Оглавление

  • «Кадиллак» Долана
  • Конец всей этой мерзости
  • Не выношу маленьких детей
  • Ночной летун
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  • Деда
  • Дом на повороте
  • Щелкун
  • Посвящение
  • Палец
  • Кроссовки
  • Рок-н-ролл никогда не умрет
  • Рожать придется дома
  • Сезон дождя
  • Мой милый пони
  • Извините, номер верный
  •   Первый акт
  •   Второй акт
  • Люди десятого часа
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  • Крауч-Энд
  • Кошмар метрополитена
  • Пятая четверть
  • Дом на Кленовой улице
  • Расследование доктора Уотсона
  • Последнее расследование Амни
  •   Новости от Пиории
  •   Кашель Вернона
  •   О малярах и песо
  •   Последний клиент Амни
  •   Интервью с Создателем
  •   Последнее расследование Амни
  •   Противоположная сторона света
  • Опусти голову – и вперед
  • Нищий и алмаз
    (сборник рассказов и повестей)


    «Кадиллак» Долана

    Месть – это блюдо, которое лучше всего есть холодным.


    Испанская поговорка

    Я ждал, наблюдая за ним, целых семь лет. Я видел, как он – Долан – приезжал и уезжал снова. Я видел, как он входил в роскошные рестораны, в смокинге, всегда с красавицей, держащей его под руку, всякий раз с новой, всегда сопровождаемый двумя телохранителями, отгораживающими его от остальных посетителей. На моих глазах его седеющие волосы превращались в изысканное серебро, тогда как мои собственные просто выпадали и я облысел. Я следил за ним, когда он совершал свои ежегодные поездки из Лас-Вегаса на Западное побережье, и видел, как возвращался обратно. Два или три раза я наблюдал с соседней дороги, как его седан «де вилль» такого же цвета, как и его волосы, проносился мимо меня по шоссе 71 в Лос-Анджелес. Видел и как он выезжал со своей виллы в Голливуд-Хилз в том же серебристом «кадиллаке», направляясь в Лас-Вегас, – правда, не слишком часто. У школьных учителей и богатых гангстеров разные экономические возможности в жизни, и потому они не обладают одной и той же свободой перемещения.

    Он не подозревал, что я слежу за ним, – я никогда не приближался к нему настолько, чтобы он мог заметить меня. Я был очень осторожен.

    Он убил мою жену – или распорядился, чтобы ее убили, что одно и то же. Хотите подробности? От меня вы их не получите. Если вам так уж хочется, вы найдете их в старых газетах. Ее звали Элизабет. Она преподавала в той же школе, что и я и где я продолжаю преподавать. Она учила первоклашек. Они любили ее, и мне кажется, некоторые из них все еще продолжают любить, хотя теперь уж стали значительно старше. Я любил ее и, разумеется, люблю до сих пор. Элизабет нельзя было назвать прелестной, но она нравилась мне. Она была тихой, но временами так заразительно смеялась. Я вижу ее во сне. Мне снятся ее карие глаза. Кроме нес, у меня не было ни одной женщины. И не будет.

    Долан допустил ошибку. Больше вам ничего не следует знать. Элизабет оказалась там как раз в то самое время и все видела. Она пошла в полицию, полиция направила ее и ФБР. Там ее допросили, и она ответила – да, она готова выступить свидетельницей на суде. Они обещали защитить ее, но либо обманули, либо недооценили Додана. А может быть, и то и другое. Как бы то ни было, однажды вечером она села в свой автомобиль, и несколько динамитных шашек, присоединенных к системе зажигания, сделали меня вдовцом. Это он сделал меня вдовцом – Долан.

    Поскольку свидетелей, готовых дать показания, не оказалось, дело закрыли.

    Он вернулся и свой мир, а я – в свой. Для него – великолепный пентхаус в Лас-Вегасе, для меня – пустой деревянный дом. Его сопровождала вереница прекрасных женщин в мехах и вечерних платьях, тогда как моим уделом стало одиночество. Серебристо-серые «кадиллаки» для пего – он сменил их четыре на протяжении этих лет – и старый «бьюик-ривьсра» для меня. Его волосы приобрели цвет благородного серебра, тогда как моих вовсе не стало. Но я следил за ним.

    Я был очень осторожен – о, как я был осторожен! Я знал, кто он и на что способен. И ничуть не сомневался, что он может раздавить меня как клопа, стоит только ему заметить меня или заподозрить, что я готовил для него. Поэтому я был осторожен.

    Три года назад, во время летних каникул, я последовал за ним (на благоразумном расстоянии) в Лос-Анджелес, куда он ездил довольно часто. Там он жил в своем роскошном доме и принимал гостей. Я наблюдал за их приездом и отъездом с безопасного расстояния в тени здания на дальнем конце квартала, прячась от полицейских автомобилей, нее время патрулирующих этот район. Остановился я в дешевом отеле, постояльцы которого не выключают, казалось, своих радиоприемников, а в окно моей комнаты светила неоновая реклама бара с противоположной стороны улицы.

    В эти ночи я не сыпал, и мне снились карие глаза моей Элизабет, снилось, что ничего не случилось, и я просыпался со щеками, мокрыми от слез. Мне казалось, что я теряю надежду. Его хорошо охраняли, понимаете, слишком хорошо охраняли. Куда бы он ни пошел, его повсюду сопровождали двое до зубов вооруженных телохранителей, а «кадиллак» был бронированным. Широкие радиальные шины, на которых он катил, пользуются популярностью у диктаторов в беспокойных странах – пулевые пробоины на них затягиваются сами.

    И тут, в тот последний раз, я увидел, как можно убить Додана, – но только после столкновения, изрядно напугавшего меня.

    Я сопровождал его обратно в Лас-Вегас, следуя за ним на расстоянии мили, иногда двух, а то и трех. Когда мы пересекали пустыню, направляясь на восток, его «кадиллак» казался иногда всего лишь солнечным пятнышком на горизонте, и я думал об Элизабет, о том, как сияло солнце в ее волосах.

    На этот раз я ехал далеко позади Додана. Была середина недели, и автомобили попадались редко. Когда машины лишь изредка встречаются на шоссе 71, преследование становится опасным – это известно даже учителю начальной школы. Я проехал мимо оранжевого знака, на котором было написано: «Объезд через 5 миль», и еще больше сбавил скорость. Объезды в пустыне заставляют машины ползти со скоростью черепахи, и мне совсем не улыбалась вплотную приблизиться к серебристо-серому «кадиллаку» в тот момент, когда водитель осторожно перебирается через особенно неровный участок дороги.

    «До объезда 3 мили» – гласил следующий знак, а под ним было написано: «Впереди ведутся взрывные работы» и «Выключите радиопередатчики».

    Я задумался о фильме, который видел несколько лет назад. В нем банда вооруженных грабителей заманивает бронированный автомобиль в пустыню, выставив фальшивые знаки об объезде. Как только шофер бронированного автомобиля поддался на уловку и свернул та проселочную дорогу, ведущую в глубь пустыни (здесь тысячи таких дорог, протоптанных овцами к старым ранчо, и заброшенных правительственных магистралей, не ведущих теперь никуда), бандиты убрали знаки, обеспечив таким образом тишину и спокойствие, а затем просто расположились вокруг броневика, ожидая, когда охранники выйдут из него.

    Они убили охранников. Это я отчетливо помню. Они убили охранников.

    Я подъехал к объезду и свернул на него. Дорога была никудышной – укатанная глина шириной в две полосы, повсюду ухабы, на которых мой старый «бьюик» подпрыгивал и стонал. Мне давно следовало поставить на него новые амортизаторы, но на это требуются деньги, а школьному учителю иногда приходится откладывать покупку, даже если он вдовец, не имеет детей и его единственное хобби – мечта о мести.

    Пока «бьюик» подпрыгивал и раскачивался на ухабах и ямах, мне пришла в голову мысль. Вместо того чтобы в следующий раз следовать за «кадиллаком» Додана, когда он отправится из Лас-Вегаса в Лос-Анджелес или из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас, я обгоню его и буду ехать впереди. Затем переставлю щиты, сделаю фальшивый объезд, как в кинофильме, и заманю его в заброшенную часть пустыни, которая все еще существует к западу от Лас-Вегаса, молчаливая и окруженная горами. Затем уберу знаки, как сделали это бандиты в фильме…

    И тут я мгновенно вернулся в реальный мир. «Кадиллак» Додана был прямо передо мной, на обочине пыльной проселочной дороги. Одна из шин – самозатягивающаяся или нет – спустила. Нет, даже не спустила. Она просто лопнула и соскочила с диска колеса. По-видимому, виной тому был острый камень, торчащий на дороге наподобие миниатюрной танковой надолбы. Один из телохранителей устанавливал домкрат под переднюю часть машины. Второй – чудовище с поросячьим лицом, по которому из-под короткой прически катился пот, – стоял наготове рядом с Доланом. Как видите, они не рисковали даже посреди пустыни.

    Сам Долан стоял в стороне от автомобиля, стройный и подтянутый, в рубашке с расстегнутым воротом, темных легких брюках, и его серебряные волосы развевались на ветру. Он курил сигарету и наблюдал за своими людьми, словно находился не в пустыне, а где-то в ресторане, бальном зале или, может быть, в чьей-то гостиной.

    Наши глаза встретились через ветровое стекло моей машины, и он равнодушно отвернулся, не узнав меня, хотя семь лет назад видел мою особу (тогда у меня еще были волосы! ) на предварительном следствии, когда я сидел рядом с женой.

    Мой ужас при виде «кадиллака» исчез, и вместо этого меня охватила дикая ярость.

    Мне хотелось наклониться вправо, опустить стекло с пассажирской стороны и крикнуть: «Как ты смел забыть меня? Выбросить меня из своей жизни?» Но это был бы поступок безумца. Наоборот, очень хорошо, что он забыл обо мне, прекрасно, что я выпал из его памяти. Уж лучше быть мышью под стеклянной панелью, перекусывающей, электрическую проводку. Или пауком, висящим высоко под потолком, раскидывая свою паутину.

    Телохранитель, обливающийся потом у домкрата, сделал мне знак, призывая остановиться, но Долан был не единственным человеком, способным не обращать внимания на окружающих. Равнодушно выглянул, как он размахивал рукой, мысленно пожелав ему сердечного приступа или инфаркта, а лучше и то и другое одновременно. Я проехал мимо – по моя голова раскалывалась от боли, и на несколько мгновений горы на горизонте как-то странно вздрогнули.

    Будь у меня пистолет! Будь у меня только пистолет! Я мог бы прикончить этого мерзкого лживого человека – будь у меня только пистолет!

    Через несколько миль восторжествовал здравый смысл. Если бы у меня был пистолет, единственное, чего мне удалось бы добиться, – собственной смерти. Будь у меня пистолет, я бы отозвался на сигнал охранника, работавшего с домкратом, остановил машину, вышел из нее и начал поливать пулями пустынный ландшафт. Не исключено, что я мог бы даже ранить кого-то. Затем меня убили бы, закопали бы в неглубокой могиле, и Долан все так же продолжал бы ухаживать за красивыми женщинами и совершать поездки в своем серебристом «кадиллаке» между Лас-Вегасом и Лос-Лиджелесом. Тем временем дикие звери пустыни раскопали бы мои останки и дрались бы из-за них под холодным светом луны. Я не отомстил бы за смерть Элизабет – просто никоим образом.

    Телохранители, сопровождавшие Долана, – профессиональные убийцы, а я – профессиональный преподаватель начальной школы.

    Это тебе не кино, напомнил я себе, выезжая снова на шоссе. Мимо промелькнул оранжевый щит с надписью: «Конец строительных работ. Штат Невада благодарит вас!» Я мог бы допустить ошибку, перепутав кино с реальной жизнью, предположив, что лысый школьный учитель, обладающий к тому же изрядной близорукостью, способен превратиться в полицейского, в «Грязного Гарри». При любых обстоятельствах ни о какой мести не может быть речи – сплошные мечтания. А свершится ли она вообще, эта месть? Моя мысль о (фальшивом объезде была такой же романтичной и далекой от дальности, как и желание выскочить из старого «бьюика» и осыпать врагов пулями. В последний раз я стрелял из малокалиберной винтовки, когда мне было шестнадцать, и ни разу в жизни не держал в руке пистолет.

    Такое покушение невозможно без группы единомышленников – даже тот фильм, что я смотрел, при всей свой романтичности ясно это доказывал. Там действовали восемь или девять бандитов, разделившихся на две группы, поддерживающие между собой связь с помощью портативных раций. Более того, в операции принимал участие даже небольшой самолет. Он барражировал над шоссе, чтобы убедиться, что поблизости нет других автомобилей, когда броневик приблизится к месту поворота для «объезда».

    Замысел кинофильма был, несомненно, придуман каким-нибудь тучным сценаристом, сидящим с бокалом коктейля в руке возле своего бассейна, у столика, на котором красуется щедрый набор карандашей и комплект сюжетов по Эдгару Уоллесу. И даже этому сценаристу понадобилась целая армия людей, чтобы осуществить свой замысел. Я был один.

    Нет, из этого ничего не выйдет. Это был всего лишь фальшивый проблеск фантазии, такой же, как и многие другие, появлявшиеся у меня на протяжении нескольких лет: как, например, пустить ядовитый газ в систему кондиционирования воздуха в доме Додана, или подложить бомбу в его особняк в Лос-Анджелесе, или, может быть, приобрести какое-то по-настоящему смертоносное оружие – базуку, например – и превратить его проклятый серебристый «кадиллак» в огненный шар, катящийся на восток к Лас-Вегасу или на запад по шоссе 71 в сторону Лос-Анджелеса. О таких мечтах лучше забыть. -Но они не покидали меня.

    Захвати его врасплох, отрежь от остальных, шептал голос Элизабет. Отдели его, подобно тому как опытная овчарка отгоняет овцу от стада по команде своего хозяина. Загони его в пустоту и убей. Убей их всех.

    Нереально. Если бы спросили мое мнение, я сказал бы, Что по крайней мере человек, сумевший остаться в живых так долго, как Долан, обладает, по всей видимости, тонким; чувством опасности, умеет выживать. Это чувство настолько тонко, что практически переходит в паранойю. Долан и его телохранители сейчас же разгадают трюк с объездом.

    Но ведь они свернули с шоссе в тот раз, напомнил голос Элизабет. Они даже не колебались. Они последовали по проселочной дороге послушно, как овечки.

    Но я знал – да, каким-то образом я знал! – что люди, подобные Долану, больше походящие на волков, чем на людей, обладают шестым чувством, когда заходит речь об опасности. Я мог украсть настоящие щиты с подлинным указанием объезда с какого-то склада дорожного оборудования и установить их должным образом. Я мог даже добавить флюоресцирующие конусы и дымящие котелки, испускающие черный дым. Я мог сделать все это, но Долан все равно почувствует мой запах пота – свидетельство моей нервозности. Почувствует через пуленепробиваемые стекла своего «кадиллака». Закроет глаза и вспомнит имя Элизабет в той полости, полной ядовитых змей, что заменяла ему мозг.

    Голос Элизабет стих, и я подумал, что сегодня больше не услышу его. Как вдруг, когда Лас-Вегас показался на горизонте – голубой, в дымке, колышущейся на дальнем краю пустыни, – ее голос снова заговорил со мной.

    А ты не пытайся обмануть их фальшивым объездом, услышал я. Обмани их чем-то более похожим на настоящее.

    Я свернул «бьюик» на обочину, уперся обеими ногами в тормозную педаль, и машина, дрожа, остановилась. Я поднял голову и увидел в зеркале заднего обзора свои широко открытые потрясенные глаза. Внутри начал смеяться голос, который я принимал за голос Элизабет. Это был дикий, безумный смех, но через несколько мгновений я стал смеяться вместе с ним.


    ***

    Учителя смеялись надо мной, когда я вступил в Клуб любителей здоровья на Девятой улице. Один из них даже рассказал старый, с бородой, анекдот, суть которого заключалась в следующем. Один слабак, который весил всего девяносто восемь фунтов, однажды отправился со своей девушкой на пляж. К нему подошел громила весом в двести фунтов, бросил ему в лицо песок и увел его девушку. Слабак стал тренироваться, через год он весил уже двести фунтов и снова пошел со своей девушкой на пляж. К нему подошел громила весом в двести пятьдесят фунтов, бросил в лицо песок и увел его девушку. Так вот, остряк-рассказчик спросил меня, не бросал ли кто мне в лицо песок? Я по– смеялся вместе со всеми. Человек, который смеется вместе с остальными, не вызывает подозрений. Да и почему бы мне не посмеяться? Моя жена умерла семь лет назад, верно? В гробу от нее осталась лишь пыль, несколько волосков и кости! Так почему бы мне не посмеяться, а? Люди начинают подозревать неладное лишь после того, как человек вроде меня перестает смеяться.

    Я продолжал смеяться вместе с ними, хотя мышцы болели у меня всю осень и зиму. Я смеялся, хотя мне все время хотелось есть, – больше я не просил добавки ко второму, не ел перед сном, не пил пиво, избегал джина с тоником перед обедом. Зато в моем рационе было много мяса и овощи, овощи, овощи…

    На Рождество я купил себе тренировочный аппарат «Наутилус».

    Нет, это не совсем верно. Это Элизабет купила мне «Наутилус» на Рождество.

    Теперь я видел Додана не так часто; я был слишком занят своей физической подготовкой, терял вес, уменьшал пузо, накачивал мускулы на руках, груди и ногах. Бывали моменты, когда мне казалось, что продолжать это – выше моих сил, что восстановить былое физическое здоровье невозможно, что я не смогу жить без добавочной пищи, без кофейного торта и сливок к кофе. Когда мне становилось совсем плохо, я ставил машину рядом с одним из любимых ресторанов Додана или заходил в клуб, где он часто бывал, и ждал, когда он подъедет в своем серебристо-сером «кадиллаке» в сопровождении высокомерной ледяной блондинки или со смеющейся рыжеволосой красавицей, а то и с двумя сразу. Вот он, человек, который убил мою Элизабет, в модном костюме от Биджана, с золотым «Ролексом», сверкающим в огнях ночного клуба. Когда я уставал и терял силу духа, я шел к Долану, как человек, снедаемый неутолимой жаждой, идет к оазису в пустыне. Я пил его отрезвленную воду и испытывал облегчение.

    С февраля я приступил к ежедневным пробежкам, и остальные учителя смеялись над моей лысой головой, которая шелушилась и розовела, шелушилась и розовела снова и снова, несмотря на крем от загара, которым я смазывал лысину. Я смеялся вместе с ними, хотя пару раз едва не падал в обморок и по завершении пробежек долго растирал ноги, сведенные судорогой.

    Когда пришло лето, я обратился за работой в Дорожное управление штата Невада. Муниципальный отдел поставил печать, предварительно одобрив мое заявление, и послал меня к дорожному мастеру по имени Гарви Блокер. Блокер был высоким мужчиной, сожженным почти до черноты жарким солнцем Невады. На нем были джинсы, запыленные сапоги и голубая майка с обрезанными рукавами. По груди шла надпись: «Плохое настроение». Под кожей на руках перекатывались огромные шары мышц. Он посмотрел на мое заявление, затем взглянул на меня и рассмеялся. Свернутое в трубку заявление казалось крошечным в его огромном кулачище.

    – Ты шутишь, приятель. Шутишь, не иначе. Мы работаем под солнцем, которое жарит день-деньской, это вовсе не интеллигентский салон для модного загара. Кто ты на -самом деле, приятель? Бухгалтер?

    – Учитель, – ответил я. – Учу третьеклассников.

    – Господи! – воскликнул он и снова засмеялся. – Уходи отсюда, ладно?

    У меня были карманные часы, доставшиеся мне от прадедушки, который работал на строительстве последнего отрезка Великой трансконтинентальной железной дороги. Согласно семейной легенде, он присутствовал при том, как забивали последний золотой костыль. Я достал из кармана часы и покачал ими на цепочке перед лицом Блокера.

    – Видишь? – спросил я. – Стоят шестьсот, а может, и семьсот долларов.

    – Хочешь меня подкупить? – Блокер снова засмеялся. Он вообще выглядел очень веселым парнем. – Дружище, я слышал о том, как люди заключали сделки с дьяволом, но ты первый, который хочет предложить взятку за то, чтобы его пустили в ад. – Теперь он посмотрел на меня с сожалением. – Может быть, ты взаправду считаешь, что знаешь, где работать, но я должен сказать тебе, что ты не имеешь об этом ни малейшего представления. Я сам видел, как в июле к западу от Индиан-Спрингс температура в тени достигала пятидесяти градусов по Цельсию. Там сильные люди плачут. А ты совсем не такой, приятель. Мне не надо снимать с тебя рубашку, чтобы убедиться, что у тебя на спине нет ничего, кроме тощих мускулов, заработанных в клубе здоровья, а этого явно недостаточно в Великой пустыне.

    – Как только ты придешь к выводу, что я не могу работать, я уйду. Часы можешь оставить себе. Я не буду спорить. – Брехло ты.

    Я посмотрел ему в лицо. Он посмотрел на меня.

    – Нет, ты не брехло, – произнес он голосом, полным изумления.

    – Нет.

    – И ты согласен передать часы Тинкеру, чтобы они хранились у него? – Он ткнул большим пальцем в сторону огромного негра в яркой рубахе, который, сидя в кабине бульдозера, жевал фруктовый пирог, купленный в «Макдональдсе», и прислушивался к нашему разговору.

    – На него можно положиться?

    – Можешь не сомневаться.

    – Тогда пусть он хранит эти часы до тех пор, пока ты не выгонишь меня с работы или пока не наступит для меня время возвращаться в школу в сентябре.

    – Это – твоя ставка. А какова будет моя?

    Я показал на свое заявление у него в руках.

    – Подпиши это, – сказал я, – и мы квиты.

    – Ты с ума сошел.

    Я подумал о Долане, об Элизабет и промолчал.

    – Ты начнешь с черной работы, – предупредил Блоке?

    – Будешь разбрасывать лопатой горячий асфальт из грузовика в выбитые ямы. И совсем не потому, что мне нужны твои идиотские часы – хотя я с удовольствием заберу их, – просто все так начинают.

    – Хорошо.

    – Лишь бы между нами все было ясно.

    – Согласен. Мне все понятно.

    – Нет, – покачал головой Блокер, – тебе ничего не понятно. Но ты поймешь.


    ***

    Следующие две недели буквально вылетели из памяти. Помню, что шел за грузовиком, захватывал лопатой горячий асфальт, укладывал его на выбоины, трещины, утрамбовывал и шел дальше за грузовиком, пока тот не останавливался у следующей прорехи в дорожном полотне. Случалось, что мы работали на главной улице Лас-Вегаса, Стрипе, и я слышал серебряный звон монет, которые сыпались, когда кому-то выпадал джек-пот. Этот звон просто стоял у меня в голове. Я поднимал голову и видел, как Гарви Блокер смотрит на меня странным и вместе с тем сочувствующим взглядом, причем его лицо колышется в волнах жаркого воздуха, поднимающегося от нагретого асфальта. Иногда я смотрел на Тинкера, сидящего под парусиновым тентом, покрывающим кабину его бульдозера, и тогда негр поднимал часы моего прадеда и покачивал их на цепочке, а они отбрасывали серебряные блики.

    Самым главным было не потерять сознания, не упасть в обморок, как бы плохо мне ни было. Я продержался весь июнь, затем первую педелю июля. И вот однажды Блоке? подошел ко мне во время обеденного подрыва, когда я дрожащими руками держал сандвич. По большей части дрожь не покидала меня до десяти вечера. Это из-за жары. Приходилось выбирать – дрожать или падать в обморок, тогда я вспоминал про Додана и решал: лучше уж дрожать.

    – Ты все еще не стал сильным, приятель, – сказал мастер.

    – Нет, – согласился я. – Но, как принято говорить, ты бы посмотрел на материал, с которого я начал.

    – Я все время оглядываюсь на тебя и жду, что увижу, как ты лежишь посреди мостовой, а ты все не падаешь. Но ты не выдержишь.

    – Выдержу.

    – Не выдержишь. Будешь так идти с лопатой за грузовиком, наверняка сломаешься.

    – Нет.

    – Впереди самая жаркая часть лета, приятель. Тинк зовет ее сковородкой.

    – Я справлюсь.

    Он достал что-то из кармана. Это были часы моего прадеда. Он бросил их мне на колени.

    – Забирай свои дерьмовые часы, – сказал он, не скрывая отвращения. – Мне они не нужны.

    – Но ведь мы заключили с тобой сделку.

    – Я расторгаю ее.

    – Если ты уволишь меня, я обращусь в суд, – предупредил я. – Ты подписал мое заявление. Ты…

    – Я не увольняю тебя, – сказал он и отвернулся. – Тинк научит тебя управлять экскаватором.

    Я долго смотрел на него, не зная, что сказать. Моя классная комната, где я учил третьеклассников, такая прохладная и уютная, еще никогда не казалась мне столь далекой.., и все-таки я не имел ни малейшего представления о том, как думают люди вроде Блокера или что он имел в виду, когда говорил со мной. Я знал, что он одновременно восхищался мной и презирал меня, но не мог понять, почему.

    А какое тебе до этого дело, милый? – внезапно услышал я голос Элизабет внутри себя. Тебе нужно заниматься Доланом, Помни о Долине.

    – Зачем это тебе нужно? – спросил я его наконец.

    Он посмотрел на меня, и я увидел по его лицу, что в нем борются два чувства – изумления и ярости. И все-таки мне показалось, что верх одерживает ярость.

    – Не могу понять, приятель, что с тобой происходит. За кого ты меня принимаешь?

    – Я не…

    – Неужели ты думаешь, что я хочу твоей смерти из-за этих дерьмовых часов? Ты действительно так считаешь?

    – Извини меня.

    – Извини, извини. Не встречал еще несчастнее идиота. Я спрятал в карман часы моего прадеда.

    – Понимаешь, приятель, ты никогда не станешь сильным. Есть люди и растения, которые выдерживают жар солнца и становятся крепче от этого. А есть такие, что вянут и гибнут. Вот ты погибнешь. Ты это хорошо понимаешь – и все-таки отказываешься работать в тени. Почему? Почему ты так насилуешь себя?

    – На то у меня есть причина.

    – В этом я ничуть не сомневаюсь. И пусть Господь Бог поможет тому, кто встанет у тебя на пути. С этими словами он ушел. Типкер направился ко мне, улыбаясь до ушей. – Как ты, сумеешь управлять экскаватором?

    – Пожалуй, – ответил я.

    – Я тоже так думаю, -заметил он. – Старина Блоке питает к тебе слабость, только не знает, как выразить это.

    – Да, я обратил на это внимание.

    – А ведь ты настойчивый сукин сын, а? – засмеялся Типкер.

    – Надеюсь, – согласился я.

    До конца лета я управлял экскаватором, и когда осенью вернулся в школу почти такой же черный, как сам Тинк, остальные учителя перестали надо мной смеяться. Иногда они искоса посматривали на меня, когда я проходил мимо, по больше не смеялись.

    У меня была своя причина. Именно так я объяснил свое желание работать на ремонте шоссе. Я провел это страшное лето не из-за каприза. Мне было необходимо снова обрести форму. Для того чтобы вырыть могилу для мужчины или женщины, не обязательно прибегать к таким решительным мерам, но я имел в виду не мужчину и не женщину.

    Я собирался похоронить этот проклятый «кадиллак». К апрелю следующего года я числился в списке получателей печатных материалов Дорожного управления штата Невада. Ежемесячно я получал бюллетень «Дорожные знаки Невады». Большинство материалов в нем я только просматривал: там речь шла о финансировании предстоящих работ по улучшению дорожной сети, о дорожном снаряжении, которое продавалось и покупалось, законах, принятых конгрессом штата и касающихся борьбы с эрозией и наступлением песчаных дюн. Больше всего меня интересовало то, что находилось на паре последних страниц бюллетеня. В этом разделе, именуемом «Графиком работ», перечислялись сроки и места проводимого ремонта на каждом участке. Особенно важной для меня была та его часть, которая называлась «Перпол» – перестилка полотна. Из опыта работы с командой Гарви Блокера я знал, что именно в этих случаях чаще всего приходится устраивать объезды. Чаще всего, но не всегда – далеко не всегда. Дорожная комиссия прибегает к этой мере лишь в том случае, когда нет другого выхода. Но я не сомневался, что рано или поздно эти шесть букв прозвучат для Додана смертным приговором. Всего шесть букв, которые я постоянно видел во сне: «Перпол».

    Это будет совсем не просто и скорее всего наступит не скоро. Я знал, что мне придется, возможно, ждать несколько лет, а тем временем кто-то другой может прикончить Додана. Он был плохим человеком, а такие люди ведут опасную жизнь. Для того чтобы все произошло именно так, как.

    Мне хотелось, требовалось совпадение четырех факторов, похожих на редкое сближение планет: Долан должен отправиться в поездку, а у меня должны быть каникулы, национальный праздник или уик-энд, длящийся три дня.

    По всей видимости, такого редкого совпадения придется ждать годы. Но я сохранял спокойствие, не сомневался, что рано или поздно нечто подобное случится, и тогда я буду готов вступить в игру. И действительно, такой момент настал. Это произошло не тем, первым летом и не той осенью, и не следующей весной. Но вот в июне прошлого года я открыл бюллетень «Дорожные знаки Невады» и увидел следующее объявление в графике предстоящих ремонтных работ:

    С 1 по 22 июля (предварительно) на шоссе 71 между отметками 440 и 472 мили (западное направление) работы по «Нерп олу».

    Дрожащими руками я перелистал свой настольный календарь и увидел, что национальный праздник – День независимости – выпадает на 4 июля, понедельник!

    Итак, совпали три фактора из четырех, потому что при ремонте полотна такой длины обязательно будет организован объезд.

    Но.., как поступит Долан? Совпадет ли четвертый фактор? В прошлом я видел, как он трижды ездил в Лос-Анджелес на День независимости 4 июля, – все равно эта неделя не такая уж оживленная в Лас-Вегасе. Я вспомнил еще три, когда он куда-то уезжал – один раз в Нью-Йорк, другой – в Майами, а однажды даже в Лондон. Наконец, еще один раз во время празднования Дня независимости он просто оставался в Лас-Вегасе. Если он решит уехать на этот раз…

    Как бы мне узнать заранее? Я думал об этом долго и напряженно, но две картины постоянно вторгались в мои мысли. В первой я видел «кадиллак» Додана, мчащийся на запад, к Лос-Анджелесу, по шоссе 71, разрывая вечерние сумерки и оставляя за собой длинную тень. Я видел, как он проносился мимо дорожных знаков, гласящих: «Впереди объезд», причем последний предупреждал о необходимости выключить автомобильную рацию. Я видел «кадиллак», проносящийся мимо оставленного на обочине дорожного оборудования – бульдозеров, грейдеров, экскаваторов, – машин, брошенных на обочине не потому, что кончилось рабочее время, л из-за наступающего уик-энда, продолжительного трехдневного уик-энда.

    Во второй картине все выглядело таким же, только щиты с предупреждением об объезде отсутствовали. Их не было, потому что я убрал их.

    В последний день занятий в школе, перед началом каникул, я внезапно понял, как узнать, собирается ли Долан уезжать из Лас-Вегаса. Я сидел за своим столом и дремал. Мои мысли были за миллион миль и от школы, и от Додана. Вдруг я внезапно выпрямился, опрокинув вазу на столе (в ней стояли прелестные полевые цветы, которые преподнесли мне мои ученики в ознаменование окончания школьных занятий), она упала на пол и разбилась. Несколько учеников, тоже дремавших перед концом урока, вскочили. Выражение моего лица, по-видимому, напугало некоторых из них, л маленький Тимоти Урих расплакался и мне пришлось успокаивать его.

    Простыни, думал я, утешая Тимми. Простыни, наволочки, столовое белье, столовое серебро. Ковры и занавески. Навести порядок на вилле. Все должно выглядеть соответствующим образом. Он обязательно потребует этого.

    Разумеется, он захочет, чтобы все было в порядке. Это было такой же неотъемлемой частью Делана, как и его «кадиллак».

    На моем лице появилась улыбка, и Тимми Урих улыбнулся мне в ответ, но я улыбался не Тимми. Я улыбался Элизабет.


    ***

    Занятия в школе закончились 10 июня. Через двенадцать дней я вылетел в Лос-Анджелес. Там я арендовал машину и поселился в том же дешевом отеле, где проживал в прошлый раз. Три дня подряд я ездил в Голливуд-Хиллз и следил за виллой Додана. Наблюдать подолгу было опасно – меня могли заметить. Богатые люди нанимают охранников, следящих за любопытными – те слишком часто оказываются опасными. Вроде меня.

    Сначала я не заметил на вилле никаких признаков жизни. Окна не закрыты ставнями, лужайка перед домом аккуратно подстрижена, вода в бассейне чистая и прозрачная. И все-таки там царила атмосфера пустоты и чувствовалось отсутствие жизни – задернутые шторы, у подъезда нет автомобилей, никто не пользуется бассейном, за которым каждое утро ухаживает юноша с пучком волос, закрепленных резинкой на затылке.

    Я уже решил было, что потерпел неудачу. И тем не менее не уезжал, надеясь на последний, четвертый фактор.

    29 июня, когда я решил, что придется потратить на ожидание еще год – еще один год слежки, упражнений, управления экскаватором в летнее время в бригаде Гарви Блокера (если он возьмет меня, разумеется), – к воротам виллы Додана подъехал синий автомобиль с надписью «Служба безопасности Лос-Анджелеса». Из машины вышел мужчина в обмундировании, похожем на полицейское, и открыл ключом ворота. Затем он сел в машину, объехал виллу и оставил машину за углом дома. Через несколько мгновений показался из-за угла, запер ворота и ушел.

    Это по крайней мере нарушило томительное однообразие ожидания. У меня появилась крошечная надежда.

    Я сел в машину, заставил себя поездить по городу пару часов и снова вернулся, поставив «бьюик» на этот раз не в конце квартала, а в начале. Пятнадцать минут спустя перед виллой Додана остановился голубой фургон. На нем была надпись: «Фирма по уборке домов Большого Джо».

    Сердце радостно забилось у меня в груди. Я сидел в машине и следил за происходящим в зеркале заднего обзора, сжимая руками руль.

    Из фургона вышли четыре женщины: одна черная, одна китаянка и две белые. Они были одеты в светлые платья, какие носят официантки, но это были, конечно, не официантки, а уборщицы.

    Одна из них нажала на кнопку звонка, охранник открыл ворота, пропустил их во двор и снова запер ворота. Все пятеро направились к дому, болтая о чем-то и смеясь. Охранник попытался ущипнуть одну из них, она оттолкнула его руку и засмеялась еще громче.

    По лицу моему катился пот, и мне казалось, что он какой-то жирный. Сердце билось подобно отбойному молотку.

    Они исчезли из пространства, охватываемого зеркалом. Я рискнул и оглянулся.

    Задние двери фургона, стоящего теперь у входа в виллу, открылись. Одна из женщин несла пачку простыней, другая – полотенца, третья держала в обеих руках по пылесосу. Я отъехал от обочины, с трудом управляя машиной. Они приводили в порядок дом. Долан приезжал на праздник в Лос-Анджелес.


    ***

    Долан менял свой «кадиллак» не каждый год и даже не каждый второй год – серебристо-серый седан «де вилль», на котором он ездил, когда нынешний июнь подходил к концу, был у него уже почти три года. Размеры машины были мне известны совершенно точно. Я написал письмо в «Дженерал моторе», прикинувшись писателем. Они прислали мне техническое описание автомобиля и спецификации последней модели. И даже вернули пустой конверт с маркой, который я вложил в письмо с запросом. По-видимому, крупные компании соблюдают обходительность, даже когда терпят убытки.

    После этого я взял для расчетов три цифры – наибольшая ширина «кадиллака», также наибольшая высота и длина. С этими цифрами я зашел к своему приятелю, преподавателю математики в средней школе Лас-Вегаса. Я уже говорил вам, по-моему, что основательно готовился, и далеко не все мои приготовления касались укрепления физической силы, далеко не все.

    Своему приятелю я представил эту проблему как чисто гипотетическую. Я сказал, что пишу научно-фантастический рассказ и мне нужно, чтобы мои расчеты оказались достаточно точными. Я даже набросал несколько возможных вариантов сценария – нужно сказать, что меня удивила собственная изобретательность.

    Мой друг спросил меня, с какой скоростью будет передвигаться этот инопланетный разведывательный корабль. Я не ожидал такого вопроса и спросил его, какое это имеет значение.

    – Очень большое, – ответил он. – Если ты хочешь, чтобы разведывательный корабль в твоем рассказе упал точно в подготовленную ловушку, та должна обладать соответствующими размерами. Теперь взглянем на те цифры, которые ты мне дал – семнадцать футов на пять.

    Я открыл было рот, чтобы сказать ему, что речь шла не об этих цифрах, но он предостерегающе поднял руку.

    – Приблизительно, – сказал он. – Так легче рассчитать дугу снижения.

    – Что?

    – Дугу снижения, – повторил он, и я успокоился.

    Человек, намеревающийся отомстить, был очарован этой фразой. В ней было какое-то темное, мрачное звучание. Дуга снижения.

    Делая расчеты, я счел само собой разумеющимся, что могила, вырытая для «кадиллака», должна соответствовать его размерам. Потребовалиnь разъяснения моего друга-математика касательно того, что перед тем, как стать могилой, она должна послужить ловушкой.

    Да и сама форма имеет значение, по его мнению. Тот вид траншеи, который я придумал, может и не сработать должным образом. Более того, сохраняется большая вероятность, что траншея не выполнит свое предназначение. Если разведывательный корабль, объяснил математик, не попадет точно в начало траншеи, а покатится по ее краю, он остановится, инопланетяне вылезут через двери для пассажиров и прикончат всех героев. Чтобы правильно решить этот вопрос, убеждал он меня, нужно расширить входной конец так, чтобы ловушка имела вид воронки. Наконец, немаловажное значение имеет скорость. Если «кадиллак» Додана будет двигаться слишком быстро, а вырытая яма окажется слишком короткой, то машина пролетит через яму, опускаясь во время полета. В результате или ее корпус, или колеса ударятся о край ямы на дальней стороне, и «кадиллак» перевернется – но не упадет в яму. С другой стороны, если «кадиллак» будет двигаться слишком медленно, а яма окажется излишне длинной, то он просто уткнется в дно носом, а это никуда не годится. Нельзя похоронить «кадиллак», когда два фута его багажника и задний бампер высовываются из земли, равно как нельзя похоронить человека с высовывающимися на поверхность ногами.

    – С какой скоростью будет двигаться твой разведывательный корабль?

    Я сразу принялся за вычисления. На прямом отрезке шоссе шофер Делана поддерживал скорость между шестьюдесятью п шестьюдесятью пятью милями в час. Возможно, на участке, где по обочинам стоят дорожные машины, то есть там, где я приготовлю ему ловушку, он поедет несколько медленней. Я мог бы убрать знаки, извещающие об объезде, но не смогу устранить все признаки ведущихся ремонтных работ.

    – Примерно двадцать руллов, – ответил я.

    – А если в переводе на земной язык? – улыбнулся он.

    – Скажем, пятьдесят миль в час.

    Он склонился над своим компьютером, а я сидел рядом, широко открыв глаза и радостно улыбаясь, думал об этих замечательных словах: «дуга снижения». Он поднял голову и посмотрел на меня.

    – Знаешь, – сказал он, – тебе придется подумать о том, чтобы изменить размеры своего разведывательного корабля, приятель.

    – Да? А почему?

    – Семнадцать футов на пять – это слишком много. – Он рассмеялся. – Твои разведывательный корабль почти точно соответствует размерам «линкольна» «Марк IV». Я тоже засмеялся. Мы смеялись оба.


    ***

    После того как я увидел женщин, входящих в дом Долана с простынями и полотенцами, я вылетел обратно в Лас-Вегас.

    Я отпер дверь своего дома, вошел в гостиную и поднял телефонную трубку. Моя рука немного дрожала. В течение семи лет я ждал и следил, подобно пауку под навесом крыши или мышке, спрятавшейся за шкафом. Я старался не подать Долану ни малейшего знака, что муж Элизабет все еще интересуется им,, – совершенно безразличный взгляд, который он бросил на меня в тот день, когда я, возвращаясь в Лас-Вегас, проезжал мимо его «кадиллака» со спущенной шиной, хотя и привел меня в ярость, послужил наградой за все мои усилия.

    Но теперь мне придется рискнуть. Придется пойти на риск, поскольку я не мог находиться одновременно в двух местах, а мне было совершенно необходимо точно знать, приезжает ли Долан на свою виллу, и если приезжает, то когда следует временно убрать знаки, касающиеся объезда.

    Возвращаясь домой на самолете, я разработал план. Мне казалось, что он осуществим. Я заставлю его стать осуществимым.

    Я позвонил в справочную Лос-Анджелеса и спросил телефонный номер фирмы Большого Джо. Записав номер, я набрал его.

    – Здравствуйте, это Вилл из фирмы Ренни по обслуживанию приемов, – сказал я. – В субботу вечером нам заказано обслуживание обеда по адресу: 1121 Эстер-Драйв в Голливуд-Хиллз. Не могла бы одна из ваших девушек проверить, стоит ли на месте большая ваза для пунша в шкафу над сушкой в доме мистера Додана. Вы очень бы мне этим помогли.

    Меня попросили подождать у теле({юна. Я ждал, хотя с каждой секундой мне начинало казаться, что меня заподозрили и сейчас звонят в телефонную компанию по другой линии.

    Наконец– спустя длительное время – отозвавшийся поднял трубку. Его голос звучал расстроенно, но в этом не было ничего страшного. Мне хотелось, чтобы он звучал расстроенно.

    – Вечером в субботу?

    – Да, совершенно верно. Но у меня нет достаточно большой вазы для пунша, так что придется искать. У меня создалось впечатление, что у мистера Додана есть такая ваза. Я просто хотел убедиться.

    – Послушайте, мистер, в моей заявке говорится, что мистера Додана не ждут здесь раньше трех часов дня в воскресенье. Я буду рад послать одну из моих девушек проверить, стоит ли такая ваза в шкафу, но сначала мне хотелось бы уладить эту проблему. Мистер Долан – крутой человек…

    – Я полностью с вами согласен, – сказал я.

    – …

    И если он приедет на сутки раньше, то лучше послать для уборки побольше девушек прямо сейчас.

    – Разрешите, я проверю, – сказал я.

    Учебник для третьего класса, которым я пользуюсь, «Дороги повсюду», лежал рядом со мной на столе. Я взял его и принялся листать страницы у самого микрофона.

    – Боже мой! – воскликнул я наконец. – Это я все напутал. Он пригласил гостей вечером в воскресенье, а не в субботу! Извините меня ради Бога. Вы не сердитесь?

    – Нет, ничего страшного. Давайте сделаем так – я пошлю одну из своих девушек, и она проверит, стоит ли ваза…

    – Нет, не надо, ведь вечеринка-то в воскресенье, – сказал я. – Моя большая чаша для пунша будет привезена со свадьбы в Глендейле утром в воскресенье.

    – А-а. Ну, тогда все в порядке. Не волнуйтесь. – Спокойный, ничего не подозревающий голос человека, который не любит много думать. По крайней мере я на это надеялся. Я положил трубку и замер, обдумывая создавшуюся ситуацию. Чтобы приехать в Лос-Анджелес в три часа дня, ему придется выехать из Лас-Вегаса в воскресенье примерно в десять утра. И он окажется в районе объезда между четвертью и половиной двенадцатого, когда на шоссе почти никого нет.

    Я решил, что пришел конец размышлениям – время приниматься за дело.

    Я раскрыл страницу с объявлениями, сделал несколько телефонных звонков и затем поехал посмотреть на пять подержанных автомашин, которые были мне по средствам. Наконец я остановил свой выбор на стареньком фургоне марки «Форд», сошедшем со сборочного конвейера в том же году, когда убили Элизабет. Расплатился я наличными. После этого на моем счету в банке осталось всего двести пятьдесят семь долларов, но это ничуть меня не беспокоило. Возвращаясь домой, я остановился возле склада промышленных товаров и взял в аренду портативный компрессор, оставив в залог свою кредитную карточку «Мастеркард».

    К вечеру пятницы я загрузил в фургон все необходимое: кирки, лопаты, компрессор, тачку, ящик с инструментами, бинокль и взятый в Дорожном управлении отбойный молоток с набором головок для разбивания асфальта. Туда же я погрузил большой рулон брезента песочного цвета – его я сберегал еще с прошлого лета, приложив немало усилий, – и тонкие деревянные планки по пять футов длиной, двадцать одну. Последним, но не менее важным, оказался большой промышленный проволочный сшиватель.

    На краю пустыни я остановился у торгового центра, снял со стоящего там (фургона номерные знаки и поставил их на свой.

    В семидесяти шести милях к западу от Лас-Вегаса я увидел первый оранжевый щит: «Впереди ремонтные работы. Проезжайте с максимальной осторожностью». Затем, примерно в миле за первым знаком, я увидел знак, который ждал в течение.., в общем, с момента смерти Элизабет, хотя и не знал тогда этого. «Через шесть миль объезд».

    Сумерки сгустились, и стало совсем темно, когда я подъехал поближе и изучил ситуацию. Если бы мне пришлось планировать ее по моему вкусу, я улучшил бы ее не намного.

    Поворот в объезд шел направо между двумя холмами. Он выглядел как старая проселочная дорога, которую департамент строительных работ отремонтировал и укатал для проезда большого количества машин, по крайней мере временно. Поворот был помечен мигающей стрелой, электроэнергия подавалась к ней от гудящей батареи, запертой в стальном ящике с висячим замком.

    Сразу после поворота на объездную дорогу шоссе было перегорожено двойной линией флюоресцирующих конусов. За ними (если водитель оказался настолько глуп, что, во-первых, не обратил внимания на мигающую стрелу и, во-вторых, переехал двойной ряд дорожных конусов, даже не заметив, – впрочем, некоторые водители, несомненно, принадлежат к этой категории) стоял огромный оранжевый щит вроде тех, что используются для придорожной рекламы. На нем было написано большими буквами: «Проезд закрыт! Проезжайте в объезд!»

    Но все-таки здесь причина для объезда не была очевидной, и я остался удовлетворенным. Мне не хотелось, чтобы у Додана появилось даже малейшее подозрение о поджидающей его ловушке, прежде чем он угодит в нее.

    Стараясь двигаться как можно быстрее – мне не хотелось, чтобы меня заметили в этот момент, – я вышел из фургона и убрал с десяток конусов, чтобы получить возможность проехать. Перетащил знак «Дорога закрыта» на правую сторону, подбежал к машине, сел в нее и проехал через образовавшийся промежуток.

    И тут послышался звук мотора приближающегося автомобиля.

    Я мгновенно выскочил из машины, схватил конусы и принялся поспешно расставлять их поперек шоссе. Два конуса выпали у меня из рук и скатились в канаву. Я побежал за ними, тяжело дыша, споткнулся в темноте о камень, упал и быстро поднялся на ноги, весь в пыли и с рассеченной в кровь ладонью. Автомобиль приближался; скоро он покажется на последней возвышенности перед поворотом на объезд, и водитель в свете фар увидит мужчину в джинсах и майке, спешащего расставить дорожные конусы. Увидит и его фургон, стоящий по ту сторону заградительной полосы, там, где не должны стоять машины, не принадлежащие Дорожному управлению штата Невада. Я поставил на место последний конус и бросился к знаку. В отчаянии я слишком сильно дернул. Знак качнулся и едва не упал.

    Дальний свет фар приближающегося автомобиля осветил последнюю возвышенность, разделяющую нас. Внезапно мне пришло в голову, что это дорожный полицейский патруль.

    Наконец знак удалось установить на место – если не на место, то почти рядом с ним. Я бросился к фургону, включил двигатель и переехал на противоположный склон возвышенности. В тот момент, когда фургон скрылся за ним, увидел, как шоссе залил яркий свет фар.

    Неужели он увидел меня в темноте с выключенными габаритными огнями? Не думаю.

    Я сидел в кресле водителя, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами, ожидая, когда успокоится сердце. Наконец, когда звуки автомобиля, подпрыгивавшего и скрипевшего на ухабах и рытвинах объездной дороги, стихли, сердце пришло в норму.

    Я был в безопасности – за поворотом на объездную дорогу. Пора приступать к работе.


    ***

    За последней возвышенностью вытянутое в прямую линию шоссе постепенно спускалось вниз. По всей его ширине вдоль покрытия здесь больше не существовало. Вместо него виднелись кучи глины и длинная широкая полоса укатанного гравия вдоль одной лишь стороны, на одну треть ширины дорожное покрытие сохранилось.

    А вдруг они заметят это и остановятся? Повернут обратно? Или поедут дальше, уверенные в том, что это и есть установленный путь движения, потому что не увидели знаков объезда?

    Теперь беспокоиться на этот счет слишком поздно. Я выбрал место примерно через двадцать ярдов после начала прямого отрезка, но все еще в четверти мили от того участка, где покрытие было снято. Съехал на обочину, забрался внутрь фургона и открыл заднюю дверь. Затем опустил две доски и вытащил снаряжение. Потом чуть передохнул, глядя на холодные звезды на безоблачном небе пустыни. – Ну вот и беремся за дело, Элизабет, – прошептал я. Мне показалось, что ледяная рука погладила меня по шее.


    ***

    Компрессор работал с чудовищным шумом, а отбойный молоток грохотал еще хуже, но выхода не было – оставалось только надеяться, что удастся завершить первый этап работы до полуночи. Если придется работать дольше, в любом случае возможны осложнения – запас бензина для компрессора был ограничен.

    Наплевать. Не стоит думать о том, кто там может прислушиваться и удивляться, что за дурак работает отбойным молотком среди ночи. Лучше думать о Долане. О серебристо-сером «кадиллаке». О дуге снижения.

    Сначала я разметил границы могилы, пользуясь мелом, рулеткой и цифрами, которыми снабдил меня мой друг математик. Когда я закончил, передо мной простерлась полоса футов пяти в ширину и сорока двух в длину. Со стороны подъезда она расширялась, словно горло воронки. Правда, в темноте это расширение не так походило на воронку, как начерченное моим другом математиком на листе миллиметровки. Во мраке ночи оно казалось разинутым ртом на конце длинного, вытянутого горла. «Это для того, чтобы лучше проглотить тебя, мой милый», – подумал я и улыбнулся в темноте.

    Я прочертил еще двадцать линий поперек прямоугольника с тем, чтобы каждая полоса имела в ширину два фута. Наконец я провел вертикальную линию посередине, образовав тем самым сетку из сорока двух прямоугольников размером два фута на два с половиной. Сорок третий сегмент представлял собой нечто похожее на лопату с расширением на конце.

    Затем я закатал рукава, запустил компрессор и принялся за работу.

    Дело шло быстрее, чем я мог надеяться, но не так споро, как бы мне хотелось, – разве бывает по-иному? Было бы куда лучше, если бы я мог пользоваться более тяжелым оборудованием, но его очередь наступит позже. Сначала мне нужно было раскроить квадраты на дорожном покрытии. Я не сумел покончить с этим к полуночи, не закончил и к трем часам, когда в компрессоре кончился бензин. Я предвидел такой исход и припас трубку, чтобы отсосать бензин из бака в фургоне. Я уже отвинтил крышку бака, но, почувствовав запах бензина, положил крышку на место и залег внутри фургона.

    Все, сегодня ничего больше я сделать не смогу. Это выше моих сил. Рабочие рукавицы не спасли мои ладони от сплошных водяных мозолей, многие из которых лопнули. Мое тело, казалось, продолжало содрогаться от непрерывной вибрации отбойного молотка, кисти рук походили на обезумевшие камертоны. Голова нестерпимо болела, ныли даже зубы. Но самые большие мучения причиняла спина – позвоночник будто набили толченым стеклом. Мне удалось продолбить двадцать восемь квадратов. Двадцать восемь. Осталось четырнадцать. И это было только начало.

    «Нет, – подумал я. – Это невозможно. Я не смогу». И снова ледяная рука погладила меня по шее.

    Сможешь, милый. Сможешь.

    Звон в ушах стал стихать. Временами я слышал рев приближающегося автомобиля, который затем превращался в жужжание, когда машина сворачивала направо, на объездную дорогу, и направлялась по петле, в объезд участка, где велась перекладка дорожного полотна.

    Завтра суббота.., нет, суббота уже сегодня. Суббота сегодня. Долан проедет здесь в воскресенье. У меня нет времени.

    Есть, милый.

    Взрыв разорвал ее в клочья.

    Мою любимую разорвали в клочья за то, что она рассказала полиции правду о том, что видела, за то, что не испугалась угроз, за свое мужество. А Долан по-прежнему разъезжает в своем «кадиллаке» и пьет шотландское виски двадцатилетней выдержки, золотой «Ролекс» сверкает на его запястье.

    «Я постараюсь», – подумал я, и провалился в бездонный сон, похожий на смерть.


    ***

    Я проснулся в восемь утра, когда лучи солнца, уже горячие, упали мне на лицо. Я сел и вскрикнул от невыносимой боли, прижимая бесчувственные руки к пояснице. Работать? Вырубить отбойным молотком еще четырнадцать квадратов асфальта? Я не в силах был даже шелохнуться.

    Но я должен был ходить и заставил себя. Двигаясь, словно глубокий старик, я пробрался в кабину (фургона и открыл крышку «бардачка». Там я припас флакон с эмпирином как раз на случай, что придет такое утро.

    Неужели я думал, что нахожусь в хорошей физической форме? Неужели? Правда, смешно?

    Я проглотил четыре таблетки эмпирина, запив их водой, подождал, пока они растворятся у меня в желудке, а затем жадно набросился на завтрак из сушеных фруктов и холодного пирога.

    Я посмотрел на компрессор и отбойный молоток, которые ожидали меня. Желтое покрытие уже, казалось, кипело в утренних лучах солнца. К нему вели аккуратно вырезанные квадраты асфальта.

    Мне не хотелось брать в руки отбойный молоток. Я вспомнил, что сказал мне Гарви Блокер:

    – Ты никогда не станешь сильным, приятель. Некоторые люди и растения выдерживают жар солнца, становясь только крепче, а некоторые вянут и гибнут… Почему ты так насилуешь свой организм?

    – Ее разорвали на куски, – прохрипел я. – Я любил ее, а они разорвали ее на куски.

    Это заявление не могло превзойти победный крик «Вперед, медведи!» или «На рога их, быки!» Однако меня оно заставило двигаться. Я откачал бензин из топливного бака (фургона, задохнувшись от отвратительного вкуса и запаха и лишь крайним усилием воли удержав в желудке свой завтрак. В голове промелькнула ужасная мысль – что я стану делать, если механики, прежде чем отправиться домой наслаждаться длинным уик-эндом, слили дизельное топливо из баков своих дорожных машин? Но я тут же выбросил эту мысль из головы. Нет смысла беспокоиться о том, что не поддается твоему контролю. Все больше и больше я чувствовал себя человеком, выбросившимся из бомбардировщика Б-52 с зонтиком в руке вместо парашюта.

    Я отнес банку с бензином к компрессору и залил в бак. Мне пришлось пальцами левой руки наложить пальцы правой вокруг стартовой рукоятки компрессора. Когда я дернул за трос, лопнули мозоли, оставшиеся целыми. Компрессор заработал, и я почувствовал, как из моего кулака сочится жидкость. Нет, мне не справиться.

    Но я прошу тебя, милый!

    Я подошел к отбойному молотку и принялся за работу. Первый час оказался самым трудным, а затем монотонная вибрация отбойного молотка вместе с эмпирином, казалось, прогнали боль куда-то далеко – у меня онемели руки, спина, голова. К одиннадцати часам я покончил с последним квадратом асфальта. Пришло время проверить, насколько хорошо я запомнил уроки Тинкера – как включать дорожные машины в обход системы зажигания.

    С трудом переставляя ноги, размахивая руками, я подошел к своему фургону и проехал полторы мили к тому месту шоссе, где велись ремонтные работы. И тут же я увидел свою машину: огромный экскаватор фирмы «Кейс-Джордан» с приспособлением для захвата сзади. Дорожная машина стоимостью 135 тысяч долларов. У Блокера я управлял катерпиллером, но эта машина мало отличалась от моей. По крайней мере я надеялся на это. Я забрался в кабину и взглянул на диаграмму на головке рычага управления. В точности как и на моем кате. Я несколько раз переключил скорости. Сначала они переключались с трудом – в коробку передач попал песок: парень, который управлял этой машиной, не закрыл коробку противопесочным фильтром, а мастер не потрудился проверить. Блокер обязательно проверил бы. И вычел бы у механика пять баксов, независимо от продолжительности уик-энда.

    Его глаза. Его глаза, полные полувосхищения-полупрезрения. Что бы он подумал обо мне сейчас?

    Не важно. Сейчас не время думать о Гарви Блокере, надо думать об Элизабет. И о Долане.

    На полу кабины валялся кусок брезента. Я поднял его, надеясь увидеть под ним ключ. Но никакого ключа, разумеется, не было.

    Голос Тинка звучал у меня в сознании: «Кретин, да любой мальчишка может запустить такую машину – как два пальца обоссать. В автомобиле по крайней мере имеется замок зажигания – в новом-то есть. Вот посмотри. Да нет, не там, куда вставляется ключ, у тебя нет ключа, чего ты смотришь туда, куда вставляют ключ? Загляни под панель. Видишь свисающие провода?»

    Я нагнулся и увидел провода, висящие точно так, как описывал мне Тинкер: красный, синий, желтый и зеленый. Я счистил изоляцию по дюйму с каждого и достал из кармана моток медной проволоки.

    «А теперь слушай, парень, потому что потом тебе, возможно, придется заниматься этим делом самому, сечешь? – вспомнились слова Тинка. – Соедини красный и зеленый провода. Это ты никак не забудешь, потому что походит на Рождество. Теперь с зажиганием в порядке».

    Я соединил куском медной проволоки зачищенные места на красном и зеленом проводах «кейс-джордана». Горячий ветер, долетавший из пустыни, завывал, свистел, будто кто-то дул над горлышком бутылки из-под содовой. По шее стекал пот, катился под рубашку, щипал и щекотал кожу.

    «Сейчас перед тобой только синий и желтый провода, – продолжал свои поучения Тинк. – Их нельзя соединять вместе; достаточно дотронуться одним проводом до другого. Только смотри сам не касайся оголенных проводов, если не хочешь, чтобы у тебя из трусов пошел пар, приятель. Синий и желтый провода проворачивают стартер. Ну, действуй. Когда тебе надоест кататься на машине, разъедини красный и зеленый провода. Это вроде как поворачиваешь ключ зажигания, которого у тебя нет».

    Я коснулся синим проводом желтого. Блеснула огромная желтая искра, я отпрянул назад и ударился головой об одну из металлических стоек в задней части кабины. Затем я наклонился вперед и снова соединил провода. Двигатель провернулся, чихнул, и экскаватор неожиданно дернулся вперед. Меня бросило на примитивную панель управления, и левой щекой я врезался в какой-то рычаг. Оказывается, я забыл перевести рычаг скорости в нейтральное положение, и в результате едва не остался без глаза. Мне казалось, что я слышу хохот Тинка.

    Я перевел рычаг в нейтральное положение и сделал новую попытку. Мотор проворачивался и проворачивался, чихнул, выбросил порцию грязного коричневого дыма, которую тут же унес нестихающий ветер, и продолжал проворачиваться дальше. Я пытался убедить себя, что двигатель экскаватора просто плохо отрегулирован – в конце концов человек, который забывает установить (фильтр, защищающий коробку передач от песка, может забыть и про что-то другое. Но мне все больше казалось, что из топливного бака просто слили солярку, как я и опасался.

    Как раз в тот момент, когда я собирался выключить стартер, спуститься на песок и поискать, чем бы смерить уровень топлива в баке, мотор неожиданно заработал.

    Я разъединил провода – оголенный отрезок синего уже начал дымиться – и нажал на педаль газа. Когда двигатель разогрелся и заработал плавно, я включил первую скорость, развернул экскаватор и поехал обратно к длинному коричневому прямоугольнику, аккуратно вырезанному на той части дорожного полотна, что вела на запад.


    ***

    Остальная часть дня превратилась в бесконечный ослепительный ад, состоящий из ревущего двигателя и пылающего солнца. Водитель «кейс-джордана» забыл поставить (фильтр, защищающий коробку передач от песка, но не забыл унести солнечный зонтик. Думаю, старые боги иногда смеются. Не знаю почему. Просто смеются. Мне кажется, что у старых богов извращенное чувство юмора.

    Лишь к двум часам дня мне удалось сбросить все вырезанные квадраты асфальта в кювет. Так много времени мне потребовалось потому, что я все еще не научился аккуратно работать клещами. Поэтому мне приходилось сначала раскалывать каждый квадрат пополам, а потом вручную тащить к кювету. Я боялся, что, пользуясь клещами, разобью квадраты асфальта на мелкие куски.

    Когда все они оказались в кювете, я отвел экскаватор обратно. В баке оставалось совсем мало топлива; пришлось заняться перекачкой. Я остановился у фургона, взял шланг.., и замер, глядя на большую канистру с водой. Я отбросил шланг и забрался внутрь фургона. Там я с восторженным визгом лил на себя воду. Я знал, что если выпью много воды, то меня стошнит, но не мог удержаться. Я все-таки напился, и меня стошнило, но я даже не встал, а просто отвернул голову в сторону и отполз от оставленной мной мерзкой лужи.

    Затем я заснул, и когда проснулся, почти стемнело. Где-то выл волк на новую луну, поднимающуюся в пурпурном небе.

    В свете умирающего дня прямоугольник со снятым асфальтовым покрытием действительно походил на могилу – могилу какого-то мифического чудовища. Голиафа, может быть.

    – Это мне не по силам, – прошептал я, глядя на длинную тень на асфальте.

    Я тебя прошу, послышался ответный шепот Элизабет. Пожалуйста… Ради меня.

    Я достал из «бардачка» еще четыре таблетки эмпирина и проглотил их. – Ради тебя, – сказал я.


    ***

    Я поставил «кейс-джордан» так, что его топливный бак оказался рядом с баком бульдозера, и с помощью лома сорвал крышки на обоих баков. Водитель бульдозера может не обратить внимания на фильтр, защищающий двигатель от пыли, но его бригадир уж никак не забудет проверить, запер ли работяга пробку на топливном баке при цене солярки один доллар пять центов за галлон. Никак.

    Я начал переливать солярку из топливного бака бульдозера в бак экскаватора, а сам ждал, пытаясь ни о чем не думать, наблюдая за поднимающейся в небе луной. Через некоторое время я закрыл крышки, вернулся к намеченной яме и принялся копать.

    Управлять экскаватором при лунном свете намного легче, чем бить асфальт отбойным молотком под обжигающими лучами солнца, но все-таки работа продвигалась не так быстро, как мне бы этого хотелось. А все потому, что я решил придать дну ямы точно такой уклон, как рассчитал математик. В результате мне постоянно приходилось сверяться с плотницким уровнем, который я прихватил с собой. Это означало, что надо было останавливать экскаватор, спускаться из кабины, делать необходимые замеры и снова забираться назад. При обычных условиях в этом не было бы ничего трудного, но к полуночи мое тело начало цепенеть, и при каждом движении по мышцам и костям проносился всплеск боли. Больше всего болела спина; я уже пришел к выводу, что с ней случилось что-то серьезное.

    Но этим – как и всем остальным – придется заняться позже и в другом месте.

    Если бы мне требовалось вырыть яму длиной в сорок два фута, а глубиной и шириной по пять футов, то задача была бы действительно неосуществимой, работай я с помощью экскаватора или без него. В этом случае мой план мести вполне мог предполагать заброску Додана в космическое пространство или обрушение на него Тадж-Махала. Общий объем извлеченного грунта составил бы более тысячи кубических футов.

    «Но тебе понадобится ловушка, напоминающая формой воронку, которая засосет в себя твоих вредных инопланетян, – пояснил мой друг математик, – и потому тебе придется вырыть наклонную плоскость, очень напоминающую дугу снижения». Он взял еще один лист миллиметровки и сделал набросок.

    «Это означает, что твои инопланетные преступники – или кого они там представляют – должны будут удалить всего половину первоначально рассчитанного грунта. В этом случае… – Он принялся писать на листке и широко улыбнулся. – Пятьсот двадцать пять кубических футов! Сущая чепуха. Такое под силу одному человеку».

    Тогда я поверил ему, но ведь я не принимал во внимание жару.., мозоли.., усталость.., неимоверную боль в спине.

    Сделаем на минуту перерыв, но только на минуту. Проверим правильность уклона траншеи.

    Все не так плохо, как тебе казалось, милый, правда? – слышал я голос Элизабет. По крайней мере это дорожное покрытие, а не выжженная солнцем глина пустыни…

    Теперь, когда глубина возросла, я двигался вдоль края могилы не так быстро. Руки мои кровоточили. Я бросал ковш на дно траншеи, тянул на себя рычаг, опускающий стрелу, и толкал вперед рычаг, выводящий вперед арматуру ковша с пронзительным гидравлическим визгом. Следил за тем, как блестящий от масла металлический стержень выдвигался из грязной оранжевой трубы, вдавливая ковш в глину. Нередко ковш натыкался на кусок кремня, и тогда вспыхивала искра. Затем я поднимал ковш, поворачивал его – темный продолговатый предмет на фоне звезд (и одновременно пытался не обращать внимания на постоянную боль в шее, точно так же, как старался не замечать еще более острой боли в спине) – и вываливал грунт в кювет, покрывая им уже находящиеся там асфальтовые квадраты.

    Не обращай на все это внимания, милый, – ты перебинтуешь руки, после того как все будет кончено, и тебе станет легче. Главное – разделаться с ним, подбадривал меня голос Элизабет.

    – Ее разорвало на куски, – прохрипел я и перевел ковш обратно в траншею, чтобы забрать еще двести фунтов глины и гравия из могилы Додана. Как быстро идет время, когда увлечешься делом!


    ***

    Через несколько мгновений после того, как стали заметны первые проблески света на востоке, я спустился из кабины, чтобы еще раз замерить уклон траншеи плотницким уровнем. Работа близилась к концу. Я уже начал думать, что сумею справиться. Встал на колени и почувствовал, как что-то с тупым тихим звуком хрустнуло в позвоночнике.

    У меня из горла вырвался хриплый стон, и я свалился боком на узкий наклонный спуск траншеи. Я лежал, сжав зубы и прижимая руки к пояснице. Понемногу боль слегка утихла, и мне удалось встать. «Ну вот, – подумал я. – Все кончено. Я сделал все, что мог, но теперь все кончено».

    Прошу тебя, милый, послышался шепот Элизабет – каким бы невероятным это ни показалось мне некоторое время назад, теперь этот шепчущий голос начал пробуждать во мне неприятные чувства – в нем слышалась чудовищная безжалостность, непреклонность. Пожалуйста, не бросай работу. Прошу тебя, продолжай.

    Продолжать рыть траншею? Я не знаю, смогу ли даже идти!

    Но ведь осталось так мало! – послышалось стенание. Это уже не был голос, говорящий за Элизабет, как раньше; это была сама Элизабет. Осталось так мало, милый!

    В надвигающемся рассвете я посмотрел на траншею и медленно кивнул. Она права. Экскаватор стоял всего в пяти футах от конца, может быть, в семи. Но это была самая глубокая часть траншеи, конечно. Пять или семь футов, где находился наибольший объем грунта.

    Ты сможешь сделать это, милый, я знаю, что сможешь, умоляюще звучал голос.

    Но убедил меня продолжать работу не он. Решающим для меня стал образ Додана, спящего в своей роскошной квартире на верхнем этаже небоскреба, тогда как я находился здесь, в этой траншее, рядом с грохочущим, изрыгающим вонючий дым экскаватором, весь в грязи, с израненными руками, кровоточащими мозолями. Долан спит в своих шелковых пижамных брюках, а рядом с ним одна из блондинок в его пижамной куртке.

    Внизу, в огороженном стеклом помещении гаража, стоит серебристо-серый «кадиллак», заправленный, с уже погруженными вещами, готовый к поездке.

    – Ну хорошо, – пробормотал я, медленно взобрался в кабину экскаватора, опустился в кресло и нажал на газ.


    ***

    Я продолжал работать до девяти утра, а потом кончил – нужно было предпринять еще кое-что, а времени оставалось так мало. Моя наклонная траншея вытянулась на сорок футов. Этого должно было хватить.

    Я отогнал экскаватор на прежнее место и оставил там. Он мне еще понадобится, и для этого придется отлить дополнительное количество топлива, но сейчас на это времени не было. Мне был нужен эмпирии, а во флакончике его оставалось так мало – нужно, чтобы таблеток хватило на сегодняшний вечер.., и на завтра. О да, на завтра, на славный праздник независимости – Четвертое июля.

    Взамен эмпирина я передохнул минут пятнадцать. Я не мог позволить себе этого, но заставил себя. Растянувшись внутри фургона – мышцы мои при этом вздрагивали и дергались, – я думал о Долане.

    Сейчас он перед самым отъездом упаковывает вещи, кладет в свой кейс деловые бумаги, которые будет просматривать в пути, туалетные принадлежности, может быть, книгу или колоду карт.

    А вдруг на этот раз он решит лететь? – послышался внутри меня зловредный шепот, и я не смог удержаться – из губ моих вырвался стон. Никогда раньше он не летал в Лос-Анджелес – всегда пользовался «кадиллаком». Мне казалось, что он просто не любит летать. Правда, иногда ему приходилось путешествовать самолетом – однажды он летал в Лондон, – и мысль о том, что он может полететь, неотступно билась в моем мозгу, не покидая меня ни на мгновение, словно зуд.


    ***

    В половине десятого я достал из фургона большой рулон брезента, аппарат, сшивающий проволокой, и деревянные планки. Стало облачно и чуть прохладнее – иногда Бог приходит на помощь. До этого момента я забыл о своей голове, потому что все остальное болело у меня намного больше, но теперь я коснулся ее пальцами и тут же с невольным стоном отдернул руку. 'Я подошел к зеркалу на пассажирской стороне фургона и посмотрел в него – лысина была ярко-красная, покрытая пузырями.

    В Лас-Вегасе Долан делал последние звонки, готовясь к отъезду. Водитель наверняка уже подал «кадиллак». Между ним и мной оставалось всего семьдесят пять миль, и скоро «кадиллак» начнет сокращать это расстояние со скоростью шестьдесят миль в час. У меня не было времени стоять и оплакивать лысину, обожженную солнцем.

    Мне нравится твоя загорелая макушка, милый, послышался рядом голос Элизабет.


    ***

    – Спасибо, Бет, – сказал я и начал раскладывать деревянные планки поперек траншеи.

    По сравнению с прошлым днем работа была легкой. Почти невыносимая боль в спине превратилась в тупой, саднящий жар.

    Но что ты будешь делать потом? – звучал в голове насмешливый голос. Что будет потом, а?

    Потом все решится само собой, вот и все. Мне начинало казаться, что ловушка будет выглядеть как следует, а это было самым главным.

    Деревянные планки перекрывали траншею таким образом, что позволяли мне надежно закрепить их по сторонам в асфальте, по бокам траншеи. Такую работу было бы труднее делать ночью, когда асфальт становился твердым, но сейчас, поздним утром, он размягчился, и мне казалось, что я втыкаю карандаши в остывающий ячменный сахар..

    Когда все планки были на месте, траншея стала походить на мою первоначальную диаграмму, начерченную мелом на асфальте, – за исключением центральной линии. Я положил рулон брезента у той части, где помельче, и развязал стягивающие его веревки. Затем начал раскатывать сорок два фута «шоссе 71».

    Если смотреть вблизи, иллюзия была далеко не идеальной – подобно сценическому гриму и декорациям, которые никогда не выглядят идеальными из первых трех рядов. Но стоило отойти на несколько ярдов, и брезент полностью сливался с дорожным покрытием. Это была темно-серая полоса, ничем не отличающаяся от действительного покрытия шоссе 71. С краю, слева (если смотреть на запад), на брезентовой полосе была нанесена прерывистая желтая линия, разрешающая обгон.

    Я раскатал длинную полосу брезента по деревянным планкам, прошел вдоль нее, поправил и еще раз прошел вдоль, прикрепляя брезент к деревянным полоскам проволочным сшивателем. Мне трудно было заставить руки исполнять эту работу, но я заставил их.

    Когда брезент был закреплен, я вернулся к фургону, сел за руль, испытав при этом еще один короткий, но мучительный спазм, и проехал к вершине подъема. Там я сидел целую минуту, глядя на свои изуродованные руки, лежащие на коленях. Затем я вышел из машины и небрежным взглядом окинул полотно шоссе 71. Мне не хотелось обращать внимания на конкретные детали, нет, мне хотелось получить общее впечатление. Я стремился, насколько это возможно, запечатлеть в памяти картину, какой ее увидят

    Долан и его спутники, выехав на вершину подъема. Мне хотелось убедиться, насколько она естественна.

    То, что я увидел, было лучше того, на что я мог рассчитывать. Дорожные машины, выстроившиеся вдоль обочины на дальнем конце прямого отрезка, дополняли кучи грунта, вываленные мной в кювет, когда я копал траншею. Куски асфальта были почти скрыты грунтом, хотя порой и высовывались. Усиливавшийся ветер сдувал с них грунт, однако и они казались остатками прежних работ. Компрессор, который я привез в своем (фургоне, ничем не отличался от дорожных машин.

    Если смотреть отсюда, иллюзия была полной – шоссе казалось совершенно нетронутым.

    Транспортный поток был особенно напряженным в пятницу, в субботу он чуть спал – гул автомобилей, сворачивающих в объезд, почти не стихал. Однако этим утром шума моторов совсем не было слышно. Большинство автомобилистов уже приехали туда, где собирались проводить Четвертое июля, или воспользовались другим шоссе в сорока милях к югу. Меня это вполне устраивало.

    Я поставил фургон в стороне, за вершиной холма, и повалялся в нем на животе до без четверти одиннадцать. Затем, когда большой молоковоз медленно и неуклюже въехал на объездную дорогу, я подал фургон задом, открыл двери и побросал внутрь все ярко окрашенные конусы, перегораживающие шоссе.

    Справиться с мигающей стрелкой оказалось гораздо труднее. Сначала я не мог догадаться, как отсоединить ее от запертого стального ящика с аккумуляторами внутри, не подвергаясь опасности погибнуть от электрошока. Затем я увидел вилку, подсоединенную к розетке. Она была спрятана под кольцом из жесткой резины – страховка, судя по всему, от шутников, которые могут решить, что будет весьма забавно выдернуть вилку и отключить стрелку, указывающую направление объезда.

    Я достал из своего инструментального ящика молоток и стамеску, и четырех резких ударов оказалось достаточно, чтобы сбить резиновое кольцо. Плоскогубцами я сорвал его и выдернул кабель. Стрелка перестала мигать и потухла. Я столкнул ящик с аккумуляторами в кювет и засыпал его песком. Было как-то странно стоять и слушать жужжание под слоем грунта. Но это напомнило мне о Долане, и я рассмеялся. Долан вряд ли станет жужжать.

    Он может кричать и просить о пощаде, но жужжать он не будет.

    Стрелка была прикреплена к стойке четырьмя болтами. Я ослабил их, стараясь работать как можно быстрее, все время прислушиваясь к шуму мотора. Прошло достаточно времени, и можно было ждать еще один автомобиль – но пока не «кадиллак» Додана, это уж точно.


    ***

    И тут снова заговорил мой внутренний пессимист.

    Что, если он решит все-таки лететь? Но он не любит летать на самолете. Ну а если он поедет, но другой дорогой? Например, по магистральному шоссе? Сегодня все… Он всегда ездит по семьдесят первому. Да, но вдруг…

    – Заткнись, – прошептал я. – Заткнись, черт тебя побери, закрой свой говенный рот!

    Успокойся, милый, успокойся! Все будет в порядке, – услышал я голос Элизабет.

    Я отнес стрелку в фургон. Она ударилась о борт, и несколько лампочек разбилось. Остальные лопнули, когда я бросил на нее стальную стойку.

    Покончив с этим, я снова въехал на подъем и остановился на вершине, чтобы оглядеться вокруг. Я убрал стрелку и аварийные конусы; остался только большой оранжевый знак, предупреждающий: «Дорога закрыта. Пользуйтесь объездным путем».

    Я услышал шум приближающегося автомобиля. И тут мне пришла в голову мысль, что если Долан приедет слишком рано, все мои усилия пойдут прахом – бандит, сидящий за рулем, просто свернет в объезд, оставив меня сходить с ума в пустыне. Но приближался «шевроле».

    Мое сердце успокоилось, и я глубоко, с дрожью вздохнул. Но нервничать сейчас – непозволительная роскошь.

    Я вернулся на то место, где останавливался, чтобы оценить мой камуфляж. Протянув руку, я покопался в куче всякого барахла и достал домкрат. Напрягая все силы, не обращая внимания на горящую от боли спину, я поднял заднее колесо фургона, ослабил на нем гайки. Они увидят его, когда… (если) приедут. И я забросил колесо внутрь фургона, услышав звон бьющегося стекла и надеясь, что покрышка останется целой. Запаски у меня не было.

    Подойдя к капоту, я достал свой старый бинокль и направился обратно, в сторону объездной дороги. Миновал ее и поднялся на вершину следующей возвышенности, стараясь двигаться как можно быстрее. Лучшее, на что я оказался способен, был старческий бег трусцой.

    Поднявшись на возвышенность, я направил бинокль на восток.

    Передо мной открылось трехмильное поле видимости, а позади него еще отрезки шоссе на протяжении пары миль. Сейчас по нему двигалось шесть автомобилей, вытянувшихся подобно бусинкам, нанизанным на длинную нитку. Первой, меньше чем в миле от меня, ехала какая-то иностранная марка, «датсун» или «субару». Далее следовал пикап, за ним – машина, похожая на «мустанг». Остальные автомобили обозначались всего лишь отблесками солнечных лучей на хроме и стекле.

    Когда ко мне приблизился первый автомобиль, это был «субару», я встал и вытянул руку с поднятым вверх большим пальцем. Отдавая должное своему внешнему виду, я не рассчитывал, что меня подвезут, и не был разочарован. Сидящая за рулем женщина с изысканной прической, бросив на меня взгляд, полный ужаса, тут же отвернулась, и машина исчезла, скользнув вниз по склону и направилась в объезд.

    – Сначала умойся, приятель! – крикнул мне водитель пикапа полминуты спустя.

    «Мустанг», оказалось, открывал «эскорт»: за ним последовал «плимут», за «плимутом» – «виннебаго», полный детишек, увлеченных дракой подушками. Никаких признаков Додана.

    Я посмотрел на часы. Двадцать пять минут двенадцатого. Если «кадиллак» появится, то очень скоро. Самое время.

    Стрелки моих часов медленно передвинулись. Без двадцати двенадцать – и все еще никаких признаков Додана. Мимо проехали новенький «форд» и катафалк, черный, как дождевая туча.

    Он не приедет. Отправился по магистральному шоссе. Или полетел самолетом. Нет. Приедет.

    Не приедет. Ты боялся, что он учует тебя, и он учуял. Вот почему изменил свой маршрут.

    Вдалеке солнечный луч блеснул на хромовой облицовке машины. Большой автомобиль. Похож на «кадиллак».

    Я лежал на животе, упершись локтями в песок обочины, прижимая бинокль к глазам. Автомобиль исчез за возвышенностью шоссе.., снова появился.., скрылся за поворотом.., и выехал опять.

    Это действительно был «кадиллак», но не серебристо-серый, а цвета темно-зеленой мяты.

    Далее последовали тридцать самых ужасных секунд в моей жизни: тридцать секунд, растянувшихся на тридцать лет, Что-то в моем сознании ясно и бесповоротно заявило, что Долан поменял старый «кадиллак» на новый. Разумеется, он делал это и раньше, и хотя еще ни разу не приобретал зеленого автомобиля, это отнюдь не запрещено законом.

    Другая половина моего рассудка настойчиво твердила, что по шоссе и дорогам, соединяющим Лас-Вегас и Лос-Анджелес, ездят десятки – нет, сотни – «кадиллаков» и вероятность того, что этот, зеленый, принадлежит Долану, не больше одной сотой.

    Глаза застилало потом, мешая смотреть, и я опустил бинокль. Он все равно ничем не сможет мне помочь. К тому времени, когда я увижу пассажиров, будет слишком поздно.

    Уже сейчас слишком поздно! Беги вниз и опрокинь знак объезда! Ты упустишь его!

    Давай-ка я скажу тебе, кто «окажется в твоей ловушке, если ты уберешь знак объезда: двое старых богатых людей, едущих в Лос-Анджелес повидаться с детьми и съездить с внуками в Диснейленд. Да нет же! Это он! Не упусти свой единственный шанс! Совершенно верно. Единственный шанс. Так что используй его и не поймай в ловушку невинных людей. Но это Долан! Нет, не он.

    – Прекратите, – застонал я, хватаясь за голову. – Прекратите, прекратите. Уже слышался шум мотора. Долан. Старики. Дама за рулем. Тигр. Долан. Ста…

    – Элизабет, помоги мне! – простонал я.

    Милый, у него никогда, на протяжении всей жизни, не было зеленого «кадиллака», прозвучал словно по заказу ее голос. И никогда не будет. Это не он.

    Головная боль прошла. Я заставил себя встать, вытянуть руку с поднятым вверх большим пальцем.

    В «кадиллаке» не было стариков, не было там и Додана. В машину втиснулось с дюжину хористок из Лас-Вегаса и преклонных лет плейбой в самой большой ковбойской шляпе и Сеемых темных очках, которые я когда-либо видел. Одна из хористок окинула меня равнодушным взглядом, и «кадиллак», хрустнув шинами по гравию, свернул на объездную дорогу.

    Медленно, чувствуя себя до предела измученным, я снова поднял бинокль. И увидел его.

    Невозможно было ошибиться в «кадиллаке», показавшемся на дальнем конце прямого трехмильного отрезка, – он был серебристо-серым, как небо над головой, но выделялся с поразительной четкостью на фоне темно-коричневых холмов на востоке.

    Это был он – Долан. В одно мгновение исчезли сомнения и нерешительность. Теперь они казались далекими и глупыми. Это был Долан, и мне не нужно было видеть серебристо-серый «кадиллак», чтобы понять это.

    Я не знал, доходит ли до него мой запах, но его запах я чувствовал.


    ***

    Теперь, когда я знал, что он приближается, мне стало легче передвигать усталые ноги.

    Я вернулся к огромному знаку «Объезд» и опрокинул его в кювет надписью вниз, накрыл брезентом песочного цвета и засыпал пригоршнями песка круг, на который он опирался. Общее впечатление не было столь идеальным, как поддельная полоса шоссе, но мне казалось, сойдет и так.

    Теперь я подбежал к следующей возвышенности, на которой оставил фургон, представлявший сейчас собой еще одну декорацию – машина, временно брошенная владельцем, который ушел то ли за новой покрышкой, то ли отремонтировать старую.

    Я забрался в кабину фургона и улегся на сиденье, чувствуя, как колотится сердце.

    И снова потянулось время. Я лежал, прислушиваясь к шуму приближающегося автомобиля, а его все не было, и не было, и не было.

    Они свернули. Долан в последний момент почуял ловушку.., или что-то показалось подозрительным ему или кому-то из его людей.., и они свернули.

    Я лежал на сиденье, спина моя горела от нестерпимой боли, глаза крепко зажмурены, словно это позволяло мне лучше слышать. Это звук мотора?

    Нет – всего лишь ветер, задувавший теперь с такой силой, что горсти песка летели в борт фургона. Нет, не приедут. Свернули в объезд или поехали обратно. Всего лишь ветер. Свернули в объезд или…

    Нет, это не просто ветер, это был шум мотора. Его звук нарастал, и через несколько секунд автомобиль – один-единственный автомобиль – промчался мимо меня.

    Я сел и схватился руками за руль – мне нужно было держаться за что-то – и глядел вперед через ветровое стекло выпученными глазами, прикусив язык.

    Серебристо-серый «кадиллак» плавно скользил по склону, приближаясь к ровной поверхности шоссе со скоростью пятьдесят миль в час или чуть быстрее. У «кадиллака» даже не вспыхнули тормозные огни. Они не почуяли ловушки. У них не возникло ни малейшего сомнения до самого конца.

    Произошло следующее: внезапно «кадиллак» поехал не по поверхности шоссе, а углубляясь в него. Иллюзия асфальтового покрытия была настолько убедительна, что у меня закружилась голова, хотя я сам создал эту иллюзию. Сначала «кадиллак» Додана погрузился до середины колес, затем до уровня дверей. Мне пришла в голову причудливая мысль: если «Дженерал моторе» захочет выпускать роскошные подводные лодки, при погружении они будут выглядеть именно так.

    До меня доносился хруст ломающихся деревянных реек, поддерживающих брезент. И я услышал треск рвущегося брезента.

    Все это длилось меньше трех секунд, но эти три секунды я запомню на всю жизнь.

    У меня создалось впечатление, что от «кадиллака» над поверхностью шоссе остались только крыша и пара дюймов поляризованных стекол. Затем послышался громкий тупой удар – звук бьющегося стекла и сминаемого металла. В воздух поднялось облако пыли, которое порывом ветра унесло вдаль.

    Мне хотелось скорее пойти к этому месту, но сначала нужно было привести в порядок знаки, указывающие на объезд. Мне не хотелось, чтобы нас прерывали.

    Я вышел из фургона, достал снятое колесо, поставил его на прежнее место и вручную затянул все шесть гаек. Я затяну их туже потом; пока мне нужно было всего лишь подъехать к тому месту, где начинается объезд.

    Трясущимися руками я выдернул домкрат и рысцой подбежал к задним дверям фургона. Остановился и прислушался, наклонив голову. Я слышал вой ветра.

    А из длинной продолговатой ямы на дороге доносились крики.., или, может быть, стоны.

    Я быстро вывел фургон на дорогу. Снова вылез, открыл задние дверцы и достал яркие дорожные конусы. И постоянно прислушивался, не приближается ли какая еще машина, но ветер был слишком силен. К тому моменту, когда я услышу приближающийся автомобиль, он будет уже рядом.

    Я соскользнул в кювет, проехал вниз на заднице и остановился на самом дне. Здесь я сдернул кусок брезента с большого знака «Объезд», с трудом выволок его на дорогу и установил на место. Потом подошел к фургону и захлопнул дверцы. Устанавливать на место стрелку и подключать ее к аккумулятору у меня не было ни малейшего желания.

    Далее я переехал на противоположную сторону возвышенности, остановился вне пределов видимости объезда и как следует закрепил гайки на колесе. Отдельные крики теперь прекратились, зато неумолкающие вопли стали гораздо громче.

    Я не спешил, затягивая гайки. Меня ничуть не беспокоило, что они могут выбраться из «кадиллака» и напасть на меня или просто убежать в пустыню, потому что выбраться из автомобиля они не могли. Ловушка сработала идеально. «Кадиллак» стоял сейчас на колесах в дальней части траншеи, причем дверцы с каждой стороны упирались в стены вырытой могилы. Трое мужчин, не сходящихся внутри, не могли открыть их даже для того, чтобы высунуть ногу. Не могли они опустить и стекла в окнах, потому что стекла опускались с помощью электрических стеклоподъемников, а аккумуляторная батарея превратилась в кучу металла и пластика, смоченную кислотой, где-то рядом с расплющенным двигателем.

    Водитель и телохранитель, сидящий с ним рядом, на переднем сиденье, тоже, по-видимому, оказались раздавлены силой удара, но это меня не касалось. Я знал, что кто-то все еще жив в машине, равно как мне было известно, что Долан всегда ездил на заднем сиденье и аккуратно пристегивал ремень, как и полагается добропорядочному гражданину.

    Надежно затянув гайки на колесе, я направил фургон к широкой мелкой части траншеи и вышел из кабины.

    Деревянные планки большей частью сломались, остальные торчали из асфальта. Брезентовая «дорога» комом лежала на дне траншеи – смятая, разорванная и спутанная, похожая на сброшенную змеиную кожу.

    Я подошел к глубокому концу траншеи и увидел «кадиллак» Додана.

    Капот его был полностью смят. Он превратился в гармошку и вдавился в салон. Беспорядочная куча металла, резины, шлангов – все это было покрыто песком и глиной, осыпавшимися сверху в момент удара. Слышался шипящий звук, стекала и капала какая-то жидкость. В воздухе ощущался ледяной алкогольный запах антифриза.

    Меня беспокоило ветровое стекло. Нельзя было исключить вероятность того, что оно разобьется и Долан получит возможность выбраться из машины. Впрочем, шанс был невелик. Я уже говорил, что автомобили Делана строились в соответствии с требованиями диктаторов и военных деспотов, поэтому ветровое стекло не должно было разбиться, и оно не разбилось.

    Заднее стекло «кадиллака» было еще прочнее, поскольку его площадь меньше. Долан не мог разбить его – по крайней мере не за то время, которое я намеревался ему дать, -и он не решится стрелять в стекло. Стрельба в пуленепробиваемое стекло является вариантом русской рулетки. Пуля оставляет на стекле всего лишь маленькую белую царапину и отлетает рикошетом внутрь машины.

    Я не сомневался, что он сумел бы выбраться из «кадиллака», окажись в его распоряжении достаточно времени, но я находился рядом и не собирался предоставить ему эту возможность.

    Я поддал кучу грунта ногой, и на крышу автомобиля посыпался песчаный дождь. Реакция была немедленной.

    – Нам нужна помощь, пожалуйста. Мы застряли. Голос Додана. Он не пострадал, и голос звучал как-то до жути спокойно. Но я чувствовал, что под внешним спокойствием скрывается страх и только силой воли он держит себя под контролем. Мне едва не стало жаль его: сидит на заднем сиденье сдвинувшегося вперед салона, один из его людей пострадал и стонет, а другой либо мертв, либо без сознания.

    Меня на мгновение охватило какое-то странное чувство сопереживания. Нажимает на кнопки дверей – ничего. Пытается опустить стекла – тщетно.

    Затем я остановил себя – ведь он попал сюда по собственной вине, не так ли? Да. Он купил билет и заплатил за него сполна.

    – Кто там?

    – Это я, но я не намерен оказывать вам помощь, которой вы ждете.

    Я снова поддал ногой кучу земли, и на крышу серебристо-серого «кадиллака» опять посыпался дождь песка и гравия.

    – Мои ноги! Джим, мои ноги!

    Голос Делана внезапно стал осторожным. Человек, что стоял снаружи, возле траншеи, знал его имя. Это создало исключительно опасную ситуацию. – Джимми, я вижу кости, они торчат из моих ног! – Заткнись, – холодно бросил Долан. Голоса, доносящиеся из-под земли, звучали как-то жутко. Пожалуй, я мог бы спуститься на крышу «кадиллака», сойти на багажник и попытаться заглянуть внутрь через заднее окно. Нет, вряд ли мне удастся рассмотреть что-то, даже если я прижму лицо к стеклу. Как я уже говорил, стекла были поляризованными.

    К тому же мне не хотелось видеть его. Я знал, как он выглядит. Зачем мне на него смотреть? Выяснить, одет ли он в сшитые на заказ джинсы и носит ли свой «Ролекс»?

    – Кто ты, приятель? – спросил он.

    – Я – никто, – ответил я. – Никто с вескими основаниями закопать тебя в могилу, где ты сейчас и находишься.

    И тут со странной, сверхъестественной проницательностью Долан спросил:

    – Тебя зовут Робинсон?

    Мне показалось, что кто-то со страшной силой ударил меня в живот. Он догадался неимоверно быстро, выловив из тысяч полузабытых фактов и лиц именно те, что требовались. Разве я не считал его хищником со всеми инстинктами животного? Но я не знал даже половины того, на что он способен, и это к лучшему, потому что в противном случае я не решился бы совершить то, что сделал.

    – Мое имя не имеет значения. Но ты ведь догадываешься, что сейчас произойдет с тобой, верно?

    Внутри «кадиллака» снова послышались ужасные булькающие вопли.

    – Вытащи меня отсюда, Джимми! Вытащи! Ради Бога! У меня сломаны ноги!

    – Заткнись, – повторил Долан и произнес, обращаясь теперь ко мне: – Я не слышу тебя, он так громко кричит.

    Я встал на четвереньки и наклонился над крышей автомобиля.

    – Я сказал, ты догадываешься, что сейчас…

    Внезапно в моем воображении промелькнул образ волка, одетого в костюм бабушки и говорящего Красной Шапочке: «Это чтобы лучше видеть тебя, милая.., подойди немного поближе…» Я откинулся назад как раз вовремя. Револьвер выстрелил четыре раза. Звуки выстрелов были громкими даже снаружи, где я находился. А внутри машины они наверняка звучали оглушительно. Четыре черных глаза открылись на крыше «кадиллака» Додана, и я почувствовал, как что-то пронеслось в дюйме от моего лба.

    – Ну что, я прикончил тебя, ублюдок? – спросил Долан.

    – Нет.

    Вопли перешли в стоны. Раненый сидел на переднем сиденье. Я видел его руки, бледные, как у утопленника, слабыми движениями царапающие ветровое стекло, и скорчившееся рядом неподвижное тело водителя. Джимми должен спасти его, он истекает кровью, ему больно, боль такая ужасная, он не может выдержать ее, пусть всемилостивый Господь простит ему все грехи, но даже это…

    Послышались еще два громких выстрела, и стоны прекратились. Руки отвалились от ветрового стекла.

    – Ну вот, – произнес Долан голосом, который был почти задумчивым. – Больше у него ничего не болит, и мы можем спокойно разговаривать.

    Я промолчал. Внезапно у меня закружилась голова, и я почувствовал себя в каком-то другом мире. Он только что убил человека. Убил. Ко мне вернулось ощущение, что я недооценил его. Несмотря на все предпринятые мной меры предосторожности, мне повезло, что я остался жив.

    – Я хочу сделать тебе предложение, – сказал Долан.

    Я молчал…

    – Эй, приятель?

    И продолжал молчать.

    – Эй, ты! – Его голос начал дрожать. – Если ты все еще там, говори со мной! Неужели это так трудно?

    – Я здесь, – ответил я. – Мне только что пришла в голову мысль, что ты выстрелил шесть раз. Я думал, что ты сбережешь одну пулю для себя – скоро она понадобится тебе. Впрочем, в магазине может быть восемь патронов или у тебя есть запасная обойма. Теперь замолчал он. Затем послышалось: – Что ты хочешь со мной сделать? – Думаю, ты уже догадался, – сказал я. – Я потратил тридцать шесть часов на то, чтобы вырыть самую длинную в мире могилу, и теперь я собираюсь похоронить тебя в этом проклятом «кадиллаке».

    Он все еще держал под контролем страх, казалось, вот-вот зазвучащий в его голосе. Мне хотелось, чтобы контроль был снят.

    – Так ты хочешь выслушать сначала мое предложение?

    – Выслушаю. Через несколько секунд. Сейчас мне нужно кое-что принести. Я вернулся к фургону и захватил лопату.


    ***

    Когда я подошел к траншее, он повторял: «Робинсон? Робинсон?» – словно человек, говорящий в молчащий телефон.

    – Я здесь, – сказал я. – Давай говори. Я выслушаю тебя. А когда кончишь, у меня может возникнуть встречное предложение.

    Когда он заговорил, голос его стал более оживленным. Если я упомянул о встречном предложении, значит, речь идет о компромиссе. А если я заговорил о компромиссе, то он, считай, уже наполовину выбрался из могилы.

    – Я предлагаю тебе миллион долларов за то, чтобы ты вытащил меня отсюда. Но не менее важно…

    Я швырнул на крышу багажника полную лопату песка с гравием. Камни застучали по заднему окну. Песок посыпался в щель на крышке багажника.

    – Что ты делаешь? – В его голосе звучала тревога.

    – Лень – мать всех пороков, – заметил я. – Вот и решил заниматься делом, пока слушаю.

    Я захватил еще лопату песка и высыпал его на багажник. Теперь Долан говорил быстрее, и голос звучал более настойчиво:

    – Миллион долларов и моя личная гарантия, что никто тебя и пальцем не тронет… Ни я, ни мои люди – никто.

    Руки у меня перестали болеть. Просто поразительно, хотя я непрерывно работал лопатой. Прошло не больше пяти минут, и задняя часть «кадиллака» была засыпана вровень с дорогой. Засыпать яму, даже работая вручную, куда легче, чем рыть ее.

    Я сделал передышку и оперся на лопату. – Продолжай, чего замолчал?

    – Слушай, это безумие, – сказал он, и теперь я услышал в его голосе панические нотки. – Я хочу сказать, ты сошел с ума.

    – В этом ты совершенно прав, – согласился я и принялся ритмично работать лопатой.

    Он продержался дольше, чем мог, по моему мнению, продержаться любой другой, – уговаривал, умолял, просил, взывал к разуму. И все-таки его речь становилась все более беспорядочной и бессвязной, по мере того как новые порции грунта сыпались на крышу «кадиллака». Один раз открылась задняя дверца и уперлась в земляную стену траншеи. Я увидел, как показалась волосатая кисть с большим перстнем-рубином на безымянном пальце. И тут же высыпал туда четыре полные лопаты грунта. Послышались ругательства, и дверца захлопнулась. Вскоре после этого он сломался окончательно. Думаю, его доконали звуки непрерывно сыпавшегося на крышу автомобиля грунта. Да, конечно. Шум сыплющейся земли отдавался внутри «кадиллака» очень громко. Песок и гравий падали на крышу машины и сыпались вдоль бортов. Долан понял наконец, что он сидит в восьмицилиндровом, обитом бархатом гробу с электронным зажиганием.

    – Вытащи меня отсюда! – завопил он. – Прошу тебя! Я сойду с ума! Вытащи меня!

    – Ты готов выслушать встречное предложение? – спросил я.

    – Да! Да! Боже мой! Конечно, готов!

    – Тогда кричи. Это и есть мое встречное предложение. Мне нужно, чтобы ты кричал. Если будешь кричать достаточно громко, я тебя выпущу.

    Долан пронзительно завопил.

    – Очень хорошо! – отозвался я без тени иронии. – Но все-таки недостаточно.

    Я снова принялся копать, бросая лопату за лопатой на крышу «кадиллака». Рассыпающиеся комки глины скатывались по ветровому стеклу, заполняя щель, отведенную для дворников.

    Он закричал снова, еще громче, и мне пришла в голову мысль: а может ли человек кричать так громко, что у него лопнет собственная гортань?

    – Совсем неплохо! – заметил я, удваивая свои усилия. Несмотря на разрывающуюся от боли спину, я улыбался. – Ты добьешься своего, Долан, определенно добьешься.

    – Пять миллионов. – Это были его последние слова, которые можно было разобрать.

    – Думаю, мало, – ответил я, опершись на ручку лопаты и вытирая пот с лица тыльной стороной грязной ладони. Теперь крыша автомобиля была почти засыпана грунтом. Казалось, большая коричневая рука стискивает «кадиллак» Делана. – Вот если ты завопишь так, чтобы перекрыть взрыв восьми динамитных шашек, заложенных в «шевроле» 1968 года выпуска, тогда я выпущу тебя. Можешь на это рассчитывать.

    И он закричал, а я продолжал сыпать грунт на «кадиллак». Некоторое время он действительно кричал очень громко, хотя, по моему мнению, ни разу не превзошел уровень шума при взрыве двух динамитных шашек, прикрепленных к системе зажигания «шевроле» 1968 года выпуска. Или самое большее – трех. К тому времени, когда вся крыша «кадиллака» была покрыта грунтом и я остановился, чтобы взглянуть на кучу песка и гравия в длинной яме, из машины доносились только отрывистые бессвязные хрипы.

    Я посмотрел на часы. Чуть больше часа дня. Мои руки снова кровоточили, и ручка лопаты была скользкой. Облако песчаной пыли ударило мне в лицо, и я попятился назад. От сильного ветра в пустыне возникает очень неприятный звук – непрерывный равномерный гул, который шумит и шумит, не прекращаясь. Он напоминает голос безумного призрака. Я склонился над траншеей.

    – Долан?!

    Молчание.

    – Кричи, Долан!

    Сначала никакого ответа – затем хриплый лай. Все в порядке.


    ***

    Я вернулся к (фургону, завел его и проехал полторы мили к тому месту, где стояли дорожные машины. По пути я настроил приемник на местную станцию Лас-Вегаса – больше никаких станций этот приемник не брал. Барри Манилоу сообщил мне, что написал песни, которые будет петь весь мир. Я встретил это заявление с долей скептицизма, а затем последовал прогноз погоды. Ожидался сильный ветер: на дорогах между Лас-Вегасом и границей Калифорнии находящихся в пути предупреждали об угрожающей опасности. Возможно резкое ухудшение видимости из-за облаков песка, добавил диск-жокей, но больше всего следует опасаться резкой смены ветров. Я знал, что он имеет в виду, потому что чувствовал, как порывы ветра раскачивают фургон.

    Я остановился у своего экскаватора «кейс-джордан» – я уже относился к нему как к своему. Забрался в кабину, напевая песню Барри Манилоу, и коснулся синим проводом желтого. Экскаватор сразу завелся. На этот раз я не забыл поставить рычаг переключения скоростей в нейтральное положение. «Неплохо, белый парень, – услышал я в своем воображении голос Тинка. – Ты многому научился». Это верно. Я научился действительно многому. В течение минуты я сидел в кабине, следя за тем, как песчаная пелена скользит по поверхности пустыни, прислушиваясь к реву двигателя и думая о том, что предпримет Долан. У него остался в конце концов его единственный шанс. Он может попытаться выбить заднее стекло или перелезть через передние кресла и рискнуть выбить ветровое. И на то, и на другое стекло я насыпал достаточно песка и гравия, но это все-таки было возможно. Все зависело от того, насколько он обезумел к этому моменту, а поскольку я ничего не знал на сей счет, то и раздумывать было бессмысленно. Следовало заниматься другими делами.

    Я включил скорость и двинул экскаватор обратно по шоссе к траншее. Остановившись рядом с ней, с беспокойством выскочил из кабины и посмотрел вниз, едва ли не рассчитывая увидеть нору человеческих размеров от переднего или заднего стекла «кадиллака», если Долан сумел разбить стекло и выползти наружу. Но грунт, набросанный лопатой, был нетронут.

    – Долан, – произнес я, как мне показалось, достаточно добродушно.

    Ответа не последовало.

    – Долан!

    Тишина.

    Он застрелился, подумал я и почувствовал горькое разочарование. Убил себя, застрелился или умер от страха. – Долан?

    Из-под кучи песка донесся смех: звонкий, нескончаемый, совершенно искренний смех. Я почувствовал, как у меня по спине побежали мурашки. Это был смех человека, разум которого пошатнулся.

    Он смеялся и смеялся хриплым голосом. Затем издал пронзительный вопль и снова засмеялся. Наконец он стал смеяться и вопить одновременно.

    Некоторое время я смеялся вместе с ним, или вопил, или что там еще, а ветер смеялся и кричал вместе с нами. После этого я вернулся к «кейс-джордану», опустил ковш и начал закапывать траншею по-настоящему.


    ***

    Спустя несколько минут исчезли даже очертания «кадиллака». Это была лишь траншея, наполненная грунтом.

    Мне казалось, что я что-то слышу, но, поскольку ветер завывал, а мотор ревел, трудно было утверждать это наверняка. Я вышел из кабины и встал на колени, затем лег ничком, свесив голову в небольшое углубление, оставшееся от траншеи.

    Далеко внизу, под толстым слоем грунта, Долан все еще хохотал. До меня доносились звуки его безумного смеха. Похоже, он что-то еще.

    И говорил, но я не мог ничего разобрать. Я улыбнулся и кивнул.

    – Кричи, – прошептал я. – Кричи, если хочешь. – Но едва слышные звуки смеха продолжали пробиваться сквозь грунт подобно ядовитому газу.

    Внезапно меня охватил мрачный ужас – Долан стоит позади! Да, каким-то образом Долан сумел оказаться позади меня! И я еще не успею обернуться, как он столкнет меня в эту яму и…

    Я вскочил и повернулся, стиснув искалеченные руки в какие-то подобия кулаков.

    В лицо мне снова ударило песчаное облако, уносимое ветром.

    Больше здесь никого не было.

    Я вытер лицо грязным платком, влез в кабину экскаватора и продолжил работу.

    Траншея была наполнена грунтом задолго до заката. Несмотря на то, что часть песка унес ветер, остался даже лишний грунт. И немудрено, «кадиллак» занимал достаточно большой объем в песчаной могиле. Он исчез в ней быстро.., так быстро.

    Мысли, роившиеся у меня в голове, были бессвязными, запутанными и полубредовыми. Я повел экскаватор обратно по шоссе, прямо через то место, где закопал Додана.

    Потом поставил его на обычное место, снял рубашку и протер ею все металлические части в кабине, пытаясь стереть отпечатки пальцев. Не знаю, зачем я делал это, не знаю лаже до сегодняшнего дня, потому что я оставил отпечатки пальцев в сотне других мест. Затем в хмуром коричнево-сером мраке штормового заката я вернулся к фургону.

    Там я открыл одну из задних дверей и увидел скорчившуюся на полу фигуру Делана. Отшатнувшись назад, я с криком закрыл лицо руками. Казалось, сердце взорвется у меня в груди.

    Ничто – никто – не вышел из фургона. Дверь раскачивалась и билась на ветру подобно последней ставне дома, населенного привидениями. Наконец с бешено стучащим сердцем я заполз внутрь и осмотрелся. Внутри не было ничего, кроме вещей, которые я погрузил сюда раньше – стрелка-указатель с разбитыми лампочками, инструментальный ящик, домкрат…

    – Возьми себя в руки, – сказал я себе тихо. – Возьми себя в руки.

    Я ждал, что Элизабет скажет мне:

    Ты молодец, милый. Теперь все в порядке… – или что-то вроде этого.., но вокруг раздавалось только завывание ветра.

    Я сел в кабину фургона, включил двигатель и проехал половину расстояния до могилы. Ехать дальше я не мог. Я понимал, что это безумие, но меня все сильнее охватывала уверенность, что Делан прячется внутри (фургона. Я то и дело смотрел в зеркало заднего обзора, пытаясь разглядеть его тень.

    Ветер дул теперь сильнее и раскачивал (фургон. Из пустыни неслись облака пыли и проплывали перед фарами подобно дыму.

    Наконец я съехал на обочину, вышел из фургона и запер все двери. Я знал, что спать снаружи – безумие, но не мог заставить себя лечь внутри фургона. Не мог. Потому со своим спальным мешком забрался под машину. Через пять секунд после того, как я застегнул мешок, меня сморил сон.


    ***

    Когда я проснулся от кошмара, не помню. Руками я держался за горло, чувствуя, что меня хоронят заживо. В носу, в ушах, в горле был песок, душивший меня.

    Я закричал и попытался встать, приняв поначалу спальный мешок, не позволявший мне двинуться, за грунт, засыпавший меня. Ударившись головой о ржавое шасси, я увидел, как вниз посыпались чешуйки ржавчины.

    Я выкатился из-под фургона. Брезжил грязно-серый рассвет. Едва мое тело покинуло спальный мешок, как его унесло вдаль, словно перекати-поле. Я удивленно вскрикнул и бросился следом, но тут же понял, что это будет роковой ошибкой. Видимость не превышала двадцати ярдов, а то и меньше. Местами дорога полностью исчезала под песчаными заносами. Я оглянулся на фургон и едва различил его, словно бледную копию или выцветшую фотографию старого города-призрака, сделанную сепией.

    Наклонившись навстречу ветру, я вернулся к фургону, нашел ключи и залез внутрь. Я все еще отплевывался от песка и содрогался от кашля. Включив мотор, я медленно поехал обратно. Я не стал включать радио и слушать прогноз погоды: погода была именно такой, о которой говорил вчера диск-жокей. Худший песчаный шторм в истории Невады. Все дороги закрыты, движение остановлено. Оставайтесь дома, если у вас нет критической необходимости покинуть его, но и тогда все равно оставайтесь дома.

    Славный праздник Дня независимости – Четвертое июля.

    Не выходи из фургона. Нужно быть сумасшедшим, чтобы работать в такую погоду. Несущийся песок ослепит тебя.

    Но у меня не было другого выхода. Передо мной открылась блестящая возможность навсегда спрятать следы происшедшего. Никогда даже в самых диких мечтах я не представлял себе этого, но такая возможность выдалась, и ею нужно воспользоваться.

    Я привез в фургоне три или четыре лишних одеяла. От одного оторвал длинную широкую полосу и обвязал ее вокруг головы. Затем, похожий на какого-то безумного бедуина, я вышел из фургона.


    ***

    Все утро я перетаскивал куски асфальта из кювета и укладывал их на поверхность траншеи, стараясь быть таким же аккуратным, как каменщик, кладущий кирпичную стену.., или закладывающий нишу. Сама переноска кусков асфальта не представляла трудности, хотя большинство их приходилось вытаскивать из-под грунта, подобно тому как это делают археологи, ищущие остатки древней человеческой культуры. Каждые двадцать минут я вынужден был возвращаться к фургону, чтобы скрыться от обжигающего песка и дать отдых глазам.

    Работая, я продвигался на запад, начав от мелкой части траншеи. В четверть первого – я принялся за работу в шесть – достиг последних семнадцати футов. К этому времени ветер начал стихать и на небе появились первые голубые просветы.

    Я поднимал кусок за куском асфальт и укладывал его, поднимал и укладывал. И вот я оказался над тем местом, где, по моим расчетам, находился Долан. Жив ли он еще? Сколько кубических футов воздуха содержится в «кадиллаке»? Через какой срок в этом воздухе невозможно будет дышать, принимая во внимание, что два спутника Делана уже давно мертвы?

    Я встал на колени на голую землю. Ветер стер отпечатки гусениц «кейс-джордана», но я все-таки мог разглядеть что-то: внизу под этими неясными отпечатками находился человек с золотым «Ролексом» на запястье.

    – Долан, – произнес я добродушным голосом, – я передумал и решил выпустить тебя.

    Ничего. Полное молчание. На этот раз он был мертв, без сомнения.

    Я спустился в кювет, взял кусок асфальта, положил его на грунт и, когда начал вставать, уловил едва слышимый кудахтающий смех, просачивающийся сквозь землю.

    Я снова опустился на четвереньки и наклонил голову вперед – если бы у меня были волосы, сейчас они свисали бы на лицо. Оставался в таком положении некоторое время, прислушиваясь к его смеху. Звук был еле слышный и монотонный.

    Когда он прекратился, я принес еще один кусок асфальта. По нему пробегала извилистая желтая линия. Я наклонился, чтобы уложить его.

    – Ради Бога! – донесся вопль Делана. – Ради Бога, Робинсон!

    – Да, – улыбнулся я. – Ради Бога.

    Я положил кусок асфальта аккуратно рядом с соседним и, как ни прислушивался некоторое время, больше ничего не услышал.


    ***

    Я вернулся к себе домой в Лас-Вегас в одиннадцать вечера. Проспал шестнадцать часов, встал, прошел в кухню за кофе и там рухнул на пол, извиваясь в чудовищной судороге. Одной рукой я гладил поясницу, и другую сунул в рот, чтобы заглушить крики боли.

    Через какое-то время я дополз до ванной, попытался встать, но это вызывало лишь новую судорогу. Опираясь на умывальник, я сумел достать с полки еще один флакончик эмпирина.

    Проглотил три таблетки и включил воду в ванне. Пока ванна наполнялась, я лежал на полу. Затем мне удалось выбраться из пижамы и залезть в ванну. Я провел там пять часов, главным образом в дремоте. Когда я выбрался из ванны, оказалось, что могу ходить. Немного.

    Я отправился к хиропрактику. Он осмотрел меня и сообщил, что у меня сдвинуты три диска и имеется серьезное повреждение в нижней части спины. Он поинтересовался, не принимал ли я участие в конкурсе цирковых силачей. Я ответил, что упал, когда копал землю у себя в саду. Он послал меня на операцию в Канзас-Сити. Я поехал. Мне сделали операцию.

    Когда анестезиолог закрыл мне лицо резиновой маской, я услышал смех Додана из шипящей темноты внутри и понял, что умру.


    ***

    Больничная палата была облицована нежно-зеленой плиткой.

    – Я все еще жив? – прохрипел я. Медсестра засмеялась.

    – Да, конечно. – Ее рука коснулась моей лысины, которая заканчивалась у затылка. – Ну и загар у вас! Господи! Вам больно или вы все еще не пришли в себя после наркоза?

    – Все еще не пришел в себя, – ответил я. – Я говорил во время операции?

    – Да.

    Все внутри у меня похолодело.

    – Что я говорил? – «Здесь так темно, – говорили вы. – Выпустите меня отсюда». – И она рассмеялась.

    – Вот как, – сказал я.


    ***

    Долана так никогда и не нашли.

    Все произошло из-за бури, этой неожиданно налетевшей песчаной бури. Я уверен, что знаю, как все это случилось, хотя по определенным причинам – они вам известны – не занимался проверкой.

    Помните, мы говорили о ремонте дорожного покрытия? Так вот, в этот момент на шоссе 71 клалось новое дорожное покрытие. Песчаная буря почти занесла ту его часть, где начиналась объездная дорога. Когда дорожники вернулись на работу, они не стали разом убирать все песчаные дюны, а очищали шоссе лишь по мере продвижения. Да и зачем делать по-другому? Шоссе все равно было закрыто для автомобильного транспорта. Поэтому они одновременно убирали песок и снимали старое покрытие. Если какой-нибудь бульдозерист и заметил, что часть асфальта – футов в сорок длиной – разбивается под ножом его бульдозера на почти точные прямоугольники, то никому об этом не сообщил. А может быть, перебрал наркотиков. Или думал о том, как отравится гулять со своей девушкой этим вечером.

    Затем прибыли самосвалы с гравием. За ними – грейдеры и дорожные катки. Следом приехали огромные автоцистерны с горячей смолой, которые разбрызгивали ее специальными приспособлениями, прикрепленными сзади. А когда свежий асфальт затвердел, появились разметочные машины. Водители их, укрывшись под брезентовым зонтиком, часто оглядывались назад, чтобы убедиться, что желтая полоса идеально прямая, и не ведали, что проезжают над серебристо-серым «кадиллаком» с тремя трупами внутри. Не подозревали, что там, в темноте, находится золотой «Ролекс» и перстень с большим рубином, а «Ролекс», может быть, даже все еще отмеряет время.

    Одна из этих тяжелых дорожных машин, несомненно, продавила бы место, находись там обычный «кадиллак»; что-то хрустнуло бы в глубине, и бригада землекопов принялась бы раскапывать подозрительное место, чтобы узнать, что – или кто – там находится. Но «кадиллак» Додана скорее походил на танк, чем на обычный автомобиль, и сама осторожность Додана до сих пор не позволила никому выяснить, где он находится.

    Рано или поздно, разумеется, «кадиллак» не выдержит скорее всего под весом большегрузного прицепа. Машина, следующая за ним, попадет во впадину в асфальтовом покрытии, водитель сообщит об этом в Дорожное управление, и в том месте проведут очередной ремонт дорожного полотна. Но если при этом там не окажется опытных дорожников, думаю, придут к выводу, что повреждение вызвала «болотная впадина» – так обычно называют подобные места – или низкая температура, а может быть, просто сотрясение почвы. Поврежденное место отремонтируют, и жизнь будет продолжаться.


    ***

    Долана так и не нашли. У кого-то это вызвало слезы печали. Журналист в местной газете «Лас-Вегас сан» высказал предположение, что он играет в домино или в бильярд с покойным Джимми Хоффой, известным профсоюзным деятелем, убитым из-за связей с преступным миром. Может быть, журналист не так далек от истины.


    ***

    У меня все хорошо.

    Со спиной все в порядке. Мне категорически запретили поднимать любой груз весом больше тридцати фунтов, но в этом году у меня отличный класс мальчишек и девчонок, и если мне нужна помощь, они готовы ее оказать.

    Я уже несколько раз ездил по этому отрезку шоссе в своем новом автомобиле «акура». Один раз я остановился, вышел из машины (предварительно убедившись, что шоссе в обе стороны пустынно) и помочился на том месте, где, я уверен, находится «кадиллак». Однако мне не удалось выпустить полноценную струю, хотя я чувствовал, что пузырь прямо-таки переполнен. Когда я поехал дальше, то и дело оглядывался в зеркало: у меня возникло странное ощущение, что он поднимается с заднего сиденья, коричневая кожа туго, как у мумии, обтягивает кости лица, волосы полны песка, сверкают только глаза его и «Ролекс».

    Больше я никогда не ездил по шоссе 71. Теперь всякий раз, когда мне нужно ехать на запад, я предпочитаю магистральное шоссе.

    А как Элизабет? Она замолчала подобно Долану. Я почувствовал от этого облегчение.


    Конец всей этой мерзости

    Я хочу рассказать вам о конце войны, о вырождении человечества и смерти Мессии – написать поистине эпическое повествование, заслуживающее тысяч страниц текста и целой полки томов. Однако вам (если останется кто-то, способный прочитать это) придется довольствоваться сублимированной версией повествования. Инъекция, сделанная прямо в вену, действует очень быстро. Думаю, в моем распоряжении где-то от сорока пяти минут до двух часов, в зависимости от группы крови. Припоминаю, что моя группа крови – А, это даст мне немного больше времени, но пропади я пропадом, если помню это точно. Если моя кровь принадлежит к группе О, то, мой гипотетический друг, перед вами окажется множество пустых страниц.

    Как бы то ни было, думаю, что нужно исходить из худшего и работать как можно быстрее.

    Я пользуюсь электрической пишущей машинкой. Разумеется, текстовый редактор Бобби позволяет работать куда быстрей, но нельзя положиться на напряжение вырабатываемого генератором тока, даже если в твоем распоряжении стабилизатор. У меня единственный шанс; я не могу рисковать – принявшись за работу, потом обнаружить, что мое повествование отправилось на компьютерные небеса к компьютерным ангелам из-за падения напряжения в сети или такого его скачка, с каким стабилизатор просто не справляется.

    Меня зовут Хауард Форной. По профессии я писатель.

    Мой брат, Роберт Форной, был Мессией. Я убил его четыре часа назад, введя ему дозу открытой им субстанции. Он назвал это вещество «калмэйтив» – «успокаивающее».

    Правильнее было бы назвать его «весьма серьезной ошибкой», но что сделано, то сделано, и этого уже не переделаешь, как любят говорить ирландцы. Как они говорили на протяжении столетий, и это еще раз доказывает, какие они мудаки.

    Черт побери, у меня нет времени, чтобы отвлекаться.

    После того как Бобби умер, я накрыл его покрывалом и три часа просидел в коттедже у единственного окна гостиной, глядя на лес. Когда-то отсюда можно было увидеть оранжевое сияние ослепительных дуговых ламп Норт-Конуэя, но это в прошлом. Теперь видны только Белые горы, похожие на темные треугольники, вырезанные ребенком из картона, и бессмысленное множество звезд.

    Я включил радиоприемник, пробежался по четырем диапазонам, нашел какого-то сумасшедшего, все еще ведущего передачу, и выключил. Мое сознание настойчиво стремилось к бесконечным милям темных сосен, к этой темной пустоте. Наконец я понял, что пора кончать, и впрыснул себе солидную дозу. Так-то куда лучше. Я всегда работаю лучше, когда неминуемо близится срок сдачи рукописи.

    А теперь этот срок появился, могу поклясться Господом.

    Наши родители получили то, что добивались: умных детей. Папа специализировался в истории и занял должность профессора колледжа Хофстра, когда ему было всего тридцать. Десять лет спустя он стал одним из шести заместителей директора Национального архива в Вашингтоне, округ Колумбия, и первым претендентом на должность директора. Кроме того, он был очень хорошим парнем – собрал полную коллекцию пластинок Чака Берри и отлично исполнял блюзы на гитаре. Мой отец занимался подшивкой документов днем, а веселился ночью.

    Мама с отличием – magna cum laude – закончила университет Дрю и получила ключ общества «Фи-бета-каппа», который иногда носила прикрепленным к своей мягкой шляпе. Она стала видным бухгалтером в округе Колумбия. Встретила нашего отца, вышла за него замуж и временно прекратила занятия бухгалтерской практикой, когда забеременела вашим покорным слугой. Я появился на свет в 1980 году. К 1984-му она помогала разобраться с налогами нескольким коллегам отца и называла это занятие своим «маленьким хобби». К 1987 году, когда родился Бобби, мама занималась налоговыми проблемами, составляла портфели инвестиций и планировала вложения в недвижимость для целого ряда могущественных людей. Я мог бы назвать их имена, но какое это теперь имеет значение? Они либо умерли, либо превратились в выживших из ума идиотов. Мне кажется, что она зарабатывала «маленьким хобби больше, чем папа на своей работе, но это было не важно -они были счастливы друг с другом. Я бывал свидетелем их ссор, но эти ссоры никогда не были серьезными. Когда я повзрослел, единственная разница между моей мамой и мамами моих приятелей, которую я замечал, заключалась в следующем. Чужие мамы, когда по телику шли мыльные оперы, читали, или гладили, или шили, или говорили по телефону, тогда как моя мама работала с компьютером и записывала цифры на больших зеленых листах бумаги.

    Я не разочаровал своих спонсоров – на протяжении всего периода обучения в общественной средней школе мои оценки не опускались ниже А и В (насколько мне известно, мысль о том, чтобы отдать нас – меня или брата – в частную школу, даже не обсуждалась). Кроме того, я рано научился писать, причем без малейших усилий. – Свой первый рассказ я продал в один из журналов, когда мне было двадцать лет. В нем говорилось о том, как федеральная армия зимовала в долине Фордж. Этот рассказ приобрел у меня журнал одной из авиалиний за четыреста пятьдесят долларов. Мой папа, которого я так любил, спросил, не продам ли я ему этот чек, выписал мне свой собственный, а чек от журнала авиалинии повесил в рамке над своим столом. Он был настоящим романтическим героем. Если хотите, настоящим романтическим гением, обожающим играть блюзы. Поверьте мне, далеко не у всех ребятишек такое счастливое детство. Нечего скрывать, и он, и моя мать умерли в конце прошлого года в буйном бреду, мочась в штаны подобно почти всем в этом огромном круглом мире, где мы жили. Но я продолжал любить их.

    Я был ребенком, – на которого они имели все основания рассчитывать, – послушный мальчик, умный и сообразительный, с немалым талантом, который созрел в атмосфере любви и доверия, преданный мальчик, любивший и уважавший своих мать и отца.

    А вот Бобби был не таким. Никто, даже наши родственники, не ожидали, что у меня появится брат вроде Бобби. Никак не ожидали.


    ***

    Я научился ходить на горшок на целых два года раньше Бобби, и это единственное, в чем я опередил его. Но я никогда не испытывал к нему ревности или зависти; это все равно как если бы относительно неплохой подающий в Бейсбольной лиге начал бы завидовать таким асам, как Нолап Райан или Роджер Клеменз. Стоит достичь определенного уровня, и сравнения, вызывающие чувство зависти, просто перестают существовать. Я испытал это на себе и могу сказать вам: наступает момент, когда вам остается только стоять и прикрывать глаза от ярких вспышек.

    Бобби начал читать в два года и в три – писать короткие сочинения («Наша собака», «Поездка в Бостон с мамой»). Он писал печатными корявыми буквами шестилетнего ребенка, и это само по себе казалось странным. Стоило не обращать внимание на то, с чем не справлялись его двигательные мускулы, и у вас создавалось впечатление, что вы читаете сочинение талантливого, хотя крайне наивного пятиклассника. С поразительной быстротой он перешел от простых предложений к сложносочиненным и затем сложноподчиненным, осваивая придаточные и определительные предложения с интуицией, которая казалась сверхъестественной. Иногда он путался в синтаксисе и ставил определения не туда, куда следует, но эти ошибки – которые преследуют большинство писателей всю жизнь – исчезли, когда ему исполнилось пять лет.

    Его стали мучить головные боли. Мои родители боялись, что у него какое-то заболевание – опухоль головного мозга, например, – и отвели его к врачу. Доктор тщательно осмотрел мальчика, еще внимательнее выслушал и затем сказал родителям, что Бобби совершенно здоров, если не принимать во внимание стресс: он постоянно испытывал разочарование, потому что не мог писать так же хорошо, как работал его мозг. – У вас ребенок, пытающийся выбросить из своего организма умственный почечный камень, – пояснил врач. – Я могу прописать ему лекарство против головной боли, но лучшим лекарством для него будет пишущая машинка.

    Тогда мама с папой купили ему электрическую пишущую машинку фирмы «Ай-би-эм». Еще через год ему подарили на Рождество персональный компьютер «Коммодор-64» с текстовым редактором «Уордстар», и головные боли прекратились. Прежде чем перейти к другим проблемам, добавлю, что на протяжении следующих трех лет Бобби считал компьютер подарком Санта-Клауса, который тот оставил ему под елкой. И теперь я припоминаю, что и в этом я его опередил: я перестал верить в Санта-Клауса гораздо раньше.

    Мне хочется так много рассказать вам о нашем детстве, и я, пожалуй, кое-что расскажу, но придется поторопиться. Приближается срок завершения рукописи. Ах эти сроки. Однажды я прочитал очень забавный очерк под названием «Унесенные ветром вкратце» со смешным диалогом:

    " – Война?

    – засмеялась Скарлетт. – А, чепуха!

    – Бум! Эшли ушел на войну! Атланта в огне! Ретт вошел и затем вышел!

    – Чепуха, – произнесла Скарлетт сквозь слезы, – я подумаю обо всем завтра. Ведь завтра уже будет другой день».

    Я задыхался от смеха, когда читал этот диалог. Теперь, столкнувшись с чем-то похожим, я не вижу в нем ничего смешного. Но сами представьте.

    – Ребенок с коэффициентом умственного развития, уровень которого не поддается измерению никакими существующими методами? – улыбается Индиа Форной, глядя на своего преданного мужа Ричарда. – Чепуха! Мы создадим обстановку, в которой его интеллект – не говоря об интеллекте его старшего брата, который тоже не так уж глуп, – будет развиваться и дальше. И мы вырастим их как нормальных американских детей, которыми они являются!

    Бум! Мальчики Форной стали взрослыми! Хауард, то есть я, поступил в Виргинский университет, с отличием закончил его и стал писателем! Отлично зарабатывает себе на жизнь! Поддерживает хорошие отношения с множеством женщин и спит с доброй половиной из них! Ему удалось избежать всех заболеваний – как половых, так и фармакологических! Купил себе стереосистему «Мицубиси»! Посылает письма домой по крайней мере раз в неделю! Написал два романа, которые были тут же опубликованы и отлично приняты публикой!

    – Вот это да, – сказал Хауард, – мне нравится такая жизнь!

    Так все и было на самом деле, пока не приехал Бобби (неожиданно, в обычной манере, свойственной безумным ученым) с двумя стеклянными ящиками. В одном было пчелиное гнездо, в другом – осиное. На Бобби была майка наизнанку, он сгорал от желания уничтожить зло на земле и был счастлив, как моллюск в период прилива.

    Люди, похожие на моего брата Бобби, рождаются раз в два или три поколения, я так считаю, – это такие, как Леонардо да Винчи, Ньютон, Эйнштейн, ну, может быть, Эдисон. Создается впечатление, что у всех них одна общая черта: эти люди похожи на огромные компасы, стрелки которых бесцельно мечутся длительное время в поисках Северного полюса, а затем навсегда замирают, упершись в него. До того как это случится, такие люди могут заниматься самыми невероятными глупостями, и Бобби не исключение. Когда ему было восемь лет, а мне – пятнадцать, он пришел ко мне и сказал, что изобрел самолет. К этому моменту я знал Бобби слишком хорошо, чтобы просто сказать: «Чепуха» – и выгнать его из своей комнаты. Я пошел вместе с ним в гараж, где стояло это странное сооружение, укрепленное на детской коляске. Оно немного смахивало на истребитель, вот только крылья были скошены не назад, а вперед. Посреди коляски он прикрепил болтами седло, снятое с коня-качалки. Рядом торчал какой-то рычаг. У самолета отсутствовал мотор. Бобби сказал, что это планер. Он попросил меня столкнуть его вниз с вершины холма Карригана – у этого холма самый крутой склон во всем округе Колумбия. Там, посередине склона, вела вниз бетонная дорожка для пенсионеров. Бобби заявил, что она будет его взлетной полосой.

    – Бобби, – сказал я, – у твоего чудовища крылья направлены не в ту сторону.

    – Нет, – возразил он. – Именно так и должно быть. Я однажды смотрел фильм «Царство дикой природы» о ястребах. Они бросаются сверху на свою добычу и затем, при взлете, меняют.угол крыла, направляя крылья вперед. У них двойные суставы, понимаешь. При таком расположении крыльев увеличивается подъемная сила.

    – Тогда почему ВВС не делают их такими? – спросил я, не имея ни малейшего представления о том, что военно-воздушные силы как США, так и России уже проектировали истребители с направленными вперед крыльями.

    Бобби только пожал плечами. Он не знал почему, и это его ничуть не интересовало.

    Мы пошли на холм Карригана, Бобби уселся в седло от коня-качалки и схватился одной рукой за рычаг. – Разгони меня как можно быстрее, – сказал он.

    В его глазах плясали безумные чертики, которые были так хорошо мне знакомы. Господи, даже в колыбели его глаза иногда пылали таким ярким светом. Но я готов поклясться всеми святыми, что никогда не толкнул бы его вниз по бетонной дорожке с такой силой, если бы знал, что все произойдет именно так, как задумал Бобби.

    Но я не знал этого и потому разогнал его изо всех сил. Он помчался вниз по склону холма, издавая дикие вопли, словно ковбой, только что вернувшийся с пастбища и скачущий в город, чтобы выпить несколько кружек холодного пива. Какая-то старая дама едва успела отскочить в сторону, Бобби промчался мимо старикашки, опирающегося на палку. На середине спуска он потянул за рычаг, и я, изумленный и перепуганный, увидел, как его хрупкое фанерное сооружение отделилось от тележки. Сначала он парил всего в нескольких дюймах от склона, и на мгновение мне показалось, что сейчас Бобби грохнется вниз. Затем его подхватил порыв ветра, и планер Бобби начал подниматься вверх, словно его тянули на невидимом канате. Тележка свернула с бетонной дорожки и застряла в кустах. Бобби парил уже на высоте десяти футов, затем двадцати, пятидесяти. Он летел над парком Гранта, все время набирая высоту, издавая ликующие крики.

    Я побежал за ним, умоляя его спуститься. В моем воображении возникла картина: он падает с этого идиотского седла на дерево или разбивающегося об одну из статуй, в таком изобилии украшающих парк. Не то чтобы я мысленно представлял похороны своего младшего брата; уверяю вас, я чувствовал, что принимаю в них участие.

    – Бобби! – кричал я. – Спускайся!

    – И-и-и-и! – вопил Бобби. Его голос был едва слышен, но полон наслаждения.

    Потрясенные гуляющие, шахматисты, те, что бросали друг другу летающие тарелочки, отдыхающие, погруженные в книги, влюбленные и совершающие пробежку, останавливались и задирали головы вверх.

    – Бобби, на этом идиотском седле нет пристяжного ремня! – кричал я. Я употребил более сильное слово вместо «идиотское», насколько припоминаю сейчас.

    – С-о-о-ом-м-м-н-о-о-й-в-с-е-в-п-о-о-р-я-я-д-к-е-е… – вопил он в ответ изо всех сил, и я с ужасом понял, что почти не слышу его.

    Я бежал по дорожке не умолкая. Не помню ничего из того, что кричал, вот только на следующий день у меня пропал голос и говорить пришлось шепотом. Зато я помню, как пробегал мимо молодого человека в щегольском костюме с жилетом, который стоял возле статуи Элеоноры Рузвельт у подножия холма. Он посмотрел на меня и доверительно заметил:

    – Знаете ли, мой друг, у меня чертовски повысилась кислотность.

    Я припоминаю, как этот планер странной формы скользил над зелеными купами деревьев, поднимаясь и кренясь, пересекал парк с его скамейками, мусорными урнами и задранными кверху лицами зевак. Я представил, как исказилось бы лицо моей матери и как она начала плакать, если бы я сказал ей, что самолет Бобби, который по всем законам природы вообще не мог летать, внезапно перевернулся в воздушном вихре и Бобби завершил свою короткую, хотя и блестящую карьеру, вдребезги разбившись о мостовую улицы Д.

    Если бы все случилось именно так, может быть, было бы лучше для всего человечества, но так не случилось.

    Вместо этого Бобби развернулся обратно в сторону холма Карригана, небрежно держась за хвост собственного самолета, чтобы не свалиться с проклятого летательного аппарата, и направил его к маленькому пруду посреди парка Гранта. Вот он скользит над его поверхностью на высоте пяти футов, четырех.., и мчится, касаясь подошвами своих кроссовок воды. Поднимает двойные волны и распугивает обычно самодовольных (и перекормленных) уток, разбегающихся с возмущенным кряканьем перед ним, заливающимся радостным смехом. Он вылетел на противоположный берег, точно между двумя скамейками, о которые обломились крылья его самолета. Бобби вывалился из седла, ударился головой о землю и расплакался.

    Вот каков был Бобби.


    ***

    Далеко не все в нашей жизни было таким эффектным. Более того, насколько я помню, больше не было подобных случаев.., по крайней мере до появления «калмэйтива». Но я рассказал вам об этом случае лишь потому, что крайности лучше всего иллюстрируют нормальные обстоятельства: жизнь вместе с Бобби становилась настоящим безумием. К девяти годам он слушал лекции по квантовой физике и высшей математике в Джорджтаунском университете. Однажды он заглушил все радиоприемники и телевизоры на нашей улице и четырех прилегающих кварталах – своим голосом. Дело в том, что он нашел, на чердаке старый портативный телевизор и превратил его в широковещательную радиостанцию. Старый черно-белый «Зенит», двенадцать футов провода, предназначенного для точного воспроизведения звука, и металлическая вешалка на коньке крыши – вот и все! Примерно пару часов жители четырех кварталов Джорджтауна могли принимать только одну станцию WBOB.., то есть моего братца. Он читал мои рассказы, идиотски шутил и объяснял, что только значительное содержание серы в печеных бобах является причиной того, что наш отец выпускал такое количество злого духа в церкви по утрам в воскресенье.

    – Но вообще-то он старается пердеть как можно тише, – сообщил Бобби своим слушателям, которых было не менее трех тысяч, – причем иногда сдерживает особенно громкие звуки до тех пор, пока не наступит время гимнов. Отцу такие откровенности не слишком понравились, не говоря уже о том, что ему пришлось заплатить семьдесят пять долларов штрафа в Федеральную комиссию по радиосвязи за незаконное использование эфира. Эту сумму он вычел из карманных денег, выделяемых Бобби на следующий год.

    Жизнь с Бобби… Вы только посмотрите, я плачу. Интересно, это настоящие чувства или им приходит конец? Думаю, что первое. Боже мой, ведь я так любил его – но все-таки мне кажется, что на всякий случай лучше поторопиться.


    ***

    Бобби закончил среднюю школу практически уже в десять лет, но так и не получил степени бакалавра гуманитарных или естественных наук, не говоря уж о большем. И все из-за этого огромного мощного компаса у него в голове, который поворачивался то в одну сторону, то в другую в поисках нужного ему полюса.

    У него был период, когда он проявлял интерес к физике, и более короткий период интереса к химии.., в конце концов Бобби оказался слишком нетерпеливым и по отношению к математике, чтобы остановиться на одной из этих наук. Он знал, что легко справится с ними, но и химия, и физика – как и все точные науки – наскучили ему.

    Когда Бобби исполнилось пятнадцать лет, он увлекся археологией. Прочесал вершины Белых гор вокруг нашего летнего коттеджа в Норт-Конуэй, воссоздал историю индейцев, которые жили здесь, на основе наконечников стрел, кремней, даже по структуре древесного угля давно погасших костров в древних пещерах в центральной части Нью-Хэмпшира.

    Но прошло и это увлечение, и Бобби занялся историей и антропологией. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец и мать с неохотой дали согласие на просьбу Бобби отправиться с экспедицией антропологов из Новой Англии в Южную Америку.

    Через пять месяцев он вернулся впервые в жизни загоревшим. Он также подрос на дюйм, похудел на пятнадцать фунтов и стал гораздо сдержаннее. Оставался веселым, но его прежняя детская радость, иногда такая заразительная, иногда утомляющая окружающих, но которую он излучал всегда, теперь пропала. Бобби стал взрослым. И, насколько я припоминаю, впервые заговорил о происходящем в мире.., о том, как все плохо. Это был 2003 год, когда группа «Сыновья Джихада», отколовшаяся от ООП (название этой группы почему-то всегда напоминало мне католическую общественную организацию где-нибудь на западе Пенсильвании), взорвала нейтронную бомбу в Лондоне. Радиацией было заражено шестьдесят процентов английской столицы, а ее остальная часть превратилась в исключительно вредное для проживания место, особенно для тех, кто собирался иметь детей или рассчитывал прожить дольше пятидесяти лет. В этом же году мы пытались установить блокаду Филиппин, после того как правительство Седеньо пригласило к себе «небольшую группу» китайских советников (примерно пятнадцать тысяч, по данным наших разведывательных спутников). Мы были вынуждены отступить лишь тогда, когда стало совершенно ясно, что: а) китайцы отнюдь не шутили относительно нанесения ракетно-ядерного удара из своих ракетных шахт, если мы не откажемся от блокады, и б) американский народ не проявлял ни малейшего желания совершить массовое самоубийство из-за каких-то Филиппинских островов. И в этом же году некие обезумевшие ублюдки – албанцы, по-моему, – сделали попытку рассеять с воздуха вирус СПИДа над Берлином.

    Подобные новости наводили уныние на всех, но. Бобби был потрясен больше других.

    – Почему люди относятся друг к другу с такой злобой? – спросил он однажды меня.

    Мы находились в нашем летнем коттедже в Нью-Хэмпшире. Подходил к концу август, и почти все вещи были упакованы в коробки и чемоданы. Коттедж выглядел печальным и покинутым – так бывает всегда, перед тем как мы разъезжаемся и покидаем семейное гнездо. Я уезжал обратно в Нью-Йорк, а Бобби – в Уэйко, Техас, – представляете себе?.. Он все лето читал материалы по социологии и геологии – разве придумаешь безумнее комбинацию?

    – и хотел провести там несколько экспериментов. Он задал вопрос небрежным тоном, но я заметил, что мать смотрела на него последние две недели, пока мы были все вместе, каким-то странным внимательным взглядом. Ни папа, ни я еще не заподозрили это, но мне кажется, что мама поняла: стрелка компаса Бобби наконец перестала поворачиваться из стороны в сторону и уперлась в полюс, который он так долго искал.

    – Что ты имеешь в виду? – спросил я. – Ты хочешь, чтобы я ответил тебе?

    – Кому-то придется ответить, – заметил он. – И очень скоро, судя по тому, как развиваются события.

    – Они развиваются так потому, что так развивались всегда, – пожал я плечами, – а люди относятся друг к другу с такой злобой потому, что такими уж созданы. Если ты хочешь винить кого-то, вини Господа Бога!

    – Чепуха. Я не верю этому. Даже двойные Х-хромо-сомы в конце концов оказались чепухой. Только не говори, что всему виной экономические причины, конфликт между богатыми и бедными, потому что это тоже объясняет далеко не все.

    – Первородный грех, – ухмыльнулся я. – Мне нравится это объяснение – оно хорошо звучит и под него можно танцевать.

    – Ну что ж, – сказал Бобби, – может быть, причина действительно заключается в первородном грехе. Но посредством чего, старший брат? Ты не задавал себе такого вопроса?

    – Посредством чего? Не понимаю.

    – Мне кажется, все зависит от состава воды, – задумчиво произнес Бобби.

    – Состава чего?

    – Воды. Что-то содержится в воде.

    Он посмотрел на меня.

    – Или, может быть, чего-то в ней не хватает.

    На следующее утро Бобби отправился в Уэйко. С тех пор я не видел его, пока он не вошел в мою квартиру, одетый в спортивную майку наизнанку, с двумя стеклянными ящиками.

    Это произошло три года спустя.


    ***

    – Как поживаешь, Хауи? – произнес он, входя в комнату и небрежно хлопая меня по спине, словно прошло всего три дня.

    – Бобби! – крикнул я, обнял его и крепко прижал к себе. В грудь мне врезалось что-то твердое, и я услышал разъяренное жужжание.

    – Я тоже рад видеть тебя, – сказал Бобби, – только не наваливайся так сильно. Ты расстраиваешь туземцев. Я тут же сделал шаг назад. Бобби поставил на пол большой бумажный мешок, который нес перед собой, и снял рюкзак, перекинутый через плечо. Затем он осторожно извлек из мешка стеклянные ящики. В одном из них было пчелиное гнездо, в другом – осиное. Пчелы начали уже успокаиваться и продолжали дело, которым занимались раньше, тогда как осы явно проявляли свое неудовольствие происходящим.

    – Ну хорошо, Бобби, – сказал я. Посмотрел на него и улыбнулся. Глядя на него, я не мог не улыбаться. – Что ты придумал на этот раз?

    Он расстегнул «молнию» на рюкзаке и достал оттуда банку из-под майонеза, наполненную до половины прозрачной жидкостью.

    – Видишь? – сказал он.

    – Да. Похоже на воду или самогон.

    – Вообще-то в банке и то и другое, если только ты мне поверишь. Это взято из артезианской скважины в Ла-Плата, небольшом городке в сорока милях к востоку от Уэйко. До того как я перегнал эту жидкость, чтобы получить вот этот концентрат, у меня было пять галлонов воды. Там у меня настоящий перегонный (аппарат, Хауи, но я не думаю, что правительство будет преследовать меня за это. – Он продолжал усмехаться, и его усмешка стала еще шире. – Здесь нет ничего, кроме воды, но это все-таки самый невероятный самогон, когда-либо известный человеческой расе.

    – Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.

    – Не понимаешь, но сейчас все поймешь. Знаешь что, Хауи?

    – Что?

    – Если наша идиотская человеческая раса сумеет продержаться еще шесть месяцев и за это время не уничтожит себя, я готов поспорить, что она будет существовать вечно.

    Он поднял банку из-под майонеза, и один его глаз, увеличенный во много раз, с поразительной торжественностью уставился на меня.

    – Это величайшее лекарство, – произнес он. – Оно излечивает самую ужасную болезнь, от которой страдает Homo sapiens.

    – Лекарство от рака?

    – Нет, – покачал головой Бобби. – От войн. Драк в барах. Перестрелок. И прочей мерзости. Где тут у тебя туалет, Хауи? Мне нужно почистить зубы.

    Когда Бобби вернулся в комнату, он не только вывернул майку на нужную сторону, но даже причесался. Правда, я наметил, что его метод причесываться ничуть не изменился. Бобби просто совал голову под кран и затем зачесывал волосы назад пальцами вместо расчески.

    Он взглянул на два стеклянных ящика и заявил, что и пчелы и осы вернулись в нормальное состояние.

    – Нельзя сказать, что осиное гнездо когда-либо приближается к тому состоянию, что можно назвать нормальным, Хауи. Осы – общественные насекомые, подобные пчелам и муравьям, но в отличие от пчел, которые почти всегда сохраняют разум, и муравьев, временами страдающих от приступов шизофрении, осы – абсолютные и полномасштабные безумцы. – Он улыбнулся. – В точности как мы, люди. – Он снял крышку с ящика, в котором находилось пчелиное гнездо.

    – Знаешь что, Бобби, – сказал я. На моем лице появилась улыбка, но, пожалуй, неестественно широкая. – Закрой свой ящик с пчелами и сначала расскажи мне обо всем, а? Продемонстрируешь свои фокусы потом. Я хочу сказать, что хозяйка дома – настоящая кошечка, милая и добрая, а вот консьержка – огромная баба, курит сигары и весит больше меня фунтов на тридцать. Она…

    – Тебе понравится эта картина, – убеждал Бобби, словно не слышал, что я говорил.

    Я был знаком с этой привычкой так же хорошо, как и с его методом причесываться десятью пальцами. Он не то что был невежливым, а часто увлекался и не слышал, что происходит вокруг. Попытаться остановить его? Да ни в коем случае! Я был так счастлив, что он вернулся. Думаю, я понимал даже в тот момент, что произойдет нечто ужасное, но, когда я проводил с Бобби больше пяти минут, он прямо-таки гипнотизировал меня. Он был словно Люси из знаменитого комикса – с футбольным мячом в руках, обещающий, что уж на этот раз все будет в полном порядке, а я выступал в роли Чарли Брауна, устремляющегося по полю, чтобы пнуть его.

    – По правде говоря, ты, наверное, уже видел все это раньше, – продолжал Бобби, – такие фотографии время от времени печатают в журналах – или в документальных фильмах о дикой природе. В этом нет ничего необычного, однако выглядит поистине потрясающе, потому что у людей существует совершенно необоснованное предубеждение относительно пчел.

    Самым удивительным было то, что он был прав – я действительно видел все это раньше.

    Бобби сунул руку внутрь ящика между пчелиным гнездом и стеклом. Меньше чем через пятнадцать секунд его рука покрылась шевелящейся черно-желтой перчаткой. И тут я мгновенно вспомнил: сижу перед телевизором в детской пижаме, прижимаю к груди своего плюшевого медведя примерно за полчаса до того, как лечь спать (и, уж конечно, за несколько лет до рождения Бобби), и наблюдаю со смешанным ужасом, отвращением и увлечением, как новоявленный пчеловод разрешает пчелам залезать на его лицо, полностью покрывая его. Сначала пчелы образуют у него на голове что-то вроде капюшона палача, а затем он сметает их, превращая в какую-то чудовищную живую бороду.

    Бобби вдруг поморщился, затем усмехнулся.

    – Одна сейчас ужалила меня, – сказал он. – Пчелы все еще не пришли в себя после поездки. Я ведь сначала попросил местную даму, занимающуюся страховкой, подбросить меня от Ла-Платы до Уэйко – она управляет старым самолетом «пайпер-каб». Дальше воспользовался какой-то местной авиалинией до Нового Орлеана. Сделал не меньше сорока пересадок, но готов поклясться, что окончательно вывела их из себя поездка на такси с Ла-Гарбинс. На Второй авеню еще больше ухабов, чем на Бергенштрассе после капитуляции немцев. – Знаешь, Бобби, мне кажется, что тебе все-таки лучше убрать руку из этого ящика, – заметил я, все время ожидая, что какие-нибудь пчелы вылетят и начнут метаться по комнате. В этом случае мне придется охотиться за ними со свернутым в рулон журналом, убивать их одну за другой, словно они пытаются скрыться из тюрьмы, как в старом кино. Но ни одна из них не пыталась вылететь – пока.

    – Успокойся, Хауи. Ты когда-нибудь видел, чтобы пчела ужалила цветок? Или хотя бы слышал об этом, а?

    – Ты не похож на цветок.

    Бобби рассмеялся.

    – Черт побери, Хауи, ты думаешь, пчелы знают, как выглядит цветок? Нет, конечно! Они так же не подозревают, как выглядит цветок, как ты или я знаем, как звучит облако. Пчелы просто чувствуют сладость на моем теле, потому что в моем поту содержится диоксин сахарозы – вместе с тридцатью семью другими диоксинами, о которых нам известно.

    Он выдержал паузу и посмотрел на меня хитрым взглядом.

    – Хотя должен признаться, что я принял определенные меры и немного, так сказать, подсластил себя сегодня. Съел пачку вишен в шоколаде, когда летел в самолете…

    – Господи, Бобби!

    – ..а потом, когда ехал сюда на такси, добавил пару пирожных с кремом.

    Он опустил в ящик вторую руку и принялся осторожно сметать пчел обратно. Я заметил, как он еще раз поморщился, перед тем как стряхнул последнюю пчелу. А успокоился только тогда, когда закрыл крышку на стеклянном ящике. На обеих его руках виднелись красные опухоли: одна на левой ладони, в самой середине, другая на правой, повыше, в том месте, которое хироманты называют «браслетом удачи». Две пчелы ужалили его, но я понял, что он хотел мне доказать: по крайней мере это ничто по сравнению с четырьмястами насекомыми, что ползали по его руке.

    Он извлек из кармана джинсов пинцет, подошел к моему столу, отодвинул в сторону стопку бумаг рядом с компьютером, которым я теперь пользовался, и направил мою тензорную лампу на то место, где раньше лежала бумага. Отрегулировал свет лампы, и на поверхность стола из вишневого дерева теперь падал ослепительный кружок света.

    – Пишешь что-нибудь интересное, Бау-Вау? – небрежно спросил он, и я почувствовал, как волосы у меня на шее встали дыбом. Когда последний раз он называл меня Бау-Вау?

    Когда ему было четыре года? Или шесть? Не помню, черт возьми. Он осторожно работал пинцетом над своей левой рукой. Наконец Бобби извлек что-то крохотное, похожее на волосок, выдернутый из носа, и положил в мою пепельницу.

    – Статью о подделках в артистическом мире для «Ярмарки сует», – ответил я. – Бобби, что ты придумал на этот раз, черт побери?

    – Ты не мог бы выдернуть второе жало? – попросил он. Протянул мне пинцет и правую руку, глядя на меня с извиняющейся улыбкой. – Я считаю себя таким умным, что должен в равной степени владеть левой и правой рукой, но у левой руки коэффициент интеллектуальности все-таки не больше шести.

    Тот же самый старина Бобби.

    Я сел рядом с ним, взял пинцет и принялся вытаскивать пчелиное жало из красной опухоли на ладони, из места, которое в его случае следовало бы назвать «браслетом рока». Пока я занимался этим, он рассказал мне о разнице между пчелами и осами, о разнице между водой в Ла-Плате и Нью-Йорке и о том, каким образом он собирается все уладить с помощью своей воды и при моей поддержке.

    Так вот и получилось, что я согласился бежать к футбольному мячу, который держал мой смеющийся гениальный брат, но уже в последний раз.


    ***

    – Пчелы не жалят, если только у них нет иного выхода, потому что при этом они погибают, – равнодушно заметил Бобби. – Помнишь наш разговор в Норт-Конуэе, когда ты сказал, что мы убиваем друг друга из-за первородного греха?

    – Помню. Постарайся не шевелиться.

    – Если бы такое случилось, если бы существовал Бог, так любивший нас, что отдал нам собственного сына, распятого на кресте, и одновременно послал нас в ад на ракетных санках только потому, что одна глупая сука откусила кусок ядовитого яблока, то проклятие, предназначенное нам, было бы таким: он превратил бы нас в ос вместо пчел. Черт возьми, Хауи, чем ты там занимаешься?

    – Не шевелись, и я извлеку жало, – сказал я. – Если ты предпочитаешь размахивать руками, я подожду.

    – Хорошо, – согласился он и после этого, пока я вытаскивал жало, сидел относительно неподвижно. – Видишь ли, Бау-Вау, пчелы созданы природой, чтобы исполнять роль камикадзе. Посмотри на дно стеклянного ящика, и ты увидишь там тех двух, что ужалили меня, мертвыми. Их жала снабжены колючками вроде рыболовных крючков. Пчелиные жала убираются внутрь тела совершенно свободно, но когда они жалят кого-нибудь, то разрывают собственные внутренности.

    – Ужасно, – сказал я, бросая второе жало в пепельницу. Я не заметил колючек, но у меня не было микроскопа.

    – Вот что делает их особенными, – сказал Бобби.

    – Это уж точно.

    – Осиные жала, наоборот, гладкие. Осы могут жалить тебя столько раз, сколько им заблагорассудится. После третьего или четвертого раза у них кончается запас яда, но жалить они могут тебя и дальше – сколько им понравится… Обычно они так и поступают. Особенно это относится к складчатокрылым осам, именно эта порода и находится в стеклянном ящике. Их нужно предварительно успокоить. Для этого применяется вещество под названием «ноксон».

    После этого у них наступает чертовское похмелье, и они, наверное, просыпаются еще более свирепыми.

    Он серьезно посмотрел на меня, и я впервые увидел темные тени усталости у него под глазами. Я понял, что мой брат устал больше, чем когда-либо.

    – Именно поэтому люди и враждуют друг с другом, Bay-Bay. Враждуют и не могут остановиться. У нас гладкие жала. А теперь смотри.

    Он встал и подошел к своему рюкзаку. Сунул туда руку, достал пипетку, открыл банку из-под майонеза и засосал в пипетку несколько капель своей дистиллированной воды из Техаса.

    Когда он подошел с пипеткой к стеклянному ящику с осиным гнездом внутри, я заметил, что в верхней части ящика имелась крошечная крышка, сдвигающаяся в сторону. Мне все стало понятно: занимаясь пчелами, Бобби безо всяких опасений снимал всю крышку с ящика. А вот с осами он не хотел рисковать.

    Просунув пипетку в отверстие, он нажал на резиновую грушу. Две капли воды упали на гнездо, образовав темное пятно, которое почти сразу исчезло.

    – Подождем три минуты, – сказал он.

    – Что…

    – Никаких вопросов, – повторил Бобби. – Сам все увидишь. Три минуты.

    За это время он успел прочитать мою статью о подделках в мире искусства.., хотя в ней было двадцать страниц.

    – О'кей, – сказал он и положил рукопись на стол. – Здорово написано, приятель. Тебе следовало бы прочитать о том, как Джей Гоулд украсил вагон-гостиную в своем личном поезде поддельными картинами Моне – вот это было настоящее развлечение! – Говоря все это, он снимал крышку со стеклянного ящика, в котором находилось осиное гнездо.

    – Боже мой, Бобби, прекрати комедию! – крикнул я.

    – Узнаю старого трусишку, – засмеялся Бобби и достал из ящика осиное гнездо матово-серого цвета размером с шар для кегельбана. Он взял его в руки. Осы вылетели из гнезда и опустились ему на руки, щеки, лоб. Одна подлетела ко мне и села на руку. Я шлепнул по ней, и она упала на ковер мертвая. Я был напуган – по-настоящему напуган. Мое тело переполнил адреналин, и мне казалось, что глаза пытаются выпрыгнуть из глазниц.

    – Не убивай их, – сказал Бобби. – Это все равно что убивать детей – они ведь причиняют тебе ничуть не больше вреда. В этом все дело. – Он начал перебрасывать гнездо из руки в руку, словно мяч, затем подкинул его вверх. Я с ужасом следил за тем, как осы кружат по гостиной моей квартиры, словно барражирующие истребители.

    Бобби осторожно опустил гнездо в ящик, сел на диван и похлопал по нему рядом с собой, приглашая меня последовать его примеру. Я сел рядом с ним словно загипнотизированный. Осы были повсюду: на ковре, на потолке, на занавесках. Полдюжины ползали по экрану телевизора.

    Перед тем как я сел на диван, он поспешно смахнул пару ос, ползавших как раз по той подушке, на которую нацелился мой зад. Они тут же улетели. Все осы без исключения летали быстро и естественно, ползали нормально и вообще двигались самым обычным образом. В их поведении не было заметно никакого влияния наркотика. Пока Бобби рассказывал, они постепенно отыскали путь к своему гнезду-домику, сделанному из пережеванной и обработанной слюной древесины. Заползли внутрь через отверстие в крышке и в конце концов исчезли из виду.

    – Я был далеко не первым, кто проявил интерес к Уэйко, – сказал он. – Уэйко оказался самым крупным городом в этом самом спокойном районе того штата, который, если считать на душу населения, больше всех остальных в стране подвержен насилию. Техасцы прямо-таки обожают стрелять друг в друга. Хауи, понимаешь, это нечто вроде общепринятого хобби. Половина мужчин в штате носит оружие. Вечером по субботам бары в Форт-Уэрте превращаются в тиры, где вместо глиняных тарелочек стреляют в пьяных. Там больше членов Национальной оружейной ассоциации, чем прихожан методистской церкви. Нельзя сказать, что Техас является единственным местом, где любят стрелять друг в друга, или резать бритвами, или совать своих детей в печи, если они слишком долго плачут, но именно в Техасе больше всего любят огнестрельное оружие.

    – За исключением Уэйко, – заметил я.

    – Нет, там они тоже не прочь пострелять, – сказал Бобби. – Вот только убивают друг друга они намного реже.


    ***

    Боже мой! Я посмотрел на часы и увидел, сколько прошло времени. Казалось, миновало всего минут пятнадцать, хотя на самом деле я писал уже больше часа. Со мной такое бывает, когда я стараюсь писать побыстрее, но не могу позволить себе отвлекаться на частности. Чувствовал я себя нормально – никакой особой сухости в горле, не приходится останавливаться в поисках слов. Когда я смотрю на уже напечатанный текст, то вижу всего лишь обычные буквы и перебитые места, где была допущена ошибка. Но обманывать себя не следует. Нужно спешить. «Чепуха!» – воскликнула Скарлетт, и все такое. Обстановку в Уэйко, где насилие было существенно ниже, чем в остальных районах страны, заметили еще раньше и исследовали главным образом социологи. Бобби сказал мне, что, когда вводишь достаточное количество статистических данных по Уэйко и другим подобным районам в компьютер – плотность населения, средний возраст, уровень экономического развития, образовательный ценз и десятки других факторов, – ответом является разительная аномалия. Научные исследования редко носят шутливый характер, но даже в этом случае несколько научных работ – а всего Бобби прочитал более пятидесяти по этому вопросу – с иронией ссылались на то, что причина может таиться в воде.

    – Вот я и решил отнестись к шутке с соответствующей серьезностью, – произнес Бобби. – В конце концов, во многих местах земного шара в воде есть что-то, предупреждающее порчу зубов. Например, фтор.

    Бобби отправился в Уэйко в сопровождении трех научных сотрудников: двух выпускников университета, специализирующихся в социологии, и профессора геологии, находящегося в годичном отпуске и готового к интересным приключениям.

    В течение шести месяцев Бобби и студенты-социологи создали компьютерную программу, иллюстрирующую то, что мой брат назвал единственным в мире «тихотрясением». В рюкзаке у него хранилась слегка помятая копия компьютерной распечатки. Он дал ее мне. Передо мной оказалась серия концентрических кругов. Уэйко находился в восьмом круге, девятом и десятом – если двигаться по направлению к центру.

    – А теперь смотри, – сказал он и наложил на распечатку прозрачную кальку. Новые круги: однако в каждом из них было число. Сороковой круг – 471. Тридцать девятый – 420. Тридцать восьмой – 418. И так далее. В паре мест числа не уменьшались, а увеличивались, но только в них (и то лишь немного).

    – Что это такое?

    – Каждая цифра отражает распространение насильственных преступлений в этом кругу, – объяснил Бобби. – Убийства, изнасилования, тяжелые телесные повреждения, избиения, даже акты вандализма. Компьютер рассчитывает число с помощью формулы, принимающей во внимание плотность населения. – Он постучал пальцем по двадцать седьмому кругу, где стояла цифра 204. – Вот в этом районе, например, проживает меньше девятисот человек. Это число включает ссоры между мужем и женой – три или четыре, пару драк в барах, жестокость по отношению к животному – какой-то фермер-маразматик рассердился на свинью и выстрелил в нее зарядом из каменной соли, насколько я припоминаю, – и одно случайное убийство.

    Я увидел, как числа на кругах, приближающихся к центру, быстро уменьшались: 85, 81, 70, 63, 40, 21, 5. В эпицентр «тихотрясения» у Бобби находился город Ла-Плата. Сказать, что это был сонный маленький городок, значило не сказать ничего.

    Ла-Плате была приписана цифра «О».

    – Вот посмотри сюда, Bay-Bay, – сказал Бобби, наклонившись вперед и нервно потирая свои длинные пальцы, – это и есть мой кандидат на Эдем. Ла-Плата – город, в котором проживает пятнадцать тысяч человек. Из них двадцать четыре процента – люди смешанной крови, их принято называть метисами. В городе размещается фабрика, производящая мокасины, пара авторемонтных мастерских, несколько небольших ферм. Это производственная севера. Что касается развлечений, там четыре бара, пара дансингов, в которых можно услышать любую музыку при условии, что она похожа на ту, что исполняет Джордж Джоунс, два кинотеатра и кегельбан. – Он помолчал и добавил: – Кроме того, там гонят самогон. Я не знал, что где-нибудь за пределами Теннеси изготавливают такое хорошее виски.

    Короче говоря, Ла-Плата должна была быть – а сейчас слишком поздно, чтобы стать чем-то иным – настоящим рассадником насилия, о каком вы можете прочитать в полицейском разделе любой ежедневной местной газеты. Должна была быть, но не стала. За пять лет до приезда моего брата там произошло всего одно убийство, две драки, ни одного изнасилования. Не было ни одного сообщения о грубом обращении с детьми. Все четыре случившихся вооруженных ограбления произведены приезжими.., равно как и единственное убийство и одна из драк. Местный шериф – старый толстый республиканец и очень походит на Родни Дейнджерфилда. О нем говорят, что он просиживает целыми днями в местном кафе, туго затягивает узел на своем галстуке и предлагает присутствующим умыкнуть свою жену, за что обещает им свою благодарность. Бобби говорил, что последнее, по его мнению, – не просто неудачная шутка; он почти не сомневался, что бедняга страдал начальной стадией болезни Альцгеймера. У шерифа был единственный заместитель – его же племянник. По мнению брата, племянник очень напоминал Джуниора Самплеса в старой постановке пьесы «Хи-ха».

    – Стоит переместить этих двух полицейских в любой город Пенсильвании, подобный Ла-Плате – не в географическом смысле, – и их выгнали бы со службы еще пятнадцать лет назад, – сказал Бобби. – Но в Ла-Плате они будут занимать свои должности до самой смерти.., и умрут скорее всего во сне.

    – Ну и чем ты там занимался? – спросил я брата. – Как ты приступил к делу?

    – Ну, первую неделю, после того как собрали статистические данные, мы просто сидели и изумленно смотрели друг на друга, – пожал плечами Бобби. – Понимаешь, мы были готовы к чему угодно, но такого не ожидал никто. Даже исследования в Уэйко не подготовили нас к тому, с чем мы встретились в Ла-Плате. – Бобби нервно зашевелился и начал щелкать суставами пальцев. – Господи, Бобби, перестань. Ты ведь знаешь, что я не выношу этого, – поморщился я.

    – Извини, Бау-Вау, – улыбнулся он. – Короче говоря, мы провели геологические исследования, потом сделали микроскопический анализ воды. Я не ожидал чего-то сенсационного: в этом районе у каждого жителя свой колодец, обычно очень глубокий. Они регулярно проводят анализ воды из этих колодцев, чтобы убедиться, что в ней нет буры или чего-нибудь еще. Если бы вода в этом районе была какая-то необычная, это давно бы обнаружили. Тогда мы перешли к исследованию воды с помощью электронного микроскопа, и вот тут началось открываться нечто сверхъестественное.

    – Что же именно?

    – Разрывы в атомных цепях, субдинамические электрические колебания и какой-то неведомый вид белка. Как тебе известно, вода вообще-то не просто Н2О. В ней содержатся различные сульфиды, железистые соединения и еще бог знает что – в каждой местности свое. Что касается воды в Ла-Плате, то ее состав характеризуется таким количеством букв, что их даже больше тех, что следуют за именем любого почетного профессора. – Его глаза сверкнули. – Однако Сеемым интересным оказался все-таки белок, Бау-Вау. Насколько нам известно, такой вид белка обнаружен лишь в одном еще месте – в мозгу человека.


    ***

    О-о-о!

    Меня охватило волнение. Один глоток, другой: горло пересохло. Пока еще ничего страшного, но мне пришлось встать и взять стакан ледяной воды. Думаю, мне осталось еще минут сорок. Но, Господи, как много я должен еще рассказать! Об осиных гнездах, что они обнаружили, об осах, которые не жалят, о столкновении двух автомобилей. Свидетелями его были Бобби и один из «ассистентов. Оба водителя, оба мужского пола, оба пьяные и оба старше двадцати четырех (иными словами, с социологической точки зрения два взрослых бешеных от ярости быка), вышли из столкнувшихся машин, пожали друг другу руки и обменялись страховыми свидетельствами, прежде чем направиться в ближайший бар выпить еще по стаканчику.

    Бобби рассказывал несколько часов – он говорил дольше, чем оставалось у меня времени. Однако результат был прост: содержимое банки из-под майонеза.

    – Мы установили в Ла-Плате свой собственный перегонный аппарат, – сообщил он. – Вот в этой банке и находится вещество, которое мы перегоняем, Хауи, – пацифистский самогон. Водоносный слой под этим районом Техаса очень глубок и поразительно велик. Он напоминает это невероятное озеро Виктория, заключенное в осадочных породах, накрывающих Мохо. Вода там сама по себе весьма сильнодействующая, но нам удалось путем перегонки получить состав, который действует еще сильнее – именно им я капнул на осиное гнездо. В настоящее время у нас его почти шесть тысяч галлонов, которые хранятся в больших стальных баках. К концу года будет четырнадцать тысяч. К следующему июню – тридцать. Но этого недостаточно. Нам нужно больше, перегонять его следует быстрее… E потом придется все это перевезти.

    – Куда перевезти? – спросил я его.

    – Для начала на Борнео.

    Мне показалось, что я либо сошел с ума, либо у меня что-то не то со слухом.

    – Вот смотри, Бау-Вау.., извини, Хауи. – Он снова покопался в своем рюкзаке, затем достал оттуда пачку аэрофотографии и передал их мне. – Видишь? – спросил он, пока я просматривал их. – Ты видишь, как все чертовски идеально? Словно сам Господь Бог внезапно вмешался в нашу повседневную передачу и заявил: «А теперь слушайте специальный бюллетень! Это ваш последний шанс, кретины! Возвращаемся к прерванной передаче „Дни нашей жизни“.

    – Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал я. – И не имею ни малейшего представления о том, на что я смотрю. – Я знал, конечно, на что я смотрю; это был остров – не сам Борнео, а какой-то другой, расположенный к западу от него. Над островом была надпись «Гуландио», посреди его возвышалась гора, а множество маленьких деревень утопало в грязи на нижних склонах. Гору было трудно рассмотреть из-за висящих над ней облаков. Но я хотел сказать нечто другое – мне было непонятно, что искать на фотографиях.

    – Гора носит то же название, что и остров, – сказал Бобби. – Гуландио. На местном наречии это значит «судьба», «рок», «милосердие» – выбирай сам. Однако, по мнению Дьюка Роджерса, это самая большая бомба замедленного действия на Земле.., и она должна взорваться в октябре будущего года. Может быть, и раньше.


    ***

    Странно другое: все кажется безумным только в том случае, если рассказывать эту историю торопливо, наспех, что я и делаю сейчас. Бобби хотел, чтобы я помог ему собрать деньги – от шестисот тысяч долларов до полутора миллионов. Эту сумму предполагалось использовать для следующих целей: во-первых, перегнать пятьдесят – семьдесят тысяч галлонов концентрированного вещества, бывшего, по его мнению, «высшей пробы»; во-вторых, перевезти на самолетах всю перегнанную воду на Борнео, где имеются аэродромы (на Гуландио можно совершить посадку разве что на дельтаплане); в-третьих, на судне отправить на этот остров груз под названием «Судьба», «Рок» или «Милосердие»; в-четвертых, поднять его по склону вулкана, который спал (если не считать нескольких выбросов дыма в 1938 году) с 1804 года, и затем сбросить всю привезенную воду по глинистому стоку в вулкан. Дьюк Роджерс – вообще-то его звали Джон Пол Роджерс – был профессором геологии, и, по его расчетам, вулкан Гуландио ждало в ближайшее время не просто извержение. Профессор утверждал, что вулкан должен взорваться, как взорвался в девятнадцатом веке Кракатау. Сила взрыва будет такова, что по сравнению с ним ядерная бомба, взорванная в Лондоне террористами и отравившая почти весь город, будет походить на детский фейерверк.

    Бобби рассказал мне, что частицы, образовавшиеся при взрыве Кракатау, буквально опоясали весь земной шар, и проведенные наблюдения впоследствии позволили разработать важную часть теории ядерной зимы, созданной группой Сагана. Масса пепла в атмосфере вокруг планеты в высотных воздушных течениях, разносимая потоками Ван-Альена, находящимися в сорока милях ниже пояса того же имени, в течение трех месяцев окрашивала восходы и закаты в самые необыкновенные цвета. Произошли глобальные перемены в климате, продолжавшиеся пять лет. Пальмы нипа, которые раньше росли только в Восточной Африке и Микронезии, внезапно появились как в Северной, так и в Южной Америке.

    – Те, что росли в Северной Америке, все погибли еще до 1900 года, – сообщил Бобби, – но к югу от экватора они закрепились и чувствуют себя великолепно. Их семена были разнесены во время взрыва Кракатау, Хауи, вот и я… хочу рассеять воду Ла-Платы по всей планете. Я хочу, чтобы люди ходили под дождем из водных капелек Ла-Платы – после взрыва Гуландио будет масса дождей. Я хочу, чтобы они пили воду Ла-Платы, которая будет собираться в резервуарах, мыли в ней голову, купались в ней, промывали в ней контактные линзы. Я хочу, чтобы проститутки подмывались водой из Ла-Платы.

    – Бобби, – сказал я, зная, что он прав, – ты сошел с ума.

    На его лице появилась усталая кривая улыбка.

    – Нет, я не сошел с ума, – покачал он головой. – Ты хочешь посмотреть на безумный мир? Включи компанию Си-Эн-Эн, Бау.., прости, Хауи. Там ты увидишь настоящий безумный мир в живых красках.


    ***

    Но мне не было нужды включать кабельные новости (которые один мой друг с недавних пор стал называть «шарманкой судьбы»), чтобы понять, о чем говорит Бобби. Индийцы и пакистанцы находились на грани войны. Китайцы и афганцы тоже. Половина Африки умирала от голода, вторая половина сгорала от СПИДа. За последние пять лет, после того как Мексика перешла в коммунистический лагерь, вдоль всей техасско-мексиканской границы то и дело происходили вооруженные столкновения, а пропускной пункт в Тихуане стали называть «маленьким Берлином» из-за построенной там стены. Звон сабель стал просто оглушительным. В последний день прошлого года ученые, выпускающие журнал «За ядерную ответственность», перевели, черные часы на его обложке на без пятнадцати секунд полночь.

    – Бобби, давай предположим, что все это может осуществиться и произойдет в соответствии с графиком, – сказал я. – По всей вероятности, невозможно ни первое, ни второе, но давай сделаем предположение. У тебя нет ни малейшего представления о долгосрочных последствиях того, что ты затеваешь.

    Он попытался возразить, но я жестом заставил его замолчать.

    – Даже не высказывай предположение, что у тебя есть представление, потому что его у тебя нет. Согласен, у вас было достаточно времени, чтобы найти место этого вашего «тихотрясения» и выяснить его причину. Но ты слышал когда-нибудь о талидомиде? Это остроумно придуманное лекарство, предупреждающее появление прыщей на лице, одновременно снотворное, но у принимающих его возникал рак, появлялись сердечные приступы, даже если им было всего тридцать лет. Ты не забыл про вакцину против СП ИД а, открытую в 1997 году?

    – Хауи?

    – Эта вакцина излечивала больных СПИДом, но заодно превращала их в эпилептиков, не поддающихся лечению, и все они умирали в пределах восемнадцати месяцев, помнишь?

    – Хауи?

    – Потом была…

    – Хауи?.

    Я замолчал и посмотрел на него.

    – Мир, – произнес он и остановился. У него дергалось горло, и я видел, что он с трудом сдерживает слезы. – Мир нуждается в радикальных мерах сейчас. Я ничего не знаю о долгосрочных последствиях, и у нас нет времени исследовать их, потому что у нас нет будущего. Может быть, нам удастся излечить мир от всей этой мерзости. А может быть… Он пожал плечами, попытался улыбнуться и посмотрел на меня блестящими глазами, из которых катились две одинокие слезы.

    – Может быть, мы дадим дозу героина пациенту, умирающему от рака. Как бы то ни было, это положит конец тому, что происходит сейчас. Избавит мир от боли. – Он развел руки ладонями вверх, и я увидел розовые опухоли от пчелиных укусов. – Помоги мне, Bay-Bay. Пожалуйста, помоги мне.

    И я помог ему.

    И в результате мы натворили такого… Говоря по правде, можно смело сказать, что мы натворили такого, чего раньше никогда не бывало. Хотите, я скажу вам об этом совершенно откровенно? Мне просто наплевать. Мы убили всю растительность, но по крайней мере сумели сохранить оранжерею. Что-нибудь в ней когда-нибудь вырастет. Надеюсь, что вырастет.

    Вы читаете, что я пишу?


    ***

    Я чувствую, что у меня заедают шестеренки. Впервые за много лет мне приходится думать о том, что я делаю.

    Над каждым движением рук при выборе клавишей. Следовало бы поторопиться с самого начала.

    Неважно. Изменить что-то сейчас уже невозможно.

    Мы добились, конечно, своего: осуществили дистиляцию воды, доставили ее на Борнео, перевезли оттуда на Гуландио, построили там примитивную транспортную систему. Наполовину поднимали контейнеры на тросах, наполовину на чем-то вроде зубчатого фуникулера – до края вулкана и сбросили свыше двенадцати тысяч баков концентрированной до предела воды Ла-Платы по пять галлонов каждый в темные туманные глубины вулкана.

    Все это мы сумели осуществить всего за восемь месяцев. Операция обошлась нам не в шестьсот тысяч долларов и не в полтора миллиона; ее общая стоимость составила больше четырех миллионов, меньше одной шестнадцатой процента оборонных расходов США в том году. Вас интересует, как мы сумели собрать такие деньги? Я бы рассказал вам, если бы у меня было больше времени. Соорал часть там, часть здесь. Гаваря по правде, я и сам ни знал, что сумею сделать это пака ни папробавал. Но нам павезло и мир каким-то образом не развалился, этот самый вулкан – уж ни помню ево название и не знаю как и у миня не осталась время вирнуться к началу рукаписи – он взарвался кагда настала врмя… Стоп.

    Вот так хорошо. Немного лучше. Дигиталин. У Бобби хранилось немного. Сердце бьется просто невероятно, но я по крайней мере могу снова думать.

    Вулкан – гора Милосердие, так мы ее называли, – взорвался именно в то время, когда предсказал Дьюк Роджерс. Все взлитело кнебу и на некаторое время внимание всех устремилось от обычных дел к небу. И бум-бах-тарарах, сказала девушка, уронив бюстгальтер!

    Все произошло очень быстро как секс и чеке и все снова стали здоровыми. Я хочу сказать Стоп Господи всемилостивейший, дай мне силы закончить это.

    Я хочу сказать что все остановились. Все начали оглядываться по старанам чтобы понять что ани делают. Мир начил находить на ос в гнезде Бобби каторый паказал мне он где ани не так кусаются. Прашло три года пахожих на бабье лето. Люди начали сабираться вместе как втой старой песне каторай говорилась давайте все собиремся вместе пряма сичас, ну как хотели все хиппи, ты нет, любов, цвиты и Стп

    Принял дозу побольше. Впечатление такое, что сердце выскакивает через уши. Но если я полностью сконцентрируюсь, направлю всю свою силы Да, это было вроде бабьего лета, вот что я хотел сказать. Бобби продалжал свои ис… иследавания. Ла-Плата. Социаолагические ивсе такое. Помните старого шерифа? Толстого стараго республиканца каторый так мог падражать Родни Янгбладу? Как Бобби сказал что у нево первые симптопы болезни Родни?

    Сконцентрируй все свои силы кретин Это был не только он; оказалось, что в этой части Техаса много чего происходит. Я имею в виду болезнь все святых, вот кого я имею в виду.

    Втечение трех лет мы с Бобби были там. Создали новуюпруграмму. Новую схему с кружками. Я увидел что происходит и вернулся обратно сюда. Бобби и его ассистенты остались там. Один застрилился сказал Бобби когда приезжал сюда.

    Подождите одну чер Хорошо. Последний раз. Сердце бьется так, что мне трудно дышать. Новая схема, последняя схема только показала все, когда ее наложили на схему тихотрясения. Схема тихотря-сения показывает количество насилея сокращается когда приближаешься к Ла-Плате: схема болезни Альцгеймера димонстрирует резкий рост старческого маразма мере преблежения к Ла-Плате. Люди становятся там глупыми очипь маладыми. Бобо и я старались быть осторожными следующие три года, пили только менеральную воду «Перрье» и дождь насиди длинные площи. Поэтому никакая война когда весе астольные начали делаться глупыми мы астались как ранше и я приехол сюда потому што он мой брат е помню ево име

    Бобби

    Бобби когда он прешел ка мне плача и я увидил Бобби я люблю тибя Бобби он скозал извени миня Баувау извени миня я сделал мир полным дураков и критинав и я ответил луше дураки и критины чем сгаревший шар ф козмозе и он заплакал и папрасил миня вспрыскнуть иму спициалной воды и я сказал да и он спрасил запишу ли я все што слу-шилось и я сказал да и мне кажетца запесал но ни помню потаму что вижу слова и не панимаю што они значет У миня есть Бобби его завут брат и я видел и напесал и есть бокс куда Бобби скозал полный харошева воздуха сохронится мильон лет пращай пращай навсегда брат бобби я люблу тибе ты не венават я люблу тибя пращаютибя люблутибя согрешил ради (всиго мир), твой Арт


    Не выношу маленьких детей

    Мисс Сидли была училкой.

    Маленькая женщина, которой приходилось тянуться на цыпочках, когда она писала в верхней части доски, что она сейчас и делала. За ее спиной никто из учеников не хихикал, и не шептал, и не сосал исподтишка конфету, пряча ее в кулачке. Они хорошо знали убийственные инстинкты мисс Сидли. Мисс Сидли всегда могла сказать, кто жует резинку на задней парте, у кого в кармане рогатка, кто просится в туалет, чтобы меняться там бейсбольными фишками. Подобно Богу, она всегда знала все обо всех.

    Волосы у нее седели, и корсет, которым она поддерживала слабеющий позвоночник, четко просматривался сквозь легкую ткань ее платья. Маленькая болезненная женщина с глазами-буравчиками. Тем не менее ее боялись. О ее язычке в школе ходили легенды. Когда она устремляла взгляд на того, кто хихикал или шептал, самые крепкие ноги делались ватными.

    Теперь, выписывая слова, правописание которых сегодня надлежало проверить, она размышляла о том, что успех ее долгой педагогической карьеры можно выразить вот этим простым повседневным действием: она могла совершенно спокойно поворачиваться спиной к классу.

    – Каникулы, – назвала она слово, заполняя доску четкими буквами. -Эдвард, пожалуйста, составь предложение со словом «каникулы».

    – Я ездил на каникулы в Нью-Йорк, – пропел Эдвард. Затем, как учила мисс Сидли, повторил слово по слогам: – Ка-ни-ку-лы.

    – Очень хорошо, Эдвард. – Она начала следующее слово.

    У нее были, конечно, свои маленькие хитрости: успех, твердо верила она, зависит от мелочей в такой же степени, как и от главного. Этот принцип она неуклонно проводила в жизнь в классе, и он никогда не подводил.

    – Джейн, – спокойно произнесла она.

    Джейн, украдкой рассматривавшая картинки в хрестоматии, подняла глаза с виноватым видом.

    – Пожалуйста, немедленно закрой книгу. – Книга захлопнулась; бледными от ненависти глазами Джейн уставилась в спину мисс Сидли. – Останешься в классе на пятнадцать минут после звонка.

    У Джейн задрожали губы:

    – Да, мисс Сидли.

    Одним из ее трюков было умение ловко пользоваться очками. Весь класс отражался в ее толстых стеклах, и, втайне она всегда наслаждалась видом виноватых, перепуганных физиономий тех, чьи мелкие шалости она разоблачала. Теперь она заметила, как бледный, искаженный очками Роберт за первой партой сморщил нос. Она промолчала. Пока. Роберт сам попадется на крючок, если просунуть его чуть дальше.

    – Роберт, – она чеканила слоги, – Роберт, пожалуйста, составь предложение со словом «завтра».

    Роберт задумался над задачей. Класс разморило на ярком сентябрьском солнышке. Электрические часы над дверью извещали, что остается еще полчаса до желанных трех, и единственное, что не давало детям уснуть над тетрадками по правописанию, была зловещая спина мисс Сидли.

    – Я жду, Роберт.

    – Завтра случится что-то плохое, – сказал Роберт. Слова звучали абсолютно безобидно, но мисс Сидли, которая, как и все блюстители дисциплины, обладала развитым седьмым чувством, они крайне не понравились. – Зав-тра, – закончил Роберт. Руки у него аккуратно лежали на парте, и он снова сморщил нос. А еще едва заметно улыбнулся краешком рта. Мисс Сидли вдруг ощутила необъяснимую уверенность, что Роберту известен ее трюк с очками.

    Ну что ж, прекрасно.

    Она начала молча выписывать следующее слово – ее прямая спина говорила сама за себя. Она внимательно следила краем глаза. Скоро Роберт покажет язык или сделает этот отвратительный жест пальцем, который они все знали (кажется, даже девочки теперь знают этот жест), просто чтобы проверить, действительно ли они видит то, что он делает. Вот тогда и последует наказание.

    Отражение было слишком невелико, расплывчато и искажено. И она вся сосредоточилась на слове, которое писала, следя разве что совсем крохотным уголком глаза.

    Роберт изменился.

    До нее дошло лишь слабое отражение, просто пугающее мимолетное превращение лица Роберта во что-то… иное.

    Она резко повернулась, бледная, не замечая протестующего прилива боли в спине.

    Роберт мягко, вопросительно взирал на нее, руки аккуратно сложены. На затылке первые признаки будущего вихра. Он не выглядел испуганным.

    «Мне показалось, – подумала она. – Я на что-то смотрела, и, хотя там ничего не было, мне что-то привиделось. Просто так поучилось. Однако…»

    – Роберт? – Она пыталась произнести это властно, так, чтобы в ее голосе звучало невысказанное требование сознаться. Но не вышло.

    – Да, мисс Сидли? – Его глаза были темно-карие, почти черные, будто ил на дне ленивого ручья.

    – Ничего.

    Она повернулась к доске. По классу пронесся шепоток.

    «Спокойно!» – приказала она себе и снова обернулась к ним лицом.

    – Еще один звук, и вы все останетесь после уроков вместе с Джейн! -Она обращалась ко всему классу, но смотрела прямо на Роберта. Его взгляд выражал оскорбленную невинность: «Кто, я? Только не я, мисс Сидли».

    Она повернулась к доске и начала писать, уже не косясь даже краешком глаза. Истекли последние полчаса, и ей показалось, что Роберт, выходя, бросил на нее странный взгляд. Он как бы говорил: «У нас с вами секрет, правда?»

    Этот взгляд не выходил у нее из головы. Он застрял там, будто крохотный кусочек мяса между двумя резцами – вроде бы маленький, а ощущение такое, будто там целый камень.

    В пять часов она принялась в одиночестве за обед (варенные яйца с поджаренными хлебцами), не переставая думать об этом. Она не из тех школьных старых дев, которых с воплями и причитаниями выпроваживают на пенсию. Такие напоминали ей картежников, которых не оторвешь от стола, когда они проигрывают. Она-то не проигрывала. Она всегда была в выигрыше. Она опустила глаза на свой незатейливый обед.

    Всегда ли?

    Перед ней предстали чисто вымытые детские личики ее третьего класса, и отчетливее всех – лицо Роберта.

    Она встала и зажгла свет.

    Позже, когда она уже засыпала, перед ней проплыло лицо Роберта, неприятно ухмыляющееся в темноте. Лицо начало изменяться.

    Но прежде чем она ясно представила, во что оно превратилось, его поглотила тьма.

    Мисс Сидли провела бессонную ночь и пришли в класс с соответствующим настроением. Она ждала, почти надеялась, что кто-то зашепчет, захихикает, а то и пукнет. Но класс вел себя тихо – очень тихо. Они безропотно уставились на нее, и казалось, что их глаза, словно слепые муравьи, давят на нее.

    «Перестань! – строго приказала она себе. – Ты ведешь себя, как капризная выпускница учительского колледжа!»

    Снова день тянулся бесконечно, и когда прозвучал последний звонок, она испытала большее облегчение, чем школьники. Дети выстроились у двери ровной шеренгой, по росту, взявшись за руки.

    – Разойдитесь, – скомандовала она и огорченно слушала их радостные вопли, когда они выбегали через вестибюль на яркое солнышко.

    «Во что же оно превратилось? Что-то луковицеобразное. Оно мерцало. Уставилось на меня, да, уставилось и ухмыляется, и это было вовсе не детское лицо. Оно было старое и злое и…»

    – Мисс Сидли?

    Голова у нее дернулась, и она непроизвольно икнула.

    Это был мистер Ханнинг. Он сказал с извиняющейся улыбкой:

    – Не хотел вас испугать.

    – Все в порядке, – произнесла она более сухо, чем намеревалась. О чем она думала? Что с ней происходит?

    – Давайте проверим бумажные полотенца в туалете для девочек, если вы не возражаете.

    – Конечно. – Она встала, приложив руки к пояснице. Ханнинг сочувственно посмотрел на нее. «Ради Бога, – подумала она. – Старой деве вовсе не весело. И даже не интересно».

    Она прошмыгнула мимо Ханнинга и направилась через вестибюль в туалет для девочек. Стайка мальчишек, которые несли ободранные и исцарапанные бейсбольные принадлежности, замолкла при виде ее и с виноватыми лицами просочилась за дверь, откуда вновь донеслись их крики.

    Мисс Сидли нахмурилась, размышляя над тем, что в ее время дети были другим. Не вежливее – на это у детей никогда нет времени, и не то чтобы они больше уважали старших; у этих появилось какое-то лицемерие, которого раньше не было. Послушание с улыбкой на виду у взрослых – этого раньше не было. Какое-то тихое презрение – оно выводило из себя и нервировало. Как будто они…

    «Скрываются под личиной? Так, что ли?»

    Она отогнала от себя подобные мысли и вошла в туалет. Это было маленькое Г-образное помещение. Унитазы выстроились в ряд вдоль длинной стены, раковины – по обе стороны короткой.

    Проверяя корзинку для бумажных полотенец, она взглянула на свое отражение в зеркале и вздрогнула, присмотревшись к нему. Ее не волновало то, что она увидела, нисколько. Появилось выражение, которого не было еще два дня назад, – испуганное, настороженное. С внезапным ужасом оно осознала, что расплывчатое отражение бледного, почтительного лица Роберт в ее очках запало ей в душу и засело там, словно гнойник.

    Дверь открылась, и она услышала, как вошли две девочки, хихикая над чем-то своим. Уже собравшись выйти из-за угла, она услышала собственное имя. Она повернулась к раковинам и начала вновь проверять корзинки для полотенец.

    – А он тогда…

    Тихие смешки.

    – Она знает, что…

    Опять смешки, тихие и липкие, как сильно раскисшее мыло.

    – Мисс Сидли…

    «Прекратить! Прекратить этот шум!»

    Бесшумно крадучись, она могла видеть их тени, расплывчатые и нечеткие в рассеянном свете, который просачивался сквозь матовые стекла.

    Ее осенила новая мысль.

    «Они знали, что я здесь».

    Да. Да, они знали. Маленькие сучки знали.

    Она вытрясет из них душу. Будет трясти, пока не застучат зубы и смешки не превратятся в вопли, будет бить их головой о кафельные стены, пока не заставит их сознаться, что он знали.

    И тут тени изменились. Казалось, они вытянулись, потекли, словно плавящийся воск, приобретая причудливые сгорбленные формы, и мисс Сидли вынуждена была прислониться спиной к фарфоровому умывальнику; сердце у нее бешено колотилось.

    А они все хихикали.

    Голоса изменились, они больше не принадлежали девочкам, они стали будто бесполыми, бездушными и очень-очень зловредными. Медленный, набухающий звук, подобно нечистотам, затекал в уши, где она стояла.

    Глядя на сгорбленные тени, она вдруг истошно завопила. Вопль разрастался, разбухая у нее в голове до градуса полного безумия. Хихиканье, словно смех демонов, последовало за ней во тьму.

    Конечно, она не могла рассказать им правду.

    Мисс Сидли поняла это сразу, как только открыла глаза и увидела встревоженные лица мистера Ханнинга и миссис Кроссен. Миссис Кроссен совала ей под нос нюхательную соль из аптечки. Ханнинг обернулся и отправил домой двух маленьких девочек, которые с любопытством рассматривали мисс Сидли.

    Они обе улыбнулись с видом «ага, а мы знаем секрет» и вышли.

    Очень хорошо, она сохранит их секрет. На какое-то время. Она не даст повода считать, что сошла с ума или что у нее преждевременные признаки старческого маразма. Она будет играть в их игру. Пока не разоблачить их зловредность и не вырвет ее с корнем.

    – Наверное, я поскользнулась, – спокойно произнесла она, усаживаясь и не обращая внимания на дьявольскую боль в спине. – В одном месте было мокро.

    – Это ужасно, – сказал Ханнинг. – Просто страшно. Как вы…

    – Ваша спина не пострадала, Эмили? – прервала его миссис Кроссен. Ханнинг с благодарностью взглянул на нее.

    – Нет, – ответила мисс Сидли. – На самом деле падение произвело маленькое ортопедическое чудо. Моей спине уже много лет не было так хорошо.

    – Можно вызвать врача, – предложил Ханнинг.

    – Не нужно, – холодно улыбнулась она.

    – Я вызову такси.

    – Не стоит беспокоиться, – произнесла мисс Сидли, направляясь к двери туалета и открывая ее. – Я всегда езжу автобусом.

    Ханнинг вздохнул и посмотрел на миссис Кроссен. Миссис Кроссен молча закатила глаза.

    На следующий день мисс Сидли оставила Роберта после уроков. Он не сделал ничего, заслуживающего наказания, поэтому она просто прибегла к ложному обвинению. Угрызений совести она не испытывала: он ведь чудовище, а не маленький мальчик. Она обязана заставить его сознаться в этом.

    Спина у нее была в плачевном состоянии. Она поняла, что Роберт знает и ожидает, что это ему поможет. Не выйдет! Это еще одно ее маленькое преимущество. Спина у нее болит постоянно уже двенадцать лет, и уже много раз она испытывала подобное – ну, п о ч т и подобное.

    Она закрыла дверь, чтобы исключить свидетелей.

    Некоторое время она стояла неподвижно, пристально глядя на Роберта. Она ждала, когда он опустил глаза. Не дождалась. Он посмотрел на нее, и вдруг легкая улыбка заиграла в уголках его рта.

    – Почему ты улыбаешься, Роберт? – мягко спросила она.

    – Не знаю, – ответил Роберт, продолжая улыбаться.

    – Скажи мне, пожалуйста. роберт ничего не сказал. И по-прежнему улыбался. Шум от детских игр во дворе доходил словно издалека, глухо. Реальным осталось только гипнотизирующее тиканье стенных часов.

    – Нас немало, – вдруг вымолвил Роберт таким тоном, будто сообщал о погоде.

    Настала очередь мисс Сидли замолчать.

    – Только в этой школе одиннадцать.

    «Всюду зло, – подумлала она, пораженная до глубины души. – Страшное, немыслимое зло».

    – Маленькие мальчики, которые выдумывают всякие истории, попадают в ад, – четко произнесла она. – Я знаю, что многие родители теперь не сообщают своим… своим потомкам… об этом обстоятельстве, но уверяю тебя, это вполне достоверный факт, Роберт. Маленькие мальчики, которые выдумывают всякие истории, попадают в ад. Маленькие девочки, кстати, тоже.

    Улыбка у Роберта стала еще шире; она сделалась коварной:

    – Хотите посмотреть, как я изменяюсь, мисс Сидли? Показать вам интересное представление?

    У мисс Сидли закололо в спине.

    – Уходи, – сухо сказала она. – И приведи завтра в школу маму или папу. Мы обсудим этот вопрос. – Так. Снова на твердую почву. Она ждала, что это лицо искривится, ожидая слез.

    Вместо этого улыбка Роберта еще растянулась, – так, что показались зубы.

    – Это будет вроде «покажи-расскажи», да, мисс Сидли? Роберт – т о т Роберт – любил играть в «покажи-расскажи». Он еще прячется где-то у меня в голове. – Улыбка скрылась в уголках его рта, словно обугливающаяся бумага. – Иногда он начинает носиться – прямо зудит. Просит выпустить его наружу. – Уходи, – оцепенело произнесла мисс Сидли. Тиканье часов громом отдавалось в ушах.

    Роберт изменился.

    Лицо его вдруг расплылось в разные стороны, будто плавящийся воск, глаза сделались плоскими и растекись, как яичные желтки, когда их отделяют от белков, нос расширился и сплющился, рот исчез. Голова удлинилась, а вместо волос появились скрученные, спутанные веревки.

    Роберт начал хихикать.

    Какой-то пещерный звук донесся из того, что было носом, но сам нос провалился в нижнюю половину лица, ноздри сошлись и слились в черную яму, образуя нечто вроде громадного орущего рта.

    Роберт встал, продолжая хихикать, и за всем этим она еще могла рассмотреть последние жалкие остатки другого Роберта, настоящего маленького мальчика, которого поглотило это жуткое чудовище, мальчика, который в ужасе повил, умоляя, чтобы его выпустили.

    Она убежала.

    Она с криком мчалась по коридору, и немногие задержавшиеся школьники недоуменно оглядывались. Ханнинг распахнул свою дверь и выглянул как раз в тот момент, когда она вылетела через широкую стеклянную входную дверь -дикое, размахивающее руками пугало на фоне яркого сентябрьского неба.

    Он побеждал вслед за ней, тряся кадыком:

    – Мисс Сидли! Мисс Сидли!

    Роберт вышел из класса и с любопытством наблюдал за всем этим.

    Мисс Сидли ничего не видела и не слышала. Она промчалась по ступенькам через тротуар на проезжую часть, опережая свой собственный крик. Раздался отчаянный сигнал и громада автобуса надвинулась на нее; лицо водителя от страха превратилось в белую маску. Пневматические тормоза взвыли и зашипели, как разъяренные драконы.

    Мисс Сидли упала, и огромные колеса, дымясь, замерли в двадцати сантиметрах от ее хрупкого, затянутого в корсет тела. Она лежала, содрогаясь, на асфальте, слыша, как вокруг собирается толпа.

    Обернувшись, она увидела, как дети рассматривают ее. Они образовали тесные кружок, будто гробовщики вокруг открытой могилы. А у края могилы стоял Роберт, маленький трезвый служака, готовый бросить первый ком земли ей на лицо.

    Издалека доносилось бормотание дрожащего водителя:

    «Крыша поехала, что ли… еще десяток сантиметров…»

    Мисс Сидли разглядывала детей. Их тени закрыли ее. Бесстрастные лица, некоторые улыбались странными ухмылками, и мисс Сидли поняла, что сейчас снова закричит.

    Тут Ханнинг разорвал их тесный круг, приказал уйти, и мисс Сидли начала беззвучно рыдать.

    Целый месяц она не появлялась в своем классе. Она предупредила Ханнинга, что чувствует себя не очень хорошо, и тот предположил, что мисс Сидли пойдет к серьезному врачу и все с ним обсудит. Она согласилась, что это единственный разумный выход. Она сказала также, что если школьный совет хочет ее отставки, она немедленно напишет заявление, хотя ей будет очень больно это сделать. Ханнинг, испытывая неловкость, заметил, что не видит в том особой необходимости. Решено было, что мисс Сидли выйдет на работу в конце октября, готовая снова играть в эту игру и зная теперь правила.

    Первую неделю она не вмешивалась в ход событий. Казалось, весь класс теперь рассматривал ее холодными, враждебными глазами. Роберт снисходительно улыбался ей с первой парты, и она не осмеливалась вызывать его.

    Однажды, во время ее дежурства на спортплощадке, улыбающийся Роберт подошел к ней с бейсбольным мячом в руках.

    – Нас теперь столько, что вы и не поверите, – сообщил он. – И никто другой не поверит. – Он ошеломил ее, подмигнув с невероятной хитрецой. -Если вы, знаете ли, попытаетесь им сказать.

    Девочка на качелях пристально посмотрела на мисс Сидли с другого конца площадки и рассмеялась.

    Мисс Сидли безмятежно улыбнулась Роберту:

    – Да ну, Роберт, о чем это ты говоришь?

    Но Роберт с прежней ухмылкой продолжал игру.

    На следующий день мисс Сидли принесла в школу в своей сумочке пистолет. Он принадлежал ее брату. Тот отобрал его у убитого немца после битвы в Арденнах. Джим уже десять лет как умер. По крайней мере лет пять она не открывала ящик, где лежал пистолет, но когда открыла, увидела, что он все еще находился там, отливая вороненой сталью. Обоймы с патронами тоже оказались на месте, и она старательно зарядила пистолет, как ее учил Джим.

    Она весело улыбнулась своему классу, Роберту в первую очередь. Тот улыбнулся в ответ, но она почувствовала, что под этой улыбкой сгустилось что-то чуждое и мрачное, полное липкой грязи.

    Она понятия не имела, что на самом деле находится в теле Роберта, и ее это не волновало; она надеялась только, что настоящий маленький мальчик полностью исчез. Она не хотела быть убийцей. Она решила, что настоящий Роберт или умер, или сошел с ума, живя внутри грязной ползучей твари, которая хихикала над ней в классе и заставила ее с воплем выбежать на улицу. Так что даже если он еще жив, прекратить такое жалкое существование было бы актом милосердия.

    – Сегодня у нас будет большой Тест, – объявила мисс Сидли.

    Класс не проявил ни страха, ни одобрения; они просто смотрели на нее. Их глаза прямо-таки давили на нее, тяжелые и неотступные.

    – Это специальный Тест. Я буду вызывать вас в ротапринтную одного за другим и задавать этот Тест. Потом каждый получит конфетку и пойдет домой до окончания занятий. Разве плохо?

    Они изобразили пустые улыбки и не сказали ничего.

    – Роберт, пойдешь первым?

    Роберт встал со своей рассеянной улыбкой. Он нагло сморщил нос прямо ей в лицо:

    – Да, мисс Сидли.

    Мисс Сидли взяла сумочку, и они пошли вместе по пустому, гулкому коридору, куда доносился усыпляющий шум уроков. Ротапринтная находилась в дальнем конце вестибюля, за туалетами. Два года назад там сделали звуконепроницаемую обивку, потому что старенькая машина ужасно шумела. Мисс Сидли закрыла за собой дверь и заперла ее.

    – Никто тебя не услышит, – спокойно произнесла она. Она достала пистолет из сумочки. – Ни тебя, ни это.

    Роберт улыбнулся с невинным видом.

    – Все равно нас очень много. Гораздо больше, чем здесь. – Он положил свою маленькую руку на лоток ротапринта. – Хотите еще посмотреть, как я изменяюсь?

    Прежде чем она успела раскрыть рот, лицо Роберта начало проваливаться в яму вокруг рта, и мисс Сидли застрелила его. Прямым попаданием. В голову. Он упал на заполненную бумагой полку и свалился на пол, маленький мертвый мальчик с круглой черной дырочкой над правым глазом.

    Мисс Сидли стояла над ним, тяжело дыша. У нее отлила кровь от лица.

    Сгорбленная фигурка не шевелилась.

    Это был человек.

    Это был Роберт.

    Нет!

    «Тебе все это привиделось, Эмили. Просто привиделось».

    Нет! Нет, нет, нет!

    Она поднялась в классную комнату и стала вызывать их одного за другим. Она перебила двенадцать и уничтожила бы всех, если бы миссис Кроссен не явилась за пачкой бланков. У миссис Кроссен от ужаса расширились глаза; одна рука непроизвольно потянулась вверх и зажала рот. Она заорала и продолжала орать, пока мисс Сидли не подошла к ней не положила ей руку на плечо.

    – Это нужно было сделать, Маргарет, – сказала он плачущей миссис Кроссен. – Ужасно, но надо. Они все чудовища.

    Миссис Кроссен смотрела на пестрые пятнышки распростертых на полу детских фигурок и продолжала кричать. Маленькая девочка, которую мисс Сидли держала за руку, монотонно плакала:

    – Ва-а-а… ва-а-а… ва-а-а-а.

    – Изменись, – приказала мисс Сидли. – Изменись для миссис Россен. Покажи ей, как это делается.

    Девочка, ничего не понимая, продолжала рыдать.

    – Черт побери, изменись! – взвизгнула Сидли. – Грязная сука, подлая тварь, гнусная нечеловеческая сука! Будь ты проклята, изменись! – Она подняла пистолет. Девочка съежилась от страха, и тогда миссис Кроссен прыгнула, как кошка, и спина мисс Сидли не выдержала.

    Суда не было.

    Пресса требовала его, убитые горем родители истерически проклинали мисс Сидли, а город был потрясен, но в конце концов возобладало здравомыслие, и суда решили не устраивать. Законодательное собрание штата ужесточило требования к учителям на экзаменах, школа на Саммер-стрит закрылась на неделю для похорон, а мисс Сидли тихонько спровадили в сумасшедший дом в Огасте. Ей делали самые сложные анализы, давали самые современные лекарства, проводили сеансы трудотерапии. Год спустя под строгим контролем подвергли экспериментальной шоковой терапии.

    Бадди Дженкинс сидел за стенкой из матового стекла с папкой в руках и наблюдал за помещением, оборудованным под детский сад. На дальней стене были нарисованы корова, прыгающая под луной, и мышка, бегающая вокруг часов. Мисс Сидли сидела в кресле с книгой, окруженная группой доверчивых, визжащих, смеющихся детей. Они улыбались ей и трогали ее влажными пальчиками, а санитары за другим окном внимательно следили за малейшими проявлениями агрессивности с ее стороны.

    Какое-то время Бадди казалось, что она реагирует нормально. Она громко читала, гладила девочку по головке, утешала маленького мальчика, когда он споткнулся об игрушечный кирпич. Потом она увидела что-то, видимо, озаботившее ее; брови ее нахмурились, и она отвернулась от детей. – Уведите меня отсюда, – сказала мисс Сидли тихо и бесстрастно, ни к кому конкретно не обращаясь.

    И они увели ее. Бадди Дженкинс следил, как дети наблюдают за ее уходом: в их широко раскрытых глазах за видимой пустотой просматривалось что-то глубоко скрытое. Один улыбался, другой хитро сунул палец в рот. Две маленькие девочки, хихикая, толкали друг друга.

    Той же ночью мисс Сидли перерезала себе горло осколком разбитого зеркала. После этого Бадди Дженкинс стал пристальнее наблюдать за детьми. Он просто не спускал с них глаз.


    Ночной летун


    Глава 1

    Хотя Диз и имел пилотские права, интерес к этому делу у него появился лишь тогда, когда произошли убийства в маленьком аэропорту в Мэриленде – третье и четвертое подряд. Вот тут он учуял запах крови и выпущенных кишок, столь обожаемых читателями «Биде ньюс». В сочетании с дешевой таинственностью… были все основания предполагать резкий рост тиража, а в газетном деле тираж – не просто игра, а божество, которому приносятся любые жертвы.

    Для Диза, однако, новость была не только хорошей, но и плохой. Хорошо было то, что он получил место на первой полосе, обойдя всех прочих; значит, он еще непобедимый чемпион, главный жеребец в конюшне. Плохое заключалось в том, что лавровый венок на самом деле принадлежал Моррисону… пока, во всяком случае. Моррисон, новоиспеченный редактор, продолжал копать это чертово дело даже после того, как Диз, ветеран редакции, уверил его, что там ничего серьезного нет. Дизу не нравилась сама мысль, что Моррисон почуял кровь первым – он выходил из себя при этой мысли, что вызывало у него вполне понятное желание убрать этого человека с дорог. И он знал, как это сделать.

    – Даффри, штат Мэриленд, так?

    Моррисон кивнул.

    – Никто в большой прессе еще не допер? – спросил Диз, с удовлетворением наблюдая, как Моррисон сразу ощетинился.

    – Если ты имеешь в виду, сообразил ли кто-то, что здесь серия убийств, я отвечу «нет», – холодно произнес тот.

    «Но это ненадолго», – подумал Диз.

    – Но это ненадолго, – произнес Моррисон. – Еще одно…

    – Давай досье, – сказал Диз, указывая на папку цвета буйволовой кожи, лежавшую на невероятно аккуратном столе Моррисона.

    Лысеющий редактор положил на нее руку, и Диз понял две вещи: Моррисон даст ему досье, но сперва покуражится в отместку за первоначальное неверие… и вообще за поведение образца «я тут опытнее вас всех». Что ж, может быть, он и прав. Может быть, даже главному жеребцу в конюшне надо время от времени накручивать хвост, просто чтобы показать, каково его настоящее место в системе.

    – Я думаю, что ты в музее естественной истории берешь интервью у того парня, что занимается пингвинами, – сказал Моррисон. Уголки его рта изогнулись в слабой, но, несомненно, зловещей улыбке. – Который считает, что они умнее людей и дельфинов.

    Диз указал на единственную, помимо досье и фотографии унылой жены с тремя унылыми детьми, вещь, лежавшую на столе Моррисона, – большую проволочную корзину с ярлыком «ХЛЕБ НАСУЩНЫЙ». Там находились тоненькая рукопись – семь или восемь страниц, скрепленных фирменной красной скрепкой Диза, – и конверт с надписью «КОНТАКТНАЯ БУМАГА, НЕ СГИБАТЬ».

    Моррисон снял руку с папки, открыл конверт и вынул два листа с черно-белыми фотографиями размером не больше почтовой марки каждая. На каждом снимке длинные процессии пингвинов молча взирали на зрителя. Что-то в них вызывало необъяснимый ужас – Мертону Моррисону они показались зомби, одетыми во фраке. Он кивнул и сунул фото обратно в конверт. Диз не любит редакторов как класс, но должен был признать, что этот по крайней мере умеет оценить все, что заслуживает оценки. Редкое свойство, которое, как подозревал Диз, со временем навлекает на человека кучу болячек. А может, болячки уже начались, вот он сидит: еще нет тридцати пяти, а череп на семьдесят процентов уже голый.

    – Неплохо, – отметил Моррисон. – Кто снимал?

    – Я, – ответил Диз. – Я всегда сам сделаю снимки к своим репортажам. Ты что, никогда не смотришь на подписи под снимками?

    – Обычно нет, – сказал Моррисон и взглянул на временный заголовок, который Диз прикрепил поверх своего репортажа о пингвинах. Конечно, Либби Граннит в компьютерной сделает его более броским, добавит цвета – это, в конце концов, ее работа, но Диз инстинктивно чувствовал заголовки и всегда находил если не дом и номер квартиры, то уж улицу правильно. «ЧУЖОЙ ИНТЕЛЛЕКТ НА СЕВЕРНОМ ПОЛЮСЕ» – гласил этот. Пингвины, конечно, не чужие, и Моррисон смутно подозревал, что они живут на Южном полюсе, но это не имело ни малейшего значения. Читатели «Биде ньюс» с ума сходили по чужакам и интеллекту (видимо, потому, что первыми большинство из них себя ощущали, а второго им катастрофически не хватало), и важно было именно это.

    – Заголовок немного не завершен, – начал Моррисон, – но…

    – Любби доделает, – закончил за него Диз. – Итак?

    – Итак? – спросил Моррисон. Глаза его за стеклами в золотой оправе оставались широко открытыми, и голубыми, и простодушными. Он снова положил руку на папку, улыбнулся Дизу и ждал.

    – Итак, что ты хочешь? Чтобы я признал свою ошибку?

    Улыбка Моррисона стала на миллиметр-два шире:

    – Признай, что ты можешь ошибаться. Думаю, этого хватит – ты же знаешь, какой я лапочка.

    – Ну да, рассказывай, – вымолвил Ди, но в душе испытал облегчение. Небольшое унижение он еще мог снести; чего он не терпел, так это пресмыкаться всерьез.

    Моррисон сидел, глядя на него и прикрыв рукой папку.

    – Хорошо: я могу ошибаться.

    – Как великодушно с твоей стороны, – восхитится Моррисон, вручая ему папку.

    Диз жадно схватил ее, положил на стул у окна и раскрыл. То, что он прочел на сей раз, – а это была всего лишь неупорядоченная сводка сообщений телеграфных агентств и вырезок из провинциальных газет, потрясло его.

    «Я раньше этого не видел, – подумал он, и тут же: – Почему я раньше не видел?»

    Он не знал… но знал же он, что если он еще раз упустит такую тему, ему уже не быть первым жеребцом в газетной конюшне. И еще он знал наверняка: если б они с Моррисоном поменялись местами (а Диз сверг уж двоих редакторов «Биде ньюс» за последние семь лет), он бы заставил Моррисона ползать змеей по полу, прежде чем отдал бы ему папку.

    «Да нет, – подумалось ему. – Просто вышиб бы его пинком под зад».

    Промелькнула мысль, что он может сорваться. В его профессии уровень срывов крайне высок, как известно. Можно много лет писать о летающих тарелках, которые уносят с собой целые деревни в Бразилии (обычно это сопровождается снимками со смещенным фокусом электрических лампочек, висящих посреди елового серпантина), о собаках, которые умеют считать, о безработных папашах, которые рубят из своих детей лучину. И вдруг в какой-то день ты сдаешь. Как Дотти Уолш, которая однажды вечером пришла домой и залезла в ванну, надев на голову пластиковый мешок от стирального порошка.

    «Не будь дураком», – сказал он себе, но все равно испытывал какую-то растерянность. Вот она, тема, огромная, как жизнь, и втрое более отвратительная. Как он, черт возьми, мог ее упустить?

    Он взглянул на Моррисона, который откинулся в кресле, сложив руки на животе, и наблюдал за ним, – Ну? – спросил Моррисон.

    – Да, – вымолвил Диз. – Может быть, крупная рыба. Мало того. Это по-моему, настоящий товар.

    – Мне наплевать, настоящий товар или нет, – сказал Моррисон, – пока растет тираж. А здесь тираж может быть очень большим, да, Ричард?

    – Да. – Он встал и сунул папку под мышку. – Я хочу проследить путь этого типа, начиная с первого известного случая в Мэне.

    – Ричард?

    Он обернулся, стоя в дверях, и увидел, что Моррисон снова рассматривает фотоснимки. О улыбался.

    – Что, если мы дадим лучшие из этих снимков рядом с фотографией Дэнни Де Вито в рекламе сериала «Бэтмен?»

    – Сработает на меня, – ухмыльнулся Диз и вышел. Все вопросы и сомнения вдруг исчезли: он снова чуял запах крови, сильный и властно зовущий, и хотел только одного – чтобы этот запах вел его по следу до самого конца. Конец наступил неделю спустя – не в Мэне, не в Мэриленде, а гораздо южнее, в Северной Каролине.


    Глава 2

    Стоял летний день, что, согласно известной опере «Порги и Бесс», означало, что жизнь должна быть приятной, а хлопок – созревать, но у Ричарда Диза все не ладилось, пока этот бесконечный день медленно тянулся к вечеру.

    Главная проблема состояла в том, что он никак не мог попасть – до сих пор, по крайней мере, – в маленький аэропорт Уилмингтон, который обслуживал только один магистральный рейс, несколько местных и множество частных самолетов. В этом районе бушевала сильная гроза, и Диз ходил по кругу в ста пятидесяти километрах от аэродрома, ныряя вверх-вниз в неспокойном воздухе и ругаясь на чем свет стоит, потому что шел последний час светлого времени. Когда ему дадут добро на посадку, будет уже 7.45 вечера. До календарного захода солнца останется сорок минут. Он не знал, будет ли Ночной Летун придерживаться своих традиций, но если будет, то, значит, близится его час.

    А Летун был здесь – в этом Диз не сомневался. Он нашел то самое место, тот самый «сесна скаймастер». Он мог выискать Вирджиния-Бич, или Шарлотт, или Бирмингем, или место еще дальше к югу, но попал именно сюда. Диз не знал, где тот прятался между моментом исчезновения из Даффри, штат Мэриленд, и появлением здесь, и не это его заботило. Достаточно знать, что интуиция сработала правильно – парень продолжал действовать согласно схеме ветров. Чуть ли не половину прошлой недели Диз обзванивал все аэропорты к югу от Даффи, где мог очутиться Летун, соединяясь снова и снова, пока у него не заболел палец от беспрерывного нажимания кнопок на телефонной трубке в мотеле и пока собеседников на другом конце провода не стала раздражать его настырность. Но в конце концов настырность, как это часто случается, дала плоды.

    Прошлой ночью частные самолеты садились на всех подозреваемых им аэродромах, и среди них было множество «сесна-337 скаймастеров». Ничего удивительного – в частной авиации они не менее распространены, чем «тойоты» среди автомобилей. Но «сесна-337», которая приземлилась прошлой ночью в Уилмингтоне, была именно той, за которой он охотился, – нет сомнений. Он достал того парня.

    Точно вышел на него.

    – 471В, вектор ILS, дорожка 34, – раздались лаконичные команды в наушниках. – Курс полета 160, Спускайтесь и держите 900 метров.

    – Курс 160. Спускаюсь с 2000 на 900 метров, прием.

    – Понял, – произнес Диз, размышляя над тем, что старина Лох, который сидит в Уилмингтоне в так называемой диспетчерской, переоборудованной из какой-то пивной бочки, несомненно, редкостный зануда, раз сообщает ему все это. Он и так знал, что погода паршивая: видел молнии, которые то и дело вспыхивали там, подобно гигантским фейерверкам, кружил уже сорок минут над грозой, чувствуя себя скорее внутри мешалки, чем в кабине двухмоторного «бичкрафта».

    Он отключил автопилот, который так долго водил его над этим дурацким пейзажем возделанной земли, которая то появлялась, то исчезала, и ухватился за руль. Никакой хлопок внизу не рос. Только полоски бывших табачных плантаций, которые теперь засевали травой кудзу. Диз с удовольствием развернул самолет в сторону Уилмингтона и под управлением радиомаяка начал снижение по вектору ILS.

    Он взял микрофон, размышляя, рявкнуть ли на Лоха-диспетчера, спросить ли у него, не произошло ли там внизу чего-нибудь этакого, что любят читатели «Биде ньюс», но оставил его. До захода еще оставалось некоторое время он сверил часы с Вашингтоном. «Нет, – подумал он, – вопросы я пока придержу при себе».

    Диз верил в то, что Ночной Летун настоящий вампир не более, чем в Зубастую Фею, которая в детстве клала ему подарки под подушку, но если этот тип считает себя вампиром – а это, по убеждению Диза, так и было, -то он должен обязательно придерживаться правил игры.

    В конце концов, жизнь – это подражание искусству.

    Граф Дракула на личном самолете.

    «Надо признать, – подумал Диз, – это гораздо интереснее, чем зловещие замыслы пингвинов истребить род человеческий».

    «Бич» тряхнуло – он вошел, снижаясь, в густые кучевые облака. Диз выругался и выровнял самолет, которому погода явно не нравилась.

    «И мне тоже, детка», – подумал Диз.

    Вырвавшись в свободное пространство, он четко увидел огни Уилмингтона и Райтсвилл-Бич.

    «Да, сэр, толстопузым, которые делают покупки на Седьмом авеню, это должно понравиться, – пришло ему в голову, когда по правому борту сверкнула молния. – Они раскупят миллионов семьдесят, отправляясь за сосисками и пивом».

    Но в этом было нечто большее, и он это знал.

    То, что может быть… ну… просто замечательно.

    Может быть законно его.

    «Были времена, когда такое слово ни за что не пришло бы тебе в голову старина, – подумал он. – Может быть, ты сдаешь».

    Тем не менее громадные буквы заголовка плясали у него в голове, словно засахаренные сливы: РЕПОРТЕР «БИДЕ НЬЮС» ОТЛАВЛИВАЕТ СПЯТИВШЕГО НОЧНОГО ЛЕТУНА, ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ РЕПОРТАЖ О ТОМ, КАК НАКОНЕЦ ПОЙМАЛ КРОВОЖАДНОГО НОЧНОГО ЛЕТУНА. «МНЕ ЭТО БЫЛО НЕОБХОДИМО», – ЗАЯВЛЯЕТ СМЕРТОНОСНЫЙ ДРАКУЛА».

    «Это действительно большая опера, – признался себе Диз, – но она будет исполнена».

    В конце концов он взял микрофон и нажал клавишу. Он знал, что тот, кого он ищет, еще там, внизу, но знал и то, что не успокоится, пока не будет абсолютно уверен.

    – Уилмингтон, говорит N 471B. У вас еще стоит «скаймастер-337» из Мэриленда?

    Сквозь атмосферные разряды:

    – Вроде стоит, приятель. Некогда трепаться, я занят.

    – У него красные трубки? – допытывался Диз.

    Ответа долго не было, потом:

    – Красные трубки, прием. Отвали, N 471B, а то я накапаю, чтобы тебе выписали штраф. Мне сегодня жарить много рыбки, а сковородок не хватает.

    – Спасибо, Уилмингтон, – произнес Диз самым вежливым тоном, на какой только был способен. Он повесил микрофон и ухмыльнулся, не обращая внимания на толчки, потому что самолет снова вошел в облака. «Скаймастер», с красными трубками, и готов ставить в заклад зарплату следующего года, что если бы этот кретин в башне не был так занят, он подтвердил бы и бортовой номер – N 101 BL.

    Неделя, Господи, всего неделя. Больше не понадобилось. Он нашел Ночного Летуна, еще не стемнело, и, хотя это невероятно, вроде бы не было и полиции. Если бы она находилась и занималась бы «сесной», этот лох наверняка бы сказал, несмотря ни на какие помехи. Есть такие вещи, о которых невозможно не посплетничать.

    «Мне нужно заснять тебя, сволочь», – подумал Диз. Теперь показались огни приближения, отсвечивающие белым в сумерках. «Репортаж-то я сделаю, но прежде всего снимок. Всего один, но я его сделаю».

    Да, потому что без фотографии репортаж не пошел бы. Не расплывчатые лампочки, снятые вне фокуса; не «впечатление художника»; самое настоящее черно-белое фото. Он круто пошел на снижение, не обращая внимания на предупредительные сигналы. Его бледное лицо напряглось. Губы слегка растянулись, обнажая мелкие, сверкающие зубы.

    В красной подсветке от сумерек и приборной доски Ричард Диз сам немного походил на вампира.


    Глава 3

    Многие вещи в «Биде ньюс» игнорировали, например грамотность, с одной стороны, и излишнюю скрупулезность фактов, – с другой, но одного нельзя было отрицать: она была крайне чутка к ужасам. Мертон Моррисон, может быть, и сволочь (хотя и не в такой степени, как показалось Дизу, когда он впервые увидел этого типа с его чертовой трубкой), но Диз отдавал ему должное – тот всегда помнил, на чем зиждется успех «Биде ньюс»: ведра крови и километры кишок.

    И, кроме того, были еще снимки упитанных малышей, масса гороскопов и волшебных диет, основанных на таких способствующих похудению вещах, как пиво, шоколад и картофельные чипсы, но Моррисон верно учуял изменение духа времени и никогда не ставил под сомнение курс газеты. Диз полагал, что именно благодаря этой уверенности Моррисон до сих пор удерживался на месте, несмотря на трубку и твидовые костюмы из Лондона. Моррисон твердо знал, что дети-цветы шестидесятых годов выросли в людоедов девяностых. О мягких реформах, политической корректности и «языке чувств» могут говорить высоколобые интеллектуалы, а простой человек по-прежнему гораздо больше интересуется массовыми убийствами, скандальными похождениями звезд и тем, как Мэджик Джонсон заработал СПИД.

    Диз не сомневался, что еще существует читателя статей типа «все в мире изящно и исполнено добра», но по мере того, как у поколения вудстокских рок-фестивалей прибавляется седины в волосах и складок вокруг капризного, самоуверенного рта, все больше становится тех, чей лозунг «весь мир – мрачное и вонючее дерьмо». Мертон Моррисон, которого Диз начинал все больше уважать как гения интуиции, четко выразил свои взгляды в циркуляре, разосланном всем штатным и нештатным сотрудникам редакции через неделю осле того, как он занял место со своей трубкой в угловом кабинете. Там говорилось: конечно, остановись и понюхай розы по пути на работу, но коль уж ты этим занялся, принюхайся внимательнее, – и почуешь запах крови и кишок.

    Диз, который был буквально создан для того, чтобы чуять кровь и кишки, был вполне удовлетворен. Именно благодаря своему нюху он сейчас летит в Уилмингтон. Там чудовище в человеческом облике, некто, считающий себя вампиром. Диз подобрал ему подходящее имя; оно жгло его воображение, как может жечь ценная монета в кармане. Скоро он достанет монету и истратит ее. Тогда это имя замелькает в каждом газетном киоске Америки аршинными буквами, не заметить которые будет невозможно.

    «Берегитесь, дамочки и ловцы сенсация, – думал Диз. – Вы этого еще не знаете, но вас преследует очень плохой человек. Его настоящее имя вы прочтете и забудете, и ладно. Но вы запомните имя, данной мной, имя, которое неотрывно приклеится к нему, как Джек-потрошитель или Кливлендский расчленитель. Вы запомните Ночного Летуна, выйдя к ближайшему киоску. Эксклюзивный репортаж, эксклюзивное интервью… но прежде всего мне нужен эксклюзивный снимок».

    Он еще раз сверил часы и позволил себе чуть-чуть, насколько мог, расслабиться. До наступления темноты еще почти полчаса, он вырулит на стоянку рядом с белым «скаймастером» с красными трубками (и красными же цифрами N 101BL на хвосте) через каких-то пятнадцать минут.

    Спит ли Летун в городе или в каком-то мотеле по пути в город? Диз так не считал. Одной из причин огромной популярности «скаймастера-337», помимо сравнительно низкой цены, было то, что он единственный из самолетов такого класса имел грузовой отсек под фюзеляжем. Правда, он ненамного больше багажника у доброго старого «фольксвагена-микролитражки, но там хватало места для трех больших чемоданов или пяти маленьких… и, конечно, там вполне мог поместиться человек, если только он не был баскетболистом-профессионалом. Ночной Летун мог находится в багажном отсеке „сесны“, если он а) спал калачиком, подтянул колени к подбородку, б) настолько спятил, то всерьез считал себя вампиром, или в) то и другое вместе.

    Диз поставил на в).

    Теперь, когда альтиметр спустился с тысячи двухсот до девятьсот метров. Диз подумал: «Нет дружок, никаких мотелей, правда? Коль уж ты разыгрываешь вампира, то, как Фрэнк Синатра, делаешь это по-своему. Знаешь, как я считаю? Я считаю, что когда багажный отсек этой птички откроется, сначала посыплется куча кладбищенской земли (а если даже нет, можешь ставить на кон свои верхние клыки, она там все равно окажется, когда дойдет до репортажа), потом высунется нога в брюках от фрачного костюма, за ней другая, ибо ты же должен быть одет, правда? О дорогуша, ты должен быть одет с иголочки, одет, чтобы убивать, а в моей камере уже включена автоматическая перемотка, и как только я замечу, как развевается твой плащ на ветру…»

    Но тут течение его мыслей прервалось, потом что на обеих полосах внизу засверкали белые посадочные огни.


    Глава 4

    – Я намерен проследить весь путь этого типа, – сказал он Мертону Моррисону, – начиная с первой известной нам точки в Мэне.

    Менее чем через четыре часа он беседовал с механиком по имени Эрза Ханнон в аэропорту округа Камберленд. Ханнон выглядел так, словно только что вылез из боки с самогоном, и Дизу не следовало бы подпускать его на пушечный выстрел к самолету, тем не менее он уделил этому типу самое серьезное внимание. Конечно, ведь Ханнон был первым звеном того, что, по мнению Диза, могло выстроиться в очень важную цепочку.

    АОК – Аэропорт округа Камберленд – было слишком громкое имя для деревенской посадочной площадки, которая состояла из двух сборных домиков и двух пересекающихся дорожек. Одна из них действительно была асфальтирована. Поскольку Диз никогда не садился на грунтовые полосы, он предпочел заасфальтированную. То, как трясся при посадке «бич-55» (за прокат которого он заложил все, что имел), привело его к решению взлетать с грунтовки, и, приняв его, он с удовольствием обнаружил, что полоса эта гладкая и твердая, как грудь подружки. На поле, разумеется, был ветроуказатель, естественно, весь в заплатах, как АОК, всегда есть ветроуказатель. Это часть их сомнительного очарования, такая же, как древний биплан, явно находящийся на вечной стоянке перед единственным ангаром.

    «Округ Камберленд – самый густонаселенный в штате Мэн, но об этом никогда не догадаешься по его аэропорту, где пасутся коровы, – подумал Диз, -…или по пропившемуся в дым механику Эзре». Когда тот ухмылялся, обнажая все шесть уцелевших зубов, он напоминал обитателя тюремной богадельни.

    Аэропорт находился на окраине крохотного городка Фалмут и содержался в основном на посадочную плату с богатых летних дачников. Клэр Боуи, первая жертва Ночного Летуна, был ночным транспортным контролером округа Камберленд и владел четвертью капитала аэропорта. Кроме него, штат состоял из двух механиков и второго наземного контролера (наземные контролеры, кроме того, продавали чипсы, сигареты и кока-колу).

    Механики и контролеры выполняли также функции заправщиков и сторожей. Частенько бывало, что контролер поспешно выбегал из туалета, де мыл унитазы, чтобы дать разрешение на посадку и выделить полосу из великого множества – целых двух! – имевшихся в его распоряжении. Работа была настолько напряженной, что в летний пиковый сезон ночной контролер мог урвать только шесть часов полноценного сна за свою вахту, которая продолжалась с полуночи до семи утра.

    Клэр Боуи был убит почти за месяц до появления Диза, и то, что репортер смог собрать, представляло собой пеструю смесь из вырезок в папке Моррисона и гораздо более живописных откровений пропойцы-механика. Даже делав неизбежную скидку на надежность первоисточника, Диз уверился, что в этом засиженном мухами аэропорту в начале июля произошло нечто в высшей степени странное.

    «Сесна-337» с бортовым номером N 101BL запросила посадку незадолго до рассвета 9 июля. Клэр Боуи, работавший в аэропорту в ночную смену с 1954 года, когда пилотам случалось задерживать посадку (в то время это называлось просто «пойти на второй круг»), пока с единственной полосы не прогонят корову, записал запрос в журнал в 4.32 утра. Время посадки там значилось – 4.49; имя пилота – Дуайт Ренфилд, аэропорт отправления -Бангор, штат Мэн. Время указывалось, несомненно, правильное. Остальное -сплошная чушь. Диз запросил Бангор и не удивился, узнав, что там слыхом не слыхивали про N 101BL, но если Боуи и знал, что это вранье, это не имело никакого значения; в АОК на многое смотрели сквозь пальцы, а плата за посадку есть плата за посадку.

    Имя пилота было просто эксцентричной шуткой: Дуайтом звали актера по фамилии Фрай, который среди множества других играл роль Фрай, который среди множества других играл роль Ренфилда – слюнявого идиота, поклонявшегося величайшему вампиру всех времен. Но запрашивать посадку под именем графа Дракулы могло вызвать подозрения даже в такой сонной дыре, решил Диз.

    Могло вызвать, но уверенности не было. В конце концов, плата за посадку есть плата за посадку, и «Дуайт Ренфилд» внес ее незамедлительно наличными, а кроме ого, залил баки доверху – деньги на следующий день нашлись в кассе вместе с копией квитанции, которую выписал Боуи.

    Диз знал, как небрежно, спустя рукава контролировали частный воздушный транспорт в провинциальных аэропортах в пятидесятые-шестидесятые годы, но тем не менее был поражен, как неформально приняли машину Ночного Летуна в АОК. Сейчас-то уже не шестидесятые, в конце концов; сейчас эпоха массовой наркомании, и подавляющая часть дерьма, которое принимать не полагалось, поступала в маленькие гавани на маленьких самолетах… таких, как «сесна скаймастер» «Дуайта Ренфилда». Конечно, плата за посадку есть плата за посадку, но Диз ожидал, что Боуи хотя бы запросил Бангор, почему нет плана полета, чтобы прикрыться самому. Но он этого не сделал. Тут Дизу пришла мысль о возможной взятке, но пьяница-информатор настаивал, что Клэр Боуи был честен, как слеза, и двое полицейских из Фалмута, с которыми Диз беседовал позднее, подтвердили слова Ханнона.

    Скорее всего, простая халатность, но в общем-то это не имело значения; читателей «Биде ньюс» не интересовали такие скучные детали, как причины и ход событий. Читатели «Биде ньюс» хотели знать, что произошло, и как долго происходило, и было ли у жертвы время закричать. И снимки, конечно. Они требовали снимков. Громадных, с большой резкостью, черно-белых – по возможности таких, чтобы срывались прямо с газетного листа, словно рой точек, и ударяли вас прямо в лоб.

    Пропойца Эзра явно удивился и погрузился в глубокие размышления, когда Диз спросил, куда, по его мнению, мог пойти «Ренфилд» после приземления.

    – Не знаю, – промямлил он. – В мотель, должно быть, может, брал такси.

    – Вы… когда пришли в тот день? В семь утра? Девятого июля?

    – Угу. Как раз когда Клэр уходил домой.

    – И «сесна скаймастер» стоял тут на привязи пустой?

    – Ага. Точно там, где ваш теперича. – Эзра показал пальцем, и Диз слегка отшатнулся. От механика несло, как от очень старого сыра рокфор, замаринованного в дешевом вине.

    – Клэр вам говорил, что вызвал такси для пилота? Чтобы отвезти его в мотель? Потому что пешком тут вряд ли дойдешь.

    – Да уж, точно, согласился Эзра. – Ближайший-то будет «Морской бриз», а до него километра три. А то больше. – Он поскреб щетину на подбородке. -Но Клэр ничего не говорил насчет того, что вызывал такси тому типу.

    Диз подумал, что все равно надо обзвонить гаражи. К тому времени он начинал склоняться к разумному предположению: тот парень, которого он ищет, спал в постели, как все люди.

    – А как насчет лимузина? – спросил он.

    – Не-а, – более уверенным тоном произнес Эзра. – Клэр ничего не говорил про лемозин, а он бы не молчал.

    Диз кивнул и решил, что и компании по прокату лимузинов не мешало бы запросить. Он опросит и других служащих, но мало надеялся на то, что узнает от них что-то новое; кроме старого алкоголика, их тут раз-два и обчелся. Эзра выпил чашку кофе с Клэром, прежде чем ушел домой, и другую, когда Клэр заступил в ночную смену, – вот и все. Кроме самого Ночного Летуна, Эзра, видимо, был последним, кто видел Клэра Боуи живым.

    Объект этих размышлений переминался с ногу на ногу поодаль, задумчиво скреб подбородок, а потом уставился своими налитыми кровью глазами а Диза: – Клэр ничего не говорил про лемозин зато говорил другое.

    – А именно?

    – Ну да, – протянул Эзра. Он расстегнул карман замасленного комбинезона, вынул пачку «Честерфилда», закурил и зашелся сухим старческим кашлем. Сквозь вьющийся дымок он взирал на Диза, явно замышляя какую-то хитрость. – Может, оно ничего не значит, а может, чего-то значит. Видимо, здорово удивило Клэра. Наверное, да, потому как старина Клэр себе места не находил.

    – Что же он сказал?

    – Точно не помню, – завилял Эзра. – Иногда, знаете, когда я что-то забываю, портрет Александра Гамильтона мне освежает память.

    – А как насчет Эйба Линкольна? – холодно парировал Диз.

    Немного поразмыслить, Ханнон согласился, что иногда и Линкольн помогает, и портрет этого джентльмена на пятидолларовой купюре перешел из бумажника Диза в слегка дрожащую руку Эзры. Диз подумал, что чудо мог совершить обыкновенный портрет Джорджа Вашингтона, но хотел удостовериться, что этот человек на его стороне… и потом, все равно бухгалтерия оплатит.

    – Ну?

    – Клэр сказал, что тот тип вроде как собирался на бал, так он выглядел, – выпалил Эзра.

    – Да ну? – Диз подумал, что это и на один доллар не тянет.

    – Сказал, что тот вроде как прямо с витрины. Фрак, шелковый галстук, все такое. – Эзра помялся. – Клэр говорил, тот даже был в большом плаще. Внутри красный, как пожарная машина, снаружи червей, негритянская задница, говорил, развевался спереди, прямо как крылья летучей мыши.

    Огромные красные неоновые буквы промелькнули перед Дизом, образуя слово: «РУЛЕТКА».

    «Ты этого не знаешь, мой пропахший джином друг, – подумал Диз, – но то, что ты сейчас сказал, может вписать твое имя в историю».

    – Вот вы все спрашиваете про Клэра, – начал Эзра, – а нет чтобы спросить, а что я сам-то видел.

    – А вы видели?

    – Ну.

    – И что это было, друг мой?

    Эзра почесал жесткий подбородок длинными желтыми пальцами, хитро поглядывая на Диза прищуренными, налитыми кровью глазами, и затянулся сигаретой.

    – Опять приехали, – сказал Диз, доставая другую пятерку и стараясь сохранить дружелюбное выражение. Пробудившийся инстинкт подсказывал ему, что он еще не до конца выжал старого пьяницу.

    – Это мало за то, что я вам расскажу, – с упреком произнес Эзра. -Богатые городские мужики, как вы, могут дать больше, чем десятку.

    Диз взглянул на свои часы – тяжелый «ролекс» со светящимися камнями на циферблате.

    – Ерунда! – фыркнул он. – Смотри, как поздно! А я еще не успел поговорить с фалмутской полицией!

    Не успел он опомниться, как пятерка, которую он держал между пальцами, вдруг очутилась рядом со своей подругой в кармане комбинезона Ханнона.

    – Ладно, если у тебя еще есть что сказать, – говори, – согласился Диз. – Мне еще во много мест надо успеть.

    Механик помялся, поскреб свою щетину и обдал собеседника запахом древнего сына. Потом как бы нехотя вымолвил:

    – Под тем «скаймастером» была здоровенная куча грязи. Прямо под багажным отсеком, вот где.

    – Правда?

    – Угу. Я ее пнул сапогом.

    Диз ждал. Он мог себе это позволить.

    – Мерзость. Полно было червей.

    Диз ждал. Это хорошая, нужная информация, но это если не сомневаться, что старик с того дня окончательно протрезвел.

    – И личинки, – продолжал Эзра. – Там и личинки копошились. Как будто кто-то помер.

    Ту ночь Диз провел в мотеле «Морской бриз», а в восемь утра вылетел в Олдертон на севере штата Нью-Йорк.


    Глава 5

    Из всего, что Диз не понимал в перемещениях своего героя, больше всего его озадачивало, как лениво вел себя Летун. В Мэне и в Мэриленде он прямо-таки медлил с убийствами. На одну ночь он оставался только в Олдертоне, который посетил через две недели после того, как расправился с Клэром Боуи.

    Аэропорт Лейквью в Олдертоне был еще меньше, чем АОК, -одна-единственная грунтовая полоса и диспетчерская, которая помещалась в недавно покрашенном сарае. Средства посадки по приборам отсутствовали, зато торчала большая спутниковая антенна, так что любой фермер, летавший отсюда по своим делам, мог быть уверен, что не пропустит очередную серию «Мерфи Браун», «Колеса Фортуны» или чего-то не менее важного.

    Одно Дизу очень понравилось: незаасфальтированная полоса в Лейквью была такой же гладкой, как и в Мэне. «Я привыкаю к этому», – подумал Диз, ловко касаясь грунта колесами своего «бича» и начиная торможение. Ни стука о заплаты на асфальте, ни провалов в глубокие ямы… да, к этому легко привыкнуть.

    В Олдертоне никто не выпрашивал портретов президентов или их друзей на денежных знаках. Весь город Олдертон – около тысячи жителей – находился шоке, а не только несколько совместителей, которые вместе с Баком Кендаллом работали в аэропорту Лейквью почти задаром (и уж точно без прибыли). Говорить было, по существу, не с кем, свидетелей, даже масштаба Эзры Ханнона, тут не нашлось, «Ханнон, конечно, был под газом, – размышлял Диз, – но по крайней мере что-то я от него узнал».

    – Видно, это большой силач, – говорил Дизу один из совместителей, -старина Бак, он любил наряжаться, и человек был спокойный, но уж если его разозлишь, так держись. Как-то он в боксе завалил мужика на карнавале в Покипси в позапрошлом году. Такие драки, конечно, незаконные, но Баку нужны были бабки, чтоб починить его стары «пайпер», и он в боксе завалил этого типа. Получил двести зеленых и отдал ремонтной компании за два дня до того, как на него собрались накапать.

    Совместитель покачал головой с искренне сокрушенным видом, и Диз пожалел, что не распаковал свою камеру. Читателям «Биде ньюс» понравилось бы это длинное, морщинистое, удрученное лицо. Диз отметил про себя, что надо выяснить, была ли у Бака Кендалла собака. Снимки собак погибших людей тоже берут читателей «Биде ньюс» за живое. Вы сажаете пса на крыльце дома покойного и даете подпись: «ДОЛГОЕ ОЖИДАНИЕ БАФФИ НАЧИНАЕТСЯ» или что-нибудь в этом роде.

    – Какой ужас, – сочувственно произнес Диз.

    Совместитель, вздохнув, кивнул, – Видно, достал его сзади. Только так я себе представляю.

    Диз не ведал, с какой стороны достали Джерарда «Бака» Кендалла, но знал, что на сей раз у жертвы не было вырвано горло. Были отверстия, через которые «Дуайт Ренфилд», видимо, высасывал кровь. Как заявил следователь, отверстия находились по обе стороны шеи: одно в яремной вене, другое в сонной артерии. Они совсем не походили на маленькие, едва различимые укусы. В отчете следователя говорилось о сантиметрах, но Диз живо представлял себе масштабы, а Моррисон поручил незаменимой Либби Граннит объяснить понятным языком то, что вытекало из рассказа следователя: либо у убийцы были такие зубы, как у Великоножки – любимого персонажа газеты, либо он проделал отверстия в шее Кендалла более прозаическим способом – с помощью молотка и гвоздя.

    «СМЕРТОНОСНЫЙ НОЧНОЙ ЛЕТУН УБИВАЕТ ЖЕРТВЫ ПИКОЙ И ПЬЕТ ИХ КРОВЬ», -подумали два человека в разных местах в один день. Неплохо.

    Ночной Летун запросил разрешение на посадку в аэропорту Лейквью вскоре после 10.30 вечера 23 июля. Кендалл разрешение дал и зафиксировал уже знакомый бортовой номер: N 101BL. В графе «имя пилота» Кендалл записал: «Дуайт Ренфилд», а «тип самолета» – как «сесна-337 скаймастер». Не упоминались ни красные трубки, ни, разумеется, развевающийся плащ с крыльями, как у летучей мыши, снаружи красный, как пожарная машина, а внутри черный, как негритянская задница, но Диз во всем этом не сомневался.

    Ночной Летун прибыл в аэропорт Лейквью вскоре после десяти тридцати, убил здоровенного мужика Бака Кендалла, высосал его кровь и улетел дальше на своей «сесне» до того, как Дженни Кендалл приехала в пять часов утра двадцать четвертого угостить мужа свежими вафлями и обнаружила его обескровленный труп.

    Пока Диз стоял возле сарая, служившего одновременно ангаром и диспетчерской аэропорта Лейквью, ему пришло в голову, что, если ты сдаешь кровь, максимум того, что тебя ожидает, – стакан апельсинового сока и «спасибо». Зато если ты забираешь кровь – точнее, высасываешь ее, то на твою долю достаются аршинные заголовки. Когда Ричард Диз, вылив остатки невкусного кофе на землю, направился к своему самолету, чтобы лететь дальше в Мэриленд, он подумал, что у Бога, наверное, малость тряслись руки, когда он доделывал свой предполагаемый шедевр – Венец творения.


    Глава 6

    Теперь, через два часа после вылета из Вашингтона, дела вдруг пошли гораздо хуже, причем обстановка переменилась с поразительной внезапностью. Посадочные огни исчезли, но Диз обнаружил, что погасли не только они -половина Уилмингтона и весь Райтсвилл-Бич погрузись во тьму. Радиомаяк работал, но когда Диз схватил микрофон и заорал: «Что случилось?» Ответьте мне, Уилмингтон!» – он ничего не услышал в ответ, кроме треска помех и каких-то голосов, еле звучавших в отдалении.

    Он в сердцах отбросил микрофон, не попав на крючок. Груша свалилась на пол кабины, запутавшись в проводах, и Диз забыл о ней. Рывок и крик были чисто инстинктивными, не более того. Он знал, что произошло, так же точно, как и то, что солнце садится на западе… где оно очень скоро очутится. Видимо, молния попала прямо в силовую подстанцию аэропорта. Вопрос в том, удастся ли каким-то образом добраться туда.

    «У тебя разрешение», – сказал один голос. Другой немедленно (и справедливо) возразил, что это все дерьмо. Тебя учили, что делать в подобной ситуации, еще на летных курсах. Логика и устав требуют направиться на запасной аэродром и попытаться связаться с тамошним диспетчером. Посадка в аварийных обстоятельствах может рассматриваться как нарушение и караться большим штрафом.

    С другой стороны, не сесть сейчас – именно сейчас – означает упустить Ночного Летуна. Это может также означать потерянную жизнь (или жизни), что, впрочем, мало волновало Диза… пока к нему не пришло озарение в виде огромного газетного заголовка:

    «ГЕРОЙ-РЕПОРТЕР СПАСАЕТ… (вставить число настолько большое, насколько позволят широкие пределы доверчивости читателей) ЧЕЛОВЕК ОТ ВЗБЕСИВШЕГОСЯ НОЧНОГО ЛЕТУНА».

    «Скушай это, лох», – подумал Диз и продолжал спускаться к дорожке 34. Огни полосы внизу, будто одобряя его решение, вспыхнули, затем снова погасли, оставив голубое послесвечение на сетчатке его глаз, которое мгновение спустя приобрело болезненно-зеленый оттенок гнилых слив. Тут мерзкие помехи в приемнике исчезли, и голос Лоха завопил:

    – Держи вправо, N 471B; «Пидмонт»: держи влево; Боже, о Боже, столкновение в воздухе, кажется, будет столкновение в воздухе…

    Инстинкт самосохранения у Диза был столь же обостренным, сколь у антилопы, вечно опасающейся львов. Он даже не заметил проблесковых огней «боинга-727» компании «Пидмонт эрлайнз». Он бросил свой «бич» вправо, насколько это было возможно, – и с удовольствием засвидетельствует тот факт, если останется жив, – не успел Лох произнести второе слово. Промелькнуло мгновенное ощущение какой-то огромной массы в нескольких сантиметрах выше, а потом «бич-55» тряхнуло так, что предыдущая болтанка показалась скольжением по ледяной глади. Сигареты вылетели у него из нагрудного кармана и рассыпались по всей кабине. Почти темное небо Уилмингтона накренилось, словно спятило. Желудок у него сокращался так, будто хотел протолкнуть сердце через горло прямо в рот. По левой щеке потекла слюна, словно ребенок, скатывающийся со скользкой горки. Карты летали по кабине, как птицы. Воздух снаружи сотрясался от рева реактивных двигателей. Одно из стекол в четырехместном пассажирском отсеке вдавило внутрь, и воздух, завихрясь, ворвался туда, будто ураганом выметая все, что не было привязано.

    – Поднимись на прежнюю высоту, N 471B! – исходил криком Лох. Диз заметил, что только что вконец испортил пару брюк стоимостью двести долларов, напустив в них горячую струю, но отчасти его утешало то, что Лох, по всей видимости, навалил в свои шорты целый грузовик того, что по форме напоминало шоколадки «Марс». Судя по звуку, о всяком случае.

    У Диза был швейцарский армейский нож. Он вытащил его из правого кармана брюки, придерживая левой рукой рулевое колесо, до крови порезал себе сквозь рубашку руку выше локтя. Тут же он нанес себе еще один мелкий порез, под левым глазом. Он сложил нож и засунул его в карманчик для карт над дверцей кабины. «Вытру потом, – подумал он. – А если забуду это сделать, мне придется туго». Но он знал, что не забудет. «А с учетом того, что натворил безнаказанно Ночной Летун, – подумал он, – я-то уж выкручусь».

    Посадочные огни зажглись снова, на этот раз уже всерьез, как он надеялся, хотя по миганию понял, что они питаются от аварийного генератора. Он снова направил свой «бич» на дорожку 34. Кровь стекала по левой щеке в угол рта. Он заглотил ее и сплюнул розоватую смесь крови и слюны на индикатор вертикальной скорости. Никогда не упускай такие мелочи; доверься своим инстинктам, и они всегда выведут тебя на правильную дорогу. Он взглянул на часы. До захода солнца оставалось всего четырнадцать минут. Слишком мало.

    – Отзовись, «бич»! – орал Лох. – Ты что, оглох?

    Диз нащупал спутанный провод микрофона, не отрывая глаз от посадочных огней. Натягивая провод пальцами, он наконец добрался до груши, взял ее в руку и нажал клавишу «передача».

    – Слушай меня, ты, клюнутый в задницу сукин сын, – сказал он, и губы его растянулись так, что обнажились десны. – Меня чуть не расшиб в клубничное варенье этот 727-й из-за того, что твоя дерьмовая контора меня не предупредила. Не знаю, сколько людей в лайнере чуть не стали клубничным вареньем, но думаю, что ты знаешь, и уж точно знает экипаж. Эти парни живы только потому, что водитель этой колымаги вовремя сообразил отвалить вправо, и я сообразил, но понес и физический, и моральный ущерб. Если ты мне немедленно не разрешишь посадку, я все равно сяду. Разница только в том, что если я сяду без разрешения, то привлеку тебя к разбирательству в Управлении гражданской авиации. Но перед тем я лично сделаю так, что у тебя голова поменяется место с задницей. Усек, падло?

    – Разрешаю посадку на дорожку 34, N 471B.

    Диз ухмыльнулся и развернул самолет в сторону полосы.

    Он нажал кнопку микрофона и произнес:

    – Я тут наговорил всякого, так что извините. Со мной это бывает только в предсмертном состоянии.

    Ответа с земли не последовало.

    – Ну и хрен с тобой, – сказал Диз и направил нос самолета к полосе, подавив при этом желание взглянуть на часы.


    Глава 7

    Диз прошел огонь, и воду, и медные трубы и гордился этим; но нечего обманывать себя – от того, что он обнаружил в Даффри, у него затряслись поджилки. «Сесна» Ночного Летуна провела на стоянке целый день 31 июля, но это было лишь начало, преданных читателей «Биде ньюс» волнует кровь, разумеется, так и должно быть, жизнь не кончается, аминь, аминь, но Диз начинал понимать, что кровь (или в случае со стариками Реем и Эллен Сарч -отсутствие крови) – лишь поверхностная оболочка. Под ней находилось нечто бесконечно темное и непостижимое.

    Диз прилетел в Даффри 8 августа, почти через неделю после Ночного Летуна. Он снова принялся размышлять, куда девался его напоминавший летучую мышь подопечный в промежутках между ударами. В мир Диснея? В сады Буша? Может, в Атланту? – присмотреть за ходом сражения? Сейчас, пока охота продолжается, такие мелочи не имеют особого значения, но потом могут оказаться очень ценными. Благодаря им, может быть, удастся растянуть историю Ночного Летуна на несколько номеров, чтобы читателям досталось еще немного аромата после того, как они переварят самые большие куски сырого мяса.

    Тем не менее в этой истории были провалы – темные места, в которых можно затеряться навсегда. Это могло звучать дико о банально, но, когда Диз оставил себе представление о том, что произошло в Даффри, он начал действительно в это верить… значит, эта часть репортажа никогда не попадет в печать, и не просто потому, что носит личностный характер. Никогда не верь в то, что печатаешь, и никогда не печатай того, во что веришь. Это правило долго позволяло ему сохранить нормальный рассудок, когда многие вокруг теряли его.

    Он сел в Вашингтоне – на сей раз в настоящем аэропорту – и на такси поехал за сто километром в Даффри, поскольку без Рея Сарча и его жены Эллен аэропорта Даффри ни не существовало. Не считая сестры Эллен, Рейлин, пухленькой белобрысой сучки, эти двое и составляли персонал. Аэродром состоял из одной грунтовой полосы, регулярно поливаемой машинным маслом (с целью сбить пыль и заглушить сорняки), и диспетчерской, которая вся помещалась в чуланчике при трейлере в котором жили супруги Сарч. Оба ни были на пенсии, оба бывшие летчики, оба славились крепкими нервами и были по-детски влюблены друг в друга после почти пятидесяти лет брака.

    Кроме того, как узнал Диз, супруги очень жестоко контролировали движение частного транспорта на своем аэродроме; у них были личные счеты с торговцами наркотиками. Их единственный сын погиб в болотах Флориды, пытаясь сесть на то, что показалось ему гладкой полоской воды, на угнанном «бич-18», нагруженном более чем тонной кокаина. Вода действительно была гладкой… только в одном месте торчала большая коряга. «Бич-18» врезался в нее, перевернулся в воде и взорвался. Дуга Сарча выбросило в воду, обгоревшего, но живого, как полагали убитые горем родители. Его сожрали аллигаторов, и когда неделю спустя туда добрались агенты Управления по борьбе с наркотиками, от него остались разбросанные кости, несколько кусочков мяса, кишевшего червями, обгоревшие джинсы и спортивная куртка от Пола Стюарта в Нью-Йорке. В одном из карманов куртки нашли больше двадцати тысяч долларов наличными, в другом – чуть ли не тридцать граммов перуанского кокаина в хлопьях.

    – Наркотики и сволочи, которые ими торгуют, убили моего мальчика, -не раз говаривал Рей Сарч, а Эллен повторяла это намного чаще. Сильнее ее ненависти к торговцам наркотиками, повторяли Дизу все, с кем он беседовал (его удивило, что в Даффри почти единодушно считают, будто стариков Сарч убила «банда гангстеров»), были только горе и недоумение по поводу того, что этим мерзавцам удалось совратить ее сына.

    После смерти сына супругу Сарч с удвоенным вниманием следили за каждым, кто хоть отдаленно походил на перевозчика наркотиков. Они четыре раза вызывали на поле полицию; тревога всякий раз оказывалась ложной, но фараон не обижались, потому что старикам удалось трижды выявить мелких перевозчиков, а два раза им попались очень большие партии. Последний раз обнаружили пятнадцать килограммов чистейшего болливийского кокаина. За такими находками следуют повышения по службе, так что можно было простить ложные вызовы.

    Итак, очень поздним вечером 30 июля садится «сесна скаймастер», номер и описание которого соответствуют тем, что были разосланы по всем аэропортам Америки, включая и Даффри; «сесна», пилот которой назвал себя Дуайтом Ренфилдом, вылетевший из аэропорта Бейшор, штат Делавэр, где слыхом не слыхивали ни о «Ренфильде», ни о «скаймастере» с бортовым номером N 101BL; самолет почти несомненного убийцы.

    – Если бы он сел здесь, ему пришлось бы туго, – сказал Дизу контролер из Бейшора по телефону, однако Диз все равно удивился. Да. Тут было чему удивиться.

    Ночной Летун сел в Даффри в 11.27 вечера, и «Дуайт ренфилд» не только расписался в журнале Сарчей, но и принял приглашение Рея Сарча зайти в трейлер, впить пивка и посмотреть повторный показ «Порохового дыма» по каналу «Таргет нетворк». Все это Эллен Сарч на следующий день рассказывала парикмахерше в Даффри. Эта женщин, Селайда Маккаммон, представилась Дизу как одна из ближайших подруг Эллен Сарч.

    Когда Диз спросил, как выглядела Эллен, Селайда помолчала, а потом ответила:

    – Какой-то задумчивой, как влюбленная школьница, хотя ей было уже под семьдесят. Она была такая румяная, что я решила, что она накрасилась, пока не стала делать ей перманент, тогда я увидела, что она просто… понимаете… – Селайда Маккаммон пожала плечами. Она знала, что хочет сказать, но не могла подобрать нужного слова.

    – Возбуждена, – подсказал Диз: и Селайда Маккаммон рассмеялась и захлопала в ладоши.

    – Возбуждена! точно! Вы действительно писатель!

    – Да какой из меня писатель, – Диз выдавил из себя улыбку, как он предполагал, доброжелательную и теплую. Такое выражение он когда-то практиковал очень часто и по-прежнему регулярно репетировал перед зеркалом в ванной нью-йоркской квартиры, которую считал своим домом, и в ванных мотелей, которые на самом деле были его домом. Ребенком он полагал, что таких эмоций в действительности не существует – это просто маскарад, общественная условность. Позднее он понял, что ошибается; на самом деле то, что он принимал за эмоции в духе «Ридерз дайджест», присуще большинству людей. Может быть, даже любовь, Большой Наперченный Пирог, и та бывает. То, что он сам не способен испытывать такие эмоции, безусловно, недостаток, но отнюдь на конец света. Бывают же люди, которые болеют раком, СПИДом или утратой памяти. С этой точки зрения быстро понимаешь, что отсутствие способности к сопереживанию – лишь мелочи жизни. Важно то, что, если ты можешь в нужных случаях растягивать соответствующим образом мышцы лица это срабатывает. Не больно и не затруднительно; если ты не забываешь застегнуть ширинку, выходя из туалета, то не забудешь и тепло улыбнуться, когда от тебя этого ждут. А лучшее в мире оружие для интервью, как он понял спустя много лет, – улыбка понимания. Изредка внутренний голос спрашивал Диза: как он сам смотрит на вещи, но Диз не желал иметь собственный взгляд. Он хотел только писать и фотографировать. Лучше у него получалось писать, и он это прекрасно знал, но все равно больше любил фотографировать. Он любил гладить руками снимки. Чтобы видеть, как люди либо надевают личину так, что это сразу бросается в глаза. Ему нравилось, как на лучших его снимках люди выглядят удивленными и испуганными, когда их застали врасплох.

    Если бы его хорошенько расспросили, он сказал бы, что снимки и дают его собственное видение, а тема при этом не имеет значения. Важен был Ночной Летун, его приятель, похожий на летучую мышь, и то, как он неделю назад ворвался в жизнь Рея и Эллен Сарч.

    Летун вылез из самолета и вошел в будку, на стене которой висело написанное огромными красными буквами уведомление о том, что на «сесне-337 скаймастер» с бортовым номером N 101BL летает опасный тип, который подозревается в двух убийствах. Этот человек, говорилось в уведомлении, может называть себя Дуайтом Ренфилдом. «Скаймастер» приземлился, Дуайт Ренфилд расписался в журнале и, несомненно, провел вес следующий день в грузовом отсеке своего самолета. А как же супруги Сарч, эти бдительные старики?

    Они ничего не сказали; они ничего не сделали.

    Хотя не совсем так, установил Диз. Рей Сарч кое-что сделал: он пригласил Ночного Летуна посмотреть телевизор и выпить пива со своей женой, они вели себя с ним, как со старым другом. А затем, на следующий день, Эллен Сарч пришла сделать себе прическу, что крайне удивило Селайду Маккаммон: Эллен появлялась в парикмахерской регулярно, как часы, и до очередного ее визита оставалось не менее двух недель. Она давала удивительно подробные указания; потребовала не обычную стрижку, а перманент… и слегка подкрасила волосы.

    – Она хотела выглядеть моложе, – объяснила Селайда Маккаммон Дизу и утерла слезу тыльной стороной кисти. Но поведение Эллен Сарч было ничто по сравнению с тем, что делал ее муж, он позвонил в Управление гражданской авиации в Вашингтоне и попросил исключить Даффри из списка действующих аэропортов, хотя бы на некоторое время. Иными словами, он опустил ставни и закрыл лавочку.

    На обратном пути он остановился на заправке и сказал ее хозяину, Норму Уилсону, что, наверное, заболел гриппом. По мнению Нормана, скорее всего так оно и было: он выглядел бледным и усталым, даже старше своих лет.

    В ту ночь сгорели двое бдительных стражей. Рея Сарча нашли в крохотной диспетчерской; его оторванная голова в дальнем углу стояла вертикально на рваном обломке шеи, уставившись широко раскрытыми глазами в распахнутую дверь, словно там что-то можно было увидеть.

    Жена оказалась в спальне их жилого трейлера. Она лежала в постели в новом пеньюаре, который, возможно, ни разу до того не надевала. Она быта стара, сказал помощник шерифа (он потребовал больше, чем пьянчуга Эзра, -двадцать пять долларов, но информация того стоила), однако с первого взгляда становилось очевидным, что женщина легла с намерением заниматься любовью. Дизу так понравилась гнусавая речь полицейского, что он записал эти слова в блокнот, в шее у нее были два громадных, словно пробитых пикой отверстия – одно в яремной вене, другое в сонной артерии. Лицо спокойное, глаза закрыты, руки сложены на груди.

    Хотя ее теле почти не осталось крови, на подушке было замечено два-три маленьких пятнышка, и еще несколько – на книге, которая лежала открытой у нее на животе, – «Царство вампиров» Энн Райс.

    А Ночной Летун?

    Где-то незадолго до полуночи 31 июля или до рассвета 1 августа он просто улетел. Как птица.

    Или как летучая мышь.


    Глава 8

    Диз коснулся колесами посадочной полосы в Уилмингтоне за семь минут до календарного захода солнца. Сбрасывая с глаз и продолжая сплевывать кровь, стекавшую из пореза под глазом, он увидел молнию, вспыхнувшую белым и синим светом с силой, едва не ослепившей его. Затем последовал самый оглушительный раскат грома из всех услышанных им в жизни. Его субъективное ощущение силы этого звука подтвердило второе стекло пассажирского отека, рассыпавшееся внутри мириадами мелких брызг вслед за тем, которое вылетело, когда он уходил от столкновения с «боингом-727».

    В свете вспышки он заметил приземистое прямоугольное строение справа от дорожки 34, в которое ударила молния. Оно взорвалось; к нему вознесся блестящий столб, который, однако, по силе свечение не шел ни в какое сравнение с разрядом, вызвавшим пожар.

    «Все равно что поджечь шашку динамита игрушечной атомной бомбой, -перепугано подумал Диз, и тут же: – связь». Это был узел связи.

    Огни – все огни, белые по краям полосы и яркие синие лампочки в ее конце, – разом погасли, как свечки, задутые сильным порывом ветра. Внезапно Диз обнаружил, что машина несется полной тьме со скоростью более ста тридцати километров в час.

    Ударная волна взрыва, разрушившая главный генератор аэропорта, обрушилась на «бич», словно кулак, – не просто ударила, а будто оглушила молотком. «Бич», который еще не совсем усвоил, что больше не находится в воздухе, катясь правым колесом, по чему-то, что, как подсказало подсознание Диза, было посадочными фонарями.

    «Вправо! – кричал он про себя. – Возьми правее, идиот!»

    Он чуть не рванул руль, прежде чем сообразил, что будет. Если он крутанет руль вправо на такой скорости, самолет опрокинется. Вряд ли взорвется, потому что горючего в баках почти не осталось, но исключить этого нельзя или же «бич» просто разломится пополам так, что Ричард Диз ниже пояса останется в кресле, а Ричард Диз выше пояса поедет в другом направлении, таща за собой разорванные кишки, как серпантин, и роняя на бетон почки, похожие на крупные ломти птичьего дерьма.

    «Едь по ним! – заорал он про себя. – Едь по ним, сукин сын, едь по ним!»

    Что-то – вспомогательные бензобаки у диспетчерской, догадался он, когда появилось время догадываться, – снова взорвалось, столкнув «бич» еще дальше вправо, но это как раз оказалось хорошо, он сошел с мертвых посадочных фонарей и вдруг покатился по относительно гладкому основанию, удерживаясь правым колесом за краешек дорожки 34, тогда как левое бежало в еле заметном зазоре между фонарями и канавой, которую он заметил справа от полосы. «Бич» еще трясло, но не с такой силой, и он понял, что катится на голом колесе – правая шина, поврежденная посадочными фонарями, спустили. Бег замедлился, вот что было важно. «Бич» наконец начал понимать, что он уже не птица, что он снова на земле. Диз уже почти успокоился, как вдруг заметил вырастающий перед ним «лирджет» с широким фюзеляжем, прозванный летчиками «пузатым Альбертом», поставленный каким-то идиотом поперек полосы: очевидно, не дотянул до дорожки 5.

    Диз видел освещенные окна воздушного такси, через которые на него уставились пассажиры, будто пациенты сумасшедшего дома, которым показывают волшебный фокус, а затем он, не задумываясь, рванул руль до отказа вправо; «бич» свалился с полосы в канаву, разойдясь с «лиром» на несколько сантиметров. Он слышал обморочные вопли, но ничего не замечая, кроме того, что взрывалось у него в глазах, подобно петардам, когда «бич» попытался снова взлететь, но с опущенными закрылками и сбавляющими обороты двигателями у него ничего не выходило; самолет конвульсивно рванулся, а затем покатился по рулежной дорожке; на мгновение показалось здание аэровокзала, подсвеченное по углам аварийными лампочками на аккумуляторах, высветились самолеты на стоянке – один из них, несомненно, «скаймастер» Ночного Летун – словно темные бумажные силуэты на багровом фоне заката, открытом теперь расходящейся грозой.

    «Пронесло!» – мелькнуло у него в мозгу, и «бич» попробовал катиться; правое крыло высекло икры из рулевой дорожки, и его верхушка отломилась и закатилась в кусты, мокрые листья которых начали тлеть от жара, вызванного трением.

    Затем «бич» остановился, и слышались только рев помех в радиоприемник, звон разбитых бутылок, содержимое которых выливалось на ковер в пассажирском отсеке, и учащенное биение сердца Диза. Он отстегнул ремень и раскрыл люк еще до того, как осознал, что жив.

    То, что произошло позднее, он помнил с поразительной ясностью, но с момента когда «бич» остановился на рулежной дорожке хвостом к «лиру», накренившись вправо, и до того, как послышались первые крики из здания вокзала, но точно запомнил лишь то, что потянулся за своей фотокамерой. Выйти из самолета без камеры Диз не мог: «никон» был ему родне жены. Камер была с ним неразлучна семнадцать лет, когда он купил ее в комиссионке в Толидо. Он добавлял линзы, но основной бокс служил ему верой и правдой с того самого дня, не считая случайных царапин. «Никон» находился в специальном кармашке на спинке сиденья. Он вытащил его и проверил, все ли цело. Надел на шею и высунулся в люк.

    Он откинулся лесенку, спрыгнул, споткнулся и чуть не упал, подхватив камеру прежде, чем она ударилась о бетон. Снова раздалось рычание грома, но теперь это было просто рычание, отдаленное и безопасное. Ветерок ласково потрепал его по щеке… но ниже пояса его прикосновение было гораздо менее приятным. Диз скривился. О том, как он напустил в штаны, когда его «бич» и реактивный «боинг» еле разошлись в воздухе, в репортаже не будет ни слова.

    Тут от аэровокзала донесся пронзительный, сверлящий душу крик, в котором смешались боль и ужас. Диза будто кто-то ударил по лицу. Он пришел в себя. Он снова видел цель. Взглянул на часы. Они не шли. Либо повреждены ударной волной, либо остановились. Часы были из тех древних безделушек, которые надо заводить, а Диз не помнил, когда в последний раз делал это. Село ли солнце? Чертовски темно, да, но здесь такие тучи, что трудно сказать что-то определенное. Так все-таки село?

    Донесся новый крик – да нет, не крик, а визг, – и звук бьющегося стекла.

    Диз решил, что теперь неважно, село ли солнце.

    Он побежал, отмечая про себя, что бензобаки еще горят и в воздухе стоит запах бензиновых паров. Он попытался прибавить скорость, но, казалось, что он бежит по застывающему цементу. Аэровокзал приближался, но не быстро. Недостаточно быстро.

    – Ради Бога, нет! Ради Бога, нет! ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ! О, ПРОШУ ВАС, НЕТ! Этот крик, нарастающий по спирали, вдруг прервал чудовищный, нечеловеческий вой, но в нем все же было и что-то человеческое, и это-то и было самое страшное. В слабом свете аварийных лампочек, освещающих углы здания, Диз увидел, как что-то темное пробило стену вокзала, обращенную к стоянке, – эта стена была почти целиком из стекла – и вылетело наружу. С глухим стуком оно упало на пандус, покатилось, и он увидел, что это мужчина.

    Гроза затихала, но молнии сверкали еще часто, и когда Диз, задыхаясь, выбежал на стоянку, он наконец увидел самолет Ночного Летуна с номером N 101BL на хвосте. Буквы и цифры в этом свете казались черными, но Диз знал, что они красные, хотя в этом в общем-то не имело значения. Камер была заряжена высокочувствительной черно-белой пленкой и снабжена хитрой вспышкой, которая срабатывала, лишь когда освещенность была слишком мала при данной скорости пленки.

    Грузовой осек «скаймастера» был распахнут, словно рот мертвеца, под ним просыпались большая куча земли, в которой копошились какие-то твари.

    Диз заметил это, сделал дубль и побежал к стоянке. Теперь его сердце было исполнено не страхом, а диким, пляшущим счастьем. Как хорошо, что все сошлось именно таким образом!

    «Да, – подумал он, – но не называй это удачей – не смей называть это удачей. И даже предчувствием удачи».

    Правильно. Ведь удача же усадила его в этой комнатке вонючего мотеля с дребезжащими кондиционерами, не предчувствие – во всяком случае, не совсем предчувствие – заставляло его многие часы висеть на телефоне, обзванивая засиженные мухами аэропорты и вновь и вновь называть бортовой номер Ночного Летуна. Это был чистый инстинкт репортера, и вот сейчас он начал давать плоды. Да не просто плоды: это клад, Эльдорадо, сказочный Большой наперченный Пирог.

    Он остановился перед разверстой пастью отсека и попытался навести камеру, чуть не удавился ремешком. Выругался. Раскрутил ремешок. Навел.

    От вокзала донесся новый крик – женский или детский. За мыслью, что в здании происходит бойня, последовала другая – бойня лишь оживит репортаж, и тут обе мысли ушли, потому что он сделал три быстрых снимка «сесны», стараясь, чтобы в кадр попали раскрытый люк и номер на хвосте. Зажужжал механизм автоматической перемотки.

    Диз побежал, снова бьющееся стекло, снова глухой стук от падения на цемент, словно выбросили тряпичную куклу, пропитанную какой-то густой темной жидкостью вроде микстуры от кашля. Диз присмотрелся, заметил неловкое движение – заколыхалось что-то вроде, бы похожее на пелерину… но на таком расстоянии трудно было сказать. Он обернулся. Сделал еще два снимка самолета, на сей раз безупречных, раскрытый люк и куча земли под ним получатся четкими и неопровержимыми.

    Развернувшись, он побежал к вокзалу, то, что он вооружен лишь старым «никоном», почему-то не пришло ему в голову.

    Метрах в десяти от здания он остановился. Там лежали три тела -взрослые мужчина и женщина и то ли маленькая женщина, то ли девочка лет тринадцати. Точнее сказать невозможно, потому что головы не было.

    Диз навел камеру и быстро сделал шесть снимков; вспышка мерцала белым светом, механизм перемотки удовлетворительно жужжал.

    У него всегда удерживалось в голове количество кадров. В пленке их тридцать шесть. Он снял одиннадцать. Остается двадцать пять. В карманах брюк есть запасные пленки, и это прекрасно… если будет где перезарядить, однако рассчитывать на то нельзя; с такими снимками надо брать ноги в руки – и ходу. Это обед а ля фуршет.

    Диз добежал до вокзала и распахнул дверь.


    Глава 9

    Он думал, что видел все, что можно видеть, но ничего подобного он никогда не видел. Никогда.

    Сколько? – пытался сосчитать он. Сколько? Шесть? Восемь? может, дюжина?

    Трудно сказать. Ночной Летун превратил маленький частный аэровокзал в лавку мясника. Всюду валялись тела и части тел. Диз видел ступню в черном кеде; снял ее. Торс с оторванными руками и ногами – снял. Мужчина и замасленном комбинезоне еще дышал, и на мгновение Дизу показалось, что он узнал пьянчугу Эзру из аэропорта округа Камберленд, но парень, лежавший перед ним, не просто лысел – у него этот процесс давно завершился. Лицо у него было рассечено от лба до подбородка. Половинки носа почему-то напомнили Дизу поджаренную и рассеченную сосиску, готовую к заключению в булочку.

    И это он тоже снял.

    Вдруг что-то внутри его взбунтовалось и закричало: «Хватит!» тоном приказа, которому невозможно не подчиниться, а тем более возражать. «Хватит, остановись, конец!»

    Он увидел стрелку на стене с надписью «КОМНАТЫ ОТДЫХА». Диз побежал в направлении стрелки; камера на ходу шлепала его по боку.

    Первым ему попался мужской туалет, но Диза не смутило бы, если бы это оказался женский. Он разразился хриплыми, воющими рыданиями. Он вряд ли поверил бы, что именно он издает такие звуки. Много лет он уже не плакал.

    С детства.

    Он рванул дверь, заскользил, как на лыжах, и схватился за край второй от начала раковины.

    Он нагнулся над ней, и его стало рвать мощной и вонючей струей; кое-что брызгало ему в лицо или оседало коричневыми клочьями на зеркале. Он вспомнил запах курицы по-креольски, которую ел, склонившись над телефоном в номере мотеля, перед тем как расплатиться и побежать к самолету, – и изверг ее обратно с громким рокотом, как перегруженная машина, у которой вот-вот полетят шестерни.

    «Господи, – думал он, – Господи Иисусе, это же не человек, это не может быть человек…' И тут он услышал звук.

    Этот звук он слышал миллион раз, звук был обычным в жизни любого американского мужчины… но сейчас наполнил его сердце страхом и ползучим ужасом, невзирая на все, что говорили опыт и убеждения.

    Этот звук производил человек: мочившийся в писсуар.

    Но, хотя в забрызганном рвотой зеркале отражались все три писсуара, ни за одним из них никто не стоял.

    Диз подумал: «Вампир не может отра…»

    Потом увидел, как красноватая жидкость падает на фаянс среднего писсуара, стекает вниз и закручивается геометрическими фигурами перед сливным отверстием.

    Струи в воздухе не было; он видел только, как жидкость соприкасается с мертвым фаянсом.

    Вот когда она становилась видимой.

    Он застыл. Он стоял, упершись руками в края раковины, рот, горло и нос были переполнены вкусом и запахом курицы по-креольски, и наблюдал немыслимое, хотя и прозаическое явление, которое происходило у него за спиной.

    «Я смотрю, – пронеслось, как в тумане, у него в голове, – как писает вампир».

    Казалось, это тянется вечно – кровавая моча ударяется о фаянс, становится видимой и завихрятся перед сливом. Диз стоял, упираясь в раковину, куда только что изверг одержимое своего желудка, впившись глазами в отражение зеркала, и чувствовал себя застывшей шестерней какого-то заевшего огромного механизма.

    «Скорее всего, я мертв».

    В зеркало он видел, как хромированная сливная рукоятка сама собой опустилась, послышался грохот воды.

    Диз услышал шуршание, понял, что это пелерина, и еще понял, что, если обернется, то можно будет вычеркнуть «скорее всего» из его предыдущей мысли. Он стоял неподвижно, до боли вцепившись в края раковины.

    За спиной у него зазвучал низкий голос без обертонов. Говоривший был так близко, что Диз чувствовал его холодное дыхание у себя на затылке.

    – Ты следил за мной, – произнес бесстрастный голос.

    Диз застонал.

    – Да, – продолжал тот же голос, будто Диз отрицал сказанное. -Видишь, я знаю. Я все о тебе знаю. Теперь слушай внимательно, мой любопытный друг, потому что я это говорю один раз: больше за мной не следи.

    Диз снова застонал, как побитая собака, и в брюках у него опять полилось.

    – Открой камеру, – раздался бесстрастный голос.

    «Моя пленка! – закричало что-то внутри Диза. – Моя пленка! Все, что у меня есть! Мои снимки!»

    Сухой шелест пелерины – как взмах крыла летучей мыши. Хотя Диз ничего не видел, он почувствовал, что Ночной Летун приблизился.

    Быстро.

    Пленка – это еще не все.

    Кроме того, есть жизнь. Какая бы она ни была.

    Ему представилось, как он оборачивается и видит то, что не могло показать зеркало: видит Ночного Летуна – гротесковую фигуру, похожую на летучую мышь, забрызганную кровью, кусочками мяса и клочьями вырванных волос; снимает кадр за кадром под жужжание перемотчика… но ничего этого не будет.

    Вовсе ничего.

    – Ты настоящий, – выдавил он, не оборачиваясь, не в силах оторвать рук от раковины.

    – Ты тоже, – парировал бесстрастный голос, и теперь Дизу почудились древние склепы и запечатанные гробницы в его здании, – пока еще, во всяком случае. Это твой последний шанс, мой любопытный несостоявшийся биограф. Открой камеру… или это сделаю я.

    Онемевшими пальцами Диз открыл свой «никон».

    Что-то дуло на его похолодевшее лицо – будто туда-сюда водили бритвой. На мгновение показалась длинная белая кисть, вся залитая кровью, обкусанные ногти с забившейся под них грязью.

    Потом пленка вышла из кассеты и безжизненно обвисла.

    Опять сухой шелест. Опять зловонное дыхание. Какое-то время казалось, что Ночной Летун все-таки убьет его. Затем он увидел в зеркале, как дверь мужского туалета открывается сама собой.

    «Я ему не нужен, – думал Диз. – Он сегодня очень плотно наелся». Тут же его снова вырвало, теперь прямо на отражение собственного лица.

    Дверь, снабженная пневматическим гарниром, бесшумно захлопнулась.

    Диз оставался на месте еще минуты три; оставался, пока не раздался вой сирен чуть ли не на крыше аэровокзала; оставался, пока слышался рев авиационного двигателя. Разумеется, двигатель «сесны-337 скаймастер». Потом он вышел из туалета на ватных, негнущихся ногах, ударился о противоположную стену коридора, отшатнулся и побрел дальше обратно в здание вокзала. Он поскользнулся в луже крови и едва не упал.

    – Стой, мистер! – заорал полицейский у него за спиной. – Стой на месте! Один шаг – и я стреляю!

    Диз даже не обернулся.

    – Пресса, дурачок, – сказал он, держа в одной руке камеру, а в другой газетное удостоверение. Он подошел к разбитому окну, забыв о том что засвеченная пленка все еще торчит у него из камеры, словно длинная полоска конфетти, и стал наблюдать, как «сесна» взлетает по дорожке 5. На мгновение она промелькнула черным силуэтом на фоне догоравших диспетчерской и вспомогательных баков, силуэтом, очень напоминавшим летучую мышь, а затем взмыла в небо, исчезла, и полицейский двинул Диза о стену так, что у него кровь пошла из носа, а он не заметил, ему было все равно, и когда рыдания начали сотрясать ему грудь, он закрыл глаза, и все равно видел, как кровавая моча Ночного Летуна ударяется о фаянс, становится видимой и завихрятся перед сливом.

    «Это зрелище теперь со мной навсегда», – подумал он.


    Деда

    Шеридан медленно ехал вдоль торгового центра, когда у главного входа увидел малыша, вытолкнутого дверью прямо под светящуюся надпись «КАЗЕНТАУНСКИЙ». Это был маленький мальчик, лет наверняка не старше пяти и уж никак не младше трех. На личике у него было написано как раз то, что хотел Шеридан: сдерживается, чтобы не заплакать, но слезы вот-вот брызнут.

    Шеридан помедлил, чувствуя, как подымается внутри знакомая волна отвращения к себе… но с каждой вылазкой ощущение это становилось чуточку слабее, не столь назойливым. После первой он неделю спать не мог. Все думал об этом жирном Турке, величающем себя мистер Маг, думал о том, что вытворяет тот с детьми.

    – Я катаю их на яхте, мистер Шеридан, – пояснил Турок, но вышло «Я касай их на яхса, миссер Шеридан». И улыбнулся. Не суй свой нос куда не просят, говорила эта улыбка, говорила громко и ясно, без всякого акцента.

    Больше Шеридан не спрашивал, но это не значит, что он перестал размышлять. Он метался, ворочался с боку на бок, мечтая, чтоб все повернулось вспять – тогда он поступил бы по другому, тогда он поборол бы искушение. Во второй раз он мучился почти так же…в третий поменьше… а в четвертый уже не забивал голову дурацкими вопросами, что же это за «яхса» и чем может закончится для ребятишек прогулка на ней.

    Шеридан загнал фургон на одну из стоянок перед торговым центром, стоянку, которая чуть ли не всегда пустует, ибо предназначена для машин водителей-инвалидов. На.задок фургона Шеридан предусмотрительно прикрепил специальный номер, выдаваемый инвалидам: это оберегало его от подозрений и позволяло беспрепятственно пользоваться удобной стоянкой.

    Ты каждый раз надеешься, что тебя не схватят, но каждый раз за день или два до выхода на дело крадешь у инвалидов номера.

    К черту эту муру; он нынче попал в затруднительное положение, а тот парнишка может ему помочь.

    Он вылез из машины и направился к малышу, который озирался вокруг, все более и более впадая в панику. Да, подумал Шеридан, ему, должно быть, лет пять, а то и шесть – только что на вид чересчур слабый и хилый, В резком свете флюоресцентных ламп, бьющем сквозь стеклянные двери, мальчик казался белым, как полотно, и больным. Может, он и вправду был болен, но Шеридан все-таки склонялся к мысли, что ребенок просто напуган.

    Малыш, с надеждой смотрел на.проходивших мимо людей: одни из них еще только торопились в торговый центр за покупками, в то время как другие уже возвращались из недр магазина, нагруженные коробками и свертками, прибалдевшие, точно от наркотиков, с тем особым выражением на лице, которое зовется, вероятно, удовлетворением.

    Малыш, одетый в джинсы «Таффскин» и футболку с надписью «Питсбургские пингвины», высматривал того, кто мог бы прийти ему на подмогу, того, кто взглянул бы на него и сразу сообразил, что тут что-то неладно, высматривал того, кто задаст ему единственно верный вопрос – «Ты отстал от папы, сынок?» – высматривал друга.

    Вот он я, думал Шеридан, приближаясь. Вот он я, сынка, я буду твоим другом.

    Он был уже почти у цели, когда заметил, что из торгового зала к дверям не спеша направился полицейский. Рука в кармане, сигареты, наверное, ищет. Если он выйдет, то непременно увидит мальчика, а значит, пиши пропало.

    Черт, пронеслось в голове у Шеридана. Не хватало еще, чтоб его засели заговаривающим с ребенком. Хлопот потом не оберешься.

    Поэтому Шеридан остановился и тоже принялся рыться в карманах, якобы проверяя, на месте ли ключи. Его взгляд перепрыгивал с мальчика на полицейского и обратно. Мальчик начал плакать. Ой не заревел навзрыд, пока еще, но крупные слезы, отливавшие красным в отсветах вывески «КАЗЕНТАУНСКИЙТОРГОВЫЙ ЦЕНТР», уже побежали по гладким щечкам.

    Девушка из справочной будки махнула полицейскому и что-то ему сказала. Она была хорошенькая, темноволосая, лет двадцати пяти; он – блондин с песочного цвета волосами и усиками. Когда он шагнул к будке и оперся о нее локтями, Шеридан подумают, что эта парочка похожа на рекламу сигарет, которую помещают в журналах на последней странице обложки. Дух Салема. «Лаки Страйк»: Зажги Мою Удачу. Его тут чуть кондрашка не хватила, а они там шашни разводят. Девчонка строит парню глазки. Как мило.

    Шеридан решил, что у него появился шанс. У мальчика вон грудь ходуном ходит, он того и гляди заревет в голос, а тогда уж кто-нибудь обязательно обратит на него внимание. Не хочется, конечно, действовать под носом у полицейского, но если Шеридан не расплатится с мистером Регги в течение ближайших двадцати четырех часов, два здоровых бугая не замедлят нанести ему визиг и устроить экспромтом маленькую хирургию, добавив на каждую руку еще по несколько локтевых сгибов.

    Он подошел к малышу, крупный мужчина в обычной ван-хейзенской рубашке и брюках цвета хаки, мужчина с широким обычным лицом, в котором с первого взгляда угадывалась доброта. Он присел на корточки, положив руки мальчонке на бедра, чуть выше коленей, и мальчик повернул к нему свое бледное, испуганное личико. Глаза у парнишки были зеленые-зеленые, как изумруды, а наполнявшие их слезы лишь усиливали этот чудный оттенок.

    – Ты отстал от папы, сынок? – мягко спросил Шеридан.

    – Мой Деда, – размазывая по щекам слезы, сказал малыш. – Папы тут нет, а я… я не могу найти Д-д-деду!

    Вот теперь он разрыдался, и женщина, направлявшаяся в магазин, озабоченно оглянулась.

    – Все в порядке, – успокоил ее Шеридан, обнял мальчика за плечи и легонько подтолкнул вправо… к фургону. Потом посмотрел внутрь магазина.

    Теперь полицейский стоял, наклонившись к девушке из справочной. Похоже, между ними уже что-то наклевывалось… а если и нет, то вскоре наклюнется. Шеридан расслабился. Коп ничего не заметит, если будет продолжать в том же духе. Да и очередь к кассам загораживает ему обзор. А раз так, то обделать дельце проще пареной репы.

    – Я хочу к Деда! – плакал мальчик.

    – Ну конечно, хочешь, еще бы не хотел, – сказал Шеридан. – И мы будем его сейчас искать. Гляди веселей. Он настойчиво потянул мальчишку вправо. Мальчик поднял глаза. В них появилась надежда.

    – А вы можете его найти? Можете найти, мистер?

    – Безусловно, – заявил Шеридан и ухмыльнулся. – Искать пропавших – это… это, если хочешь, моя профессия.

    – Правда? – Малыш робко улыбнулся, но глаза его по-прежнему были на мокром месте.

    – Абсолютно, – заверил Шеридан, мельком глянув внутрь магазина, чтоб убедиться, что полицейский не обращает на них внимания. Коп, которого из-за толпы было едва видно (а ему, соответственно, едва видно Шеридана и мальчика, если оглянется), даже не смотрел в их сторону.

    – Во что был одет твой деда, сынок?

    – В костюм, – сказал мальчонка. – Он почти всегда в нем ходит. Я только однажды видел его в джинсах. Малыш говорил это так, будто Шеридан прекрасно знал, что предпочитает из одежды Деда.

    – Готов поспорить, что костюм черный, – объявил Шеридан.

    Глаза мальчика загорелись, полыхнув красным в отсветах вывески, словно слезы превратились в кровь.

    – Вы его видели! Где? – Парнишка дернулся было в сторону дверей и Шеридану пришлось насильно увлечь его вправо. Получилось нехорошо. Только бы он не устроил здесь сцену. Это бросилось бы в глаза прохожим, и потом они обязательно припомнили бы мужчину, который куда-то тащил упиравшегося мальчонку. Надо заманить его в фургон. У фургона все стекла, кроме лобового, поляризованные; даже в шести дюймах от них не видно, что творится внутри.

    Первым делом надо заманить его в фургон.

    Шеридан коснулся руки мальчика:

    – Я видел его не в магазине, сынок. Я видел его вон там. Он указал на стоянки, где терпеливо поджидали хозяев бесконечные взвода машин. Вдалеке, за ними, тянулась подъездная дорожка, за которой, в свою очередь, сияли сдвоенные желтые дуги «Макдональдса».

    – А почему Деда пошел туда? – спросил мальчик так, словно Шеридан или Деда – а то и оба вместе – окончательно спятили.

    – Не знаю, – ответил Шеридан. Мысли мелькали у него в голове со скоростью экспресса, перестукивая на стычках рельс, – так всегда бывает, когда наступает самый ответственный момент и необходимо принять единственное приемлемое решение. Деда. Не папа, не дядя, а Деда. Деда значит дедушка. – Но я абсолютно уверен, что это был он. Пожилой мужчина в черном костюме. Седой весь… а галстук вроде бы зеленый…

    – Деда носит голубой галстук, – поправил мальчик. – Он знает, что мне так больше нравится.

    – Ну да, может, и голубой, – охотно согласился Шеридан. – В сумерках разве разберешь? Пойдем-ка сядем ко мне в машину и покрутимся тут, посмотрим, куда запропастился твой Деда. Лады?

    – Вы уверены, что это был Деда? Не пойму, что ему понадобилось там, где они… Шеридан пожал плечами.

    – Послушай, малыш, если ты думаешь, что это не он, то лучше тебе самому походить и поискать. Глядишь, и найдешь. – С этими словами он резко повернулся и зашагал прочь, к своему фургону.

    Этот маленький гаденыш не клюнул. А не стоит ли вернуться и попробовать еще разок? Нет, и так уже много времени потеряно – да и глаза мозолить ни к чему, в два счета можно загреметь на двадцать лет в Хаммертон Бей. Разумнее двинуть в какой-нибудь другой торговый центр. В Скотервилле, например. Или…

    – Подождите, мистер! – Это кричал малыш, и в голосе его была паника. Топоток кроссовок. – Подождите! Я ведь сказал ему, что хочу пить, вот он, наверное, и пошел туда… чтобы принести мне что-нибудь попить. Подождите!

    Шеридан обернулся, расплывшись в улыбке. – Неужели ты подумал, сынок, что я и впрямь брошу тебя?

    Он повел мальчика к своему фургону – четыре года уж симпатяге, покрашенному в неописуемый голубой цвет. Он распахнул дверцу и улыбнулся малышу, который с сомнением смотрел на него своими зелеными глазами, ярко выделявшимися на бледном маленьком личике.

    – Прошу в мою карету, – сказал Шеридан. Малыш забрался в кабину и, сам того не подозревая, перешел в собственность Бриггса Шеридана – в ту самую минуту, когда дверка захлопнулась. /

    У Шеридана не было проблем с бабами. Он мог пить или не пить – по настроению. Единственной проблемой его были карты, любые игры в карты – лишь бы на деньги. Он потерял все: работу, кредитные карточки, дом, который достался от матери. Ему не довелось пока сидеть за решеткой, но едва столкнувшись с мистером Регги, он понял, что тюрьма по сравнению с этим типом – сущий рай.

    В тот вечер он вел себя как последний идиот. Лучше бы сразу все спустил. Когда, спускаешь все сразу, то расхолаживаешься, возвращаешься домой, смотришь по телеку проделки коротышки Карсона, а потом идешь спать. Но когда срываешь первый банк, то теряешь голову. В тот вечер Шеридан потерял голову, и к концу игры задолжал 17000 долларов. В это было трудно поверить, он был потрясен, ошарашен несправедливостью проигрыша. По дороге домой он старался не напоминать себе, что должен мистеру Регги не семьсот, не семь тысяч, а семнадцать тысяч звонких монет. Как только мысли перескакивали на это, он начинал хихикать и включал приемник в машине погромче.

    Но на следующий вечер ему было уже не до смеху, когда две гориллы – ребята, которым несложно добавить на каждую руку по несколько локтевых сгибов, если не заплатишь, – притащили его в контору мистера Регги.

    – Я заплачу, – залепетал Шеридан. – Заплачу, послушайте, это не проблема, через пару дней, самое большее через неделю, ну, через две недели на худой конец…

    – Ты утомил меня, Шеридан, – сказал мистер Регги.

    – Я…

    – Заткнись. Думаешь, я не знаю, что ты будешь делать, если дать тебе неделю? Ты пойдешь клянчить к дружку сотню-другую – если найдется дружок, у которого можно клянчить. А если не выгорит с дружком, то бомбанешь виноводочную лавчонку… коли кишка не тонка. Но я сомневаюсь в этом, хотя… все возможно. – Мистер Регги подался вперед, подперев подбородок, и улыбнулся От него несло одеколоном «Тед Лапидус». – А если даже ты и отыщешь двести завалящих долларов, то что сними сделаешь?

    – Отдам их вам, – прошептал Шеридан. Еще немного и он намочил бы в штаны. – Я отдам их вам, честное слово!

    – Не отдашь, – возразил мистер Регги. – Ты попытаешься отыграться. А мне достанется воз и маленькая тележка твоих дерьмовых оправданий. Вот о чем ты сейчас думаешь, друг мой, вот о чем. Шеридан захныкал.

    – Эти мальчики могут надолго уложить тебя в больницу, – мечтательно протянул мистер Регги. – Тебе на каждую руку поставят по капельнице, и из носу будут вдобавок торчать трубки.

    Шеридан заплакал.

    – Но я добрый. Я дам тебе шанс, – сказал мистер Регги и подтолкнул к Шеридану через стол сложенный листочек бумаги. – Ты должен найти общий язык с этим человеком. Он зовет себя мистер Маг, но на деле такой же мешок дерьма, как и ты. А теперь вон отсюда. Вернешься через неделю. Твоя долговая расписка полежит пока на этом столе. Либо ты выкупаешь ее, либо мои друзья примутся за тебя. И тогда, как выразился некий Букер Т., однажды начав, они не остановятся, не получив полного удовлетворения.

    На листочке было написано настоящее имя Турка. Шеридан отправился к нему и услышал о детях и прогулках на «яхсе». Мистер Маг выписал также чек на сумму чуть больше той, что значилась в долговой расписке, оставшейся у мистера Регги. С тех пор Шеридан стал кружить около торговых центров.

    Он вырулил со стоянки, посмотрел, нет ли машин, и выехал на дорожку, ведущую к «Макдональдсу». Малыш сидел на переднем сидении, руки на коленках, в глазах – беспокойство. Шеридан завернул за угол.

    – Зачем мы объезжаем его? – спросил малыш.

    – А вдруг твой Деда выйдет через заднюю дверь, – пояснил Шеридан. – Не дрейфь, малыш. Мне кажется, именно здесь я его и видел.

    – Видели? В самом деле видели?

    – Не сомневаюсь даже.

    Волна облегчения омыла лицо парнишки, и на мгновение Шеридан почувствовал к нему жалость – «я ведь не монстр и не маньяк какой, черт побери». Но с каждым разом он увязал в долгах все глубже и глубже, а этот ублюдок Регги без малейших угрызений совести сидел у него на шее. Сейчас Шеридан был должен не 17 000, как в первый раз, не 20 000 и даже не 25 000. Сейчас он был должен тридцать пять тысяч, и вернуть их нужно не позднее субботы, если он не хочет, чтоб у него прибавилось локтей.

    На задворках, возле контейнера для мусора, он остановился. Сюда никто не сунется. Ладушки. Он запустил левую руку в карман на двери, предназначенный для карт и прочей ерунды, и выудил оттуда стальные наручники. Их голодные пасти были разинуты.

    – Почему мы тут остановились, мистер? – спросил малыш, и в голосе его был страх; похоже, мальчик понял, что есть на свете кое-что похуже, чем отстать от Деды в кишащем покупателями торговом центре.

    – Только на секундочку, ты не думай, – успокоил его Шеридан. Горький опыт учил, что нельзя недооценивать шестилетнего ребенка. Вторая жертва Шеридана заехала ему по яйцам и чуть не удрала. – Я просто вспомнил, что забыл надеть очки. За это прав могут лишить… Где-то они тут были, на полу, в футляре. Скорей всего, к тебе соскользнули. Посмотри, будь добр.

    Малыш нагнулся за очечником, который был ПУСТ. Шеридан наклонился и ловко защелкнул один наручник у него на запястье. И началось. Разве не твердил он себе, что это большая ошибка – недооценивать шестилетку? Малыш сопротивлялся, как дикий кот, извивался угрем – вот уж не подумаешь, глядя на этого шкета. Брыкался, царапался и молотил по дверце, вскрикивая тонко, почти по-птичьи. Наконец он добрался до ручки, и дверка распахнулась.

    Шеридан сграбастал малыша за шиворот и втащил назад. Попытался защелкнуть второй наручник на специальной подпорке, что рядом с сиденьем, но промахнулся. Малыш тяпнул его за руку, дважды, до крови. Черт, зубы как бритвы. Рука заныла. Шеридан ударил малыша по губам, того отбросило – кровь Шеридана на губах, подбородке, капает на край футболки. Шеридан ухитрился-таки защелкнуть второй наручник на подпорке и откинулся на спинку своего сидения, посасывая тыльную сторону правой ладони.

    Боль не утихала. Он отнял руку ото рта и стал рассматривать ее в слабом свете приборной доски. Две неглубоких рваных борозды, каждая по два дюйма длиной, тянулись от запястья к костяшкам пальцев. Кровь медленными ручейками выталкивалась из них. И все-таки рановато успокаивать пацана другими средствами – теми, которые портят товар.

    – Испорсишь совар – испорсишь цена, – предостерегал Турок.

    Нет, нельзя винить малыша – он, Шеридан, сделал бы то же самое. Надо бы продезинфицировать рану, как только представится возможность, а то и укол засадить – он где-то читал, что человеческий укус самый опасный. А малыш молодец.

    Шеридан выжал сцепление, объехал здание, задом вырулил на подземную дорожку и свернул налево. В Талуда Хейтс, на окраине города, у Турка просторный дом, построенный в стиле ранчо. Ехать туда Шеридан должен был в случае необходимости окружным путем. Тридцать миль. Минут сорок пять или час.

    Он миновал щит с надписью «СПАСИБО ЗА ПОКУПКИ, СДЕЛАННЫЕ В ПРЕКРАСНОМ КАЗЕНТАУН-СКОМ ТОРГОВОМ ЦЕНТРЕ», свернув налево, и набрал дозволенные сорок миль в час. Вытащив из заднего кармана носовой платок, он обмотал им правую руку и сосредоточился на преследовавших его сорока тысячах баксов, обещанных Турком.

    – Ты пожалеешь, – сказал малыш. Шеридан раздраженно покосился на него, вырванный из забытья. В мечтах ему пришло двадцать очков, а мистеру Регги ни шиша.

    Малыш опять заплакал; слезы по-прежнему отливали красным. Уж не болен ли он, в который раз подумал Шеридан… может, подхватил какую-нибудь заразу. Ну да ничего, дай Бог, мистер Маг выложит денежки до того, как разнюхает, что тут нечисто.

    – Когда Деда найдет тебя, ты пожалеешь, – канючил малыш.

    – Ага, – согласился Шеридан и закурил. Он свернул с 28-го шоссе на необозначенную на карте гравийную дорогу. Теперь слева раскинулась болотина, а справа девственные леса.

    Малыш дернул закованной ручонкой и захныкал.

    – Угомонись. Себе же больнее сделаешь. Малыш тем не менее дернул снова. Последовавший за этим протестующий скрежет Шеридану совсем не понравился. Он посмотрел туда, и челюсть у него чуть не отвисла: металлическая подпорка сбоку сиденья – подпорка, которую он собственноручно приваривал, – немного погнулась. Проклятье, подумал Шеридан. И зубы как бритвы, и силен, оказывается, как вол. Он двинул кулаком в мягкое плечико:

    – Перестань!

    – Не перестану!

    Малыш опять рванулся, и Шеридан увидел, что металлическая подпорка погнулась еще больше. Господи, разве ребенок способен на это?

    Все из-за паники, ответил он сам себе. Паника придала силы.

    Но прежде ведь никто из них не делал этого, а многие между тем были в куда худшем состоянии.

    Шеридан открыл бардачок и вынул оттуда шприц для подкожных инъекций. Турок дал ему этот шприц, наказав использовать лишь в самом крайнем случае. Наркотики, говорил Турок (выходило наркосики), могут испортить товар.

    – Видал?

    Малыш кивнул.

    – Хочешь, чтобы я сделал тебе укол?

    Малыш затряс головой. Глаза у него были большие и испуганные.

    – То-то же. Смотри у меня. Это живо повыбьет дурь из головы. – Он помешкал. Ему вовсе не хотелось это говорить – черт побери, он не такой уж плохой парень, когда не сидит на крючке, – но сказать надо. – А может, и прикончит даже.

    Малыш уставился на него, губки дрожат, личико цвета пепла.

    – Если прекратишь дергаться, я не буду делать тебе укол. Лады?

    – Лады, – прошептал малыш.

    – Обещаешь?

    – Да. – Верхняя губа у мальчика приподнялась, приоткрыв верхние зубы. Один из них был запачкан кровью Шеридана.

    – Поклянись мамой.

    – У меня никогда не было мамы.

    – Черт, – ругнулся Шеридан, почувствовав отвращение, и дал газу. Теперь он ехал быстрее – не только потому, что шоссе скрылось наконец из виду. Этот малыш, кажись, того… привидение. Побыстрей бы сдать его Турку, получить денежки и – прости прощай.

    – Мой Деда сильный, мистер.

    – Неужели? – спросил Шеридан, а про себя подумал: «Еще бы не сильный. До дому, верно, без палочки добирается, силач хренов».

    – Он меня найдет.

    – Угу.

    – Он меня по запаху найдет.

    Очень может быть, согласился мысленно Шеридан. Даже он чувствовал запах, исходивший от малыша. У страха, конечно, свой, неповторимый аромат, и предыдущие вылазки приучили Шеридана к нему. Но этот был каким-то нереальным – смешанный запах пота, слякоти и скисшей аккумуляторной батареи.

    Шеридан приоткрыл окно. Слева тянулись и тянулись бескрайние болота. Ломаные щепки лунного света мерцали в стоялой воде.

    – Деда умеет летать.

    – Ага, – сказал Шеридан, – я готов поспорить, что это у него получается гораздо лучше после пары бутылок «Ночного экспресса».

    – Деда…

    – Заткнись, малыш, лады? Малыш заткнулся.

    Мили через четыре болотина превратилась в широкое пустынное озерцо. Здесь Шеридан свернул налево, на грунтовку с разъезженными колеями. Через пять миль, если держать все время на запад, будет еще один поворот, направо, а там – сорок первое шоссе. И рукой подать до Талуда Хейтс.

    Шеридан бросил взгляд на озерцо, гладкую, посеребренную лунным светом простыню… а потом лунный свет исчез. Его заслонили.

    Сверху послышалось хлопанье, будто огромные простыни полощутся на бельевой веревке.

    – Деда! – закричал малыш.

    – Заткнись. Это всего лишь птица. И вот тут он испугался, здорово испугался. Он смотрел на малыша. Тот опять приподнял верхнюю губку и показал зубки. Зубки были очень белые и очень большие.

    Нет… не большие. Большие – не то слово. Длинные. Особенно те два сверху, с каждой стороны. Называются они еще, черт, так… Клыки.

    Мысли вдруг снова понеслись с места в карьер, перестукивая, точно колеса поезда на стыках рельс. «Я сказал ему, что хочу пить». Не пойму, что ему понадобилось там, где они

    (? едят, он хотел сказать едят? )

    «Он меня найдет. Он меня по запаху найдет. Мой Деда умеет летать».

    «Пить я сказал ему что хочу пить вот он наверно и пошел туда, чтобы принести мне что-нибудь попить, пошел туда, чтобы принести мне ЧТО-НИБУДЬ попить, пошел туда…»

    Что-то грузное, неуклюже опустилось на крышу фургона.

    – Деда! – снова завопил малыш, замирая от восхищения, и внезапно дорога впереди пропала – огромное перепончатое крыло с пульсирующими венами полностью закрыло лобовое стекло.

    «Мой Деда умеет летать. "

    Шеридан закричал и ударил по тормозам, надеясь стряхнуть обосновавшуюся на крыше мерзость. Справа раздался протестующий скрежет изнемогающего металла, оборвавшийся на сей раз огорченным сухим треском. А через секунду пальцы мальчика вцепились Шеридану в лицо, разодрав щеку.

    – Он украл меня. Деда! – тонко, почти по-птичьи восклицал малыш. – Он украл меня, он украл меня, этот плохой дядька украл меня!

    Ты не понял, малыш, подумал Шеридан. Он сунул руку в бардачок и достал шприц. Я не плохой дядька. Просто я попал в затруднительное положение, черт бы его побрал, а в обычных обстоятельствах я был бы тебе за дедушку…

    Но когда рука, скорее длинный коготь, нежели рука, разбила боковое стекло и вырвала у Шеридана шприц – вместе с двумя пальцами, – он смекнул, что это неправда.

    Мгновение спустя Деда с мясом выдрал левую дверцу – только петли сверкнули, покореженные, ненужные теперь петли. Шеридан увидел трепещущий плащ, своего рода черную пару – и галстук. Галстук и вправду был голубой.

    Впившись когтями в плечи, Деда выволок Шеридана из машины. Когти пропороли пиджак и рубашку и глубоко вонзились в плоть. Зеленые глаза Деда вдруг стали кроваво-красными, точно розы.

    – Мы пошли в магазин только потому, что моему внуку захотелось игрушку «Трансформер», сборно-разборную, – прошептал Деда, и его дыхание отдавало смрадом гнилого мяса. – Такую, какие показывают по телевизору. Все дети хотят их иметь. Лучше бы вы оставили его в покое. Лучше бы вы оставили нас в покое.

    Шеридана тряхнули, будто тряпичную куклу. Он вскрикнул, и его снова тряхнули. Он услышал, как Деда заботливо спрашивает у мальчика, охота ли тому еще пить; услышал, как мальчик сказал, что да. очень, плохой дядька напугал его так, что в горле совсем пересохло. Затем Шеридан увидел у себя перед носом коготь, за долю секунды до того, как тот исчез под подбородком и вонзился гвоздем в шею – толстым, беспощадным, жестоким. Этот гвоздь разорвал глотку быстрее, чем Шеридан. сообразил, что произошло, и последнее, что он увидел прежде чем провалиться в черноту, были мальчик, сложивший ладошки лодочкой и подставивший их под теплую струю – точь-в-точь как, будучи ребенком, делал это сам Шеридан, подставляя сложенные лодочкой руки под кран, чтобы напиться в знойный летний день, – и Деда, нежно, с величайшей любовью ерошивший мальчонкины волосенки.


    Дом на повороте

    Новая Англия ждет снега, который выпадет не раньше, чем через четыре недели. Сквозь заросли травянистой амброзии и золотарника местами проглядывает осенняя почва. Кюветы, протянувшиеся вдоль дорог, полны опавших листьев, небо постоянно серое, и стебли кукурузы стоят рядами, склонившись друг к другу, подобно солдатам, сумевшим найти фантастический способ умереть стоя. Горы тыкв, подгнивших с нижней стороны, навалены у сумрачных сараев, и их запах похож на дыхание старух. В это время года не жарко и не холодно. Ветер беспрестанно проносится по голым полям под белесыми небесами, где птицы стаями, похожими на уголки сержантских нашивок, летят к югу. Ветер сдувает пыль с мягких обочин проселочных дорог, образуя танцующие вихри, разделяет жнивье, словно расческа пробор в волосах, и проникает в старые автомобили, стоящие на задних дворах без колес, на срубленных пеньках.

    Дом Ньюаллов на городском шоссе № 3 навис над той частью Касл-Рока, которая зовется Бендом. Непонятно почему, но представить себе, что с этим домом может быть связано что-то хорошее, невозможно. У него умирающий вид, что только отчасти можно объяснить облупившейся краской на стенах. Лужайка перед ним покрыта глыбами высохшей земли, которым надвигающийся мороз придаст еще более гротескные формы.

    Тонкая струйка дыма поднимается из трубы над лавкой Брауни, что у подножия холма. Когда-то Бенд был довольно важной частью Касл-Рока, но это время кануло в небытие одновременно с окончанием корейской войны. В старой открытой раковине для оркестра двое малышей Брауни гоняют между собой красную пожарную машинку. Их лица, алые и бледные, почти стариковские, руки, кажется, Раздают воздух, когда они толкают друг другу автомобиль, останавливаясь порой лишь для того, чтобы вытереть сопливые носы.

    В лавке председательствует Харли Макиссик, круглый и краснолицый, а старый Джон Клаттербак и Ленни Партридж сидят у печи, положив на нее ноги. Пол Корлисс стоит, опершись о стойку. В лавке извечный запах – пахнет салями и липкой бумагой от мух, кофе и табаком, потом и темно-коричневой кока-колой, перцем, гвоздикой и тонизирующим средством для волос «О'Делл», с виду похожим на семенную жидкость и превращающим волосы в произведения скульптуры. Засиженный мухами плакат 1986 года, рекламирующий ужин из вареных бобов, все еще приклеен углом к окну рядом с еще одним плакатом, объявляющим о приезде Кена Корривью на ярмарку графства Касл 1984 года. Свет и жара почти десять лет трудились над ним, и теперь Кен Корривью (ушедший из музыкального мира кантри по крайней мере половину этого срока назад и ныне торгующий «фордами» в Чемберлене) выглядит одновременно выцветшим и прожаренным. В задней части лавки стоит огромная мороженица, привезенная из Нью-Йорка в 1933 году, и повсюду ощущается неопределенный, но характерный запах кофейных зерен.

    Старики следят за детьми и переговариваются тихими прерывистыми голосами. Джон Клаттербак, чей внук Энди этой осенью находится в немыслимом запое, говорит об участке города, засыпаемом привозной землей. По его мнению, привозной грунт пахнет как бродяга жарким летом. Никто с ним не спорит – это правда, но особого интереса к этой теме не проявляется – сейчас не лето, а осень, и тепло от огромной печи на мазуте расслабляет Термометр Уинстона за стойкой показывает почти двадцать восемь градусов по Цельсию. На лбу Клаттербака, над левой бровью, видна огромная вмятина – след автокатастрофы, случившейся в 1963 году. Детишки иногда просят разрешения прикоснуться к ней. Старый Клат выиграл немало денег у «летних людей», тех, что приезжают сюда летом на отдых, – они не верили, что во вмятину в его голове входит столько жидкости, сколько и в стакан средних размеров.

    – Полсон, – тихо говорит Харли Макиссик.

    Старый «шевроле» останавливается за развалюхой Ленин Партриджа. Сбоку на машине картонный плакат, приклеенный плотной маскировочной лентой, гласит:


    ГЭРИ ПОЛСОН

    ПЕРЕТЯЖКА КРЕСЕЛ

    АНТИКВАРИАТ ПОКУПАЕТСЯ И ПРОДАЕТСЯ


    а ниже номер телефона, по которому звонить. Гэри Полсон медленно выбирается из своей машины – старый человек в выцветших зеленых штанах с огромным мешкообразным задом. За собой он вытаскивает сучковатую трость. Крепко держится за автомобиль и не отпускает его до тех пор, пока трость не поставлена именно так, как он хочет. На конец трости натянута белая пластиковая ручка от детского велосипеда, напоминающая презерватив. Трость оставляет маленькие ямки в безжизненной пыли, когда Полсон начинает свое осторожное путешествие от машины к дверям лавки Брауни.

    Дети на оркестровой площадке смотрят на него, а затем следом переводят взгляд (похоже, не без страха) к покосившемуся и потрескивающему зданию Ньюалла на холме над ними. Потом снова принимаются за пожарную машину.

    Джо Ньюалл поселился здесь, в Касл-Роке, в 1904 году и оставался владельцем до 1929 года. Он составил себе состояние на ближайшей фабрике в Гейтс-Фоллзе. Это был тощий, вечно раздраженный мужчина с беспокойным лицом и желтыми глазами. Он купил огромный участок незастроенной земли на Бенде – в то время это была цветущая деревня с весьма прибыльной фабрикой по обработке дерева и изготовлению мебели – у Первого Национального оксфордского банка. Сам банк получил этот участок от Фила Бадроу за неуплату задолженности не без помощи шерифа графства Никерсона Кэмпбелла. Фил Бадроу – славный парень, он пользовался общей любовью, но, по мнению соседей, был несколько глуповат. Позже Фил переехал в Киттери, где провел следующие двенадцать лет, занимаясь автомобилями и мотоциклами. Затем он отправился во Францию воевать против немцев. Во время разведывательного полета вывалился из самолета (по крайней мере ходили такие слухи) и разбился насмерть.

    Участок Бадроу оставался незанятым и необработанным в течение всех этих лет, а Джо Ньюалл жил в арендованном доме в Гейтс-Фоллзе и занимался сколачиванием состояния. Он был больше известен увольнением своих рабочих, чем умелым управлением фабрикой, которая была близка к банкротству, когда он купил ее в 1902 году. Рабочие фабрики прозвали его Джо-Увольнитель, потому что, пропусти человек одну смену, его тут же выбрасывали за ворота, не слушая и не принимая никаких оправданий.

    В 1914 году он женился на Коре Леонард, племяннице Карла Стоува. Это был весьма выгодный брак – с точки зрения Джо Ньюалла, конечно, – потому что Кора была единственной родственницей Карла. Она, вне сомнения, должна была унаследовать немалое состояние после его смерти (разумеется, если Джо сохранит с ним хорошие отношения, а он и не собирался их менять: старик Стоув был в прошлом чертовски хитер, однако с годами стал немного глуповат). В этом районе были и другие фабрики, которые можно было купить по дешевке, а затем модернизировать и получать прибыль.., если, конечно, у покупателя имелись деньги для необходимых перемен. Джо скоро получил эти деньги: не прошло и года после свадьбы, как богатый дядя его жены умер.

    Таким образом, брак имел свои достоинства – о да, в этом не было сомнений. Однако сама Кора была лишена каких-либо достоинств. Она походила скорее на мешок с зерном, чем на женщину, – невероятно широкие бедра и почти мальчишеская грудь. На абсурдно тонкой шее была насажена уродливо большая голова, словно странный бледный подсолнух. Ее щеки словно тесто свисали вниз, губы походили на полоски ливерной колбасы, а лицо всегда казалось неподвижным и бесстрастным, словно полная луна зимней ночью. Даже в феврале под мышками ее платьев расплывались огромные темные пятна, и от нее исходил неприятный влажный запах пота.

    Джо начал строить дом для своей жены на участке Бадроу в 1915-м, и год спустя он казался законченным. Дом был окрашен в белый цвет, имел двенадцать комнат, соединявшихся друг с другом под странными углами. Джо Ньюалла не слишком любили в Касл-Роке отчасти потому, что он заработал свои деньги в этом городе, отчасти из-за Бадроу, его предшественника, который был во всех отношениях хорошим парнем (хотя и дурак, всегда напоминали в разговоре между собой горожане, словно глупость и достоинства дополняли друг друга, и потому было бы абсурдно забывать это). Но главным образом Ньюалла не любили потому, что этот идиотский дом был выстроен рабочими, которых он привлек со стороны. Вскоре после того как на доме были установлены желоба e дождевые трубы, непристойный рисунок, нанесенный мягким желтым мелом и сопровождаемый односложным англосаксонским словом, появился на передней двери с веерообразным окном над ней.

    К 1920 году Джо Ньюалл разбогател. Все три его фабрики в Гейтс-Фоллзе приносили немалый доход. На волне только что закончившейся мировой войны и огромном портфеле заказов от недавно возникшего (или возникающего) среднего класса Джо начал пристраивать новое крыло к своему дому. Большинство жителей деревни считали это лишним – в конце концов, в доме жили только двое. Все высказывали точку зрения, что новое крыло делает и без того безобразный дом еще ужасней. Это новое крыло возвышалось на один этаж над основным домом и слепо глядело на холм, покрытый в то время невысокими соснами.

    Новость о том, что двое жителей этого дома скоро ждут прибавления третьего, просочились из Гейтс-Фоллза, и ее источником была скорее всего Дорис Джинджеркрофт, работавшая тогда медицинской сестрой у доктора Робертсона. Таким образом, новое крыло строилось как бы в честь этого знаменательного события и его главной виновницы. Это случилось после шести лет брачного блаженства, из которых четыре Кора прожила на Повороте, когда ее видели только издалека идущей по двору или иногда в поле за строениями собирающей цветы – крокусы, дикие розы, венерины башмачки. И вот после столького времени Джо сумел наконец-то расшуровать Кору Леонард Ньюалл.

    Кора никогда не делала покупок в лавке Брауни. Все необходимое она закупала у Китти Корнер в Гейтс-центре – каждый вторник после обеда.

    В январе 1921 года у Коры родилось чудовище без рук и, по слухам, с крошечными пальцами, высовывающимися из одной глазницы. Оно умерло меньше чем через шесть часов после того, как высунуло на свет дня свое красное личико. Семнадцать месяцев спустя, поздней весной 1922 года (в Западном Мэне не бывает ранней весны – только поздняя весна, а до нее – зима), Джо Ньюалл пристроил к новому крылу купол. Покупки он продолжал делать за пределами города, по-прежнему не желая иметь ничего общего с лавкой Брауни. Он также ни разу не зашел в методистскую церковь. Изуродованный ребенок, который выскользнул из матки его жены, был похоронен на семейном участке Ньюаллов в Гейтс-Фоллзе, а не в городе, где жила семья. Надпись на крошечном надгробии гласила:

    Сара Тэмсон Табита Фрэнсин

    Ньюалл 14 января 1921 года

    Упокой Господь ее душу

    В лавке посетители говорили о Джо Ньюалле и его жене, о доме Джо, а сын Брауни, Харли, все еще слишком молодой, чтобы бриться, но достаточно взрослый для того, чтобы вываливать груды овощей вдоль обочины дороги и при надобности подтаскивать мешки картошки к придорожному ларьку, стоял и слушал. (Он уже вошел в пору зрелости, скрытой внутри, несмотря на все это, бездействующей, выжидающей, может быть, мечтающей.) Говорили главным образом о доме; он выглядел безобразно и своим видом оскорблял чувства жителей города.

    – Но к нему постепенно привыкаешь, – иногда замечал Клейтон Клаттербак (отец Джона). Ответа на это обычно не следовало. Это было заявление, лишенное всякого смысла, и в то же время оно отражало очевидный факт. Если вы стоите во дворе лавки Брауни, выбирая, допустим, в ягодный сезон себе из ящика плоды покрупнее, рано или поздно замечаете, что ваш взгляд невольно поворачивается к дому на холме подобно тому, как флюгер поворачивается на северо-восток под напором мартовской вьюги. Раньше или позже вам приходится посмотреть на него, со временем большинство людей делает это мельком. Наверное потому, что, как сказал Клеит Клаттербак, к дому Ньюалла начинаешь привыкать.

    В 1924 году Кора упала с лестницы, что вела в купол нового крыла, и сломала шею и позвоночник. По городу пошел слух (он возник скорее всего на женском благотворительном собрании), что при этом она была совершенно обнаженной. Ее похоронили рядом с недолго прожившей дочерью-уродом.

    Джо Ньюалл – по мнению большинства, в нем, несомненно, текла еврейская кровь – продолжал богатеть. Он построил два сарая и хлев на холме и соединил их новым крылом с главным домом. Строительство хлева завершись в 1927 году, и его назначение сразу стало ясным – он решил, по-видимому, стать фермером. Он купил шестнадцать коров у фермера в Меканик-Фоллзе и приобрел o того же парня новенькую доильную машину. Те, кто сумел заглянуть в кузов грузовика, доставившего ее Ньюаллу, и потом осмотрел, когда шофер, прежде чем подняться на вершину холма, остановился у Брауни выпить бутылку холодного эля, утверждали, что доилка походит на металлического осьминога.

    Разместив коров в стойлах и установив доильную машину, Джо нанял полоумного дурачка из Моттона, чтобы тот ухаживал за его новым капиталовложением. Почему этот прижимистый и деловой хозяин фабрик пошел на такой шаг, озадачило всех. Разве что Ньюалл начал терять деловую хватку. Тем не менее он поступил именно так, и все коровы погибли. Санитарный врач графства приехал, чтобы взглянуть на коров, и Джо предъявил ему заверенное свидетельство ветеринара (причем ветеринара из Гейтс-Фоллза – говоря это, жители многозначительно поднимали брови), в котором говорилось, что коровы сдохли от бычьего менингита.

    – По-английски это означает.невезение, – сказал Джо.

    – Вы что, шутите?

    – Думайте как хотите, – сказал Джо. – Я не возражаю.

    – Заставьте этого дурачка заткнуться, пожалуйста, – попросил санитарный врач. Он смотрел на полоумного парня, который стоял на подъездной дороге, опершись плечом на деревенский почтовый ящик, и дико выл. Слезы стекали по его пухлым грязным щекам. Порой он с размаху сильно ударял себя по лицу, словно все это – его вина.

    – С ним все в порядке.

    – Никакого здесь не вижу порядка, – заметил санитарный врач, – и меньше всего с этими шестнадцатью коровами, что лежат на спинах вверх копытами, будто изгородь. Я вижу это отсюда.

    – Хорошо, что видите, – сказал Джо Ньюалл, – ближе вам подойти не удастся.

    Санитарный врач бросил сертификат из Гейтс-Фоллза на землю и растоптал его ногами. Он посмотрел на Джо Ньюалла, и лицо его так покраснело, что извилины вен по сторонам носа стали пурпурными.

    – Я должен осмотреть этих коров. Пусть вытащат сюда одну из них, если вы не пускаете меня на свою ферму.

    – Нет.

    – Вы что, считаете себя хозяином всего мира, Ньюалл? Я привезу постановление суда!

    – Попробуйте.

    Санитарный врач уехал. Джо смотрел ему вслед. У конца дороги, ведущей к амбару, стоял полоумный идиот в измазанном навозом комбинезоне, заказанном по каталогу фирмы «Сиэрс и Робак», все так же опершись на почтовый ящик, и не переставая выл. Он простоял весь жаркий августовский день, подняв свое идиотское лицо монголоида к желтому небу и воя во весь голос.

    – Выл, как теленок на луну, – заметил молодой Гэри Полсон.

    Санитарного врача графства звали Клем Апшоу, он был родом из Сиройс-Хилла. Немного поостыв, он, наверное, отказался бы от ссоры, но Брауни Макиссик, выдвинувший его на эту должность (и разрешивший ему пить в долг немало пива), отговорил его. Отец Харли Макиссика обычно не любил загребать жар чужими руками – да ему это и не требовалось, – но ему хотелось продемонстрировать Джо Ньюаллу, какие обязанности накладывает на владельца частная собственность. Он хотел, чтобы Джо понял, что частная собственность – это великая вещь, да, великое американское завоевание, но частная собственность все-таки является составляющей города, его частью. Население Касл-Рока считает, что мнением общественности не вправе поступиться и богачи, даже если они могут позволить себе пристроить еще одно крыло к своему дому, приди им в голову такая фантазия. Поэтому Клем Апшоу поехал в Лэкери, который в то время был центром графства, и получил постановление суда.

    Пока санитарный врач ездил в суд, мимо воющего идиота проехал большой фургон, который остановился у амбара. Когда Клем Апшоу вернулся, с постановлением суда, во дворе лежала всего одна корова, которая глядела мимо него черными глазами, потускневшими и устремленными куда-то вдаль. Клем определил, что по крайней мере эта корова погибла от бычьего менингита, и уехал. После этого фургон вернулся и забрал оставшуюся корову.

    В 1928 году Джо начал строить еще одно крыло. Именно тогда завсегдатаи, собиравшиеся у Брауни, пришли к выводу, что он спятил. Умный, с деловой хваткой, но чокнутый. Бенни Эллис утверждал, что Джо вырвал глаз у своей дочери и хранил его вместе с ампутированными пальцами, торчавшими ec другого глаза, в банке с составом, который Бенни называл «фаббледехидом», на кухонном столе. Бенни был страстным любителем журналов ужасов, на обложках которых были нарисованы голые женщины в лапах гигантских муравьев и всякие другие кошмары. Его рассказ о банке Джо Ньюалла был явно вдохновлен ими. В результате вскоре во всем Касл-Роке – не только в Бенде – оказалось полно людей, которые утверждали, что все это абсолютно верно. Некоторые говорили, что в своей банке Джо хранил даже те части тела, о которых не принято говорить вслух.

    Второе крыло было построено в августе 1929 года. Спустя две ночи мимо дома промчалась старая машина с огромными натриевыми фарами, похожими на сверкающие глаза, свернула на подъездную дорогу к самому дому, и кто-то бросил вонючий полуразложившийся труп большого скунса на стену нового крыла. Мертвое животное забрызгало одно из окон, оставив на нем веер крови, напоминавший своими очертаниями китайскую идеограмму.

    В сентябре этого же года случился пожар в цеху лучшей фабрики Джо Ньюалла, где стояли чесальные машины. Убыток составил пятьдесят тысяч долларов. В октябре произошел крах фондовой биржи. В ноябре Джо Ньюалл повесился на балке в одной из незаконченных комнат нового крыла – скорее всего в спальне. Свежий запах дерева все еще стоял в этом крыле. Его нашел Кливленд Торбатт, заместитель менеджера фабрики в Гейтс-Фоллзе и партнер Джо (по крайней мере ходили такие слухи) в ряде спекуляций на Уолл-стрит, которые стоили теперь меньше блевотины коккер-спаниеля, больного туберкулезом. Тело было вынуто из петли следователем графства, должность которого тогда занимал брат Клема Апшоу, Нобл.

    Джо похоронили рядом с его женой и ребенком в последний день ноября. Стояла холодная погода, и в похоронах участвовал всего один человек из Касл-Рока – Элвин Кой, шофер похоронной машины фирмы «Хей и Пибоди». Элвин потом рассказал, что единственным посторонним, присутствовавшим на похоронах, была молодая стройная женщина в енотовой шубе и черной остроконечной шляпе. Сидя в лавке Брауни и закусывая огурцом прямо из бочки, Элвин саркастически улыбался и поведал приятелям, что это была, вне всякого сомнения, проститутка. Она ничуть не походила на Кору Леонард Ньюалл или кого-нибудь из ее семьи, а во время молитвы даже не прикрыла глаза.


    ***

    Гэри Полсон входит в лавку с крайней медлительностью, осторожно закрывая за собой дверь.

    – Привет, – равнодушно говорит Харли Макиссик – Слышал, ты вчера в Грейндже выиграл индейку, – намечает старый Клат, готовясь раскурить свою трубку.

    – Да, – отвечает Гэри. Ему восемьдесят четыре года, и он, подобно остальным старикам, помнит то время, когда Бенд был куда более оживленным местом, чем сейчас. Он потерял двоих сыновей в двух войнах – еще до того как началась эта мерзость во Вьетнаме. Его третий сын, хороший юноша, погиб в 1973 году при столкновении с лесовозом недалеко от Прескью-Айл. Один Бог знает почему, но перенести эту потерю оказалось легче. Теперь временами у Гэри из углов рта текли слюни и он часто шлепал губами, втягивая их.обратно в рот, пока они не утекали слишком далеко и не оказывались на подбородке. За последнее время он многое позабыл, зато знает, что старость – это очень плохой способ провести последние годы своей жизни.

    – Налить кофе? – спрашивает Харли.

    – Нет, пожалуй.

    Ленни Партридж, который, по-видимому, уже никогда не оправится после странного дорожного происшествия две осени назад, в котором у него были сломаны ребра, подтягивает под себя ноги, чтобы старик мог пройти мимо и осторожно опуститься в стоящее в углу кресло (Гэри сам перетянул это кресло в 1982 году). Полсон шлепает губами, втягивает обратно в рот слюни и складывает узловатые кисти рук на ручке своей трости. Он выглядит усталым и изможденным.

    – Приближается чертовски дождливая погода, – говорит он наконец. – У меня все болит.

    – Да, будет плохая осень, – соглашается Пол Корлисс.

    Наступает тишина. Жар от печи наполняет помещение лавки, которая закроется, как только умрет Харли или, может быть, еще до этого, если его младшей дочери удастся добиться своего. Жаром наполняется помещение лавки и согреваются кости сидящих в нем стариков или по крайней мере они пытаются их согреть. Грязное окно с древними плакатами выходит во двор, где до 1977 года стояли заправочные колонки, пока «Мобил» не прибрал их. В лавке сидят старики, дети которых большей частью уехали искать счастья в более многообещающие места. Лавка почти не торгует, если не считать нескольких местных жителей да иногда летом проезжих туристов, которым кажется, что старики, сидящие вокруг печи в теплом белье, даже когда на дворе июльская жара, выглядят весьма эксцентрично. Старый Клат всегда утверждал, что в эту часть Рока приедут новые жители, однако последние два года положение еще ухудшилось – казалось, весь город вымирает.

    – Кто строит новое крыло на этом проклятом Богом доме Ньюалла? – спрашивает наконец Гэри.

    Они смотрят на него с изумлением. На мгновение кухонная спичка, которой старый Клат только что чиркнул, каким-то мистическом образом повисает над трубкой, прожигая дерево, которое чернеет. Черная головка на ее конце изгибается в сторону. Наконец старый Клат окунает спичку в кувшин с водой.

    – Новое крыло? – спрашивает Харли.

    – Да.

    Голубая дымовая мембрана из трубки старого Клата поднимается над печью и растекается подобно тончайшей рыбачьей сети. Ленни Партридж поднимает вверх подбородок, чешет морщинистую шею, а затем медленно проводит по ней рукой, издавая скрежещущий звук.

    – Представления не имею, – говорит Харли, каким-то образом подчеркивая своим тоном, что в числе этих людей не может быть никого сколько-нибудь достойного внимания, по крайней мере в этой части мира.

    – Никто не хотел покупать этот дом самое малое с тысяча девятьсот восемьдесят первого года, – говорит старый Клат. Когда старый Клат говорит «никто», он имеет в виду одновременно «Текстиль Южного Мэна» и «Банк Южного Мэна», но не только. Он имеет в виду в первую очередь итальянцев из Массачусетса. «Текстиль Южного Мэна» стал владельцем всех трех фабрик Джо и его дома на холме примерно через год после того, как Джо покончил жизнь самоубийством. Однако для мужчин, собравшихся в лавке Брауни вокруг печки, это название – всего лишь дымовая завеса. Или же то, что они иногда называют Законом. Это слово звучит для них, например, в такой фразе: «Она под присягой потребовала судебного постановления об их защите, и теперь он не может встречаться со своими собственными детьми из-за юридических тонкостей Закона». Старики ненавидят Закон, потому что он покушается на их жизни и жизни их друзей, но их бесконечно зачаровывает то обстоятельство, что некоторые люди пользуются Законом для осуществления собственных гнусных устремлений, направленных на обогащение.

    «Текстиль Южного Мэна», называемый также «Банком Южного Мэна», называемый также «Итальянцами из Массачусетса, долгое время с выгодой для себя управлял фабриками Джо Ньюалла, которые он сумел спасти от разорения. Но больше всего стариков, собирающихся вокруг печки у Брауни, изумляло то, что им не удалось избавиться от дома на холме.

    – Он походит на жука, которого вы не можете стряхнуть с кончика пальца, – сказал однажды Ленни Партридж, и все кивнули, соглашаясь с ним. – Даже эти пожиратели спагетти из «Малден и Ревир» не в силах избавиться от этого жернова, что висит у них на шее.

    Старый Клат и его внук Энди проходились в настоящее время в ссоре, вызванной спором, кому принадлежит безобразный дом Джо Ньюалла. Свою роль внесли и другие, более личные соображения, скрывающиеся под самой поверхностью, в этом можно не сомневаться, такие проблемы всегда существуют. Вопрос возник однажды вечером, когда дедушка и внук – оба успевшие стать вдовцами – наслаждались превосходными спагетти в городском доме молодого Клата.

    Молодой Клат, который еще не был уволен из городской полиции, пытался (несколько самодовольно) объяснить своему деду, что «Текстиль Южного Мэна» уже несколько лет не имеет никакого отношения к бывшей собственности Джо Ньюалла.

    Подлинным хозяином дома на холме у Бенда, по его мнению, является «Банк Южного Мэна», и обе эти компании не имеют между собой ничего общего. Старый Джон сказал Энди, что если он действительно верит этому, то просто дурак. Всем известно, объяснил он, что и банк, и текстильная компания являются прикрытием для «массачусетских итальянцев» и единственная разница между ними заключается в паре слов в их названиях. Они просто скрывают очевидные связи между собой кипами бумаг, объяснил старый Клат, – короче говоря, Закон.

    Молодой Клат не выдержал и засмеялся в ответ на это. Старый Клат покраснел от ярости, бросил свою салфетку на тарелку и встал. Смейся, сказал он. Смейся и дальше. Почему бы и нет? Единственное, что пьяница умеет делать, – смеяться над тем, чего не понимает, вместо того чтобы плакать над тем, чего он не знает. Энди разозлился и сказал что-то о том, что пьет из-за Мелиссы. Джон спросил его, сколько лет его внук будет обвинять в своем пьянстве мертвую жену. Энди смертельно побледнел, когда старик сказал это, и потребовал, чтобы тот немедленно убирался из его дома. Джон так и поступил и никогда больше не бывал там. И теперь у него нет ни малейшего желания. Не говоря уже о том, что они разругались, старый Клат не может видеть, как Энди со своим пьянством стремительно мчится в ад.

    Сколько ни рассуждать об этом, одно было очевидно: дом на холме пустовал теперь уже одиннадцать лет, никто не жил там долгое время. «Банк Южного Мэна» пытался продать его через одну из местных фирм, торгующих недвижимостью.

    – Последние, кто хотел купить дом, приезжали из северной части Нью-Йорка, верно? – спрашивает Пол Корлисс. Он говорит так редко, что все поворачиваются к нему. Даже Гэри.

    – Да, совершенно верно, – подтверждает Ленни. – Это была симпатичная пара. Муж собирался покрасить амбар в красный цвет и продавать там старинные предметы, правда?

    – Да, – кивнул старый Клат. – А потом их сын нашел ружье, которое у них храни…

    – Иногда люди чертовски неосторож… – вмешался Харли.

    – Он умер? – спрашивает Ленни. – Мальчик умер?

    После вопроса воцарилась тишина. Создается впечатление, что никто не знает ответа. Затем с видимой неохотой звучит голос Гэри.

    – Нет, – говорит он. – Но он ослеп. Они переехали в Оберы. Или в Лидс.

    – Это были хорошие люди, – сказал Ленни. – Мне в самом деле казалось, что у них может что-то получиться. Им хотелось жить в этом доме. Они считали, все шутят над ними из-за того, что приехали издалека, когда говорят, что дом приносит несчастье. – Он замолкает и погружается в размышления. – Может быть, теперь они лучше понимают все это.., где бы ни жили.

    Наступает тишина. Старики думают о людях из верхней части Нью-Йорка, а может, о собственных больных телах и ухудшающемся слухе. В темноте позади печи бурлит мазут. Где-то стучит ставня, тяжело ударяя по стене в беспокойном осеннем воздухе.

    – Там действительно строят новое крыло, – нарушает молчание Гэри. Он говорит тихо, но выразительно, словно кто-то из присутствующих возражает против его заявления. – Я видел это, когда ехал по Ривер-роуд. Почти весь каркас уже готов. Это чертово крыло, похоже, длиной футов сто и шириной тридцать. Никогда раньше не обращал на него внимания. Сделано из отличного клена. Интересно, где в наше время кому-то удается доставать кленовые доски и бревна?

    Никто не отвечает. Никто не знает.

    Наконец очень нерешительно Пол Корлисс говорит:

    – Ты уверен, что это не какой-нибудь другой дом, Гэри? Может быть, ты…

    – Может быть, я дурак, – говорит Гэри еще тише, но с еще большей уверенностью. – Это дом Ньюалла, новое крыло у дома Ньюалла, уже готовый каркас, и его начали обшивать, а если сомневаешься, выйди наружу и посмотри сам.

    После этого говорить было уже не о чем – ему поверили. Ни Пол, ни кто другой не вышел из лавки посмотреть на новое крыло, пристреливаемое к дому Ньюалла. Они считали это событие вопросом немалой важности, и потому спешить не следовало – пусть пройдет время. А Харли Макиссик рассуждал про себя: научиться бы превращать время в деловую древесину, все они уже давно бы разбогатели. Пол идет к автомату, где продают газированные напитки, и приносит стакан апельсинового сока. Он передает Харли шестьдесят центов, и тот поворачивает ручку кассового аппарата, заносит в баланс лавки сделанную покупку. Задвигая ящик аппарата, он замечает, что атмосфера как-то изменилась. Приходит очередь обсуждать другие проблемы.

    Ленни Партридж кашляет, морщится, прижимает руки к тому месту, где сломанные ребра так и не срослись, и спрашивает Гэри, когда будет проводиться поминальная служба по Дану Рою.

    – Завтра, – отвечает Гэри, – в Горэме. Там похоронена его жена.

    Люси Рой умерла в 1968-м; Дан, который до 1979-го работал электриком в гипсовой компании в Гейтс-Фоллзе (служащие этой компании обычно называют ее «Ю.С. гип»), умер от рака внутренних органов два дня назад. Он прожил в Касл-Роке всю жизнь и любил говорить, что за все свои восемьдесят уезжал из штата Мэн всего три раза: однажды – проведать тетю в Коннектикуте, другой раз – чтобы посмотреть, как остонские «Ред соке» играли на стадионе в Фенвей-парке (и эти бродяги проиграли, не забывал он прибавить, рассказывая об этом), и третий раз – когда принимал участие о съезде электриков в Портсмуте, штат Нью-Хэмпшир. «Только время напрасно потратил, – отзывался он об этом съезде – В основном пили виски да по бабам ходили. А бабы-то – глядеть не на что, не говоря уже о другом». Он был одногодком этих стариков, и от его смерти все они испытывали странную смесь печали и удовлетворения.

    – Ему вырезали четыре фута внутренностей, – проговорил Гэри. – Это нисколько не помогло. Ему пришел конец.

    – Он был знаком с Джо Ньюаллом, – внезапно сказал Ленни. – Он ездил в тот дом со своим отцом, когда отец занимался электропроводкой. Ему было не больше шести или восьми лет, как я помню. Один раз он рассказывал, что Джо дал ему леденец, но он выбросил его, когда они с отцом ехали домой, – сказал, что у леденца был странный горький вкус. Затем позднее, когда все фабрики снова заработали – должно быть, в конце тридцатых годов, – он руководил заменой проводки. Ты помнишь это, Харли?

    – Да.

    Теперь, когда разговор после Дана Роя снова вернулся к Джо Ньюаллу, старики молча сидели вокруг печи, пытаясь вспомнить что-то интересное об одном из двух людей. Но когда заговорил старый Клат, он произнес нечто поразительное:

    – Это старший брат Дана Роя, Уилл, бросил того скунса в стенку дома в тот раз. Я почти уверен в этом.

    – Уилл? – Ленни удивленно поднял брови. – Уилл Рой, по-моему, был слишком воспитанным мальчиком, чтобы сделать такое.

    – Да, это был Уилл, – тихо и уверенно произнес Гэри Полсон.

    Все повернулись и посмотрели на него.

    – А леденец дала Дану жена Джо в тот день, когда они приехали с отцом, – сказал Гэри. – Дала Кора, а не Джо. И Дану было тогда не шесть или восемь. Скунса бросили во время Депрессии, к этому времени Коры уже не было в живых. Нет, Дан, может быть, и помнил что-нибудь, но ему было не больше двух лет. Леденец ему дали примерно в 1916 году, потому что Эдди Рой делал проводку в доме в 1916-м. Больше он никогда туда не приезжал. Фрэнк – это средний, он умер десять или двенадцать лет назад, – вот ему тогда было шесть или восемь. Фрэнк видел, что сделала Кора с малышом, это мне известно, но я не знаю, когда он рассказал Уиллу. Это не имеет значения. Наконец Уилл решил принять какие-то меры. К тому времени Кора умерла, поэтому Уилл выместил злобу на доме, который Джо построил для нее.

    – Ладно, это не представляет интереса, – говорит увлеченный рассказом Харли. – Что она сделала с Даном? Вот что мне интересно.

    Гэри говорит спокойно, почти рассудительно:

    – Однажды вечером, после нескольких стаканов, Фрэнк рассказал мне, что женщина одной рукой дала ему леденец, а другой взяла за член. Прямо перед старшим мальчиком.

    – Не может быть! – говорит старый Клат потрясенно.

    Гэри всего лишь взглянул на него своими желтоватыми увядающими глазами и промолчал.

    Снова тишина нарушалась лишь ветром и хлопающей ставней. Дети на концертной площадке забрали свою пожарную машину и куда-то с ней ушли. Дует бесконечный ветер, освещение напоминает картины Эндрю Уайета, белесое, тихое и полное идиотского смысла. Земля отдала людям свой скромный урожай и бесстрастно ждет снега.

    Гэри хотел бы рассказать им о палате в Камберлендском мемориальном госпитале, где умирал Дан Рой с черными соплями, застывшими вокруг носа, и пахнущий, как рыба, оставленная на солнце. Он хотел бы рассказать им о прохладных голубых плитках и о медицинских сестрах с волосами, затянутыми на затылке в аккуратные сетки, о молодых девушках, большей частью с красивыми ногами, упругими молодыми грудями, не имеющих представления о том, что 1923 год был настоящим годом, таким же настоящим, как боли, пронизывающие кости стариков. Он чувствует, что ему хотелось бы прочесть проповедь о неумолимости времени и, может быть, о зле, царящем в некоторых местах, и объяснить, почему Касл-Рок превратился теперь в темный гнилой зуб, который готов наконец выпасть. Больше всего ему хотелось рассказать о том, что Дан Рой издавал звуки, словно его грудь была набита сеном и ему приходилось дышать сквозь него, и что он так выглядел, будто уже начал гнить. Но ничего этого сказать нельзя, потому что он не знает как – он только втягивает в рот слюну и молчит.

    – Старый Джо никому особенно не нравился, – говорит старый Клат, и затем его лицо светлеет. – Но, клянусь Господом, к нему привыкаешь!

    Однако другие ничего не ответили.


    ***

    Через девятнадцать дней, за неделю до того, как первый снег начал покрывать бесполезную землю, Гэри Полсону приснился поразительный сексуальный сон.., скорее не сон, а воспоминание.

    14 августа 1923 года, сидя за рулем отцовского грузовика, тринадцатилетний Гэри Мартин Полсон случайно увидел Кору Леонард Ньюалл: она отвернулась от своего почтового ящика в конце подъездной дороги. В одной руке у нее была газета. Увидев Гэри, она взялась другой рукой за подол своего домашнего халата. Кора не улыбалась. Огромное лунообразное лицо женщины было бледным и пустым. И вдруг, подняв подол халата, она обнажила то, что Гэри так жарко обсуждал со знакомыми мальчишками. Он впервые увидел эту тайну. И затем, по-прежнему не улыбаясь, наоборот, серьезно глядя на него, она подалась бедрами вперед перед его изумленным, потрясенным лицом. Проезжая мимо нее, он опустил руку к своей прорехе и через мгновение почувствовал, как теплая жидкость стекает во фланелевые брюки.

    Это был его первый оргазм. Шли годы, он имел много женщин, начиная с Салли Оулетт под мостом в 1926 году. Но всякий раз, когда у него приближался момент оргазма, всякий раз, без исключения, он видел Кору Леонард Ньюалл, стоящую возле своего почтового ящика под серым раскаленным небом. Видел, как она задирает подол своего халата и обнажает почти несуществующую заросль рыжеватых волос под светлым нависающим животом, видит восклицательный знак ее щели и красные вывернутые наружу губы, заканчивающиеся тем, что, он знает, будет иметь самый нежный коралловый (Кора) розовый оттенок. И все-таки не зрелище ее вагины под манящим, чуть нависшим животом преследовало его все эти годы, по крайней мере не только это. Каждая женщина в момент оргазма становилась для него Корой, что всегда сводило его с ума, наполняя похотью. Когда он лежал на женщине, он не мог не помнить, как Кора подалась бедрами в его сторону.., один раз, два, три. Это и отсутствие всякого выражения на ее лице, столь глубокое равнодушие, что увиденное казалось почти идиотизмом, словно она была суммой ограниченных стремлений и желаний каждого очень молодого человека – тесная манящая темнота, не более того, органичный Эдем, окрашенный в розовый цвет Коры.

    Его половая жизнь была ограничена и очерчена этим случаем – семенным случаем, если можно так назвать, – но он никогда не рассказывал о нем, хотя искушение не аз было очень велико, особенно когда он выпивал лишку. Он хранил этот случай внутри себя. И вот в тот самый момент, когда ему снится этот сон и пенис впервые за почти девять лет стоит совершенно прямо, у него в мозгу лопается маленький кровеносный сосуд и образуется сгусток, который медленно его убивает, заботливо избавляя от четырех недель или четырех месяцев паралича, гибких трубок в уках, катетера, бесшумно двигающихся медсестер с волосами в сетках и упругими молодыми грудями. Он умирает во сне, его пенис опускается, сон исчезает подобно изображению на телевизионной трубке, выключенной в темной комнате. Его приятели были бы озадачены, однако, если бы кто-нибудь из них присутствовал здесь и услышал последнее слово, произнесенное им в жизни, – выдохнутое, но все-таки достаточно внятно:

    – Луна!

    Через день после того, как его похоронили на Хоумэндском кладбище, на новом крыле дома Ньюалла стал подниматься новый купол.


    Щелкун

    Он был увлечен штуковиной, выставленной в витрине. словно мальчишка в средней трети своего мальчишеского возраста, в те годы – от семи до четырнадцати, – когда штуковины такого рода просто не дают оторваться от грязного стекла. Хогэн наклонился поближе, не обращая внимания на усиливающийся вой ветра и все более громкие удары песчинок по окнам лавки. Витрина была полна самого немыслимого барахла, большей частью сделанного в Корее или на Тайване, но не приходилось сомневаться в том, что занимало центральное место на этой выставке – самый большой Щелкун, которого ему когда-либо доводилось видеть. Кроме того, ему еще никогда не попадались такие щелкающие зубы и ноги – большие забавные ноги, одетые в белые гетры. Ну прямо обхохочешься!

    Хогэн посмотрел на толстую женщину за прилавком. Верхнюю часть ее тела обтягивала рубашка с надписью «НЕВАДА – БОЖЬЯ СТРАНА» (слова раздувались и опадали при движениях ее колоссальных грудей), и примерно акр джинсов прикрывал зад. Она продавала пачку сигарет бледному молодому человеку, его светлые волосы были стянуты на затылке шнурком от кроссовок. Молодой человек с лицом разумной крысы расплачивался за сигареты мелочью, тщательно отсчитывая ее на грязной ладони.

    – Извините меня, мадам, – произнес Хогэн.

    Она мельком взглянула на него, и тут со стуком открылась задняя дверь. В лавку вошел худой мужчина с платком, повязанным вокруг рта и носа. Следом ворвался вихрь, принесший песок из пустыни, этим смерчем оторвало от стены красотку на календаре смазочного масла «Вэлволайн», кнопкой прикрепленном к стенке. Вошедший тащил за собой тележку. На ней были уложены три клетки. В верхней сидел тарантул, в клетках пониже – пара гремучих змей. Завиваясь в кольца, они раздраженно трясли своими погремушками.

    – Закрой проклятую дверь, Скутер! Или ты родился в амбаре? – крикнула женщина из-за прилавка.

    Он бросил на нее короткий взгляд. Его глаза были красными и воспаленными из-за проникающего повсюду песка.

    – Ты можешь дать мне хоть секунду времени, жена? Разве ты не видишь, что у меня заняты руки? Или у тебя нет глаз? Господи! – Он протянул руку поверх тележки и закрыл дверь. Танцующие песчаные вихри опустились на пол, и мужчина потащил тележку в сторону кладовки, сердито что-то бормоча себе под нос.

    – Это все? – спросила женщина.

    – Все, кроме волка. Я посажу его в пристройку за бензоколонками.

    – Этого еще не хватало! – огрызнулась женщина. – Волк – украшение нашего зверинца, ты, наверное, забыл про это. Приведи его сюда. По радио передавали, что буря усилится и лишь затем начнет стихать. Заметно усилится.

    – Послушай, кого ты дурачишь?

    – Худой мужчина (Хогэн решил, что это ее муж) глядел на нее с усталым раздражением, уперев руки в бока. – Чертов зверь всего лишь койот из Миннесоты, и это поймет каждый, кто посмотрит на него даже полсекунды.

    За стенами лавки дул ветер, завывая под карнизами магазина повседневных товаров и придорожного зверинца Скутера. Яростно бросал горсти сухого песка в окна. Буря действительно усиливалась, и Хогэну оставалось надеяться, что он сумеет опередить ее. Он обещал Лите и Джеку приехать домой до семи часов, во всяком случае, не позднее восьми, а он любил выполнять свои обещания.

    – Позаботься о нем, – сказала массивная женщина и раздраженно повернулась к парню с крысиным лицом.

    – Мадам? – снова спросил Хогэн.

    – Одну минуту, разве не видите, что я занята? – ответила миссис Скутер. Она говорила с таким видом, будто ее осаждают со всех сторон нетерпеливые покупатели, хотя Хогэн и молодой человек с лицом разумной крысы были сейчас единственными посетителями.

    – У тебя не хватает десяти центов, Санни Джим, – сказала она блондину, кинув взгляд на прилавок.

    Юноша посмотрел на нее широко открытыми невинными глазами.

    – Неужели ты не поверишь, что я верну этот десятицентовик.

    – Я сомневаюсь, что папа римский курит сигареты «Мерит-100», но если бы он курил, я не поверила бы и ему.

    В глазах юноши исчезло выражение мальчишеской невинности. Крысиное лицо приобрело озлобленное и угрюмое выражение (Хогэн подумал, что оно более свойственно ему), и парень снова начал медленно обшаривать свои карманы.

    Лучше всего плюнуть на все это и уехать, подумал Хогэн. Тебе не удастся добраться до Лос-Анджелеса к восьми часам, если ты сейчас же не отправишься в путь, независимо от того, угрожает тебе песчаная буря или нет. В этой лавке существуют всего две скорости – медленная и никакой. Ты сумел заправиться, расплатился, так что считай, что тебе повезло. Выезжай на шоссе, пока песчаная буря не усилилась.

    Он едва не последовал совету своего левого полушария и.., снова взглянул на Щелкуна в витрине. Тот стоял там на больших оранжевых карикатурных ногах. И в белых гетрах! Ну, такого просто нельзя упустить. Он понравится Джеку, сказало Хогэну его правое полушарие. Говоря по правде, Билл, дружище, если окажется, что Джеку он пришелся не по вкусу, ты заберешь его себе. Когда-нибудь ты, может, и увидишь комплект Щелкунов Джамбо, все бывает в жизни, но чтобы они ходили на больших оранжевых ногах? Ха-ха! Сомневаюсь.

    На этот раз он прислушался к совету правого полушария.., и в результате последовало все остальное.


    ***

    Юноша с пучком волос на затылке все еще копался в карманах. Судя по мрачному выражению его лица, надежды отыскать монету улетучивались. Хогэн не был курильщиком – его отец, выкуривавший две пачки в день, умер от рака легких, – а тут была перспектива стоять перед прилавком еще час.

    – Эй, парень, лови!

    Юноша посмотрел на него, и Хогэн кинул ему четвертак.

    – Спасибо, приятель!

    – Не стоит.

    Юноша закончил торговую сделку с массивной миссис Скутер, сунул сигареты в один карман, а оставшиеся пятнадцать центов – в другой. Ему даже в голову не пришло вернуть сдачу Хогэну, да тот и не ожидал подобного. За последнее время появились легионы юношей и девушек вроде вот этого – они заполнили все шоссе от побережья до побережья, катятся по асфальту, как перекати-поле. Может быть, они всегда были здесь, но Хогэну нынешнее поколение казалось отталкивающим и даже пугающим, словно те гремучие змеи, которых Скутер устраивал сейчас в задней комнате.

    Змеи в маленьких придорожных зверинцах, подобных этому, неопасны: их яд отцеживают дважды в неделю и продают в больницы, в которых он используется для приготовления лекарств. На это можно рассчитывать с такой же уверенностью, как и на то, что пьяницы по вторникам и четвергам будут выстраиваться в очередь у местного приемного пункта Красного Креста, чтобы сдать кровь. Но, несмотря на отсутствие яда, змея может крайне болезненно укусить вас, если вы подойдете слишком близко, чем разозлите ее. В этом, подумал Хогэн, есть нечто общее между змеями и современным поколением странствующей молодежи.

    Миссис Скутер переместилась к нему вдоль прилавка, слова на ее майке по мере передвижения подпрыгивали вверх и вниз и из стороны в сторону.

    – Что вы хотите? – спросила она все еще резким голосом.

    Вообще-то Запад славится добротой и гостеприимством, но за двадцать лет работы, пока Хогэн продавал здесь оборудование, ему начало казаться, что это зачастую незаслуженно преувеличено. Женщина за прилавком, двигаясь к нему, несла с собой имидж торговки из Бруклина, которую за последние две недели сумели трижды ограбить. По мнению Хогэна, такой тип становился не менее распространенным на Новом Западе, чем странствующая молодежь. Печально, но это так.

    – Сколько стоит вот этот? – спросил Хогэн, указывая через грязное стекло витрины на надпись рядом с зубами: «ЩЕЛКУН ДЖАМБО – ОН УМЕЕТ ХОДИТЬ!» В витрине было полно разных забавных игрушек: перечный чуингам, чихательная пудра доктора Уакки, взрывающиеся сигареты (СМЕШНО ДО СМЕРТИ! – так значилось на табличке. Особенно когда выбивает зубы, мысленно добавил Хогэн), рентгеновские очки, пластиковая блевотина (совсем как настоящая! ) и тому подобное.

    – Не знаю, – покачала головой миссис Скутер. – Интересно, куда делась коробка от него?

    Щелкун был единственным предметом в витрине, который оказался без коробки. Но это, несомненно, Джамбо, подумал Хогэн. Более того, супер-Джамбо, в пять раз больше тех заводных зубов, которые так забавляли его, когда он был мальчишкой и рос в Мэне. Стоит убрать у этих зубов смешные ноги, и они станут походить на зубы какого-нибудь поверженного библейского гиганта. Из одной десны торчал ключ, чтобы заводить механизм. Обе челюсти сжимало вместе толстое резиновое кольцо.

    Миссис Скутер сдула со Щелкуна пыль, затем перевернула его и посмотрела на подошвы оранжевых ног в поисках наклейки с ценой. Наклейки не было..

    – Не знаю, – сказала она, с подозрением глянув на Хогэна, словно отклеить ее мог он сам. – Только Скутер покупает такое дерьмо. Эти зубы лежат здесь с той поры, как Ной сошел на берег. Придется спросить Скутера.

    Хогэну внезапно надоели и женщина, и придорожный магазин-зверинец. Да, это был великолепный Щелкун, и он, несомненно, понравился бы Джеку, но Хогэн дал слово быть дома не позже восьми вечера.

    – Ладно, -обойдусь, – сказал он. – Это был всего лишь…

    – Щелкун должен был продаваться за пятнадцать девяносто пять, можете на меня положиться, – раздался позади него голос Скутера. – Он ведь не из пластика – у него металлические зубы, покрытые белой эмалью.

    Они могли бы чертовски сильно вас укусить.., если бы действовали.., но она, – он кивнул в сторону жены, – года два или три назад уронила их на пол, когда вытирала пыль с витрины, и теперь они сломаны.

    – Жаль, – разочарованно произнес Хогэн. – Очень жаль. Знаете, мне никогда не встречались такие большие, да еще и с ногами.

    – Теперь их очень много, – ответил Скутер. – Их продают и в Лас-Вегасе, и в Драй-Спрингс. Но я тоже никогда не видел таких больших. Было чертовски смешно смотреть на них, когда он ходил по полу, щелкая клыками, как крокодил. Жаль, что моя старушка уронила его.

    Скутер взглянул на нее, но она смотрела на летящий мимо окон песок. На ее лице было выражение, непонятное Хогэну – то ли это печаль, то ли отвращение, или то и другое вместе?

    Скутер снова повернулся к Хогэну.

    – Если хотите, можете забирать его за три пятьдесят. Мы все равно распродаем все эти игрушки. Освобождаем место для видеокассет, которые будем давать напрокат. – Он закрыл дверь, что вела в складские помещения. Платок, которым были стянуты его волосы, сполз на пыльную рубаху. Он выглядел измученным и слишком худым. Хогэн заметил, что под загаром скрываются признаки тяжелой болезни.

    – Ты не посмеешь сделать этого, Скутер… – бросила крупная женщина и резко повернулась к нему.

    – Замолчи! – оборвал ее Скутер. – У меня зубы болят от твоего нытья.

    – Я ведь сказала тебе привести волка…

    – Майра, если тебе хочется перевести его в склад, займись этим сама. – Он шагнул в ее сторону, и Хогэн был удивлен – почти потрясен, – когда она отступила. – Да и не волк это вовсе, а койот из Миннесоты. Короче говоря, приятель, три доллара, и этот Щелкун твой. Добавь еще доллар, и можешь забрать волка Майры. А если дашь пять, я завещаю тебе всю лавку. Она все равно ни хрена не стоит, после того как шоссе прошло стороной.

    Длинноволосый юноша стоял, отступив от прилавка на несколько шагов, и срывал целлофан с пачки сигарет, которую помог ему купить Хогэн. Он с интересом наблюдя за комической сценой. Лицо его выражало злобное удовлетворение, маленькие серо-зеленые глаза сверкали, посматривая то на Скутера, то на его жену.

    – Ну и черт с тобой, – грубо бросила Майра, и Хогэн понял, что она готова расплакаться. – Если ты не хочешь привести моего красавца, я приведу его сама. – Женщина прошла мимо него, едва не задев одной грудью размером с валун. Ударь эта грудь по маленькому мужчине, подумал Хогэн, она собьет его с ног. – Послушайте, – сказал Хогэн, – мне пора уезжать.

    – Мне чертовски жаль, мистер, – извинился Скутер. – Не обращайте внимания на Майру. У меня рак, а у нее переходный период в жизни, и я не виноват, что ей приходится так нелегко. Забирайте эту чертову пасть. Я уверен, мальчику она понравится. Не сомневаюсь, что мужчина, разбирающийся в механике, сможет починить игрушку, и Щелкун снова будет расхаживать и лязгать зубами. Наверное, просто где-то соскочила шестеренка.

    Он огляделся вокруг с беспомощным и задумчивым выражением. Вой ветра снаружи напоминал чей-то короткий тонкий крик, когда юноша открыл дверь и вышел из лавки. По-видимому, он заключил, что представление окончено.

    Облако песчаной пыли пронеслось по центральному проходу магазина, между консервами и пирамидами пакетов с кормом для собак.

    – Когда-то я сам неплохо разбирался в механике, – признался Скутер.

    Молчание затянулось. Хогэн не знал, что и думать, и не знал, что сказать, – буквально ничего не приходило в голову. Он снова посмотрел на Щелкуна Джамбо, стоявшего за поцарапанным и помутневшим стеклом витрины, отчаянно пытаясь как-то нарушить тишину. Теперь, когда Скутер подошел к нему, Хогэн видел, какие огромные и темные у него глаза, они сверкали от боли и какого-то сильнодействующего болеутоляющего. Дарвон, подумал Хогэн, или, может быть, морфин. И он произнес первые слова, которые пришли ему в голову:

    – Но он не кажется мне сломанным.

    Он взял Щелкуна в руки. Действительно, зубы были металлическими – слишком тяжелыми для того, чтобы быть сделанными из другого материала. Когда он посмотрел через слегка раздвинутые челюсти, его удивили размеры пружины, от которой работала игрушка. В Сеймом деле, пружина такого размера может заставить зубы не только щелкать, но и ходить. Как сказал Скутер? Если бы зубы действовали, они могли бы чертовски болезненно укусить. Хогэн потянул за резиновое кольцо, потом снял его. Он смотрел на зубы, лишь бы не смотреть в темные, полные боли глаза Скутера. Наконец, взяв ключ, Хогэн поднял глаза на хозяина лавки и с облегчением увидел, что худой мужчина улыбается.

    – Вы не возражаете? – спросил Хогэн.

    – Нет, господин путешественник, – заводи.

    Хогэн улыбнулся и повернул ключ. Сначала все было в порядке; послышалась серия едва слышных щелчков, и он увидел, как пружина сжимается. Но после третьего поворота раздался громкий щелчок, и ключ повис в отверстии.

    – Вот видите?

    – Да, – кивнул Хогэн. Он поставил зубы на прилавок. Они неподвижно стояли перед ним на забавных оранжевых ногах.

    Скутер ткнул мозолистым пальцем в коренные зубы на левой стороне челюсти. Зубы приоткрылись. Одна оранжевая нога поднялась и медленно шагнула вперед. Затем зубы перестали двигаться, и вся игрушка упала набок. Щелкун лежал на заводном ключе, казалось, он как-то странно, равнодушно улыбается. А через пару мгновений огромные зубы снова сжались с едва слышным щелчком. Все.

    Хогэн, который никогда в жизни не испытывал никаких предчувствий, внезапно проникся уверенностью, одновременно сверхъестественной и болезненной, что через год этот человек будет уже восемь месяцев лежать в могиле. Если кто-нибудь достанет оттуда его гроб и снимет крышку, то видит точно такие же зубы, высовывающиеся из высохшей мертвой головы подобно эмалированному капкану.

    Он посмотрел в глаза Скутера, сверкающие, словно густые изумруды в потемневшей оправе. И внезапно понял, что вопрос заключается не в его желании уехать отсюда, а в том, то немедленно отправиться в путь просто необходимо.

    – Ну что ж, – сказал Хогэн, отчаянно надеясь, что Скутер не протянет ему руку, – мне пора отправляться. Желаю вам удачи, сэр.

    Скутер действительно протянул руку, но не для того, чтобы пожать руку Хогэну. Вместо этого он надел на Щелкуна толстое резиновое кольцо (Хогэн не мог понять, зачем он сделал это, потому что зубы все равно не действовали), поставил его на забавные оранжевые ноги и подтолкнул к Хогэну.

    – Благодарю вас за доброе пожелание, – сказал он. – И возьмите эти зубы. Бесплатно.

    – Ну.., спасибо, но я не могу…

    – Можете, – сказал Скутер. – Возьмите их и подарите своему мальчику. Он получит удовольствие, когда они будут стоять на полке в его комнате, даже если игрушка не действует. Я хорошо знаю мальчишек. Сам вырастил троих.

    – Откуда вы знаете, что у меня есть сын? – спросил Хогэн.

    Скутер подмигнул. Гримаса была одновременно пугающей и грустной.

    – Увидел по вашему лицу, – ответил он. – Берите, Щелкун ваш.

    В стену дома хлестнул новый, еще более сильный порыв ветра, и все вокруг задрожало. Песок бил по окнам, будто снежная крупа. Хогэн поднял Щелкуна за оранжевые ноги, снова удивившись его тяжести.

    – Вот, возьмите. – Скутер достал из-под прилавка и протянул ему бумажный пакет, почти такой же помятый, как и его лицо. – Положите зубы сюда. У вас хорошее спортивное пальто. Если вы сунете их в карман, они оттянут его.

    Он положил пакет на прилавок, словно чувствуя, как неприятно будет Хогэну прикосновение его рук.

    – Спасибо, – сказал Хогэн. Он сунул Щелкуна в пакет и прикрыл его. – Спасибо вам и от Джека – это мой сын.

    Скутер улыбнулся, обнажив зубы, такие же искусственные (но далеко не такие крупные), как и те, что лежали в пакете.

    – Вы доставили мне большое удовольствие, мистер. Поезжайте осторожно, пока не выберетесь из бури. Как только местность станет холмистой, ветер стихнет.

    – Я знаю. – Хогэн откашлялся. – Еще раз хочу поблагодарить вас. Надеюсь, вы скоро.., скоро поправитесь.

    – Это было бы неплохо, – бесстрастно заметил Скутер, – думаю, однако, что судьба предписала мне иное.

    – Ну.., ладно. – Хогэн, впадая в панику, понял, что не знает, как закончить разговор. – Позаботьтесь о себе.

    – И вы тоже, – кивнул Скутер.

    Хогэн подошел к входной двери, открыл ее и был вынужден напрячь все силы, чтобы удержать, – ветер попытался вырвать дверь из его рук и грохнуть о стену. Песчаной пылью хлестнуло в лицо, и Хогэн прищурил глаза.

    Он вышел наружу, прикрыв за собой дверь, поднял лацканы своего действительно хорошего спортивного пальто, защищая рот и нос. Спустился с крыльца и направился к своему сделанному на заказ «доджу», который стоял за заправочными колонками. Ветер трепал его волосы, а летящий песок обжигал щеки.

    Хогэн огибал машину, чтобы подойти к водительской дверце, когда кто-то потянул его за рукав:

    – Мистер! Эй, мистер!

    Он обернулся. Это был светловолосый юноша с бледным крысиным лицом. Юноша наклонился, сопротивляясь ветру и летящему песку. На нем не было ничего, кроме майки и джинсов. Хогэн увидел, как позади него мощная хозяйка тащила на цепи к задней двери лавки грязного худого зверя. Это и был волк – койот из Миннесоты, больше похожий на изголодавшегося щенка немецкой овчарки, причем самого мелкого из помета.

    – Что вы хотите? – крикнул Хогэн, отлично зная, чего хочет юноша.

    – Вы не могли бы подвезти меня? – спросил тот, стараясь перекричать ветер.

    Вообще-то Хогэн не подвозил попутчиков – особенно после того случая пять лет назад. На окраине Тонопы его остановила молодая девушка. Был вечер. Она стояла на обочине шоссе, напоминая одного из тех беспризорных с печальными глазами на плакатах ЮНИСЕФ.

    Она выглядела такой несчастной, словно ее мать и последняя подруга погибли при пожаре их дома неделю назад. Однако как только она оказалась в машине, Хогэн сразу заметил увядшую кожу it безумные глаза безнадежной наркоманки. Но было уже слишком поздно. Девушка направила на пего пистолет и потребовала бумажник. Пистолет был старым и ржавым, с ручкой, обмотанной изоляционной лентой. Хогэн сомневался, что он был заряжен, а если и заряжен, то выстрелит… Но в Лос-Анджелесе у него были жена и маленький сын. А даже если бы он был холостым, стоит ли рисковать жизнью из-за ста сорока баксов? Даже в то время он не считал так, хотя только встал на ноги па новой работе и тогда сто сорок баксов казались ему куда более весомыми, чем теперь. Он отдал девушке свой бумажник. К этому моменту ее приятель уже стоял в своей грязной синей «шевинове» рядом с его фургоном (в те дни у него был «форд-эколайн», далеко не такая роскошная машина, как сделанный по заказу «Додж XRT»). Хогэн попросил девушку оставить ему водительское удостоверение, а также фотографии Литы и Джека.

    – Вот тебе, милый, – девушка показала ему фигу и сильно ударила по лицу его же собственным бумажником, прежде чем выскочить из машины к синему автомобилю.

    Люди, которые просили подвезти их, приносили одни неприятности.

    Но буря усиливалась, а у парня не было даже куртки. Что мог Хогэн сказать ему? Хрен тебе, милый, заползай под ближайший валун вместе с ящерицами и пережди непогоду там?

    – О'кей, – сказал Хогэн.

    – Спасибо, приятель! Большое спасибо!

    Юноша обежал вокруг машины, дернул за дверцу, увидел, что она заперта, и остался стоять рядом, втянув голову в плечи и ожидая, когда его пустят внутрь. Ветер надувал его майку, словно парус, обнажив худую, покрытую прыщами спину.

    Хогэн взглянул назад, на магазин повседневных товаров и придорожный зверинец Скутера, и направился к дверце водителя. Скутер стоял у окна, глядя на него. Он торжественно, ладонью вперед поднял в приветствии руку. Хогэн поднял в ответ свою, вставил ключ в замок и открыл дверцу. Нажал кнопку, открывающую дверцу с пассажирской стороны, и сделал юноше приглашающий жест.

    Юноша тут же забрался внутрь, затем с трудом обеими руками закрыл дверцу. Ветер завывал вокруг машины, раскачивал ее из стороны в сторону.

    – Вот это да! – вздохнул юноша и провел руками по волосам (шнурок от кроссовки соскочил, и волосы, растрепавшись на ветру, рассыпались по плечам). – Вот это буря, правда? Давно такого не было!

    – Это верно, – согласился Хогэн. Между двумя передними креслами – в рекламных брошюрах их называют капитанскими – находилось гнездо для хранения мелочей, и Хогэн положил туда бумажный пакет. Затем он повернул ключ зажигания. Двигатель тут же отозвался хорошо отрегулированным ревом.

    Юноша повернулся в своем кресле и посмотрел в заднюю часть фургона. Там была кровать (сложенная теперь в виде дивана), небольшая газовая печка с баллоном, несколько отсеков, где Хогэн перевозил образцы оборудования, которым торговал, и крошечный туалет.

    – Здорово здесь у вас все устроено, приятель! – заметил парень. – С настоящим комфортом. Куда вы едете? – спросил он Хогэна.

    – В Лос-Анджелес.

    – Эй, да это просто блеск! Я тоже! – ухмыльнулся юноша. Достал из кармана только что купленную пачку «Мерит» и вытащил из нее сигарету.

    Хогэн включил фары и передвинул рычаг автоматической передачи в положение «вперед». Затем он поставил переключатель скоростей в нейтральное положение и повернулся к юноше.

    – Давай договоримся кое о чем сразу, – сказал он.

    Юноша посмотрел на Хогэна широко открытыми невинными глазами.

    – Да, конечно, – никаких проблем.

    – Первое: как правило, я не подбираю на дороге попутчиков. Несколько лет назад с одним из них у меня вышли немалые неприятности, и это, если хочешь, отучило меня от такой привычки. Я довезу тебя до холмов Санта-Клара, и мы расстанемся. На другой стороне шоссе там стоянка грузовиков – «Сэммиз». Недалеко от поворота. Там ты сойдешь. Ясно?

    – Ясно. Разумеется.


    ***

    – Второе: если тебе так уж хочется курить, то мы расстанемся прямо сейчас. И это ясно?

    На мгновение глаза юноши изменились (даже после краткого знакомства Хогэн готов был биться об заклад, что у него всего два выражения лица: доброе, невинное и злобное, настороженное). И тут же юноша снова превратился в прежнюю широкоглазую невинность, безвредного беглеца из мира Уэйна. Он сунул сигарету за ухо и показал Хогэну пустые руки. Когда он поднял их, Хогэн заметил кустарную татуировку на его левом бицепсе: ГЛУХОЙ ЛЕОПАРД – ЧЕТВЕРКА НАВСЕГДА.

    – Все, сигарет больше нет, – сказал парень. – Я все понял.

    – Отлично. Меня зовут Билл Хогэн. – Он протянул юноше руку.

    – Брайан Адаме. – Парень ответил на рукопожатие.

    Хогэн переключил рычаг автоматической передачи снова в положение «вперед», и машина медленно покатилась к сорок шестому шоссе. В этот момент его взгляд упал на кассету, лежавшую на приборном щитке. На ней было напечатано: «Дерзкий. Брайан Адаме».

    «Ясно, – подумал он. – Ты такой Брайан Адаме, как я Дон Хенли. Мы только что заехали в магазин повседневных товаров и придорожный зверинец Скутера, чтобы запастись материалом для наших новых долгоиграющих пластинок, верно, парень?» Когда Хогэн выехал на шоссе, напрягая глаза, чтобы смотреть сквозь вьющуюся песчаную пыль, он вспомнил снова о той девушке, которую хотел подвезти до Тонопа, той самой, что ударила его по лицу бумажником, прежде чем скрыться. Вот и сейчас у него появилось предчувствие, что ему предстоят крупные неприятности.

    Тут сильный порыв ветра попытался отбросить его на противоположную сторону дороги, и он забыл обо всем, сосредоточившись на управлении машиной.

    Некоторое время они ехали молча. Взглянув через плечо, Хогэн увидел, что юноша, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла – может быть, спит, а может, подремывает или всего лишь притворяется, потому что не хочет разговаривать. Так даже лучше: Хогэну тоже не хотелось говорить с ним. Во-первых, он не знал, что может сказать мистеру Брайану Адамсу из Ниоткуда, США. Можно было не сомневаться, что мистер Брайан не занимался покупкой наклеек или универсальных кодовых считывающих устройств, продажей которых занимался Хогэн. Кроме того, становилось все труднее удерживать машину на дороге.

    Как предостерегала миссис Скутер, буря усилилась. Шоссе превратилось в расплывчатую полосу, время от времени пересекаемую языками сдуваемого с обочины песка. Эти дюны мешали развить скорость, и Хогэну приходилось ползти не быстрее двадцати пяти миль в час. Местами песок покрывал всю дорогу, скрывая ее из вида, и скорость падала до пятнадцати миль в час. Тогда приходилось вести машину, ориентируясь по отраженному свету рефлекторов, вытянувшихся вдоль шоссе.

    Время от времени из облаков песка и пыли, подобно доисторическому чудовищу с круглыми сверкающими глазами, выскакивал навстречу легковой автомобиль или грузовик. Одна из таких машин, старый «линкольн», огромный, как фургон, ехал по самой середине шоссе. Хогэн дал гудок и съехал на правую обочину, чувствуя, как песок тянет его вправо, и скривив губы в беззвучном рычании. И в тот момент, когда Хогэн решил, что встречный «линкольн» загонит его в кювет, тот свернул на свою сторону дороги, позволив ему протиснуться мимо. Хогэну показалось, что он слышит металлический звук задевших друг друга бамперов, но при непрерывном свисте ветра это могло быть всего лишь плодом его воображения. Впрочем, он сумел заметить лицо водителя – старый лысый мужчина, совершенно прямо сидевший за рулем, вперил в песчаный вихрь напряженный взгляд маньяка. Хогэн погрозил ему кулаком, но старый козел даже не повернулся в его сторону. «Он, видно, даже не заметил мою машину, – подумал Хогэн, – не говоря уж об остальном».

    Несколько секунд он с трудом удерживал машину на дороге. Чувствовалось, что песком забивает колеса на правой стороне и фургон начинает крениться вправо. Инстинкт требовал резко вывернуть руль влево. Вместо этого Хогэн прибавил газ и стал выводить машину влево понемногу, чувствуя, как пот пропитывает его последнюю хорошую рубашку. Наконец тяга вправо уменьшилась, и он снова почувствовал, что машина управляема. Хогэн вздохнул с облегчением.

    – Ты здорово справился с ней, приятель.

    Внимание Хогэна было настолько сосредоточено на управлении машиной, что он совсем забыл о пассажире и от неожиданности едва не крутанул руль влево, что снова подвергло бы их опасности. Он повернул голову и посмотрел на юношу. Тот внимательно следил за ним. Его серо-зеленые глаза казались неестественно блестящими; в них не было даже намека на сон.

    – Просто повезло, – пожал плечами Хогэн. – Если бы нашлось место, где можно остановиться, я съехал бы на обочину. Но я знаком с этим участком – до «Сэммиз» съехать на обочину невозможно. Вот когда местность станет холмистой, там будет лучше.

    Он не добавил, что для этого им может понадобиться добрых три часа – до холмов семьдесят миль.

    – Значит, вы коммивояжер, верно?

    – Абсолютно.

    Ему хотелось, чтобы юноша перестал болтать. Хотелось е свое внимание отдать машине. Впереди противотуманные фары светились в темноте, как желтые призраки. За ними – автомобиль с калифорнийскими номерами. Фургон и автомобиль проползли мимо подобно старым дамам в коридоре дома для престарелых. Уголком глаза Хогэн заметил, что юноша достал из-за уха сигарету и стал крутить се в пальцах. Вот уж действительно Брайан Адаме. Почему парень взял себе чужое имя? Это походило на отрывок из старого кинофильма, который еще можно иногда увидеть по телевидению поздно ночью. Черно-белый фильм, где коммивояжер (его роль исполняет скорее всего Рэй Мил-ланд) подвозит крутого молодого заключенного (его играет, скажем, Ник Адаме), только что убежавшего из тюрьмы в Гэббсе или Дите, или еще где-нибудь…


    ***

    – Что вы продаете, приятель?

    – Наклейки.

    – Наклейки?

    – Совершенно верно. Наклейки с универсальным кодом. Это маленький квадратик с заранее рассчитанным числом черных полосок.

    Юноша удивил Хогэна, когда понимающе кивнул.

    – Конечно, их проносят рядом с электрическим глазом в супермаркете, и цена появляется на кассовом аппарате как по волшебству.

    – Верно. Только это не волшебство и не электрический глаз. Цена считывается лазерным устройством. Я продаю их тоже – стационарные и портативные.

    – Поразительно, фраер. – В голосе юноши был едва заметен оттенок сарказма.., но, несомненно, имел место.

    – Брайан?

    – Да?

    – Меня зовут Билл, а не приятель, и уж тем более не фраер.

    Хогэну все сильнее хотелось вернуться на машине времени к лавке Скутера и, когда парень спросит, не может ли он подвезти его, ответить «нет». Скутеры не такие уж плохие люди; они разрешили бы парню остаться в магазине до вечера, пока не кончится буря. Может быть, миссис Скутер заплатила бы ему пять баксов, если бы он согласился присматривать за тарантулом, гремучими змеями и волком, поразительным койотом из Миннесоты. Хогэн чувствовал, что эти серо-зеленые глаза нравятся ему все меньше и меньше. Он ощущал, как они давят на него, будто маленькие камни.

    – Понятно, Билл. Билл – фрезер с наклейкой.

    Билл не ответил. Парень просунул пальцы одной руки в пальцы другой и выгнул их дугой, щелкая суставами.

    – Ну что ж, как говорила моя старушка-мама, это не так уж и много, но на жизнь хватает. Верно, фраер с наклейкой?

    Хогэн проворчал что-то неразборчивое и переключил внимание на управление машиной. Ощущение, что он совершил ошибку, превратилось теперь в уверенность. Когда он остановился в тот раз, чтобы подвезти девушку, Бог спас его. «Прошу Тебя, – взмолился Хогэн, – ну еще один разок. Господи, а? Еще лучше будет, если Ты позволишь мне ошибиться в намерениях этого парня – пусть это будет у него паранойя, вызванная низким давлением, сильным ветром и совпадением имен, которые, в конце концов, довольно обычное дело».

    Вот с противоположной стороны навстречу Хогэну показался огромный грузовик «мэк». Серебряный бульдог на радиаторе вглядывался, казалось, в песчаное месиво. Хогэн стал прижиматься вправо, пока не почувствовал, что песок, засыпавший край шоссе, начал снова жадно цепляться за покрышки. Длинный серебристый прицеп, который тянул за собой «мэк», закрыл от Хогэна всю левую сторону. Между ними было всего, aюймов шесть – может, даже меньше, – и прицеп тянулся, казалось, бесконечно.

    Когда прицеп наконец остался позади, светловолосый юноша спросил:

    – Судя по всему, вы зарабатываете вполне прилично, Билл. Машина вроде этой обошлась по крайней мере в тридцать косых. Тогда почему…

    – Она стоила намного дешевле. – Хогэн не знал, заметил ли «Брайан Адаме» раздражение в его голосе, по вполне мог заметить. – Большую работу я проделал сам.

    – И тем не менее вы не ходите, шатаясь от голода. Почему бы вам не оказаться выше всего этого дерьма и летать в дружественных небесах?

    Это был вопрос, который Билл не раз задавал себе сам, проезжая длинные пустынные мили между Темпе и Тусоном или Лас-Вегасом и Лос-Анджелесом. Этот вопрос вы не можете не задать себе, когда не находите по радио ничего, кроме синкоп или старых надоевших мелодий. Или слушаете последнюю кассету с записью новейшего бестселлера из «Записанных книг», когда не на что смотреть, кроме бесконечных миль оврагов и кустов – владений Дяди Сэма.

    Он мог бы так ответить на этот вопрос: разъезжая в фургоне, у него лучше контакты с покупателями, он знает их нужды, когда ездит по стране, где они живут и торгуют своими товарами. Это было правдой, однако причина была и в другом. Он мог сказать, что сдавать в багаж образцы продукции, которые достаточно громоздкие и не помещались под сиденьем, было слишком сложно, а ожидание их появления на багажном конвейере в аэропорту – чревато неожиданностями. Однажды коробка с пятью тысячами наклеек для газированных напитков авиалиния заслала в Хило на Гавайях вместо Хиллсайда в Аризоне. И это тоже соответствовало действительности, но тоже не было подлинной причиной.

    Подлинная причина заключалась в том, что в 1982 году он летел на самолете авиалинии «Пасифик прайд», который совершил вынужденную посадку в гористой местности в семнадцати милях от Рено. Шесть из девятнадцати пассажиров и оба члена экипажа погибли, а у Хогэна обнаружили перелом позвоночника. Он был вынужден провести четыре месяца в больнице и еще девять в ортопедическом корсете, который его жена Лита называла «железной леди». Говорят (правда, неизвестно, кто это говорит), что, если тебя сбросила лошадь, нужно немедленно снова сесть на нее. Уильям И. Хогэн считал это правило идиотским. За исключением короткого полета, во время которого он принял две таблетки валиума и держался белыми от напряжения пальцами за ручки кресла, он больше никогда не летал на самолете.

    Он освободился от этих мыслей как-то сразу и заметил два обстоятельства: после проезда «мэка» шоссе стало пустынным, а юноша все еще не отводил от пего неприятного взгляда, ожидая ответа на свой вопрос.

    – Однажды я слетал на самолете местной авиалинии, – объяснил Билл, – после чего предпочитаю наземный транспорт. Тут уж, случись что с двигателем, смогу остановиться на обочине.

    – У тебя действительно было немало в жизни несчастных происшествий, фраер Билл. – В голосе парня прозвучала нотка фальшивого сожаления. – А теперь, как ни жаль, случится еще одно. – Послышался резкий металлический щелчок. Хогэн посмотрел на парня и увидел у него в руке складной нож с восьмидюймовым лезвием.

    «Черт побери, опять, – подумал Хогэн. Теперь, когда нож оказался прямо перед ним, он не чувствовал страха, испытывая только усталость. – Черт побери, до дома осталось всего четыреста миль. Проклятие».

    – Съезжай на обочину, фраер Билл. Помедленней и поосторожней.

    – Что тебе нужно?

    – Если ты сам еще не догадался, то ты глупее, чем кажешься. – На губах парня заиграла улыбка. Кустарная татуировка на бицепсе сжалась, когда он шевельнул рукой. – Мне нужны твои деньги. И, пожалуй, я заберу твой публичный дом на колесах – по крайней мере на время. Но ты не расстраивайся – стоянка грузовиков не так уж далеко отсюда. Помнится, ты назвал ее «Сэммиз». Рядом с развилкой. Кто-нибудь подвезет тебя. Те, кто не захочет остановиться, будут смотреть на тебя, как на собачье дерьмо на своих ботинках. Тебе придется немного поумолять их, но, я уверен, в конце концов кто-нибудь подвезет. А сейчас сворачивай на обочину.

    Хогэн с удивлением почувствовал, что вместе с усталостью его охватила ярость. Разве он не рассердился в тот раз, когда девушка забрала его бумажник? Он просто не помнил этого.

    – Не пытайся запугать меня, ублюдок, – сказал он, поворачиваясь к парню. – Я согласился подвезти тебя, когда ты попросил об этом, и я не заставил тебя умолять меня. Если бы не я, ты все еще глотал бы песок, подняв вверх большой палец. Так что убери лучше эту штуку. Мы… Внезапно парень взмахнул рукой, и Хогэн почувствовал жгучую боль в правой руке. Фургон вильнул, затем вздрогнул, наткнувшись на песчаную кучу, наметенную на дороге.

    – Сворачивай, я сказал. Или ты пойдешь отсюда пешком, фраер с наклейкой, или будешь лежать в ближайшем овраге с перерезанным горлом и одним из своих считывающих устройств в заднице. И знаешь что еще? Я буду курить, сидя в машине, всю дорогу до Лос-Анджелеса, и всякий раз, когда докурю сигарету, буду тушить ее о приборную панель твоей машины.

    Хогэн посмотрел на свою руку: диагональная полоса крови протянулась от последнего сустава мизинца до основания большого пальца. Его снова охватила ярость.., только теперь это была настоящая ярость, и если она менялась с усталостью, то усталость была где-то далеко пощади ослепляющего его гнева. Он попытался вызвать в своем воображении фотографии Литы и Джека, стараясь уменьшить овладевшую им безумную ярость и заставить тебя действовать более рационально, но их изображения казались размытыми, трудно различимыми. В его воображении все-таки возник четкий и ясный портрет, но это был портрет девушки на окраине Тонопы, девушки с оскаленными зубами и перекошенным ртом под печальными глазами ребенка с плаката, той девушки, которая показала ему фигу, прежде чем хлестнуть его по лицу его же собственным бумажником.

    Он нажал на педаль газа, и машина поехала быстрее. Указатель скорости перевалил за тридцать миль в час.

    На лице парня появилось сначала удивление, затем ярость.

    – Что ты делаешь? Я ведь велел тебе остановиться! Ты что, хочешь, чтобы я выпустил кишки тебе на колени?

    – Не знаю, – сказал Хогэн. Красная стрелка дрожала около сорока миль в час. Фургон перескочил через несколько песчаных бугров и дрожал, как собака, страдающая от лихорадки. – Ну а ты чего хочешь, парень? Сломанную шею?

    Все, что требуется для этого, – это резкий поворот руля. Я застегнул свой пристяжной ремень. А вот ты забыл.

    Серо-зеленые глаза парня стали теперь огромными, они сверкали от страха и ярости. «Ведь ты должен был остановиться, – говорили эти глаза. – Так всегда бывает, когда тебе угрожают ножом, неужели тебе это неизвестно?» – Ты не рискнешь разбить машину, – сказал парень, но Коган понял, что он просто пытается убедить самого себя.

    – Почему? – Хогэн снова повернулся к нему. – В конце концов, я уверен, что уцелею при аварии, а фургон застрахован. Следующий шаг за тобой, говнюк. Что скажешь?

    – Ты… – начал парень. Тут же его глаза расширились, и он потерял всякий интерес к Хогэну. – Осторожно! – завопил он.

    Хогэн взглянул вперед и увидел, как прямо на него через песчаный туман мчатся четыре огромные белые фары. Это была автоцистерна, скорее всего с бензином или пропаном. Мощный гудок предупреждающе разрывал воздух криком гигантского перепуганного гуся:

    ХОНК! ХОНК! ХОНК!

    Пока Хогэн разговаривал с парнем, фургон съехал в сторону и теперь находился почти на противоположной стороне шоссе. Хогэн резко повернул руль вправо, зная, что это не поможет, что уже слишком поздно. Но мчащийся навстречу грузовик тоже пытался избежать столкновения, как пытался избежать столкновения Хогэн при встрече с «линкольном». Машины скользили мимо друг друга на расстоянии волоса. Хогэн почувствовал, что шины на правой стороне впились в мягкий песок обочины, и понял, что на этот раз удержать машину на дороге ему не удастся, особенно при скорости больше сорока миль в час. Смутные очертания огромного стального бака («СНАБЖЕНИЕ ФЕРМ И ОРГАНИЧЕСКИЕ УДОБРЕНИЯ КАРТЕРА») исчезли из его поля зрения, он почувствовал, что руль больше не управляет машиной, которую тянет все дальше вправо. А с правой стороны, заметил он уголком глаза, как парень потянулся к нему с ножом в руке.

    «Ты что, сумасшедший?» – хотел крикнуть Хогэн, но это был бы глупый вопрос, даже если бы ему удалось произнести его. Разумеется, парень был сумасшедшим – стоило всего лишь посмотреть на эти серо-зеленые глаза, чтобы понять это. Да и сам Хогэн был сумасшедшим, решив подвезти его, но сейчас все это не имело значения. Он попал в трудное положение, с которым нужно было справиться. Если бы он поверил в то, что такое с ним не может произойти, даже на одну-единственную секунду, – на следующее утро его нашли бы с перерезанным горлом и глазами, выклеванными стервятниками. Все это происходило на самом деле, это была страшная реальность.

    Парень прилагал все усилия, чтобы вонзить нож в шею Хогэна, но к этому моменту фургон начал крениться все больше и больше, углубляясь в засыпанную песком лощину. Хогэн убрал руки с руля, стараясь как можно дальше отодвинуться от лезвия ножа. Ему уже показалось, что это удалось, как он почувствовал теплую струйку крови, стекающую по шее. Нож располосовал щеку от окончания челюсти до виска. Хогэн отмахнулся правой рукой, пытаясь схватить парня за кисть, удерживающую нож, и в этот момент левое переднее колесо фургона ударило в камень размером с будку телефона-автомата. Фургон подпрыгнул резко и высоко, как в кинотрюке, которые этот парень, несомненно, обожал. Машина перевернулась в воздухе со всеми своими четырьмя вращающимися колесами, судя по показаниям спидометра, все еще на скорости тридцать миль. Хогэн почувствовал, как пристяжной ремень болезненно впился в грудь и живот. Все это походило на повторение авиационной катастрофы – теперь, как и в тот раз, он уже не мог заставить себя поверить, что все это происходит в действительности.

    Парня бросило вверх и вперед, но он все еще продол-кал держать нож. Когда фургон перевернулся, его голова ударилась о крышу.

    Хогэн увидел, как его левая рука мелькнула в воздухе, и с изумлением понял – парень все еще пытается ударить его ножом. Он был действительно гремучей змеей, Хогэн не ошибся, вот только никто не сцедил его яд.

    Затем фургон ударился крышей о твердый участок пустыни, багажник отлетел в сторону, и голова парня снова ударилась о крышу, только на этот раз гораздо сильнее, нож выпал из его руки. Шкафчики в задней Части фургона распахнулись, пачки наклеек и лазерная аппаратура разлетелись во все стороны. Хогэн слышал кошмарный скрежащий звук – это крыша «доджа» скользила по усыпанной гравием поверхности пустыни на дальней стороне лощины. Так вот как чувствуешь себя внутри консервной банки, когда ее открывают консервным ножом, подумал он.

    Ветровое стекло разбилось, и его вдавило внутрь машины, перекрещенное миллионом трещин. Хогэн закрыл лицо руками, а фургон продолжал скользить. Перевернулся на бок, на сторону водителя, и скользил еще достаточно долго, разбилось боковое стекло в дверце и внутрь влетели гравий e земля, прежде чем Хогэн снова выпрямился. Он качнулся ni стороны в сторону, словно собираясь перевернуться на от бок, где сидел парень, и.., замер.

    В течение нескольких секунд Хогэн сидел в своем кресле, вцепившись в него руками. Он чувствовал у себя на коленях землю и разбитое стекло, еще что-то, но не мог понять, что это такое. Ветер задувал песок в разбитые окна фургона.

    Затем в поле его зрения появилось нечто быстро двигающееся. Оказалось кулак – белая кожа, грязь, разбитые костяшки и красная кровь. Он с силой ударил Хогэна прямо в нос. Боль была мгновенной и поразительно сильной, словно кто-то выстрелил из ракетницы ему прямо в мозг. На мгновение он ослеп, зрение исчезло, поглощенное огромной белой вспышкой. Едва оно начало возвращаться, как руки парня схватили его за горло, и Хогэн почувствовал, что больше не может дышать.

    Парень, мистер Брайан Адаме из Ниоткуда, США, наклонился к нему через промежуток, разделяющий передние кресла. Кровь из нескольких ссадин у него на голове стекала по щекам, по лбу, создавая впечатление боевой окраски индейца. Его серо-зеленые глаза уставились на Хогэна с безумной яростью.

    – Посмотри, что ты наделал, подонок! – кричал парень. – Посмотри, что ты сделал со мной!

    Хогэн попытался вырваться и сумел сделать вдох, когда руки парня на мгновение соскользнули, но ремень Хогэна был все еще застегнут и лишал его возможности шевелиться. Руки парня тут же снова схватили его шею, и на этот раз большие пальцы впились в дыхательное горло.

    Хогэн попытался поднять руки, но парень стиснул его своими руками, словно железным обручем. Он напрягся, чтобы сбросить их с себя, но они не поддавались. Теперь он слышал другой ветер – ревущий ветер у себя в голове.

    – Смотри, что ты наделал, подонок! У меня течет кровь!

    Голос парня звучал откуда-то издалека, дальше, чем раньше.

    Он убивает меня, подумал Хогэн, и голос ответил ему:

    – Точно, так тебе и надо, милый.

    Это ввергло его в новый приступ ярости. Он пошарил у себя на коленях в поисках того, что лежало там, помимо песка и битого стекла. Вот он, бумажный пакет с каким-то массивным предметом внутри – Хогэн не помнил, что это такое. Он схватил его рукой и ударил предметом по краю челюсти парня. Тот закричал от внезапной боли, его хватка ослабла, и он завалился назад.

    Хогэн глубоко и конвульсивно вздохнул и услышал звук, напоминающий свист чайника, который забыли снять с огня. «Неужели я издаю этот звук? Боже мой, неужели это я?» Он с трудом сделал новый вдох. Воздух был полон пыли, внутри горла он почувствовал боль и закашлялся. И все-таки это был настоящий рай. Он посмотрел вниз и увидел очертания Щелкуна, отчетливо различимые в бумажном пакете.

    И тут он почувствовал, что он двигается.

    В этом движении было что-то настолько поразительно человеческое, что Хогэн вскрикнул и выронил пакет. Ему показалось, что он поднял человеческую челюсть, которая заговорила у него в руке.

    Пакет ударил парня по спине и скатился на покрытый ковриком пол фургона. «Брайан Адаме» с трудом встал на колени. Хогэн услышал, как резиновое кольцо лопнуло.., и затем раздалось явственное щелканье – открывающихся и закрывающихся зубов. «Это всего лишь шестеренка соскочила, – сказал тогда Скутер. – Человек, разбирающийся в технике, может отремонтировать челюсти, они снова будут ходить и щелкать клыками».

    «А может быть, шестеренка встала на место от сильного удара, – подумал Хогэн. – Если мне удастся остаться живым и вернуться домой, я заеду к Скутеру и скажу ему, что лучший способ отремонтировать Щелкуна – это перевернуть свой фургон, а затем шарахнуть Щелкуном по черепу психа, которого ты взялся подвезти и который в благодарность попытался задушить тебя. Все так просто, что даже ребенок с этим справится».

    Зубы щелкали и шевелились внутри разорванного коричневого пакета. Пакет раздувался и опадал, словно ампутированное легкое, отказывающееся умирать. Парень отполз от пакета, даже не глядя на него, – пополз в заднюю часть фургона, тряся головой из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя. С его волос слетали капли крови.

    Хогэн нашел замок пристяжного ремня и нажал на кнопку. Никакого результата. Кнопка в центре замка нисколько не подалась. Сам пояс затянулся до предела, врезаясь в начавшее появляться брюшко мужчины среднего возраста и туго прижимая его к спинке кресла. Хогэн попытался раскачиваться из стороны в сторону, надеясь, что это поможет расстегнуть замок. Кровь хлестала из носа, он чувствовал, как щеки его раскачиваются, словно лоскуты сухих обоев, вот и все. Преодолев первоначальное потрясение, он ощутил, что его охватывает паника, и повернул голову, стараясь увидеть, чем занимается парень.

    Оказалось, у парня дела шли намного успешней. Он нашел свой нож, который лежал на куче брошюр и методических инструкций в конце фургона. Схватил его, откинул волосы со лба и посмотрел через плечо на Хогэна. И усмехнулся. В этой усмешке почудилось что-то такое, отчего яйца Хогэна начали одновременно подниматься и съеживаться, пока ему не стало казаться, что кто-то сунул ему в трусы пару косточек от персиков. «Ага, вот ты где! – говорила улыбка. – На минуту-другую я начал было беспокоиться – серьезно беспокоиться, – но в конце концов все обернулось к лучшему. Пришлось немного импровизировать, но теперь все идет в соответствии со сценарием».

    – Ну что, застрял, фраер с наклейкой? – спросил парень достаточно громко, чтобы перекричать вой ветра. – Так ведь, верно? Хорошо, что ты сумел застегнуть свой пояс. Хорошо для меня.

    Парень попробовал встать, это ему почти удалось, но тут его колени подкосились. Выражение изумления столь невероятного, что при иных обстоятельствах оно выглядело бы забавным, появилось у него на лице. Он откинул с лица мокрые от крови волосы и пополз к Хогэну, держа в левой руке рукоятку ножа, сделанную из пластмассы. Татуировка «глухой леопард» изгибалась на худом бицепсе. Хогэн вспомнил слова на майке Майры: «НЕВАДА – БОЖЬЯ СТРАНА».

    Те слова двигались как-то по-другому.

    Хогэн схватил замок пристяжного пояса обеими руками и потянул его большими пальцами с такой же яростью, как у парня, когда тот душил его. Ничего.., никакого результата. Пояс словно примерз. Он повернул голову и снова посмотрел на парня.

    Тот сумел добраться до сложенной кровати и остановился. Выражение комического изумления снова появилось у него на лице. Он смотрел прямо перед собой, это означало, что он смотрит на что-то лежащее на полу. И Хогэн внезапно вспомнил про Щелкуна, который все еще продолжал лязгать зубами.

    Хогэн взглянул вниз и увидел, как Щелкун Джамбо в своих забавных оранжевых башмаках выбрался из разорванного бумажного мешка. Коренные зубы, клыки и резцы быстро постукивали друг о друга, позвякивая, словно лед в шейкере. Оранжевые пластиковые ноги в щеголеватых белых гетрах, казалось, танцевали на сером ковре. Хогэн вспомнил, как Фред Астор отбивал чечетку через всю сцену с тросточкой под мышкой и в соломенном канотье, щеголевато надвинутом на один глаз.

    – Черт побери! – смеясь произнес парень. – Так вот чем ты там занимался? Господи! Я убью тебя, фраер с наклейкой, и окажу этим большую услугу всему миру.

    Ключ, подумал Хогэн. Ключ в десне Щелкуна с одной стороны, тот, которым пользуются, чтобы завести его.., он не поворачивается.

    Внезапно его охватило предчувствие; он совершенно точно знал, что произойдет дальше. Парень протянул за Щелкуном руку.

    Неожиданно тот перестал топать ногами и щелкать челюстями. Он просто стоял на чуть наклоненном полу фургона, слегка приоткрыв челюсти. Слепым взглядом он, казалось, вопросительно смотрел на парня.

    – Щелкун, – изумленно произнес мистер Брайан Адамс из Ниоткуда, США. Протянул руку и обнял своей правой рукой Щелкуна именно так, как Хогэн предполагал.

    – Кусай его! – крикнул Хогэн. – Откуси его вонючие пальцы!

    Голова юноши внезапно повернулась, его серо-зеленые глаза расширились от испуга. Мгновение он смотрел на Хогэна с изумлением, широко открытыми глазами и затем начал смеяться. Его смех был визгливым и прерывистым, идеально дополняя свист ветра, проносящегося через фургон и выдувающего занавески, которые протянулись, словно длинные призрачные руки.

    – Кусай меня! Кусай меня! Ку-у-у-сай меня! – повторял парень, словно это была самая забавная шутка, которую ему приходилось слышать. – Послушай, фраер с наклейкой, я думал, что это я ударился головой!

    Он взял ручку своего ножа в собственные зубы и сунул указательный палец левой руки между зубами Щелкуна.

    – Кусай меня! – произнес он, с трудом выговаривая слова из-за сжатой в зубах ручки ножа. Он хихикнул и пошевелил своим пальцем между огромными челюстями. – Кусай меня! Кусай!

    Зубы Щелкуна не двигались, на месте стояли и оранжевые ноги. Предчувствие Хогэна рухнуло, как исчезают сны после пробуждения. Парень снова пошевелил пальцем между зубами Щелкуна, начал вытаскивать его.., и завопил изо всех сил:

    – Сволочь! Паскуда! Сукин сын!

    На мгновение в груди Хогэна дрогнуло сердце, а затем он понял, что, хотя парень кричал без притворства, на самом деле он издевался. Издевался над ним. Все это время Щелкун стоял совершенно неподвижно.

    Юноша поднес его к себе поближе, чтобы лучше рассмотреть, и достал изо рта свой нож. Он погрозил Щелкуну длинным лезвием, словно учителе указкой непослушному ученику.

    – Ты не должен кусаться, – сказал он. – Так не следует себя ве… Одна из оранжевых ног сделала стремительный шаг вперед по грязной ладони парня. В то же самое время открылись челюсти, и, прежде чем Хогэн понял, что происходит, Щелкун вцепился в нос юноши.

    На этот раз крик «Брайана Адамса» был непритворным – это был вопль от страшной боли и полной неожиданности. Он размахивал правой рукой, пытаясь сбросить зубы, но они сомкнулись на носу парня так же крепко, как пристяжной ремень Хогэна, прижимавший его к креслу. Кровь и разорванные хрящи хлынули вниз красными потоками. Парень откинулся на спину, и какое-то мгновение Хогэн видел только его дергающееся тело, лихорадочно двигающиеся локти и ноги. Затем он заметил блеск ножа.

    Парень вскрикнул снова и сел. Его длинные волосы занавеской закрывали лицо. Щелкун, вцепившийся в нос, походил на руль какой-то странной лодки. Парню каким-то образом удалось всунуть лезвие ножа между зубами и тем, что еще оставалось от его носа.

    – Убей его! – хрипло крикнул Хогэн. Он, должно быть, сошел с ума; в какой-то момент он понял, что должен был сойти с ума, но пока это не имело значения. – Давай, убей его!

    Парень издал вопль – длинный, пронзительный вопль, похожий на сирену пожарной машины, – и повернул нож. Лезвие сломалось, но ему все-таки удалось хотя бы отчасти раздвинуть страшные челюсти. Щелкун упал с его лица на колени. Вместе с ним на колени упали остатки его носа.

    Он откинул волосы назад. Его серо-зеленые глаза перекосились, стараясь разглядеть изуродованный обрубок посреди лица. Рот открылся в гримасе ужасной боли; сухожилия на шее натянулись, как тросы на талях.

    Парень протянул руку к Щелкуну.

    Тот ловко увернулся, отступив назад на своих забавных оранжевых ножках. Он переступал на месте, издеваясь над парнем, который сидел теперь на корточках. Кровь заливала переднюю часть майки.

    И тут парень сказал что-то, окончательно убедившее Хогэна, что он сошел с ума; только в фантастическом мире, рожденном безумием, можно произнести такие слова:

    – Где пакет для них, сукин ты сын!

    Парень снова протянул руку к Щелкуну. На этот раз он припустил вперед под его протянутой рукой, между раздвинутыми ногами и с глухим звуком вцепился в выпуклость, обтянутую выцветшими синими джинсами, под тем местом, где заканчивалась нижняя часть «молнии».

    Глаза мнимого Брайана Адамса широко открылись. Широко открылся и его рот. Руки поднялись до уровня плеч, раскинувшись во всю ширину, и на мгновение он походил на певца Эла Джолсона, собирающегося запеть «Мэмми».

    Складной нож вылетел из руки через плечо в юнец фургона.

    – Боже! Боже! Бо-о-о-о… Оранжевые ножки часто переступали, продвигаясь вперед, словно исполняли шотладский народный танец «хай-ленд флинг». Розовые челюсти Щелкуна Джамбо быстро поднимались вверх и опускались вниз, словно говоря: «Да! да!», а потом дергались из стороны в сторону с такой же быстротой, будто отрицая: «Нет! нет!»

    – ..е-е-е-е…

    Когда ткань джинсов начала рваться – а судя по звуку, рвалась не только ткань, – Билл Хогэн потерял сознание.

    Он приходил в себя дважды. Первый раз это случилось вскоре после того, как лишился сознания, – буря продолжала реветь, ветер проносился через фургон, хлестал вокруг, было темно. Он попытался повернуться, но чудовищная боль прострелила ему шею и позвоночник. Реакция, разумеется, и возможно, не такая уж страшная, как могло бы быть.., или случится завтра, например.

    При условии, конечно, если он доживет до завтра.

    «Парень. Я должен посмотреть и убедиться, что он мертв».

    Нет, не надо. Ясное дело, он мертв. Если бы он не был мертв, то мертвым был бы ты.

    Теперь он услышал позади себя новый звук – ритмичное щелканье зубов. Щелкун вернулся за ним. Он покончил с парнем, но все еще не утолил голод и потому вернулся за ним.

    Хогэн снова схватил руками замок пристяжного ремня, но замок был безнадежно перекошен, да и у него в руках все равно не осталось сил.

    Щелкун все приближался и приближался – он был уже, судя по звукам, за спинкой его кресла. Поставленное в тупик воображение Хогэна наделяло это неустанное щелканье словами: «Кликке-ти-Кликкети-Кликкети-Клак! Мы – зубы, и мы идем назад! Смотрите, как мы ходим, смотрите, как мы жуем, мы съели его, а теперь съедим тебя!» Хогэн закрыл глаза.

    Щелкающий звук прекратился.

    Теперь слышался только бесконечный вой ветра и удары песчинок о помятый бок «доджа».

    Хогэн ждал. Прошло много времени, и он снова услышал щелчок, за которым последовал тонкий звук разрываемых волокон. Снова пауза, опять послышался щелчок – разорвалось еще одно волокно.

    Что там происходит?

    В третий раз он уловил щелчок и едва слышный звук разрываемой материи. Теперь Хогэн понял: Щелкун подтягивался вверх к тому месту, где он сидел. Каким-то образом он карабкался к нему.

    Хогэн мысленно увидел, как Щелкун вцепился в выпуклость под «молнией» на джинсах парня, и заставил себя снова потерять сознание. Песок влетал в разбитое ветровое стекло, щекотал его щеки и лоб.

    Щелк.., треск рвущегося волокна. Щелк.., треск рвущегося волокна.

    Последний щелчок прозвучал очень близко. Хогэну не хотелось смотреть вниз, но он не смог удержаться. И около своего правого бедра, там, где сиденье кресла соединяется со спинкой, он увидел широкую белую усмешку. Щелкун двигался вверх мучительно медленно, подталкивая себя еще невидимыми оранжевыми ногами. Затем хватал резцами маленькую складку серой обивки.., оранжевые ноги подтягивались, находили новую опору, челюсти приоткрывались, и Щелкун продвигался чуть выше.

    На этот раз зубы ухватились за карман брюк Хогэна, и он снова потерял сознание.

    Когда он снова пришел в себя, ветер стих и было почти темно. Воздух приобрел какой-то странный пурпурный оттенок, которого Хогэн никогда раньше не видел в пустыне. Песчаные извилины протянулись по пустыне за пределами избитого ветрового стекла и походили на маленьких бегущих призраков. Пролетело нескольких мгновений, а он никак не мог припомнить, что случилось, каким образом оказался здесь. Что последнее ясное воспоминание – он смотрит на датчик запаса топлива и видит, что тот указывает меньше одной восьмой. Затем, взглянув вперед, он заметил на обочине дороги рекламный щит с надписью:


    СКУТЕР

    МАГАЗИН ПОВСЕДНЕВНЫХ ТОВАРОВ

    И ПРИДОРОЖНЫЙ ЗВЕРИНЕЦ.

    БЕНЗИН. ЗАКУСКИ. ПИВО.

    УВИДИТЕ ЖИВУЮ ГРЕМУЧУЮ ЗМЕЮ!


    Он понимал, что может находиться в состоянии амнезии еще некоторое время, если пожелает. Через некоторое время его подсознание может даже стереть навсегда отдельные опасные воспоминания. Но не помнить что-то тоже может казаться опасным. Очень опасным! Потому что… Дунул порыв ветра. Песок застучал по сильно искорененному боку фургона. Звук напомнил ему

    (зубы! зубы! зубы! )

    Хрупкая оболочка амнезии разбилась, и все воспоминания хлынули наружу, и жар сполз с поверхности кожи Хоэна. Он хрипло вскрикнул, вспомнив звук,

    (хрумп)

    Издаваемый Щелкуном, когда он вцепился в яйца парня. Он закрыл ладонями собственную промежность, в страхе окидывая взглядом внутренность фургона, словно ожидая появления блуждающих зубов. Хогэн не увидел их, но та легкость, с которой его плечи последовали за движением рук, удивила его – это было что-то новое. Он посмотрел вниз на свои колени и медленно убрал руки с промежности. Пристежной ремень больше не прижимал его к креслу железной хваткой. Он валялся на сером ковре, состоящий из двух кусков. Металлический язык все еще торчал в замке, но рядом с ним была разлохмаченная красная материя. Ремень не изрезали, его раскусили.

    Он посмотрел в зеркало заднего обзора и увидел, что задние дверцы фургона открыты, а на сером ковре, там, где раньше лежал парень, виднелось только неясное, красного цвета очертание человеческой фигуры.

    Мистер Брайан Адаме из Ниоткуда, США, исчез.

    Вместе с ним исчез Щелкун.


    ***

    Хогэн медленно, как старик, страдающий крайне болезненным артритом, выбрался из фургона. Он обнаружил, что, если держать голову совершенно прямо, боль не такая уж острая. Но если он забывался и поворачивался чуть в сторону, шею, плечи и верхнюю часть спины пронзали болезненные уколы страшной силы. Одна только мысль о том, чтобы откинуть голову назад, казалась ему невыносимой.

    Хогэн медленно подошел к задней части фургона, опираясь рукой на измятый, с содранной краской кузов машины. Он слышал под ногами хруст стекла. Он задержался у конца водительской стороны, боясь свернуть за угол. Его сковал страх: ему показалось, что там, за углом, сидит на корточках парень с ножом в левой руке и бессмысленно усмехается. Но не мог же он вечно стоять здесь, держа свою голову на напряженной шее, словно большую бутыль с нитроглицерином, готовую взорваться при первом резком движении. Становилось темно, и Хогэн наконец обошел фургон.

    Никого. Парень действительно исчез. Или на первый взгляд ему так показалось.

    Порыв ветра сбросил волосы на израненное лицо Хогэна и тут же стих. В наступившей тишине он услышал ярдах в двадцати от фургона резкий царапающий звук. Хогэн посмотрел туда и увидел кроссовки парня, точнее, подошвы, исчезающие за склоном лощины. Их носки были раскинуты в стороны. На мгновение они прекратили двигаться, словно тот, кто тянул тело парня, нуждался в непродолжительном отдыхе, чтобы собраться с силами, а затем они снова поползли короткими рывками.

    В воображении Хогэна с ужасной, невыносимой ясностью предстала страшная картина. Он увидел Щелкуна Джамбо, стоящего на своих забавных оранжевых ногах на склоне лощины. Его гетры белели в залившем эти пустынные земли к западу от Лас-Вегаса пурпурном ночном зареве. Челюсти сжимали толстый пучок длинных светлых волос парня.

    Джамбо пятился назад.

    Он тащил мистера Брайана Адамса назад, в Никуда, США.

    Хогэн повернулся и медленно пошел в противоположную сторону, к дороге, стараясь ровно и неподвижно держать свою взрывчатую голову на онемевшей шее. Ему понадобилось пять минут, чтобы пересечь кювет, и еще пятнадцать, чтобы остановить попутную машину, в конце концов, важно, что удалось и то и другое. И все это время он ни разу не оглянулся назад.


    ***

    Девять месяцев спустя, в июне, в ясный жаркий день, Билл Хогэн снова натолкнулся на магазин повседневных товаров и придорожный зверинец Скутера… Только теперь магазин носил иное название. ЛАВКА МАЙРЫ, гласила вывеска, БЕНЗИН, ХОЛОДНОЕ ПИВО, ВИДЕО.

    Под вывеской был изображен волк – может быть, тот самый, – воющий на луну. А вот определенно знакомый ему волк, живой, поразительный койот из Миннесоты, лежал в клетке в тени крыльца. Необычно раскинув задние лапы, он положил морду на передние. Когда Хогэн вышел из машины, чтобы наполнить бак, волк даже не шевельнулся. От гремучих змей и тарантулов не осталось и следа.

    – Привет, волк, – сказал Хогэн, поднимаясь по ступенькам. Обитатель клетки перекатился на спину и, глядя на Хогэна, с наслаждением вывесил набок свой длинный красный язык.

    Внутри лавка выглядела просторнее и чище. Хогэн решил, что отчасти это потому, что погода не такая угрюмая, но только отчасти. Окна были вымыты, и уже это имело большое значение. Щитовые стены покрывали сосновые панели, все еще сохранявшие свежий лесной запах древесного сока. В углу располагалась закусочная с пятью высокими стульями. Витрина с разными забавными предметами все еще была на месте, только взрывчатые сигареты и чихательный порошок доктора Уакки исчезли. На их месте лежали видеокассеты. Написанное от руки объявление гласило: Видеофильмы для мужчин. 18 лет или уходи.

    Женщина у кассового аппарата стояла в профиль к Хогэну и, склонившись над калькулятором, что-то на нем подсчитывала. На мгновение он подумал, что это дочь мистера и миссис Скутер – женское дополнение к тем трем мальчикам, о которых говорил ее муж. Затем она подняла голову, и Хогэн понял, что это сама миссис Скутер. Трудно было поверить, что это та самая женщина, чья гигантская грудь едва не разрывала по швам майку с надписью «НЕВАДА – БОЖЬЯ СТРАНА».

    Тем не менее это было так.

    Миссис Скутер похудела по крайней мере на пятьдесят фунтов и покрасила волосы в лоснящийся и блестящий каштановый цвет. Только морщинки от загара вокруг глаз и рта остались теми же.

    – Залили бензин? – спросила она.

    – Да. На пятнадцать долларов. – Он передал ей банкноту в двадцать долларов, и она крутанула ручку кассового аппарата. – Ваш магазин очень изменился с тех пор, как я был здесь последний раз.

    – Да, после смерти Скутера многое пришлось переделать, – согласилась она и, положив на аппарат пятерку сдачи, впервые внимательно взглянула на Хогэна и заколебалась. – Простите.., вы не тот мужчина, который чуть было не погиб во время песчаной бури в прошлом году?

    Он кивнул и протянул руку:

    – Билл Хогэн.

    Она больше не колебалась. Протянула руку через прилавок, и они обменялись крепким рукопожатием. Смерть мужа улучшила, по-видимому, ее характер.., а может быть, дело в том, что пришел конец ожиданию.

    – Мне жаль, что ваш муж умер. Он показался мне хорошим человеком.

    – Скут? Да, он был славным парнем, пока не заболел, – согласилась она. – Ну а как вы? Полностью оправились?

    Хогэн кивнул.

    – Шесть недель носил шейный корсет – впрочем, не в первый раз, – но сейчас все в порядке.

    Она посмотрела на шрам, что извивался на его щеке.

    – Это он порезал вас? Тот парень?

    – Да.

    – Рана была, наверное, глубокой.

    – Да.

    – Я слышала, что во время аварии он сильно разбился, а потом уполз в пустыню и умер там. – Она взглянула на Хогэна проницательным взглядом. – Так оно и было?

    – Почти, – чуть улыбнулся Хогэн.

    – Джи-Ти – это местный полицейский – сказал, что животные в пустыне сильно объели его. Здесь живут крысы, которые ужасно бесцеремонны в этом смысле.

    – Я мало знаком с вашими местами.

    – Джи-Ти говорит, что родная мать не узнала бы его. – Она положила руку на свою уменьшившуюся грудь и посмотрела на Хогэна взглядом, исполненным честности. – Истинная правда.

    Он рассмеялся. За месяцы и недели, которые прошли: о дня песчаной бури, он понял, что стал смеяться чаще. Ему иногда казалось, что с того дня он стал относиться к жизни несколько по-другому.

    – Вам повезло, что он не убил вас, – сказала миссис Скутер. – Вы чудом спаслись. На вас снизошла, должно быть, Божья благодать.

    – Совершенно верно, – согласился Хогэн. Он посмотрел на витрину, где еще недавно были разложены забавные предметы, а теперь лежали видеокассеты. – Я вижу, вы избавились от тех смешных штучек.

    – Вы имеете в виду то ужасное старомодное барахло? В первую очередь! Я сделала это сразу, после того как… – Ее глаза внезапно расширились. – Господи! У меня ведь есть одна штука, которая принадлежит вам! Забудь я о ней, думаю, Скутер непременно вернулся бы из могилы и преследовал бы меня по ночам!

    Хогэн нахмурился, озадаченный, но женщина уже повернулась к нему спиной и чем-то занялась за прилавком. Она встала на цыпочки и сняла что-то с высокой полки над блоками сигарет. Это был – Хогэн совершенно не удивился – Щелкун Джамбо. Женщина поставила его рядом с кассовым аппаратом.

    Хогэн уставился на эту усмешку, холодно-безразличную, с отчетливым ощущением того, что события начинают повторяться. Вот он, самый большой в мире Щелкун на забавных оранжевых ножках, спокойный и равнодушный, как горный ветерок, усмехающийся ему, словно говоря: «Здорово, приятель! Ты забыл меня? Но зато я не забыл тебя, дружище. Ничуть не забыл».

    – Я нашла его на крыльце на следующий день после того, как закончилась песчаная буря, – сказала миссис Скутер и засмеялась. – Это очень похоже на старого Скута – дать что-то бесплатно, а потом положить в пакет с дырой. Я хотела было выбросить его, но он сказал, чтобы я вернула Щелкуна вам, и потому я засунула его на верхнюю полку. Он сказал, что люди, торгующие своим товаром, однажды заглянув сюда, могут приехать снова.., и вот вы здесь.

    – Да, – согласился Хогэн. – Я здесь.

    Он взял Щелкуна с прилавка и просунул палец между слегка раздвинутыми челюстями. Потом провел пальцем по коренным зубам в глубине рта и мысленно услышал крик юноши: «Кусай меня! Кусай меня! Ку-у-у-у-с-ай меня!» Вроде бы на задних зубах все еще сохранилась бурая ржавчина от крови парня? Хогэн подумал, что видит что-то в глубине, но это, может быть, всего лишь тень.

    – Я сохранила его потому, что Скутер сказал, у вас есть сын.

    Хогэн кивнул.

    – Да. – «И, – подумал он, – у мальчика все еще есть отец. Сейчас я держу в руках причину этого. Вопрос только в том, прошли ли маленькие оранжевые ножки весь этот путь сюда потому, что здесь был их дом, или.., потому, что они каким-то образом узнали то, что знал Скутер? Что рано или поздно человек, торгующий своим товаром, всегда возвращается к месту, где он однажды побывал, так же как убийца навещает место своего преступления?» – Ну что ж, если он вам нужен, можете забирать, – сказала она. На мгновение ее лицо обрело торжественное выражение, а затем она рассмеялась. – Черт побери, я, наверное, выбросила бы его, только совсем про него забыла. К тому же он сломан.

    Хогэн повернул ключ, торчащий из десны. Сделал два оборота. Ключ щелкал при этом, словно закручивая пружину, а затем начал впустую проворачиваться в своем гнезде. Сломан. Ну конечно, сломан. И будет сломан до тех пор, пока Щелкун не решит, что по какой-то причинена некоторое время ему не захочется быть сломанным. И вопрос заключается не в том, как он вернулся в лавку, и даже не в том – зачем. Он ждал возвращения его, Уильяма И. Хогэна. Ждал «сервера с наклейкой».

    Вопрос был в следующем: чего он хочет?

    Хогэн ткнул пальцем в белую стальную усмешку и прошептал:

    – Кусай меня – ты этого хочешь?

    Зубы неподвижно стояли на своих щегольских оранжевых ножках и усмехались.

    – Похоже, им не хочется разговаривать, – заметила миссис Скутер.

    – В самом деле, – согласился Хогэн и внезапно подумал о парне. Мистер Брайан Адаме из Ниоткуда, США. Сейчас много такой молодежи. Да и взрослых тоже: несутся по шоссейным дорогам, как перекати-поле, всегда готовые отобрать у тебя бумажник, сказать «хрен тебе, милый» и убежать. Вы можете не подбирать попутчиков (он перестал) и установить сигнализацию в своем доме (он сделал и это), но все-таки мы живем в жестоком мире, где самолеты иногда падают с неба на землю и в любое время могут появиться безумцы, и потому всегда неплохо подстраховаться. В конце концов, у него жена.

    И сын.

    Будет неплохо, если у Джека окажется на письменном столе Щелкун Джамбо. На всякий случай, вдруг что-нибудь случится. На всякий случай.

    – Спасибо, что вы сберегли его для меня, – сказал Хогэн, осторожно поднимая Щелкуна за ноги. – Моему мальчику он очень понравится, хотя и сломан.

    – Благодарите Скута, не меня. Вам нужен пакет? – Она усмехнулась. – На этот раз я дам вам полиэтиленовый пакет – никаких дыр, полная гарантия. Хогэн отрицательно покачал головой и осторожно опустил Щелкуна в карман спортивного пальто.

    – Я понесу его так, – ответил он и усмехнулся в ответ. – Пусть будет под рукой.

    – Как хотите. – Когда он повернулся и направился к двери, она крикнула ему вслед: – Заезжайте снова! Я готовлю отличный куриный салат!

    – Не сомневаюсь в этом и обязательно заеду, – отозвался Хогэн. Он вышел на крыльцо, спустился по ступенькам и на мгновение остановился, улыбаясь жарким лучам летнего солнца. Он чувствовал себя очень хорошо – вот уже многие дни чувствовал себя хорошо. Ему пришла в голову мысль, что так и должно быть.

    Слева, в своей клетке, волк, поразительный койот из Миннесоты, встал, просунул морду через решетку и гавкнул. Хогэн почувствовал, как Джамбо шевельнулся в кармане и один раз щелкнул. Звук был негромким, но Хогэн услышал его… Он похлопал по карману.

    – Успокойся, приятель, – тихо произнес он.

    Быстрым шагом он пересек двор, сел за руль своего нового «шевроле» и направился в Лос-Анджелес. Он обещал Лите и Джеку вернуться домой к семи, самое позднее – к восьми и старался сдержать слово.


    Посвящение

    За углом, где нет швейцаров, лимузинов, такси и вращающихся дверей, ведущих в «Ле пале», один из самых старых и лучших отелей Нью-Йорка, была другая дверь – небольшая, без всякой таблички, почти незаметная.

    Марта Роузуолл подошла к ней однажды утром без четверти семь с простенькой синей парусиновой сумкой в руке и улыбкой на лице. Сумка была у нее при себе всегда, улыбка – гораздо реже. Не то чтобы она была недовольна своей работой – занимаемая ею должность управляющей хозяйством с десятого по двенадцатый этаж «Ле пале» может кое-кому показаться недостаточно важной или ответственной. Однако для женщины, носившей в детстве, прошедшем в Вавилоне, штат Алабама, платья, сшитые из мешков из-под риса или муки, она казалась весьма ответственной и полезной. Тем не менее, какой бы ни была работа, механик ли ты или кинозвезда, обычно по утрам человек приходит на нее с неизменным выражением лица и взглядом, который говорит: Я все еще в постели, хотя и встала с нее, – и ничего больше.

    Для Марты Роузуолл, однако, это утро выдалось необычным.

    Все перестало быть для нее обычным, когда она, придя вчера вечером с работы, нашла пакет, присланный ее сыном из Огайо. Долгожданный пакет наконец прибыл. Ночью она спала лишь урывками – без конца вставала, чтобы убедиться, что вещь, присланная ей, действительно существует и она здесь. Наконец она заснула с пакетом под подушкой, словно невеста с куском свадебного пирога.

    Сейчас она открыла своим ключом маленькую дверь за углом от парадного входа отеля и спустилась по трем ступенькам в длинный коридор, окрашенный светло-зеленой краской и уставленный по сторонам тележками для белья фирмы «Дандакс». Тележки были доверху наполнены выстиранным и выглаженным постельным бельем. В коридоре стоял его свежий запах, который у Марты всегда смутно ассоциировался с запахом свежевыпеченного хлеба. Еле слышная музыка, записанная на пленку, доносилась из вестибюля, но в последнее время Марта обращала на нее не больше внимания, чем на шум служебных лифтов или на дребезжание посуды в кухне.

    В середине коридора виднелась дверь с надписью «Управляющие». Она вошла внутрь, повесила там пальто и прошла через вторую дверь в огромную комнату, где управляющие хозяйством отеля – всего их было одиннадцать – пили кофе в перерывах между расчетами потребностей и решением проблем, связанных со снабжением, пытались не опаздывать с составлением бесчисленных заявок. За этой комнатой с ее колоссальным столом, досками объявлений во всю высоту стен и постоянно переполненными пепельницами находилась раздевалка. Ее шлакоблочные стены были выкрашены в зеленый цвет. Там стояли скамейки, шкафчики и два длинных стержня с намертво прикрепленными металлическими вешалками, которые нельзя украсть.

    В дальнем конце раздевалки находились двери в душевую и туалет. Дверь в душевую открылась, и из нее в клубах теплого пара появилась Дарси Сагамор, закутанная в махровый фирменный халат «Ле пале». Она взглянула на сияющее лицо Марты и, вытянув вперед руки, с радостным смехом бросилась ей навстречу.

    – Ты получила ее, да? – воскликнула она. – Ну конечно, получила! Это написано на твоем лице! Ну конечно же, мадам.

    Марта не ожидала, что она заплачет, до тех пор, пока слезы не потекли по ее щекам. Она обняла Дарси, уткнувшись лицом в ее влажные черные волосы.

    – В этом нет ничего страшного, дорогая, – сказала Дарси. – Ты имеешь право как угодно выразить свои чувства.

    – Я так горжусь им, Дарси, так горжусь!

    – Конечно, гордишься. Потому ты и плачешь, и это справедливо… Но я хочу увидеть ее, как только слезы прекратятся. – Она улыбнулась. – Впрочем, пока она пусть останется у тебя. Если капли с меня упадут на книгу, боюсь, ты выцарапаешь мне глаза.

    Таким образом, с почитанием, достойным объекта такой святости (а по мнению Марты Роузуолл, он был именно таким, она достала из синей парусиновой сумки первый роман своего сына.. Еще дома она тщательно завернула книгу в папиросную бумагу и сунула под свой коричневый нейлоновый халат. Теперь Марта осторожно сняла обертку, чтобы приятельница могла взглянуть на ее сокровище.

    Дарси внимательно посмотрела на обложку, где были изображены три морских пехотинца. У одного из них была перевязана голова. Все трое бежали вверх по склону холма, стреляя из автоматов. «БЛЕСК СЛАВЫ» – таково было название романа, напечатанное красно-оранжевыми огненными буквами. А чуть пониже значилось: роман Питера Роузуолла.

    – Ну хорошо, это отлично, это просто великолепно, но покажи мне и остальное! – Дарси говорила тоном женщины, которая хочет покончить с тем, что просто интересно, и перейти к самому главному.

    Марта кивнула и открыла страницу с ПОСВЯЩЕНИЕ м. Дарси прочла: Эта книга посвящается моей матери Марте Роузуолл. Мама, я никогда не написал бы ее без тебя. Под напечатанным ПОСВЯЩЕНИЕ м была еще одна фраза, написанная от руки тонкими, наклонными и какими-то старомодными буквами: И это абсолютная правда. Я люблю тебя, мама! Пит.

    – Боже мой, как это трогательно! – воскликнула Дарси и вытерла темные глаза тыльной стороной ладони.

    – Это не просто трогательно. – Марта снова завернула книгу в папиросную бумагу. – Это на самом деле так. – Она улыбнулась, и в этой улыбке ее старая подруга Дарси Сагамор увидела нечто большее, чем любовь. Она увидела триумф.


    ***

    Закончив работу в три часа и пробив свои служебные карточки при выходе, Марта и Дарси часто заходили в «Ла Патисьер», кафе при отеле. Гораздо реже они навещали «Ле синк», маленький «карманный» бар рядом с вестибюлем, чтобы выпить чего-то покрепче. Этот день диктовал визит в «Ле синк», как никакой другой. Дарси усадила подругу в одну из Сеемых удобных кабинок и оставила ее с вазой крекеров, пока сама говорила с Рэем, который в этот день управлялся в баре. Марта увидела, как он улыбнулся, глядя на Дарси, и сделал утвердительный знак, соединив большой и указательный пальцы в кольцо. Дарси с довольной улыбкой вернулась в кабину. Марта посмотрела на нее с подозрением.

    – О чем это вы там говорили?

    – Сейчас увидишь.

    Через пять минут к столику подошел Рэй с подносом, на котором красовалось серебряное ведерко со льдом, а в нем бутылка шампанского «Перрье-Джоэт» и два охлажденных бокала.

    – Вот это да! – весело воскликнула Марта, однако голос ее выдал и некоторую тревогу. Она с изумлением посмотрела на Дарси.

    – Успокойся, – сказала ей Дарси, и Марта, проявив немалое благоразумие, замолчала.

    Рэй открыл бутылку, положил пробку возле Дарси и палил немного шампанского в ее бокал. Дарси подняла бокал и подмигнула Рэю.

    – Наслаждайтесь нашим лучшим шампанским, леди. – Рэй улыбнулся Марте. – И, дорогая, поздравьте от меня своего мальчика. – Он повернулся и отошел от столика еще до того, как Марта, все еще не успевшая прийти в себя, успела ответить.

    Дарси наполнила до краев оба бокала и подняла свой. Марта последовала ее примеру. Они негромко чокнулись.

    – За начало карьеры твоего сына, – сказала Дарси. Они отпили по глотку, затем она коснулась бокала Марты во второй раз. – И за самого мальчика, – добавила она. Они снова отпили из бокалов, и Дарси в третий раз коснулась бокала Марты, прежде чем та успела поставить его на стол. – И за материнскую любовь.

    – Спасибо, дорогая, – сказала Марта. Хотя ее губы улыбались, глаза оставались серьезными. После каждого из предыдущих тостов она делала небольшой глоток. На этот раз Марта осушила бокал.

    Дарси заказала бутылку шампанского, чтобы отпраздновать со своей лучшей подругой вступление Питера Роузуолла в писательский мир с соответствующей торжественностью, но это было не единственной причиной. Ее заинтриговали слова Марты – это не просто трогательно, это на самом деле так, и триумф в улыбке подруги.

    Дарси подождала, пока Марта не осушила третий бокал, А Затем спросила:

    – Что ты имела в виду, когда говорила о посвящении?

    – Что?

    – Ты сказала, что оно не просто трогательно, а что то правда.

    Марта долго смотрела на нее, не произнося ни единого лова. Дарси решила, что она вовсе не собирается ей отвечать. А потом Марта рассмеялась, и смех ее прозвучал так горько, что это потрясло Дарси. Она даже не подозревала, то приветливая маленькая Марта Роузуолл при всей тяжкой жизни, которую ведет, может испытывать столь горькие чувства. Но и тут в ее смехе слышалась нотка триумфа, что привело Дарси в еще большее недоумение.

    – Его книга станет бестселлером, и критики сойдут с ума от восторга, – сказала Марта. – Я уверена в этом, но не потому, что так сказал Пит.., хотя он действительно сказал это. Я уверена в этом из-за того, что так случилось именно с ним.

    – С кем?

    – С отцом Пита, – ответила Марта. Она сложила руки на столе и спокойно посмотрела на Дарси.

    – Но… – начала Дарси и замолчала. Джонни Роузуолл за всю свою жизнь не написал, разумеется, ни единой книги. Что он действительно писал, так это расписки и время от времени «Хрен тебе, мамуля» спреем на кирпичной стене. Ей показалось, что Марта хочет что-то сказать…

    «Не увлекайся домыслами, – приказала себе Дарси. – Ты отлично понимаешь, что Марта имеет в виду: когда оказалось, что она забеременела, выйти замуж она могла только за Джонни. Но ребенок был не его, а человека заметным образом более интеллигентного».

    Однако на самом деле все было не так. Дарси ни разу не встречалась с Джонни, лишь видела несколько его фотографий у Марты в альбоме. А вот Пита она знала очень хорошо – настолько хорошо, что последние два года его учебы в школе и первые два в колледже считала его почти собственным сыном. А физическое сходство между мальчиком, который провел столько времени у нее на кухне, и мужчиной на фотографиях в альбоме…

    – Да, конечно, биологически Джонни был отцом Пита, – сказала Марта, словно читая ее мысли. – Стоит только посмотреть на его глаза и нос, чтобы убедиться в этом. Но он не был его естественным отцом… Там не осталось больше этой шипучки?

    Она такая вкусная. – Марта слегка опьянела, и ее южное происхождение начало проявляться в голосе подобно ребенку, выползающему из тайника.

    Дарси налила подруге почти все оставшееся шампанское. Марта подняла бокал за ножку и посмотрела сквозь жидкость: мягкое вечернее освещение бара превращало шампанское в золото. Затем она отпила немного, поставила бокал и снова засмеялась горьким прерывистым смехом.

    – Ты, наверное, не имеешь ни малейшего представления, о чем я говорю, правда?

    – Да, дорогая, действительно.

    – Ну что ж, я собираюсь рассказать тебе кое-что. После всех этих лет я должна кому-нибудь рассказать – особенно теперь, когда вышла его книга и он сумел пробиться; после всех лет, ушедших на подготовку. Видит Бог, я не могу сказать этого ему – меньше всего ему. Но ведь удачливые сыновья никогда не знают, как любят их матери, какие жертвы они приносят, верно?

    – Пожалуй, не знают, – согласилась Дарси. – Марта, милая, может быть, тебе нужно как следует подумать, на самом ли деле ты хочешь рассказать мне то, о чем…

    – Не знают, у них нет ни малейшего представления, – продолжала Марта, и Дарси поняла, что подруга не слышала ни единого ее слова. Марта Роузуолл погрузилась сейчас в свой собственный мир. Когда она снова посмотрела на Дарси, странная, мрачная улыбка (Дарси даже вздрогнула) появилась в уголках ее рта. – Ни малейшего представления, – повторила она. – Если действительно хочешь понять, что стоит за таким ПОСВЯЩЕНИЕ м, мне кажется, надо спросить у самой матери. Как ты считаешь, Дарси?

    Дарси только покачала головой, не зная, что ответить.

    Тем не менее Марта кивнула, словно Дарси во всем с ней согласилась, и начала свой рассказ.

    Говорить об основных фактах не было необходимости.

    Обе женщины работали в «Ле пале» одиннадцать лет и почти все это время находились в дружеских отношениях.

    Самым главным из этих основных фактов, сказала бы Дарси (по крайней мере так сказала бы она до этого дня было то, что Марта вышла замуж за мужчину, ни на что негодного, проявлявшего гораздо больше интереса к спиртному и наркотикам – не говоря уже о любой потаскушке, которая поведет бедром в его сторону, – чем к женщине, на которой был женат.

    Марта провела в Нью-Йорке всего несколько месяцев до того, как встретила Джонни, наивная, во все верящая девушка. Когда сыграли свадьбу, она была уже на третьем месяце беременности. Беременная или нет, не раз говорила Марта Дарси, она все тщательно обдумала, прежде чем согласиться выйти за Джонни. Она была благодарна ему за то, что он не бросил ее. Даже тогда Марта достаточно хорошо понимала, что большинство мужчин обратились бы в бегство через пять минут после того, как их подруги произносили: «Я беременна». Но она видела также и его недостатки. Она отлично понимала, каково будет мнение ее матери и отца – особенно отца – о Джонни Роузуолле с его черным автомобилем «Т-берд» и двухцветными ботинками с загнутыми носами, купленными потому, что Джонни видел в таких же Мемфиса Слима, когда тот выступал в переполненном театре «Аполло».

    Своего первого ребенка Марта потеряла на третьем месяце беременности. После еще пяти месяцев, оценив все плюсы и минусы своей семейной жизни, она пришла к выводу, что минусов в ней гораздо больше. Слишком много было ночей, когда Джонни приходил домой поздно (или не приходил совсем), слишком много было оправданий и слишком много синяков под глазами. Стоило Джонни выпить, говорила она, и он давал волю кулакам.

    – Он всегда хорошо выглядел, – сказала Марта однажды в разговоре с Дарси, – но подонок, если даже он хорошо выглядит, – все равно подонок.

    Еще до того как Марта собрала вещи, она обнаружила, что снова беременна. На этот раз реакция Джонни была немедленной и злобной – он ударил ее в живот палкой от метлы, рассчитывая вызвать выкидыш. Два дня спустя он вместе с парой дружков – парнями, разделявшими увлечения Джонни яркой одеждой и двухцветными ботинками, – попытался ограбить магазин на 116-й Восточной улице, торгующий спиртным. У владельца магазина под прилавком лежала двустволка. Он достал ее. Джонни в ответ выхватил из кармана никелированный пистолет 32-го калибра. Где он достал его – одному Богу известно. Джонни направил пистолет на владельца магазина и нажал на спусковой крючок. -Пистолет тут же разорвало. Один из осколков через правый глаз попал ему в мозг, и смерть была мгновенной.

    Марта работала в «Ле пале» до седьмого месяца беременности (это было, разумеется, задолго до того, как Дарси Сагамор поступился в отель на работу, а затем миссис Проулке отправила ее домой, опасаясь, что она родит ребенка в коридоре десятого этажа, если не в служебном лисите. «Ты хорошая работница и снова получишь свое место, когда пожелаешь, – сказала ей Роберта Проулке, – но сейчас тебе лучше быть дома».

    Марта отправилась домой и два месяца спустя родила семифунтового мальчика, которого назвала Питером. И вот по прошествии времени этот Питер написал роман под названием «Блеск славы», который все – включая клуб «Книга месяца» и «Юниверсал пикчерз» – сочли заслуживающим внимания.

    Все это Дарси слышала ранее. Остальную часть – невероятную часть – она услышала этим вечером, который начался за бокалами шампанского в баре «Ле синк», когда контрольный экземпляр романа Пита лежал в парусиновой сумке, которая стояла в ногах у Марты Роузуолл.


    ***

    – Мы жили в верхней части Манхэттена, разумеется, – сказала Марта, глядя на бокал из-под шампанского и покручивая его пальцами за ножку. – На Стэнтон-стрит, у Стейшен-парк. Как-то я ездила туда. Сейчас там хуже, чем раньше, много хуже, но даже в то время те места красотой не отличались.

    Там была одна старая женщина, которую все боялись. Она жила в том конце, где Стэнтон-стрит подходит к Стейшен-парку – ее все звали Мамашей Делорм, и многие могли поклясться, что она ведьма. Я сама особенно не верила во что-то подобное и однажды спросила Октавию Кинсолвинг, которая жила в том же доме, что и я с Джонни, как могут люди верить таким глупостям, когда космические спутники носятся вокруг Земли и от любой известной болезни есть лекарство. Тавия была образованной женщиной – она окончила Джилльярд – и жила на более или менее приличной стороне 110-й улицы только потому, что на ее иждивении находились мать и трое младших братьев. Я думала, что она согласится со мной, но она только засмеялась и покачала головой.

    – Ты хочешь сказать, что веришь в колдовство? – спросила я.

    – Нет, – ответила она, – но я верю в нее. Она не такая, как остальные. Может быть, на каждую тысячу – или десять тысяч, или миллион – женщин есть одна, которая утверждает, что она колдунья. И она действительно ведьма. Если это так, то Мамаша Делорм и есть одна из них.

    Я просто засмеялась. Люди, которые не нуждаются в колдовстве, могут позволять себе смеяться над этим, так же как люди, не испытывающие потребность в молитвах, могут смеяться над ними. Я говорю про то время, когда только вышла замуж, понимаешь, и все еще надеялась, что смогу перевоспитать Джонни. Ты меня понимаешь?

    Дарси кивнула.

    – После этого у меня был выкидыш. Мне кажется, что виноват был Джонни, хотя мне не хотелось признаваться тогда в этом даже себе самой. Он постоянно бил меня и не переставал пьянствовать. Брал деньги, которые я давала ему, а потом еще добавлял сам из моей сумочки. А когда я говорила об этом, он делал обиженное лицо и отвечал, что ничего подобного. Это если он был трезвым. Пьяный он просто смеялся.

    Я написала домой маме – мне было больно писать такое письмо и стыдно, и когда я писала, то плакала. Но мне нужно было узнать, что она думает обо всем этом. Она прислала ответ, где писала, чтобы я уезжала от него, пока он не уложил меня в больницу или не случилось что-нибудь похуже. Моя старшая сестра Кассандра (мы всегда звали ее Кисеи) пошла еще дальше. Она прислала мне билет на «грейхаунд», автобус междугородного сообщения, с двумя словами, которые написала на конверте розовой губной помадой: Уезжай немедленно.

    Марта сделала еще глоток шампанского.

    – Я не послушалась их советов. Я всегда считала, что у меня слишком развито чувство собственного достоинства. Как бы то ни было, вышло так, что я осталась. Затем, после первого выкидыша, я забеременела снова – только сначала не знала об этом. По утрам меня не тошнило.., но и с первым ребенком было то же самое.

    – Разве ты пошла к этой Мамаше Делорм не потому, что забеременела? – спросила Дарен. Она поняла, что Марта надеялась получить от колдуньи какое-нибудь лекарство, от которого произойдет выкидыш, или сделать нелегальный аборт.

    – Нет, – ответила Марта. – Я пошла потому, что, по словам Тавии, Мамаша Делорм может точно сказать, что такое я нашла в кармане пиджака у Джонни. Белый порошок в маленькой стеклянной бутылочке.

    – О-о… – протянула Дарси.

    Марта улыбнулась, но это была невеселая улыбка.

    – Ты знаешь, что такое, когда все вокруг плохо? – спросила она. – Наверное, ты этого не знаешь, но я скажу тебе. Плохо, когда твой муж пьет, плохо, когда у него нет постоянной работы. Еще хуже, когда он пьет, не имеет работы и бьет тебя. Совсем уж плохо, если ты суешь руку в карман его пиджака, надеясь найти хотя бы доллар, чтобы купить туалетной бумаги в «Санленд-маркете», и находишь там маленькую стеклянную бутылочку с привязанной к ней ложкой. А знаешь, что еще хуже? Самое плохое – это когда ты смотришь на эту маленькую бутылочку в надежде, что порошок там внутри – кокаин, а не героин, белая смерть.

    – Ты отнесла бутылочку к Мамаше Делорм?

    Марта иронически улыбнулась.

    – Всю бутылочку? Нет, что ты. Жизнь у меня была не слишком веселой, но умирать я не собиралась. Если бы он вернулся домой оттуда, где был в это время, и обнаружил, что его двухграммовая бутылочка испарилась, он изуродовал бы меня как Бог черепаху. Поэтому я отсыпала немного порошка в целлофан от пачки сигарет. Затем пошла к Тавии, та сказала, чтобы я шла к Мамаше Делорм, и я отправилась.

    – На кого она была похожа?

    Марта покачала головой, не в силах рассказать своей подруге, какой странной была Мамаша Делорм и какими невероятными были те полчаса, которые она провела в ее квартире на третьем этаже, и как она бежала в безумном страхе по лестнице, опасаясь, что старуха преследует ее. Квартира была темной и душной, там пахло свечами, старыми обоями, корицей и каким-то ароматным порошком. На одной стене был портрет Иисуса, на другой – Нострадамуса.

    – Она действительно была странной, – продолжала Марта. – Даже сегодня я не имею представления, сколько ей было лет – семьдесят, девяносто или сто десять. Вдоль ее носа с одной стороны протянулся розово-белый шрам, он переходил на лоб и исчезал в волосах. Похоже на ожог. От этого ее правый глаз как-то опускался вниз, будто она подмигивала. Она сидела в кресле-качалке с вязаньем на коленях. Я вошла в комнату, и она тут же заговорила: «Я хочу сказать тебе три вещи, молодая леди. Первая – вы мне не верите. Вторая – в бутылочке, которую вы нашли в кармане своего мужа, героин „Белый ангел“. А третья заключается в том, что вы уже три недели беременны мальчиком, которого назовете именем его естественного отца».

    Марта оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что никто не сел за один из соседних столиков, что они все еще в одиночестве, а затем наклонилась к Дарси, которая молча смотрела на нее словно зачарованная.

    – Позднее, когда я снова могла уже что-то соображать я сказала себе, что в отношении двух первых вещей нет ничего такого, чего не мог бы сделать хороший фокусник или один из этих факиров в тюрбанах. Если Тавия Кинсолвинг предупредила старуху о моем приходе, она могла сказать ей и причину его. Видишь, как все просто? А для женщины вроде Мамаши Делорм такие сведения очень важны, потому что, если хочешь, чтобы тебя считали колдуньей, ты должна вести себя как колдунья.

    – Да, пожалуй, ты права, – согласилась Дарси.

    – Что касается того, что я беременна, она просто могла догадаться. Или.., ну, понимаешь.., некоторые женщины словно видят это.

    Дарси кивнула.

    – Моя тетя прямо-таки моментально узнавала, когда женщина становилась беременной. Иногда она знала об этом раньше, чем сама будущая мать, а иногда еще до того, как женщина вообще могла забеременеть – если ты понимаешь, что я хочу сказать.

    Марта засмеялась и согласно кивнула.

    – Она говорила, что у них меняется запах, – продолжала Дарси.

    – Иногда можно заметить этот новый запах уже на другой день, как произошло зачатие, – если у тебя хорошее обоняние.

    – Да, конечно, – опять согласилась Марта. – Я тоже слышала о чем-то подобном, но в моем случае все было по-другому.

    Она просто знала, и глубоко внутри моего мозга, под той его частью, которая пыталась убедить меня, что это ерунда, обман, у меня была уверенность, что она не просто догадывалась, а знала совершенно точно. Быть с ней – значило верить в колдовство, – по крайней мере, в ее колдовство. И это чувство не исчезало так, как исчезают сны, когда ты просыпаешься, или как перестаешь верить хорошему фокуснику, когда уходишь из-под его влияния.

    – Что ты делала у нее?

    – Ну, видишь ли, там, недалеко от двери, стояло старое кресло с продавленным плетеным сиденьем, и мне кажется, что с ним мне повезло, потому что, когда она кончила говорить, мир вокруг меня как-то изменился, и мои колени подогнулись. Мне пришлось сесть, и если бы там не оказалось кресла, я села бы на пол.

    Она просто ждала, когда я приду в себя, и продолжала вязать. Мне показалось, что она видела все это уже сотни раз.

    Когда мое сердце начало наконец успокаиваться, я открыла рот и произнесла: «Я хочу уйти от мужа».

    «Нет, – тут же ответила она, – это он оставит тебя. Ты останешься н проводишь его. Потерпи, женщина. Понадобится немного денег. Ты думаешь, что он причинит вред ребенку, но с мальчиком все будет в порядке».

    «Откуда, – сказала я, но это было все, что я могла сказать, поэтому я просто продолжала повторять снова и снова: – Откуда, откуда, откуда…» В точности как Джон Ли Хукерв блюзе на старых пластинках. Даже сейчас, через двадцать шесть лет, я чувствую запах старых свечей и керосина из кухни, кислый запах высохших обоев, похожий на запах старого сыра. Я вижу ее, маленькую и щуплую, в старом синем капоте в мелкую крупинку, которая раньше была белой, но сейчас стала желтоватой, как прошлогодние газеты. Она была такой маленькой, но я ощущала исходящую от нее силу, такую силу, что она походила на очень яркий свет… Марта встала, подошла к стойке бара, что-то сказала Рэю и вернулась с большим стаканом воды. Она осушила его почти одним глотком.

    – Тебе лучше? – спросила Дарси.

    – Немного лучше. – Марта улыбнулась. – Нелегко рассказывать об этом. Если бы ты была там, ты почувствовала бы все это. Ты почувствовала бы ее.

    «Как все это у меня получается или почему ты вышла замуж за это деревенское дерьмо, сейчас не имеет значения, – сказала мне Мамаша Делорм. – Самое главное сейчас для тебя – найти естественного отца ребенка».

    Если бы кто-то слышал наш разговор, непременно подумал бы, что она имеет в виду мужчин, с которыми я сплю.

    Но такое мне и в голову никогда не приходило, поэтому я не могла на нее рассердиться. К тому же я слишком запуталась, чтобы сердиться.

    «Что вы хотите сказать? – спросила я. – Джонни и есть естественный отец ребенка».

    Она вроде как бы фыркнула и махнула на меня рукой, словно говоря: «Какая чепуха!» – а вслух сказала: «В этом мужчине нет ничего естественного».

    Затем она наклонилась поближе ко мне, и я почувствовала страх. Она так много знала, и не все эти знания были добрыми.

    «Когда у женщины зарождается ребенок, это происходило потому, что мужчина выбрызгивает его из своего члена, милая, – сказала она. – Ты ведь знаешь это, верно?» Не думаю, что именно так это описано в медицинских книгах, но моя голова согласно кивала, словно она протянула ко мне через комнату свои руки, которых я не видела.

    «Совершенно верно, – сказала она, кивая сама. – Именно так задумал все это Бог.., подобно качелям. Мужчина выбрызгивает детей из своего члена, поэтому дети сначала принадлежат главным образом ему. Но женщина вынашивает их, рожает и выращивает, оттого дети принадлежат главным образом ей. Так устроен мир, но у каждого правила есть исключение, и это исключение только подтверждает правило. Вот одно из них. Мужчина, который дал тебе ребенка, не будет этому ребенку естественным отцом – он не будет ему естественным отцом, даже если бы все равно был рядом. Он будет ненавидеть ребенка, бить его до смерти еще до того, как ему исполнится год, потому что он будет знать, что ребенок не его. Мужчина не всегда может распознать это или уловить другой запах, но если ребенок заметно отличается, он почувствует это.., а твой ребенок будет отличаться от неграмотного Джонни Роузуолла как день от ночи. Поэтому скажи мне, милая, кто естественный отец твоего ребенка?» И она вроде как наклонилась ко мне.

    Все, что я могла, – это покачать головой и сказать ей, что не имею представления, о чем она говорит. Но мне кажется, что-то во мне, глубоко в моем мозгу, что появляется лишь тогда, когда я сплю, и только тогда может мыслить, знало ответ. Может быть, я просто придумываю это сейчас, потому что мне многое стало известно, но вряд ли. Я думаю, что на мгновение его имя промелькнуло у меня в голове.

    «Я не знаю, что вы хотите, чтобы я сказала, – ответила я. – Я ничего не знаю о естественных или неестественных отцах. Я даже не уверена, что беременна, но если это так, то отцом должен быть Джонни, потому что он единственный мужчина, с которым я спала!» Тогда она села, немного помолчала, а затем улыбнулась. Ее улыбка походила на солнечное сияние, и я почувствовала себя лучше.

    «Я вовсе не хочу пугать тебя, милая, – сказала она. – То, что я сказала, совсем не то, о чем я думала. Просто передо мной появляются видения, и они иногда бывают сильными. Я сейчас приготовлю чаю, и это успокоит тебя. Тебе он понравится. Он у меня особенный».

    Я хотела сказать ей, что не хочу чаю, но оказалось, что не могу вымолвить ни слова. Мне было слишком трудно открыть рот, и мои ноги обессилели.

    У нее была грязная маленькая кухонька, темно в ней было почти как в пещере. Я села в кресло у двери и наблюдала за тем, как, взяв старый побитый чайник, она насыпала в него ложкой чай и поставила чайник на плиту. Я сидела и думала, что мне не хочется ни ее особенного чая, как и ничего другого, приготовленного в этой грязной маленькой кухоньке. Я думала о том, что просто сделаю глоток из вежливости, а затем постараюсь уйти отсюда как можно скорее и больше никогда не вернусь.

    Но затем она принесла две маленькие фарфоровые чашечки, чистые и белые как снег, поднос с сахаром, сливками и свежеиспеченными булочками. Она налила чай, он пахнул очень хорошо, был горячим и крепким. Это вроде как пробудило меня, и не успела я опомниться, как выпила две чашки чаю и съела одну булочку.

    Она тоже выпила чашку чаю, съела булочку, и мы заговорили о более обычных вещах – кого мы знаем на нашей улице, где я жила в Алабаме, куда я чаще хожу за покупками и все такое. Затем я взглянула на часы и увидела, что прошло полтора часа. Я хотела встать, но у меня закружилась голова, и я снова опустилась в кресло.

    Дарси смотрела на Марту округлившимися глазами.

    – «Вы чего-нибудь подсыпали мне?» – спросила я. Я была испугана, но испуг скрывался глубоко внутри.

    «Милая, я хочу помочь тебе, – сказала старуха, – однако ты не хочешь сообщить мне то, что мне нужно знать. А я знаю совершенно точно, что ты не сделаешь, что нужно сделать, без маленькой помощи, легкого толчка с моей стороны. Вот я и подсыпала тебе кое-что. Ты немного поспишь, вот и все, но, перед тем как уснуть, ты должна сказать мне имя естественного отца своего младенца».

    И вот, сидя в этом кресле с продавленным плетеным сиденьем и слушая, как за окнами шумит огромный город, я увидела его вот так же четко, как вижу сейчас тебя, Дарси. Его звали Питер Джефферис, он такой же белый, как я черная, такой же высокий, как я маленькая, такой же образованный, как я неграмотная. Мы с ним были совершенно разные люди – ну просто трудно найти настолько разных людей, – за исключением одного: мы оба приехали сюда из Алабамы, я из Вавилона, неподалеку от границы с Флоридой, а он из Бирмингема. Он даже не догадывался о моем существовании – ведь я всего лишь негритянская женщина, которая убирает его номер в отеле, а он всегда останавливался в одном и том же роскошном люксе на одиннадцатом этаже. Что касается меня, то я старалась всего лишь не попадаться ему на глаза, потому что слышала, как он разговаривает и ведет себя, и знала, что он за человек. Дело не только в том, что он не станет пользоваться стаканом, из которого перед ним пил чернокожий, без того, чтобы тщательно его не вымыть. В своей жизни я слишком часто видела такое, чтобы возмущаться этим. Дело в том, что иногда цвет кожи не имеет никакого отношения к тому, что человек собой представляет. Так вот он был из того самого проклятого племени, члены которого могут иметь любой цвет кожи.

    Знаешь, он во многом походил на Джонни. Или Джонни был бы таким же, будь умней, имей образование и если бы Бог подумал о том, чтобы наделить его огромным талантом вместо постоянной тяги к наркотикам и женщинам легкого поведения.

    Я не стремилась встречаться с ним, моим единственным желанием было не попадаться на его пути, вот и все. Но Мамаша Делорм вплотную наклонилась надо мной, и я почувствовала, что вот-вот задохнусь от запаха корицы из ее пор. Именно его имя, словно удар молнии, пришло мне в голову.

    «Питер Джефферис, – сказала я. – Питер Джефферис, мужчина, который всегда останавливается в номере 1163, если только не пишет своих книг у себя в Алабаме. Он – естественный отец. Но он белый!» Она наклонилась ко мне еще ближе и сказала:

    «Нет, он не белый. Белых мужчин не бывает. Внутри, там, где они живут, каждый мужчина черный. Ты можешь не поверить мне, но это так. Внутри каждого из них царит полночь, в любое время суток Господних. Однако мужчина может превратить ночь в свет. По этой причине то, что исходит от мужчины и создает ребенка внутри женщины, – белого цвета. Естественное не имеет никакого отношения к цвету. А теперь закрой глаза, милая, потому что ты устала – так устала! Ну-ну, не надо! Не сопротивляйся! Мамаша Делорм не собирается причинить тебе никакого вреда, крошка! Я всего лишь положу тебе в руку одну вещицу. Вот – нет-нет, не смотри, просто зажми в руке».

    Я сделала, как она мне сказала, и почувствовала какой-то квадратик. Мне показалось, что это стекло или пластик.

    «Ты вспомнишь все, когда наступит время вспомнить. А сейчас спи. Ш-ш-ш.., спи…, ш-ш-ш…» – Вот так все и произошло, – закончила Марта. – Единственное, что я помню потом, – как я бежала вниз по лестнице, словно спасаясь от дьявола. Я не помню, от чего я бежала, но это не имеет значения: я просто бежала. Я вернулась туда потом только однажды и, когда попала туда, не видела ее.

    Марта замолчала, и подруги огляделись вокруг, будто только проснулись от одинакового сна. «Ле синк» начал наполняться посетителями – время приближалось к пяти, и служащие заходили сюда пропустить пару стаканчиков после работы. Хотя ни одна из женщин не сказала об этом вслух, им обоим вдруг захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Даже сняв свои фирменные халаты, они чувствовали себя неловко среди людей с портфелями, толкующих о сделках, акциях, долговых обязательствах.

    – У меня дома есть рисовая запеканка с овощами и мясом и шесть банок пива, – сказала Марта неожиданно робким голосом. – Я могу разогреть ее и охладить пиво.., если тебе хочется услышать все остальное.

    – Дорогая, мне кажется, я просто обязана выслушать тебя до конца, – сказала, нервно хихикнув, Дарси.

    – А я считаю, что должна рассказать тебе все, – ответила Марта, но не засмеялась и даже не улыбнулась.

    – Вот только разреши, я позвоню мужу. Скажу ему, что немного задержусь.

    – Давай, – согласилась Марта. Пока Дарси звонила, она еще раз проверила, в сумочке ли ее драгоценная книга.


    ***

    Запеканка – насколько они вдвоем смогли осилить – была съедена, и перед каждой стоял стакан с пивом. Марта снова спросила подругу, действительно ли она хочет услышать все остальное, и Дарси подтвердила свое желание.

    – Смотри, кое-что из того, что происходило дальше, не очень прилично. Я хочу сказать тебе об этом заранее. Кое-что из этого похуже, чем фотографии в тех журналах, что оставляют в своих номерах одинокие мужчины, когда уезжают из гостиницы.

    Дарси знала, о каких журналах говорит Марта, но не могла представить себе, чтобы ее чистенькая подтянутая подруга каким-то образом ассоциировалась с фотографиями, помещенными в них. Марта принесла из холодильника по свежей банке пива и продолжила рассказ.


    ***

    – Я вернулась домой еще до того, как полностью пришла в себя. Я не могла вспомнить, что же происходило у Мамаши Делорм, и поэтому решила, что лучше всего, безопаснее всего – вообразить, что это был сон. Однако порошок, что я взяла из бутылочки Джонни, не был сном. Он все еще лежал у меня в кармане, завернутый в кусочек целлофана от коробки сигарет. Мне больше всего хотелось избавиться от него и наплевать на все колдовство в мире. Может, я не привыкла шарить по карманам Джонни, тогда как он то и дело шарил по моим, надеясь найти там доллар или два.

    Но у себя в кармане я нащупала не только злополучный пакетик – там было что-то еще. Я достала этот предмет, посмотрела на него и поняла: нет никаких сомнений в том, что я была у нее. Но я все еще не могла точно припомнить, что происходило между нами.

    Это была маленькая квадратная пластмассовая коробочка с крышкой, через которую можно смотреть и которую можно открыть. Внутри не было ничего, кроме старого высушенного гриба. Впрочем, после того, что я слышала от Тавии, мне кажется, это не съедобный гриб, а скорее поганка и, наверное, из числа тех, что вызывают такие страшные ночные кошмары, когда хочется покончить с собой, что многие и делают.

    Я решила спустить этот гриб в туалет вместе с порошком, который Джонни вдыхает носом, но когда пришла пора действовать, не смогла сделать этого. Мне казалось, что Мамаша Делорм находится со мной в этой комнате и удерживает меня. Я даже боялась посмотреть в зеркало в гостиной, опасаясь, что увижу ее стоящей позади меня.

    В конце концов я высыпала порошок Джонни в кухонную мойку, а пластмассовую коробочку положила в шкафчик над ней. Я встала на носки и запихнула ее как можно дальше – до самой стены, наверное. А потом забыла о ней.

    Марта замолчала на мгновение, нервно барабаня пальцами по столу, и затем сказала:

    – Пожалуй, нужно рассказать тебе подробнее о Питере Джефферисе. В романе моего Пита пишется о войне во Вьетнаме и о том, что он узнал об армии за время своей службы в ней. Книги Питера Джеффериса рассказывали о том, что он называл великой второй, особенно когда был пьян и веселился с друзьями. Первый роман, «Сияние небес», он написал, еще когда служил в армии, и он был опубликован в 1946 году.

    Дарси внимательно посмотрела на подругу, молча, не произнося ни единого слова, а затем заметила:

    – Вот как?

    – Да.

    Может быть, теперь ты понимаешь, к чему я клоню. Наверное, тебе будет проще понять, что я имею в виду, когда говорю о естественных отцах. «Сияние небес», «Блеск славы».

    – Но если твой Пит прочитал книгу мистера Джеффериса, разве не может быть, что…

    – Конечно, может. – Марта небрежно махнула рукой. – Но этого не случилось. Разумеется, я не собираюсь убеждать тебя. Ты или убедишься сама, когда я закончу свой рассказ, или не поверишь. Я хотела рассказать тебе немного подробнее об этом мужчине, о Джефферисе.

    – Продолжай, я слушаю, – сказала Дарси.

    – Я видела его очень часто с 1957 года, когда начала работать в «Ле пале», до 1968-го, когда он заболел – у него было что-то с сердцем и печенью. Он так много пил и так вел себя, что меня удивляет, как этого не случилось с ним раньше. В 1969 году он приезжал с полдюжины раз, и я помню, как плохо он выглядел, – он никогда не был толстым, но за это время так похудел, что походил на щепку. Впрочем, он продолжал пить, не обращая внимания на то, какое у него лицо, желтое или нет. Я слышала, как он кашлял и как его тошнило в туалете. Иногда он даже плакал отболи, и я думала: ну вот и все, теперь он увидит, что с собой делает, и бросит пить. Но он не бросил. В 1970 году он приезжал к нам всего два раза. С ним был мужчина, на плечо которого он опирался и который помогал ему. И все-таки он продолжал пить, хотя стоило взглянуть на него, и становилось ясно, что ему нужно кончать со спиртным.

    В последний раз он приехал сюда в феврале 1971 года. Теперь его сопровождал другой мужчина; первый, думаю, уже ничем не мог ему помочь. Джеффериса привезли в коляске. Убирая его номер, я увидела, что в ванной на металлической трубке для занавески висели трусы, которые используют при недержании мочи. Джефферис был красивым мужчиной, но в далеком прошлом. Когда я видела его последние несколько раз, он походил на старика. Ты понимаешь, о чем я говорю?

    Дарси кивнула. Такие люди иногда встречаются ползущими по улице – пряча коричневый мешок под мышкой или в кармане изношенного старого пальто.

    – Джефферис всегда останавливался в номере 1163, в одном из угловых люксов с видом на Крайслер-билдинг, и я всегда убирала в его номере. Через некоторое время он так привык ко мне, что даже знал меня по имени. Это не имело никакого значения – у меня на груди табличка с именем, а он умел читать, вот и все. Не думаю, что он вообще замечал меня. До 1960 года он всегда оставлял два доллара на телевизоре, когда уезжал из отеля. Затем, до 1964 года, оставлял три доллара. Под конец сумма выросла до пяти долларов. Для тех дней это были большие деньги, но это вовсе не значило, что он оставлял чаевые именно мне: просто так было принято. Следовать принятому обычаю важно для таких людей. Он оставлял чаевые по той же причине, по какой открывал дверь даме или, без сомнения, прятал выпавшие молочные зубы под подушкой, когда был маленьким. Единственная разница заключалась в том, что я была феей, которая занимается уборкой, а не феей, которая обеспечивает зубами.

    Он приезжал для переговоров со своими издателями, а иногда кинопродюсерами и телевизионными постановщиками, и тогда он собирал друзей. Кто-то из них тоже.

    Занимался издательским делом, некоторые были литературными агентами или писателями вроде него. Он организовывал вечеринки, всегда основательные. Я.

    Знала о, них главным образом из-за той мерзости, которую приходилось убирать на следующий день – дюжины пустых бутылок из-под виски (главным образом «Джек Дэниеле»), миллион сигаретных окурков, мокрые полотенца в умывальниках и ваннах, кругом остатки пищи, доставленной из ресторана. Однажды я обнаружила в унитазе целую тарелку огромных креветок. Повсюду отпечатки мокрых стаканов, пьяные гости спят на диванах и на полу, хочешь верь мне, хочешь – нет.

    Так бывало чаще всего, но иногда вечеринки затягивались и, когда я приходила делать уборку в половине одиннадцатого утра, были еще в самом разгаре. Он впускал меня в номер, и я старалась навести порядок вокруг его гостей. На таких вечеринках не бывало женщин – исключительно мальчишники. И занимались они только одним – пили и говорили о воине. Как они попали на войну. Кого знали на войне. Где бывали на войне. Кто погиб на войне. Они видели на войне такое, о чем никак не могли рассказать своим женам, но им было без разницы, если чернокожая -горничная слышит, что они говорят. Иногда – не слишком часто – они играли в покер на высокие ставки. Они делали ставки и отказывались поднимать их, блефовали и тому подобное, не переставая говорить о войне. Пять или шесть мужчин с красными лицами, какие бывают у белых, когда они начинают пить по-настоящему, сидели вокруг стола со стеклянной столешницей в расстегнутых рубашках и с развязанными галстуками. А на столе навалено больше денег, чем женщина вроде меня зарабатывает за всю жизнь. А как они говорили о войне! Они говорили о ней так, как молодые женщины говорят о своих любовниках и приятелях.

    Дарси показалось странным, почему администрация отеля не выселила Джеффериса, хотя он и знаменитый писатель. Обычно администрация очень строго относится к поведению постояльцев, и, насколько ей известно, с годами правила даже ужесточились.

    – Нет-нет, – улыбнулась Марта. – Ты не совсем поняла. Ты думаешь, что этот мужчина и его друзья вели себя как рок-ансамбли, которые любят разносить вдребезги все, что есть в их номерах, и выбрасывать диваны из окон. Джефферис не был обычным солдатом вроде моего Пита. Он учился в Уэст-Пойнте, начал войну лейтенантом, а кончил майором. Он был благородным человеком, принадлежал к одной из старинных семей на Юге, у которых большой дом, полный старых картин со скачущими лошадьми и благородными всадниками. Он мог завязать галстук четырьмя разными способами и знал, как следует целовать руку даме, как наклониться над ней. Говорю тебе, он занимал положение в обществе.

    При этих словах на лице Марты появилась язвительная улыбка, язвительная и одновременно горькая.

    – Он и его друзья иногда слишком шумели, мне кажется, но они никогда не были вульгарными. Здесь есть разница, хотя ее трудно объяснить. И они никогда не переходили определенных границ. Если из соседнего номера на них жаловались – поскольку он останавливался в угловом люксе, жаловаться могли только из одной комнаты, – то портье звонил ему из своей конторки и просил его и его гостей вести себя потише. Они всегда повиновались, понимаешь?

    – Да.

    – И это еще не все. Престижный отель обслуживает людей вроде мистера Джеффериса. Администрация защищает его интересы. Они не мешают его гостям веселиться, пить виски, играть в карты, а иногда и баловаться наркотиками.

    – Он был наркоманом?

    – Нет, этого я не могу сказать. Под конец у него было много наркотиков, видит Бог, но на всех ампулах стояли аптечные знаки, так что они были ему прописаны. Я просто хочу сказать, что благородство – я говорю о том, что белые джентльмены с Юга считали благородством, понимаешь, – требует благородного поведения. Он приезжал в отель «Ле пале» много лет, и ты можешь подумать, для администрации было важно принимать его у себя потому, что он был знаменитым писателем, но ты так думаешь только оттого, что не работаешь здесь столько лет, сколько я. То, что он был знаменитым, действительно было для них важно, но только на первый взгляд. Гораздо важнее было то, что он останавливался у них в течение долгого времени, как и его отец, который был крупным землевладельцем в районе Портервилла, и тоже всегда останавливался в «Ле пале». Администрация считала необходимым поддерживать традиции. Я знаю, что те, кто управляет отелем сейчас, в основном говорят об этом. Может быть, они в самом деле верят в необходимость соблюдать традиции, когда им надо, но в прошлом они по-настоящему верили в них. Когда они узнавали, что мистер Джефферис прилетает в Нью-Йорк рейсом компании «Сазерн-флайер» из Бирмингема, они всегда освобождали комнату рядом с его люксом, если только отель не был переполнен. И никогда не брали с него плату за эту комнату. Им просто хотелось, чтобы он и его приятели не попадали в неловкое положение, когда портье вынужден звонить мистеру Джефферису и просить вести себя потише.

    Дарси покачала головой.

    – Это просто поразительно.

    – Ты не веришь этому, милая?

    – Отчего же, верю, но это все равно удивительно.

    Горькая усмешка снова появилась на лице Марты Роузуолл.

    – Ничего не пожалеешь для благородного сословия.., ради этого знамени со звездами и полосами генерала Роберта Э. Ли.., по крайней мере раньше. Черт побери, даже я признавала его благородство, знала, что он не относится к людям, которые кричат «йеху-у!» из окна или рассказывают своим друзьям расистские анекдоты.

    Правда, он все равно ненавидел черных, не обманывайся на этот Счет.., но помнишь, что я говорила о проклятом племени? Дело в том, что, когда речь заходила о ненависти, Питер Джефферис выступал за равноправие. Когда убили Джона Кеннеди, Джефферис был в Нью-Йорке и тут же организовал праздничную вечеринку. Собрались все его друзья, и они веселились всю ночь и весь следующий день. Я с трудом заставляла себя слушать то, что они говорили. Они радовались, что теперь все пойдет на лад, если найдется человек, который прикончит еще и этого его «проклятого братца», как они его называли. Они считали, что этот не успокоится до тех пор, пока каждый приличный белый юноша не станет предаваться разврату под музыку «Битлз» по стерео, а цветные не перестанут носиться как безумные по улицам с телевизорами под мышкой. Так они называли большей частью чернокожих, «цветные» – я ненавидела это мерзкое высокомерное слово.

    Дело зашло так далеко, что я с трудом удерживалась, чтобы не закричать на них. Я уговаривала себя сохранять спокойствие, сделать свое дело и уйти от них как можно быстрее. Я твердила себе, что этот мужчина – естественный отец Пита, если уж я забываю все остальное. Я говорила себе, что Питу всего три года, что мне нужна работа и меня выбросят на улицу, если я не сумею сдержаться.

    Затем один из них сказал:

    – А после того как мы прикончим Бобби, давайте ухлопаем его сладкожопого молоденького братца.

    А другой добавил:

    – После этого прикончим всех детей мужского пола, и вот тогда организуем настоящий праздник!

    – Верно! – воскликнул мистер Джефферис. – А когда водрузим последнюю голову на стену последнего замка, мы устроим такой праздник, что я сниму для него «Мэдисон-сквер-гарден»!

    – Мне пришлось уйти. У меня болела голова, и все тело сводили судороги из-за того, что я так старалась молчать. Я оставила номер убранным только наполовину, чего никогда не бывало ни до, ни после. Но иногда принадлежность к черным имеет свои преимущества: он не обратил на меня внимания, когда я была в номере, и, можно не сомневаться, не заметил, что я ушла. Ни один из них не обратил на это внимания.

    И на губах Марты снова появилась эта горькая усмешка.

    – Не понимаю, как можно называть такого мужчину благородным, даже в шутку, – заметила Дарси, – или называть его естественным отцом своего еще не рожденного ребенка, какие бы обстоятельства ни вынуждали. Мне он кажется чудовищем.

    – Нет! – резко бросила Марта. – Он не был чудовищем. Он был человеком. Кое в чем – пусть во многом – плохим человеком, но человек есть то, что он есть. И у него было что-то, что можно назвать благородством без усмешки на лице, хотя проявилось это полностью только в книгах, которые он написал.

    – Ага! – Дарси презрительно посмотрела на Марту из-под сдвинутых бровей. – Значит, ты прочитала одну из его книг?

    – Дорогая, я прочитала все. К тому моменту, когда я в конце 1959 года пошла к Мамаше Делорм с этим белым порошком, он написал их только три, но уже тогда я прочитала две из них. Со временем я догнала его и прочитала все его книги, потому что он писал еще медленнее, чем я читала, а это, – усмехнулась она, – очень медленно!

    Дарси с сомнением посмотрела на книжный шкаф Марты. Там стояли книги Алисы Уолкер и Риты Мэй Браун, «Линден-Хиллз» Глории Нэйлор и книга Измаэля Рида, но три полки занимали главным образом романы в бумажных обложках и детективы Агаты Кристи.

    – Как-то непохоже, чтобы романы о войне вызвали твой интерес к славе, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

    – Разумеется, понимаю, – ответила Марта. Она встала и принесла еще две банки пива. – Лекажу тебе забавную вещь, Ди: если бы он был хорошим человеком, я, наверное, не прочитала бы ни одного из его романов, больше того: если бы он был хорошим человеком, не думаю, чтобы эти романы получились такими блестящими.

    – Что ты хочешь этим сказать?

    – Я и сама точно не понимаю. Ты просто слушай, ладно?

    – Ладно.

    – Видишь ли, я поняла, что он за человек, еще задолго до убийства Кеннеди. Я знала это уже летом 1958 года. К тому времени я убедилась, какого низкого он мнения о человечестве вообще – не о своих друзьях, ради них пошел бы на смерть, но, обо всех остальных. Все люди стремились заработать – заработать баксы, все стремятся заработать баксы, говорил он. Ему и его друзьям казалось, что стремление заработать деньги – это очень плохо, если только вы не играете в покер и на столе не лежит целая куча баксов. Мне-то казалось, что все они, включая его самого, прямо-таки ласкали эти баксы.

    Под его внешней благовоспитанностью южного джентльмена скрывалось немало отвратительного. Он считал, что люди, которые пытаются поступать справедливо или улучшить существующий мир, – это самое смешное, что только можно придумать. Он ненавидел черных и евреев, считал, что нам нужно сбросить на Россию водородные бомбы и стереть ее с лица земли еще до того, как она сделает это с нами. Почему бы и нет? – говорил он. Он относил всех их к той части человечества, которую называл «не достигшей человеческого уровня». Для него это были евреи, чернокожие, итальянцы, индейцы и все, чьи семьи не проводят лето на берегу океана.

    Я слушала, как он разглагольствует, несет всю эту безграмотную глупость и высокомерную чушь, и, естественно, меня заинтересовало, почему он стал знаменитым писателем.., как он мог стать знаменитым писателем. Мне захотелось узнать, что увидели в нем критики. Но еще больше я заинтересовалась тем, что увидели в нем простые люди вроде меня – люди, которые и делают книги бестселлерами, как только они появляются на прилавках. Наконец я решила выяснить все сама. Я пошла в общественную библиотеку и взяла там его первую книгу – «Сияние небес».

    Я ожидала, что она окажется чем-то похожим на сказку о новом платье короля, но ошиблась. Книга была о пяти людях и о том, что случилось с ними на войне и что в то же самое время происходило с их женами и подругами дома. Когда я поняла по обложке, что речь в книге пойдет о войне, я закатила глаза, считая, что это будет похоже на скучные истории, которые они рассказывают друг другу.

    – Но это оказалось не так?

    – Я прочитала первые десять или двадцать страниц и подумала: здесь нет ничего особенного. Это не так уж плохо, как я ожидала, но тут ничего не происходит. Потом я прочитала еще тридцать страниц и.., вроде как забыла обо всем. Когда я в следующий раз оторвалась от книги, было уже за полночь и я прочитала двести страниц. Я сказала себе: иди спать, Марта. Иди спать немедленно, потому что до половины шестого осталось совсем мало времени. И все-таки я прочитала еще тридцать страниц, хотя мои глаза устали. Только без четверти час я встала и пошла чистить зубы.

    Марта замолчала, глядя на потемневшее окно и все бесконечные мили ночи за ним. Ее глаза затуманились воспоминанием, а губы сжались в хмурой гримасе. Она покачала головой.

    – Я не могла представить себе, как человек, настолько скучный, когда ты слушаешь его, смог написать такое, что не хочется закрыть книгу и ты со страхом ждешь ее конца. Как мог неприятный человек с холодным сердцем, каким был он, создать героев настолько живых, что тебе хочется плакать, когда они умирают. Когда Ной попал под такси и погиб в самом конце «Сияния небес», всего лишь через месяц после того, как вернулся с войны, я и в самом деле оплакала. Я не представляла себе, каким образом циничный и грубый человек вроде Джеффериса мог заставить читателей так переживать о том, что даже не происходит в действительности, – о том, что он просто-напросто придумал. А кроме того, в этой книге было что-то еще.., что-то вроде солнечного света. Она наполнена болью и страданиями, но в то же время в ней много чистоты и свежести.., и любви.

    Дарси вздрогнула, когда Марта засмеялась.

    – В отеле был парень по имени Билли Бек, хороший молодой человек. Он заканчивал Фордхэмский университет, изучал английскую литературу. Он учился в свободное время, когда не стоял у дверей швейцаром. Мы с ним иногда разговаривали…

    – Он был чернокожим?

    – Господи, нет, конечно! – Марта снова засмеялась. – В «Ле пале» не было чернокожего швейцара до 1965 года. Чернокожие носильщики, рассыльные и рабочие в гараже, но не швейцары. Это считалось недостойно. Благородным людям вроде мистера Джеффериса такое не понравилось бы.

    Короче говоря, я спросила Билли, почему книги писателя могут быть такими увлекательными, когда сам он грубиян и циник. Билл задал мне вопрос, слышала ли я про толстого диск-жокея с тонким голосом, и я сказала, что не понимаю, о чем он говорит. Тогда он ответил, что объяснить то, о чем я спрашиваю, он не может, но рассказал, что говорил его профессор о Томасе Вулфе. Этот профессор считал, что некоторые писатели – включая Томаса Вулфа – ничем не отличаются от других людей до тех пор, пока не сядут за стол и не возьмут в руку перо. Он считал, что для таких людей перо – все равно что телефонная будка для Кларка Кента – ну помнишь, того, кто превращался в телефонной будке из репортера в супермена. Он сказал, что Томас Вулф – это вроде… – она заколебалась, потом улыбнулась, – что он вроде божественных ветряных колокольчиков. Он сказал, что сами по себе ветряные колокольчики ничего особенного не представляют, но когда сквозь них дует ветер, они издают прелестные звуки.

    Мне кажется, что Питер Джефферис был чем-то вроде этого. Он был благородным человеком, получил превосходное воспитание и образование, но все это не его заслуга. Это скорее Божий дар, который он и тратит. И сейчас я скажу тебе что-то, чему ты можешь не поверить: после того как я прочитала две его книги, мне стало жалко его.

    – Жалко?

    – Да. Потому что книги эти такие прекрасные, а человек, написавший их, безобразен как смертный грех. Он действительно был похож на моего Джонни, но в определенном отношении Джонни был счастливее, потому что он в отличие от мистера Джеффериса никогда не стремился к лучшей жизни. Книги мистера Джеффериса были его мечтами, в них он позволял себе верить в мир, над которым смеялся и издевался.

    Марта спросила Дарси, хочет ли она еще пива. Та ответила, что пока воздержится.

    – Ну что ж, если передумаешь, дай знать. Ты вполне можешь передумать, потому что начиная с этого момента все становится запутанным.

    Еще одно было характерно для этого мужчины, – продолжала Марта. – У него не было особых сексуальных потребностей. По крайней мере он выглядел не таким, каким обычно бывает мужчина…

    – Ты хочешь сказать, что он…

    – Нет, он не был гомосексуалистом, или голубым, как их теперь принято там называть. У него не было влечения к мужчинам, но он не испытывал особой тяги и к женщинам. За все эти годы, пока я убирала его номер, всего два или три раза я находила в пепельницах в спальне сигареты с помадой и чувствовала запах духов на подушках. Один раз я нашла карандаш для бровей в ванной – он закатился в угол под дверь. Думаю, это были проститутки по вызову (подушки пахли не теми духами, которыми обычно пользуются приличные женщины).

    Но два или три раза за все эти годы не так уж много, правда?

    – Да, уж это точно, – согласилась Дарси, вспоминая бесчисленные женские трусики, которые ей приходилось вытаскивать из-под кроватей, презервативы, плавающие в унитазах, в которых поленились спустить воду, накладные ресницы на подушках и под ними.

    Марта сидела несколько мгновений молча, углубившись в свои мысли, потом подняла голову.

    – А знаешь что? – сказала она. – Этот мужчина испытывал влечение к самому себе! Тебе это может показаться невероятным, но так оно и есть. В нем уж точно не было недостатка сока – я знаю это по всем тем простыням, что меняла.

    Дарси кивнула.

    – А в ванной всегда стояла баночка холодного крема или что-нибудь на столике возле его кровати. Думаю, он пользовался этим, когда занимался мастурбацией, – чтобы не поранить кожу.

    Женщины посмотрели друг на друга и вдруг истерически расхохотались.

    – А ты уверена, что все было не наоборот, дорогая? – наконец спросила Дарси.

    – Я ведь сказала – холодный крем, а не вазелин, – ответила Марта. Плотина снова прорвалась: женщины смеялись минут пять, пока у них не выступили слезы на глазах.

    Но вообще-то тут не было ничего смешного, и Дарси знала это. И когда Марта продолжила свой рассказ, она просто слушала, с трудом веря своим ушам.

    – Прошла примерно неделя с того дня, как я побывала у Мамаши Делорм, а может быть, и две, – продолжала Марта. – Не помню. Давно, это было. Я уже была уверена в своей беременности – меня не тошнило или что-то там еще, но я ее чувствовала. Не по тем местам, что ты думаешь. Кажется, что твои десны, твои ногти на ногах, твоя переносица сами догадываются,.

    Что происходит, еще до того, как узнают все остальные части тела. Или вдруг тебе захочется в три часа дня китайского рагу с грибами и острым соусом, и ты спрашиваешь себя: «Эй, что со мной?» Но ты знаешь, что это такое. Я не сказала ни слова Джонни, разумеется, – я понимала, что он в конце концов узнает, но говорить ему боялась.

    – В этом никто тебя не обвинит, – согласилась Дарси.

    – Однажды поздно утром я была в спальне люкса Джеффериса и, прибираясь там, думала о Джонни и о том, как сказать ему о ребенке. Джефферис куда-то ушел – скорее всего на встречу с одним из своих издателей. Кровать в его номере была двуспальной и смята на обеих сторонах, но это ничего не значило – он плохо спал и все время ворочался. Иногда я приходила убирать номер и видела, что даже наматрасник выдернут.

    Так вот, я сняла покрывало и два одеяла. У Джеффериса была жидкая кровь, и он всегда накрывался всем, чем только мог. Потом начала снимать верхнюю простыню со стороны ног и сразу увидела. Это была его сперма, уже почти высохшая.

    Я стояла и смотрела на нее.., ну, не знаю сколько минут. Мне казалось, будто меня загипнотизировали. Я представила себе его лежащим в одиночку на кровати после того, как ушли все его друзья, лежащим на кровати и чувствующим только запах табачного дыма, который они оставили после себя, и собственного пота. Я представила себе, как он лежит на кровати и вдруг начинает заниматься любовью сам с собой, призвав на помощь маму – большой палец и четырех ее дочерей. Я видела все это так же ясно, как вижу сейчас тебя, Дарси. Единственное, что я не могла представить себе, – это картины, которые он видел в своем воображении.., а принимая во внимание то, как он разговаривал никаким он был, когда не писал свои книги, я рада, что не видела их.

    Дарси смотрела на нее неподвижно, словно окаменев, не произнося ни единого слова.

    – В следующий момент я почувствовала, как.., как меня охватило желание. – Она замолчала, затем медленно и задумчиво покачала головой. – Меня охватило желание, словно мне захотелось в три часа дня китайского рагу с грибами и острыми приправами, или мороженого с солеными огурцами в два часа ночи, или.., а что хотелось тебе, Дарси?

    – Кожицы от бекона, – ответила Дарси такими онемевшими губами, что едва их чувствовала. – Муж пошел и не мог найти ее в магазине, зато принес пакет сала с кожей, и я прямо проглотила все, что он принес.

    Марта кивнула и заговорила снова. Через тридцать секунд Дарси вскочила и бросилась в туалет. Там она попыталась сопротивляться тошноте, но из нее выплеснулось все пиво, которое она выпила.

    «Старайся найти в этом светлую сторону, – уговаривала она себя, слабой рукой нащупывая рычаг, чтобы спустить воду. – Не придется беспокоиться о похмелье». И затем тут же на смену пришла другая мысль: «Как я смогу посмотреть ей в глаза? Как сумею справиться с собой?» Оказалось, что никакой в этом нет проблемы. Когда она обернулась, Марта стояла в дверях туалета и с беспокойством смотрела на нее.

    – С тобой все в порядке?

    – Да. – Дарси попыталась улыбнуться, и, к ее облегчению, улыбка оказалась естественной. – Я.., я просто…

    – Я знаю, – сказала Марта. – Поверь мне, я знаю. Хочешь, чтобы я закончила, или ты уже достаточно наслушалась?

    – Заканчивай, – решительно произнесла Дарси и взяла подругу за руку. – Но только в гостиной. Я не хочу даже смотреть на холодильник, не говоря уже о том, чтобы открывать его.

    – Хорошо.

    Через минуту они расположились на противоположных концах потертого, но удобного дивана.

    – Ты уверена в себе, дорогая?

    Дарси утвердительно кивнула.

    – Тогда слушай. – Но прежде Марта помолчала несколько секунд, глядя на свои тонкие пальцы, лежащие на коленях, как бы окидывая взглядом прошлое подобно тому, как командир подводной лодки обозревает через перископ вражеские воды. Наконец она подняла голову, повернулась к Дарси и продолжила рассказ.

    – Мне казалось, что остаток этого дня я работала как в тумане, как под гипнозом. Со мной разговаривали – -я отвечала, но мне казалось, что голоса доносятся через стеклянную стену и мои ответы слышатся таким же образом. Помнится, я думала, что загипнотизирована, что старуха загипнотизировала меня, и я переживаю последствия гипнотического внушения. Вроде как гипнотизер на сцене говорит: «Сейчас кто-нибудь скажет слово „чиклетс“, и вы встанете на четвереньки и начнете лаять, как собака». Человек, что загипнотизирован, сделает это, даже если никто ему не скажет «чиклетс». Точно так же будет делать еще десять следующих лет. Она подложила мне что-то в чай, загипнотизировала и потом приказала мне сделать это. Мерзко с се стороны.

    И я знала, что она способна на это – старуха верила в разное колдовство. Как, например, заставить мужчину полюбить женщину?

    Надо капельку ее менструальной крови нанести на его пятку, когда он спит, и еще бог знает сколько всего… Если такой женщине с ее фантазией про естественных отцов удается гипнотизировать людей, то она вполне могла загипнотизировать меня, чтобы я сделала то, что сделала. И все потому, что она верила в это. А ведь я назвала его имя, правда? Конечно, назвала.

    Мне даже в голову не пришло тогда, что я не помнила почти ничего о том, как ходила к Мамаше Делорм, пока не оказалась в спальне мистера Джеффериса. Но позже, тем вечером, я вспомнила.

    Мне удалось продержаться весь день. Я не плакала, не кричала, не билась в истерике. Моя сестра Кисеи вела себя гораздо хуже, когда один раз в сумерки набирала воду в старом колодце и оттуда вылетела летучая мышь и запуталась у нее в волосах. Нет, со мной было все в порядке, просто мне казалось, что я нахожусь за стеклянной стеной, и я решила, если не станет хуже, сумею справиться с собой.

    Потом, когда я вернулась домой, меня тут же охватила страшная жажда.

    Мне хотелось пить больше, чем когда-либо в жизни, – будто у меня в горле бушевала песчаная буря. Я стала пить воду, и мне казалось, что никогда не напьюсь. И тут я начала сплевывать. Я сплевывала, и сплевывала, и сплевывала. Затем меня стало тошнить. Я побежала в туалет, посмотрела там на себя в зеркало и высунула язык, чтобы убедиться, нет ли на нем каких-то следов от того, что я сделала, и, конечно, ничего не обнаружила. Я подумала: ну вот, теперь-то тебе получше?

    Но лучше мне не стало. Я почувствовала себя еще хуже. Я встала на колени перед унитазом и сделала то же самое, что и ты, Дарси. Только меня тошнило гораздо сильней, так сильно, что я боялась потерять сознание. Я плакала и просила прощения у Бога, умоляла Его остановить мою рвоту, пока я не потеряла своего ребенка. А затем перед моими глазами возникла картина: я стою в его спальне с пальцами во рту. Ты только не думай, что я это делала, – понимаешь, я видела себя со стороны, будто смотрела на себя в кино. И меня снова стошнило.

    Соседка миссис Паркер услышала странные звуки, подошла к двери и спросила, не нужна ли мне помощь. Это помогло мне немного взять себя в руки. Когда поздно вечером домой явился Джонни, худшее осталось уже позади. Он был пьяным и раздраженным. Я не смогла дать ему денег, и он ударил меня, поставил синяк и ушел. Я была чуть ли не рада тому, что он ударил меня, так как теперь могла подумать и о другом.

    На следующий день, когда я вошла в гостиную мистера Джеффериса, он сидел там, все еще в пижаме, и что-то писал в одном из своих желтых блокнотов. Он всегда, до самого конца, приезжал с пачкой таких блокнотов, перехваченной красным резиновым кольцом. Когда он приехал в «Ле пале» в тот последний раз и я не увидела их, я поняла, что он решил покончить с жизнью. Между прочим, мне ничуть не было его жалко.

    Марта посмотрела в окно гостиной, на лице ее не было ни выражения жалости, ни прощения; это был холодный взгляд, лишенный всякого сердечного тепла.

    – Когда я увидела, что он все еще в номере, я почувствовала облегчение – это значило, что можно отложить уборку на более позднее время. Видишь ли, он не любил, чтобы в номере были горничные, когда он работает. Потому я решила, что лучше обождать с уборкой до трех часов, когда на смену заступит Ивонна.

    – Я приду попозже, мистер Джефферис, – сказала я.

    – Нет, делайте свою работу сейчас, – сказал он. – Только потише, не слишком шумите. У меня голова раскалывается, а тут появилась такая блестящая идея – хоть умирай.

    – Клянусь тебе, – продолжала Марта, – в любое другое время он велел бы мне прийти попозже, клянусь тебе. Мне показалось, что я слышу зловещий смех старой чернокожей Мамаши.

    Я вошла в ванную и начала наводить там порядок. Убрала грязные полотенца, повесила свежие, заменила мыло, разложила спички и все это время твердила себе: нельзя загипнотизировать человека, если он не хочет этого, старуха. Что бы ты мне ни подсыпала в чай в тот день, что бы ты ни приказала мне сделать и сколько раз, я уже все поняла – все поняла и не подчинюсь тебе.

    В спальне я посмотрела на кровать. Я думала о ней, как ребенок, который боится привидений, но увидела самую обычную кровать. Я знала, что на этот раз не собираюсь ничего делать, и почувствовала облегчение. Меняя белье, снова заметила это липкое пятно, все еще не высохшее, видно, он проснулся, испытывая сексуальное возбуждение, и просто решил свою проблему.

    Я смотрела на пятно, ожидая, не почувствую ли еще что-нибудь. И я ничего не почувствовала. Это было просто пятно, оставленное на простыне мужчиной, у которого есть письмо, но нет почтового ящика, чтобы опустить его туда, как ты и я наблюдали сотни раз. Эта старуха была такой же колдуньей, как и я. Может быть, я беременна, а может, пнет, но если я беременна, то это ребенок Джонни – ведь он единственный мужчина, с которым я лежала в постели, и, что бы я ни нашла в простынях этого белого мужчины – или в любом другом месте, – ничто этого не изменит.

    День был облачным, но в тот момент, когда я подумала об этом, появилось солнце, словно Господь Бог вынес по поводу меня свое окончательное решение. Я еще никогда не испытывала такого облегчения. Я стояла, благодаря Всевышнего за то, что он все так правильно решил. Пока я возносила свою благодарственную молитву, собирала все, что оставил мистер Джефферис на простыне, все, что только удавалось соскрести, клала в рот и проглатывала.

    Снова мне казалось, что я стою за пределами своей телесной оболочки и слежу за собой со стороны. Часть моего существа говорила: ты сошла с ума и потому делаешь это, но еще хуже, что ты делаешь это, когда он в соседней комнате. Он может встать в любую минуту, чтобы сходить в туалет, и увидит тебя. Когда на полу такие толстые ковры, как здесь, ты не услышишь его шагов. И это будет конец твоей работы в «Ле пале» – да и вообще в любом другом большом отеле в Нью-Йорке. Горничная, которую застали за таким делом, каким сейчас занимаешься ты, уже больше никогда не будет работать в этом городе, по крайней мере в приличном отеле.

    Но это не имело значения для меня. Я продолжала слизывать с простыни то, что он оставил на ней, до тех пор, пока не закончила. Или пока какая-то часть меня не была удовлетворена. А затем стояла целую минуту, уставившись на простыню. Из соседней комнаты не доносилось ни звука.. Вдруг мне пришло в голову, что он стоит позади меня в дверях. Я знала, какое у него будет выражение лица. Когда я была девочкой, каждый август в Вавилон приезжал бродящий цирк, и в его составе был человек – мне казалось, что это человек, которого прятали под цирковым тентом. Он сидел в яме, и стоявший рядом служитель долго объяснял, что это существо представляет собой «исчезнувшее звено» в цепи развития человечества. А затем бросал в яму живую курицу. Сидящее там существо сразу откусывало ей голову. Однажды мой старший брат Брэдфорд, который погиб в автомобильной катастрофе в Билокси, заявил, что хочет пойти и посмотреть на это странное существо. Папа сказал, что ему очень жаль слышать это, но он не может запретить ему пойти в цирк, потому что Брэду почти девятнадцать лет и он почти мужчина. Брэд отправился на представление, а мы с Кисеи хотели спросить его, что там происходит, после того как он вернется. Но когда мы увидели выражение его лица, то решили не спрашивать. Вот такое же выражение я ожидала, обернувшись, увидеть и па лице Джеффериса.

    Понимаешь, о чем я говорю?

    Дарси кивнула.

    – Я знала, что он стоит там, – просто знала. Наконец я набралась смелости, чтобы повернуться, надеясь уговорить его не рассказывать главному управляющему – встать на колени, если понадобится, – но в дверях никого не было. Просто заговорила моя больная совесть. Я подошла к двери, выглянула в гостиную и увидела, что он все еще сидит за столом и пишет в своем желтом блокноте еще быстрее, чем раньше. Тогда я вернулась в спальню, заменила белье на кровати, навела, как обычно, порядок в комнате. Ко мне вернулось ощущение, что я нахожусь за стеклянной стеной, причем оно было сильнее, чем раньше.

    Я убрала грязные полотенца и постельное белье так, как полагается, – вынесла в коридор через дверь спальни. Первое, что я узнала, когда пришла работать в отель, – это то, что никогда, ни в коем случае, нельзя выносить грязное постельное белье через гостиную номера. Затем я вернулась туда, где он сидел. Я хотела сказать ему, что уберу гостиную позднее, когда он закончит работу. Но когда я увидела, как он себя ведет, то, пораженная, остановилась прямо в дверях, уставившись на него.

    Он ходил по гостиной так быстро, что его желтая шелковая пижама развевалась вокруг ног. Руки он засунул в волосы и тянул их в разные стороны. Он походил на этих безумных математиков, карикатуры на которых появлялись в комиксах старых выпусков «Сатердей ивнинг пост». У него были дикие глаза, словно что-то потрясло его. Сначала я подумала, что он видел, чем я занималась, и из-за этого так странно себя ведет.

    Оказалось, его поведение не имеет ко мне никакого отношения.., по крайней мере он так считал. Это был единственный раз, когда он разговаривал со мной; впрочем, иногда он просил меня принести ему бумагу, еще одну подушку или переключить кондиционер. Он говорил со мной потому, что ему что-то было нужно. А вот сейчас с ним случилось что-то – что-то очень важное, – и ему было необходимо с кем-то поговорить, чтобы не сойти с ума, так мне показалось.

    – У меня раскалывается голова, – сказал он.

    – Мне очень жаль, мистер Джефферис. Если хотите, я принесу вам аспирин… – предложила я.

    – Нет, – отказался он. – Дело не в этом. У меня появилась идея. Ну, вроде как я отправился ловить форель, а поймал марлина. Видите ли, я профессиональный писатель. Пишу художественные книги.

    – Да, сэр, мистер Джефферис, – сказала я. – Я прочитала две ваши книги, и они очень мне понравились.

    – Вы читали мои книги? – Он посмотрел на меня с таким выражением, будто я сошла с ума. – Ну что ж, это очень любезно с вашей стороны – сказать мне об этом. Итак, сегодня утром я проснулся, и у меня появилась идея.

    «Совершенно верно, сэр, – сказала я про себя, – у вас появилась очень хорошая идея, такая свежая и неудержимая, что вы разбрызгали ее по всей простыне». И я едва не рассмеялась. Только, Дарси, я не думаю, что он заметил бы, если бы я и рассмеялась.

    – Я заказал завтрак, – продолжал он и показал на тележку, стоявшую у двери, – и пока ел, все думал об этой идее. Я думал, что из нее получится короткий рассказ. Есть журнал… «Нью-Йоркер».., впрочем, это не имеет значения. – Он не собирался объяснять, что такое «Нью-Йоркер» какой-то негритянке вроде меня, понимаешь.

    Дарси усмехнулась.

    – Но к тому времени, когда я кончил завтракать, – продолжал он, – это больше походило на повесть. А затем.., когда я начал набрасывать основные направления действия… – Он визгливо засмеялся. – Похоже, такая идея не приходила мне в голову лет десять. Может быть, никогда не приходила. Как вы думаете, возможно, чтобы братья-близнецы, похожие друг на друга, но не один к одному, сражались во время второй мировой войны на противоположных сторонах?

    – Как сказать, разве только не на Тихом океане, – заметила я. В любое другое время, думаю, у меня не хватило бы смелости вообще говорить с ним, Дарси, – я просто стояла бы и смотрела на него, разинув рот. Но я все еще чувствовала себя как бы за стеклянной стеной или будто у зубного врача после укола новокаина.

    Он засмеялся, как будто это было самое смешное, что приходилось ему слышать.

    – Конечно, не на Тихом океане, – согласился он, – там это не могло бы случиться, а вот на европейском театре военных действий вполне могло. Скажем, они встречаются лицом к лицу во время боев в Арденнах.

    – Ну что ж, может быть… – начала я, но он уже снова быстро ходил по гостиной, ероша волосы, отчего они уже и так стояли дыбом.

    – Я знаю, это походит на мелодраму в стиле Орфеума Сиркита, – сказал он, – глупое сочинение вроде пьес, рассчитанных на дешевый эффект, как, например, «Под двумя флагами» или «Армадейл». Но замысел с близнецами.., это можно разумно объяснить.., я вижу его прямо сейчас… – Он повернулся ко мне. – Как по-вашему, это будет достаточно драматично?

    – Да, сэр, – ответила я. – Всем нравятся рассказы о братьях, которые не знают, что они на самом деле братья.

    – Но эти знают, – сказал он. – А сейчас я скажу вам что-то еще… – Здесь он остановился, и я увидела, как на лице его на мгновение появилось удивленное, странное выражение. Странное, но для меня оно было как открытая книга. Вроде он пришел в себя и понял, что делает что-то глупое, как мужчина, который намылил лицо кремом для бритья, а потом взялся за электрическую бритву. Он говорил с горничной-негритянкой, может быть, о лучшей идее, которая когда-либо приходила ему в голову, – с горничной-негритянкой, чье представление о поистине хорош.

    Ей книге ограничивается, наверное, «Краем ночи». Он уже забыл о том, что она прочла две его книги, как сама сказала ему.

    – Или подумал, что ты просто льстишь ему, чтобы получить побольше чаевых, – заметила Дарси.

    – Да, конечно, на его взгляд, это соответствует человеческой природе, как одетая на руку перчатка. Как бы то ни было, это выражение показало, что он вдруг понял, с кем разговаривает, вот и все.

    – Я думаю, что останусь в отеле еще на несколько дней, – сказал он. – Вы предупредите портье об этом? – Он повернулся и принялся снова расхаживать по гостиной, задев ногой тележку, на которой ему привезли завтрак. – И передайте, чтобы убрали эту проклятую штуку отсюда, хорошо?

    – Вы хотите, чтобы я пришла сюда позднее и… – начала я.

    – Да, да, да, – нетерпеливо сказал он, – приходите позднее и делайте что хотите, а сейчас, будьте так любезны, пусть все отсюда исчезнет.., включая вас.

    Я так и сделала и никогда в жизни не испытывала такого облегчения, как тогда, когда за мной закрылась дверь гостиной. Я выкатила тележку в коридор. На завтрак ему привезли сок и яичницу с беконом. Я хотела уйти, как вдруг заметила на его тарелке гриб, отодвинутый в сторону, и остатки яичницы с маленьким кусочком бекона. Я посмотрела на это, и будто яркий свет вспыхнул у меня в голове. Я вспомнила гриб, который Мамаша Делорм дала мне в маленькой пластмассовой коробочке. Вспомнила о нем в первый раз с того самого дня. Я вспомнила, как нашла его в кармане своего платья и куда его спрятала. Гриб на тарелке был точно таким же – сморщенным и подсохшим, похожим на поганку, от которой снятся кошмары.

    Она пристально посмотрела на Дарси.

    – Он тоже съел часть гриба. Мне кажется, больше половины.


    ***

    У столика портье в тот день дежурил мистер Бакли. Я сказала ему, что мистер Джефферис намерен продлить свое пребывание в нашем отеле. Мистер Бакли ответил, что с этим не будет никаких проблем, хотя мистер Джефферис намеревался уехать сегодня днем. Затем я спустилась на кухню, обслуживающую клиентов в номерах, где поговорила с Бедслиен Ларонсон – ты должна помнить Беделию. Я спросила ее, не случилось ли сегодня утром тут чего-то необычного. Беделия спросила, что я имею в виду, и я ответила – сама не знаю. Тогда она спросила, почему меня это интересует. И я сказала, что предпочла бы не отвечать на этот вопрос. Тогда она сказала, что здесь никого не было, даже мужчины из службы снабжения провизией, который обычно пытается ухаживать за одной из поварих.

    Я уже хотела было уйти, как она остановила меня:

    – Может быть, ты имеешь в виду старую негритянку? – спросила Беделия.

    Я вернулась и поинтересовалась, что это за старая негритянка.

    – Видишь ли, – сказала Беделия, – по-моему, она пришла с улицы в поисках сортир. Такое случается раз или два в день. Негры иногда не спрашивают, где он находится, потому что боятся, как бы персонал отеля не выгнал их вон, даже если они хорошо одеты.., часто так оно и бывает. Как бы то ни было, эта бедная старушка зашла сюда… – Она замолчала и посмотрела на меня. – С тобой все в порядке, Марта? Похоже, ты собираешься упасть в обморок!

    – Нет, я не собираюсь падать в обморок, – сказала я. – Чем она занималась?

    – Да просто ходила вокруг, смотрела на тележки с приготовленными завтраками, будто не понимала, где находится, – объяснила Беделия. – Такая маленькая старушка! Лет под восемьдесят, не меньше. Казалось, дунь ветер посильней, и ее поднимет в небо, как воздушного змея… Марта, подойди сюда и сядь. Ты похожа на портрет Дориана Грэя из того кинофильма.

    – Как она выглядела? Скажите мне, как она выглядела?

    – Я ведь уже сказала тебе – старая женщина. Для меня они все на одно лицо. Вот только у этой на лице был шрам, он поднимался до самых волос. Он… Больше я ничего не слышала. Я потеряла сознание.

    Мне разрешили уйти домой пораньше. Только я пришла домой, как мне снова захотелось пить. Пожалуй, я опять оказалась бы в сортире, выворачиваясь наизнанку. Но пока я просто села у окна, глядя на улицу, и задумалась.

    То, что она проделала со мной, был не просто гипноз, к тому времени я уже поняла это. То, что сделала Мамаша Делорм, было куда сильнее гипноза. Я все еще не знала,, верю ли в колдовство, но она что-то сделала со мной, в этом не приходилось сомневаться, и, чем бы это ни было, мне придется подчиниться ей. Я не в силах была оставить работу, имея мужа, от которого не было никакого толку, и к тому же скорее всего ожидая ребенка. Я даже не могла попросить, чтобы меня перевели на другой этаж. Год или два назад я могла обратиться с такой просьбой, но не теперь: я знала, что меня собираются сделать помощником управляющего хозяйством по десятому – двенадцатому этажам, а это означало более высокое жалованье. Но что было еще важнее, так это то, что я могла рассчитывать на ту же должность после того, как у меня родится ребенок.

    Моя мать любила говорить: «Если нельзя что-то исправить, с этим приходится мириться». Я подумала о том, что следует вернуться к этой старой черной Мамаше и попросить ее снять с меня это заклятие, но я была почему-то уверена, что она не согласится. Она решила, что это для меня лучше всего, а я уже успела узнать в этом мире, Дарси, что единственно, когда человека нельзя сдвинуть с его позиций, – это когда он вбил себе в голову, что хочет помочь тебе.

    Я сидела у окна, думала об этом и смотрела на улицу. Там взад-вперед сновали люди, и я, глядя на них, по-видимому, задремала. Сон продолжался не больше пятнадцати минут, но когда я проснулась, я поняла что-то еще. Эта старуха хотела, чтобы я продолжала делать то, что уже сделала дважды, а я не была способна на это, если бы Питер Джефферис уехал в Бирмингем.

    Поэтому она вошла в кухню, положила этот гриб ему на поднос, он съел часть его, и у него возникла идея – великолепная тема для книги. Он назвал ее «Мальчики в тумане». Там говорилось о том, о чем он рассказал мне в тот день: близнецы, один из них американский солдат, другой – немецкий, встречаются в битве при Арденнах. Эта его книга стала самой популярной.

    Марта замолчала, а затем добавила:

    – Я прочитала об этом в его некрологе.


    ***

    Он остался в отеле еще на неделю. Каждый день, когда я входила в его номер, он сидел, все еще в пижаме, склонившись над письменным столом в гостиной и писал в одном из своих желтых блокнотов. Каждый день я спрашивала его, не прийти ли мне позже, и он отвечал: «Принимайтесь за работу и приводите в порядок спальню, только не шумите». Говоря со мной, он не поднимал головы от стола. Каждый день, входя к нему в спальню, я говорила себе, что не буду делать этого, и каждый день, находя эту жидкость у него на простыне, все еще свежую, забывала все свои молитвы и обещания и делала это снова и снова. Нельзя сказать, что я боролась с принуждением, когда споришь сама с собой, дрожишь и потеешь. Это больше походило па то, как бывает, когда прикроешь глаза на минуту и тут же обнаружишь, что все уже кончено. Да, и каждый день, когда я входила к нему в номер, он держался руками за голову, словно она раскалывалась у него от боли. Да, мы составили великолепную пару! Он страдал от моей утренней тошноты, а я потела вместо него по ночам!

    – Что ты хочешь этим сказать? – спросила Дарси.

    – По ночам я обычно думала о том, что происходит, пила воду, а иногда меня тошнило. Миссис Паркер стала так беспокоиться, и мне пришлось сказать ей, что я, наверное, беременна, но не хочу, чтобы мой муж знал об этом, пока я не буду совершенно уверена.

    Джонни Роузуолл был страшный эгоист, но, я думаю, даже он заметил бы, что со мной происходит что-то неладное. Но у него было тогда полно своих планов, а самый главный – ограбление магазина, торгующего спиртным, которое задумали он и его друзья. Я, конечно, не знала об этом, просто была довольна, что он мне не мешает. Это облегчало мне жизнь.

    И вот однажды утром я вошла в номер 1163, а мистера Джеффериса там не оказалось. Он собрал вещи и отправился домой в Алабаму, чтобы работать над своей книгой и думать о своей войне. Ты не можешь представить себе, Дарси, как я была счастлива! Я чувствовала себя, наверное, как Лазарь, когда Бог даровал ему вторую жизнь. Этим утром мне показалось, что все будет в порядке, как в сказке. Я расскажу Джонни о ребенке, он исправится, откажется от наркотиков и поступит на работу. Станет хорошим мужем и отличным отцом своему сыну – я уже решила, что это будет мальчик.

    Я вошла в спальню люкса мистера Джеффериса и увидела, что все его постельное белье смято, как всегда, одеяла сбиты к ногам и простыни лежат кучей. Я подошла к кровати, словно во сне, и сдернула простыню. Ну хорошо, думала я, если это так уж нужно.., но это будет в последний раз.

    Оказалось, что последний раз был вчера. На простыне не было никаких следов. Наговор, что эта старуха-колдунья напустила на него, кончился. Вот и прекрасно, подумала я. У меня будет ребенок, у мистера Джеффериса – его книга, и мы оба освободились от ее волшебства. Мне наплевать па естественных отцов, лишь бы Джонни был хорошим отцом тому ребенку, который у меня родится.


    ***

    – Этим же вечером я сказала Джонни, что я беременна. – Марта помолчала и сухо добавила: – Как тебе уже известно, это совсем ему не понравилось.

    Дарси кивнула.

    – Он ударил меня раз пять палкой от метлы, потом встал надо мной, скорчившейся в углу, трясущейся от рыданий, и заорал:

    – У тебя что, крыша поехала?! Нам не нужен никакой ребенок! Ты считаешь, что я сошел с ума, женщина! – После этого повернулся и ушел.

    Я лежала некоторое время в углу, вспоминая свой первый выкидыш, и боялась до смерти, что сейчас начнутся боли и случится второй. Я думала о том, как мама уговаривала меня вернуться до того, как он отправит меня в больницу, и о Кисеи, приславшей мне билет на междугородный автобус «грейхаунд» с надписью на конверте «Уезжай немедленно». И когда я убедилась, что у меня на этот раз не будет выкидыша, я встала, чтобы собрать вещи и уехать отсюда к чертовой матери – прямо сейчас, пока он не вернулся обратно. Но едва я открыла дверь шкафа, как снова подумала о Мамаше Делорм. Я вспомнила, как сказала ей, что собираюсь оставить Джонни, а она ответила: «Нет, это он оставит тебя. Ты останешься и проводишь его. Потерпи, женщина. Понадобится немного денег. Ты думаешь, что он причинит вред ребенку, но с мальчиком все будет в порядке».

    Казалось, что она прямо здесь, в комнате, говорит мне, что искать и как поступать. Я все-таки снова открыла дверцу шкафа, но уже не для того, чтобы собрать свои вещи. Я начала обшаривать его одежду и нашла пару вещей в той же самой проклятой спортивной куртке, где раньше нашла пузырек с «Белым ангелом». Эта куртка была его излюбленной и, по-моему, великолепно характеризовала Джонни Роузуолла – блестящая, из атласа, – в общем, дешевка. Я ненавидела ее. На этот раз я не нашла пузырька с героином. В одном кармане лежала опасная бритва – сложенная, в другом – дешевый маленький пистолет. Я достала пистолет, осмотрела его, и меня охватило то же самое чувство, как и в спальне мистера Джеффериса – будто я делала что-то, пробудившись от крепкого сна.

    Я вошла в кухню с пистолетом в руке и положила его па маленькую полочку возле плиты. Затем открыла шкафчик над головой и стала шарить в глубине среди пряностей II банок с чаем. Сначала я не могла найти то, что дала мне старуха, и меня охватила ужасная, удушающая паника – такой ужас бывает только во сне. Тут моя рука натолкнулась на пластмассовую коробку, и я достала ее.

    Я открыла коробку и вынула оттуда гриб. Выглядел он отталкивающе и был слишком тяжелый для своих размеров и теплый. Казалось, я держу кусок плоти, еще не совсем мертвой. Помнишь, я говорила тебе о том, что делала в спальне мистера Джеффериса? Так вот, скажу тебе совсем откровенно, что я готова проделать это еще двести раз, топко бы не прикоснуться снова к этому грибу.

    Я держала гриб в правой руке, а в левую взяла этот дешевый маленький пистолет 32-го калибра. Потом изо всех сил стиснула правую руку и почувствовала, как гриб хлюпнул у меня в руке, звук этот походил – я знаю, в это почти невозможно поверить, – но звук напоминал крик. Ты веришь, что гриб мог закричать?

    Дарси медленно покачала головой. Она, по правде говоря, не знала, верит она этому или нет, но в одном была абсолютно уверена: она не хотела верить в это.

    – Так вот, я тоже в это не верю. Но звук был очень похожим. И еще одно, во что ты тоже не поверишь, а я поверила, потому что видела это: из него потекла кровь. Из этого гриба текла кровь. Я увидела маленькую струйку крови, которая бежала из моего кулака и обрызгала пистолет. Но кровь исчезла, как только коснулась ствола.

    Через некоторое время струйка крови остановилась. Я разжала ладонь, ожидая, что она будет вся в крови, но в ней был только гриб, весь сморщенный, с отпечатками моих пальцев. Ни на грибе, ни на моей ладони, ни на пистолете – короче говоря, нигде – не было крови. И как только я начала думать, что ничего не произошло, что я спала, стоя па ногах, и увидела сон, проклятый гриб шевельнулся у меня в руке. Я посмотрела на него, и на секунду-другую он выглядел совсем не как гриб – он выглядел как крохотный пенис, все еще живой. Я подумала о крови, сочившейся из моего кулака, когда я сжала его, и вспомнила, как Мамаша Делорм сказала: «Когда у женщины зарождается ребенок, это происходит потому, что мужчина выбрызгивает его из своего члена, милая». В этот момент он вздрогнул снова – уверяю тебя, дернулся, -тя вскрикнула и бросила его в мусорное ведро. Тут я услышала шаги Джонни на лестнице, схватила его пистолет, кинулась в спальню и сунула его обратно в карман куртки. Потом забралась в кровать в одежде, даже не сняв туфель, и накрылась одеялом до самого подбородка. Он вошел в спальню, и я поняла, что меня ждут неприятности. У него в руке была палка, которой выбивают ковры. Я не знала, где он нашел ее, но не сомневалась, с какой целью принес сюда.

    – У тебя не будет никакого ребенка, – сказал он. – А ну иди сюда.

    – Да, – сказала я, – ребенка в самом деле не будет. И эта палка тебе не нужна, так что убери ее. Ты уже позаботился о ребенке, бесполезное ты дерьмо.

    Я знала, что рискую, называя его так, но рассчитывала, что это заставит его поверить мне, и оказалась права. Вместо того чтобы бить меня, на его лице расплылась идиотская улыбка. Уверяю тебя, я еще никогда так его не ненавидела.

    – Выкидыш?

    – спросил он.

    – Да, – ответила я.

    – А где эта мерзость?

    – Как ты думаешь? – сказала я. – Наверное, на полпути к, Ист-Ривер.

    Он подошел ко мне и, представь себе, попытался меня поцеловать. Поцеловать меня! Я отвернулась, и он чмокнул меня в висок, правда, не слишком пылко.

    – Я знал, что ты увидишь, кто из нас лучше разбирается в этом деле, – сказал он. – У нас еще будет время для детей, но потом.

    С этими словами он ушел. Через двое суток он с двумя приятелями попытался ограбить этот магазин, его пистолет разорвало, и он был убит.

    – Ты считаешь, что заколдовала его пистолет? – спросила Дарси.

    – Нет, – спокойно ответила Марта. – Это она.., моими руками, можно сказать. Она увидела, что я не могу ничем помочь себе, и потому заставила меня сделать это.

    – Но ведь ты считаешь, что пистолет был заколдован.

    – Нет, я этого не думаю, – спокойно произнесла Марта.

    Дарси прошла в кухню за стаканом воды. Во рту у нее внезапно пересохло.

    – Собственно, вот и все, – сказала Марта, когда ее подруга пришла обратно. – Джонни умер, и у меня остался Пит. Только когда я уже не могла работать, выяснилось, как много у меня друзей. Если бы я знала это, я ушла бы от Джонни раньше.., а может, и нет. Никто из нас не знает, как развиваются события в мире, независимо от того, что мы говорим или думаем.

    – Но ведь это не все, правда? – спросила Дарси.

    – Да, произошли еще два события, – сказала Марта. – Два незначительных события.

    Но по лицу Марты нельзя сказать, что эти события такие уж незначительные, подумала Дарси.

    – Я пошла к Мамаше Делорм месяца через четыре после рождения Пита. Мне не хотелось идти, но я пошла. В конверте у меня было двадцать долларов. Я понимала, что не могу позволить себе этого, но я знала каким-то образом, что эти деньги принадлежат ей. Было темно. Лестница казалась еще уже, чем раньше, и чем выше я поднималась, тем сильнее ощущала ее запах и запахи ее квартиры – старых свечей и сухих обоев, и коричный запах ее чая.

    Это чувство, когда двигаешься словно во сне – находишься за стеклянной стеной, – охватило меня в последний раз. Я подошла к ее двери и постучала. Ответа не было, я постучала снова. Опять никакого ответа, и я наклонилась, чтобы подсунуть конверт под дверь. И тут послышался ее голос по ту сторону двери, будто она тоже встала на колени. Еще никогда в жизни я не была так перепугана, когда услышала ее шелестящий старческий голос, доносящийся из щели под дверью, – казалось, я слышу голос из могилы.

    «Он будет хорошим мальчиком, – предположила она. – Совсем как его отец. Как его естественный отец».

    «Я кое-что вам принесла», – сказала я. Я едва слышала свой собственный голос.

    «Подсунь его под дверь, милая», – прошептала она.

    Я просунула конверт наполовину, и она втянула его к себе. Я слышала, как она разорвала конверт, и ждала. Просто ждала.

    «Этого достаточно, – послышался ее шепот. – Уходи отсюда, милая, и больше никогда не смей возвращаться к Мамаше Делорм, ясно?» Я вскочила и побежала прочь так быстро, как только могла.


    ***

    Марта подошла к книжному шкафу и через несколько секунд вернулась с книгой в твердом переплете. Дарси тут же обратила внимание на сходство между оформлением обложки этой книги и рисунком на книге Питера Роузуолла. Эта книга называлась «Сияние небес», и на обложке были двое американских солдат, атакующих вражеский дот. Один из них держал в руке гранату, другой стрелял из автомата. Автором книги был Питер Джефферис.

    Марта сунула руку в сумку и достала книгу своего сына, сняла папиросную бумагу, в которую она была обернута, и осторожно положила ее рядом с книгой Джеффериса. «Сияние небес», «Блеск славы». Когда книги лежали рядом, сходство между ними было несомненным.

    – Вот это и есть еще одна вещь, – сказала Марта.

    – Да, – с сомнением сказала Дарси. – Они действительно похожи. А как относительно содержания? Может быть, и оно.., понимаешь… Она замолчала, смутившись, и посмотрела на Марту из-под опущенных ресниц. С облегчением Дарси увидела, что Марта улыбается.

    – Ты хочешь спросить, не скопировал ли мой мальчик книгу этого отвратительного белого? – В голосе Марты не было обиды.

    – Нет! – воскликнула Дарси, может быть, слишком поспешно.

    – Если не считать того, что обе книги рассказывают о войне, в них нет ничего общего, – сказала Марта. – Они отличаются друг от друга, как.., ну, отличаются, как белое и черное. – Она помолчала и добавила: – Но временами появляется ощущение.., почти заметное… Это тот солнечный свет, о котором я тебе говорила, – ощущение, что мир на самом деле, в общем-то, гораздо лучше, чем кажется, особенно лучше, чем он кажется тем, кто слишком умен, чтобы казаться добрым.

    – Тогда разве не может быть, что твоего сына вдохновил Питер Джефферис.., что он познакомился с его творчеством в колледже и…

    – Конечно, – согласилась Марта. – Думаю, мой Питер действительно читал книги Джеффериса, – это вполне может быть, можно даже сказать, что свой ищет своего. Но здесь есть еще что-то, и это объяснить гораздо труднее.

    Она взяла роман Джеффериса, задумчиво посмотрела на него, затем взглянула на Дарси.

    – Я пошла и купила эту книгу примерно через год после рождения моего сына, – сказала она. – Она все еще была в продаже, хотя книжному магазину пришлось послать специальный заказ издателю. Когда мистер Джефферис находился в отеле во время одного из своих приездов, я собралась с духом и попросила его написать на ней что-нибудь для меня. Думаю, он был удивлен моей просьбой, но, пожалуй; немного польщен. Смотри.

    Она отвернула первую страницу книги «Сияние небес».

    Дарси прочитала, что там было напечатано, и почувствовала в собственном сознании какое-то жуткое раздвоение. Эта книга посвящается моей матери. Алтее Дискомонт Джефферис, самой прекрасной женщине, которую я знал. А чуть ниже Джефферис написал авторучкой, черными чернилами, которые уже начали выцветать: Марте Роузуолл, которая убирает за мной и никогда не жалуется. Еще ниже он расписался и поставил дату – август 1961 года.

    Написанное от руки ПОСВЯЩЕНИЕ показалось Дарси сначала неуважительным.., а потом внушающим неосознанный страх. Но прежде чем она задумалась над этим, Марта открыла книгу своего сына «Блеск славы» и положила ее рядом с книгой Джеффериса. Еще раз Дарси прочитала напечатанное ПОСВЯЩЕНИЕ: Эта книга посвящается моей матери Марте Роузуолл. Мама, я никогда не написал бы ее без тебя. А ниже была приписка тонкой шариковой ручкой: И это абсолютная правда. Я люблю тебя, мама! Пит.

    Но Дарси вообще-то не читала надпись, она только смотрела на нее. Ее взгляд двигался туда-сюда, туда-сюда между страницей с ПОСВЯЩЕНИЕ м, написанным в августе 1961 года, и ПОСВЯЩЕНИЕ-м, написанным в апреле 1985-го.

    – Видишь? – тихо спросила Марта.

    Дарси кивнула. Она увидела.

    Тонкий, наклонный, какой-то старомодный почерк был одинаковым на обеих книгах.., как и сами надписи, если не обращать внимания на вариации в выражении любви и близости. Отличается только тон написанных от руки посвящений, подумала Дарси. Разница была такой же очевидной, как между черным и белым.


    Палец

    В тот момент, когда послышался шорох, Говард Митла сидел один в своей квартире в Куинсе. Говард был обыкновенным бухгалтером, которых в Нью-Йорке множество. Его жена Вайолет Митла была обыкновенной медсестрой, работающей у зубного врача, которых в Нью-Йорке также немало. Дождавшись конца теленовостей, она побежала в магазин на углу за мороженным. После новостей шло «Поле чудес», которое ее не интересовало. Она говорила, что ведущий, Алекс Требек, похож на хитрого евангелиста, но Говард-то знал, в чем дело: в «Поле чудес» она чувствовала себя дурой.

    Шорох доносился из ванной, которую от спальни отделял крохотный отрезок коридора. Говард сразу же определил место. На вора не похоже – он еще в позапрошлом году навесил на окна толстую сетку за свой счет. Больше походило на мышку в раковине или в ванне. Может быть, даже крыса.

    Он подождал нескольких первых вопросов, надеясь, что шорох исчезнет сам по себе, но он не прекращался. Когда пошла реклама, Говард неохотно встал и пошел к двери ванной. Она была распахнута, так что шорох слышался еще громче.

    Скорее всего мышь или крыса – как будто лапки скребут о фарфор.

    – Черт, – разозлился Говард и направился в кухню.

    В углу, между газовой плитой и холодильником стояли принадлежности для уборки – швабра, ведро с тряпками, совок с гибкой ручкой. Говард взял в одну руку швабру, поближе к щетине, а в другую совок. Вооружившись таким образом, он не спеша прошагал через маленькую гостиную к двери ванной, насторожился. Прислушался.

    Царап-царап.

    Очень слабый звук. На крысу не похоже. Но что-то внутри твердило -крыса. Не простая, а нью-йоркская – уродливая мохнатая тварь с глазками-крапинками, длиннющими, как бы проволочными усами и с громадными зубами, торчащими из V-образной верхней губы. Породистая крыса.

    Звук был слабый, даже нежный, но тем не менее…

    У него за спиной Алекс Требек задавал вопрос:

    – Этого русского застрелили, отравили и задушили… и все в одну и ту же ночь.

    – Наверно, Ленин? – отозвался кто-то из участников.

    – Распутин, идиот, – пробурчал Говард Митла. Он переложил совок в ту руку, что держала щетку, и свободной рукой повернул выключатель в ванной. Он быстро направился к ванне, которая приютилась в углу под грязным, затянутым сеткой окном. Он терпеть не мог крыс и мышей, вообще любых мохнатых тварей, которые пищали и бегали (а иногда и кусались), но с детства усвоил, что, если хочешь избавиться от них, лучше делать это сразу. Если сидеть на стуле и не обращать внимания на шорох, будет еще хуже: Вай выпил пару банок пива, пока смотрела новости, и, вернувшись из магазина, первым делом направится в туалет. Если мышка в унитазе, она поднимет крышку… и потребует, чтобы он исполнил свой мужской долг и прогнал ее. Все равно никуда не денешься.

    В ванне не было ничего, кроме гибкого душа. Он свернулся на эмалированной поверхности, словно мертвая змея.

    Шорох прекратился, когда Говард входил в ванную, но теперь послышался вновь. Сзади. Он обернулся и сделал три шага к раковине, на ходу замахиваясь щеткой.

    Рука, державшая щетку, взлетела до уровня подбородка и остановилась. Он остолбенел. У него отвисла челюсть. Если бы он посмотрел на себя в заляпанное зубной пастой зеркало над раковиной, то увидел бы, как у него между языком и небом мерцают струйки слюны, тоненькие, словно паутинки.

    Из отверстия сливной трубы раковины высовывался палец.

    Человеческий палец.

    На мгновение он замер, будто понял, что его обнаружили. Потом снова начал двигаться, прокладывая себе путь, словно червь, по розовому фарфору. Он добрался до белой резиновой пробки, ощупал ее, опять спустился на фарфор. Шорох производили не крохотные мышиные лапки. Это ноготь на конце пальца постукивал по фарфору, описывая круги.

    Говард издал дикий, испуганный вопль, уронил щетку и бросился он из ванной. Он ударился плечом о кафельную стену, отскочил и снова побежал. Благополучно выбравшись, захлопнул за собой дверь и, тяжело дыша, уперся в нее спиной. Сердце у него где-то под самым горлом словно отстукивало морзянку.

    Вряд ли он долго стоял там – когда пришел в себя, Алекс Требек все еще вел троих участников через первый тур, – но он утратил всякое ощущение времени, не понимая, где он и кто он.

    Вывел его из этого состояния пронзительный звонок, который возвестил начало второго тура.

    – Тема у нас – «Космос и авиация», – говорил Алекс. – У вас сейчас семьсот долларов, Милдред, – сколько вы ставите? – Милдред, отнюдь на выглядевшая уверенным в себе эрудитом, пробормотала в ответ что-то невразумительное.

    Говард отступил от двери и вернулся в гостиную, словно на ходулях. В руке у него все еще был совок. Он посмотрел на него и разжал пальцы. Совок упал на ковер с тихим стуком.

    – Я этого не видел, – уныло пробормотал Говард Митла и свалился на стул.

    – Хорошо, Милдред, пятьсот долларов: испытательный центр ВВС, который первоначально назывался Майрок?

    Говард уставился в телевизор. Милдред, маленькая, похожая на мышку женщина со слуховым аппаратом величиной с будильник, глубоко задумалась.

    – Я этого не видел, – проговорил он чуть увереннее.

    – Авиабаза Ванденберг? – спросила Милдред.

    – Авиабаза Эдвардс, дура, – сказал Говард. И когда Алекс Требек подтвердил сказанное, Говард повторил: – Я этого вообще не видел.

    Но скоро вернется Вайолет, а он оставил щетку в ванной.

    Алекс Требек объявил участникам и зрителям, что пока еще игра открыта для всех, а через пару минут начнется суперигра, где счет может всерьез измениться. На экране появился какой-то политик и принялся объяснять, почему его необходимо избрать на следующий срок. Говард неохотно встал. Теперь он в больше степени ощущал свои ноги как ноги, а не как ходули, но возвращаться в ванную ему все равно не хотелось.

    «Вот, – сказал он себе, – это очень просто, такое часто бывает. У тебя была галлюцинация, как у многих. Ты об этом редко слышишь только потому, что о таких вещах не любят говорить… галлюцинации не приняты в обществе. Говоря о них, люди чувствуют себя так, как ты, если оставишь щетку на полу, а Вай войдет и спросит, в чем дело».

    – Послушайте, – говорил политик в телевизоре густым, вкрадчивым баритоном. – Если вникнуть в суть дела, все очень просто: хотите ли вы, чтобы бюро актов гражданского состояния округа Нассо возглавлял честный, компетентный человек или проходимец с севера штата, который никогда…

    – Думаю, это воздух в трубах, – сказал Говард, и хотя шорох, из-за которого он направился в ванную, нисколько не напоминал шум воздушных пузырей в трубах, сам звук его голоса – разумного, снова управляемого -придал ему чуть больше решимости.

    И опять-таки – Вай скоро вернется. В любую минуту. Он встал за дверью, нащупывая путь наружу.

    – Воздух в трубах! – громко продекламировал Говард и смело рванул дверь ванной. Он нагнулся, схватил щетку и потащил ее к двери. Ему пришлось сделать не больше двух шагов в крохотное помещение с выцветшим, покоробленным линолеумом и видом на тусклое, забранное мелкой сеткой вентиляционное отверстие, и, скорее всего, он даже не заглянул в раковину. Он стоял снаружи, прислушиваясь.

    Царап-царап. Царап-царап.

    Он поставил щетку и совок на законное место между плитой и холодильником в кухне и вернулся в гостиную. Там он постоял, поглядывая на ванную. Дверь была распахнута, льющийся оттуда свет веером расходился в крохотном закутке в прихожей.

    «Надо бы пойти выключить свет. Ты же знаешь, какой Вай поднимает шум из-за этого. Тебе даже не нужно входить. Просто просунуть руку за дверь и щелкнуть».

    А если что-то схватит его за руку, пока он будет тянуться к выключателю?

    Вдруг чужой палец схватит его за палец?

    Как насчет этого, дамы и господа?

    Тот звук все еще был слышен. В нем было нечто до ужаса неумолимое. Можно было сойти с ума.

    Царап. Царап. Царап.

    По телевизору Алекс Требек объяснял условия суперигры. Говард подошел и прибавил звук. Потом снова уселся на стул и сказал себе, что из ванной ничего не слышится, абсолютно ничего.

    Разве что воздух в трубах.

    Вай Митла была из тех женщин, которые двигаются с таким изяществом, что кажутся чуть ли не хрупкими… но Говард был на ней женат двадцать один год и прекрасно знал, что никакой хрупкости в ней нет и в помине. Она ела, пила, работала, танцевала и занималась любовью в одном и том же темпе – напористом. Она ворвалась в квартиру, как небольшой ураган. Правой рукой она прижимала к груди объемистый бумажный мешок. Не останавливаясь, она внесла его в кухню. Говард слышал, как мешок раскрылся, хлопнула дверца холодильника и затем закрылась. Вернувшись, она швырнула Говарду свое пальто.

    – Повесь, пожалуйста! – попросила она. – Я сейчас описаюсь! Ей богу! Фью!

    «Фью!» было любимым междометием Вай.

    – Конечно, Вай, – произнес Говард и встал с темно-синим пальто Вай в руках. Он не сводил с нее глаз, пока она бежала по коридору и через дверь ванной.

    – Электрокомпания очень любит, когда ты оставляешь включенный свет, Гови, – крикнула она через плечо.

    – Я нарочно, – ответил он. – Знал, куда ты сразу помчишься.

    Она засмеялась. Он слышал шорох ее белья.

    – Ты слишком хорошо меня знаешь – у посторонних это называется любовью.

    «Надо сказать ей – предупредить ее», – подумал Говард, зная, что не сможет этого сделать. Что он ей скажет? Берегись, Вай, там из трубы раковины торчит палец, не дай ему ткнуть тебя в глаз, когда наклонишься за стаканом воды?

    Кроме того, это ведь просто галлюцинация из-за воздуха в трубах и из-за того, что он боится мышей. Теперь, когда прошло несколько минут, он в это почти верил.

    Как бы там ни было, он стоял с пальто. Вай на руках, ожидая, когда она завизжит. И спустя десять-пятнадцать бесконечных секунд услышал:

    – Боже мой, Говард!

    Говард подскочил, еще крепче прижимая пальто к груди. Сердце, уже было успокоившееся, снова начало выстукивать морзянку. Он порывался заговорить, но слова застревали в горле.

    – Что? – наконец выговорил он. – Что такое, Вай?

    – Полотенца! Попадали на пол! Что случилось?

    – Не знаю, – отозвался он. Сердце колотилось еще быстрее, и он не мог определить, чем было тошнотворное ощущение где-то в самом низу живота -облегчением или ужасом. Наверное, он свалил полотенца, когда налетел на стену.

    – Наверное, привидения, – сказала она. – Кроме того, не хочу тебя пилить, но ты забыл закрыть раковину.

    – Извини, – произнес он.

    – Ну да, ты всегда так говоришь, – донесся ее голос. – Ты, наверное, хочешь, чтобы я туда свалилась и утонула. Когда-нибудь так и случиться! -Чавкающий звук – она сама заткнула пробку. Говард выжидал, затаив дыхание, все еще сжимая пальто.

    – У кого рекорд по количеству удалений за одну игру? – спрашивал Алекс Требек.

    – Том Сивер? – Милдред слегка откинулась.

    – Роджер Клеменс, бестолочь, – сказал Говард.

    Пш-ш-ш! – донесся шум сливаемой воды. Вот сейчас наступит момент, которого он ждет (до Говарда только сейчас дошло), пауза, казалось, длится бесконечно. Потом взвизгнул кран с горячей водой (он все собирался починить этот кран и все забывал), вода потекла в раковину, и Вай начала мыть руки.

    Никакого визга.

    А откуда быть визгу, если никакого пальца нет?

    – Воздух в трубах, – более уверенно произнес Говард и пошел вешать пальто жены.

    Она вышла, оправляя юбку.

    – Я принесла мороженное, – сказала она, – вишневое с ванилью, как ты хотел. Но для начала давай попробуем пиво, Гови. Новый сорт. Называется «Американское зерно». Я о таком никогда не слышала, но оно было на дешевой распродаже, и я взяла шесть банок. Не рискнешь – не выиграешь, так ведь?

    – Точно, – сказал он, морща нос. Когда Вай принесла ему из кухни стакан со своим новым приобретением, он понял, что страх прошел. Он решил, что лучше страдать галлюцинациями, чем наблюдать, как настоящий палец высовывается из слива раковины – живой, указующий во все стороны.

    Говард опять уселся на стул. Когда Алекс Требек объявил тему последней суперигры – шестидесятые годы, он задумался над тем, что ему было известно из различных телепередач: галлюцинации бывают у людей, страдающих либо а) эпилепсией, либо б) опухолью мозга. И таких передач он помнил немало.

    – Знаешь, – сказала Вай, возвращаясь в комнату с двумя стаканами пива, – не нравятся мне вьетнамцы, которые держат этот магазин. И, наверное, никогда не понравятся. По-моему, они подлые.

    – Ты видела, чтобы они делали что-нибудь подле? – спросил Говард. Он и сам считал, что супруги Ла какие-то не такие… но сегодня это его мало волновало.

    – Нет, – ответила Вай, – не видела. Тем более они подозрительные. И еще они все время улыбаются. Отец меня всегда учил: «Нельзя доверять улыбающемуся мужчине. И еще он говорил… Говард, с тобой все в порядке?

    – Что он говорил? – спросил Говард, делая слабую попытку вернуться на землю.

    – Очень мило, дорогой, ты бледный, как молоко. Что с тобой? Тебе плохо?

    «Нет, – хотелось сказать ему, – мне не плохо – это слишком мягко сказано. Я думаю, нет ли у меня эпилепсии или опухоли в мозгу, Вай, -может от этого стать плохо?»

    – Наверное, заработался, – сказал он. – Я тебе рассказывал про эту новую налоговую декларацию. Больница Светой Анны.

    – А что там?

    – Клубок змей, – произнес он, что тут же вызвало ассоциации с ванной – с раковинным сливом. – Нельзя доверять монахиням вести бухгалтерские книги. Это надо записать в Библии для полной надежности.

    – Ты позволяешь мистеру Латропу садиться себе на шею, – отрезала Вай. – Так и будет, пока не научишься стоять за себя. Хочешь иметь инфаркт?

    – Нет.

    «И эпилепсии, и опухоли в мозгу тоже не хочу. Прошу тебя, Господи, сделай это одноразовым явлением. Ладно? Однажды привиделось – и чтобы больше не повторялось. Ладно? Пожалуйста. И чтоб с сахарком, ладно?»

    – Да уж, конечно, – печально заметила она. – Арлан Кац на днях говорила, что если мужчинами моложе пятидесяти случается инфаркт, им очень редко удается выкарабкаться. А тебе только сорок один. Ты должен уметь постоять за себя, Говард. Не быть таким размазней.

    – Видимо, да, – задумчиво произнес он.

    Алекс Требек задал финальный вопрос суперигры: «Группа хиппи, которые проехала на автобусе из конца в конец Соединенных Штатов с писателем Кеном Кизи?» Заиграли музыкальную заставку финала. Двое мужчин-участников сосредоточенно писали. Милдред, женщина с микроволновой печью в ухе, выглядела растерянной. Наконец и она принялась что-то царапать. Энтузиазма у нее явно не наблюдалось.

    Вай отхлебнула большой глоток.

    – Э-э! – воскликнула она. – Неплохо! И всего два шестьдесят семь за шесть банок!

    Говард тоже отпил. Ничего особенного, но пиво все же было влажное и к тому же холодное. Уже утешительно.

    Оба мужчины даже и близко не попали. Милдред тоже ошиблась, но по крайней мере хоть что-то знала. – «Веселые ребята?» – написала она.

    – «Веселые проказники», жопа: – буркнул Говард.

    Вай восхищенно посмотрела на него:

    – Ты все на свете знаешь, Говард, правда?

    – Если бы, – вздохнул тот.

    Говард не был особым любителем пива, но в этот вечер осилил три банки из приобретения Вай. Он надеялся, что пиво поможет ему быстрее уснуть. Он боялся, что всю ночь будет ворочаться, думая о том, что привиделось ему в раковине. Но, как часто объясняла ему Вай, в пиве полно витамина Р, и около восьми тридцати она отправилась в спальню переодеться в ночную рубашку. Говард с явной неохотой проследовал в ванную облегчиться.

    Прежде всего он подошел к раковине и заставил себя заглянуть туда.

    Ничего.

    Уже облегчение (в конце концов, лучше галлюцинация, чем настоящий палец, отметил он про себя, несмотря на вероятность опухоли в мозгу), но изучать слив глубже все равно не хотелось. Медная крестовина внутри, предназначенная для того, чтобы улавливать клочья волос или, допустим, булавки, исчезла много лет назад, так что слив представлял собой просто темную дыру, окруженную кольцом из нержавеющей стали. Она смотрела на тебя, как пустая глазница.

    Говард взял резиновую пробку и заткнул отверстие. Так лучше.

    Он отошел от раковины, приподняв крышку унитаза (Вай всегда ругала его за то, что он забывает опускать ее после себя, но почему-то не испытывала острой необходимости делать это за собой) и наклонился над ним. Он был их тех мужчин, которые способны начать мочиться немедленно только при крайней необходимости ( а в переполненных общественных туалетах не мог вообще – мыль о том, что позади стоит очередь, мгновенно блокировала ему сфинктер), и сейчас делал то, что и всегда, в течение нескольких секунд промежутка между тем, как он настроит инструмент, и моментом, когда он начнет действовать: считал про себя простые числа.

    Он дошел до тринадцати и вот уже было начал, как вдруг сзади донесся резкий звук: тук-тук! Мочевой пузырь, опознав еще раньше, чем мозг, звук с силой выталкиваемой из дыры резиновой пробки, мгновенно закрылся (с режущей болью).

    Спустя мгновение этот звук – звук ногтя, легонько постукивающего по фарфору при вращении любопытного пальца, – раздался снова. Кожа у Говарда похолодела и, казалось, съежилась так, что уже не закрывала плоть под ней. Вырвалась единственная капля мочи, плюхнувшись в унитаз, и пенис сжался у него в руке, как черепаха, ищущая спасения под панцирем.

    Говард, пошатываясь, отошел к раковине. Он заглянул туда.

    Палец вернулся. Он был очень длинный, но во всем остальном выглядел нормальным. Говард видел ноготь, не обкусанный и не чрезмерно длинный, и первые две фаланги. На его глазах палец отстукивал и исследовал путь вокруг отверстия.

    Говард нагнулся и заглянул в раковину. Труба, восходящая от пола, была диаметром никак не больше восьми сантиметров. Рука там поместиться не могла. Кроме того, труба резко изгибалась там, где был сифон. На чем же держится палец? На чем он может держаться?

    Говард выпрямился, и какое-то время казалось, что голова у него просто оторвется от тела и улетит. Перед глазами у него поплыли черные пятна.

    «Я сейчас упаду в обморок!» – подумал он. Он вцепился в мочку правого уха и дернул изо всех сил, как пассажир поезда в минуту опасности хватается за стоп-кран. Головокружение прошло… но палец оставался на месте.

    Это не галлюцинация, как это может быть? Он видел поверх ногтя крохотную капельку воды, а под ним – белую полоску – мыло, скорее всего -мыло. Вай мыла руки после туалета.

    «Все равно это может быть галлюцинация. Может. Если ты видишь на нем воду и мыло, это ведь не значит, что тебе это не привиделось. И послушай, Говард, – если это не приведение, то что он там делает? Как он туда попал, прежде всего? И почему Вай его не видела?»

    «Тогда позови ее, позови! – приказывал ему разум, а в следующую микросекунду отменял собственный приказ: – Нет! Не зови! Потому что если ты по-прежнему видишь его, а она нет…»

    Говард зажмурил глаза и какое-то время находился в мире, где существовали только красные вспышки света и бешено колотящееся сердце. Когда он открыл глаза, палец оставался на месте.

    – Что ты? – прошептал он сквозь плотно сжатые губы. – Что ты есть и что тут делаешь?

    Палец немедленно прекратил метаться вслепую. Он распрямился и указал на Говарда. Тот отшатнулся, прикрывая рот руками, чтобы не заорать. Он хотел оторвать взгляд от этой злой, отвратительной штуки, хотел опрометью выскочить из ванной (и пусть Вай говорит, что хочет)… но на какое-то время оказался парализованным, не способным оторваться от этого розоватого чудовища, напоминавшего перископ из плоти.

    Потом палец согнулся во втором суставе. Кончик его опустился, коснулся фарфора, и постукивание по кругу возобновилось.

    – Гови? – позвала Вай. – Ты что там, уснул?

    – Сейчас! – откликнулся он неестественно веселым тоном.

    Он смыл ту единственную каплю мочи, которая попала в унитаз, и направился к выходу, обходя раковину кругом. Однако заметил свое отражение в зеркале: огромные глаза, неестественно бледная кожа. Он пощипал себя за обе щеки, выходя из ванной, которая всего за какой-то час сделалась самым страшным и необъяснимым местом в мире.

    Когда Вай зашла в кухню посмотреть, что он так долго делает, Говард заглядывал в холодильник.

    – Что ты хочешь? – спросила она.

    – Пепси. Пойду, наверно, к Ла и куплю баночку.

    – После трех банок пива и вишнево-ванильного мороженного? Ты же лопнешь, Говард.

    – Не лопну, – пробормотал он. – Но это произойдет, если я не отолью то, что скопилось в почках, – уточнил он про себя.

    – Ты уверен, что все в порядке? – Вай критически осмотрела его, но тон ее стал мягче – с оттенком подлинного сочувствия: – Потому что выглядишь ты ужасно. Правда.

    – Слушай, – выдавил он, – у нас в конторе грипп. Я полагаю…

    – Я тебе дам соды, если действительно нужно, – предложила она.

    – Не надо, – поспешно вмешался Говард. – Ты в ночной рубашке. Смотри, я уже надеваю пальто.

    – Когда ты в последний раз попробовал диету из супа и орехов, Говард? Это было так давно, что я уже забыла.

    – Поищу ее завтра, – неопределенно ответил он, выходя в маленькую прихожую, где висели пальто. – Она, наверное, где-то среди страховых полисов.

    – Это было бы лучше. А если уж ты спятил и собрался выходить, то надень мой шарф!

    – Ладно. Это правильно. – Он надел пальто и застегивал его, стоя к ней спиной, чтобы она не заметила, как у него дрожат руки. Когда он повернулся, Вай уже скрылась в ванной. Он молча постоял в предвкушении того, что теперь уж она завизжит, но тут вода полилась в раковину. Затем он услышал, как Вай чистит зубы в своей обычной манере – с напором.

    Он постоял еще и вдруг мысленно вынес себе приговор тремя простыми словами: «Я схожу с ума».

    Возможно… но это не меняет того факта, что, если он в ближайший момент не провернет кое-что, его ждут крайне неприятные последствия. По крайней мере, эту проблему он способен решить, и Говард испытал некоторое утешение. Он открыл дверь, уже было вышел, потом вернулся, чтобы взять шарф Вай.

    «Когда ты намерен рассказать ей о последний удивительных событиях в жизни Говарда Митла? – вдруг решил он осведомиться у самого себя.

    Говард тут же отогнал эту мысль и сосредоточился на том, чтобы затолкать концы шарфа за отвороты пальто.

    Квартира Митла была на пятом этаже десятиэтажного здания на Хокинг-стрит. За полквартала, на углу Хокинг и Куинс-бульвара, находился работавший круглосуточно магазин «Деликатесы и удобства Ла». Говард повернул налево и дошел до конца здания. Здесь была узкая тропинка, которая вела к мусоропроводу. По обе ее стороны стояли контейнеры для мусора. Здесь бездомные, далеко не все из которых были пропащими алкоголиками, устраивали себе неуютным ночлег из газет. В этот вечер, кажется, никто не собирался поселиться на тропе, за что Говард был им очень благодарен.

    Он зашел в укромный промежуток между двумя контейнерами, расстегнул джинсы и обильно помочился. Сначала он испытал такое облегчение, что почти забыл недавние удары судьбы, но по мере того как напор ослабевал, опять начал обдумывать свое положение, и отчаяние опять овладело им.

    Положение его было, прямо скажем, безвыходным.

    Вот он стоит и мочится на стену дома, в котором имеет теплую, уютную квартиру, оглядываясь через плечо, не заметил ли его кто-нибудь.

    Появись здесь бандит или грабитель, пока он находится в таком беззащитном состоянии, ничего хорошего не будет, но гораздо ужаснее, если его увидит кто-то из знакомых – Фенстеры, например, из 23-й или Дэттлбаумы из 35-й. И что скажет Вай эта языкастая Алисия Фенстер?

    Он застегнул штаны и вернулся к началу тропинки. Тщательно осмотревшись по сторонам, он зашел в магазин и купил банку пепси-колы у улыбающейся бронзовокожей миссис Ла.

    – Что-то вы сегодня бледный, мистер Митра, – произнесла она со своей неизменной улыбкой. – Все в порядке?

    «О да, – подумал он. – Я действительно брежу, спасибо, миссис Ла. Просто замечательно».

    – Поймал таракана в раковине, – пояснил он ей. Она нахмурилась, не переставая улыбаться, и он сообразил, что ляпнул что-то не то. – В конторе, я имею в виду.

    – Лучше одевайтесь теплей, – сказала она. Складка на ее почти идеально гладком лбу разошлась. – Радио говорит, будет холодно.

    – Спасибо, – поблагодарил он и вышел. По пути домой он открыл банку и вылил ее в канаву. Учитывая, что ванная теперь стала вражеской территорией, ему менее всего хотелось пить на ночь.

    Когда он вошел, Вай похрапывала в спальне. Три банки пива хорошо на нее подействовали. Он поставил пустую банка на столик кухне, затем постоял за дверью ванной. Потом прижался уход к дереву.

    Царап-царап. Царап-царап-царап.

    – Вонючий сукин сын, – прошептал он.

    Он отправился спать не почистив зубы – впервые с тех пор, как мать забыла положить ему, двенадцатилетнему зубную щетку, когда отправляла в летний лагерь. *** Он лежал в постели рядом с Вай и не спал.

    Слышно было, как палец продолжает свой бесконечный поиски в ванной, постукивая ногтем. На самом деле он не мог слышать сквозь закрытые двери и знал это, но представлял, как он это слышит, что было ничуть не лучше. «Нет, – говорил он себе, – по крайней мере ты знаешь, что это лишь воображение. Насчет самого пальца ты не уверен».

    Впрочем, это мало утешало. Он все еще не мог уснуть и не приблизился к решению проблемы. Он знал, что не сможет до бесконечности выдумывать предлоги, чтобы выйти помочиться возле мусорных ящиков. Он сомневался, получится ли это даже на протяжении двух суток, а что будет, когда приспичит большая нужда, леди и джентльмены? Вот вопрос, который никогда не задавали в суперигре, и он не имел ни малейшего представления, как на него ответить. Не под ящиками же – тут он был совершенно уверен.

    «Может быть, – осторожно предположил внутренний голос, – со временем ты привыкнешь в этой штуке».

    Нет. Немыслимо. Он двадцать один год жил с Вай и все еще не в силах был зайти в ванную, когда она была там. Эти цепи просто замыкало от перенапряжения. Она могла весело сидеть на унитазе и болтать с ним о том, что делала на работе у доктора Стоуна, пока он брился, но он на это был не способен. Не то воспитание.

    «Если этот палец не уйдет сам по себе, значит, тебе придется пересмотреть свое воспитание, – настаивал голос, – потому что кое-что, по-видимому, нуждается в коренной перестройке».

    Он повернул голову и взглянул на будильник. Четверть третьего… и, меланхолично сообразил он, что необходимо помочиться.

    Он осторожно поднялся с кровати, миновал ванную, из-за закрытой двери которой доносилось все то же непрекращающееся царапанье и постукиванье, и направился в кухню. Он придвинул табуретку к кухонной раковине, влез на нее и тщательно прицелился в сливное отверстие, настороженно прислушиваясь, не проснулась ли Вай.

    Наконец получилось… лишь когда он перебрал все простые числа вплоть до трехсот сорока семи. Рекорд всей жизни. Он поставил табуретку на место и побрел обратно в постель, размышляя про себя: «Я так не смогу. Долго не протяну. Просто не смогу».

    Проходя мимо двери ванной, он оскалился.

    Когда в шесть тридцать зазвонил будильник, он вскочил с постели, прошаркал в ванную и пошел внутрь.

    В сливе было пусто.

    – Слава Богу, – прошептал он дрожащим голосом. Волна облегчения, почти священное вдохновение, охватила его. – О, слава Б…

    Палец высунулся, как ванька-встанька, словно привлеченный звуком его голоса. Он молниеносно крутнулся три раза и застыл, словно сеттер перед прыжком. И указывал прямо на него.

    Говард отскочил, издавая бессвязное рычание.

    Верхняя фаланга пальца сгибалась и разгибалась, словно приманивала его. Доброе утро, мистер, рад вас видеть.

    – Сволочь, – пробормотал Говард. Он повернулся к унитазу. Решительно вознамерился помочиться… и ничего. Вдруг его охватило бешенство… жгучее желание просто наброситься на наглого пришельца в сливе, вытащить его из пещеры, бросить на пол и топтать босыми ногами.

    – Говард? – сонно спросила Вай. Она постучала в дверь. – Уже?

    – Да, – ответил он настолько мог спокойным тоном. Он спустил воду в унитаз.

    Ясно было, что Вай мало интересует его тон и его вид. Она страдала от непредвиденного похмелья.

    – Чуть не напустила лужу, но могло бы быть и хуже, – пробормотала она, вихрем пронесшись мимо него, задирая ночную рубашку и усаживаясь на унитаз. Она потрогала свой лоб. – В рот больше не возьму этой дряни, благодарю покорно. «Американское зерно» – это страшное говно. Кто бы подсказал этим типам, что удобрение в хмель следует сыпать до того, как сажаешь, а не после. Три паршивые банки – и голова разваливается. Господи! Ну что ж, какова цена – таков и вкус вина. Особенно если продают такие гады, как эти Ла. будь лапочкой, дай мне аспирин, а, Гови?

    – Конечно, – сказал он и осторожно приблизился к раковине. Палец снова исчез. Вай, кажется, и на этот раз его спугнула. Он достал аспирин из аптечки и высыпал две таблетки. Ставя пузырек обратно, он заметил, как кончик пальца на мгновение высунулся из дыры. На полсантиметра, не более, и опять как бы поднял воду, прежде чем скрыться.

    Он дал Вай аспирин и сказал:

    – Минуточку – налью тебе воды.

    – Не надо, – тоскливо пробормотала Вай и принялась крушить таблетки зубами. – Так быстрее действует.

    – Да он же тебе все кишки сожжет, – настаивал Говард. Он обнаружил, что не против оставаться в ванной, пока Вай с ним.

    – Не беспокойся, – произнесла она еще более мрачным тоном. Она спустила воду в унитазе. – Как ты сейчас?

    – Не лучшим образом, – честно признался он.

    – У тебя тоже?

    – Похмелье? Нет. Скорее грипп, с доктором я говорил. Горло болит, и палец беспокоит.

    – Что?

    – Пятна, говорю. Пятна какие-то на щеках.

    – Знаешь что, лучше оставайся дома. – Она подошла к раковине и стала энергично чистить зубы.

    – Может, и тебе лучше остаться, – сказал он. Он, однако, не хотел, чтобы Вай была дома; он хотел, чтобы она помогала доктору Стоуну ставить пломбы и прочищать каналы, но было бы невежливо не сказать что-то.

    Она глянула на его отражение в зеркале. У нее уже появлялся легкий румянец, глаза чуть засветились. Приходила в себя Вай тоже энергично.

    – В тот день, когда я не выйду на работу из-за похмелья, я брошу пить совсем, – сказала она. – И потом, я нужна доку. Мы сегодня ставим полную верхнюю челюсть. Грязная работа, но кто-то должен ее делать.

    Она сплюнула прямо в слив, и Говард восхищенно подумал: «В следующий раз он появится, весь заляпанный зубной пастой. Господи!»

    – Сиди дома, укутайся и пей побольше жидкости, – наказывала Вай тоном старшей медсестры, который следовало понимать: «не будешь выполнять предписаний – сам будешь виноват». – Почитай. И дай понять этому вонючке Латропу, что он теряет, когда тебя нет. Пусть дважды подумает.

    – Не плохая идея, – поддержал Говард.

    Она поцеловала его на бегу и подмигнула:

    – Твоя Увядающая Вайолет кое-что в жизни понимает, – похвасталась она. Когда через полчаса она побежала на свой автобус, то беззаботно напевала, забыв о похмелье.

    Первое, что сделал Говард после ухода Вай, – приставил табуретку к кухонной раковине и помочился туда. Без Вай было легче: не успел он дойти до двадцати трех – десятого по счету простого числа, – как дело пошло. Уладив эту проблему хотя бы на ближайшие несколько часов, он прошел в прихожую и просунул голову в ванную. Он сразу увидел палец, и это было ненормально. Немыслимо – потому что из двери он мог видеть только край раковины. А раз видел, значит…

    – Что ты делаешь, подонок? – заорал Говард, и палец, который вертелся во все стороны, как бы пробуя ветер, обратился к нему. Он был испачкан зубной пастой, как и следовало ожидать. Он изогнулся по направлению у нему… но теперь изогнулся в трех местах, что было уж вовсе невозможно, совершенно невозможно, потому что на любом пальце третий сустав находится на стыке с кистью.

    «Он удлиняется, – промелькнуло у него в мозгу. – Я не знаю, как это может быть, но это так – он уже выходит за край раковины о крайней мере сантиметров на восемь… если не больше!»

    Он осторожно прикрыл дверь в ванную и вернулся в гостиную. Ноги снова превратились в негнущиеся ходули. Ледокол в мозгу исчез, расплющенный под тяжестью белого ужаса и растерянности. Это был не айсберг, а целый ледник. Говард Митра сел на стул и закрыл глаза. За всю свою жизнь он не ощущал себя таким одиноким, таким растерянным и бессильным. Он просидел так довольно долго, застыв в оцепенении. Всю ночь он не спал, и теперь уснул, пока все удлиняющийся палец в раковине стучал и царапал, царапал и стучал.

    Ему снилось, что он участвует в «Поле чудес» – не новом варианте с большими ставками, а в обычной дневной передаче. Вместо компьютерных экранов ассистент позади игрового стола просто выставляет карточку, когда участник называл ответ. Вместо Алекса Требека ведущим был Арт Флеминг с гладко зализанными волосами и простецкой улыбкой. В центре стола сидела та же Милдред с той же спутниковой антенной в ухе, но с пышным начесом под Жаклин Кеннеди и в роскошных дымчатых очках вместо пенсне.

    И все изображение было черно-белым, включая его самого.

    – Ладно, Говард, – произнес Арт, указывая на него. У Арта был странный указательный палец в полметра длиной; он торчал из неплотно сжатого кулака, словно учительская указка. На ногте засохла зубная паста. – Твоя очередь ставить.

    Говард взглянул на доску и сказал:

    – Тема «Вредные насекомые» за сто долларов, Арт.

    Сняли квадрат «100 долларов», и Арт прочел: «Лучший способ избавиться от зловредных пальцев в раковине».

    – Это… – начал Говард и запнулся. Черно-белая аудитория в студии пялила на него глаза. Черно-белый оператор наезжал крупным планом на его залитое потом черно-белое лицо. – Это… гм…

    – Быстрее, Говард, твое время истекает, – ласково приговаривал Арт Флеминг, указывая на него своим неимоверно длинным пальцем, но Говард остолбенел. Он готов был пропустить вопрос, пусть с него вычтут сто долларов, пусть он вообще окажется в минусах, пусть он совсем проиграл, пусть ему не дадут заглянуть в эту распроклятую энциклопедию…

    На улице громко фыркнул грузовик. Говард мгновенно проснулся, дернувшись всем телом и едва не слетев со стула.

    – Это жидкость для чистки раковин! – орал он. – Жидкость для чистки раковин!

    Это и был ответ. Правильный ответ.

    Он расхохотался. Пять минут спустя, все еще продолжая смеяться, он застегивал пальто и открывал дверь.

    Говард рассматривал пластмассовый флакон, который ковырявшийся в зубах продавец в магазине хозяйственных товаров «Счастливый умелец» на Куинс-бульваре выставил на прилавок. Там была нарисована женщина в фартуке. Она одной рукой подбоченилась, а другой лила струю жидкости то ли в заводской сифон, то ли вы биде из фильмом Орсона Уэллеса. «РАКУШКА» -было написано на этикетке. – «ВДВОЕ сильнее лучших известных средств! Прочищают ванны, души и раковины ЗА СЧИТАННЫЕ МИНУТЫ. Растворяет волосы и органические загрязнения!»

    – Органические загрязнения, – повторил Говард. – Как это понимать?

    Лысый продавец с усеянным прыщами лбом пожал плечами. Зубочистка перекатывалась у него во рту из одного конца в другой.

    – Жратва, наверное. Но лучше не ставить этот флакон рядом с жидким мылом, если вы понимаете, о чем я говорю.

    – Что, разъедает руки? – спросил Говард, надеясь, что в его голосе слышится надлежащий испуг.

    Продавец снова передернул плечами:

    – Думаю, что не такое мощное средство, как то, что мы продавали раньше – с щелочью, но теперь запрещено. По крайней мере, я так думаю. Но вот это видите? – Он ткнул коротким пальцем в нарисованные череп и кости с надписью «ЯД». Говард внимательно рассматривал это палец. Он теперь присматривался ко всем пальцам.

    – Да, – сказал Говард. – Вижу.

    – Это, знаете ли, не для красоты рисуют. Если у вас дети, им этого никак нельзя. И сами не полощите им горло. – Он захохотал, перекатывая зубочистку по нижней губе.

    – Не буду, – сказал Говард.

    Он повернул флакон и принялся читать надпись: «Содержит гидроксид натрия и гидроксид калия. При попадании на кожу вызывает сильные ожоги». Годится. Неизвестно, в какой степени годится, но как узнать?

    Внутренний голос задумчиво сказал: «А что если он только взбесится, Говард? Что тогда?»

    Гм… что тогда? Он же в раковине?

    «Да… но он вроде бы растет».

    Что же все-таки выбрать? Тут голос почему-то молчал.

    – Мне бы не хотелось торопить вас с такой важной покупкой, – сказал продавец, – но я сегодня один, а мне еще обрабатывать накладные, так что…

    – Я беру это, – сказал Говард, доставая бумажник. И тут ему бросилась в глаза другая витрина с вывеской «ОСЕННЯЯ РАСПРОДАЖА». – А что там? -спросил он. – Вон то?

    – То? – переспросило продавец. – Электрические ножницы для стрижки кустарника. Мы их в июне получили две дюжины, но они почему-то не пошли.

    – Дайте мне пару, – сказал Говард Митла. Он улыбнулся, и продавец потом рассказывал полиции, что эта улыбка ему не понравилась. Нисколько.

    Говард, придя домой, выложил покупки на кухонный стол; коробку с электрическими ножницами он отодвинул подальше, надеясь, что до них не дойдет. Конечно, не дойдет. Потом внимательно изучил инструкцию на флаконе «Ракушка».

    «Медленно вылить 1/4 флакона в раковину… дать отстояться пятнадцать минут. При необходимости повторить».

    Ну, до этого, конечно, не дойдет, или… а вдруг дойдет?

    Для верности Говард решил вылить сразу полфлакона. Может, даже чуть больше.

    После долгих мытарств ему удалось открутить колпачок. Потом через гостиную он с мрачным видом направился в прихожую, неся на вытянутых руках белый пластмассовый флакон – словно солдат, знающий, что в любую минуту может получить приказ подниматься в атаку.

    «Подожди минутку! – заорал внутренний голос, когда он взялся за дверь, и рука у него дернулась, – Это идиотизм! Ты знаешь, что это идиотизм! Тебе не нужна жидкость для раковин, тебе нужен психиатр! Тебе нужно лечь на кушетку и рассказать кому следует, что ты выдумал – да, именно так, выдумал, – будто в раковине сидит палец и растет!»

    – О нет, – твердо произнес Говард, покачав головой. – Пути назад нет. Он не мог – никак не мог – представить, как он рассказывает все это психиатру… да кому бы то ни было. А вдруг это дойдет до мистера Латропа? Может дойти – через отца Вай. Билл Де Хорн был аудитором в фирме «Дин, Грин и Латроп» уже тридцать лет. Именно он устроил Говарду прием у Латропа, дал ему блестящую рекомендацию… словом, сделал все, чтобы устроить его на эту работу. Сейчас Де Хорн на пенсии, но они часто видятся с Джоном Латропом. Если Вай узнает, что ее Гови ходил к психиатру (а как скрыть такое от нее? ), то расскажет мамочке – она ей все сообщает. Миссис Де Хорн, разумеется, передаст мужу. А мистер Де Хорн…

    Говард представил, как двое пожилых мужчин – его тесть и хозяин – сидят в кожаных креслах в каком-то мифическом клубе – на обивке кресел поблескивают маленькие золотые гвоздики. Ему ясно привиделось, как они пьют шерри; рюмка с золотым ободком стоит на столике справа от мистера Латропа. (Говард ни разу не видел, чтобы кто-то из них пил шерри, но в такой фантазии это был обязательный элемент). Он увидел, как Де Хорн -которому уже под восемьдесят и налицо явные признаки маразм – доверительно наклоняется к собеседнику и шепчет: «Представляете, что делается с моим зятем Говардом, Джон! Он собирается к психиатру. Думает, что у него в раковине сидит палец, видите ли. Вам не кажется, что он пристрастился к наркотикам или что-нибудь в этом роде?»

    А может быть, не следует опасаться всерьез, что именно так получиться? Он думал, что подобное вероятно – в той или иной форме, – а если нет? Все равно он не может пойти к психиатру. Что-то в нем – очень близкое к тому, что не позволяло ему мочиться в общественном туалете, если сзади стояла очередь, – просто отрицало такое предположение. Он не ляжет на кушетку и не скажет: «У меня в раковине торчит палец», – чтобы какой-нибудь очкарик с козлиной бородкой потом донимал его вопросами. Это то же самое, что «Поле чудес».

    Он снова взялся за ручку.

    «Тогда позови водопроводчика! – отчаянно завопил голос. – Сделай хотя бы это! Не надо говорить ему, что ты видел! Просто скажи, что засорилась труба! Или что твоя жена уронила в раковину обручальное кольцо! Скажи ему что угодно!»

    Но это еще бесполезнее, чем обращаться к психиатру. Это Нью-Йорк, а не какой-нибудь провинциальны