Оглавление

  • Бархатные губы
  • Бетти
  • Внутренняя дисциплина
  • Возвращение шефа
  • Воспитание девочек
  • Воспитание Елены
  • Воспоминания из детства. 1981 год
  • Девочка и щётка для волос
  • День свадьбы
  • Депрессия
  • Защита диплома
  • И девочки тоже…
  • Игра по настоящему
  • Игра
  • ИСПОВЕДЬ ИДЕАЛЬНОГО МУЖА
  • ИСПОВЕДЬ
  • История мазохистки
  • Кнут и пряник
  • Командировка
  • Комната под лестницей
  • Лайза
  • Леночка
  • Марина Сергеевна
  • Месть жены
  • Мой папа
  • На поиски приключений
  • Наутро после
  • Наказание
  • Одноклассница
  • Озеро
  • Первая порка в 19лет
  • Первая порка Дашки
  • Письмо
  • Пока меня не будет
  • Порка на двоих
  • Порка от сестры
  • После уроков
  • Потерянный клиент
  •   Преступление и наказание
  • ГЛАВА I
  • ГЛАВА II
  • ГЛАВА III
  • ГЛАВА IV
  • ГЛАВА V
  • ПОЧТИ КОНЕЦ
  •   Приложитесь в пределах
  •   Происшествие в Спанкленде
  •   Пуританка
  •   Рассказ первокурсницы
  •   Романтический ужин
  •   Своя игра
  •   Сделка
  •   Семейная щётка для волос
  •   Сигареты = Порка
  •   Сон в летнюю ночь …
  •   Специфика супружеской жизни
  •   Строгая Алиса
  •   Студенты
  •   Урок для учительницы
  •   УТРЕННЕЕ ПРОБУЖДЕНИЕ
  •   Чаепитие
  •   Чего хочет женщина
  •   Шлёпка дочери за двойки
  •   Юлия Игоревна
  •   Вопрос расстановки приоритетов
  •   Вопрос расстановки приоритетов (часть 2)
  •   Дисциплинатор (сеанс воспитания на дому)
  •   Дисциплинатор (история вторая)
  •   Жестокие игры
  •   Жестокие игры (часть 2)
  •   Прерванное наказание
  •   (продолжение рассказа «Прерванное наказание»)
  •   Воспитание лентяя
  •   Воспитательница
  •   Воспоминание молодожёнов о порке в детстве
  •   Корпоративное воспитание
  •   Майк получает урок
  •   Мама принимает меры!
  •   Порка за подглядывание
  •   Порка кузины
  •   Порка любимой в субботу
  •   Порка мамой подруги
  •   Порка на ночь
  •   Порка подругой семьи
  •   Порка при свидетелях
  •   Порка ремнём или как меня наказывала мама
  •   Порка секретарши
  •   Прыгалки
  •   Рука судьбы
  •   Справедливое наказание
  •   Удовольствие от порки
  •   История Нины
  •   Остров мен или порка на острове

    КНИГА

    ДИСЦИПЛИНА

    И

    ЭРОТИКА



    Оглавление

    Бархатные губы 5

    Бетти 19

    Внутренняя дисциплина 26

    Возвращение шефа 29

    Воспитание девочек 38

    Воспитание Елены 40

    Воспоминания из детства. 1981 год 57

    Девочка и щётка для волос 61

    День свадьбы 65

    Депрессия 76

    Защита диплома 93

    И девочки тоже… 98

    Игра по настоящему 108

    Игра 114

    ИСПОВЕДЬ ИДЕАЛЬНОГО МУЖА 119

    ИСПОВЕДЬ 124

    История мазохистки 132

    Кнут и пряник 136

    Командировка 141

    Комната под лестницей 150

    Лайза 161

    Леночка 172

    Марина Сергеевна 178

    Месть жены 183

    Мой папа 186

    На поиски приключений. 191

    Наутро после 198

    Наказание 203

    Одноклассница 210

    Озеро 214

    Первая порка в 19лет 222

    Первая порка Дашки 225

    Письмо 230

    Пока меня не будет 233

    Порка на двоих 242

    Порка от сестры 260

    После уроков 262

    Потерянный клиент 268

    Преступление и наказание 274

    ГЛАВА I 276

    ГЛАВА II 279

    ГЛАВА III 282

    ГЛАВА IV 283

    ГЛАВА V 285

    ПОЧТИ КОНЕЦ 288

    Приложитесь в пределах 289

    Происшествие в Спанкленде 296

    Пуританка 304

    Рассказ первокурсницы 314

    Романтический ужин 323

    Своя игра 331

    Сделка 340

    Семейная щётка для волос 345

    Сигареты = Порка 351

    Сон в летнюю ночь … 353

    Специфика супружеской жизни 361

    Строгая Алиса 378

    Студенты 382

    Урок для учительницы 395

    УТРЕННЕЕ ПРОБУЖДЕНИЕ 418

    Чаепитие 426

    Чего хочет женщина 434

    Шлёпка дочери за двойки 437

    Юлия Игоревна 441

    Вопрос расстановки приоритетов 449

    Вопрос расстановки приоритетов (часть 2) 469

    Дисциплинатор (сеанс воспитания на дому) 491

    Дисциплинатор (история вторая) 497

    Жестокие игры 504

    Жестокие игры (часть 2) 520

    Прерванное наказание 525

    (продолжение рассказа «Прерванное наказание») 533

    Воспитание лентяя 550

    Воспитательница 558

    Воспоминание молодожёнов о порке в детстве 562

    Корпоративное воспитание 569

    Майк получает урок 580

    Мама принимает меры! 591

    Порка за подглядывание 604

    Порка кузины 611

    Порка любимой в субботу 615

    Порка мамой подруги 622

    Порка на ночь 631

    Порка подругой семьи 634

    Порка при свидетелях 637

    Порка ремнём или как меня наказывала мама 642

    Порка секретарши 647

    Прыгалки 656

    Рука судьбы 665

    Справедливое наказание 676

    Удовольствие от порки 684

    История Нины 691

    Остров мен или порка на острове. 722



    Бархатные губы

    Во время непродолжительного отдыха, русская принцесса по настоянию всего собравшегося общества рассказала, каким именно образом она испытала на себе впервые действенность стимулирующего средства, преодолевающего холодность чувств, а также приятные последствия первого же применения розги к ее заду. Поскольку вся компания великолепно понимала французский, а принцесса владела им в совершенстве, пояснения давались ею именно на этом языке.

    Образование я завершила в Англии, — начала она, — куда мои родители, занимавшие видное положение в мире дипломатии, привезли меня в возрасте пятнадцати лет. Тотчас же по прибытии меня вверили попечению миссис Траскотт, руководившей в Лондоне школой-пансионом для молодых девиц, где я быстро подружилась с юными английскими мисс, давно постигшими сладость интимного общения между девушками. Одна из них, мисс Блонд, не раз уединяясь со мной и пытаясь испробовать на мне все очаровательнейшие приемы контакта, так и не достигла успеха, с величайшим удивлением столкнувшись с моей холодностью и полным отсутствием реакции на столь интимные ласки. В пансионе было принято наказывать за мелкие проступки шлепками, а за более серьезные — сечением розгами, которому обязательно должно было предшествовать подготовительное наказание руками, производившееся миссис Траскотт с величайшей суровостью. В один прекрасный день, а это случилось через два месяца после моего приезда, нас с мисс Блонд застали, и начальница приговорила к наказанию розгами у себя в комнате. Нас проводили туда после вечерних классов; на случай сопротивления со стороны провинившихся начальнице оказывали содействие две помощницы, весьма сильные и крепкие вследствие своего возраста.

    Мисс Блонд оказалась первой из нас, кем занялась миссис Траскотт. Она положила девушку поперек колен и со всей строгостью звучно отшлепала по обнаженному заду, да так, что кожа по всей поверхности ягодиц стала красной. После этого, связав девушке руки, она велела одной из помощниц поставить ее на ноги и чуть-чуть пригнуть, другая же взяла ее за ноги, а начальница отвесила ей три дюжины ударов розгой. Девушка взвыла уже на первом ударе, задергалась всем телом и стала крутить ягодицами, словно одержимая. Но посреди наказания, с каждым ударом становившимся все более и более суровым, она вдруг затихла, и мне даже показалось, что она сжимала и разжимала ягодицы точно так же, как тогда, когда я пальцем отвечала на ее ласки и наблюдала за тем, как живо на это реагировала она в отличие от меня. И когда порция была выдана сполна, кожа у девушки была такой же красной, как мундир английских конных гвардейцев. Ее отпустили, и теперь ее место должна была занять я.

    Несмотря на оказываемое мною сопротивление миссис Траскотт при содействии обеих помощниц все же сумела уложить меня поперек колен; и несмотря на то что я отбивалась как могла, помощницы стянули с меня панталоны и закатали рубашку, тем самым открыв мой зад и любезно предоставив его начальнице, которая крепкой и сильной рукой стала наносить по нему весомые удары, приговаривая по ходу наказания.

    "Шлеп-шлеп, — звукоподражательно замечала она, — я заставлю вас позабыть про дурное, отучу вас шалить, шлеп-шлеп, вам надолго запомнится столь целебное наказание!" Шлепки становились вое более и более крепкими, я терпела адские муки, кожа горела, и мне даже показалось, что она вот-вот лопнет под ударами жестоких пальцев, и вдобавок, думала я, это еще не все: если я выдержу эту пытку, без сомнения, это всего лишь начало. А когда начальница устала шлепать меня, помощницы связали мне руки за спиной и уложили лицом вниз на софу, обнаженную от затылка до подвязок; одна из помощниц зажала меня ногами, усевшись на поясницу, точно мужчина в седло, другая схватила меня за ноги, а миссис Траскотт взялась за розги, предупредив, что то, что я выдержала, — всего лишь цветочки по сравнению с тем, что меня еще ждет.

    И действительно, первый же удар розги, со свистом опустившейся на мои ягодицы, заставил меня громко вскрикнуть от боли; после второго мне показалось, что с меня сдирают кожу, и я бешено задергалась на диване и взвыла; безжалостный палач считал удары и опускал розгу медленно, но со все большей силой, исторгая из меня душераздирающие вопли; я испытывала муки ада, а наказывавшая меня женщина- монстр еще и приговаривала "Ух" при каждом ударе, вложив в это всю свою ярость; с каждым ударом боль становилась все нестерпимее, и мне даже показалось, что розга кромсает меня на части. Мне было до того страшно, что мой вой перекрывал свист рассекающей воздух розги. Но вот где-то в середине наказания, несмотря на то, что розга ложилась на меня самым безжалостным образом, боль начала слабеть; к тому же огонь, обжигавший иссеченную кожу, стал проникать внутрь, спускаться вниз, и в конце концов я ощутила его спереди, куда не доставала розга, но где мисс Блонд так часто действовала язычком и пальчиком, а я не могла как следует этого оценить, а сейчас низ живота охватил сладкий жар, перешедший в несказанное наслаждение, и я почувствовала, как эти места залила влага; и когда фурия уже кончала наносить мне третью дюжину ударов, я погрузилась в океан страсти и пожалела, что не совершила второго проступка, который бы заставил мстительные розги начать все сначала.

    Как только я в тот же самый вечер вновь увиделась с мисс Блонд, я рассказала ей о своих ощущениях. Девушка даже посмеялась, узнав о том, что для меня это было новым и неожиданным, и, рискуя тем, что нас опять могут застать и ягодицы каждой из нас станут объектом гнева миссис Траскотт, она отвела меня в укромный утолок, где попыталась в очередной раз воздействовать на меня при помощи тех самых приемов, которые прежде оказывались безуспешными, и на этот раз результат превзошел все ожидания.

    Получилось так, что довольно долго мне не приходилось встречаться с розгой, и я опять мало-помалу возвращалась к прежней холодной бесчувственности, так что мисс Блонд напрасно старалась оживить меня, ибо все ее усилия оказывались тщетными, а возможности — исчерпанными. Но как-то раз я совершила серьезный проступок, и меня опять повели сечь, и вот после наказания руками при первых же ударах розги я вдруг ощутила те же приятные наплывы сладострастия, что и в тот раз, и через полчаса увидевшись с мисс Блонд, я вновь предалась наслаждению.

    Когда позднее я вернулась в свою страну, получила возможность осознать, что для нашего холодного северного темперамента требуются возбуждающие средства. Наилучшее и наиболее эффективное из них, поскольку не приносит ни малейшего вреда здоровью и не оставляет после себя ни малейших следов и физических нарушений, если применяется с толком и умом, — это розга.

    "Кстати, — проговорила она под конец, — можете убедиться сами",

    Произнеся эти слова, она повернулась к нам прекрасным белым задом, где, несмотря на основательную и совсем недавнюю порку, не осталось ни малейших следов воздействия…

    На следующий день мисс Пируэт прибыла первой, привезя с собой обернутую в шелк связку березовых розог, заявив нам, что намеревается проверить действие возбуждающего средства, о котором нам поведала русская принцесса. Вскоре приехали и две остальные, имея при себе точно по предварительному сговору пучки розог, ибо они тоже решили произвести испытание расхваленного стимулятора. Принцесса, видя, что они настроены всерьез, взяла слово, чтобы дать им совет.

    — Чтобы розга, — предупредила она, — даже при строгом ее применении не портила кожу, следует предварительно производить наказание руками; тогда зад, разогретый подобными манипуляциями, в большей степени подготовлен к розге, и она не будет рвать обработанные при помощи рук кожные покровы, конечно, если порка, сколь бы крепкой она ни была, будет производиться разумно.

    Кончита и Долорес разделись. Долорес улеглась в постель на спину, Кончита в обратной позе легла сверху, и таким образом щели каждой из них были подставлены языкам друг друга, причем Кончита выставила поверх лица Долорес свой широкий бархатистый зад, так что могучие и округлые ягодицы расположились наиудобнейшим способом для порки. На меня возложили обязанность подготовить к ней прекрасные полушария при помощи рук; я приблизился с занесенной для удара рукой и, как только оказался рядом с великолепным задом, приступил к серии шлепков, поначалу слабых, почти не оставляющих следов на теле, потом более крепких, когда пальцы стали прочерчивать розовые линии; наконец ряд сильных ударов окрасил обработанную подобным образом кожу в красный цвет, вдобавок шлепки громко резонировали.

    И когда кожа побагровела и вздулась, я уступил свое место принцессе и та взялась за розгу, поначалу применяя ее с умеренностью, ритмично, производя больше шума, чем боли, кладя удары вразброс, но затем стала сечь построже. Исчерченные красными полосами ягодицы затрепетали; наконец, когда посыпались более сильные, более режущие удары, зад стал резче подпрыгивать вверх-вниз над самым лицом Долорес; та же обняла зад Кончиты руками, чтобы придерживать щель на уровне губ, из-под которых высовывался розоватый язычок, наполовину погружавшийся в отверстие, где он обрабатывал клитор и облизывал алые губки приотворенного грота. Принцесса обрушила розгу на пышные полушария, которые, извиваясь в сладких мучениях, то подпрыгивали, то раздвигались, то сжимались, возбужденно трепетали, тем самым показывая, что храм любви охвачен радостью. Тут исполнительница прекратила наносить удары; сжавшиеся ягодицы какое-то время призывно покачивались и наконец раздвинулись, демонстрируя в самом низу широко открывшейся промежности маленькую карамельку.

    Когда же было решено разъединить подруг, Долорес, поскольку не довела дело до конца, настояла на том, чтобы ей дали возможность продолжать, и ее язычок, так и не покинувший приюта наслаждения, возобновил, охваченный безумным порывом, свои сладострастные прогулки. Я скользнул в постель, чтобы дотронуться пальцами до раскрасневшейся плоти, а затем приложил губы к маленькой черной точечке; ягодицы буквально пылали, и когда мой язык проник внутрь крошечного отверстия и занялся его обработкой, вход туда напоминал дверцу печи, чуть ли не обжегшей мне губы, и вот обе девчонки задергались и затрепетали, повергнутые в бездну безумного наслаждения; причем Кончита — вторично, давая тем самым наглядное доказательство действенности стимулирующего средства.

    Теперь настала очередь Долорес попробовать розгу. Раздевшаяся мисс Пируэт уложила Долорес на край постели лицом вниз, оставив ноги на полу, так что она очутилась в согнутом положении, выставив свои могучие полушария, словно два полумесяца, и теперь мне предстояло выдать ей три дюжины звучных шлепков, а когда раскрасневшийся от моих прикосновений зад был уже готов к применению розги, мисс Пируэт улеглась на постель, причем поперек, скользнула под Долорес, остававшуюся в прежнем положении; однако зад при этом несколько приподнялся, ноги более не опирались о пол, а просто свисали с постели. Баядерка обвила зад рукой, чтобы он не прыгал у нее перед ртом, а когда она начала возносить молитвы в храме, Софи, которой было доверено применять весь этот день розги, устроилась позади полушарий и начала действовать. От первых десяти ударов Долорес даже не поморщилась, несмотря на то, что наказание осуществлялось весьма сурово; но уже с одиннадцатого удара ягодицы начали подергиваться, а потом и подпрыгивать от более резких и безжалостных прикосновений; ягодичные мускулы приводили в движение ноги, и Долорес непроизвольно начинала ими дрыгать в воздухе всякий раз, как только розга со свистом ударяла зад, подскакивавший при каждом ударе; и, вся трепеща, она оказывала гроту мисс Пируэт те же услуги, какие получал ее собственный.

    А когда полушария покраснели и опухли, принцесса, догадавшись, что приближается момент, когда удары розог станут ненужными и видя, как конвульсивно подергиваются полушария, поскольку розга сделала свое дело, отбросила инструмент, встала на колени подле разгоряченного зада и начала оказывать ему самые нежные знаки внимания, чем сделала наслаждение еще более острым.

    Теперь лечь под розги предстояло мисс Пируэт. И вот девушке, которая была еще в полузабытьи, помогли встать, и она повела меня к креслу, а за нею проследовала вся компания; когда я уселся, она улеглась поперек колен, подставив мне под правую руку свой прекрасный зад и попросив действовать безо всякой пощады. Идя навстречу ее желаниям, я устроил ей суровую порку, шлепая крепкой и сильной рукой, при этом систематически ударяя два раза подряд по одному и тому же месту; а когда ее ягодицы были готовы для розги, она поднялась, сверкая глазами от сладострастия, протянула руку к моей ширинке и достала оттуда моего разъяренного мэтра Жака, которым тотчас же решила закусить. Я приспустил штаны, уселся в кресле поудобнее и стал ждать, что будет дальше. Девушка же прыгнула мне на колени, ввела в себя вертел и расселась у меня на ляжках, загнав машину как можно глубже и неподвижно застыв поверх моего жезла.

    С розгами в руках Софи стала охаживать ими выставленный крупный зад, но на него, казалось, не действовали даже самые сильные удары, и девушка никак на них не реагировала. Я все время ждал, когда же она начнет скакать и подпрыгивать, но девушка оставалась неподвижной, она словно приклеилась к моему колу. Наконец я почувствовал, что она, похоже, пробудилась; но, вместо того чтобы начать ездить по члену, она стала тереться о мои ляжки, обнимая член в вагине, отчего он то стягивался, то увеличивался в размерах по мере того, как на ягодицы обрушивался очередной удар; принцесса начала сечь вдвое сильнее, инструмент со с свистом опускался на нежную кожу, производя звук словно при ушибе; девушка же продолжала ерзать, перемещаясь по горизонтали, и это движение, почти незаметное для постороннего глаза, оказалось весьма сладостным для моего взятого в плен приапа. Слившись со мной губами, мисс Пируэт покусывала мои губы почти до крови, в то время как под ударами розги, рассекающей ягодицы, ее пульсирующая вагина высасывала из моего дротика все до последней капли, так и не выпуская его из объятий.

    Пламя, разожженное принцессой, ярко пылало, и было ясно, что стимулирующее средство более не требуется. Для зрительниц столь соблазнительная картина бурных страстей была весьма поучительна, так что они тотчас же возжаждали испробовать на себе сладость телесных наказаний. Все мигом разделись. Лола, Мина и Лизон растянулись на ковре рядом друге другом, подложив под голову подушку. Бланш, Агнесс и Мерседес улеглись на трех служанках в обратной позиции, чтобы и те и другие смогли взаимно доставить радость при помощи языка, причем у устроившихся сверху прелестные зады расположились по одной линии; Кончита, Долорес и Софи уселись верхом на трех подружек лицом к полушариям, пристроив щель на пояс, так что ягодицы находились у них перед глазами и в пределах досягаемости. Сечение эти трое производили правой рукой, и весьма сильно.

    Мисс Пируэт поставила кресло лицом к этим группам и попросила меня туда сесть; затем она подвела ко мне белокурую Сесиль и уложила поперек колен так, что она перегнулась и выставила зад; затем мисс Пируэт сама просунулась мне под ноги и принялась за пушистую кошечку девушки: вытянула шею, выставила вперед губы, высунула язык и стала им действовать наилучшим образом, в то время как я сильно шлепал Сесиль. Я трудился над широким, полным девичьим задом, но, похоже, ей это пришлось не по вкусу, ибо с первых же ударов она громко взвыла. Одновременно три мастерицы порки, к которым я был обращен лицом, завершили подготовительную стадию и перешли от ладоней к розге, которая резко и грубо стала ложиться на нежные покрасневшие тела, что отвлекало мое внимание и от чего зад Сесиль только выиграл, ибо, вместо того чтобы наносить удары, моя рука стала его гладить; так что я совершенно забылся, наблюдая за приятными подергиваниями этих трех сурово наказываемых задов, которые то подпрыгивали, то раздвигались, то сжимались, то подрагивали, те же, кто производил порку, сладострастно ерзали по пояснице наказываемых и нежно терлись, подобно мартовским кошкам, что предвещало свидание с Цитерой. Во исполнение распоряжения мисс Пируэт, заметивши, что я весьма снисходительно обращаюсь с задом Сесиль, я вновь принялся наносить увесистые удары по прелестным ягодицам девушки, которая опять жалобно завыла; я настолько вошел во вкус, что мои удары становились полновеснее, крепче, сильнее, кожа стала опухать, обжигая мне пальцы в момент соприкосновения с нею. По группам, расположившимся передо мной, прошла дрожь, исполнительницы подались вперед, положив руки на пылающую кожу подрумяненных ягодиц, и стали яростно тереться о поясницы своих скакунов, возведя глаза вверх, стиснув зубы, дрожа всей грудью и раскачивая розовые соски. Сесиль умолкла и наравне с ними погрузилась в наслаждение, я же перестал ее шлепать и с трудом ввел указательный палец в сжавшееся отверстие.

    Тут группы разъединились; верхние и нижние поменялись местами, а специалистки порки уселись верхом на новеньких и занялись тем, что превращали в розовые три лилейно-белые округлости, принадлежавшие Лизон, Лоле и Мине. Мисс Пируэт заняла у меня на коленях то место, что прежде занимала Сесиль, и попросила как следует выдубить ей кожу, а блондинку — .полакомиться ее бутончиком. "Клик-клак", — послышались глухие звуки ударов, ритмично и шумно опускающихся на нежную кожу; я не щажу мисс Пируэт, ибо, следуя буквально ее рекомендациям, похоже, действую так, что каждый с силой отвешиваемый мною удар как будто раздавливает и разминает кожу, однако она, еще горячая после предыдущего наказания, упруго сопротивляется ударам и возвращается на место, точно резиновый мячик.

    Три мастерицы, взявшись за розги, начинают обрабатывать уже покрасневшие места; розги опускаются ритмично, со звучным "флик-флак", сами же исполнительницы сладострастно раскачиваются поверх оседланных поясниц. А Сесиль совершает чудеса в храме любви, ибо вскоре мисс Пируэт заливают волны наслаждения, и она, опередив наших визави, оказывается в объятиях Цитеры.

    Когда же она встала на ноги, то заметила, что вся остальная компания пока что находится еще на полпути к намеченной цели. Тогда она повернулась ко мне, увидела, что мой приап в состоянии полнейшей готовности, тотчас же прыгнула ко мне не колени, мигом уселась на него и заскакала, точно одержимая. Затем под предлогом, что не видит зрелища, разворачивающегося за спиной, спрыгнула с седла, развернулась, наклонилась вперед, повернувшись ко мне ягодицами, и жестом предложила взять ее сзади. Нагнувшись к ней, я ввел член в податливую ватину, увлажненную росой, только что ее залившей, и толчком загнал его на полную длину; иногда мой живот стал тереться о ее пылающий зад, я устремился в мир наслаждений и стал действовать с невероятным усердием, опустив голову ей на плечи, чтобы не упустить ничего из разворачивавшихся передо мной живых картин, так и не кончавшихся, ибо девушкам под занавес вдруг захотелось начать по второму разу.

    Воодушевленная Сесиль рывком опустилась на колени перед мисс Пируэт и запустила язычок в то самое укромное местечко, которое уже целиком и полностью занял мой огромный инструмент; но каким-то чудом ей удалось туда прокрасться, и на нас нахлынули сладчайшие ощущения от нежнейшего прикосновения ласкающего бархата, одновременно скользящего и по клитору, и по моему жезлу. И мы быстро при его содействии попали на встречу с Цитерой, опередив как минетчиц, так и их истязательниц, все еще размахивавших розгами, погрузившись в океан сладострастия; но вот и они отбросили инструменты в сторону, чтобы без помех отдаться страсти и бешено потереться бедрами, возбужденные сладострастными прикосновениями.

    — А до меня очередь все никак не доходит, — проговорила охваченная любовным безумием принцесса, протягивая мне розги. — Посмотрим, пошли ли вам мои уроки впрок! Тогда в полном соответствии с ранее высказанными ею рекомендациями я поставил ее на колени сбоку от кресла, перегнул через подлокотник с таким расчетом, чтобы голова ее уткнулась лицом в сиденье, а прекрасный белоснежный зад оказался передо мной так, чтобы я смог удобно и крепко ее отшлепать. Каждый удар, нанесенный раскрытой ладонью, вдавливался в тело, ни единый уголочек которого не остался у меня без внимания, вся кожа раскраснелась, обжигая мне пальцы, когда я проверял степень ее готовности. А когда обработка рукой завершилась, девушка встала под специально приспущенную трапецию, оперлась руками о перекладину, тем самым приподняв все свои прелести и продемонстрировав великолепные, полные и округлые полушария прелестного карминового оттенка.

    Десять девчонок встали перед нею, смешавшись в кучу, и заспорили, кто из них займется ее прелестями и как; в результате две легли на ковер и стали вылизывать ей ступни, еще две забегали губами и язычком по ногам до колен, еще две — от колен и по всей длине ляжек; в центре группы на колени встала Мерседес, чтобы обслуживать грот любви, погрузив нос в гущу руна; а две андалузки встали по бокам, поочередно посасывая обе груди и меняясь ролями. Мисс Пируэт прыгнула на ту же трапецию и, закрепившись коленями, повисла вниз головой, прильнув губами к губам принцессы; а пока десять тружениц на совесть обрабатывали ниву любви каждая на своей делянке, я приложился розгой к прекрасному пурпурному заду, который лишь дернулся при первом ударе и стал бешено извиваться уже на десятом; тут я прервал порку в стал целовать божественные полушария, а потом влез языком меж ягодиц и стал массировать вход, так что девушка обезумела от страсти и предалась любовной дрожи.

    — Еще, еще! — громко потребовала девушка, которую явно не устраивал столь быстрый исход дела.

    Тогда я снова встал во весь рост и, пустив в ход розгу, продолжил суровое наказание по огромному подрумяненному заду, во время которого десять охваченных страстью девушек любовно трудились по всей длине тела принцессы, с ног до головы. А мисс Пируэт, несмотря на неудобную позу, жаркими ласками распаляла зацелованные взасос губы. Ягодицы же продолжали самым непосредственным и приятным образом реагировать на розгу, и каждый удар, прочерчивающий очередную красную линию, заставлял их то подпрыгивать, то раздвигаться, то сжиматься, то приподниматься, то резко опускаться. Все это вынуждало меня принять одно-единственное немедленное решение. Мэтр Жак был в бешенстве; мне даже показалось, что обычнейшего прикосновения к разгоряченным ягодицам было достаточно, чтобы вызвать у него слезы любви. Передо мной стоял выбор: член или розга, само собой, мне хотелось довести сечение до конца, но в итоге я отбросил в сторону инструмент наказания и подошел с вставшим членом к разгоряченному заду, раздвинул ягодицы, обжигавшие мне пальцы, и нагнулся, чтобы при помощи языка увлажнить края отверстия; затем я приподнялся и приблизился к отверстию, намереваясь самым решительным образом им заняться. Мисс Пируэт, наблюдавшая с высоты за всем происходящим, спрыгнула на пол и решила мне помочь; и когда благодаря ее содействию я занял соответствующее место, она, словно кошка, снова забралась на трапецию и, приняв заведомо неудобную позу, вновь приступила к трудам на ниве сладострастия. Страсть, с которой я действовал в столь уединенном местечке, и огонь, который охватил его окрестности, воздействовали сталь решительным образом на мэтра Жака, что он поторопился воспользоваться столь горящим пленом ради скорейшего и острейшего наслаждения. И стоило мне только очутиться под гостеприимным кровом, как принцесса, трепеща, начала извиваться, охваченная любовным безумием, задрожала всеми частями тела, мускулы ее сжались, анус стянулся, зажав мой член эластичными стенками прохода, где я никак не мог перестать испускать струи горячей жидкости до тех пор, пока не прекратились любовные конвульсии моей партнерши.


    Бетти

    Как и во все предыдущие дни этих двух недель, Сьюзан и Линн стояли на остановке, когда Бетти приехала на автобусе из Эльмстауна. Две девочки, 13 и 11 лет, жили в это лето у тёти Марты, поскольку их родители уехали по делам. Девочки сделали традицией каждый день проходить милю по просёлочной дороге и встречать любимую двоюродную сестру, приезжающую после целого дня летних классов из Колледжа Графства Ли. 20-летняя девушка, закончив второй курс, решила изучить некоторые предметы в летних классах, чтобы закончить колледж на год раньше. Хотя Бетти была их заметно старше, Сьюзан и Линн намного больше нравилось общаться с ней, чем с её сёстрами. 17-летняя Дебби и 15-летняя Бет были с ними милы, но они считали, что в их возрасте не положено возиться с малышнёй. Они были привлекательнее, чем Бетти, и вели активный образ жизни. Не то чтобы Бетти всегда сидела дома, вовсе нет. Нет, высокая стройная рыжая девушка была занята в проектах, связанных с церковью, и это занимало у неё много времени. Но для двоюродных сестёр у неё время всегда находилось.

    — Привет, девчонки! — Бетти улыбнулась, сходя со ступенек автобуса в тот понедельник, прижимая учебники к груди. — Что нового?

    Девочки, особенно Линн, были явно возбуждены больше обычного.

    — Никогда не догадаешься! — воскликнула Линн. И не дав Бетти ответить, продолжила, — Тётя Марта отшлёпала Дебби и Бет сразу после обеда!

    — Это точно! — подтвердила Сьюзи. — Мы не видели, но слышали всё! Тётя Марта отвела их наверх и хлопнула дверью! Бет громко визжала, а потом Дебби! Им явно было очень больно!

    Линн закивала:

    — Она точно шлёпала щёткой для волос — звуки были именно такие! Готова поспорить, она шлёпала их без штанов!

    — Бетти вздохнула и покачала головой. Её сёстры заслуживали порку всё лето, с начала каникул. Всегда спорили, грубили маме. Она знала, что к этому всё и придёт. И двоюродные сёстры попали в точку: мама ВСЕГДА шлёпала щёткой для волос и только по голой попе. Сегодня за ужином её сёстры будут сидеть на мягких подушках.

    — Они орали прямо как ты, когда тебя отшлёпали месяц назад, Сьюзан! — с улыбкой подразнила сестру Линн. — Тебя на весь город слышно было!

    13-летняя Сьюзен покраснела как свёкла:

    — О ч-чём ты говоришь? — пристыжено пробормотала она. Все её старания выглядеть взрослой в глазах Бетти катились в тартарары. — Меня не шлёпали с тех пор, как я была маленькой девочкой…

    — Ой, не ври! — перебила её сестра к неудовольствию Сьюзан. Линн повернулась к Бетти и принялась объяснять:

    — Не слушай её! Она пришла домой, а мама уже ждала её со щёткой для волос наготове. Прямо там, в гостиной, мама уложила Сьюзан к себе на колени, задрала платье, сняла трусы и отшлёпала её! Видела бы ты, какая у неё была красная попа, когда мама закончила! Я всё видела!

    Сьюзан была совершенно убитая.

    — Ну, тебя тоже шлёпают! И ты визжишь громче, чем я!

    Предчувствуя беду, Бетти положила свободную руку Сьюзан на плечо.

    — Всё в порядке, — мягко произнесла она. — Почти всех шлёпают в таком возрасте. Это значит, что мама любит вас, раз наказывает, когда вы делаете что-то не так.

    Почти в слезах, Сьюзан посмотрела на неё:

    — Наверное. А тётя Марта шлёпает тебя?

    — Однажды было такое, — Бетти чувствовала, как покраснела, вспомнив самое болезненное и стыдное воспоминание в своей жизни. В отличие от сестёр, она была идеальным ребёнком и тинэйджером — кроме одного раза. — Когда мне было 12, моя подруга, Джинни Харрелсон, уговорила меня прогулять школу. Мама так отшлёпала меня, что я неделю не могла сидеть.

    Бетти покраснела ещё сильнее, когда пытливая Линн спросила, досталось ли ей по голой попе.

    — Боюсь, что да, — ответила она, почти шёпотом, — Это был единственный раз, когда меня отшлёпали.

    Дебби и Бет не было видно, когда Бетти и девочки пришли домой. Марта весело поздоровалась с ними, когда они пришли на кухню помочь с готовкой ужина.

    — Я слышала, мои сестрёнки сегодня попали в переплёт? — спросила Бетти, надевая передник.

    — Не то слово, — Марта фыркнула, подумав о сегодняшних событиях. — Мне хватило их дерзкого отношения. Я хорошенько подрумянила им попки. Теперь нескоро ещё они посмеют мне грубить. Сегодня у нас в доме две самые болящие попы в городе.

    Действительно, Дебби и Бет лежали сейчас у себя в комнатах на животе и хныкали. Марта в полную силу приложила щётку для волос к их голым попам. Все четыре девичьих ягодицы были ярко-красные и горели огнём. Во время ближайшего ужина они со стыдом сидели на мягких подушках, как Бетти и предсказывала. Печальные сёстры ёрзали и морщились от боли весь ужин — и то же самое повторилось за завтраком.

    Следующие несколько недель пролетели незаметно. Поведение Дебби и Бет заметно улучшилось. Они были чрезвычайно вежливы и уважительны и помогали по дому. У Бетти скоро заканчивалась сессия, а Сьюзан и Бет должны были уехать домой через несколько дней. Тётя Хелен собиралась заехать за ними в воскресенье, а в предыдущую пятницу девочки как обычно встретили Бетти на остановке. На этот раз, правда, Бетти угостила их мороженным и лимонадом по пути домой. Она дала им денег для музыкального автомата, и друзья девчонок вели себя с ними как с королями. Сьюзан и Линн чувствовали себя на высоте, и Бетти радовалась, видя, как сияют их лица.

    Всё резко изменилось, когда они пришли домой. Дебби и Бет сидели в гостиной с мрачными лицами.

    — Что случилось? — спросила Бетти. Они посмотрели на неё, но ничего не сказали.

    В комнату вошла тётя Марта. Она подошла к Бетти и спросила:

    — Где ты была вчера вечером?

    Бетти, которая была чуть выше матери, побледнела.

    — Я была в библиотеке, мама, не помнишь?

    Рука Марты взметнулась и ударила по щеке Бетти с громким звуком.

    — Не ври мне! — закричала она, вызвав мурашки на спине у всех, кто был в комнате. — Миссис Холлингс видела, как ты выходила вчера из дома Билли Крокера!

    Тело Бетти обмякло. Её дыхание участилось. Она влипла и осознавала это. Марта запретила ей видеться с Билли из-за его репутации, и одно из самых строгих правил в доме было, что девочки не могут ходить в дом к мальчику без разрешения. А Фрэн Холлингс была женой священника. Не оставалось выхода, кроме как признаться во всём.

    — Прости меня, мама, — Бетти прошептала, опустив голову от стыда. Красный отпечаток руки на её щеке болел, и хотелось успокоить боль, но она не смела.

    — Сейчас я тебя проучу, — глаза Марты впились в Бетти, а руки она упёрла в бока. — Подымайся в свою комнату, юная леди! Сейчас ты получишь настоящую порку!

    Бетти вяло кивнула.

    — Да, мэм, — ответила она, смотря на свои туфли. Медленно она вышла из комнаты под взглядами родных и двоюродных сестёр…

    Сев на край кровати, Марта похлопала щёткой для волос по бедру. Сдерживая слёзы, Бетти подошла к маме.

    — Прости меня, мама, — промямлила она, перед тем как Марта перегнула её через свои колени. Девочка вздохнула от удивления, когда почувствовала, что задняя часть её юбки отправилась наверх почти к самым плечам. Разгневанная мама просунула пальцы под резинку нейлоновых трусиков и стянула их далеко вниз, до самых носков, выставляя напоказ белоснежную попку и бёдра. Этот цвет долго не задержится.

    Убедившись, что худая попка дочери ничем не прикрыта и удобно расположена, Марта подняла тяжёлую деревянную щётку для волос и начала пороть Бетти так, чтобы она запомнила это на всю оставшуюся жизнь. Ни один квадратный дюйм попки Бетти, да и верхней части её бёдер, не избежал феерически яростной щётки. Бетти монотонно плакала, ещё задолго до того, когда её попа стала фиолетовой, и начали появляться мокрые ужасные синяки. Болезненные следы покрывали попу девушки. Боль была невыносимой. Бетти барабанила туфлями об пол, что заставило Марту припереть своей ногой обе лодыжки дочери. К окончанию порки 20-летняя девушка была никакой и только сокрушённо рыдала.

    Марта помогла Бетти подняться на ноги и велела ей встать в угол, не разрешая надеть трусики.

    — Оставь их на месте, и держи руками юбку. Не смей двигаться, пока я не разрешу тебе идти. Я хочу, чтобы ты хорошенько подумала, за что ты была наказана.

    Так и не переставая плакать, Бетти стояла лицом в угол. Руками она удерживала юбку, тем самым открывая на обозрение голую, раскрашенную во все цвета, раскалённую попу. Мама посмотрела на измученную попу с заметным удовлетворением проделанной работой. Отшлёпанная девочка теперь будет хорошенько думать, прежде чем врать и не слушаться, в следующий раз.

    После тридцати минут в углу Бетти разрешили, наконец, поправить одежду и отправляться в комнату. С огромным трудом она натянула трусики и разгладила юбку на попе.

    — Прости меня, мамочка, — прохныкала она, и обняла Марту, прежде чем пошла свою комнату.

    Порка, полученная Бетти, была намного больнее тех, что достались её сёстрам. За ужином она не могла сидеть на попе, поэтому она ела стоя, красная от стыда. Сьюзан и Линн смотрели в её полные слёз глаза с сочувствием, даже Дебби и Бет жалели её. Хотя было всего 18:30, и солнце ещё светило, Бетти была только рада, когда мама отправила её в кровать сразу после сладкого. Она отправилась к себе и немедленно принялась тереть руками юбку, успокаивая боль.

    Отшлёпанная попа Бетти всё ещё болела в воскресенье, когда тётя Хелен приехала забрать дочерей. Бетти пришлось сидеть, совершенно униженной, на мягкой подушке за обедом.

    — Я ошибаюсь, или моя племянница получила по попе? — спросила Хелен, заметив подушку под попой Бетти.

    Весь стол уставился на красную от стыда Бетти.

    — Отвечай тёте, юная леди, — велела Марта.

    — Да, мэм… Я соврала маме и не послушалась её, и за это меня больно отшлёпали по голой попе.

    Хелен улыбнулась:

    — Я знаю, что попа болит, Бетти, но не расстраивайся. Ты не первая 20-летняя девушка, которую отшлёпала мама, да и не последняя. Вообще-то, кажется, твоей матери был 21 год, когда её отшлёпали — и тоже по голой попе. Не так ли, Марта?

    Теперь была очередь Марты покраснеть от стыда…


    Внутренняя дисциплина

    kin


    Здравствуйте, меня зовут Кристина. Когда мне было35 лет, я развелась с мужем, и осталась практически без средств к существованию, на мало оплачиваемой работе. И мне пришлось поселиться к моей сестре Любе. Люба старше меня на три года и она совсем другой человек, нежели я. Понимаете, я чувствую себя ещё молодой я жизнерадостная, и способна на безумные поступки. А сестра вся из себя правильная, для неё существует сотни запретов.

    И не удивительно, что как только я переехала к сестре то сразу сдружись с племянницей Светой. Ей 17 лет замечательная девочка. Она сразу поняла, что я люблю «зажигать» как она выражается. Уж не знаю, каким образом, но мне удалось стать своей, в компании её друзей. А ведь я им почти, в матери гожусь. Мне нравилось с ними «тусоватьса» как они выражаются. Среди её друзей даже один мальчик решил, что влюбился в меня. Его зовут Славик, я ему объясняла, что старовата для него, но он оставался при своем мнение. В общем мне нравилось их общество.

    Однажды я вернулась с работы и застала такую картину, когда зашла в зал. Люба сидела на диване, а на коленях у неё лежала племянница, с задранной юбкой и спущенными трусиками. Сестра методично шлёпала ладошкой, голую попу племянницы. При каждом шлепке, Света слегка вскрикивала и дёргалась. Но Люба придерживала её за талию. Увидев меня, сестра прекратила экзекуцию. Светочка вскочила и с плачем выскочила из комнаты. Я пошла её успокаивать.

    — Светочка успокойся. — Сказала я поглаживая её по голове.

    — Зачем она так? Я ведь не маленькая уже. Да я неправа, но она, что не так по попе. Ты поговори с ней пожалуйста. — Плача ответила мне племянница.

    Я вышла в зал.

    — Как она? — Спросила сестра.

    — Плачет. Ей ведь 17 уже, а ты лупишь её как ребёнка. — Ответила я.

    — Возраст тут не причём. Должна быть дисциплина внутри самого человека. Если её нет, нужно вбивать через «задние врата». Светка институт прогуливает, мне декан звонил. Вот я ей и дала.

    — Откуда ты эту философию взяла? Родители нас не когда не били.

    — Из жизни взяла, когда одна с семилетним ребёнком на руках осталась. После того как с мужем «кабелём» развелась. А что родители не били, так зря тебя и сейчас пороть надо.

    Мне удалось сверх зарплаты заработать немного денег. И мы со Светкой и её друзьями поехали их тратит, в один не очень дорогой ночной клуб. Откуда мне было знать, чем для меня обернется эта поездка. Там в клубе я познакомилась с мужчиной по имени Алексей. И пошла с ним танцевать. Это вызвало приступ ревности, у влюбленного в меня Славика. Он полез драться к Алексею. Их обоих вывела охрана из клуба. Я вышла за ними на улицу что бы успокоить. Но там драка возобновилась с новой силой. Хотя дракой это назвать было сложно. Просто Алексей избивал Славика. Я вмешалась и стала сумкой бить Алексея по голове. В это время появился отряд ППС, и нас всех троих задержали. «Вытащила» меня из милиции Люба.

    Когда мы пришли домой, я села на диван и закрыла глаза. Сестра села рядом.

    — Кристина, с таким поведением, тебе приодеться искать другое место жительства. — Заявила мне Люба.

    Я не могла поверить, моя родная сестра выгоняет меня на улицу.

    — Люба, но у меня почти нет денег. — Чуть не плача сказала я.

    — Ты оказываешь плохое влияние на Свету. У тебя нет внутренней дисциплины. — Ответила мне Сестра.

    — Я буду вести себя по другому извини. — Я была готова разрыдаться.

    — Думаешь, все так просто извинилась и всё? Если бы Светка такое сделала я бы ей так по заднице надавала долго бы помнила. — Тут сестра призадумалась.

    — А хотя ладно можешь остаться, но тебе продеться принять определенные правила. Ты ведёшь себя как Светка и я буду обращаться с вами одинаково. То есть за прегрешения буду хорошенько лупить по заднице. Согласна? — Заявила сестра.

    — Согласна. — «Выпалила» я даже до конца не поняв на, что согласилась.

    — Задирай подол и ложись ко мне на колени. — Приказала сестра.

    Отступать мне было не куда. Я подняла подол платья и легла на колени сестры.

    Люба спустила с меня трусы и стала шлёпать Сначала я молчала. Но сестричка хорошо умела шлёпать. Вскоре от обжигающих ударов я начала стонать. А Люба методично обрабатывала, мне то одну то другую ягодицу. Я не выдержала и по «детски» закрыла попу руками. Сестра мне сказала что, если я ещё раз закрою попу, или и встану то получу ремнём. И продолжала меня шлёпать. Мне казалась что, это некогда не кончиться. И воли у меня не хватило, я вскочила с колен. После этого мне пришлось идти в комнату сестры, и принести от туда ремень. Я легла лицом вниз на диван и сестра ещё раз десять хлестнула меня кожаной гадкой полоской называемой — ремень. Но на этом наказание не закончилось. Мне было приказано стать в угол и подумать о своём поведение. Я стояла и сгорала от стыда, что меня 35-ю бабу выпороли как девчонку.

    Теперь сестра порет меня наравне со Светкой. Я не знаю, что трудней переносить боль или стыд.

    Тем более, что если раньше сестра наказывала нас по отдельности. То теперь она порет нас по субботам утром. Одна получает, а вторая смотрит и ждёт своей очереди. Мы со Светой решили, что как только получиться уйдём от Любы. Конечно, внутренняя дисциплина это хорошо, но попы у нас не казенные, да и стыд есть. А сестра совсем разошлась, каждую субботу порет. Когда рукой когда ремнём а последнее время и деревянной щёткой. Так что немного денег подсоберем…


    Возвращение шефа

    Когда две недели назад шеф объявил о своей командировке, Лара даже обрадовалась — она получала передышку. Наконец-то будут спокойные возвращения домой — без долгого кручения в ванной перед зеркалом, без придирчивого разглядывания своей попы на предмет обнаружения следов порки.

    Она работает в Фирме уже почти год, а мужу так и не решилась сказать, что за провинности ее на работе шеф порет. Почти каждый день она слышит в трубке селектора свое альтер-имя — Вера Павловна. Тогда она должна моментально, сняв трусы, нестись в кабинет шефа с первыми попавшимися бумагами — для отвода глаз. Там шеф запирает дверь, долго ей выговаривает, в чем ее вина. Это может быть что угодно — опоздание с обеда, опечатка в тексте, не слишком вежливый ответ по телефону: Затем шеф назначает наказание. Обычно не меньше тридцати ударов ладонью или двадцати ремнем. Как-то летом, когда муж уехал на дачу с детьми, шеф порол ее розгами. Всего десять ударов — следы держались три дня, сидеть было больно.

    Но вот пошел уже тринадцатый день, никто не называет ее Верой Павловной, никто не ругает ее за провинности, попа ее давно уже непорота… Лара с тоской посматривает на телефонный аппарат на столе. Мог бы хоть позвонить, спросить отчета… Сегодня не надо торопиться домой — у мужа выходной, так что дети под присмотром. Чем же заняться?

    Уже перед самым ее уходом раздался звонок — шеф вернулся! Он пригласил ее в ресторан. Будет ждать через двадцать минут перед выходом из офиса Фирмы. Лара поспешно стянула трусы, поправила косметику, причесалась. Затем — звонок мужу, сказать, что задержится, много срочной работы на складе филиала. Через три минуты надо быть внизу.

    — Я увезу тебя в Питер, оформим, как командировку на неделю. Завтра поедем — предупреди мужа и няню, — в ресторане между десертом и кофе шеф порадовал ее этим решением. — Там у нас будет ВСЕ, — многозначительно продолжил он, глядя на нее поверх бокала мартини.

    — Только завтра? А что же будет сегодня? Я давно без отчета работаю…

    — Отчитаешься… Немного погодя… У меня дома.

    Через час в его квартире можно было наблюдать такую сцену… Вера Павловна, распятая на коне для порки, абсолютно нагая. Между ягодиц ее торчит огромный вибратор. Она извивается, стонет. Шеф в строгом костюме, как был в ресторане, выбирает ремни, которыми будет пороть ее за все две недели разлуки. Вера Павловна ждет. На ее лице читается смесь страха с восторгом. Вибратор раскурочивает ее зад и тихонько жужжит. Играет негромкая музыка… Голос шефа возвращает Веру к реальности…

    — Итак, для разминки — пятнадцать вот этим, — он подносит к ее лицу широкий солдатский ремень. Вера покорно целует кожу, готовую начать стегать ее попку. — Затем еще двадцать вот этим, — к ее глазам приближается брючный ремень из мягкой кожи, но сплетенный в косичку — мощное орудие. Вера целует его дважды. — Потом будет тридцать поясом от твоего платья, и напоследок полтинник ремнем моей куртки, — шеф подносит к ней указанные пояса — тонкий кожаный от ее платья, широкий массивный, почти что корсет, от новой куртки шефа. Вера прикладывается к каждому, словно в тумане.

    Шеф отходит подальше, любуется ее голой попкой, готовой принять его боль.

    — Раздвинь ноги шире, — удар! Вера вздрагивает, тихо считает…

    — Один, — снова удар, и еще, и еще… Вера считает, мило морща носик от боли — попа отвыкла за две недели. Отсчитана первая порция, теперь передышка. Шеф вынимает из нее вибратор, нежно гладит промежность.

    — О, да ты совсем, совсем мокрая… Иди-ка подмойся, — он отвязывает Веру Павловну от коня, она поспешно идет в ванную комнату.

    Через пару минут, подмывшись, Вера занимает свое место на коне. Шеф не привязывает ее больше — она сама должна вытерпеть все, что положено. Начинается новая серия порки. Вера снова считает, отмечая каждую полосу в зеркале перед собой. Косичка доставляет ей ужасные мучения, словно ее попку жгут раскаленным железом. Каждый новый удар ложится рядом с предыдущим, принося новую вспышку боли и… облегчения одновременно. Дело в том, что Вера действительно многое натворила, пока шеф был в отъезде. Она тщательно записывала все провинности — таков был приказ, она не могла позволить себе ослушание. Там были и ошибки в документах, и опоздания на работу, и раздражительность с посетителями и особенно — со звонившими. Так что Вера точно знала, что наказание ею заслужено… Двадцатый удар обжигает ее ягодицы, она снова идет подмываться.

    Вернувшись, Вера протягивает шефу пояс от платья — такова традиция… если орудие наказания принадлежит самой Вере, она должна поднести его шефу с поклоном. Снова Вера на коне, руками она держит ножки, ноги твердо стоят на полу. В попе снова вибратор — на сей раз почти вдвое толще и длиннее предыдущего. Тридцать раз! Боже, как это вынести достойно?! Ее кожа горит от предыдущих ремней, но шеф неуклонен, а Вера не просит о пощаде — виновата, значит, получит сполна. Она вновь считает удары. Ее попка подпрыгивает навстречу ремню, Вера пытается ее расслабить перед каждым ударом. Все тщетно — боль просто невыносима… Наконец-то отсчитаны тридцать шлепков. Теперь снова в ванную — вместе с вибратором. Больше всего Вере хочется кончить сейчас, но она не посмеет — приказа не было. Снова смыть влагу с половых губ, обтереть повлажневшее тело.

    Снова на коня. На сей раз шеф привязал ее крепко — и ноги, и руки, и талию притянул. Значит, бить будет сильно, ОЧЕНЬ сильно… Надо считать. Один. Два. Три… Пауза, шеф переходит, замахивается… Четыре-пять-шесть-семь — удары следуют очередью, практически без перерыва. Из груди ее вырывается крик, терпеть больше нет сил. Хорошо, что он ее привязал, а не то б обязательно вырвалась. На двадцатом ударе из глаз Веры начинают течь слезы. Она продолжает считать сквозь рыдания. К сороковому силы почти оставляют ее, Вера уже только тихонько всхлипывает, не забывая, впрочем, считать последние удары по попе.

    Шеф отбросил ремень, смазал кремом ее ягодицы. Она все еще тихо постанывает. Он вынул вибратор из попы, заменил его своим членом. Вера все еще крепко привязана. Она стонет и извивается. Если обойти ее кругом и заглянуть ей в глаза, можно увидеть в них неизбывную похоть. Они вместе кончают, затем шеф отвязывает Веру от коня. Она языком вычищает коня от своих соков оргазма. Затем она топает в ванну.

    Уже одетые, они пьют кофе с пирожным. Затем шеф отвозит ее домой — паковать вещи для командировки в Питер.

    Вечеринка

    Шеф заехал за ней рано утром — Лара едва успела поцеловать детей перед отъездом. Няня будет с детьми всю неделю, пока Вера Павловна будет в плену у своего шефа. Они едут молча, только изредка обмениваются междометиями. Все. С этого момента и на всю неделю она — его пленница, его рабыня. Работы для нее в Питере нет, это простая уловка. Пока шеф будет занят, Вера будет ждать его в номере отеля, привязанная к кровати или батарее. Это она себе так представляет.

    В отеле, едва разобрав вещи, шеф отправился по делам. Вера осталась осваиваться. Она позвонила родным, побродила по музеям, зашла в ресторан. Когда вечером шеф вернулся, Вера в тот же миг оказалась привязана. Он привязал ее крепко к креслу в гостиной. Она торчала попой вверх, ожидая, что будет теперь. Но шеф слишком устал, чтобы долго с нею возиться. Он просто высек ее пучком розог, принесенных с собой. Потом они легли спать — каждый в своем номере.

    На другое утро шеф привязал Веру к кровати сразу после завтрака. Он дал ей книгу, газету. И ушел по рабочим делам. Когда он пришел на обед, Вера ждала его абсолютно вся мокрая. Шеф трахнул ее просто в попку, потом объявил, что вечером они идут на вечеринку. Вера там будет единственной женщиной. Помнит ли она, что она его рабыня? Да, конечно, она это помнит. На вечеринке она должна будет делать все, что ей прикажут мужчины. Разумеется, традиционный секс исключен — таково условие их давней договоренности. Во избежание недоразумений, ее влагалище будет занято имитатором члена весь вечер. Остальных шеф уже предупредил об этом ограничении.

    Итак, вечер. За столом четверо мужчин. Вера обнажена, на сосках — тугие зажимы, к ним прикреплена цепь, конец которой закреплен на браслете шефа. Она размещается под столом. По приказу Хозяина, Вера должна обслужить языком всех мужчин, пока они будут пить и есть. Вера видит, как один из гостей приспустил резинку шортов. Она тут же спешит ему на помощь и вытаскивает на свет божий его орган. Он вяло лежит на яичках. Вера берет его в рот, начинает катать от щеки к щеке. Орган быстро набирает силу, теперь он почти что огромен! Вера руками ласкает яички. Мужчины разговаривают о политике, вдруг один, тот самый, останавливается на полуслове, закрывает глаза. Всем понятно, что с ним происходит, Вера слышит дружный смех. Приподнимается краешек скатерти, один из гостей решил посмотреть, как она там работает. В этот момент член у нее во рту начинает пульсировать, руки мужчины хватают Веру за волосы.

    — Да, детка, да!.. Сделай мне хорошо… — поток спермы заполняет ее горло и рот.

    Тщательно все облизав и прочистив, Вера помогает мужчине натянуть шорты обратно. Шеф зовет ее к себе. Вера послушно ползет к нему на коленях.

    — Ты только что сосала у чужого тебе мужика. За это ты должна быть наказана. Так?

    — Да, Хозяин, как скажете.

    — И после каждого следующего ты так же будешь наказана, ты поняла?

    — Все поняла, Хозяин.

    — Ложись на колени, — Вера протягивается через колени шефа, обхватывает руками коленки под его ногами. Шеф отмеряет ладонью тридцать сильных шлепков, отпускает ее.

    Вера возвращается снова под стол, где ее ждет уже еще один член для сосания. Новая порция спермы — новая порция порки. На сей раз Вера ложится под другую руку шефа. Снова тридцать ударов. Ее ягодицы пылают, промежность истекает желанием…

    Третий член — третья порка. На этот раз шеф берет ракетку от пинг-понга. Тридцать ударов ракеткой — по каждой половинке! Вера кричит без остановки, ведь ее попка вчера была порота розгами, ей ОЧЕНЬ больно… Из глаз ее текут слезы. К концу экзекуции на полу под ее головой образовалась целая лужица слез.

    Теперь очередь высосать шефа. Вера старательно, с нежностью, достает его член из штанов. Кладет его в ротик, сосет, осторожно причмокивая. Исподлобья глядя на лицо шефа, Вера видит, что он прикрыл глаза — он доволен… Расправляя язычком каждую складочку его кожи, Вера проникает в маленькую щелочку на головке. Потом запускает язычок под крайнюю плоть, делает пару витков вокруг головки члена… Снова в щелочку. Как хорошо! Шефу нравится, он берет ее голову в свои ладони, не давая ей возможности отстраниться. Она и сама не отпустит его ни за что! Рука Веры сжимает яички, потом рука и язык меняются местами. Теперь ее рот занят мошонкой. Вера катает шарики во рту, как ребенок катает карамельку. Рука ее в это время двигается по стволу. Вера чувствует, как шеф напрягся. Он сейчас кончит. Головка его члена тут же оказывается снова у нее за щекой. Потом в горле. ЗАЛП! Вера глотает поток горячей жидкости, облизывает все орудие, успокаивая его язычком. Теперь можно надеть обратно шорты и отползать…

    — Сядь, поешь, — с этими словами шеф пододвигает к столу высокий стул. На таком стуле ноги Веры не будут доставать до пола, следовательно, весь вес тела будет сосредоточен на ягодицах. Вера идет к своей сумке — шеф велел ей взять с собой кое-что. Она приносит игольчатый коврик. Шеф демонстрирует его всем собравшимся. Иглы острые, но не настолько чтобы проколоть Вере кожу. Ей будет очень, очень больно — Вера знает это наверняка.

    Шеф легко поднимает ее и сажает на стул. Гости выдыхают вместе с ней. Вера ест очень медленно, шефу не нравится, когда она торопится за столом. Когда она отставила тарелку, шеф наклонился к ней, положил руку ей на колено.

    — Откинься назад, разведи свои ноги, — рука шефа влезает в ее попу — прямо внутрь. Один палец, другой, третий… Шеф сильно тянет ее вниз, второй рукой прижимая живот, а значит и попку, к иголкам.

    Следующим этапом шеф велел ей встать в центре комнаты на колени и сгруппироваться. Голова Веры Павловны лежит на ковре, руки обнимают колени. Попка высоко поднята вверх, обращена к мужчинам. Шеф рисует маркерами на ее ягодицах мишень, предварительно вставив ей в анус вибратор. Откуда-то появляются дротики. Тонкие, как булавки. Очки в этой игре будут исчисляться ударами плети. Выигравший отвесит ее попе столько ударов, сколько наберет очков. Итак, понеслась…

    Вера поначалу вскрикивает. Шеф шлепает ее после каждого вскрика, но вскоре понимает, что молчать она не сможет — боль слишком велика. Тогда шеф просто затыкает ей рот каким-то фруктом, заклеивает скотчем. Игра продолжается. В попку Веры Павловны с расстояния двух метров втыкаются острые длинные дротики. В зеркале она видит свой зад, сплошь утыканный разноцветными иглами. Кто же выиграет? Шеф вытаскивает дротики, разбирает их по цветам, раздает. Один из гостей записывает счет. Следующий тур игры. Снова в Веру летят неумолимые дротики. От боли она не в состоянии видеть — глаза полны слез. Стоны вырываются из ее груди, но игра все еще не окончена…

    Наконец, подведен итог. Выиграл гость, которого она сосала вторым. Это сильный восточный мужчина лет сорока с небольшим. На его счету 280 очков. Значит, столько же и ударов. Шеф говорит, что считать ей не надо — рот будет все так же заклеен. Слава Богу! Так, с кляпом, легче. Можно расслабиться и кричать, все равно никого не смутит. Победитель берет в руки плеть. Семь хвостов, бычья кожа. Замах — первый удар обжигает ее ягодицы. Шеф считает…

    Когда они вернулись в номер, на Вере буквально не было лица.

    — Ты молодец, моя девочка, — шеф ласково погладил ее по головке. — Все выдержала с честью, — поцелуй, — я тобой очень горжусь.

    — Ради тебя, только чтобы не опозорить тебя, шеф, — ноги Веры подкашивались от усталости, попка болела и кровоточила. Шеф смазал ее кремом, уложил Веру спать.

    — Завтра у твоей попки выходной. Можешь делать, что хочешь, — с этими словами он ушел к себе в номер, а Вера принялась тереть клитор — надо кончить за весь этот день…


    Воспитание девочек

    Обе мои дочки, когда были маленькими, получали по попе довольно часто. Я растила их одна и делала для них всё, что могла, в том числе воспитывала их, как умела. Так что я частенько шлёпала их, когда другие методы не работали. Сейчас им обеим уже за двадцать, и вроде бы ничего, все у них в порядке, так что, похоже, ничего плохого я им не сделала.

    Наказания всегда проходили определённым образом. Вдвоём с мамой на кухне, со спущенными штанами или задранной юбкой, перегнувшись через стул, с трусиками, натянутыми вверх, и собранными между ягодиц. Я отсчитывала по одному удару ремня на год возраста дочери, так что двенадцатилетние получали двенадцать ударов, пятнадцатилетние — пятнадцать ударов, и так далее. Получив свои удары, девочка должна была извиниться за свой проступок.

    Когда-то моей младшенькой — не хочу здесь называть ее имя — было шестнадцать. В этом возрасте она была сущим дьяволом. Ее сестра, старшая ее на полтора года, в том возрасте вела себя отлично, а младшая — просто невыносимо. Однажды она получала порку и в конце я ожидала от нее традиционных извинений, но она молчала. Я спросила:

    — Тебе нечего мне сказать?

    Она помолчала минуту; не плакала, ничего в этом роде; наверное, просто собиралась с мыслями, а потом вдруг произнесла:

    — Дура!

    Я велела ей забрать свои слова назад, иначе она получит еще ремня. Она еще раз сказала «дура», я ударила ее ремнём.

    — Ну?

    — Дура.

    Еще один шлепок. Спросила ее ещё раз — получила ещё одну «дуру». Ещё один удар. Я знала, что она может закончить в любой момент, просто сказав то, что нужно. Если ей захотелось проверить свою выносливость, мне ничего не оставалось, кроме как ей это устроить.

    Я продолжала спрашивать, что она хочет мне сказать, она продолжала отвечать мне «дурой», и каждый раз я больно стегала её ремнём. Ее кожа, обычно бледная и белая, была ярко красной, и мне не верилось, что она хочет продолжать, но, видимо, она хотела, раз продолжала грубить. Я стала раздражаться от этого нахальства, и с каждым разом била все сильнее и сильнее, шлепки были громче, и она от каждого стонала, но все еще не произносила то, что должна была. Остановиться она могла, когда хотела.

    — Скажи, что положено, или я всыплю тебе еще десять ударов, очень больных!

    Она сжала сиденье стула очень, очень крепко, и повисла долгая пауза. Наконец, она повторила ещё один раз. Дура. Я была уже вне себя от ярости и принялась сечь её совсем нещадно, она вертела попой как могла, но поверьте мне, от моего ремня ей было не увернуться. А ведь она все ещё и держалась за свой стул, хотя больше всего на свете она хотела отпустить руки и защитить ими свою несчастную попу.

    Мне самой в детстве доставалось, я знаю, каково это, когда кожа так сильно содрана. Попа вся краснющая, местами становится белой, а последние несколько жгучих ударов оставили полосы, похожие на длинные пчелиные укусы. Когда мне так серьезно влетало от мамы, я любила прикасаться к этим полосам, ужасно чувствительным, но не прикасаться к ним было невозможно. Это как шатающийся зуб, который болит, когда его теребишь языком, но все равно что-то внутри просто заставляет тебя его теребить.

    Я замолчала и стала слушать, как моя девочка плачет. Ее попа была вспухшая, красная с белым. Я нежно потрогала её попу на самом опухшем месте. Она отшатнулась. Я прикоснулась ещё раз, и стала медленно гладить, чтобы ей хоть чуть-чуть полегчало.

    — Так что?

    — Мамочка, прости меня, пожалуйста, — прохныкала она. Похоже, она больше сожалела о том, что наделала во время порки, чем о том, за что её наказали.

    Я сказала, что прощаю её, и обняла её, и она выплакалась. Она должна была всё это устроить, ей хотелось узнать, насколько далеко она может зайти и сколько может вытерпеть. Что ж, вытерпела она немало, ведь порю я больно. На то она и порка.

    Но сегодня её ожидало новое наказание, которое ещё ни одна из них ни разу не получала. Она должна была просидеть на стуле полчаса. Я понимала, как больно ей сидеть на том, что когда-то называлось попой, но она заслужила эту меру своей выходкой. И это была самая длинная и самая серьезная порка из всех, что я устраивала своим дочерям. Она ведь сама этого просила.


    Воспитание Елены

    Это произошло два года назад. Не знаю проклинать или благодарить то жаркое лето изменившее мою жизнь раз и навсегда. Одно могу сказать точно, что для любителей всякого рода извращений в этом рассказе делать нечего. Это реальная история, а не пурга больного воображения. Был август. Я не знал чем себя занять. Все разъехались по дачам, cелам и т. д. В общем тоска зеленая. Зачем это все когда родной Киев и без того зеленый и прекрасный в такую пору года. У нас навалом парков и лесопосадок просто в центре города.

    И так ближе к делу. Беру мобилку, набираю телефон своего брательника. Как ни как 11 лет за одной партой.

    — Здоров братан!

    — Здоров Лирик!

    — Ну, как оно нечего?

    — Хреново, скучно до чертиков, а ведь скоро опять в универ.

    — Крепись чувак, мы уже почти на экваторе!

    — Эх, по скорей бы уже. Задрало все к …

    — Слушай, а давай завтра с утрица на рыбалку к нам в парк!

    — Ты че здурел! И на кой хрен мне та рыба. После событий 86-того от нее даже тараканы дохнут.

    — Да ты че чувак? Не врубал?! По прохладному литру Черниговского и ради спортивного интереса.

    — Ладно братан. Во сколько то пойдем хоть?

    — В 6 конечно!

    — Ну не гони братан! Спать охота!

    — Спать будешь в универе на сопромате и прочей …

    — Ладно в 6 так в 6, я к тебе зайду бо ты вечно опаздываешь.

    — До встречи ………………………………………………..

    Звонок в дверь. Мой друг стоит на пороге с удочками и пластиковыми, слегка запотевшими, бутылками нашего любимого пива.

    — Ну что? Помчались?!

    — Угу. — заспано я.

    Мы шли к любимым пенькам над озером в парке. Пение птиц и прочая летняя живность давала о себе знать с самого утра. Ночью был дождь с грозой. Воздух свеж и разряжен на столько, что давит на грудь и будоражит психику. Вот и озеро. Боже как я люблю этот парк! Ивы свесили свои косы до самой глади воды. Мы сели на пеньки у самой воды. Установив удочки мы стали ждать глядя на папловки. Мой друг постепенно сполз с пенька и задремал. Я, потягивая все еще прохладное пиво, смотрю как солнце становится ярче. Краснота его исчезает на глазах с каждым мгновением. Над озером играет своим спектром радуга. День будет жарким. Испарение утреней росы с трав наполняет тенистые сумраки, под ветвями ив и берез, легким загадочным туманом. В парке никого. Только я и мой друг. Тишину нарушает стук дятла над моею головой. Не знаю по чему, но мне так хорошо, что хочется плакать от счастья, что я живу в таком красивом городе.

    Вдруг я вижу, как к нам направляется чия-то фигура. Мы сидим с другом под кронами деревьев так, словно партизаны в засаде. Нас если не присмотреться не видно. Это девушка не высокого роста. Судя по всему ей лет 16–17, от силы 18. Мой взгляд приковала ее мордашка. Милое ангельское личико, лисичий взгляд, белоснежная кожа с румянцами на щечках, сине-зеленые глазки, крошечный ротик с припухшими губками на нем, и наконец ее локоны волос, они просто безупречны как утренний свет, слегка вьющиеся у висков, русого цвета, доходящие чуть дальше затылка и свисавшие локонами наискос от челки до мочки уха, закрывая часть правого глазика и щечки. Если смотреть на ее личико, я дал бы ей не больше 16 лет. Но задорно торчащая небольшая конусовидная грудь из-под голубого тоненького шелкового летнего платичка, которое доходило до самых туфилек на небольшом каблучке, плотно обтягивающие ее изящную талию с неописуемо круглыми и в меру широкими бедрами, говорили, что этой принцессе минимум 17. Я сполз с пенька и продолжал наблюдение с травы. Так было лучше видно. Она шла словно не прикасаясь земли. Как говорится стрела Амура пробила мое юное сердце на вылет. В голове было одно — я ее хочу! Хочу так, как никого ранее. И не только в плане секса, а просто хочу смотреть на это явление с выше, боготворя каждый изгиб ее прекрасного стана. Но что-то было явно не так, она была явно чем-то озабочена и погружена в свои размышления. Слегка наклонив головку, она не спеша шла по направлению наших пеньков. Что, нет, какое чудовище могло огорчить этого ангела, спустившегося с небес в наш грешный мир! О радость моя, почему твои глазки так печальны, что тебя беспокоит, я убью твоего обидчика! Мое сердце забилось так, как будто я выиграл Гран-при вместо Шумахера. Она несла в руке кулек внушительных размеров. Подойдя к нашему логову в метрах 7-ми она остановилась, подняла голову и взглянула вверх на свисающие ивовые прутья над ее эльфическим созданием. Глубоко вздохнув, так что в этот момент ее упругая торчащая своими сосками через тонкую ткань грудь слегка подпрыгнула, она вытащила из кулька складной ножик. Я заметил, что на ней нет бюстгальтера. Признаюсь, что я еще за свою не малую на подвиги жизнь не был так возбужден как сейчас. Она бросила кулек к себе под ноги и смущенно посмотрела по сторонам, словно нашкодивший ребенок, который боится быть застуканным на месте своего «преступления». Убедившись что рядом ни кем и не пахнет, она слегка подпрыгнув ухватилась своей ручкой за ивовый прутик, потянув его на себя, она наклонила ветвь ближе и начал а отрезать ивовые прутья один за другим. Как математик и аналитик, я не мог не заметить вполне явной закономерности в ее действиях, а именно — она выбирала прутья длиной метра полтора — два, не толще мизинца у его основания, и только прямые и гибкие. У меня мелькнуло в голове, что она занимается каким-то ремеслом, плетет корзины или что-то в этом роде. Срезав все прутья этой длины с этой увесистой ветки, она отпустила ее и та улетела вверх. От этого звука чуть не проснулся мой друг, что могло испортить всю идиллию. Затем она осмотрелась вокруг, и увидев такую же ветвь позади ее, развернулась и потянулась за ней приподнявшись на носочки. И в лучах уже довольно высоко поднявшегося солнца я увидел, как оно просвечивает тонкую ткань ее летнего платьица. Ее аккуратненькую, кругленькую, упругинькую, не большую, но при этом оболденно выпуклую и вытонченную попачку обтягивали беленькие, не менее с тонкой ткани (явно шелковые) стринги. Их тоненькая полосачка ткани помещаясь в ложбинку между ее округлостями, так изыскано отчетливо очерчивая ее булочки, что они словно прорезались сквозь летние платьице этой крошки. Я почувствовал, что мои джинсы мне явно тесны, и как по телу от шейного позвоночника до самых пят пробегает томная дрожь. Если на Земле и есть состояние нирваны то я был именно там. Закончив нарезание ивовых прутьев она присела на корточки и стала очищать их от листьев складывая в кулек, что в очередной раз подтвердило мою теорию по поводу ремесла. Сам того не заметив я пересчитал все прутья, их было около 30-ти. Закончив это занятие она взяла кулек и пошла в ту сторону откуда ушла. Я просто сидел и смотрел ей вслед. Она скрылась вдали парка. В этот момент удочку моего друга что-то утащило в озеро, и тот, проснувшись от звука колокольчика, с матом нырнул за ней в озеро. Вылез он весь мокрый, но со щукой на крючке. Он радовался как ребенок, что в этом болоте есть такая рыба. Я его успокоил, что если она там и была, то явно это последний чернобыльский динозавр, и что не плохо будет ей накормить соседских котов, которые по ночам спать мешают. Пошутив мы пошли домой. Всю дорогу взбудораженный друг мне что-то трындел, а я, я думал про нее…..

    На следующий день мой друг слег с ангиной, а я всю неделю проторчал как дурак с 6 до 10 утра на этом озере с удочкой, дожидаясь своей красавицы. Была пятница, столица виселица, завтра квалификация Гран-при Монако, а я все по-прежнему здесь, сежу и жду. И о чудо! Идет, все также одета, все также невинна и печальна, хотя и пытается изо всех сил улыбаться и радоваться жизни, но глаза человека врать не умеют. Она подошла, я все также притаился и жду, сам не зная чего и о блин, колокольчик на удочке зазвенел, я в истерике, что делать? Претворюсь спящим, — решил я. На блага рыба видно сорвалась и колокольчик больше не звенел, но я был явно замечен. Сквозь преоткрытые ресницы, прикрывшись рукой я наблюдал за своим эльфом, пришедшим ко мне из моих снов и грез. Увидев, что я сплю непробудным сном, а кроме меня здесь только жабы в озере-болоте, она все так же полезла за своим перочинным ножиком в кулек. Пошарив там рукой она со злостью кинула кулек на траву, и поставив руки в боки задумчиво посмотрела на меня. Не долго думая она пошла в мою сторону. Я чуть не задохнулся от радости, но постарался изображать спящего до последнего. Подойдя ко мне, она наклонилась и потрясся меня за плечо чуть слышно произнесла:

    — У тебя кажется рыба клюет.

    Я изобразил чуть заспанный фейс и подумал себе — да еще и какая рыбка ты не представляешь, и слегка хриплым сонливым голосом произнес:

    — Спасибо.

    И типа не обращая на нее особого внимания занялся своей удочкой.

    — Я прошу прощения, но я забыла свой ножик дома, а мне необходимо нарезать роз… то есть прутиков разной длины, у тебя случайно нет ничего острого?

    — Да вот пожалуйста.

    Я протянул ей свой перочинный ножик и улыбнулся. Она взяла его и поблагодарив пошла нарезать свои прутики. Я оставив свои рыбальские снастя, и якобы дожидаясь улова подошел и попытался завязать беседу:

    — И не спится тебя в такую рань?

    Она невинно по-детски улыбнулась и отрицательно закачала головой, смотря на меня своими очаровательными глазками. Я почувствовал как между нами пробежала кокая-то искорка, когда мы так стояли смотря друг другу в глаза.

    — А зачем это тебя?

    Показал я рукой на ветви ивы. А она густо покраснев до кончиков ушей сказала:

    — А какая разнится?

    Затем немного подумав добавила:

    — Если тебе это так интересно, то это для декорации, я учусь на… на дизайнера интерьера.

    — Хорошо, хорошо, только ты не смущайся, а то ты так покраснела…

    А она после этих слов вообще краской залилась.

    — Кстати я Лирик.

    — А я Лена. А Лирик это прозвище или как?

    — А какая разнится?

    Сказал я улыбаясь.

    — Тебе что не нравится?

    — Да нет, что ты, просто необычное имя.

    — Лена, знаешь я хотел бы свой старый гараж переделать в фан-клуб формулы-1, ты мне с дизайном не поможешь.

    Нечего умнее на ум мне не пришло. Не долго подумав она ответила:

    — С удовольствием!

    Так завязались наши отношения, мы подружились и позже начали встречаться.

    Лена жила, в отличие от моей высотки, за парком под лесом. Там было словно не большое село из старых домиков. Именно в одном из таких и жила моя красавица вместе со своим дедом, это был ее единственный родственник. Время шло быстро и я решил что с поцелуйчиков пора бы заняться ее невинностью, как она утверждала была девственницей.

    Однажды на свиданье в воскрисенье, я отважился запустить руку под ее короткую черную юбочку в складочку. Когда я прикоснулся к ее левой половинке, я понял что на ней все те же стринги, а она, вздрогнув, слегка застонала прикусив губку.

    — Солнце мое тебя что-то беспокоит?

    Она покраснела как тогда в парке.

    — Не… не надо сейчас там трогать…

    — Прости если ты не хочешь то я не буду.

    — Дело не в том что я не хочу.

    И на ее глазках показались слезы.

    — А в чем милая?

    А она разрыдалась у меня на плече. Я попытался ее утишить и по видимому у меня вышло.

    — Помнишь те прутья которые я нарезаю по пятницам?

    — Да и что с того?

    — Так вот это вовсе не для каких-то декораций, я соврала, потому что мне…, мне стыдно…

    — Если не хочешь не рассказывай. Только не плач прошу тебя!

    — Нет я думаю ты должен знать, это … это, ну в общем это для меня, то есть для… для моей попки. Это розги!

    И она разрыдалась вновь.

    Я стоял в шоке не зная что и сказать. А она успокоившись спустя несколько минут, взяла меня за руку и сказала пошли, потянув к зарослям в парке. Затем она взглянула мне в глаза и спросила:

    — Хочешь знать как мой дед меня воспитывает по субботам?

    Я молча смотрел на нее.

    — Так слушай: каждую неделю в субботу он подсчитывает все мои провинности за неделю. Я в свою очередь внимательно выслушав его, прошу прощенья становясь перед ним на колени и протягивая ему на двух руках свежевымоченый в рассоле ивовый прут, называю к примеру 30. Это значит, что моей кругленькой попке предстоит выдержать 30 жгучих резок. Сечет он меня обычно на лавке в сарае с небольшой подушкой под низом живота, — и Леночка похлопала себя ручкой по лобковой кости, — для того чтобы как он говорит моя 5-тоя точка повыше была. Во время порки он меня не привязывает и я должна сама удерживать себя под резкой. Если я начну вилять исполосованной попкой, или что еще хуже попытаюсь прикрыться рукой, это повлечет дополнительные «штрафные» прутья, а последние и вовсе начала порки с начала. Я должна четко считать каждый всыпанный моей заднице прут и при этом не сбиться со счета, что также повлечет начало порки заново. А так в общем помимо этого всего, я должна как он говорит вести себя достойно, то есть не орать, не дергаться, можно тихонько стонать, даже повизгивать но не орать и не реветь. За это будут «штрафные». Иногда они составляют вплоть до половины уже всыпанных мне ударов…….. Вот смотри…

    И Лена развернувшись ко мне спиной взялась за подол юбочки, и секунду помедлив потащила за него вверх, обнажая моему взору длинные стройные ножки. Вдруг показались ее кругленькие ягодки, которые вскоре и вовсе обнажились перед моим взором прикрытые беленькими тоненькими стрингами, которые лишь придавали им более отчетливую форму, но не как не защищали от моих глаз. Ее кругленькая кокетливо оттопыренная перед мной попачка была исчерчена розовыми и алыми тоненькими полосками слегка вспухшими у краев. Я поменьшей мере насчитал 25 только тех, которые не пересекались и были профессионально опущены на эту белоснежную упругую поверхность юной девушки. Я провел рукой по ее попке, чуть касаясь ее исчерченной ивовыми резками поверхности. Лена чуть заметно вздрогнув издала что-то похожее на стон. Затем она опустив подол юбки развернулась ко мне и увидела как из моих брюк что-то выпирает.

    — Тебя возбуждает увиденное?

    Мысль о том, как секут этого ангелочка, как она извивается и корчится под резкой, повизгивая и кусая губки, как ее попка вздрагивает перед каждым следующим поцелуем с розгой, заставили мой член встать и запульсировать так сильно, что я чуть не кончил себе в штаны. Подумать только, еще недавно я хотел убить того кто ее обидит, а сейчас готов был все отдать что бы оказаться на месте ее деда.

    — Очень, извини я… я не знаю…

    Леночка поднесла пальчик к моим губам, давая понять что бы я замолчал.

    — Все нормально милый, это видь естественно. Я сама не понимала что со мной такое. До 14 лет все было нормально, а потом перед каждой поркой помимо страха я испытывала стыд, который переходил в томное жжение в моей, … в моей промежности. Я намокала от одной мысли что меня будут сечь. А сейчас когда мне почти 18, я так возбуждаюсь перед поркой что порой кончаю прямо под розгой на лавке! Мне стыдно и больно во время каждой порке, что меня 17 летнею девушку с задранной юбкой и спущенными до колен трусиками секут резкой по голой попке. Но вместе с тем я настолько возбуждаюсь, что порой почти не чувствую боли, а только кончаю и кончаю до потери со знания. Ведь когда секут взрослую девушку, и если она достойно переносит предназначенную ей порку, ее состояние похоже на состояние оргазма: она лежит на лавке с выставленной попкой, уже не детской, а настоящей круглой как у взрослой женщины, ее глаза полу закрыты, взгляд затуманен, она прерывисто глубоко и тяжело дышит периодически вздрагивая при очередном ударе. В этот момент она промежностью трется об поверхность какого-то предмета на котором лежит, слегка поддаваясь вперед при очередном шлепке по приподнятой заднице, что дополнительно стимулирует наступление оргазма. И вообще я считаю, что девушек полезно сечь в любом возрасте, нам это необходимо что бы мы не делали глупостей и чувствовали себя ребенком которого защищают и наказывают при необходимости. Знаешь когда мой дед заметил, что на подушке остался влажный след, он не назначил мне за это «штрафных», а просто поцеловал в щечку, сказав что я уже стала взрослой, но это не значит что меня не надо сечь…. И еще, так как ты мой парень, я считаю что ты имеешь полное право надрать мне задницу как только посчитаешь что я провинилась и была плохой девочкой. Договорились? А то что я после или перед этим люблю поплакать, ты не обращай внимание, у нас у девчонок это словно традиция.

    За мгновение мы уже лежали на траве и я сделал Лену женщиной……………………………

    Потом наши отношения перешли в иное русло. Мы занимались любовью по несколько раз на день, мы сходили сума, но я ее так не разу и не высек, ведь это надо за дело, а она у меня просто золото. А потом, однажды, у нее прекратились месячные… Она сказала, что дед ее убьет если узнает, засечет на смерть. Я сказал что не засечет, так как мы пойдем и поженимся, а потом поставим его перед фактом. Она со мной согласилась. И вот расписавшись и повенчавшись, я в костюме и Лена в подвенечном платье пришли ставить перед фактом ее деда. Он с порога видно понял что к чему.

    — Елена ты уже считаешь что тебе не надо мое благословение для таких вещей?

    Лена молча смотрела в пол, как на шкодившая школьница.

    — Елена я долго буду ждать?

    При этих словах Ленины щечки порозовели.

    — Деду но я ведь уже замужем!

    Со слезами на глазах произнесла Леночка.

    — Вот и хорошо, пусть теперь это сделает твой муж, ведь ты знаешь что заслужила? Я не слышу вас юная леди?

    — Да

    Тихо сказала Лена, и густо покраснев, взяла меня за руку и повила в сарай. Посреди сарая стояла лавка. В углу в бочонки мокли ивовые резки. Она молча закрыла на засов за нами дверь, подошла к бочонку с резками, выбрала одну из самых длинных, около 2 метров, проверила ее на гибкость посвистев ею в воздухе, и подойдя камне стала на колени.

    — Ну вот, я была плохой девочкой и не взяла у деда благословения для нашей свадьбы…. я, ну в общем…, 50.

    Тихо сказала она, протягивая мне влажную резку со слезами на глазах. Затем она встала, подошла к скамейки и переложила на нее с подоконника всю туже подушечку. Затем сняла венок с вуалью, подошла камне и повернулась спинкой. Она нервно дышала и ее ямка на горлышке прыгала как у птички загнанной в угол, а грудки, по-прежнему задорно торчавшие, то и дело подрагивали когда она всхлипывала.

    — Помоги пожалуйста расстегнуть платье.

    Я потянул молнию в низ и помог ей скинуть его с плеч. Белоснежное платье словно проскользило по ее нежному телу и упало на пол. Она стояла в беленьком бюстгальтере, беленьких кружевных шортиках, изящно обтягивающих ее упругую кругленькую попачку, и столь тоненьких что они словно таили на ней, и белоснежных кружевных чулках. Мой член уже давно стоял колом. Вот она долгожданная порка моей любимой Леночки.

    — Не хныкай, а то добавлю тебе ивовой каши.

    Грозно сказал я, рассматривая резку в своей ладони. Я уже понял, что дед называет ее Еленой, а не Леночкой, только перед наказанием, по этому она его сегодня так и поняла с полуслова. И я решил поиграть с ней.

    — Елена, — услышав что я ее так назвал, она по привычки вздрогнула, а ее сочная попка на мгновенье напряглась и тут же расслабилась, значит я попал точно в яблочко!- не заставляй меня ждать!

    Она послушно стала на лавку коленями, даже не сняв туфелек на шпильках, и потянула кружевное белье к коленкам, обнажая свою подрагивающею попачку. Затем подтянула под себя подушечку и легла на нее так изящно прогнувшись, что я был готов выкинуть этот прут нафиг и взять ее прямо в этой позе, но я обуздал себя, решив проявить характер. Ее попка некогда ранее не казалась мне более сексуальней чем сейчас, выставленной вот так ею кверху, прогнувшись в спинке. Над ее бедрами были четко видны две ямки. Она вытянулась стрункой на лавочке, протянув руки вперед перед собой и сильно схватившись за лавку. Я свистнул прутиком проверяя его в воздухе, еще и еще, и каждый раз попачка моей милой судорожно сжималась в ожидании удара и торопилась расслабится. Она повернула камне голову и тихо сказала:

    — Милый, прошу тебя, когда будешь меня сечь не дергай резкой на себя, а то кожу порежешь, она… она у меня нежная.

    Не дожидаясь моего ответа она повернула голову назад и положила ее на лавку лицом в низ. Я увидел как она максимально сжала руками лавку, и при этом максимально постаралась расслабить своей задик. Это было сигналом к началу порки. Снявши пиджак, что бы он не мешал, я свистнул резкой и прочертил на ее попке розовую полосу, четко проходившую через обе половинке в ихней самой выпуклой части. Лена не издала не звука, лишь слегка вздрогнула всем телом.

    — Раз.

    Сказала она тихим голосом. Так продолжилось до 8-й резки. На ней она сильно прогнулась и резко выдохнула:

    — Восемь!

    Ее попка покрывалась новыми розовыми полосками, в то время как старые становились ярко красными. Я порол ее размерено, не спеша. Ее дыхание на 10 ударе участилось, стало порывистым и глубоким, и немного позже долгожданное тихое:

    — Ммм…, пятнадцать.

    Теперь стоны сопровождали каждую резку, и становились с каждым ударом заметно протяжнее. Затем она легонько начала повизгивать:

    — Ууу…, двадцать два.

    — Ау…, двадцать три!

    На двадцать пятом ударе я остановился, и как положено обошел лавку и стал с другой стороны. Любуясь своим деянием. Лена лежала тихо, замерши в ожидании продолжения. Вся ее попка была исчерчена без исключения равномерными полосами, становившимися ярко красными. Как для первого раза вроде не плохо, — подумал я. Затем прикоснулся к ее задику ладошкой, от чего она вздрогнув простонала. Ее попка была все горячая. Она кокетливо поддавала ее на встречу руке. Я ласкал ее иссеченную поверхность, и когда моя ладошка спустилась слишком низко, она сама развела чуть заметно ножки, словно приглашая меня туда. Я с силой шлепнул ее по ее напоротому заду.

    — Ау!!! За что?

    — Я войду в тебя сейчас пальцем, но за это ты получишь 10 дополнительных розг, ты согласна?

    — Я… я…, ну…, да. — тихо сказала она.

    Я погладил ее влажные губки, отчего она вся начала извиваться трясь лобком об подушку, которую уже наверно можно было выкручивать. Я ввел в нее палец и сделал несколько поступательных движений в ней, и увидев как она судорожно затряслась быстро вынул его из нее.

    — Нет, пожалуйста не останавливайся!

    Стонала Леночка в то момент, когда я взял новую резку и с силой стегнул по тому месту, где у нее были эти две сексуальные ямочки на пояснице. Ленку сотряс сильнейший оргазм.

    — Аааааааа…., двад-цать … шесть….

    Я продолжил порку. Ее попка подпрыгивала от каждого удара, так как они пересекали прежние. На 34 розге она начала взвизгивать на весь сарай и отчаянно подпрыгивать, так что на 39 ударе подушка вылетела из-под нее и упала на пол. И в этот момент она упала животом на скамейку. Через мгновение, она медленно прогнувшись похлещи первого, подняла свою попачку в прежние положение так, словно под ней подушка, а может и выше, еще сексуальнее. Я был приятно удивлен. Зная по ее расказам, что деде не когда не давал ее больше 40 розг, я решил за послушное и достойное повидение моей голубки ограничится еще двумя розгами. Предпоследний удар я нанес по бедрам на изгибе под ее кругляшками. Ленка вильнула попкой в сторону громко простонав и тут же вернула ее на место со словами:

    — … сорок.

    На ее попке полосы от резок уже пересекались в некоторых местах, и я видел как отчаянно она дергалась в те моменты. Последний удар я нанес поперек всех остальных с оттяжкой на себя. Леночка подскочила как ошпаренная схватившись за напоротый зад, и лишь через секунду смогла завыть. Я нечего не делал, мне было интересно как она себя поведет дальше. Она покорно молча легла обратно, также приподняв попачку изящно прогнувшись в спинке как и раньше. У меня было немое изумление. Я слегка стегнул ее еще раз. Она сквозь стон выдавила:

    — Р-а-з…

    Тут я не выдержал, отбросил прут, подошел с заде, приподнял ее за бедра, она еще сильней прогнулась и молящим голосом произнесла:

    — Да, пожалуйста, прошу возьми! Возьми меня!!!

    Я вошел в нее с заде. Это дырочка еще была девственной. Ленка взвизгнула, и продолжала повизгивание после каждого моего толкательного движения, у нее там было так тесно, как тогда в парке в первый раз. Затем я перевернул ее на спину подложив под попачку своей любимой подушку, чтобы было не так больно лежать и вошел в нее. Ее влагалище судорожно сокращалось в отзыв на пульсацию моего члена, и мы закружились в бесконечном танце любви.


    P.S для Девушек: Дорогие девушки, на самом деле рассказ мною выдуман от начала до самого конца. Я надеюсь, что среди вас есть те кто хочет попробовать порку и проживает в г. Киеве, но попросту стесняются об этом попросить! Возможно Вы сможете сделать для меня мою мечту реальностью, а я для Вас вашу. Или Вас возможно когда не будь пороли или продолжают пороть. Пожалуйста пишите мне на liriky@mail.ru, я с радостью буду читать ваши письма и даю свое слово про ихнею конфиденциальность. Я обещаю не оставить не одного письма без внимания, и всем ответить. Спасибо!


    Лирик


    Воспоминания из детства. 1981 год

    Курить я начала очень рано — ещё в 14 лет, когда училась в восьмом классе. Зачем? Пыталась доказать окружающим, что я уже взрослая. Думала: «Надоест — брошу». Надоело быстро — к 20 годам. Решила бросить. Не получилось. Затем такая же ситуация повторилась в 22 года, 27 лет, 33 года и 35 лет. Бросила курить я только в 2003 году, почти в 40-летнем возрасте. Теперь, глядя с высоты своих 45 лет на свою молодость, понимаю, какой же я была дурой. На сколько лет я сократила себе жизнь!.. Сейчас я являюсь ярой противницей курения и деру нещадно своих дочерей за это дело. Но тогда…

    1981 год. Середина июля. Я, как обычно, в это время жила у своего деда в Омске. Точнее, в саду за несколько километров от города. К сожалению, бабушка умерла в 1955 году, когда даже моей маме было только 11 лет. И вот, всё лето мы с дедом жили на даче. Но как раз в середине июля дедушке пришло печальное письмо: скончался его хороший друг, с которым он воевал ещё во времена Великой Отечественной войны. И дедушка очень долго думал: ехать на похороны или нет. С одной стороны, он хотел проводить друга в последний путь, но с другой, боялся оставить меня одну — мне тогда было всего 16 лет. И тогда он нашёл выход: пока он в отлучке, я поживу у соседей по саду.

    То была достаточно приятная по внешности и характеру женщина лет 45. Звали её Марья Петровна. Жила она со своим мужем Петром Александровичем и двумя дочерьми Светой и Людой, 19 и 14 лет соответственно. Марья Петровна, войдя в наше положение, охотно согласилась помочь. Она сказала, что Света завтра ночью уезжает с друзьями в Евпаторию, а Пётр Александрович уезжает на два дня на свадьбу сына лучшего друга. Дедушка поблагодарил женщину, дал ей денег на моё содержание и попросил не спускать с меня глаз. Марья Петровна пообещала, что всё будет хорошо.

    На следующее утро дедушка уехал. Я осталась в доме одна. Соседка обещала к полудню подойти ко мне. Она зашла и сказала, что через 15 минут ждёт меня у себя дома на обед. Я, конечно, согласилась, потому что есть хотела, а сама готовить в тех условиях не могла.

    Я пришла домой к Марье Петровне. Было очень чисто. Меня накормили борщом и рисом с мясом. Также было предложено ночевать у них, так как ни Петра Александровича, ни Светы отныне дома не будет. Я согласилась и к вечеру пообещала переехать.

    Собрав все свои необходимые вещи, я вышла из дома и направилась к Марье Петровне. Остановившись у её веранды, я решила закурить. Наслаждаясь курением, я не заметила, как сзади подошла Марья Петровна и грозно сказала:

    — Откуда сигареты, Наташа? Деда значит нету, ты и рада!

    Я замерла на месте, не зная, что ответить.

    — Ну-ка выкинь сигарету!

    Я затянулась последний раз и выбросила сигарету. Марья Петровна схватила меня за руку и потащила в дом. Войдя в дом, я ужаснулась. Сначала я не смогла в это поверить, но затем поняла, что это всё реальность. В двух углах комнаты лицом к стене стояли зарёванные Света и Люда. Платья на девочках были задраны, а трусики спущены до колен. Я взглянула на их попы. На них не было живого места: сплошь кровоподтёки и ссадины. Марья Петровна усмехнулась:

    — Смотри, Наташа, Света у нас возомнила себя самой умной и хотела украсть у меня целых 100 рублей. Но ей это не удалось. Вместо крупной суммы денег она получила хорошую порку. 50 ударов розгами — это не шутка! А вот Люда наплевательски отнеслась к просьбе матери, и как результат — 20 ударов! А тебя-то секли когда-нибудь?

    — Нет, — ответила я. — Ни разу.

    — Не беда! — расхохоталась женщина. — Исправим!

    — Что вы имеете в виду? — недоумевала я.

    — А вот что! — сказала Марья Петровна и вышла.

    Через минуту она вернулась и приволокла с собой козлы для распиливания брёвен.

    — Знаешь, Наташ, — сказала она. — Я сама никогда не курила и категорически не приемлю курящих людей. Поэтому я должна приподать тебе урок. Пойми: так будет лучше для тебя.

    — Вы что… хотите…

    — Да, ты правильно поняла, я хочу тебя выпороть. Ещё раз говорю: хочу не потому что злодейка, а для того, чтобы ты задумалась.

    — Да Вы права не имеете… — залепетала я. — Да… да… я же деду расскажу!

    — А потом я расскажу Тихону Семёновичу, что ты курила! Твой дед, уезжая, велел мне держать тебя под контролем. Я не хочу расстраивать и подводить твоего дедушку. Поэтому извини, другого выхода у меня нет!

    — А если вы выпорете, деду не скажете?

    — Если увижу, что ты исправляешься, то так и быть — не расскажу!

    — Эх… Я согласна. Что нужно делать?

    — Подходи к козлам и перегнись через них. Живот должен быть по центру бревна. Руками упрись в пол.

    Я сделала всё, как просила Марья Петровна. Она же тем временем снова куда-то вышла. Через пару минут она вернулась и держала в руке солдатский ремень и острой металлической пряжкой. Признаться честно, я тогда от волнения и страха чуть не потеряла сознание. Но всё же я решила более-менее держать себя в руках.

    Марья Петровна подошла ко мне и сказала:

    — Всё же это у тебя первая порка, да и ты мне не родич. Так и быть — я тебе дам всего 20 ударов.

    С этими словами она схватила меня за талию и спустила мне штаны до колен. Затем тоже самое она проделала с трусиками. Я особо не противилась, так как не хотела, чтобы дед знал о том, что я курю, да и просто считала, что так всё быстрее и лучше закончится.


    Я решила перенести это наказание без единого звука. Но, когда Марья Петровна замахнулась и нанесла первый удар, когда ремень со всей силы опустился на мою задницу, я решила засунуть свою гордость куда подальше и завопила: «Ай! Больно! Простите!». И так после каждого удара. Соседка меня не обманула — она нанесла ровно 20 ударов, а затем сказала:

    — Ну всё, Наташа, можешь одеться!

    Я встала с козлов и пощупала попу. Она полыхала и очень болела. Я напялила трусики и штаны. Марья Петровна подошла ко мне и сказала:

    — Отдай мне все свои сигареты!

    Я не посмела её ослушаться и послушно отдала пачку.

    — Молодец. Ещё раз увижу, что куришь — во-первых, надеру зад так, что мало не покажется, а во-вторых, расскажу деду! Поняла?

    — Да поняла, — ответила я. — Простите, пожалуйста.

    — Прощаю, — усмехнулась Марья Петровна.

    Прошло уже почти 30 лет. Мой дедушка скончался ещё в 1995 году. Из жизни его унесла неизлечимая болезнь мозг. Марья Петровна, насколько мне известно, осталась жить вместе с мужем в Омске, а дочери разъехались по стране. Сама же я очень повзрослела, через 4 года после описываемых действий вышла замуж и прожила счастливо в браке 15 лет, родив 5 дочерей.


    Девочка и щётка для волос

    Мэнди всегда была худой девочкой со стройной молодой попкой. Ей было двадцать лет, и при росте в 160 сантиметров она весила 50 килограмм. Ей не нравилась её худоба, и она часто мечтала о том, чтобы набрать немного в весе. Пока её подруги жаловались, что их попки слишком большие, Мэнди завидовала тому, как их попки отлично заполняют обтягивающие джинсы.

    Однажды она пришла домой из магазина с новыми джинсами и призналась маме, что хотела бы набрать несколько килограмм пониже спины. Её новые джинсы не обтягивали её попку так, как ей этого бы хотелось. Она хотела, чтобы у неё было чем повертеть и что выставить напоказ при игре в боулинг.

    Мама улыбнулась и шлёпнула её по очаровательной маленькой попке.

    — Не бойся, у тебя попа ещё вырастет. У нас в семье с этим хорошо обстоят дела. Наберешь несколько килограмм и сама удивишься результату. А знаешь, кстати, если у девочки большая попа, то шлёпают её не рукой, а щёткой для волос. Всё ещё хочешь отрастить попу?

    Мэнди покраснела и ответила:

    — Даже если меня будут шлёпать щёткой для волос, всё равно не хочу быть такой тощей!

    С тех пор мама стала помогать Мэнди набирать вес. Она давала ей больше булочек, часто баловала печеньями и поощряла съедать порцию мороженного перед сном. Вскоре благодаря маминым заботам попка дочери выросла весьма заметно.

    Мэнди часто измеряла свои бёдра и вставала на весы. Понемногу её попка набрала тот размер, о котором она мечтала. Когда она играла в боулинг, люди с ближайших шести дорожек слева и шести справа заглядывались на неё при каждом её броске. Когда она шла по улице, ей свистели вслед прохожие. Когда она ходила по магазинам, она то и дело останавливалась у зеркала и любовалась собой.

    В день рождения, когда ей исполнился 21 год, Мэнди подошла к маме, одетая в прелестную короткую юбку, которая прекрасно облегала её округлую попку, и вручила маме щётку для волос. Мама удивлённо посмотрела на неё и Мэнди объяснила:

    — Мама, я всегда хотела, чтобы ты больно отшлёпала меня щёткой для волос. Всю жизнь ты меня шлёпала рукой, и мне было больно, и я всегда начинала вести себя лучше, но я чувствовала, что мне чего-то не хватает. Ты меня не шлёпала с четырнадцати лет, с того раза, когда я выкралась из дома ночью. Я очень хочу, чтобы ты отшлёпала меня за это щёткой для волос прямо сейчас.

    Мама поняла по лицу Мэнди, что она действительно очень хочет того, о чём просит. Мэнди была замечательной дочерью и никогда не просила у мамы того, чего та не могла ей дать. Мама посмотрела на щётку, затем на дочку, одетую в короткую юбку. Что ещё ей оставалось делать?

    — Ты понимаешь, о чём ты сейчас просишь, Мэнди?

    Голос Мэнди звучал как голос маленькой девочки, когда она ответила:

    — Да, мама, я прошу тебя наказать меня.

    — Хорошо, я накажу тебя так, как наказала бы в твои четырнадцать лет, если бы твоя попка была достаточно большой. Это значит, что я задеру твою юбку и сниму с тебя трусики.

    — Да, мама, — Мэнди заёрзала и ощутила покалывания в области попы.

    Мама Мэнди села на стул и уложила дочку к себе на колени. Руками Мэнди упёрлась в пол, чтобы удерживать равновесие, а ноги согнула, и её пятки смотрели в потолок. Мама положила руку на широкую юную попку Мэнди и несколько раз шлёпнула. Она принялась разогревать попку дочери через юбку, шлёпая то по одной половинке, то по другой, но не задирая ткани юбки. Потом она остановилась и погладила Мэнди по попе, отмечая, какой милый и крепкий задик у Мэнди под юбкой.

    Затем мама подняла юбку и ей открылись бледно-розовые лёгкие трусики. Они едва прикрывали попку Мэнди, и к тому же они сползли к серединке, свидетельствуя о том, что Мэнди сжимала попку. Мама стала нежно гладить по трусикам, чтобы дочка расслабилась. Дождавшись этого, она взяла в правую руку щётку для волос и погладила ей по трусикам Мэнди.

    Мэнди крепко схватилась руками за ножки стула и глубоко вдохнула. Она наконец получала то, что так долго заслуживала — порку щёткой для волос. Мама поднялая щётку и опустила её с громким звуком, затем сразу же ещё раз.

    — Ааайй! Больно! — выдохнула Мэнди.

    — Во время порки должно быть больно! — улыбнулась мама.

    После шлепка по одной половинке попы и затем по другой, красные пятна проступили там, где заканчивались трусики, и где раньше была бледно-белая кожа. Маме буквально стало интересно, какой же красивой должно быть стала попка её дочери, и она без особого промедления просунула пальцы под резинку розовых трусиков и стянула их вниз.

    — Мамочка, только не по голой попе! — инстинктивно взмолилась Мэнди.

    Мама улыбалась, глядя на роскошный зад своей дочери. Наверху виднелсь две очаровательные ямочки. Попка гармонично расширялась, если смотреть вниз от стройной талии, где скомканная юбка покоилась, чтобы не мешать маме делать своё дело. С другой стороны пухленькая попка Мэнди переходила в красивые длинные ноги, на которых сейчас находились её трусики.

    Когда мама принялась шлёпать Мэнди по попе щёткой для волос, она поразилась, какой упругой и крепкой стала попка её дочери. Она тряслась только совсем чуть-чуть и только от самых сильных ударов.

    Мэнди активно ёрзала у мамы на коленях. Слёзы катились по щекам отшлёпанной девочки, когда мама покрывала сильными ударами её восхитительную попку. Ногами она неистово колотила по полу от боли.

    Наконец, мама решила, что скоро пора заканчивать порку. Попка её дочери переливалась красивыми оттенками красного, и поскольку девочку ещё ни разу так сильно не пороли, в нескольких местах образовались маленькие ярко-красные пятнышки.

    — Теперь ты получишь 21 удар в честь своего дня рождения. И если будешь храброй девочкой и выдержишь их как следует, я обработаю твою попу лосьоном, чтобы не так болело.

    — Да, мамочка, да! — Мэнди подняла голову и стиснула зубы, настроив себя не орать и не визжать.

    Двадцать один сильный удар обрушился на попу Мэнди, которая в полной тишине билась ногами об пол. У мамы на глазах попка Мэнди превратилась из красной в малиновую. Не было сомнений, что всю ближайшую неделю Мэнди будет вспоминать эту порку каждый раз, когда будет садиться.

    После последнего удара мама послала Мэнди за лосьоном, и Мэнди перебежала в другой конец комнаты и обратно и улеглась к маме на колени. Всё это она сделала со спринтерской скоростью и не надевая трусиков.

    Мама принялась растирать лосьон и улыбнулась, услышав как Мэнди заурчала, как только лосьон соприкоснулся с её горящей попкой. Когда мама нанесла уже много лосьона на горячую кожу дочери, она натянула трусики на место и разгладила юбку Мэнди.

    Когда они потом стояли и обнимались, в этот трогательный момент, мамина рука опустилась вниз и легонько шлёпнула по попке дочери — чтобы напомнить, что девушка никогда не бывает слишком взрослой, чтобы лежать у мамы на коленях и получать по попе, особенно если та по размеру доросла до щётки для волос.


    День свадьбы

    Я проснулся невероятно освежённым, как будто и не смыкал глаз. Все чувства мои обострились до предела. Всё вокруг я ощущал необычайно живо, и был словно до краёв налит возбуждением и сладостным предчувствием.

    Моя радость была столь велика, что пару минут я даже не мог понять, в чём же причина этого приподнятого настроения, какое стечение обстоятельств так вдохновляет меня. Не то чтобы я забыл о Марии, или о словах её отца на прошлой неделе, но я был просто переполнен восхитительными ощущениями, и мне даже на ум не приходило задаваться вопросом об источнике моего счастья.

    Подобно удару волны вернулись воспоминания, заливая меня невыразимым счастьем. Правда, глубоко внутри ворочался червячок беспокойства, навязчивый страх, что приведшие меня к знаменательному дню события происходят только в моём воображении. Судите сами. Мыслимо ли, чтобы я, простой портной, мог жениться на самой прекрасной девушке целого графства, на женщине, стать и изящество которой не имели себе равных — нет, это было просто непостижимо. В ушах моих всё ещё звучали слова её отца, лорда Мэйблери, растроганно произносившего: «Да, сынок, всё верно, я отдаю тебе мою дочь и благословляю вас».

    Я встал, подошёл к окну спальни и открыл ставни. Утро только зарождалось, так что небо было ещё полно звёзд, и лишь на востоке появилась бледная полоска. В поместье было тихо, и как ни напрягал я слух, всё, что мне удалось расслышать — кудахтанье кур и далёкую суету прислуги. Потом я услышал позвякивание. Через каменный внутренний двор прямо подо мной медленно прошла дородная прачка, неся тяжёлые вёдра с родниковой водой. Скоро по всему огромному дому должна была закипеть бурная деятельность, и наступающий день обещал невероятным образом изменить мою размеренную жизнь. Я почти обезумел от нетерпения, и мой пыл неудержимо рвался наружу приступами беспокойной энергии.

    Я несколько минут ходил из угла в угол, но шагал я широко, и потому не мог сделать больше чем несколько шагов в любом направлении. Внезапно комната показалась мне тесной и душной. С неожиданной для самого себя решимостью я выскочил в коридор.

    Вы поймите, что сам я — из рабочего класса. Детство моё прошло в домике, состоявшем из одной комнаты, в предместье. И хотя теперь у меня большой каменный дом в центре, я всё же не часто бываю в таких поместьях, как у моего будущего тестя. Из-за этого ли, или из-за моего беззаботного возбуждения, но через некоторое время я элементарно заблудился. Я оцепенело бродил по молчаливому дому, в нерешительном замешательстве боясь потревожить кого-нибудь из хозяев в этот безбожно ранний час.

    Я прошёл мимо множества закрытых дверей и бродил вверх и вниз по лестницам, совершенно сбитый с толку. В конце концов, я остановился, чтобы перевести дух, и попытался привести мысли в порядок. «В этом доме, должно быть, не меньше двух сотен комнат!» — подумал я в благоговейном отчаянии. «Мне потребуется месяц, чтобы найти выход наружу».

    И вдруг я что-то услышал. Звук, жуткий стон. Мне показалось, будто кричала от боли женщина. Я заторопился вниз по коридору в направлении источника звука, внимательно прислушиваясь, страстно желая встретить других людей.

    Теперь я слышал и другие звуки. Странные, очень похожие на удары кнута. Я пошёл быстрее, почти побежал. Внезапно меня охватила необъяснимая уверенность — я слышал этот женский голос раньше. И с этого момента воспоминания мои начинают путаться.

    Помню только, что, задыхаясь, бежал вниз по лестнице, а потом совершенно неожиданно куда-то ввалился, попав, похоже, в винный погреб. И здесь — словно порыв ветра вышиб из меня дух. Казалось, я пропустил мощный удар в живот, так что отшатнулся и упал, слишком ошеломлённый, чтобы заговорить или подвергнуть сомнению то, что видели мои глаза.

    Наверное, я сумбурно рассказываю. Но как можно передать, что творилось со мной? Это было, как если бы прямо рядом со мной взорвался пороховой заряд, и через долю секунды тело моё утратило контроль над биологическими процессами. Я превратился просто в массу органической плоти, измельчённой, дрожащей, избитой, моё сердце подскочило к горлу, голова отчаянно разболелась. Я ощутил, как поток крови несётся сквозь моё тело, затопляя кожу лихорадочным жаром. Грудь жгло словно огнём, я не мог дышать, и казалось, тело просто отказывается подчиниться моей воле.

    Я был переполнен страхом, возбуждением и бешенством, и ещё я ощущал горячий ток страсти, пульсирующий в моих венах. Самое удивительное, что мужской мой орган моментально пробудился и распух, словно спящий солдат, резко вскакивающий при появлении сержанта. И всё вышеописанное произошло в один миг, едва ли на протяжении удара сердца, пока я стоял на коленях в дверном проёме, слишком ошеломлённый, чтобы шевельнуться.

    Меня разрывали противоречивые стремления. Разум советовал — бежать, скрыться до того, как меня заметят. Сердце побуждало броситься вперёд и атаковать этого мужчину-гиганта. И какая-то не укрощённая часть меня, дикий зверь глубоко внутри, жёстко приказывал не двигаться — и молча смотреть, уподобившись жалкому вуайеристу.

    В результате я недвижимо застыл на месте, пойманный нерешительностью, и смотрел с беспомощной смесью похоти, гнева и страха, как огромный мужлан, не дальше чем в десяти футах от меня, заносит для нового удара тяжёлый кожаный ремень.

    Перед ним, растянутая на шершавой поверхности деревянной бочки, лежала моя наречённая, моя невеста. Она была совершенно обнажена, и её бледная гладкая кожа слабо поблёскивала в неверном свете фонарей. За запястья она была привязана к столбу перед ней, ноги притянуты грубой верёвкой к такому же столбу позади, а её великолепные груди — куда более пышные, чем я мог предполагать ранее, видя их контуры под одеждой — свободно свисали над краем бочки. Большие тёмно-красные соски, затвердевшие от холодного ночного воздуха, выглядели одновременно вульгарно и соблазнительно.

    Длинные тёмные волосы Марии спадали ей на спину и свешивались на дальнюю от меня сторону, оставляя прекрасное лицо открытым. Её глаза были красными от слез, и она тихо стонала, отчаянно мыча всякий раз, когда мужчина посылал вниз широкий ремень, с тяжёлым шлепком полосуя её голые ягодицы.

    Я содрогнулся, глядя, как её зад после очередного удара на несколько секунд становится белым, а потом кожа снова яростно краснеет. Видеть такое было больно, но вместе с тем — необычайно возбуждающе. Член мой был до невозможности твёрд, вздрагивая и выгибаясь в моих штанах, но я не мог даже пошевелиться, не то что найти для него более подходящее положение. Всё, на что я был способен — смотреть на эти восхитительные ягодицы, близнецы-полусферы крепкой плоти, сводящие меня с ума. Смотреть на дрожь нежного тела при каждом жестоком ударе ремня, словно сдирающем кожу с МОЕЙ спины. Мне казалось, что член мой вот-вот взорвётся от мучений, но двинуться я был по-прежнему не в состоянии.

    Я никогда не узнаю, долго ли я простоял на коленях в дверном проёме. То ли минуту, то ли целую жизнь — для меня это было одно и то же. Сколько раз за это время я видел, как великан, сам обнажённый до пояса и истекающий потом, полосует ремнём плоть моей обожаемой невесты? Даже не могу предположить.

    Я растворился в этой сцене, прикованный к одному месту, практически загипнотизированный видом порки. Шлепки ремня оглушали, ужасали, и всё же — не могли сравниться с рвущими душу стонами, которые издавала Мария. Низкие гортанные звуки, безнадёжные и неистовые, и вместе с тем — с неким оттенком изысканного достоинства. Как мужественно она переносит порку, с восхищением думал я, глядя на её лицо, словно заострившееся от страданий. Я был отстранён от происходящего, как будто смотрел на ожившую картину, а не на реальность, которую мог изменить. Мой разум даже не задавался вопросом, почему она должна терпеть подобное, и я просто наблюдал.

    Но внезапно чары оказались разрушены, как будто со звоном лопнуло и осыпалось незримое стекло. Мучительно выгнувшись, Мария вскинула голову, и наши взгляды встретились. На целый удар сердца мир словно замер, ремень застыл в середине замаха, а мы с Марией не могли вздохнуть и впились глазами друг в друга. Казалось, во вселенной не осталось звуков, и только наши прикованные друг к другу взгляды могли говорить через гнетущую пустоту. Затем это прошло. Ремень закончил свой бесконечный полёт и впился в нижнюю часть её ягодиц, совсем рядом с нежными бёдрами. Мария испустила полный муки крик, который чуть не разорвал мне сердце, а я вскочил на ноги.

    В секунду силы вернулись ко мне, и я бросился на здоровяка. Он удивлённо взревел, и, ухватив меня за руку мускулистой лапой, почти оторвал от пола, без труда удерживая на весу. Я был неистов, безрассуден, но это ни к чему не привело. Я высок ростом, но не слишком силён, а детина этот был на голову выше меня. Всё, чего мне удалось добиться — так это только беспомощно шипеть, извиваясь, и злобно проклинать его.

    Меня остановил крик Марии: «Алекс, прошу тебя, отпусти его! Отпусти! Всё в порядке».

    Я застыл, с изумлением глядя на неё.

    — Всё нормально, — повторила она, когда гигант опустил меня на пол. — Он просто выполняет свою работу, Алекс, любовь моя. Не трогай его.

    — Но… почему? Что всё это значит? — я справился с собой, хотя и не без труда, и слёзы любви и злости текли по моему лицу.

    — Это — всего лишь правосудие, любовь моя. Я заслужила это наказание. Это не так ужасно — и не искалечит меня. Просто причинит боль. Не беспокойся ни о чём. Это всего-навсего порка.

    — Не беспокоиться? Да ты что? — заорал я. — Ты должна стать моей женой! А сейчас я обнаруживаю тебя раздетой и выпоротой, будто простую служанку! Ты думаешь, я могу вот так спокойно удалиться и позволить этому продолжаться?

    Я упал на колени возле её лица, всматриваясь в глаза моей любимой.

    — Да, любовь моя, будущий муж мой, так ты и должен поступить.

    Её взгляд обжёг меня яростным напором. Я и не подозревал, что в её хрупком теле может скрываться подобная сила воли, и неожиданно мне стало стыдно. Не знаю почему. В этот момент через меня снова пронёсся поток крови, горячей и полной желания, и мне вдруг нестерпимо захотелось стиснуть Марию в объятиях, сжать в своих ладонях эти груди, впиться губами в эти соски. Я готов был броситься на неё, изнасиловать её, такую, как она была, беспомощную, привязанную к бочке, вжимаясь в горячую и воспалённую кожу её ягодиц. Фактически, осознал я с уколом ужасной вины, я даже предпочитаю, чтобы плоть её была при этом покрытой рубцами и как можно более чувствительной. Я хотел ещё сильнее отхлестать её по ягодицам, а потом пройтись ремнём по её голым бёдрам и лодыжкам. Я хотел шлёпать её по грудям и грубо выкручивать их. Я хотел слышать, как она стонет от боли и удовольствия подо мной, и мечтал, чтобы её страсть победила боль. В мгновенной вспышке я осознал всё это и одновременно ужаснулся и смутился. Что за чудовищем я был? Как мог я желать ей такой боли?

    — Я не могу, — прошептал я. — Я не могу позволить делать это с тобой. Можешь ты мне хотя бы объяснить — почему? В каком грехе ты призналась? Почему ты должна подвергаться подобному наказанию?

    Мария посмотрела на меня, и я вдруг подумал, что никогда она не была так прекрасна, как в эту минуту. Подумал, глядя в её лицо — горящее и мокрое от слёз, и в её глаза — покрасневшие и широко открытые, полные боли и страха.

    — Я делаю это для тебя, — просто сказала она, и глаза её подтвердили, что она говорит правду. — Такова традиция нашей семьи — сечь невесту в ночь перед свадьбой. Это смиряет её гордыню, уничтожает остатки заносчивости, и к тому же — пробуждает её чувственность. Но это должно быть сделано по доброй воле, без применения силы. Это должно быть выбором самой невесты — принять ли вызов и пройти ли через эту боль. Моя мать перенесла это, и её мать — до неё. И так далее, поколение за поколением. Я понимаю цели этого и выгоду, получаемую от этого. Я пошла на это добровольно, Алекс. Таков мой выбор. Это трудно, правда, но я могу думать о тебе, и это помогает мне выдержать боль. А если представить, что это ты сечёшь меня, Алекс, то я могу почти наслаждаться поркой.

    Я воззрился на неё в ошеломлённом молчании.

    — И ты по доброй воле согласилась на наказание? — уточнил я. Она кивнула, а я тупо продолжал: — Но зачем?

    Она рассмеялась, и словно восхитительный серебристый колокольчик зазвенел в этом тоскливом храме боли.

    — Ох, Алекс, ты всегда делаешь всё таким запутанным! Это же просто, совсем просто. Ты же не хочешь, чтобы твоя жена была своевольной и непокорной, высокомерной и заносчивой, ведь так? — Я помотал головой. — Разумеется, не хочешь! Но, Алекс, уже моим согласием на это наказание я доказываю любовь к тебе и показываю, что не обладаю ни одной из этих черт. Я люблю тебя, дорогой мой, и я буду делать всё, что ты скажешь. Даже если ты захочешь так же наказывать меня.

    — Но я же никогда не просил, чтобы тебя наказывали подобным образом, — торопливо запротестовал я, внезапно вообразив, что мою неосознанную тайная страсть давно заметили все, кроме меня.

    — Ты — нет, — строго сказала Мария. — Я предлагаю тебе это как подарок, как доказательство моей преданности тебе перед нашей брачной ночью.

    Я вдруг осознал, что этот абсурдный спор ни к чему не приведёт, и решил, что пора брать инициативу в свои руки.

    — Ну, а теперь это пора прекратить, — произнёс я тоном, не оставляющим места для возражений. — Я люблю тебя и ценю твой жест, но ты вытерпела достаточно. Всё кончилось.

    — Нет, Алекс, нет. Ничего ещё не кончилось. Потому что наказание должно быть исключительно жестоким. Его суровость послужит свидетельством моей верности, моей преданности. И если я не смогу дойти до конца, до самого предела того, что могу вытерпеть, тогда наказания — всё равно что не было.

    — И сколько же ударов осталось? — спросил я, поражённый её словами.

    Она снова рассмеялась:

    — Глупый. Здесь не я веду счёт. Отсчитывает удары тот, у кого в руках ремень. Ему судить, когда наступит мой предел. И порка закончится только тогда, когда Джон скажет об этом. — Она кивнула в сторону огромного мужчины. — Он будут пороть меня до тех пор, пока у меня сохраняются силы терпеть боль.

    Я посмотрел на девушку, на которой собирался жениться. Она была необыкновенно красива, и даже сейчас — обнажённая, растянутая меж столбов так, что все её женские секреты оказались выставлены напоказ, с исхлёстанными, побагровевшими ягодицами — выглядела почти непристойно, но казалась странно прекрасной. Она уже перенесла так много, и всё же не боялась новой боли.

    Она сказала, что делает это для меня, подумал я, устыдившись. Я никогда не просил её делать что-то вроде этого. Но она пошла на такое добровольно, и внезапно я нашёл её готовность к страданиям невыразимо возбуждающей.

    Кроме всего прочего, я хотел видеть, как её наказывают, дико хотел стать свидетелем её мучений. Во внезапной вспышке понимания я увидел, что её страдания способны лишь усилить наше с ней сексуальное удовольствие. Я увидел это так ясно, с такой уверенностью, что нечего было сомневаться — так оно и есть. Словно я знал это всю свою жизнь. И в тот же миг я понял, что принял решение.

    После чего сделал шаг назад и жестом предложил экзекутору продолжать наказание.

    — Продолжайте порку, — приказал я. — Она пока всего лишь слегка разогрета. А её нужно хорошенько подготовить к первой брачной ночи.

    Я заметил, что Мария вздрогнула при этих словах, и в глазах её блеснули слёзы. Но она улыбалась, и я знал, что мы поняли друг друга.

    — Я останусь и буду смотреть, — сообщил я мужчине с кнутом. И ощутил какое-то болезненное удовольствие от беспокойного взгляда, которым одарила меня Мария. Разумеется. Ведь её наказание должно было оказаться разом и более приятным, и более унизительным в моём присутствии.

    Я расположился на небольшом табурете, который нашёл в углу, и спокойно смотрел, как возобновилась порка. Кожаный ремень был широким и толстым, слуга — силён, удары — быстрыми и тяжёлыми. Мария была совершенно беспомощна, и смотреть на её восхитительную плоть было невообразимо приятно. Я наслаждался каждым мгновением порки, каждым шлепком ремня, каждым вздрагиванием ягодиц, каждой слезинкой, которая скатывалась по гладкой щеке моей невесты. Меня до крайности возбуждали её хриплые стоны, те почти незаметные усилия, предпринимаемые ею, чтобы остаться в гордой неподвижности, и то, как покорно её тело принимает наказание.

    Когда её ягодицы равномерно окрасились ярко-красным, а плоть оказалась покрыта сетью потемневших рубцов, я протянул руку и легонько хлопнул ладонью по её заду. Мария взорвалась потоком свежих слёз, и я понял, что она почти на пределе.

    — Переходи к её бёдрам, — негромко сказал я слуге, поглаживая длинные чёрные волосы Марии и целуя её в щёку. С наслаждением вглядываясь в её глаза — полные ужаса. — Я хочу узнать, на что она способна.


    Депрессия

    Оля сидела на кухне, уткнув лицо в сложенные на столе руки. Слезы уже высохли; да и плакать она больше не могла. Должен же быть предел! А тут никакого намека:

    Вечером опять звонила мать; на две недели оставила ее в покое и теперь вознаградила себя. Оля как раз вернулась из прогулки по магазинам, ничего не купив. И подошла к телефону, думая, что о ней беспокоится Марина. Но все оказалось совсем плохо: "Шлюха!" было самым мягким из слов, которые она услышала. Мать давно порывалась вернуть ее, но безрезультатно. И это окончательно озлобило Екатерину Николаевну. Она грозила и психбольницей, и милицией, и призывала на голову дочери все напасти. Оля не выдержала и бросила трубку, попросив мать дрожащим голосом забыть о ней.

    Увы, Марины все еще не было. Она наговорила на автоответчик сообщение, что может задержаться на работе и явится ночью или утром. А ее присутствие было необходимо, когда явился отец. Он был не то чтобы пьян, но сильно нетрезв; силой вломился в подъезд и едва не вышиб дверь в квартиру. Вопли о материнской заботе перемежались с нецензурной руганью. Оля в конце концов не выдержала и вызвала милицию; отец испугался, но не ушел, пока не подошел наряд. Объясняться он не пожелал и был увезен в отделение как пьяный хулиган. А Марина все не приходила:

    Оля, конечно, не могла знать, к чему приведет случайное знакомство на вечеринке. Она пришла к подруге одна и за столом оказалась рядом с высокой молчаливой девушкой года на три старше. Марина поразила ее уверенностью в себе, остротой и независимостью ума, гордостью и силой. Она давно обеспечивала себя сама, удачно вложив полученные от родителей деньги, а на вечеринке встречалась с подругой — пышной барышней по имени Вика, выказывавшей перед Мариной труднообъяснимую робость. Впрочем, Вика вскоре ушла, вся в слезах. А Оля стала собираться домой, утомившись от чрезмерного скопления людей. Марина взялась подвезти ее; по дороге девушки заехали выпить кофе. Оля немного рассказала о себе, чувствуя повышенный интерес новой подруги — о сложностях с родителями, о неудачных поисках работы, о сложностях с парнями.

    — Ты немного не права, — заметила Марина. — Ты думаешь, что можешь дать им, а нужно знать, что ты сама в них ищешь? Может, они и не могут этого дать?

    Это заставило Олю задуматься. А еще больше — расставание с Мариной, которая неожиданно обняла ее и поцеловала в губы. Потом исчезла, оставив адрес и телефон. Исчезла из жизни, но не из мыслей. Оля постоянно сравнивала подруг — да и друзей — с Мариной, но ни в ком не находила ее совершенств. И как-то раз, чувствуя себя совсем разбитой, позвонила. Оказалось, кстати. Марина собиралась в театр; пригласила и ее. Оле нечем было занять вечер, и в условленный час фольксваген Марины остановился возле ее дома.

    Чмокнув ее в щеку, подруга заметила:

    — Оля, ты одеваешься с большим вкусом. Но есть случаи, когда надо отступать от традиционного стиля одежды. В театре дама должна приковывать взгляды, рождая не желание, но преклонение. А для этого: Ну, еще успеем:

    Она отвезла Олю в приличный магазинчик, в котором была постоянной клиенткой, забрала две заказанных ею коробки и сообщила продавщице:

    — Мне хотелось бы, чтобы подруга одела сегодня подходящее ей вечернее платье. Пожалуйста, помогите ей и мне.

    Оля пыталась возражать, но эти робкие попытки были тут же пресечены: "Ты оказала мне услугу, согласившись; и это не подарок, а услуга ответная. Пожалуйста, не спорь и не обижай меня; это совершенно излишне". В отдельной кабинке Оле пришлось раздеться в присутствии подруги. Марина скептически осмотрела ее белье и, невзирая на смущение подруги, попросила продавщицу принести подходящее.

    — Не стесняйся! — резко шепнула она Ольге. — Здесь так принято. И ты должна чувствовать себя иной — каждой клеточкой тела.

    Под ее наблюдением Оля сняла трусики и лифчик, тут же замененные элегантным комплектом и корсетом, затянутым за спиной руками хорошенькой продавщицы, не обращавшей внимание на смущение клиентки. Настал черед чулок и пояска. Расправляя складки, Марина провела рукой по внутренней поверхности ее бедер, заставив Олю глубоко вздохнуть. Потом настал черед темно-синего платья с минимальным вырезом и кокетливой полоски ткани, скрывшей шею. На ногах оказались маленькие туфельки, чудесно гармонировавшие с платьем.

    В зеркале Оля узрела красавицу, которой предстояло произвести в театре некоторое (немалое, впрочем) впечатление. В ложе она сидела скромно, потупившись, а Марина познакомила ее с несколькими друзьями, не забывшими похвалить безупречный вкус. Это заставило Ольгу еще больше покраснеть — она ведь боялась спросить, сколько все это стоит.

    После театра поужинали в ресторане; было уже очень поздно, а Оля должна была где-то переодеться: не ехать же в новом туалете домой? Пришлось ехать к Марине. В ванной она с некоторым уже сожалением скинула новые вещи. А потом дверь скрипнула; и там стояла Марина: Ее сильные руки быстро преодолели нерешительное сопротивление гости. Почти на руках хозяйка отнесла Олю в роскошную кровать, закрыв губы поцелуем. И восхитительная игра продолжалась до утра, это заставило Олю забыть обо всех встречах с мальчиками. Марина оказалась гораздо искушеннее мужчин; ее страстные губы заставили Олю раздвинуть ноги; а там уже все было мокро: Оргазмы она сосчитать не могла; а утром, проснувшись, увидела рядом Марину, которая принесла им завтрак в постель:

    Эту любовь победить Оля оказалась не в силах; сначала она оставалась ночевать у Марины, а потом переехала к ней совсем по просьбе любовницы. И это привело сначала к скандалу, а потом к разрыву с родителями; потом ее уволили с работы — Оля полагала, что там без родителей не обошлось; и Марины не было рядом.

    Всего этого оказалось слишком много для двадцатитрехлетней девушки. Ей казалось, что в мире больше ничего и никого нет — только горе и мрак. Вот и все — конец! Лучше прекратить мучения; эта любовь действительно неестественна, а побороть ее Оля не может. Оставался только один выход. И Оля заткнула окно на кухне, плотно закрыла дверь и открыла газ на полную мощность. Она улеглась у плиты и начала дышать, глубже, глубже: Девушке удалось побороть тошноту, сладостная тяжесть охватила ее. Оля потеряла сознание:

    Очнулась она в кровати, чувствуя страшное изнеможение и ломоту в теле. Рядом, внимательно наблюдая за ней, сидела Марина, сжимавшая чашку с водой. На ее лице виднелись следы недавних слез. Видно было, что она так и не сняла деловой костюм, в котором приехала, и не ложилась спать уже очень давно.

    Марина сразу же поцеловала любовницу:

    — Зачем, зачем ты это сделала? Нет, не говори, тебе нельзя этого делать! Доктор приходил, он сказал: Ведь еще немного, и тебя бы не стало! Это все они, твои родители! Какой кошмар!

    Оля говорить практически не могла; из горла вырывался только сдавленный хрип. Он попыталась отвернуться, скрыть свой позор, свою неудачу, но и этого не смогла. Любое движение вызывало боль; казалось, что и смерть была бы легчайшим исходом.

    Так продолжалось два дня. Все это время Марина не отходила от нее, кормила с ложечки, баюкала, ласкала. Когда она приподняла подругу, подставив "утку", в ее руках проявилась недюжинная сила. Оля испытывала сильнейшее смущение, но встать все равно не могла. Пришлось совершать нехитрую процедуру под влюбленным взглядом Марины. Потом она салфеткой аккуратно вытерла Олю и поцеловала между ног, вызвав жаркую волну во всем теле:

    — Тебе пока нельзя возбуждаться, но у нас еще все впереди! Только сейчас я понимаю, как дорожу тобой. Ни с одной женщиной я не была так близка; а все эти проблемы — они только сближают. Скажи, что любишь меня, пожалуйста!

    Но Оля была непреклонна; ее решимость не исчезла, а мысль о любви рождала только стыд. Придуманный выход оставался единственным. Она молчала сколько могла, а потом сообщила об этом Марине:

    — Я должна умереть! Понимаешь, должна! Все к этому вело: И теперь дальше пути нет. Мне стыдно вспомнить, что мы делали вместе: Но я: не могу об этом забыть: И простить себя не могу: Отпусти меня, Марина; и я навсегда освобожу тебя от забот.

    Напрасно Марина умоляла ее передумать, напоминала о своей любви, пыталась убедить, что заботы об Ольге делают ее счастливой — ничего не помогало. И тогда, к исходу второго дня, она решилась на крайние меры:

    — Оля, я не могу отпустить тебя — мы предназначены друг для друга. Ты останешься здесь, пока не поправишься, не вернешься к жизни во всех смыслах. И ради этого я сделаю все: Сейчас мне надо уехать, а ты будешь спать и не попытаешься уйти. Я не могу доверять тебе в эту минуту, поэтому прошу — прими эти таблетки. Тогда ты спокойно дождешься меня. И все будет хорошо: доверься мне!

    Ольга стиснула зубы, шепча: "Я хочу умереть, я недостойна жизни!". Она действительно чувствовала себя уже умершей, ничтожной и никчемной. Но Марина так не считала. Навалившись на подругу сверху и стараясь не причинить ей боль, она зажала Оле нос и влила в рот воду с растворенным в ней порошком. Пока глаза не закрылись, Оля видела рядом Марину, ожидавшую действия снотворного:

    Ее истомленный организм не мог противиться действию лекарства; очнувшись, Оля не знала, вечер на улице, утро или ночь — шторы задернуты, в комнате темно. Усилием воли она приподнялась и упала с кровати; в голове истерически билась одна только мысль: "Закончить все, быстрее, раньше, чем вернется Марина!" На комоде, как она помнила, всегда лежал красивый и достаточно острый нож. Если до него дотянуться:

    Она преодолела большую часть расстояния, когда хлопнула входная дверь. Через минуту зажегся свет, на пороге появилась Марина. Она тотчас увидела, куда устремлен взгляд лежащей на полу Оли, подхватила обессилевшую девушку на руки и отнесла на кровать. Затем села рядом и серьезно проговорила:

    — Оля, ты не оставляешь мне другого выхода. Я верю в нашу любовь и знаю, что в тебе говорит минутное помрачение. И я докажу это! Но тебе нельзя доверять в таком состоянии. Поэтому я приму более строгие меры. Сначала тебе надо поесть:

    Преодолев сопротивление Ольги, Марина накормила подругу и напоила из стакана сладкой микстурой, снова погрузившей девушку в сон. Он был глубок, без сновидений, но оставлял после себя только тяжесть в голове. Пробуждение оказалось резким; но его ожидала Марина. Она поднесла пленнице судно и вновь напоила ее, зажав нос и вынудив раздвинуть зубы.

    Сколько это продолжалось, Оля установить не могла, но вряд ли очень долго — три или четыре дня. Марина пичкала ее успокоительными, а отходя от постели, привязывала руки Оли кожаными ремешками к изголовью. Наконец она сочла лечение состоявшимся. Очередная порция питья была, напротив, освежающей. Марина отвязала руки подруги и откинула покрывало:

    — Теперь скажи, что ты успокоилась и можешь вернуться к жизни. Все хорошо, все прошло и забыто! Не заставляй меня:

    Тут она замолчала и просительно посмотрела на Олю, оставшуюся непреклонной. Любовь к Марине никуда не делась, но стоило вспомнить разговор с матерью:

    — Нет, это все равно неправильно. Отпусти меня: Я не хочу жить.

    — Но тебе придется! — в голосе Марины появились нотки жестокости. — Ради меня и ради себя: Вставай немедленно!

    Поддерживая Олю под руку, она отвела ее в туалет; здесь, невзирая на просительные взгляды, Марина наблюдала за подругой и помогла ей подтереться после процедуры "облегчения". Ванная была уже наполнена; Марина раздела девушку как ребенка и помогла опуститься в воду. Ее ласковые пальцы обследовали каждый сантиметр истощенного тела, особенно задержавшись в низу живота. Оля вздохнула, но ее решение оставалось неизменным:

    — Прекрати, Марина! Этим ты мне не поможешь!

    Однако та продолжала манипуляции; Оля попыталась вырваться и закричать, но ее рот был тут же закрыт заранее приготовленным кожаным кляпом. Марина не дала ей опомниться, вытащила из ванной и завернула в махровое полотенце. Оля все еще вырывалась, а в коридоре попыталась броситься к двери. Но руки Марины стали по-настоящему железными. Она в полной тишине ухватила любовницу за поясницу и почти отнесла в спальню. Здесь руки Оли были связаны за спиной, а колени тоже стянуты кожаным ремнем.

    Беспомощная пленница вынуждена была выслушать то, что говорила Марина:

    — Ты обманула мои ожидания! Но от этого моя любовь только сильнее, и я могу ее доказать. Я буду с тобой сурова, но это совершенно необходимо. Отныне за всякое непослушание ты будешь наказана. Я разобралась на время с твоими предками; от наших занятий отвлекать нас никто не будет. А за эту выходку ты должна быть наказана! Ты поняла? Если обещаешь не кричать, я выну кляп.

    Оля некоторое время обдумывала услышанное. Подруга, похоже, всерьез занялась ее проблемой и рассчитывала на решение. Ну что ж, днем раньше или позже: Одно движение головой — и кляп был снят, а путы на ногах ослаблены. Марина отвела ее на кухню и накормила. Затем усадила в кресло, успокаивая, как маленького ребенка:

    — Ты должна слушаться старших. Я лучше знаю, что тебе необходимо по-настоящему. А сейчас это — наказание. Придется понести его за сегодняшнюю выходку. Иначе прощения не будет. Ну-ка, иди сюда.

    Марина медленно, даже нежно уложила ее поперек колен и попросила:

    — Теперь скажи: "Я была плохой девочкой. Пожалуйста, Марина, окажи мне эту милость и прости меня".

    Оля сжала зубы, но тут пальцы Марины сжали ее сосок, вызывая болезненный стон. Ногти впивались в нежную кожу, а закричать она не могла — рот зажала вторая ладонь. А ласковый голос продолжал:

    — Я могу отправить тебя под надзор родителей; а те не преминут воспользоваться услугами врачей. А здесь: Если твое решение останется неизменным, ты будешь свободна исполнить его. После моего лечения ты будешь свободна уйти: Но не сразу. Поверь, тебе необходимо нечто подобное:

    Боль, шепот и страх сливались воедино. Оля чувствовала вину перед Мариной. И ей было ужасно стыдно лежать голой на коленях любовницы с раздвинутыми ногами, стоная и ожидая решения своей судьбы. Что ж, еще одно испытание перед концом: Оля послушно повторила требуемую фразу, с трудом шевеля пересохшими губами. Но в ответ получила сильную пощечину:

    — Громче, девочка, громче: Я хочу знать, что ты действительно согласна. Не вздумай халтурить, иначе прощения не дождешься.

    В глазах Оли стояли слезы, но с третьей попытки ей удалось выдать нечто вполне членораздельное. Марина не спешила приступать к наказанию, поглаживая соблазнительные ягодицы и то и дело касаясь заветной складки, которую она так любила ласкать губами — так недавно, до случившегося срыва. При этом она не забывала успокаивать Олю, как капризничающего ребенка:

    — Ты — настоящее сокровище, моя милая. Ты совсем глупенькая еще, потому и волнуешься по пустякам. Через некоторое время ты поймешь, что важны совсем другие вещи. А если кто-то неправ, на него можно не обращать внимания. Или помочь исправиться — как я помогаю тебе:

    Она резко шлепнула по правой ягодице Оли; раздавшийся звук один мог свидетельствовать о силе удара. Наказуемая подпрыгнула и взвизгнула от неожиданности.

    — Вот это нехорошо, моя маленькая. Лежи-ка смирно! А вздумаешь еще вопить, заткну рот и возьмусь за тебя чем-нибудь более твердым и увесистым. Тебе ведь не привыкать: мама наказывала тебя в детстве.

    Оля кивнула, прикрыв глаза. Он вспомнила, как приподнимала короткую юбочку и ремень охаживал ее попку за особо выдающееся непослушание. Тогда она принимала наказание как должное, даже чувствовала после него некое облегчение. Ведь папа всегда гладил ее по голове и прощал за все, а мама на следующий день готовила что-то вкусное. Как давно ее не наказывали!

    Марина, видимо, почувствовала перемену в настроении своей жертве. Может, она подметила новое выражение лица, а может, просто расслабились мышцы ягодиц. Как бы то ни было, следующие удары наносились медленнее и несколько мягче. Оля слегка всхлипывала, ее попка сотрясалась, но в целом никаких неудобств она не испытывала. Чувство стыда куда-то ушло (да и к чему стыдиться ее верной подруги и любовницы?), а боль была недостаточно сильной и к тому же возбуждающей. Прикосновения Марины возбудили жар внизу живота. К тому же ее лобок постоянно дергался и терся о мускулистые бедра Марины. Оля чувствовала, как выступают на коже капли пота, как набухает что-то иное, готовое взорваться, расплескавшись: Она уже почти потекла, когда ритм ударов изменился: шлепки вновь стали полновесными, резкими, болезненными. Оля попыталась закусить губу, но один горестный стон все же издала.

    Марина не могла его не заметить. Она, не говоря ни слова, заткнула девушке рот ее же собственными трусиками. Ткань продвинулась так далеко, что вытолкнуть ее языком не удавалось. Марина заметила:

    — Теперь ты выглядишь просто смешно: щеки раздуло, губы оттопырены. Будешь носить свое грязное бельишко во рту, пока я не выну его. Поняла? — Оля кивнула. — Можешь прикусить их, чтобы не портить за зря губки. А я продолжу:

    Она показала жертве длинную линейку, видимо, припасенную заранее. Оля вся сжалась, но нежные поглаживания заставили ее чуть успокоиться. Ягодицы горели и ныли, но это было приятное чувство: она ощущала себя ребенком, о котором заботится старший, которого наказывают с любовью, чтобы впредь оградить от ошибочных поступков. Только это (да еще воспоминания) и успокаивало. Удары линейки оказались более чувствительны. Одним, особенно сильным, Марина рассекла кожу на левой ягодице и сказала будто сама себе:

    — Ну что ты будешь делать! Придется твоей попке выглядеть симметричной!

    И тут же добавила порез и на другой дольке. Вскоре не осталось места, где ее полушария не ощущали бы последствий порки. А Марина все продолжала, добавляя линейкой все новые и новые красные полоски. Другой рукой она несильно сдерживала дергавшуюся подружку, не надеявшуюся (да и не желавшую) вырваться. И мало-помалу Оля поняла, что возбуждение никуда не делось; подавленное болью, оно теперь вновь вышло на первый план. И порка только добавляла ему остроты. Ее пещерка уже намокла, первая капелька упала на пол: А Марина, отложив линейку, вновь начала орудовать пальцами. Нескольких движений в интимном месте оказалось достаточным, чтобы Оля забилась в оргазме — еще более остром, чем те, которые она получала обычным путем, в постели. Ее стоны выбивались из-под кляпа, но пошевельнуться девушка почти не могла: руки Марины сильно сжимали ее, не давая приподняться. Потом та вытерла пальцами дырочку подруги и, улыбаясь, облизала их, получая искренне удовольствие.

    — Видишь, как хорошо вышло! Наказание пойдет тебе на пользу: И оно не последнее. Ведь тебе понравилось, испорченная девчонка?

    Оля покраснела как никогда. Ей было очень стыдно. Но: она испытала настоящую радость — не только от оргазма, но и от самой порки. И теперь Марина в ее мире занимала место родителей — место сильной руки, дающей и карающей. Она чувствовала опору, еще недостаточную, но дающую надежду.

    Марина отвела послушную Олю в ванную и сделала ей холодный компресс. Затем она решила накормить пленницу. Сидеть та не могла; ела стоя на коленях на полу, причем из рук Марины (запястья Оля должна была скрестить за спиной). Закончилось все новым приемом "лекарства". До кровати Оля дошла с трудом и почти упала на живот, сразу провалившись в сон.

    :Теперь доза была небольшой и пробуждение наступило скоро. Но что-то сразу показалось пленнице изменившимся. Она чувствовала странную легкость, имевшую, как оказалось, физическое объяснение. Марина подошла к ней и погладила по голове. Тут-то и обнаружилось, что ее пальцы скользят по гладкой поверхности. Оказалось, что Оля обрита наголо. Это вывело девушку из равновесия; но при попытке вскочить она потревожила недавние шрамы на попке. А Марина сурово прижимала ее обратно к ложу:

    — Ты еще не закончила искупать свою вину. И никуда ты отсюда не пойдешь. Я забрала всю одежду. А вот и твои трусики!

    На сей раз она не ограничилась тем, что заткнула Оле рот; широкая полоса ткани гарантировала, что та не сможет вытолкнуть комок белья изо рта. Марина весело потрепала девушку по щеке:

    — Теперь надо заняться твоим физическим состоянием. Ты много времени провела в постели; будем тренироваться!

    Пошатываясь, Оля прошла в гостиную, откуда была вынесена вся мебель. Здесь устроили что-то вроде спортивного уголка. Нагая, чувствующая себя открытой и беззащитной, она была вынуждена проделывать все упражнения, которых требовала Марина. Действительно, некое подобие сил к Оле вернулось, но вместе с этим — и неимоверная усталость. Несколько раза она сбивалась с ритма — в приседаниях, растяжках и наклонах. Всякий раз Марина это хладнокровно отмечала. Потом отвела подругу в ванну и поставила под холодный душ:

    — Стой прямо! Это тебя освежит. Не бойся, не простудишься.

    Оля не посмела ослушаться и, стиснув зубы, вытерпела холод. Марина тотчас же растерла ее махровым полотенцем и приказала следовать к столу. Она неплохо готовила, но в этот раз превзошла сама себя. Оля ела, как и в прошлый раз, стоя на коленях, из рук подруги. От предыдущей трапезы эта отличалась тем, что завершилась обычным десертом, а не приемом снотворного. Марина приподняла ее подбородок двумя пальцами:

    — Теперь перейдем к активной жизни. Ты созрела, чтобы вернуться к ней. Смотри, я ничего для тебя не жалею! Это, конечно, и эгоизм, но прежде всего — любовь. — Она поцеловала подругу. — Неужели ты не хочешь ответить тем же? У тебя есть я, у меня — ты. И этого вполне достаточно. Так?

    Оля еле заметно кивнула. Она понимала, чего стоило Марине такое поведение. Но ее, вероятно, всегда влекло к чему-то подобному. И Олю тоже: Ей нравилось быть покорной воле сильной подруги. И нравилось чувствовать себя виноватой, наказанной: Марина удачно выбрала момент. Через несколько минут Оля уже лежала у нее на коленях, приготовившись к наказанию за нерадивость в упражнениях. Теперь ей пришлось еще и считать удары. Марина шлепала несильно, но достаточно уверенно, чтобы дать наказуемой почувствовать свою власть. И Оля опять чувствовала, как загорается незримое пламя у нее между ног.

    Неожиданно экзекуция прекратилась. Оля должна была поблагодарить за нее, что и сделала, запинаясь. После этого Марина уложила подругу на кровать, заткнула ей рот и привязала ноги и руки ремешками к стойкам:

    — Ты была очень послушной и заслуживаешь поощрения. Оно на первый раз будет значительным. Расслабься и приготовься!

    Она продемонстрировала девушке большой пластиковый вибратор, которого Оля раньше не видела. Облизав носик "игрушки", Марина вставила ее в открытую дырочку. Впрочем, никакая посторонняя смазка не требовалась: влаги оказалось вполне достаточно и вибратор вошел легко. Марина слегка пошевелила им внутри и осталась реакцией подруги. Стоны Оля сдержать уже не могла, отдельные звуки доносились из-под кляпа. А когда вибратор был включен:

    Марина вышла на несколько минут, а ее пленница переживала самые сладостные мгновения в жизни. Она кончала раз за разом; горящая попка ерзала по постели, и боль от минувшего наказания добавляла возбуждения, усиливая эффект вибратора. Когда хозяйка вернулась, она несколько секунд наслаждалась стонами подруги, а затем вооружилась вибратором меньших размеров. Под ягодицы Оли была подложена небольшая подушка, затем первый вибратор вновь заработал, а второй Марина нежно начала продвигать в задний проход девушки. При этом она вынуждена была прижимать талию Оли к кровати — та слишком явственно двигалась под воздействием "игрушки". Болезненность проникновения в задницу была ничтожна сравнительно с удовольствием. Когда заработали оба приборчика, Оля начисто утратила рассудок. Существовал только экстаз, восторг, выросший из боли, из послушания, радость, пришедшая извне, принесенная возлюбленной.

    А потом Марина отвязала ее, выключила вибраторы, но оставила их внутри. Она нежно укрыла Олю одеялом до подбородка и поцеловала в лоб:

    — Лежи, моя маленькая. Попытайся успокоиться и уснуть. Не вздумай пошевелиться и вынуть мои подарки. С ними тебе будет куда легче. А потом Марина будет рядом и снова поможет тебе:

    Некоторое время после того, как свет погас и дверь закрылась, Оля прислушивалась только к своим ощущениям. Ягодицы и сфинктер ныли; стержни, раздвигавшие оба прохода, причиняли некоторое неудобство. Но одна мысль о пережитом вызывала неземную радость. И ради этого не стоит жить? Ради любви, заботы, экстаза? Как же Марина любит ее! На несколько минут Олю охватило раскаяния. Потом пришла мысль: плотские удовольствия, минутные радости не должны заслонять главного — неестественная любовь не должна продолжаться; она не заслуживает жизни! Но как же Марина?

    С этой мыслью Оля погрузилась в беспокойный сон. А потом ей не было времени задумываться. Тренировки и наказания сменялись другими выдумками Марины. Оля получила новый подарок: ее левую лодыжку охватывала железная цепь, ключ к которой Марина носила с собой. В каждой комнате имелись металлические кольца, к которым можно было крепить другой конец цепи. Уходя, Марина оставляла подруге четкие приказы: в той комнате, где Оля находилась, следовало прибраться, вымыть полы, заняться чтением (ее, как маленькую, заставляли учить уроки!). Если ее приковывали в ванной, нужно было стирать; в туалете — вымыть стены и унитаз. Цепь была достаточно длинной, чтобы перемещаться в пределах комнаты. Но не дальше. А звуконепроницаемость стен и окон, крепкие запоры на дверях гарантировали, что пленница никуда не денется. Приходя, Марина тут же контролировала исполнение. И, конечно, обнаруживала недостатки.

    Наказание чаще всего откладывалось и совершалось перед сном, чтобы пленница могла обдумать свои прегрешения. Иногда к порке или шлепанию добавлялись более экзотические виды. Марина могла связать пленницу в неудобной позе или просто привязать к постели, вставив вибратор, но не включая его. Оля страстно желала кончить. Иногда, при особенно продолжительных экзекуциях, она достигала оргазма, но чаще ей требовалась дополнительная стимуляция. И Марина это прекрасно понимала. Только при серьезных проступках она лишала Олю права на удовольствие. И даже тогда, оставшись одна, девушка могла мастурбировать — мечтая о наказании, о заботе, о Марине. Подруга почти не ласкала ее, ограничиваясь замечаниями. Она считала, что Оля недостаточно осознала свои заблуждения, и все сильнее окружала ее заботой — и любовью, чтобы стереть мысль о смерти и депрессии.

    Оля все больше понимала, как сильно нужна Марине. Вся жизнь подруги рухнет, если некому будет ответить на ее любовь, если ее не будет рядом. И все же — смерть была бы таким простым исходом. Но через пару дней она поняла, что Марина тщательно убирает все, что могло бы стать орудием самоубийства. И мало-помалу мысль эта отошла на второй план: Через десять дней Оля должна была вымыть полы в прихожей. Марина отдала этот приказ и ушла, хлопнув дверью. Набрав воды, Оля приступила к своим обязанностям. И обнаружила, что цепь волочится за ней. Марина забыла приковать ее к кольцу! Теперь она могла повторить свой опыт на кухне. Или просто взять нож: Но Оля вспомнила пережитое — и горе, и радость. Конечно, после порки ей было чудесно. Все же дело не только в этом. Марина верила ей, искренно надеялась на ее поддержку, так заботилась о ней! Могла ли Оля подвести старшую подругу — и возлюбленную? Несколько минут она просидела на полу: А потом взяла тряпку и приступила к мытью. Закончив,

    отправилась на кухню и приготовила обед, вытерла пыль во всех комнатах. Встала на колени у двери в прихожей и стала ждать, опустив голову: Марина, видимо, ожидала чего-то подобного. Она могла и забыть о цепи, но всегда предполагала: ничто не вечно, даже ее память. Увидев Олю, она вопросительно посмотрела на подругу, потом обняла ее и заплакала: — Вот и хорошо, умничка! Как же я тебя люблю! — и покрыла поцелуями начавшие отрастать волосы.

    Оля тоже заревела в голос; она не могла сдержать себя. В этот момент девушка будто выплакала все свои страдания, возвращаясь к прежнему состоянию влюбленности и счастья. Но теперь ее чувство к Марине обогатилось новыми оттенками. Она оценила всю силу обращенного к ней чувства и ответила на него — как могла: — Я все сделала, Мариночка! Вот только пятна на полу: — Она залилась краской. — Что такое, дорогая? Все позади, все хорошо: Мы вместе и будем вместе всегда! Ты теперь свободна. — Мариночка, я очень виновата. Пожалуйста: И подруга поняла ее без слов — угадала желания и страхи. Ведь если Оля лишится заботы и опеки, она вновь почувствует себя брошенной. Марина, потянув подругу за собой, сняла с вешалки кожаный ремень — лучшее средство от депрессии: С. Бархатов


    Защита диплома

    Мне захотелось поделиться тем, что когда-то произошло со мной. Сейчас мне 23 года, но история трехлетней давности отложилась в моей памяти на всю оставшуюся жизнь.

    Я учился в колледже, на последнем курсе, семестр заканчивался и в недалёком будущем предстояла защита диплома. Учился я неважно и был хорошим лодырем, даже не представлял, как буду вести расчёт своего дипломного задания.

    Меня и ещё несколько моих одногруппников прикрепили к преподавателю, Лидии Федоровне, для того, чтобы она могла проводить два раза в неделю консультации по неясным вопросам наших заданий. Ещё раньше она вела у нас занятия по одному из предметов, и была очень строгим преподавателем. На вид ей было около 45 лет, но для своего возраста она неплохо сохранилась: брюнетка, симпатичная, среднего роста, во вьющихся волосах кое-где уже проглядывала седина. Не полная, но и не худая, с аппетитной задницей и стройными ножками Одевалась она не вызывающе и скорее выглядела деловой женщиной. На ее уроках все сидели тише воды, ниже травы, так как запросто можно было вылететь за дверь за плохое поведение или получить плохую оценку.

    С самых начальных её уроков я показал себя с плохой стороны, тем самым оказавшись в бедственном положении. Лидия Федоровна постоянно повышала на меня голос, частенько указывала мне на дверь, говорила что я самый плохой студент в группе. А экзамен по её предмету я пересдал только с третьей попытки. Так что, когда я узнал, что Лидия Федоровна будет следить за ходом экономических и арифметических расчётов моего дипломного задания, мне стало дурно.

    — Ну вот, ещё одно воплощение счастья! — подумал я.

    До сдачи диплома было ещё много времени, целых 2 месяца. Мы с ребятами собирались днём у кого-нибудь на квартире, чтобы вместе, неспешно, всеобщими усилиями решать поставленную задачу, но мозги долго не мучили и всё наше занятие переходило в картёжную игру на деньги. Время шло неумолимо быстро и вот уже оставалось всего две недели до сдачи диплома. Тут уж стало не до карт. Лидия Федоровна стала приглашать нас к себе домой, для занятий, подсказывала, где не так в чертежах, что неправильно в расчётах. В конце концов наступил день защиты диплома и меня записали на вторую половину дня. Лидия Федоровна была назначена главной в экзаменационной комиссии по защите диплома. "Вот она мне всё и припомнит" — невольно подумал я.

    Но деваться было некуда и я решил хоть как-то оказать ей должное внимание, купил большой букет красивых роз, привёл себя в полный боевой порядок, сходил в парикмахерскую и долго утюжил свой наряд, чтобы смотреться как ведущий программы "ВЗГЛЯД". За всеми этими процедурами даже не заметил, что опаздываю и когда очутился на месте в колледже, комиссия мне сказала, что я буду сдавать самым последним. Когда пробил мой час защиты, преподаватели вдруг объявили небольшой перерыв. Я стоял в коридоре и дёргался из стороны в сторону. Ребят со мной не было, все были во дворе колледжа и радостные пили водку. Лидия Федоровна неожиданно подошла ко мне вплотную, в коридоре и поправляя мой галстук мягким, ласковым голосом произнесла:

    — Не волнуйся ты так, всё будет хорошо.

    Подобное внимание она ещё никому не уделяла, а её слова произвели на меня какое-то гипнотическое действие. По всему моему телу прокатилась усыпляющая волна, а в голове закрутилась мысль, что она ко мне неравнодушна. После перерыва было всё довольно быстро, я вошёл в аудиторию, вручил Лидии Федоровне цветы и на отлично защитился, причём это она настояла на том, чтобы мне поставили высший балл.

    На другой день мы получили долгожданные дипломы об окончании колледжа. Ребята сказали, что пойдут к Лидии Федоровне домой, с гостинцами, мол, пойдёшь к ней или нет, но сбросится на подарок надо. Я сказал, что не пойду и отдал нужную сумму. На самом деле мне очень хотелось к ней зайти, но только отдельно, без ребят.

    Лидия Федоровна жила одна в двухкомнатной квартире, на первом этаже. Купив по дороге бутылку хорошего вина и коробку конфет, я пустился следом за одногруппниками. Потом, как настоящий конспиратор, прождал на втором этаже в подъезде довольно долго, а когда ребята ушли, спустился по лестнице и позвонил в дверь. Дверь открылась и показалась Лидия Федоровна в коротеньком халатике.

    — Ну вот, я опять опоздал: А ребята у вас? — отчеканил я.

    — Нет, они только что ушли, но я рада тебя видеть, проходи — радостно ответила Лидия Федоровна

    Пройдя в комнату, мы удобно устроились рядом друг с другом на диване, разложив перед этим на журнальном столике различные яства и вино. Потом мило беседовали, лениво потягивая коктейль из фужеров. Неожиданно для себя, я сделал неловкое движение и пролил содержимое фужера себе на рубашку.

    — Сними её, я застираю, она быстро высохнет. — произнесла Лидия Федоровна

    Пришлось подчиниться. Она ненадолго ушла, а когда вернулась сказала, что умеет гадать по руке. В ответ я протянул ей свою ладонь. Она уселась рядом и повернувшись ко мне спиной стала рассматривать мои жизненные линии. Внезапно я почувствовал, что Лидия опустила мою руку на свои горячие бедра. У меня дыхание спёрло от таких событий, но прогнав ненужные мысли, я окончательно осмелел. Обняв её сзади, стал нежно покусывать и ласкать своими губами её нежную шею. Затем решился ещё на один сумасшедший шаг — стал расстёгивать её халат — сопротивления не последовало. Лидия Федоровна стала горячо дышать и встав на колени подмахивала в мою сторону своим задом. Я не стал заставлять себя долго ждать и спустил до колен её влажные трусики. Мне открылась потрясающая картина: белоснежная, сочная попа, в разрезе между половинок которой были густые, чёрные заросли, в которых виднелось что-то розовое и блестящее. Я стал исследовать своими руками эти мягкие, горячие половинки. В ответ послышалось:

    — Ущипни их, только посильнее!

    Ну, я и ущипнул.

    — Ещё так, ну, пожалуйста! — протяжно застонала Лидия Федоровна

    Меня словно током ударило, от её слов. Мне самому очень захотелось причинить ей сладкую боль. Больше того, я стал звучно шлёпать эти ароматные ягодицы своей ладонью.

    За этими моими действиями последовала ответная реакция — весь Лидин зад и внутренняя часть бёдер стали мокрыми и липкими от вожделения. Немного раздвинув ноги, Лидия высоко поднимала свою попу навстречу ударам. Мне хорошо было видно, что находится у ней между ног — покрасневшая вульва раскрылась как бутон, а её вагина издавала какие-то булькающие звуки. У меня душа в пятки ушла от такого пейзажа, а плоть стала сильно пульсировать, стараясь порвать брюки. Сразу же возникло огромное желание снять ремень со своих брюк и начать настоящую экзекуцию. Я неторопливо стал снимать свой ремень, а Лидия Федоровна, увидав что я хочу делать, с нетерпением вздрагивала всем телом, в ожидании желаемого. Нанося удар за ударом, то поперёк, то вдоль ягодиц, я всё больше входил в роль палача. Окончательно теряя над собой контроль, я стал ещё и приговаривать:

    — Это тебе за повышение голоса, а это за пересдачу экзаменов с третьей попытки! Я тебя научу уму-разуму!

    Скорее всего, Лидии очень нравилось терпеть от меня такие унижения, и она протяжно заскулила.

    — Ну прости меня, мой дорогой, это больше не повторится!!!

    Постепенно её попа стала розоветь от ударов и местами уже была багровая, но я не обращал на это никакого внимания, рассудок мой помутился.

    — Ну, не надо, прошу тебя, умоляю!!! — завопила Лидия Фёдоровна, виляя своим задом из стороны в сторону от моего ремня, но я продолжал начатое, пока её тело не забилось в агонии.

    Разгоряченный я стал быстро освобождаться от своих брюк, они путались в ногах, коленки у меня тряслись и, когда закончил с вознёй, как безумный набросился на Лидию, захватив её сзади. Напор мой был довольно продолжительный, но когда её голосовые связки издали какой-то нечеловеческий крик, тут я не выдержал и брызнул большим количеством спермы в её влагалище. Почувствовав своей вагиной мой бурный поток, Лидия ещё сильнее забилась в экстазе. Мы охали и ахали от удовольствия.

    После этого случая Лидия Фёдоровна меня просто достала. Я имея глупость дать свой телефон, от этого по вечера моя трубка просто дымился. Но все равно я оказывал Лидии подобную милость, частенько к ней заходил и преподавал ей уроки хорошего тона. Сейчас Лидия Федоровна живёт с мужчиной, но всё равно изредка мне позванивает.


    Евгений


    И девочки тоже…

    Перевел с английского Правнук маркиза

    «От: Директор школы Дипден. Ларчфилд Лейн, графство Беркшир

    Кому: мисс Бэт Уиллис, вилла «Сэндаун»

    Дорогая мисс Уиллис,

    Я был очень разочарован, узнав от мистера Дженкинса, что вчера утром вы прогуляли школьные занятия. Это произошло всего через несколько дней после моего выступления на общешкольном собрании, где я говорил о посещаемости. Ваш поступок кажется мне серьезнейшим нарушением школьной дисциплины. Я настроен самым серьезным образом бороться с подобными нарушениями. Поэтому мне бы хотелось, чтобы вы пришли в мой кабинет сегодня в 18:30. Вы будете наказаны. Обратите внимание, что я намереваюсь применить в отношении вас такие же методы наказания, которые применяются к ученикам мужского пола в подобной ситуации.

    А. Тейлор, директор».

    Бэт два раза перечитала это письмо и побледнела. Ее руки дрожали. «Такие же методы наказания». Но ведь это… В прошлом году к директору вызвали мальчика из выпускного класса и выпороли тростью, после чего он был отчислен из школы». Но ведь девочку не могут выпороть тростью… Во всяком случае, ей хотелось утешать себя такой мыслью. Не могут — и в этом главное преимущество старшеклассницы престижнейшей школы перед старшеклассником. А если ее отчислят? Ужасная мысль. Какой позор! Страшно представить, как отреагирует на это ее отец.

    «Что там у тебя, Бэт?» К ней незаметно подошли две одноклассницы.

    «Да так, ерунда. Насчет репетиции спектакля».

    «Ты в порядке?» — поинтересовалась одна из девочек.

    «Да, а что?»

    «Просто ты очень бледная, вот и все. Надеюсь, ты не больна, не хотелось бы подхватить от тебя какую-нибудь заразу!»

    Бэт выдавила из себя улыбку:

    «Я здорова, можешь не сомневаться».

    «Тогда пойдем, пообедаем?»

    За обедом она все время молчала, погруженная в свои мысли. Ее могут выгнать! Только за то, что она на несколько часов вырвалась из школы…

    Подруги ее не забывали. Когда она вышла из столовой, ее лучшая подружка Салли подошла к ней и заботливо обняла за плечи: «Ты правда в порядке, Бэт? Ты совсем ничего не съела и все время молчишь.»

    Бэт не могла дольше держать все в себе:

    «Салли, я очень волнуюсь»

    «Бэт, что произошло?»

    «Прочитай», — она протянула подруге письмо.

    «Ой! Что ты натворила?»

    «Мне нужно было сделать пару вещей, а за уик-энд я не успела, потому что сначала был матч, а потом репетиции спектакля. Тогда я решила в понедельник пропустить первые пару уроков, а Дженкинс поймал меня, когда я уже возвращалась в школу».

    «Ужасно! Он заложил тебя директору?»

    «Да. Что директор со мной сделает? Видишь эту строчку о наказании для мальчиков? Меня она пугает. Помнишь Джонса, в прошлом году?»

    «Ты имеешь в виду? Нет, это невозможно. Девочку не будут пороть тростью. О, Господи, но ведь он же может отчислить тебя из школы. Что скажут твои родители?»

    «Страшно себе представить. Папа просто выйдет из себя»

    В это время зазвонил звонок к началу следующего урока.

    «Слушай, Бэт, не волнуйся. У тебя хороший повод для извинений — ты занималась школьными делами все выходные напролет. Он тебя просто отругает и все».

    «Хотелось бы на это надеяться. Не рассказывай никому, ладно?»

    * * *

    Этот день казался ей вечным. Два урока математики — очень сложно было сконцентрироваться. Когда она записывала домашнее задание, то подумала, что завтра ее может уже не быть в школе. Что скажет ее папа? Он никогда ей не простит. Какой стыд! Весь год все было так хорошо…

    * * *

    18:10. Бэт кладет книги в свой шкафчик и медленно направляется в сторону кабинета директора. Она слегка подушилась. Легкий запах хорошей девочки. Чистой девочки. Не наказывайте меня, пожалуйста. Кабинет все ближе. Мимо проходит одноклассница: «Будешь смотреть телевизор перед ужином, Бэт?» «Нет, у меня другие планы».

    Господи, как это ужасно. Она стучится в дверь. Ей открывает секретарь директора.

    «Я Бэт Уиллис, меня вызывали к директору».

    «Заходи, детка. Садись. Он будет с минуты на минуту.»

    Как тянется время… 28минут седьмого… Двадцать девять… Директора даже не видно… 34минуты… Это настоящий ад.

    Неожиданно открывается дверь. Входит Тейлор. Он выглядит очень злым.

    «Заходите, Уиллис».

    Она заходит в кабинет, по коже бегают мурашки.

    «Закройте дверь за собой и садитесь»

    Она садится на деревянный стул с высокой спинкой перед массивным столом директора.

    «Объясните свое поведение, пожалуйста»

    Она рассказывает о выходных:

    «… Мне нужно было кое-что сделать и не было свободного времени, поэтому я пропустила уроки.»

    «Вы были на последнем школьном собрании и внимательно слушали мой доклад?»

    «Да, сэр»

    «Что я говорил?»

    «Что прогулы — очень серьезное нарушение дисциплины, сэр, и вы намерены искоренить это явление»

    «Я действительно намерен»

    «Да, сэр»

    «Хорошо, что вы понимаете. Вы знаете, что я делаю с мальчиками, когда хочу преподать им урок, Бэт?»

    «Нет, сэр!» Похоже, оправдываются ее наихудшие опасения…

    «Я порю их тростью. Сильно. Так сильно, что они не хотят повторения. До настоящего времени мне никогда не приходилось делать это в отношении девочки. Может быть, потому, что мы начали принимать девочек в нашу школу только три года назад. Но в данном случае вы не оставили мне никакого выбора. Вот что я собираюсь с вами сделать, Бэт»

    «Нет. сэр. Пожалуйста…»

    Дженкинс подошел к шкафу, стоящему у правой от входа стены. Он открыл шкаф и достал трость. Бэт не верилось в происходящее, она буквально трепетала с головы до ног.

    Он согнул трость. Она была очень длинной — фута четыре (1,2метра), не меньше.

    «Сэр, вы не можете этого сделать»

    «Не дерзите. Есть только одна вещь, которая нравится мне еще меньше, чем непослушание. Это когда кто-то не хочет принять назначенное наказание»

    «Но вы не можете…»

    «Увидим. Встаньте. А теперь снимите трусики и положите их на стол»

    Нет…. Это было ужасно.

    «НЕМЕДЛЕННО!»

    Она засунула трясущиеся руки под юбку и осторожно стянула трусики. Директор подошел к ней поближе.

    «Положите их на стол. А теперь, я собираюсь дать вам шесть ударов тростью. Я намерен сделать так, чтобы это было больно. Если вы будете вскакивать или кричать, удар не засчитывается. Вы меня поняли?»

    «Да, сэр»

    «Встаньте, пожалуйста, за спинку этого стула, поднимите юбку и наклонитесь через стул»

    О, Боже! Этого не может быть. Теперь в любой момент этот человек может на нее напасть и причинить ей боль.

    «Нет, сэр». Она повернулась и направилась к двери. И даже успела взяться за дверную ручку. Он схватил ее за руку.

    «Как вы смеете! Я директор этой школы и я имею право говорить вам, что вы должны делать. Я принимаю решения. Вы будете делать то, что я сказал. А за попытку сбежать я дам вам два дополнительных удара, так что теперь получится восемь. А теперь поднимите юбку и наклонитесь, если не хотите заработать еще».

    Из ее голубых глаз по бледному лицу потекли слезы. Бэт начала задирать подол юбки. Ей очень хотелось прикрыться.

    «Выше, так чтобы ваша задняя часть была хорошо видна»

    Она подтянула материю еще выше. Теперь она была полностью выставлена напоказ — бледная полоска плоти была прямо перед глазами у директора. Как унизительно.

    «Перегнитесь через стул»

    Бэт наклонилась и взялась руками за сиденье.

    «Нет, нет, нет. Встаньте вплотную к стулу, расставьте ноги, прижав их к задним ножкам стула и дотянитесь руками до передних ножек.»

    Она наклонилась еще и с трудом достала передние ножки.

    «Пониже руки. Ноги прижаты к задним ножкам стула. Прижмитесь крепче, девочка».

    Она потянулась еще. Она чувствовала, что выставлена напоказ — этот мужчина может увидеть все.

    Он со свистом взмахнул тростью. Какой ужасный звук.

    «Восемь ударов. Не вскакивать. И пожалуйста, считайте, сколько вы получили».

    Она слышала его шаги. Он немного отошел назад. О, Боже, он собирается бить со всего размаху. Она оглянулась и увидела, как он поднял трость над головой. Шаг вперед, свист трости и — удар! Палка с такой силой опустилась поперек ее ягодиц, что она почти оцепенела. А затем почувствовала боль. Боль началась в том месте, куда попала трость и затем начала опускаться вниз по телу. Все горело, сильнее и сильнее.

    «Считай»

    «Один, сэр». Она это произнесла с наибольшим достоинством, на какое была способна.

    Он снова отступил назад и замер. Теперь это может произойти в любой момент.

    «Ааааа…» Невероятно. Выше первого, прямо по центру ее ягодиц. От вспыхнувшей боли перехватило дыхание.

    «Не орите. И СЧИТАЙТЕ»

    «Два, сэр»

    Прошло десять секунд. А может больше? Бэт чувствовала себя бессильной, порабощенной. И опять на нее опустилась трость. На этот раз прямо в то место, где ягодицы переходят в бедра. Она с трудом смогла вынести эту боль.

    «Три, сэр». Она помнила, что надо считать.

    И еще раз. Гораздо сильнее и немного раньше, чем она ожидала. Она подскочила, схватившись руками за свою попу. Слезы потоками потекли по ее лицу. Он попал прямо посередине между отпечатками двух первых ударов, и вместе с болью в новой полосе ожила боль в старых двух линиях.

    «Этот не считается. Нагнитесь»

    С чувством стыда и унижения она опять перегнулась через стул и приняла прежнюю позицию.

    «Юбку»

    Она завела руку назал и подняла юбку выше пояса. Директор опять отступил.

    Пауза. Как она выдержит оставшиеся удары?

    Свист трости. И прямо по месту предыдущего удара! Она вновь подскочила, схватилась за попу и начала прыгать по комнате, пытаясь унять боль в горящих филейных частях.

    «Вы мешаете сама себе, Бэт. Вы по-прежнему на трех ударах и я намерен продолжать, пока вы не получите все восемь. А теперь не тратьте мое время и перегнитесь через стул».

    У нее снова потекли слезы. Она нагнулась.

    «Руки! Спасибо»

    Она чувствовала, что Дженкинс на этот раз встал к ней поближе. Трость мягко прикоснулась к ее ягодицам. Он отвел ее назад, высоко в воздух и с силой опустил. Бэт сжала ножки стула со всей силой, на которую была способна — только бы выдержать красную жаркую боль, горящую в ее ягодицах.

    «Четыре, сэр»

    Он по-прежнему стоял близко. Опять свист — и удар, намного сильнее, чем любой из предыдущих. Но она выдержала.

    «Пять, сэр» Того, что происходило, она не могла представить в самых страшных кошмарах. А еще осталось целых три. Боль была настолько интенсивной, что ей не верилось, что может быть еще больнее. Она должна вытерпеть. Но на этот раз он отошел назад и ударил с размаху.

    «Аааа!» Она вскрикнула. И сквозь слезы добавила:

    «Шесть»

    Она слегка подняла взгляд и попыталась не сводить глаз с деревянного края директорского стола. Сконцентрируйся, Бэт. Игнорируй боль. Но когда следующий удар опустился на ее ягодицы, она не смогла удержать себя. Она опять подскочила, сжимая свои ягодицы, тщетно пытаясь унять боль. Казалось, что ее попа уже не принадлежит ей. Она стала тяжелой, как будто удвоилась в размерах и вся казалась одной большой раной. Чувство того, что Дженкинс смотрит на нее, заставило Бэт принять прежнюю позицию.

    «Все еще шесть, сэр».

    И опять удар приземлился низко — между нижней частью ягодиц и верхней частью бедер. Она удержалась от крика, а слезы уже текли из ее глаз, не останавливаясь.

    Дженкинс заговорил с ней:

    «Остался один, мисс. Предположим, что вы сможете его принять нормально, и тогда ваше дисциплинарное взыскание закончится. И я искренне надеюсь, что никогда снова вы не захотите повторить своих нарушений дисциплины».

    «Нет, сэр, я не буду»

    «Замечательно». Он снова отступил назад. У двери он замер, выжидая. Ждала и она. Она хотела, чтобы он поскорее закончил, поскорее нанес этот финальный удар. Она зажмурилась.

    Через несколько секунд все кончилось. Последний удар был непереносимым — она с трудом могла поверить, что что-нибудь может вызвать такую боль. Но она выдержала.

    Она взяла свои трусики со стола и стала натягивать их на покрытые царапинами, пульсирующие ягодицы.

    А он продолжал читать ей нотации. Она кивала и пыталась слушать, но улавливала только отдельные слова: «нехорошо», «серьезно», «надеюсь, вы сожалеете».

    А затем она вышла из двери его кабинета, пытаясь держаться спокойно и с достоинством и не хвататься за горящую огнем попу.

    Она пришла в свою комнату и бросилась лицом вниз на кровать и наконец позволила своим рукам делать с попой что угодно, пытаясь хоть как-то облегчить боль. Она не могла отделаться от мыслей о порке тростью. Это было по-варварски, это было ужасно. Но это было эффективно. Она поняла, что теперь никогда не захочет прогуливать занятия. И еще она знала одно. В ближайшие дни она будет не очень комфортно чувствовать себя в сидячем положении.


    Игра по настоящему

    Привет всем, я хочу поведать вам, один эпизод из богатой и многолетней истории наших интимных развлечений с супругой. Одно из самых любимых утех — наказание. Главное достоинство этой игры — абсолютная реальность, или как модно это сейчас называть — «реалитик-шоу», т. е. полное отсутствие условностей и вымыслов. Всё правда! — обстановка, отношения, мотивы.

    В общем- игра по-настоящему, не какого разрыва с действительностью. Просто внутри любой «ячейки» общества (это не обязательно семья) случаются проблемы, которые очень трудно или совсем не возможно решить привычными методами. Мы со многими такими проблемами легко справляемся через секс и порку. И лишь для достижения полной релаксации, на время игры меняются наши характерные образы: Она, из милой, вежливой и терпеливой дамы превращается в строгую, холоднокровную стерву.

    Я — из коммуникабельного, самолюбивого мужика в безмолвного, бесправного, тупого раба. Не каких садо-мазо атрибутов — плеток, наручников, кожаного белья и. т. п… Весь реквизит состоит только из тех предметов, которые окружают нас в быту. Если в обыденной жизни всё течет ровно, то меня «воспитывают» по итогам двух недель, каждую вторую пятницу (субботу) вечером. За час начинаю тщательную подготовку:

    1) Подготавливаю ремни, реквизит и рассыпаю горох возле батареи.

    2) Должен основательно вымыться. Побрить волосы во всех местах (кроме головы конечно)

    3) Подготовить лавку, стулья и другие «станки» для предстоящей порки и ремни для фиксации.

    4) Убираю квартиру.

    Встречаю я супругу обычно в позиции «ждать», по форме «ноль» (позу, форму одежды и правила всего действия определяет и изменяет только она)

    Основные, годами отдрессированные рефлексы:

    Позиция «ждать»- классическая. На коленях, вертикально к полу, руки за голову.

    Позиция «трамплин»- универсальная. На коленях, голова на полу, зад кверху. Эта поза хороша как для ожидания, так и для приёма ударов.

    Поза «комета» — (будет описана подробно, чуть позже)

    Позиция «на станок»- зависит от конструкции самого «станка». К каждому из них меня

    обязательно привязывают.

    Форма одежды:

    «ноль»- голый.

    «один»- без трусов в майке.

    «два» — в трусах и майке.

    «три»- полная форма одежды

    Станки.:

    Здесь уже работает фантазия. — Всевозможные комбинации из домашней мебели, бытовой и сантехники, опор, стен, столбов, труб, батарей и т. д… а не даче ещё и деревья с пеньками. (любимые станки: «лавка»- три табуретки вряд, и маленькая подушка для поднятия зада. «столб»- вертикальная фиксация к столбу, колоне или дереву). Все станки заранее придумываю и собираю сам. Если конструкция не нравится моей жене, то тут же получаю 10 ударов линейкой по рукам и немедленно разбираю станок.

    По традиции вся «церемония» начинается с осмотра — «теста». В позиции «ждать» мне приказывают встать посредине комнаты, и с ремнем или линейкой в руках совершается дотошный осмотр всех моих «сооружений» и меня самого. В случае обнаружения недостатков они немедленно устраняются, и я тут же получаю порцию ударов по ладоням и ягодицам. Далее следует «тест» чистоты помещения: По команде — «На пол!» я, на голом брюхе проползаю по всей поверхности пола, и все собранные на моем теле соринки в равном количестве соответствует очередной серии ударов ремнем или жесткой обувью..

    Во время зачитывания приговора я должен стоять перед ней на коленях и смотреть в низ..

    Приговор звучит примерно так: За истекшие две недели вами были допущены следующие провинности:

    (все расписано, по дням)

    Суббота: 1) Проснулся слишком поздно

    2) Два раза повысил голос

    3) Не успел приготовить ужин..

    4) пришел пьяный домой (тяжкая провинность)

    5) не удовлетворил в пастели (самая тяжкая провинность) и..т.д..

    На основании вышеперечисленных проступков вам начислено столько-то ударов и столько-то минут ожидания на горохе…

    Далее мне дается последнее слово (обычно я говорю, что виноват и прошу меня не жалеть и наказать построже), после чего я немедленно отправляюсь в угол на своё первое длительное ожидание, во время которого супруга неторопливо решает свои личные и домашние дела (переодевается, звонит по телефону, ужинает, смотрит сериал) Если одно из этих дел затягивается, например интересный фильм, то по команде — «Попу ко мне!» я подползаю к её ногам, фиксируюсь в заданной позе и получаю импровизированную порку, в счет которой не входят начисленные удары, после чего снова возвращаюсь «на место».

    Такой «ритуал» может повториться несколько раз.

    Всё дальнейшие действие делиться как правило на три и более «процедуры». Процедура — это и есть главное наказание, то есть сама порка. Каждая из них определяются различным количеством ударов по возрастающей к последней. Между порками обязательно случается пауза, в ходе которой, я либо отстаиваю свой срок на горохе, в позе «ждать» или «трамплин», либо прислуживаю за женой, выполняя её задания и капризы.

    Все должно исполняться точно, быстро и только по команде, иначе зарабатываются «штрафные баллы», которые определяют дополнительное количество ударов. Малейшая моя инициатива и самостоятельность жестоко пресекается. В этом случае баллы удваиваются. Любимое её развлечение — муштровать меня на скорость по смене поз и формы одежды, и после проводить со мною физзарядку. Здесь как обычно я делаю все медленно, неправильно и почти всегда не попадаю в счет, особенно во время приседаний и отжиманий..

    А любимая моя «фишка»- делать массаж, вылизывать попу, писю и между пальцев ног. Здесь также легко собрать кучу «касяков» за качество исполнения. Для разнообразия иногда включаются задания «по хозяйству»- мойка полов, посуды, протирка мебели, стирка. Популярный хит из этой «серии»- по форме «ноль» в позе «трамплин», с карандашом в заднице, вымыть в коридоре начисто пол за десять секунд. Или по форме «один» протереть за то же время плательный шкаф сверху донизу, той единственно майкой, не снимая её с себя.

    Процесс ожидания (стойка на горохе) зачастую усложняется удержанием различных предметов, в руках, на спине, между ягодиц и ног. Любимое издевательство супруги- толстые книги в руках и маркер в попе. Предмет падает или меняет положение — накидываются штрафные баллы. Для ещё большей остроты сюжета меня со всеми «усложнениями» могут отправить «ждать» на балкон.

    В минуты «отдыха» универсальность позы «трамплин» заключается ещё и в том, что является удобной подставкой для ног, пепельницы и косметички, зависимо от решения жены расслабиться, покурить, или заняться своими ногтями до следующей моей порки. Если ей не нравится соСТОЯНИЕ моего члена, то незамедлительно поступает команда: «Дрочить!». Но эвакуляция до конца последней «процедуры» строго запрещена, иначе нет резона продолжать дальше..

    Каждая «процедура» начинается только по команде — «К станку!» или «В позу!». Во время главного наказания, я обязан вслух считать удары. Если сбиваюсь, то порка начинается заново. Страсть и правдоподобность акта подчеркивают мои глубоко искренние слезы, стоны, вскрики и мольба о пощаде. Лупить меня можно долго и много, но не в коем случае не до синяков. Поэтому годами отработана техника и сила удара.

    За особые провинности экзекуции подвергаются стопы и ладони. Для сего задается специальная позиция (команда): «На колени, грудью на диван. Руки на ягодицы, вверх ладонями. Пятки — сорок пять градусов от пола». Одним словом эта поза называется — «Комета». Здесь самое идеальное орудие — линейка.

    Не редко избиение сменяется анальным сексом, где меня насилуют обыкновенным шариковым дезодорантом. Наибольший эффект любой порки достигается во время водных «процедур». «Лавка» под душем — это кульминация!..

    В теплые сезоны мы погружаемся в уличный экстрим. Нашими «экспериментальными площадками» становятся ночной двор, пригородный лес, и конечно же дачный участок. Томительные минуты ожидания, крепко привязанного голышом к дереву или к лавке беседки, периодически скрашиваются жестокой поркой, насилием в анус и обливанием водой или шампанским..

    В финале, меня отвязывают с последнего станка, отдают приказ собрать и сложить весь «реквизит». Далее ставят в позу «трамплин», и на истерзанное тело набрасывают мокрое полотенце или тряпку. И так еще полчаса я жду своего «прощения»..


    Игра

    Как говорят врачи, нет ничего извращенного, если "это" приносит высшее наслаждение обоим. Все дело в том, что минувшим летом, в июне, ко мне приезжала на неделю молодая женщина-мазохистка. Мне двадцать девять, она моложе меня на пять лет. В переписке между нами я узнал ее "наклонности" которые она не могла никак осуществить.

    Боялась признаться в этом мужу. После того, как я встретил ее на вокзале, мы поехали ко мне. Она не была красива на лицо, да и грудь опущена, но зато я сразу заметил ее тонкую талию, переходящую в широкие бедра и большой округлый зад. Мы выпили с ней у меня дома по чашечке кофе, разговаривая при этом о садо-мазохизме.

    Вначале было как-то неудобно начинать. Я не могу поверить, что скоро осуществится моя мечта, и я буду играть роль господина, а она — крепостной. Наконец, я спросил у нее:

    — Поиграем?

    — Можно, — ответила она, немного смущаясь.

    — Тогда раздевайся догола и ложись животом вот на эту подушечку, чтобы твои ягодицы были выше остальных частей тела! — приказал я.

    Когда она раздевалась, во мне кипел огонь сладострастия. Вот она снимает трусики, аккуратно повесив их на кресло, и покорно ложится на подушечку.

    Раздеваюсь и я, с любопытством поглядывая на ее крепкую, как орех попку. Она, моя крепостная, лежит, распластавшись на кровати. Глаза закрыты, ягодицы слегка подрагивают, ожидая порки. Теперь мы голые и начинается настоящая игра. Я очень хорошо чувствую женщину такого типа, как она. Я знаю грань между сладострастием и болью, и поэтому уверен в себе, что не переиграю.

    Я, не спеша, подхожу к ней и провожу рукой по ее спине и ягодицам, которые вздрагивают. — Пороли ли тебя твои прежние хозяева? — спрашиваю я. — Нет. Только давали пощечины и ставили на колени в угол, — отвечает она. — Ничего, ты у меня этому ремеслу быстро научишься!.

    В этот момент я хлестнул ее ладонью по заду, сначала не сильно, затем позвонче.

    Как бы в судороге она передернулась всем телом, испустив легкий стон.

    — Сегодня я тебя проучу хорошенько! Я тебе, стерва, покажу, где раки зимуют!

    — Простите, господин! — как бы молит она, поерзывая задом.

    Я глажу слегка ее влагалище и анус, приговаривая при этом:

    — Сейчас я высеку тебя, как Сидорову козу! Я тебе сейчас повиляю задом, сука!

    Она начинает учащенно дышать, слегка приоткрыв рот и закрывая глаза. Она ждет от меня дальнейших действий. Я засовываю ей указательный палец во влагалище, там уже не сухо. Достаю палец и вытираю его марлей. После беру ремень и связываю ей крепко руки, затем другим ремнем — и ноги. Она в ожидании.

    — Ну, что ж, начнем! Сейчас я тебе всыплю, ты у меня попляшешь, стерва! — приговариваю я и беру специальный ремень, который хорошо звучит при шлепании, но придает мало боли. (Очень эффектно получается. Такое ощущение, что "жертве" на самом деле очень больно…)

    Приказываю сначала поцеловать "служанке" ремень: она это делает очень нежно, будто целует своего любимого. Ее связанные руки при этом вытянуты вперед.

    — Так говоришь, что тебя не секли никогда?

    — Нет!

    В этот момент я вожу ремнем по ее спине и заду.

    — Ничего! Ты у меня станешь шелковой! Буду тебя драть каждый день! Я тебе дам, паскуда!..

    Я продолжаю гладить ремнем ее зад, медленно водя им по голому телу. Но вдруг резко размахиваюсь и наношу удар по ягодицам. Она ойкнула, вздрогнув. Я нанес еще три удара, но посильней. Она завиляла задом. Пауза.

    Легкое постанывание. Еще пять ударов — и снова пауза. Все это время я ругаю ее довольно грубыми словами, возбуждая ее все более и более. Она жаждет наказания — .это видно по ней.

    — А теперь молись, стерва! — я наношу десять сильных ударов.

    Ее зад стал красным. Затем даю ей снова целовать ремень. Она в порыве целует его. После этого я беру ее за волосы и приказываю взять в рот мой пенис. Она с готовностью выполняет и это. Я хлещу ее ремнем по заднице, которой она виляет в экстазе. Даю десять ударов.

    Через минуту развязываю ей ноги, она становится на колени. Разводит ноги в стороны… Я шлепаю ее хлестко ладонью по правому полушарию (пару раз), это возбуждает нас обоих еще сильнее. Затем направляю палец во влагалище. Она водит задом по кругу, прижимаясь к пальцу.

    Через минуту ввожу туда свой член.

    Она вся трясется и мычит от счастья. При этом я ее оскорбляю, хлещу ладонью по ляжкам. Примерно через каждые пять фрикций я останавливаюсь и замираю. Но она хочет еще, крутится, как юла. Так продолжается пять минут; я то делаю фрикции, то замираю. Она уже кончила несколько раз и хочет еще. Но я достаю пенис и снова берусь за ремень.

    Снова пять ударов, и пауза. Она опять целует ремень, прося ее "пощадить". И вновь делаю пять ударов.

    Она на седьмом небе, я тоже. Через пять минут у нее снова пара оргазмов (очень оргастичная женщина), а я пока не хочу заканчивать наслаждение, и все повторяется по прежнему кругу. Тогда я испытываю оргазм вместе с ней. (У нее он шестой или седьмой…) Ее зад горит, она ложится на живот, и я покусываю и целую ее задницу, исполосованную до красно-синего оттенка ремнем. Игра закончена…

    Как она мне после признались, при сечении она испытывала по оргазму, также по оргазму и при оральном сексе. "Смесь боли и унижения, боли с половым актом — высшее наслаждение для меня!" — призналась она после.

    Как-то на третий день наших игр, когда я ее лупил ремнем, она попросила высечь ее розгами, но не сильно. Мы испробовали ивовые прутья. Я сек ей зад связкой в пять розог. Она также была в восторге. "Я от розог больше возбуждаюсь, чем от ремня, т. к. свист прутьев — это более утонченно для меня", — говорила она. Попробовал я ее драть и крапивой. Тогда весь ее зад становится прыщавым.

    Прыщи сходят где-то часов через двадцать…

    А самое лучшее сочетание: ремень — крапива — розги.

    Вот это я понимаю, вот это да! "Кайф неописуемый!" — клянется мне она. После наших с ней игр она становилась обыкновенной, как все женщины. Она была в отличном настроении, поскольку я помогал ей в осуществлении ее эротических фантазий. Я также был счастлив эту неделю. А потом она уехала к себе.

    Я думаю, что игры в "наказание" не несут никакого вреда окружающим. (Если, конечно, у людей есть мозги).

    Другое дело обстоит, я думаю, с настоящими садистами, которым не нужен акт вообще. Это уже люди другого плана (наподобие Чикатило). А вообще, я так считаю, что читай он книги на эту тему, он не стал бы маньяком. Ведь обычно людей тянет к тому, о чем они мало знают, или о чем запрещает читать закон (запрещал читать).

    У всех у нас есть небольшие "сдвиги" в ориентации к сексу, у одних больше, у других — меньше. Обычно маньяк не признается, о чем он думает. Я ведь никакой не маньяк, а просто — мужчина агрессивного типа. Которых миллионы.

    Поэтому я и, не боюсь признаться в своих фантазиях. А то, что выше мною описано — это сущая правда, а не вымысел онаниста. Я ищу женщину с садо-мазохистскими наклонностями. Интересно было бы попробовать поменяться ролями (или один день играть господина, а другой — раба). Мазох хорошо написал потому, что сам был таким. Де Сад пишет жестко, слишком грубо для моих фантазий. У него как-то сразу все делается…


    ИСПОВЕДЬ ИДЕАЛЬНОГО МУЖА

    ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ АВТОРА!!

    Эта литературное произведение предназначено только для взрослых, поэтому лицам, не достигшим 18 лет, читать его запрещается.

    Все события, о которых рассказывается в произведении, являются плодом фантазии, ни в коей степени не отражают действительность и написаны для удовольствия взрослых.

    * * *

    ИСПОВЕДЬ ИДЕАЛЬНОГО МУЖА

    Моя жена поручила мне написать это произведение и сама же придумала название. Она надеется, что многие семейные пары станут намного более счастливыми, если последуют ее примеру или, хотя бы, кое-что возьмут на вооружение.

    Я издавал газету, которая пользовалась у населения повышенным спросом. Это приносило мне достаточно высокий доход, плюс еще и уважение, и влияние в различных сферах жизни. Некоторые считали меня завидным женихом, ибо к сорока годам я еще не успел обзавестись семьей. Алла же была начинающей журналисткой, только пытавшейся устроиться в штат какой-нибудь редакции. Мы с ней познакомились на свадьбе моего друга Котика, и так получилось, что у нас завязалась любовная интрижка.

    Наши отношения ни к чему не обязывали, но со временем я вдруг почувствовал, что без Аллы мое существование превратится в какое-то постылое времяпрепровождение.

    И тогда я ей сделал предложение, будучи твердо уверенным, что молодая девушка с радостью его примет. Но каково же было мое удивление, когда я получил от нее совершенно неожиданный отказ. Точнее, это было условие, которое я воспринял именно как завуалированный отказ. Она заявила, что выйдет замуж только за того, кто будет ей во всем подчиняться.

    Из литературы я кое-что уже знал о женском доминировании, и до сих пор у меня не возникало желания испытать подобного рода ощущения в реальной жизни. Однако, убедившись в непреклонности Аллы, я вдруг задал себе вопрос: а почему, собственно, не попробовать? Ведь не каждому выпадает возможность быть в таких, весьма пикантных отношениях с юной красавицей.

    Я сказал Алле, что согласен на ее условие, и тогда она провела со мной первую воспитательную беседу. Моя будущая жена сидела на диване, скрестив свои дивные ножки, а я стоял напротив нее словно проштрафившийся школьник.

    — Женщины по своей природе более высшие существа, и потому мужчины должны их во всем слушаться. Только в этом случае в мире может воцариться покой, согласие и счастье.

    Алла не разрешила мне оспорить этот типично феминистский взгляд на взаимоотношения полов. Развивая свою мысль, она заявила, что собирается регулярно меня наказывать в профилактических целях, а за конкретную провинность меня ждет серьезная экзекуция.

    — А теперь спусти брюки и трусы. И, пожалуйста, учти, что, если ты не будешь слушаться, у нас все немедленно закончится, так и не начавшись.

    Пришлось повиноваться, хотя и было очень конфузно стоять перед молоденькой девушкой нагишом. Она велела мне лечь поперек ее коленок так, чтобы ноги и руки не касались пола. Вцепившись пальчиками в ягодицы, Алла подвигала меня и зажала между ножками моего естественно возбудившегося дружка. И стала шлепать ладошками по заднице, уча, так сказать, уму-разуму.

    Должен признаться, что я получил непередаваемое удовольствие, а последовавшая за этим ночь любви была верхом блаженства.

    * * *

    Аллочка прочитала то, что я уже написал, и явно осталась недовольной. Это я понял по той порке, которую получил прямо не отходя от письменного стола. Она приказала оставить все как есть, а дальше писать под ее диктовку.

    Моя жена твердо верит в необходимость профилактического наказания супруга. Разумеется, она меня наказывает всякий раз, когда я нарушаю одно из ее правил, но Алла предпочитает избегать неприятных ощущений от моего дурного поведения, влекущего за собой ту или иную меру воздействия. Поскольку муж обычно физически более силен, чем его жена, крайне важно, чтобы она постоянно утверждала свою доминирующую позицию в браке. Это во многом устраняет мужской соблазн пренебрегать своими обязанностями и нарушать установленные женой правила. Поэтому каждую субботу утром я получаю обязательную порцию наказания независимо от того, как я себя вел в течение недели. После порки я стою голым в углу обычно около часа, и к моменту возвращения дочки из школы вся процедура заканчивается к нашему обоюдному удовольствию.

    Алла считает, что, физически наказывая мужа, женщина проявляет тем самым свою высшую женственность в виде своего полного господства, и поэтому все должно делаться для того, чтобы лишний раз подчеркнуть ее превосходство. Хотя дома Алла всегда ходит в джинсах, для сеанса порки она обязательно надевает платье, но без нижнего белья. После завтрака мы идем в спальню, где она садится на стул и наблюдает, как я раздеваюсь до трусов. Я не должен задавать никаких вопросов, а молча принести ей пластмассовую массажную щетку, заранее замоченные розги и трость — она потом будет решать, чем воспользуется для моей порки. Алла сама спускает с меня трусы и велит мне подвернуть ей подол, чтобы на платье не образовались складки.

    Все делается без какой-либо спешки. Я выслушиваю очередную лекцию о том, что женщины являются естественными госпожами мужчин, и что они имеют право на абсолютное повиновение своих мужей и именно этого она ожидает от меня. Моя жена объясняет мне, что, хотя я вел себя удовлетворительно в течение всей прошлой недели, порка, которую я сейчас получу от нее, должна стать гарантией того, что я буду себя хорошо вести и всю будущую неделю. Потом она укладывает меня на свои колени. То, что мне приходится испытать, часто варьируется, но обычно она начинает с десятка сильных ударов тыльной стороной массажной щетки расческой, после чего берет паузу и спрашивает, ценю ли я то, что она делает для меня? После чего возобновляет порку и наносит не менее тридцати сильных ударов.

    Боль становится нестерпимой, и я начинаю всхлипывать, буквально ягодицами ощущая, кто хозяин в доме.

    Но моя жена не прекращает порки, а переходит к следующему этапу. Убедившись, что я уже не в состоянии больше выдержать, она спрашивает меня о тех нарушениях, которые я совершил вне дома или в ее отсутствие и о которых сразу не признался. За эти годы Алла меня приучила к тому, что я ей никогда не вру и стараюсь ничего не утаивать. Потому что, если она узнает о каком-нибудь моем проступке в ходе порки, то это означает дополнительное наказание более серьезным инструментом. Алла встает и берет бамбуковую трость, а мне приказывает нагнуться и обхватить руками лодыжки. И тогда моим и без того уже израненным ягодицам достается еще, как минимум, пять ударов упругой тростью, но количество ударов варьируется в зависимости ее настроения или тяжести совершенного.

    Потом Алла ставит меня в угол, где я должен стоять на коленях, держать руки за головой и ни в коем случае не прикасаться к выпоротому заду. Обычно она сидит в той же комнате, болтает по телефону и внимательно следит, чтобы я не двигался. Иногда мне приходится стоять в углу довольно долго, пока, скажем, она принимает душ. И, хотя в этом случае жена меня оставляет без всякого присмотра, тем не менее, мне даже в голову не приходит нарушать ее приказ не двигаться.

    Короче говоря, вся наша семейная жизнь построена на том, что женщины превосходят мужчин. И, честно говоря, этот принцип работает прекрасно.

    Я очень редко нуждаюсь в порке в течение недели, и моя жена считает это несомненным достижением.

    Я окончательно и бесповоротно принял превосходство жены над собой, и это действительно принесло нам настоящее счастье. Мне кажется, что во время свадебной церемонии женихи должны клясться "любить, уважать и повиноваться", а невесты должны брать на себя обязательство "любить, уважать и исправлять".


    ИСПОВЕДЬ

    С этим молодым красивым блондином я познакомился на пляже в Пицунде ещё в так называемые перестроечные годы, в бывшем СССР. Рядом на лежаке загорала его симпатичная, стройная жена. Поодаль стена кипарисов и реликтовых сосен, среди них высились белые корпуса "Объединенного пансионата", совсем близко плескалось ласковое море, а на горизонте, чуть сбоку, виднелись горные вершины, покрытые первым сентябрьским снегом. Бархатный сезон! Потом мы встречались в кафе и за шахматной доской, его супруга Светлана казалась мне очень милой, кроткой женщиной. За время отдыха я почти сдружился с ними. Вечером мы обычно коротали время в баре на самом верхнем этаже одного из корпусов пансионата. Однажды в отсутствии супруги он слегка перебрал и задал мне, как тогда показалось, странный вопрос: что я думаю о его жене? Я смутился, но потом сказал, что очень здорово иметь красивую жену с таким добрым характером, как у Светланы.

    — Добрым, говоришь? — переспросил он, после чего налил себе ещё один высокий бокал джина с тоником, залпом проглотил содержимое и начал рассказывать весьма необычные вещи. Это было похоже на исповедь…

    Не поверишь, первый раз в жизни меня высекли розгами в тридцать девять лет. (В детстве меня никогда не пороли.) Это сделала женщина. Моя вторая жена Светлана. Она приказала мне раздеться догола и лечь на кровать лицом вниз. У меня не было выбора — если бы я отказался, она ушла бы от меня навсегда, она очень ревнивая, а тогда застукала меня с другой бабой.

    Короче, она привязала верёвками лодыжки моих ног и запястья рук к углам металлической сетки под матрацем. Потом она выпрямилась, глубоко вздохнула — процедура привязывания её утомила. Она принесла розги с открытой веранды (дело происходило за городом на даче), положила их на журнальный столик, а сама, упершись руками в бока, стала нервно прохаживаться рядом с кроватью. Наверно, сверху я был похож на какую-то странную каракатицу, пристально следящую за манипуляциями красивой женщины. Груди её вызывающе торчали под блузкой из голубого шелка. На ней была короткая развевающаяся юбка, и снизу я мог видеть ее стройные ножки чуть ли не до попы. Если бы не предстоящая экзекуция, я, наверно, захотел бы Светлану, ее длинные ноги меня всегда возбуждали. А так было очень стыдно и страшно. За все три года нашей супружеской жизни я никогда не видел жену столь возбужденной, нервной, её губы подергивались, большие голубые глаза смотрели куда-то мимо меня.

    Конечно, вначале я не верил, что она на самом деле будет драть меня розгами; думал, попугает и успокоится. Мой супружеский опыт, со Светланой и с первой женой, подсказывал, что жены отходчивы и почти всегда готовы простить, надо лишь самому сделать первый шаг.

    Может быть, в этот момент она ещё колебалась и, стоя надо мной, решала, как вести себя дальше. Но я не успел, я ничего не успел сказать жене. На ее лице промелькнула легкая тень, казалось, она что-то решила для себя. Мгновение спустя Светлана, зло прищурившись, взглянула на моё голое тело и со спокойствием человека, который знает, что делать, стала выбирать розги. В этот момент я понял, что меня действительно высекут. И ничто не поможет избежать порки, и бесполезно просить прощения, раньше надо было думать.

    Супруга выбрала три берёзовые розги, подошла к кровати и с размаху влепила по моим ягодицам. С непривычки удар у нее получился неловкий, несильный, я даже не вскрикнул. Наверно, это удивило ее, и следующие четыре раза она постаралась от души, так, что я громко заорал. Она остановилась, может, чтобы передохнуть, или её остановил мой крик.

    — Под бабой ты, поди, тоже орал, от удовольствия? — зло бросила она.

    Я молчал, и она врезала мне ещё. Она очень быстро научилась сечь розгами, и теперь они вызывающе свистели, прежде чем опуститься на мои ягодицы. От боли и стыда на мои глаза навернулись слезы. Удары сыпались сплошным потоком, я орал после каждого из них. Наконец, улучив паузу, я стал просить пощады. Но это только привело супругу в ярость, она злобно, по матерному выругалась, припомнив мне любовницу, и еще энергичнее продолжила экзекуцию. После этого я уже визжал, как маленький мальчишка, которого секут за школьные провинности. Это в мои-то тридцать девять лет!..

    — Милая, ну прости меня! — снова взмолился я после очередной порции. В ответ она осмотрела три берёзовые розги, изрядно обломанные о мою голую попу, потом перевела взгляд на меня.

    — Надо почитать Тома Сойера и узнать, как вымачивают розги; может, они тогда не будут так быстро ломаться.

    И тут она впервые за всю порку улыбнулась. Было в этой улыбке что-то снисходительное, читалось превосходство красивой женщины над голым, привязанным к кровати, только что выпоротым мужиком. Я уже не чувствовал взгляда жены на меня смотрела просто женщина, и себя я ощущал не мужем, а лишь мужчиной, которого наказали самым позорным и постыдным способом, какой только женщина и может придумать для мужика.

    Впрочем, в тот момент наказание еще не закончилось. Видимо, красные поперечные следы от розог на больших белых ягодицах мужика могут довести женщину до экстаза; или орущий под розгами мужик как нельзя лучше возбуждает красивую даму, особенно если она сечёт собственноручно.

    Короче, супруга пристально посмотрела на меня, на её губах блуждала то ли улыбка, то ли усмешка; она подошла к журнальному столику, взяла свежие розги, быстро вернулась ко мне, замахнулась и… снова раздался свист трёх берёзовых прутьев.

    Этот пучок оказался более крепким — прежде чем розги изломались, я получил три десятка весьма ловких ударов. Каждый из них сопровождался моим истошным криком. Было больно, но гораздо острее, чем боль, я чувствовал стыд. Даже позор от порки. Первой в жизни порки розгами. В тридцать девять лет. Когда секла молодая, очень красивая, стройная женщина в короткой юбке. Здесь примешивалось что-то сексуальное, и потому мой пенис вырос до невообразимых размеров, по крайней мере, мне так казалось.

    Когда экзекуция завершилась, и жена развязала верёвки, я попробовал её обнять, попытался расстегнуть голубую блузку. Но супруга решительно меня отстранила.

    — Я с только что выпоротым мужиком любовью не занимаюсь, — нахально отчеканила она. Посмотри в зеркало на свою попу.

    Зеркало было как раз напротив, Светлана слегка его повернула и довольная ухмыльнулась:

    — Розги для мужа — первое средство, чтобы хорошо себя вёл. И запомни: теперь, ежели что, — порка. А не поможет, расскажу по телефону той бабе, как секла тебя за нее. И впредь буду наказывать за провинности розгами. В нашей семье мужа дерут розгами или ремнём, как школьника, понял?! — заключила с нескрываемым наслаждением моя супруга.

    Перед следующей поркой Светлана уже не стала объяснять, за что. Правда, бабами тут и не пахло, всё-таки порка — наказание очень поучительное: после тех первых розог я своей жене больше не изменял. Никогда. Но оказалось, что розги мне, ее мужу, положены теперь и за другие провинности. Она сказала только: "Не ребёнок же ты, которому перед тем, как высечь, надо предварительно объяснять причину и целесообразность порки?!"

    Вот так, просто и коротко. После чего приказала мне снять штаны, а сама пошла на кухню. "За розгами?" со страхом подумал я. Но из кухни она прошла в другую комнату и там замешкалась.

    Почему-то я понимал, что и на этот раз мне, сорокалетнему мужику, порки не избежать. Светлана, если уж что решила, то все намертво, ни за что не сдвинешь. Упрямая.

    Не оставалось ничего другого, как раздеваться. Я остался в голубых трикотажных кальсонах, плотно облегающих мою попочку. Лег на диван, выставив ягодицы. Сердце шумно стучало, а пенис опять стал громадным. И тут вошла она. В красивом черном платье, весьма коротком, туфлях на высоком каблуке и с толстым широким ремнем в руках. О, Боже! Эта шикарная дама будем меня наказывать! Пороть ремнём? Перед моими глазами все поплыло.

    — Нет, не надо! — стал умолять я.

    Но деваться было некуда, я продолжал неподвижно лежать, полуголый, в голубых кальсонах, попочкой вверх. Между тем, дама повесила ремень на стул, вытащила из кармана две ленты и накрепко связала мне руки и ноги. Я не смел сопротивляться так мне было стыдно.

    — Сколько можно терпеть столь непослушного мужа, как ты?! — то ли спросила, то ли констатировала Светлана Ивановна. (Почему-то я инстинктивно чувствовал, что во время порки жену надо почтительно называть по имени и отчеству.) — Всё, хватит! Сегодня выпорю тебя, как школьника, ремнём! — заключила супруга.

    Впрочем, разговоры ей очень скоро надоели, и она взялась за "дело". Такой жестокой, свирепой порки я и представить себе не мог. Я плакал от стыда и боли. Наверно, это была забавная картинка: рослый мужик, связанный, плачет, когда шикарная дама наказывает его ремнем. Но супруге показалось этого мало. Вероятно, чтобы усилить воспитательный эффект от порки, она на минуту остановилась и спустила кальсоны с моей попы. Было на редкость стыдно, мой пенис начал пульсировать и во время очередных трёх ударов ремнём по ягодицам я кончил. Эти три удара я почти не почувствовал, хотя они были весьма крепкие…


    Во время всего рассказа он нервно курил сигарету за сигаретой, в пепельнице осталось с десяток окурков.

    — Вот так мы и живём, — сказал он под конец разговора. — Нет, всё-таки женщины — существа удивительные: легко и незаметно она сделала меня своим рабом, но никто из окружающих об этом и не догадывается. Ты первый, кому я всё рассказал, даже не знаю, почему. Хотелось выговориться… к тому же ты ведь медик… может, это клинический случай?

    Но мне даже нравится, что у меня такая строгая и экстравагантная жена, — продолжал он, не давая вставить и полслова. — Я ей на 8 марта подарил книгу, знаешь, такое красивое подарочное издание "Хозяйке на заметку". Так Светлана в этой книге написала на обложке: В фильме "Дикая орхидея" шикарная дама порола плетью голого мужчину и приговаривала: ты очень плохой мальчик, ты очень плохой мальчик… С тобой надо поступать точно так же и говорить: ты очень плохой муж.

    А в последнем разделе — "На досуге" — нарисовала табличку: "Поведение мужа за неделю". И графы — число; оценка по поведению; примечание. И тут же вписала: "8 марта; неудовлетворительно; следует наказать: порка в спущенных кальсонах — 35 ударов, но поскольку сегодня праздник, то наказание уменьшается до 20 ударов".

    Дальше — как обычно. В этот раз я опять чуть было не кончил — так было стыдно получить порку в женский праздник. Ну, а Светлана после порки, еще не развязав меня, дописала в свою книгу, в примечания: "Во время порки муж визжал, как провинившийся школьник начальных классов, и вилял голой попой".

    Впрочем, порой её экстравагантность начинает меня пугать, — продолжал он. Как-то Светлана пригрозила, что такого плохого мужа будет наказывать прилюдно: позовёт свою подружку и выпорет меня при ней. Я, конечно, возмутился, а супруга, чтобы поставить меня на место, мечтательно, с расстановкой произнесла:

    "Связанного, в спущенных голубых кальсонах, по голой попочке, розгами".

    Ну, это уж слишком! Чересчур! Такого стыда я не стерплю! — сказал он и матерно выругался.

    Тут к нам подошла Светлана Ивановна. Наш разговор сам собой прервался.

    Невольно я взглянул на эту женщину другими глазами, иначе, не так, как раньше. Она заметила, и тотчас в глубине её красивых зелёных глаз загорелся какой-то неведомый, пугающий меня огонь, как у ведьмы, что ли? Она изучающе, пристально посмотрела на меня, как на человека, узнавшего её тайну. Я был почти уверен, что она догадалась, о чём мы только что говорили…

    Супруги вскоре попрощались со мной и медленно удалились. Шагов через десять Светлана обернулась. В полумраке бара эта высокая загорелая дама с длинными ногами, слегка прикрытыми короткой юбкой, и в туфлях на шпильке выглядела ослепительно. Её вызывающий, пронзительный взгляд искал меня, на лице застыла надменная улыбка. Я невольно представил плеть в её руках, и мне сделалось очень неуютно…

    На следующий день их путёвка заканчивалась, они уезжали. После обеда в пансионате мы попрощались, впрочем, весьма прохладно. По традиции курортных знакомств обменялись московскими телефонами, обещали звонить друг другу. Теперь они выглядели обычной скромной парой, в меру счастливой, в меру отдохнувшей. Вероятно, они любили друг друга. Но не было ничего экстраординарного. От вчерашней ослепительной дамы не осталось и следа. Всё-таки женщины обладают удивительным даром перевоплощения, могут быть такими разными, меняться чуть ли не каждый следующий день; быть одновременно кроткой супругой и властной госпожой, заботливой матерью и суперсексуальной дамой. Быть ЖЕНЩИНОЙ.

    * * *

    Через пару недель уже в Москве, я позвонил своим новым знакомым. Трубку сняла Светлана. Она была очень радушна, пригласила зайти к ним домой или в офис. Выяснилось, что работают они вместе, а их контора недалеко от моей службы. Я сказал, что заеду после работы.

    Когда я пришёл, то увидел, что это издательская фирма. Он был главным редактором эротической газеты для женщин. Светлана служила коммерческим директором в той же редакции. Впрочем, "служила" — не совсем точно сказано, ведь они оба были соучредителями издания. Если кому и служила Светлана Ивановна, так это своему мужу.

    В кабинете главреда мы выпили коньяку, Светлана приготовила нам восхитительный чёрный кофе. Мне подарили свежий номер их полупорнографической газеты. Я сидел и рассеянно листал страницы с фотографиями обнажённых женщин и голых мужиков. "Что ж, вполне профессионально, правда, текстов маловато; слегка напоминает порнографический фотоальбом, — подумал я. — Жалко, что снимки не цветные." Эту последнюю фразу я произнёс вслух. Он живо отреагировал и сказал, что с Нового года они планируют делать газету в цвете и объёмом в два раза больше — тридцать две полосы.

    Я продолжал листать их газету. Моё внимание привлёк снимок, на котором запечатлена садомазохистская сцена: худенькая женщина секла розгами рослого мускулистого мужика. Внизу был текст под заголовком "Исповедь", содержание очень напоминало рассказ блондина в Пицунде. Он заметил, что я читаю его произведение, немного стушевался, сказал только: "Ты уж извини, что тогда в баре я сделал тебя подопытным кроликом. Надо было проверить, насколько всё это достоверно звучит. Понимаешь, иногда у нас не хватает крутых материалов, вот и приходится самому что-то выдумывать…"

    — Да уж, сочинять правдоподобные вещицы ты наловчился, — вставила своё слово Светлана и хитро подмигнула мне. Незаметно для мужа.


    История мазохистки

    В пять часов вечера, придя с работы, домой, я увидела ремень, аккуратно лежащий на прикроватной тумбочке, и записку с тексом: «Сегодня тебя ждет порка».

    Уже пять лет прошло с тех пор, как мой муж ввел в нашу семейную жизнь правило за провинности сечь меня минимум раз в неделю, что, несомненно, пошло мне на пользу. Я стала себя чувствовать более спокойной и уравновешенной. Первый раз это произошло после моего пьяного загула у подруги. Я пришла домой поздно и в состоянии «нестояния».

    Муж, не говоря ни слова, уложил меня спать. Утром ужасно раскалывалась голова. Не давало покоя чувство вины, и я отважно, с ремнем в руках, подошла к мужу и попросила его наказать меня, как маленькую непослушную девочку. «Хорошо» — сказал муж и велел мне снять трусики. Он зашторил окна, взял ремень, положил меня на кровать кверху попой и принялся неторопливо пороть.

    Было больно, но после порки появилось ощущение нравственного удовлетворения и чувство сладострастного искупления. К тому же экзекуция усилила сексуальное возбуждение, возникшее от предвкушения порки, и когда муж вошел в меня, я была просто на седьмом небе от счастья.

    С тех пор, не прошло и недели без порки. Меня всегда особенно волновал и возбуждал момент предвкушения, когда я чувствую, что он хочет выпороть меня.

    «Ты капризная и непослушная девочка, я собираюсь вечером наказать тебя за все твои провинности, замочи розги…» — обычно говорит муж и я, испытывая волнительную дрожь во всем теле, бегу срезать ветви ивы, которыми он немилосердно будет стегать мою попу. Мои крики не разжалобят его, напротив, он усилит удары, наслаждаясь видом моего извивающегося тела. Муж любит наблюдать, как моя попа краснеет под ударами розги или ремня, нервы возбуждаются, что выражается в конвульсивных подпрыгиваниях тела.

    По заведенному мною ритуалу, каждый раз перед неминуемой поркой, я прошу мужа не сечь меня, обещаю быть послушной, но он остается непреклонным и отвечает: «Ты обещаешь быть послушной? Теперь это не поможет, дорогая. Раздевайся и ложись на кровать». Иногда, он порет, зажав мою голову между ног, так, как когда-то в детстве наказывал меня отец за провинности. Я же, стоя на четвереньках, ощущаю обжигающие удары ремня на попе и слышу голос воспитателя: «Будешь вести себя хорошо»? «Буду». — кричу я, но «ласки» ремня не прекращаются. Боль усиливается. Я уже не могу больше терпеть. Он останавливается ненадолго. И вновь сечет меня.

    Боль и наслаждение переплетаются. Может наслаждение дано человеку в утешение боли? Это вечная загадка природы. Одно я знаю точно, что все в человека прекрасно, даже это, непостижимое умом, пристрастие к наказаниям.

    В шесть часов вечера вернулся с работы муж с тубусом в руках. Я сразу догадалась, что в тубусе и от этой догадки по телу пробежала нервная дрожь.

    «Он хочет высечь меня розгами. Только не это! Во всяком случае, не сегодня».- пронеслись мысли. Муж протянул мне тубус и сказал:

    — Достань розги и замочи их, — и стал медленно раздеваться. Я потеряла дар речи и стояла, как вкопанная.

    — Но, зачем… Что ты собираешься делать? — с трудом промолвила я.

    — Ты, милая моя врунишка, будешь сегодня наказана. За курение.

    «О Боже, я забыла очистить пепельницу» — подумала я. Дело в том, что ко мне вчера приходила Ленка, моя подруга. Мы поболтали немного и выкурили по сигаретке, а муж сам не выносил запаха табака и мне строго-настрого запретил курить.

    — Но, прости, я больше не буду — пробормотала я.

    — Конечно, не будешь, после того, как я тебя хорошенько высеку.

    — Нет, ты не будешь меня пороть — я попыталась протестовать.

    — Ну что ж, я сам их замочу.

    Муж извлек розги и пошел с ними в ванную.

    Потом все было, как обычно. Мы поужинали, мило беседуя. Но мысль о том, что мне еще предстоит пережить, преследовала меня. Я заметно волновалась и решила взять его лаской. Села к нему на колени, нежно обняла и ласково проворковала:

    — Давай, ты выпорешь меня завтра.

    — И завтра тоже, может быть.

    — Садюга.

    — Иди готовься к порке — строго сказал он.

    Я встала и поплелась в спальню. Стянула с себя трусики и села на кровать в ожидании. Минуты тянулись словно часы.

    Муж зашел с розгами в руках, грубо взял меня за волосы и наклонил так, что я уперлась руками в кровать.

    — Стой так, наркоманка.

    Задрал подол домашнего халата и отвесил первый удар прутом. Я завопила от боли. Тут же последовал второй удар. Третий…Время остановилось.

    Тело вздрагивало от обжигающих укусов розг. Я извивалась и выла, а он продолжал. В какой-то момент остановился, бросил измочаленные розги на пол и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Я легла на кровать, попа горела, боль стихала и медленно переходила в ощущение наслаждения. Вставать не хотелось. Я словно погрузилась в небытие, во время, когда вокруг тебя ничто не волнует и на душе полное безоблачное спокойствие и блаженство, радость очищения.

    Я более всего любила мужа в эти минуты. Он понимал меня, точнее, понимал, что мне экзекуция жизненно необходима и любил меня такую, какая я есть.

    Муж вернулся в комнату. Я слезла с кровати, опустилась перед ним на колени, расстегнула ширинку его брюк, извлекла его член и нежно обняла его губами. Я ласково целовала его, стараясь в поцелуях передать мужу всю глубину благодарности за его заботу обо мне. Его член едва помещался в моем ротике.

    Он начал двигаться, трахая меня. Потом муж поднял меня с колен и положил на кровать попой кверху и быстрым движением вогнал желанный член в мое, истекающее любовным соком, влагалище. Мы слились воедино.


    Кнут и пряник

    Мне было 16 лет и как любой парень в этом возрасте я меньше всего думал про учебу и больше про то что у девушек под юбкой. Для поступления в институт на мою специальность требовалось знание французского языка. Зная мою неусидчивость мои предки решили нанять мне репетитора.

    На все мои возражения по поводу того что я смоюсь загород как только прозвучит последний звонок, у них был готов ответ как выйти из этой ситуации. И один из выходов был что б репетитор поехал со мной в село. Я подумал что это полный бред и не стал даже думать о том что это по той или иной причине может быть возможным, так как какой уважающий себя человек будет ездить за 25 км для того что б провести урок, или вообще специально будет жить там со мной и терпеть бурчание бабки у которой я обычно снимаю комнату в ее домике. Каково же было мое удивление когда я узнал что нашелся человек готовый туда не-то что ездить преподавать, а даже жить так как родом из этого сила.

    Хотя корректнее будет сказать что нашлась. Это была студентка второго курса института куда мне предстояло поступать. И вот я стою на автобусной остановки с рюкзаком на плечах и жду ее. И тут ко мне подходит девушка довольно высокого роста метр 80 против моих тогда метр 70, на вид лет 19, блондиночка с прямыми длильными волосами до талии. Талия у нее была еще та, как говорят осиная. Элегантное белое летние платье доходившее до середины стройного бедра обтягивало набольшего размера грудь, с двумя острыми сосками, которые словно пропечатывались через тонкую ткань. На девушке явно не было и намека на бюстгальтер. Ее платье было подвязано на талии тонким черным дамским пояском, благодаря чему хорошо обтягивало тугую попку девушки. Она представилась, ее звали Таней. Разговорившись я понял что она вовсе не из того сила где я обычно отдыхаю, а из соседнего которое далеко не рядом.

    Так что Таня намерена снимать соседнею комнату в этом же домике что и я. Мне неожиданно стало интересно сколько же мои предки ей выложили что она готова тратить деньги на аренду жилья. Тут подъехал автобус и мы запаковались в его переполненный салон. Вовремя поездки толпа прижимала и тиснила со всех сторон, а Таня не раз оказывалась прижата к моей руке своим аппетитным задом. Я почувствовал на нем форму тоненьких стрингов и меня это возбудило. Таня словно поняла что я пользуюсь моментом постаралась отслонится но это у нее не вышло. Наконец мы приехали. Мы быстро нашли нужный адрес и решили побыстрее поселится так как день был жарким, а не подалеку текла речка в которой можно было освежиться. Но какого же было наше изумление когда мы узнали что осталась всего одна свободная комната с двумя кроватями.

    Я уже был весьма рад так как думал что мои мучения отменены и Таня уедет домой, но не тут то было. Она спросила не против ли я жить с нею в одной комнате. И тут я представил себе что смогу ее видеть с ее умением подбирать нижнее белье чуть ли не в чем мать родила! Конечно я согласился. Как только мы заселились я понял что Таня мне так просто не даст пялиться нас свой зад и все остальные прелести, так как каждый раз при переодевании меня просили отвернутся. Со временем мы сдружились и не только занимались французским но и ходили вместе на речку, где я мог любоваться ее роскошным телом в довольно откровенном купальнике.

    Но тут однажды случилось так что я был сам дома и начал заниматься онанизмом листая порно журнал и не заметил как вошла Таня. Я хотел было что то начать говорить но она меня перебила сказав что все нормально и нечего страшного не произошло. Затем слегка покраснев рассказала что сама этим не раз занималась, а так же про то как ее застукала в 16 лет за этим делом мама и сказала что когда прейдет с роботы будет с ней серьезный разговор. Прейдя с работы мать прочитала ей лекцию на тему сдержанности и ее распущенности после чего сказала принести из ванной щетку для волос. Таня долго возражала что она уже взрослая и что ее уже не наказывали так лет пять. Но под страхом быть лишенной карманных денег на целый месяц она принесла предмет наказания и легла маме на колено предварительно спустив джинсы с трусиками.

    Я был поражен этой историей, которая оказалась лишь вступлением к основному разговору. Она предложила мне следующие. Она сама мне будит дрочить и даже сосать но я не имею права это делать сам, если же я ослушаюсь то буду выпорот ее дамским ремешком по попке, а так же это будет применятся ко мне за лень к учебе французского. Я представил ее в роле экзекутора с этим ремнем и меня это завило не на шутку, так что я согласился. После чего она сказала что я буду наказан прямо сейчас за то что дрочил после чего она мне подрочит. Она встала со стула и начала расстегивать свой поясок. Затем сказала мне перевернутся на живот и снимать шорты и то что под ними. Я подчинился и уже лежа на животе видел как она складывает поясок в двое. Все в этом же полупрозрачном платье с этим пояском в руке она была неотразимой.

    Я решил вытерпеть порку как настоящий мужчина но уже после 10 удара вопил как ребенок. На неся мне 30 ударов она остановилась и я словно во сне услышал ее строгий голос переворачивайся! Я перевернулся, мой член торчал как кол. Я посмотрел на нее, она была прекрасна. Ее волосы растрепались, на щеках играл румянец, пухлые губки были приоткрыты, она часто дышала, при этом ее грудь еще больше прорезала ткань своими давно затвердевшими сосками. Она заметила мой взгляд у себя на груди, бросила сложенный в двое поясок на кровать рядом со мною и игриво улыбнувшись спросила нравится? При этом она зажала свои соски пальцами через ткань платья, и начала их теребить, то слегка покручивая то просто оттягивая вместе с тканью платья. А если так… и она скрестивши руки на груди скинула со своих нежных плечек бретельки платье и плавно обнажила конусовидную грудь с ярко красными сосками размером с поставленную фасолину.

    Ее грудь была идеальна и она это знала.

    Она продолжила свою игру с сосками оставив свое платье свободно висеть приоткрывая пару сантиметров ниже пупка.

    — Видела это б твоя мама! Ох и получила б ты…

    — Покрайней мере я б перенесла эту порку достойно и не визжала б так как ты!

    С этими словами она села на край кровати и зажала мой давно окаменевший член в своей ручонке. Она не спеша начала мне дрочить играя при этом своими наманикюренными алыми ноготками с моими яичками. При этом она то игриво смотрела на меня то на мой торчащий колом член. Затем она слегка склонила голову на бачек, так что ее пышные волосы свисли набок закрыв ее лицо и оттянувши крайнюю плоть нагнувшись начала слегка посасывать головку моего члена. После чего снова садилась ровно как гвоздик продолжая дрочить мой член. Я заметил ее великолепную осанку. Как я узнал позже она долгое время занималась бальными танцами и была очень пластичная и гибкая девушка. Каждое ее движение было грациозным, а как она работала язычком ммм….. Ради этого стояло подставить свой зад под ее поясок.

    Она то сосала то выравниваясь закусывая нижнюю губку игриво и томно смотрела на меня из под висячих на ее щеке волос не забывая при этом работать рукой. Я почувствовал что скоро кончу и хотел схватить ее рукой за затылок что б помочь себе задав нужный темп, она же убрав мою руку сказала что если это повторится она выпорет меня и оставит на неделю без оргазма со строгими порками за онанизм. Я послушно убрал руку и спросил разрешения поиграть с ее соском как она это дела сама. На что она ответила хорош, но за это после оргазма еще получишь 15 ударов пояском. Я согласился и жадно начал тискать ее сосок в руке, я мял ее грудь которая идеально подходила под мою ладонь, так что я мог сжать ее полностью в своей руке. Затем я больно скрутил ей сосок и начал тянуть на себя.

    Таня же не сопротивлялась, она лишь ускорила движения своей руки на моем члене, эти движения стали нервными. Я продолжал мучать ее грудь в то время как второй рукой схватил ее за второй сосок и тоже начал крутить его. Таня глубоко задышала, она резко свила вместе расставленные коленки и плотно сжавши их затряслась в немой судороге, успевши сказать томным голосом при этом что то не члена раздельное вроде а за это сосок еще 15! При этих словах она закатила глаза и впилась в мой член сначала засосом, а потом двумя резкими глубокими заглатывающими движениями довила меня до оргазма. Я спустил ей в рот все до последней капельки. Проглотивши все, она игриво облизнулась смотря из подлобья на меня, ее глаза блестели от чего то сладкого и безумно приятного, что наверняка жгло в ее промежности.

    Она встала с кровати на которой остался мокрый след от ее соков, поправила бретельки платья натянувшие его на торчащие соски и потянулась за своим дамским пояском со словами переворачивайся милый…


    P. S: Непослушным девчонкам нуждающимся в хорошей порке писать на liriky@mail.ru Этот рассказ был набран на карманном компьютере, поэтому не судите строго.


    Командировка

    Связанные руки и ноги, наглухо заклеенный рот, глаза закрыты толстым шарфом. Я лежала перед любовником на кровати, а он, жестокий, порол меня плетью из мягкой кожи. Сойдя с самолета, я знала, что наказание будет суровым, но все же решилась на это.

    Я позвонила ему лишь спустя два с половиной часа после посадки. И вот уже второй день расплачивалась за это. В перерывах между ударами мы занимались любовью. Обоих возбуждало мое израненное тело, спина и ягодицы, покрытые вздутыми полосми ударов, затянутые поволокой извращенной похоти, глаза. Я с ужасом думала о том, что всего через сутки нам придется прекратить свои игры и заниматься простым сексом, иначе муж может заметить следы моих похождений на теле. Все должно зажить до моего возвращения. С трудом мы дожидались вечеров, когда оба вваливались в его дом после рабочего дня. Там он тотчас раздевал меня и привязывал к ножкам кровати, даже не давая поесть. Я лежала, терпеливо дожидаясь пока он приготовит еду и поужинает. Передохнув часа два, любовник с новыми силами принимался истязать жену другого человека. Осознание греха придавало нашим отношениям дополнительную остроту. Я покорно сносила его издевательства и была благодарна за унижения и боль, которые от него получала. Муж был со мной всегда слишком ласков, и ему приходилось подолгу "разогревать" меня, прежде, чем я возбуждалась для секса. Теперь же я текла постоянно. Начинала течь в тот же миг, когда плеть в первый раз касалась моего тела, а то и раньше, в ожидании, когда я лежала привязанная и представляла все то, что он сделает со мною. Я лежала и трепетала, а он жарил мясо, готовил гарнир, потом ел с аппетитом, читал газету, ложась на диван, смотрел программы новостей. И все это время я не смела вымолвить ни слова, ведь за это он тоже мог наказать меня, правда, не только плетью, меня бы ждало кое-что пострашнее. Однажды я неосторожно спросила его о чем-то, когда лежала вот так же привязанная. Рассвирипевший любовник иссек мои половые губы прутом тонкой проволоки, а потом изнасиловал так, что я не могла ходить после этого целый день. И хотя я очень любила боль, все же не решалась рискнуть и напомнить ему о себе, будучи накрепко связана. Вот и сейчас я вдыхала запахи еды и трепетала от нетерпения.

    Наконец-то он вспомнил обо мне. Войдя в спальню, где лежала обнаженная, истекающая похотью женщина, он медленно расстегнул рубашку, потом брюки. Раздевшись, он достал из шкафа шарф и завязал мой рот — соседи не должны слышать криков о помощи. Когда он взял в руки плеть, я застонала и с трудом перевернулась на живот. Первый удар я приняла недвижима, но последующие заставляли содрагаться и выгибаться все мое тело. Я металась по постели, насколько позволяли мне путы. Любовник все хлестал и хлестал меня, каждый раз с новой силой, меняя места ударов. Вскоре на спине и ягодицах не осталось буквально, ни дюйма свободного от алых полос места. Тогда он раздвинул мне ноги и одним толчком оказался в моем заднем проходе. От неожиданности я даже вскрикнула, но тут же принялась с готовностью насаживаться на его стержень, все глубже впуская его в свой зад. Со звериным неистовством я подмахивала тазом навстречу телу мужчины. Когда он излился, я почувствовала прилив нового возбуждения, ибо знала, что за этим последует. Так оно и произошло. Мужчина взял в руки плеть и вновь принялся истязать мою спину и попу, только что принявшую его сперму в себя. Я стонала и извивалась. Я молила Бога, чтобы и завтра и послезавтра продолжалось все то же самое, ведь наступали дни, когда мы могли быть дома круглые сутки, не прерываясь заниматься сексом. Грядут выходные. Я решила дать мужу телеграмму о том, что задерживаюсь. На работе я смогу легко все уладить. Только бы любовник не имел других планов на эти дни:

    Мы познакомились несколько месяцев назад. Я так же приехала в их институт в командировку. Поднимаясь как-то в лифте, я оказалась рядом с человеком, от которого исходило какое-то непреодолимое притяжение. Я не могла устоять перед его невидимыми чарами, они словно давили на меня. Мы вместе вышли из лифта и, не сговариваясь, направились в сторону туалетов. В кабинке мужского туалета он наклонил меня к унитазу и, задрав подол платья, резко вошел в меня, совсем не считаясь с моими чувствами и потребностями. Я не помнила, как досидела остаток рабочего дня, но в гостиницу я летела словно на крыльях. Вечером он позвонил мне. В ресторане я снова сгорала от желания, поэтому, едва переступив порог его квартиры, я скинула всю одежду и набросилась на любовника. В тот же вечер, насладившись любовью, он объявил мне о своем правиле. Всегда "вести игру" должен только он. В случае малейшего нарушения, я буду сурово наказана. Тогда я не сразу поняла, что за наказание меня ожидает. И он показал мне наглядный пример. Велев мне встать раком, он отлупил меня по голой попе ремнем. Конечно, мне было больно и стыдно, но главное — непривычно. Я почувствовала прилив вожделения, о чем не замедлила ему сообщить. В ответ мужчина рассмеялся и вновь овладел мною. С тех самых пор, приезжая в этот город в командировку, я сразу же звонила ему. Но не на этот раз. Слишком долго я не была с ним, чтобы позволить себе рисковать остаться небитой — непоротой в этот приезд:

    Ночь пролетела почти незаметно, только сильно болели спина и попа от долгих побоев. Но я, легко поднявшись с постели, пошла на кухню, готовить любовнику завтрак. Когда он вышел из ванной, еда уже ждала его на столе. Он велел голой женщине нагнуться и на мгновение опустить сосок груди в чашку с дымящимся кофе. Я, испугавшись, пыталась сопротивляться. Тогда мужчина насильно пригнул меня к столу и сделал то, что задумал увидеть. Он зажал мне рот, чтобы я не кричала во весь голос. Обжегшись, я затряслась всем телом, потом, опустив руку к промежности, обнаружила себя снова мокрой. Мое движение не ускользнуло от глаз любовника. Легко нагнув меня к полу, он просунул свою руку мне между бедер.

    — Ну как же тебе не стыдно так течь, — укоризненно покачал он головой. — Это никуда не годится. Иди-ка помойся.

    Выйдя из душа, я увидела приготовленные для меня веревки и плеть. На подогнувшихся ногах я прошла снова в спальню и заняла свое место на кровати.

    Я все еще лежала привязанная, когда он вернулся домой.

    — Я принес для тебя кое-что, — с этими словами мужчина вынул из сумки огромный вибратор. — Ты будешь носить его постоянно. Если я хоть однажды увижу тебя без него, тебе придется многое вытерпеть, поверь мне.

    Я захлебнулась от боли и восторга, когда он вогнал ЭТО в мой анус. Потом мужчина разделся и начал меня пороть. Я вся вспотела, у меня уже не было сил даже стонать, а он все хлестал и хлестал мою попу. Я даже не понимала, за что я терплю все это. Я только знала, что мне это ужасно нравится, хотя и доставляет немыслимую боль и нечеловеческие страдания. Когда же он прерывался на секс, я, к своему удивлению, с нетерпением ждала его окончания, чтобы снова предаться упоительной порке. Я отдавалась ей вся. В моем теле не оставалось кусочка, который не реагировал бы на это извращенное наслаждение болью. Всем своим существом я стремилась к плетке, с силой касавшейся моей кожи. Вот уже больше двадцати лет я хранила верность мужу. Никогда даже не помышляя об измене, я заводилась всегда только от длительной ласки. А тут: Мне было стыдно и сладко одновременно. Я не знала, чего больше в моих ощущениях, да это и не было важно. А важным было лишь то, что я лежу сейчас здесь, перед ним, а он — мой строгий покровитель.

    Выходные пролетели, как один день. Но в воскресенье вечером я грустно сказала ему, что в четверг должна буду уехать обратно домой, а поэтому следует немедленно прекратить наказания.

    — Для чего тебе уезжать к выходным? Почему не остаться до воскресенья?

    — В понедельник мне на работу.

    — Есть же самолеты!

    — Моя командировка была срочной, поэтому мне оплатили полет. А обратно — не станут.

    — Господи! Да неужели же я не куплю тебе авиабилет?! Решено, полетишь в воскресенье.

    — Отлично! Спасибо, милый. Значит, у нас есть еще четыре дня?

    — Ну и что же ты делаешь в кухне? — строго спросил мой любовник.

    — Уже бегу на кровать.

    К своему удивлению, в эту ночь мы занимались только сексом. И он был нам так сладок, что не хотелось прерываться даже на порку. Правда, к полудню выяснилось, что я во многом была виновата. Например, уходя на работу, я не надела трусы, из-за чего он весь день находился в таком возбуждении, что не мог незаметно встать из-за стола. А я же, как назло, то и дело улыбалась другим мужчинам и закидывала ногу на ногу. Короче, когда мы ехали с работы, прямо в машине, перед светофором, я сползла на пол и принялась вынимать его член из штанов. Он кончил, как раз паркуясь около дома. Войдя в квартиру, он тут же вошел и в меня. И только потом мы обнаружили, что даже не заперли дверь. Сегодня я не ждала. Мы вместе поужинали, а потом он меня наказал.

    — Знаешь, что я подумал? Я ведь ни разу не слышал, что ты кричишь в это время. Просишь ли о помощи, жалуешься на боль? Сегодня я не закрою твой рот. Только ты постарайся не привлекать к нам всех соседей, o'k?

    — Я постараюсь, любимый. Если хочешь, я могу и сама рассказать, что говорю под ремнем. Я стонаю, говорю, что мне больно, что не смогу этого вынести. Тут же прошу бить сильнее. Умоляю меня пощадить и кричу: "Так меня! Так!"

    — Я бы хотел сам все услышать.

    Так мы и сделали. Он меня привязал, но рот шарфом не закрыл. Я извивалась и громко стонала. Кричала от боли и плакала от восторга. Просила меня пожалеть, бить сильней, отпустить. Клялась, что ни в чем не виновата, признавалась во всех грехах. Говорила, что больше не выдержу, потом умоляла не останавливаться: Так прошла ночь. Утром он снова меня отымел, и мы отправились на работу.

    До четверга мы продолжали все то же занятие. Все было буднично и обычно, но в самый четверг мы решили устроить настоящую оргию. Он позвонил своим старым друзьям, организовал компанию. Я приготовила стол, навела в доме порядок. Когда, наконец, все собрались, начался ужин. Поначалу была некоторая неловкость, так как все понимали, что будет здесь вскоре происходить. Но когда пустых бутылок стало вдвое больше, чем полных, а на тарелках почти ничего не осталось, когда все уже были расслаблены и готовы ко всему, тогда хозяин квартиры включил подходящую музыку и приказал всем дамам оголиться. То, что творилось после этого, я запомню на всю жизнь! В ту ночь всех нас били и имели по несколько человек одновременно. Одну его плеть я выносила легко, но так чтобы сразу четыре: Женщины были предметом их похоти. Мужчины заходили во все наши отверстия, совершенно не стесняясь, били нас по щекам, не говоря уже о ягодицах. Нас за любую провинность наказывали плетьми. В ванне нас обливали горячей водой, потом снова стегали по мокрым телам. Загоняли различные округлые предметы нам в задницы и смотрели, как мы извивались от разрывания поп изнутри. Все танцевали обнаженными под возбуждающую музыку, потом занимались сексом прямо на полу в гостиной.

    Наутро гости разошлись по домам и работам, все усталые и довольные. Хозяин велел мне убраться в квартире, а сам прилег отдохнуть до работы, пока было время. Когда же я, все закончив, легла рядом с ним, любовник перевернул меня на коленки и вдруг одним махом вонзился мне в матку! Такой боли я еще не испытывала. Ведь даже когда гинекологи ставят спираль, они делают местный наркоз. А тут такой инструмент и безо всякой подготовки!.. Когда я завизжала, он стукнул меня по спине и продолжил свое восхождение. Вскоре я стала привыкать к новому ощущению. Мне было уже не так больно, но уже становилось приятно просто от того, что любимый мужчина снова весь во мне, да еще в таком потаенном моем уголке. До самого моего отлета в воскресенье вечером такой способ сношения стал нашим постоянным занятием. Командировка моя уже кончилась, а значит, мне не надо было ходить по утрам в институт. Он оставлял меня утром привязанной к ножкам кровати, а сам заходил в час обеда, потом приходил только вечером и отвязывал меня, для начала немножко пошлепав по попе ремнем. Не сильно, так чтобы не оставалось следов, но так чтобы я боли своей не забыла. И после, все ночи мы предавались любви. Он бил меня членом по матке, а я улетала от наслаждения. После каждого раза я облизывала и обсасывала его член, а мужчина вылизывал хорошенько мою промежность от соков.

    В воскресенье он посадил меня на самолет, помахал мне во след рукой и поехал в свою опустевшую квартиру.

    В первую же ночь муж заметил, что я необычно широка в определенных местах. Конечно, ведь, кроме всех приключений, я вынула тот самый вибратор только сойдя с самолета, в туалете аэровокзала. Вскоре оказалось, что не все метки на моем теле успели зажить, видно, перестарались мужчины в ночь оргии. Муж увидел на моем теле явственный след от удара ремнем или плетью. В конце концов, мне пришлось во многом сознаться. Я рассказала ему о том, что некоторое время назад обнаружила в себе тягу к физической боли, получаемой в связи с сексом. Призналась, что имею любовника, которого, правда, совсем не люблю, а сплю с ним только ради этого извращенного наслаждения. Муж все понял. Молча, он вынул из брюк свой ремень, я замерла в ожидании. Я лежала совершенно голая на нашем супружеском ложе и удивленно смотрела на мужа, которого вдруг увидела в новом свете. Я поняла, что сейчас будет порка. Не такая, как с любовником, но и не телячьи нежности, как все годы совместной нашей жизни. Я перевернулась на живот.

    — Ну давай, попробуй! Сам увидишь, мне это понравится!

    Он ударил меня в первый раз за все время нашего знакомства. Я улыбнулась ему и просила продолжать.

    — Только ты должен говорить мне, за что. Это же ведь наказание, а не просто так.

    — Хорошо. Я накажу тебя за измену, за похоть. Ты знаешь, что ты — просто похотливая сучка? "Собака лижет бьющую руку!" — это же про тебя! Ты ведь, наверное, и минет ему делала, когда он хлестал тебя? Скажи, делала, а? Ну! Делала или нет?!

    — Делала. Только сначала он порол меня. Порол сильно. И мне было очень больно. А ты?..

    — Ладно, ложись.

    Я вновь улеглась на живот. Муж снова ударил меня:….


    Комната под лестницей

    Сегодня 14 мая, 5 часов вечера. Я стою, опираясь на лестничный парапет, и с тоской смотрю на входную дверь. Скоро придет моя мать. Я с ужасом думаю об этом. Что меня ждет?!! От представления того, что она сделает со мной, сердце мое падает, в животе все сжимается, руки и ноги трясутся мелкой дрожью, а мягкое место покалывает тысячами, нет миллиардами острейших иголок! Причина моего животного страха — предстоящее наказание. Безусловно, я его заслужила, плохо написала годовую контрольную по алгебре, хотя и занималась с репетитором. Не понимаю, почему так вышло?

    Слышу скрежет ключа в замочной скважине, ну вот и все. Уже совсем скоро я буду визжать от боли в "комнате под лестницей". Я так подозреваю, что раньше там была спальня моих родителей. Это просторная квадратная комната с прекрасным видом из окна, отделана красным деревом, в ней очень тихо и звуки, раздающиеся в этой комнате, не слышны больше ни в одной точке нашего просторного дома. Здесь же есть своя туалетная комната.

    Отец мой умер много лет назад, и я его почти не помню — мне было всего 5 лет, когда это случилось. Мы с мамой живем на втором этаже, слуги занимают левое крыло первого этажа. А с этой комнатой я познакомилась, когда пошла в школу, хотя, впрочем, не совсем сразу.

    Дело было так: я получила запись в дневнике — не выучила стихотворение, я даже и предположить не могла, чем это мне грозит! Мама, конечно, предупреждала меня, что учиться я должна только на "Отлично", что у меня есть для этого все данные и все условия, что она одна занимается бизнесом, тяжело работает, не устраивает свою личную жизнь — и все это ради меня. От меня же требуется — только отличная учеба и послушание. Присматривала за мной няня, она же и уроки заставляла делать, хотя мама говорила, что я должна быть самостоятельной и ругала няню за то, что она меня заставляет, считала, что я с детства должна надеяться только на себя, и учиться распределять свое время. Вот я и "распределила" — заигралась и забыла! Мать пришла с работы и проверила дневник (она это не забывала делать каждый день). Потом спокойным голосом сказала мне, что я буду сейчас наказана, велела спустить до колен джинсы и трусики и лечь на кровать попой кверху, а сама куда-то вышла. Я, наивное дитя! Так и сделала! Я думала, что это и есть наказание — лежать кверху попой!

    Но каково же было мое удивление, когда через несколько минут, мать пришла, а в руках у нее был коричневый ремешок! Она сказала, что на первый раз я получу 20 ударов! В общем, ударить она успела только 1 раз. От страшной, не знакомой боли я взвыла, и быстренько перекатилась на другую сторону и заползла под кровать. Это произошло мгновенно, я сама от себя этого не ожидала! И как она не кричала, не грозила — я до утра не вылазила от туда. Там и спала. От страха не хотела ни есть, ни пить, ни в туалет.

    По утрам мать рано уезжала, а мной занималась няня. Няня покормила меня и проводила в школу. Целый день я была мрачнее тучи, очень боялась идти домой, но рассказать подружкам о случившемся — было стыдно. Уроки закончились, и о ужас! За мной приехала мать.

    Поговорив с учительницей, она крепко взяла меня за руку и повела к машине. Всю дорогу мы ехали молча. Приехав домой, я, как всегда, переоделась в любимые джинсики, умылась и пошла обедать, пообедала в компании мамы и няни и, думая, что все забылось, пошла делать уроки. Часа через два, когда с уроками было покончено, в мою комнату вошла мать, и спокойным голосом рассказала мне о системе моего воспитания, что за все провинности я буду наказана, а самое лучшее и правильное наказание для детей — это порка, так как "Битье определяет сознание", и, что моя попа, создана специально для этих целей. Если же я буду сопротивляться ей, то все равно буду наказана, но порция наказания будет удвоена или утроена! А если разозлю её, то будет еще и "промывание мозгов".

    Потом она велела мне встать на четвереньки, сама встала надо мной, зажала мою голову между своих крепких коленей, расстегнула мои штанишки, стянула их вместе с трусами с моей попки и позвала няню. Няня вошла, и я увидела у неё в руках палку с вишневого дерева. Конечно, я сразу все поняла! Стала плакать и умолять маму не делать этого, но все тщетно. Через пару секунд — вишневый прут начал обжигать мою голую, беззащитную попу страшным огнем. Мать приговаривала — выбьем лень, выбьем лень. А я кричала и молила о пощаде! Меня никто не слышал. Но через некоторое время экзекуция прекратилась. Моя попа пылала, было очень-очень больно и обидно, я плакала и скулила, но отпускать меня никто не собирался. Мама передохнула, и сказала, что это я получила 20 ударов за лень, а теперь будет ещё 20 за вчерашнее сопротивление. Я просто похолодела от ужаса! А вишневый прут опять засвистел с громким хлопаньем опускаясь на мою уже и без того больную попу. Я уже не кричала, это нельзя было назвать криком — это был истошный визг, я визжала и визжала, мой рассудок помутился от этой страшной, жгучей, невыносимой боли. Казалось, что с меня живьем сдирают кожу. Что я больше не выдержу и сейчас умру!! Но я не умерла…

    Порка закончилась, и меня плачущую, со спущенными штанами, держащуюся за попу обеими руками, повели в ванную комнату. Няня велела мне лечь на живот на кушетку, я легла, думала, что она сделает мне холодный компресс, думала, что она меня пожалеет, но не тут-то было.

    Она стянула с меня болтающиеся джинсы и трусы и заставила встать на четвереньки, я взмолилась и взвыла одновременно! Думала, что меня снова будут пороть.

    Но, как оказалось, мне решили "промыть мозги"! Мне стало еще страшнее! Я не могу передать словами свой ужас от неизвестности и боязни боли! В тот же момент в дырочку между половинками моей истерзанной попы вонзилась и плавно проскользнула внутрь короткая толстая палочка, я закричала, больше от страха, чем от боли, а мама с няней засмеялись. В меня потекла теплая вода, я почти не чувствовала её, только распирало в попе и внизу живота, а я плакала от стыда и обиды. Через некоторое время страшно захотелось в туалет. Но мне не разрешали вставать, а в попе все еще торчала эта противная палочка, а няня придерживала её рукой. Наконец мать разрешила мне встать и сходить в туалет.

    Это наказание я помнила очень долго.

    Я всегда во-время делала уроки, все вызубривала, выучивала. Часами сидела за уроками. Я всегда была в напряжении и страхе. Повторения наказания я не хотела. Так прошло три года. Начальную школу я закончила блестящей отличницей с отличным поведением. Мама была счастлива!

    Вот я и в пятом классе. Новые учителя, новые предметы. Первая двойка по английскому языку…

    Дома я все честно рассказала маме, и была готова к наказанию. Но в тот вечер наказывать меня она не стала. Я думала, что она изменила свою тактику моего воспитания. Сама я стала очень стараться и скоро получила по английскому четверку и две пятерки!

    Неожиданно в нашем доме начался ремонт, как оказалось, в комнате, о существовании которой я не подозревала. Она располагалась под лестницей и дверь её была обита таким же материалом, как и стены, поэтому была не заметной. Через неделю ремонт закончился. Привезли какую-то странную кровать: узкую, выпуклую, с какими-то прорезями и широкими кожаными манжетами. Тогда я думала, что это спортивный тренажер — мама всегда заботилась о своей фигуре.

    Еще дня через три меня угораздило получить тройку по математике и знакомство с "комнатой под лестницей" состоялось!

    Вечером, после того, как мать поужинала и отдохнула, она позвала меня в новую комнату. Комната была красивой, но мрачной. В середине комнаты стояла странная кровать. Мама объяснила мне, что теперь эта комната будет служить для моего воспитания, то есть наказания. Что кровать эта — для меня. На неё я буду ложиться, руки и ноги будут фиксироваться кожаными манжетами так, что я не смогу двигаться, а попа будет расположена выше остальных частей тела. В общем — очень удобная конструкция, да еще и предусмотрено то, что я буду расти. Вот какую вещь купила моя мама! Она определенно гордилась этим приобретением, как выяснилось, сделанным на заказ! Потом она показала мне деревянный стенд. На нем был целый арсенал орудий наказания! Черный узенький ремешок, рыжий плетеный ремень, солдатский ремень, коричневый ремень с металлическими клепками, красный широкий лакированный ремень с пряжкой в виде льва, желтый толстый плетеный ремень, тоненькие полоски кожи собранные на одном конце в ручку (как я потом узнала — плетка), ремень из грубой толстой ткани защитного цвета.

    Потом мы пошли в ванную комнату. Здесь мама показала прозрачное красивое корытце, в котором мокли вишневые прутья из нашего сада — это розги, сказала она.

    Затем я увидела кушетку и шкаф возле нее. Шкафчик был стеклянным и то, что я в нем увидела, страшно напугало меня — там на всех полках лежали огромные шприцы! Они были разными: полностью металлические, стеклянные, стеклянные с металлом, у всех у них были огромные наконечники, у некоторых ровные, у некоторых изогнутые. Я просто онемела и оцепенела от страха. Господи! Что меня ждет? Внизу в шкафчике лежали разных размеров и цветов наконечники и шланги "для промывания мозгов".

    Затем мама вручила мне красивую папку и велела ознакомиться с её содержимым. Я стала читать:

    "4" — 20 ударов ремнем на твой выбор

    "3" — 50 ударов черным узеньким ремешком

    "2" — 70 ударов желтым толстым плетеным ремнем

    "1" — 70 ударов коричневым ремнем с металлическими клепками

    "замечание по поведению" — 30 ударов ремнем защитного цвета, "промывание мозгов" из шприца

    "замечание по учебе" — 20 ударов розгами, "промывание мозгов" из шприца

    "сопротивление наказанию" — двойная порция наказания, большая клизма

    "ложь" -60 ударов черным узеньким ремешком, большая клизма, 100 ударов розгами

    Контрольные работы и тематические оценивания:

    "4" — 60 ударов розгами

    "3" — 100 ударов розгами

    "2" — 100 ударов розгами

    "1" — 100 ударов розгами

    Оценки за семестр

    "4" — 60 ударов розгами, за каждую

    "3" — 100 ударов розгами, за каждую

    "2" — 100 ударов розгами, за каждую

    "1" — 100 ударов розгами, за каждую


    Я поняла, что выбора у меня нет — я должна быть круглой отличницей с идеальным поведением! И твердо решила, что буду очень стараться, что комнату эту, мама сделала для моего устрашения! И я ни в коем случае не буду частой посетительницей этой ужасной комнаты, а может, и вообще не буду! Наивная! Как я заблуждалась! В последующие годы, я испытала на себе все "орудия наказания". Конечно, это было не часто, но все, имеющиеся на стенде ремни и плётка "погуляли" по моей попе. Несколько раз были розги. Должна сказать, что порка любым ремнем — больно, но гораздо милосерднее, чем порка розгой. Розги — это страшно больно!

    "Промывание мозгов" из шприца — страшно, унизительно! Но не больно!

    В тот день я, естественно, была наказана за все свои "прегрешения". Мне было очень страшно, я хотела по-сопротивляться, и по уговаривать мать, но я испугалась "двойной порции наказания и большой клизмы.

    Итак, мать напомнила мне о моих "успехах": 2 по английскому, 4 по английскому, 3 по математике. Если посчитать в сумме, то получалось, что я должна получить:

    20 ударов ремнем на свой выбор

    50 ударов черным узеньким ремешком

    70 ударов желтым толстым плетеным ремнем, всего получается 140 ударов! Я была просто ошеломлена! Как я это выдержу! Неужели моя мама сможет так поступить со мной?!

    Из оцепенения меня вывел голос матери. Она сказала, что я должна пройти в комнату и лечь на скамью наказаний.

    Я молча повиновалась. К этому времени, я уже много слышала от подруг по школе о системах наказаний в их семьях. Пороли почти всех! Ведь наша школа очень престижная, обучение в ней стоит дорого, и все родители бизнесмены, времени на уговоры детей "учится хорошо" нет. Некоторые девочки даже показывали страшные кровоподтеки! Многих пороли даже няни! Но такой комнаты для наказаний, наверняка, не было ни у кого!

    Я легла на эту ужасную кровать. Мать велела мне вытянуть руки вперед и закрепила каждую кожаным манжетом. Потом она закрепила мне ноги под коленями и внизу. Затем подняла мою юбку, стянула трусы, спустила их до колен и пошла за ремнем.

    Я чувствовала себя ужасно! Я была настолько беззащитной и не подвижной! Попа моя торчала кверху так, что даже половинки нельзя было сжать (девочки говорили, что если сжимать ягодицы во-время порки, то не так больно).

    Мать спросила меня о выборе ремня за "4". Я сказала, что мне все равно. Она выбрала красный широкий лакированный ремень с пряжкой в виде льва. Пощелкала им. Я оцепенела от страха, сердце мое учащенно забилось, я напряглась в ожидании страшной боли, и тихонько заскулила. Ну-ну, рано еще — сказала мать. Потом подошла ко мне, намазала чем-то попу (как потом оказалось — кремом для тела, чтоб не было синяков) и взмахнула красным ремнем, который тут же опустился на мою попу. Шлёп, шлёп, шлёп — сыпались удары. Несмотря на громкий звук, появляющийся при ударе ремня по моей голой попе, было не больно! Я воспряла духом и мужественно выдержала 20 ударов! Даже ни разу не ойкнула.

    Мама присела передохнуть. Потом встала, взяла черный узенький ремешок. Пощелкала им над моей попой, но мне уже не было так страшно. Думала, раз ремень узкий, то вообще не будет больно. Но я заблуждалась! Мать взмахнула черным ремнем. Хлоп! Он опустился на мою попу с меньшим шумом, чем красный, но больно "обжег". Хлоп, хлоп, хлоп. Больно! Больно! Мамочка! А-а-а! Ой! Уй! О-о-й! Больно! Больно! Я кричу. Внезапно удары прекратились. 25 — сказала мама. Сейчас передохну, и пойдем дальше. А я заскулила и стала умолять её простить меня и прекратить наказание! Но она и не думала прощать меня, и сказала, что я получу все, причитающееся мне, сполна! И снова взялась за ремень! Хлоп! Хлоп! Хлоп! Больно! Очень больно! Я уже не кричу, а взвизгиваю. Ну наконец-то всё! Никогда в жизни не получу больше "3"! Моей попе о-о-чень больно! Я плачу.

    Мать отвязала меня. Я встала. Она спросила меня — не хочу ли я сходить в туалет, так как впереди еще 70 ударов за "2"! Я чуть сознание не потеряла, бросилась перед ней на колени и стала молить о пощаде, говорить о том, что исправила "2" и так далее. Но мать холодно сказала мне — не зли меня, сходи в туалет и возвращайся на прежнее место! А не то пожалеешь!

    Долго не хотела я выходить из уборной! Но, увидев там корытце с розгами, на ватных ногах поспешила в комнату. Скуля и плача, легла на эту скамью. Мать снова привязала меня. Снова намазала мне попу и взяла ремень, да, да — желтый плетеный. Я не переставала выть и скулить. И вот, взмах материнской руки с плетеным ремнем — хлоп! Ремень просвистел и шумно хлопнул меня по-попе. Господи! Совсем другая боль! А-а-а! Больно! У-у-у-у-уу-у! И-и-ы-ы-ы-ы! Ой-ой-ой-о-о-о-о!!!!!! Я страшно вою, ору, визжу. Ужасно больно! Как будто живьем отрываются куски кожи с моей несчастной попы! Мне кажется, что на моей попе уже раны. Больно! Больно! Больно! Мамочка, прости! Ненадо!

    Вот порка прекращается, но я знаю, что это "перерыв". 50 — сказала мать. Я уже не молю её о пощаде. Знаю что бесполезно! Но она отвязывает меня и велит идти в уборную.

    Я плетусь туда. Она входит следом и велит лечь на кушетку, поджав под живот колени. Объясняя мне, что 20 оставшихся ударов решила заменить "промыванием мозгов"! Я плача благодарю её! Но что я вижу! Мать берет огромный, страшный стеклянный шприц из шкафчика! Я опять визжу! Умоляю её не делать мне больно. Она злорадно смеётся! Она набирает в шприц какую-то розовую жидкость из банки. Я вижу ужасный наконечник шприца — конусообразный, длинный и толстый. Я трепещу от страха! Наконец, она подходит ко мне, велит расслабиться. Но пока ничего не происходит, я вся в ожидании чего-то ужасного! Мать намазывает чем-то наконечник. И вот в мою попу вонзается что-то холодное и скользкое! Я кричу — на всякий случай. Мама шлепает меня рукой по попе. Замолчи! Так орать причины нет! Я затихаю. Струя воды быстро наливается в меня. Всё! Я хочу в туалет! Но мама не сразу отпускает меня. Некоторое время она еще держит этот ужасный шприц, не давая наконечнику выскользнуть из моей попки. Я постанываю. Ну вот она вынимает "орудие для промывки мозгов". Слава богу! Я свободна!

    С тех пор, как я ни старалась, но "комнату под лестницей" посещать всё же иногда приходилось. Могу сказать, что привыкнуть к этому нельзя! Это было всегда очень больно и очень страшно. Не считая, конечно, наказаний за просто "4". Двойки у меня были всего 2 раза. А так — тройки и замечания, но не часто. Должна сказать, что за 6 лет я посещала эту комнату 25 раз. 15 раз — за четверки. Конечно, система воспитания действовала почти безотказно! В нашем классе большинство были отличницами. Среди всех я была самой блестящей!

    Но в 10 классе началась очень трудная алгебра. Справиться было очень сложно. И посыпались тройки, а потом и двойки, я даже единицу умудрилась получить! Можете себе представить! Я, уже взрослая девушка, почти каждый день визжала, лежа голой задницей кверху, под маминым ремнем, а иногда и розгой в "комнате под лестницей"! Моя попа была багрово-синей в черный "горошек" от коричневого ремня с круглыми металлическими заклепками! А когда я получила даже не "4", а "3" за тематическое оценивание, я не сказала маме! За что потом поплатилась: "ложь" — 60 ударов черным узеньким ремешком, большая клизма, 100 ударов розгами. После этого наказания сидеть я могла с большим трудом! Каждое движение причиняло мне боль! Да и "большая клизма" — не то, что не большое "промывание"! Очень не приятная процедура!

    Но все тщетно. Оценки по алгебре не улучшались. По остальным предметам у меня все было отлично.

    Мама задумалась. Пороть меня перестала. Наняла дорогущего репетитора, и дело постепенно пошло на лад. Мы решали с ним домашние задания, вперед учили темы, зубрили правила. Я очень много занималась. Успех не заставил себя ждать. После месяца занятий я получила "4". Наказания за "4" я не боялась. Это было не больно. Но мама не стала меня пороть, а даже похвалила. В конце концов, я выровнялась, и стала получать только "5"!

    И вот сегодня такой конфуз! Я очень боюсь, но все рассказываю маме. Она молчит. Идет принять душ, потом ужинает. Предлагает поесть и мне. Но я не хочу. Моя душа, вернее моя попа трепещет! Сердце замирает!

    Я вся в ожидании наказания!


    Лайза

    Гостиничные бары я всегда терпеть не могла. В них есть что-то, что явно не вызывает у меня желания бывать там. Да и в этот я зашла только ради встречи с боссом. Надеялась, что он, наконец, скажет, что даст мне ту должность, которой я жду вот уже несколько месяцев. С подобными мыслями я и оделась соответствующе. Надела короткое облегающее платье из красного шелка, в нём все мои достоинства особенно заметны. Если наклониться, как надо, то на какой-то момент ему будут видны мои груди. Я улыбнулась сама себе, вспомнив, какие красные кружевные трусики я надела вниз. Они были почти прозрачные, как раз в той степени, что можно догадаться, как хорошо то, что находится под ними, но и не настолько, чтобы терять соблазнительность. О, да, я была готова его встретить!


    Было двадцать минут девятого, но он всё ещё не приходил. Это в его стиле: всегда опаздывать и всегда изображать передо мной, будто его время гораздо ценнее чьего-либо ещё. Я хотела этой должности. Я так долго целовала его задницу, что заслужила эту должность. Продолжая сама себя в этом убеждать, я заказала уже второй ромовый коктейль. Стала даже немного психовать, и бармен бросил на меня сочувственный взгляд, словно знал, что мне назначили встречу и не пришли. И вот, когда я, к этому времени порядком уж разозлившись, но пытаясь выглядеть непринуждённо, сидела у стойки и мелкими глотками потягивала свой напиток, в бар вошёл совершенно великолепный парень.

    Какой он был, описать трудно. Женщины меня поймут. Будь я там с приятельницей, мы непременно шепнули бы друг дружке, извиваясь и хихикая:

    — Боже мой, какой красавчик!

    Но я была одна и смотрела на него, затаив дыхание. Открою маленький секрет: при взгляде на этого мужчину я просто намокла. У него был таинственно уверенный в себе вид, но не такой, будто он понимает свою привлекательность и любуется собой, а такой, когда ему всё равно, что о нём думают. Это был высокий загорелый шатен с мускулистой грудью и тёмными пронзительными глазами. На нём были надеты синие облегающие джинсы, а верхнюю часть его тела обтягивала чёрная кожаная куртка.

    Я повернулась спиной к незнакомцу и, кажется, смогла побороть своё возбуждение. Сделала вид, что очень увлечена бейсбольным матчем, который показывали по телевизору. Опять стала гадать, соизволит ли показаться здесь мой босс и как долго я ещё должна его ждать. Но мысли всё равно сбивались на того мужчину. Я обратила внимание на его руки. Если б такой рукой, да посильнее шлёпнуть по моей попке, я бы просто оргазм испытала! Ах, да! Я же забыла вам сказать о ещё одном своём маленьком секрете. Ммммм! Обожаю, когда меня шлёпают! Это точно, ничто так меня не возбуждает, как хорошие, сильные шлепки по попе!

    Я уже почти что решила уйти, подумав, что мой босс, конечно, гад, когда ощутила буквально рядом с собой близость того мужчины. Почувствовала запах его одеколона. Его голос звучал так сексуально:

    — Виски, пожалуйста!

    Потом было тёплое дыхание у моего уха, и я услышала шёпот:

    — Очень нехорошо, мисс.

    Клянусь, я едва не подавилась коктейлем, моё лицо залилось красной краской. Пока он расплачивался за виски, я тщетно пыталась сохранить самообладание. Повернулась к нему, чтобы спросить, что он, чёрт его возьми, имел в виду, и нечаянно толкнула его под руку. Виски, который он держал, опрокинулся и весь вылился спереди на моё красное платье. Я вскрикнула от неожиданности. Холодная жидкость быстро впитывалась в тонкий шелк. Сверху мокрая материя прилипла к груди, да так, что всё сразу стало видно. Мои соски, окаменевшие от холода, отчётливо выделялись под влажным материалом. От смущения я не могла ничего сказать. Бармен быстро дал мне полотенце, а незнакомец сказал:

    — Идёмте со мной, помогу вам отмыться.

    Я тогда хотела только одного — убраться оттуда, так как, хотя народу в баре было и немного, но все они уставились на меня, и я знаю точно, что их больше всего интересовало!

    Он взял меня за локоть и поспешно вывел из бара к лифту. Я старалась прикрыть грудь руками, так, чтобы проходящие мимо не могли увидеть более, чем достаточно. Мы вошли в лифт одни, и он нажал кнопку самого верхнего этажа. Я сказала:

    — Спасибо вам, и простите меня за ваш виски.

    Он ответил:

    — Пожалуйста, ничего страшного.

    Мы вышли, и я последовала за ним в его комнату.

    — Никогда не думала, что здесь так много этажей, — пробормотала я скорее про себя, чем для него.

    Он широко раскрыл дверь в номер и держал её, пока я не вошла. То, куда я попала, не было комнатой. Это был номер люкс, целый особняк на крыше отеля! Поверить невозможно, какой он был шикарный. Там стояли чёрные кожаные диваны, пол был покрыт ковром с длинным ворсом, ещё там находились камин, ванна, гигантских размеров кровать и окно во всю стену. Оно было таким огромным, что, по правде говоря, я с минуту просто стояла с раскрытым ртом. Потом я не смогла удержаться и подошла посмотреть.

    Я медленно приближалась к окну, а толстый и мягкий ковёр заглушал звук моих шагов. Затем я опустила глаза и заметила блестящий каштановый стол, на котором были аккуратно разложены какие-то предметы. Только я собралась спросить его, что там лежит, он громко сказал:

    — Ты должна взглянуть, вид отсюда совсем другой.

    Он стоял рядом с окном и смотрел. Я быстро подошла к нему, посмотрела вниз и ощутила приступ головокружения, глядя на городской пейзаж внизу и мерцающие огни.

    — Ты знаешь, а ведь я могу тебе помочь, — как бы между прочим равнодушно произнёс он.

    — Что? — переспросила я, испытывая какое-то смущение.

    — Это видно… Ты чувствуешь, что плохо поступила, — кивнул он.

    — О чём, чёрт тебя возьми, ты говоришь? — спросила я.

    Он спокойно ответил:

    — Не притворяйся. Ведь ты сейчас больше всего на свете хочешь, чтобы кто-нибудь выпорол тебя по попе, так, чтобы ты кричала и смогла освободиться от своей вины.

    Мои мысли путались: откуда он столько обо мне знает? Было похоже, что он умеет читать человеческие мысли. Серьёзно! Как он догадался, что я чувствовала и чего хотела?

    — Я знаю женщин, — прервал он вдруг мои размышления.

    — Иди сюда, я должен показать тебе то, что лежит на этом столе, — приказал он мне.

    Кажется, мои ноги лучше, чем мозг, знали, что надо делать, поскольку я поняла, что безропотно иду к столу. Он показывал мне похожую на весло длинную чёрную деревянную пластину больше чем полсантиметра толщиной. Её широкий конец весь был усеян дырочками. Он сказал:

    — Я привёз её из Сингапура.

    Положив пластину назад, он поднял со стола щётку с рукояткой из слоновой кости. Верхняя широкая часть щётки была покрыта щетиной.

    — Красивая, правда? И эффект от неё тоже прекрасный, — заметил он и мягко похлопал обратной стороной щётки по собственной ладони.

    Я почувствовала, как быстро заколотилось моё сердце, и ощутила, что между ног опять стало влажно. Рядом с длинной деревянной пластиной и щёткой на столе лежали тонкие шелковые верёвки. Он погладил их задумчиво:

    — Я заметил, что у тебя такие нежные запястья и очаровательные руки. Очень не хотелось бы, чтобы они оказались на пути.

    Он повернулся и пристально взглянул на меня, и мне показалось, будто он читает мои самые глубокие и тайные мысли.

    — Знаешь, тебе и вправду следовало бы вылезти из этого мокрого платья. Я дам тебе халат, — сказал он и направился к ванной комнате.

    К этому времени платье стало уже липким, и я не могла дождаться момента, когда смогу стянуть его с себя. То, что он увидит мою грудь, меня совершенно не беспокоило. В конце концов, он уже увидел так же много, как если бы на мне была надета мокрая тенниска. С усилием я стащила с себя платье через голову, обнажив свою сочную мягкую грудь с твёрдыми розовыми сосками. Так я стояла около минуты. На мне оставались только кружевные трусики и чёрные туфельки на высоких каблуках-шпильках. Он вернулся и протянул мне халат, который я приняла с благодарностью. Моя грудь ощущала на себе его неотрывный взгляд.

    Потом он указал на чёрный кожаный диван и спросил, не хочу ли я присесть. Я кивнула и села, просто утонув в мягкой роскоши этого дивана. Мужчина спросил:

    — Как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

    Я ответила:

    — Меня зовут Лайза.

    Он кивнул, а затем спросил:

    — Ты кого сегодня дожидалась?

    Я вкратце объяснила, что ждала своего босса и надеялась получить этим вечером продвижение по службе.

    — Пришлось много работать ради этого продвижения, Лайза?

    — Да, в определённом смысле, да, — ответила я.

    — В определённом смысле?

    — Пришлось потрудиться, но не в обычном смысле этого слова.

    — Хочешь сказать, ты трахалась с ним?

    — Да, если говорить без обиняков, — сказала я и покраснела.

    — У него есть семья, жена?

    — Гм…

    — Тогда понятно, отчего ты чувствуешь себя виноватой. Тебе и вправду следует научиться добиваться своих целей с помощью мозгов, а не женских прелестей.

    — Да, я понимаю. Хотела бы, чтобы это было так.

    — Хорошо, если тебе нужна моя помощь в этом, тогда лучше начать прямо сейчас.

    Я сидела в каком-то нервном и странно возбуждённом состоянии. Он бросил на меня оценивающий взгляд:

    — Решение за тобой, Лайза.

    У меня началась дрожь в ногах, когда он подошёл к мягкому креслу, взял его и выволок на середину комнаты. Он сел, похлопывая себя по коленям. Качая бёдрами, я медленно приблизилась к нему.

    — Сними халат и ложись ко мне на колени, Лайза, — приказал он.

    Я потянула за край халата, испытывая чувство благоговейного ужаса и трепета. Халат соскользнул с моих шелковистых плеч на пол, я встряхнула своими каштановыми волосами. Его глаза в вожделением осматривали моё тело. Я увидела, что ему понравились мои красные кружевные трусики. Он снова хлопнул себя по коленке, и я устроилась на его ногах, постаравшись сделать это как можно более грациозно.

    Я ощутила на своей попке тепло его ладони. Он легонько потёр мою попу:

    — Теперь, Лайза, ты понимаешь, за что тебе полагается порка. Итак, я думаю, что тебе следует вежливо попросить меня, чтобы я тебя выпорол.

    — Да, сэр. Выпорите меня!

    — Нет, Лайза, плохо.

    — Да, сэр. Пожалуйста, я вас очень прошу, выпорите меня по попе. Я очень плохо поступила, и мне, правда, нужна порка.

    — Хорошо, Лайза, ты получишь то, о чём просишь.

    Лёжа на его коленях, я почувствовала, что рука его поднимается, и поёжилась.

    ШЛЁП… ШЛЁП… ШЛЁП. ШЛЁП… ШЛЁП. ШЛЁП. ШЛЁП. ШЛЁП. ШЛЁП. ШЛЁП.

    Его рука осыпала мою правую ягодицу, самую упитанную её часть, равномерными сильными шлепками.

    Я постанывала, ёрзая у него на коленках. ШЛЁП… ШЛЁП… ШЛЁП… ШЛЁП… ШЛЁП… ШЛЁП… ШЛЁП… ШЛЁП… ШЛЁП… ШЛЁП… Теперь моя левая ягодица начала приобретать ярко-розовый оттенок.

    Я заболтала ногами и стала хныкать.

    — А сейчас, Лайза, вставай и подойди к кровати.

    Я нехотя поднялась и, с горящим задом, приблизилась к кровати. Стала ждать, что будет дальше. Он тоже встал, подошёл к столику, взял с него щётку, веслообразную пластину и тонкие шёлковые верёвки. Я молча тёрла попку руками. Он шагнул в сторону кровати с непреклонным выражением лица.

    — Ты очень плохо вела себя, когда спала с женатым мужчиной и старалась получить повышение через то, что у тебя между ногами. Теперь, Лайза, ты узнаешь, что такое самоуважение и что такое наказание, — сказал он, взяв меня за руки и туго связав их верёвками за головой.

    В таком положении моя грудь вся выдавалась наружу. Потом он сложил кучу подушек ближе к концу кровати и показал мне, что я должна на них лечь. Когда я это сделала, то почувствовала, как моя сжавшаяся круглая попа оказалась беспомощно выставленной вверх. Находясь в такой позе, я ощущала какую-то неловкость, и в то же время моя щель трепетала от желания.

    Он стоял позади меня безо всякого движения, от чего я начала нервничать. Затем, совершенно неожиданно, его пальцы проскользнули под верх моих трусиков и — фить — спустили их вниз через попку и бёдра к коленям. Я застонала:

    — Пожалуйста, не снимайте с меня трусики!

    Он ответил мне:

    — Порка в трусиках — это не порка!

    Моё лицо сделалось пунцовым. Я поняла, что он видит всё! Начиная с гладкого выбритого лобка до маленькой розовой влажной щели и голой гладкой тоже розовой попы я была совершенно обнажённой, только высокие "шпильки" остались на ногах. Он взял щётку и стал тереть по моей попке щетиной взад и вперёд. Я застонала от удовольствия, потому что мягкая щетина приятно щекотала попу. Потом он перевернул щётку: ХЛОП… ХЛОП… ХЛОП… ХЛЛОПП.

    — АААаааЙ! — вскрикнула я.

    ХЛОП… ХЛОПП… ХЛОП… ХЛОП — щётка быстро и сильно шлёпала по моей голой попе.

    — ОЙ… пожалуйста… хватит… ОЙ… ОЙ… больно!

    — Так и должно быть больно!

    ХЛОП… ХЛЛОПП… ХЛОПП… ХЛОПП… ХЛОП…

    — Уй… Ой… Ай…!!!

    Моя попа начала гореть, я прикусила губу, и в глазах показались слёзы.

    — Сейчас, Лайза, тебе бы взглянуть на свою попку. Она такая милая и красная… Восхитительно, просто восхитительно.

    Отложив щётку, он взял длинную пластину. Я стонала и умоляла:

    — Пожалуйста, хватит! Моя попка просто пылает!

    — Нет, Лайза, не хватит. Что, ты думаешь, решила бы жена твоего босса? Она бы посчитала, что этого тебе явно недостаточно!

    ТРЕСК… ТРЕСК… ТРЕСК… ТРЕСК. Пластина медленно и равномерно хлестала по моей попе.

    — Ой… Ах… ПРЕКРАТИ… ПОЖАЛУЙСТА!!!

    Я трясла попкой то вверх, то вниз при каждом ударе по моим уже горящим красным ягодицам. На щеках появились мокрые дорожки слёз. Это была самая сильная порка из тех, что я когда-либо пробовала! ТРЕСК… ТРЕСК… ТРЕСК… ТРЕСК.

    — А теперь вставай и становись носом в угол, и подумай, как должна поступать уважающая себя молодая женщина.

    — Ах!!!

    Я привстала и медленно разогнулась. Посмотрела на него полными слёз глазами, слезла с кровати и с опущенной головой поплелась в угол. Мои руки всё ещё были связаны, так что я не могла даже потереть свою попку! Я уткнулась носом в угол. Пыталась думать, но могла лишь всхлипывать, и все мысли концентрировались вокруг моей красной, полной боли и отчаянного жжения попы! Я услышала, как он взялся за кресло, и поняла, что тот скрип, который дошёл до меня, скорее всего означал то, что он сел. Рискнула бросить взгляд через плечо, и — ШЛЁП!

    — Лайза, не смей оборачиваться!

    — Ай! — подпрыгнула я и уткнула свой нос обратно в угол.

    Казалось, прошли часы, пока он, как я чувствовала, буравил мне глазами спину и, вероятно, заглядывался на мою красную попку. Он не говорил ни слова. Мои трусики всё ещё оставались на коленях и начали причинять мне ужасное неудобство.

    Наконец я услышала, что он встал, и ощутила, как прохлада разливается по моему истерзанному маленькому заду. Нежно и медленно он натирал мою попу лосьоном. Он поцеловал меня сзади в шею, и я застонала и затрепетала от наслаждения. Медленно, очень медленно втирал он лосьон. Закончив с лосьоном, он крепко обнял меня сзади. Протянул руку вверх и развязал шелковые верёвки, которые всё ещё опутывали мои запястья, потом повернул меня и крепко прижал к себе. Взяв за руку, он повёл меня назад к огромной кровати, где я провела эту ночь, даровав блаженство ему и блаженствуя сама!


    Леночка

    Лену сегодня будут пороть. Она это знает, ведь в ее доме давно заведен обычай — если Лена получает двойку, то она должна ко времени, когда придет отец, лежать с голыми ножками (да что ножками — с голой попочкой) на диване рядом с раскрытым дневником и ремнем. Пороли Лену в этой жизни не так уж мало. Училась она, в общем-то, неплохо, но всегда ведь случаются неудачи. В этот раз она была просто так невнимательна на контрольной, все ее ошибки были лишь следствием элементарных описок, просчетов.

    Лена знала материал, но во время контрольной думала о том, как классно погуляет на дискотеке с Сашей, как ей приятно с ним танцевать, прижиматься к его телу, а потом целоваться…

    Контрольная была вчера, а сегодня результаты выставили в дневник. Да, двоек у Лены уже как пару лет не было, а за двойки всегда была серьезная порка и тут даже Лена осознавала, что это вполне заслужено, где это видано, чтоб она, умная девочка и получала двойки? Растяпа, что же поделать… Конечно не всех за двойки порют, но, наверное, если бы не этот метод, она бы не училась так хорошо… Но черт возьми, ей ведь уже 17 лет! В довершение ко всему, порка — это не только больно, но и так стыдно, скорей бы уже школу закончить… Ну, да ладно — сегодня придется потерпеть, а впредь надо быть менее рассеянной. Отец уже скоро должен прийти, эх-эх-эх…

    Лена не спеша снимает юбочку, обнажая свои ноженьки… Бедненькие вы мои! Легкий холодок пробежал по ее коже… Вот он и ремень. Лена взяла его в руки и слегка шлепнула себя по ножке — вот тебе, глупышка, ну почему ты такая растяпа!? Осторожно положив ремень на стульчик, девушка сама потянула вниз трусики. В зеркале была видна ее попка. Беленькая, она выделялась на фоне загорелых ножек. Да, сегодня она будет красненькой! Вот облом же! Лена легла на диван и стала ждать.

    Сердечко юной девушки бешено стучало:

    — Когда? Вот-вот! Ничего нельзя сделать, что за напасть! Уже скоро… — Лена напоследок погладила попку, а потом ущипнула, — Эх, непослушная, вечно ты меня подводишь, ну и достанется же тебе сегодня…

    Мысли Лены были прерваны внезапным звуком ключа и она поняла, что это папа. Он открыл дверь и увидел дочь, лежащей на диване в столь покорной и безобидной позе. Не спеша папа взял в руки дневник.

    — Так, двойка по математике. Я вижу ты уже совсем обленилась!

    — Нет, папочка, просто я была невнимательной, — жалобно пролепетала Лена, уже явно не надеясь на пощаду.

    — Дочь моя, в любом случае ты сама виновата. Не правда ли?

    — Да, папочка, но я больше не получу ни одной двойки.

    — Может быть, и не получишь, но сегодняшняя порка будет тебе уроком.

    С этими словами отец взял ремень, а Лена вся напряглась, со страхом ожидая удара.

    — Вот тебе, непослушная девчонка, — первый же удар отца был достаточно сильным.

    — Ой!

    Лена слегка взвизгнула и на ее белой попке выступила розовая полоска.

    — Что ты кричишь? Порка еще не началась! — с этими словами отец принялся еще сильнее стегать Лену. — Вот тебе, гадкая девчонка, получи, получи, получи, еще, еще…

    — Ой, ой, больно! — Лена начала делать непроизвольные движения руками и пыталась закрыть попу, за что получила сильный удар по рукам.

    — Будешь сопротивляться, получишь дополнительную порцию горячих!

    Отец продолжал стегать. Попа покрывалась все новыми полосами, иногда доставалось и ножкам, которые дергались и пяточки то и дело сверкали.

    — Ой, не надо, не надо, прости папочка, ой, ой! — Лена старалась сильно не кричать, потому что понимала, что в таком случае ей достанется больше.

    — Ты еще все не получила! Получи! Получи!

    Ремень опускался на ягодицы бедной девушки все сильнее, и ее попка начала покрываться новым слоем красноты…

    Внезапно в дверь позвонили. Отец остановился:

    — Странно, кто же это может быть? Лежи так, а я пойду посмотрю.

    Лена обрадовалась внезапной передышке, но неужели она не получила сполна? Девушка потрогала попу.

    "Какая горячая, бедненькая моя попочка…"

    В комнату зашел Саша. Увидев Леночку, лежащую с голой попой на животе, он смутился и поспешно хотел выйти, но отец Лены задержал его. Лена ничего не понимая, схватила какой-то кусок покрывала и накрылась.

    — Так вы с Сашей на дискотеку сегодня собирались? Ладно, я отпущу тебя с ним, но сейчас наказание еще не окончено. Что это ты на себя накинула? Живо убери! — с этими словами отец два раза подряд стеганул Лену.

    Девушка с трудом сдерживала слезы обиды и стыда. Во время порки она крепилась, но сейчас…

    — Папочка, нет!

    — Ах нет?! — отец сорвал покрывало, взял ремень и стеганул Лену пряжкой.

    Бедная девчонка протяжно взвыла и чуть не скатилась вниз, слезы лились по ее лицу.

    — Ладно, пряжкой больше не буду, но это будет тебе наука.

    Отец продолжал стегать ремнем.

    — Ой, ну папочка, ну миленький, ну не надо!

    Саша смотрел на эту сцену. У него было двоякое чувство: с одной стороны ему было жалко Лену, но с другой — вид обнаженного тела, извивающегося под ударами ремня привел Сашу в сумасшедшее возбуждение. Часто на дискотеках, прижимаясь в танце, он трогал эту попу, но через платьице, а ведь ему так хотелось залезть поглубже, дальше…

    Похоже, папа Лены заметил Сашин взгляд, а главное то, что выпирало у него из штанов.

    — Что, нравится? А ну, давай ты! Расстегивай свой ремень!

    Саша, не понимая, что делает, начал расстегивать ремень. Лена лежала и плакала, ей теперь было уже все равно… Сашин ремень был уже папиного, но резиновый в отличие от папиного кожаного.

    — Давай же, закончим наказание вместе, я уверен, что теперь эта девчонка не получит ни одной двойки.

    Отец стеганул Лену:

    — А теперь ты!

    Саша посмотрел на Лену, в ее глазах была обида, Саша понимал, что если ударит, то он потеряет Лену навсегда, но желание превозмогло все и Саша слегка шлепнул Лену.

    — Сильнее, ты не мужик, что ли? — сильно стеганул отец.

    Второй Сашин удар был посильнее, он почувствовал, как дернулось девичье тело.

    — Я тебя ненавижу, — крикнула Лена, — ничтожество!

    — Ах так?! — и Саша ударил Лену вне очереди.

    — Она у нас научится уважать мужчин, — поддержав Сашу, шлепнул отец.

    Потом Саша, снова отец, Саша, отец… Лена почувствовала новый приступ боли.

    — Папочка, ну прости!

    — У Саши проси прощения!

    — Сашенька, прости! — Лена уже не понимала, что говорит.

    Саше стало чудовищно неудобно и он положил ремень.

    — Ладно уж, так и быть, — отец тоже положил ремень, шлепнул Лену рукой по попе. — Одевайся!

    Он подозвал Сашу и они вышли из комнаты.

    Попа Лены болела и горела. Но это было не главное — она думала о том, каким подлецом оказался Саша. А ведь он ей так нравился!

    Девушка осторожно взяла трусики и начала натягивать их на напоротую попку.

    "Ох и больно! Да, все, в следующий раз на контрольных буду внимательней… Но Саша-то каков!"

    Лена надевала юбку, когда парень вошел в комнату.

    — Прости Лена, я не хотел. Так получилось… Понимаешь, я тебя люблю, мы идем сегодня на дискотеку… — с этими словами Саша поцеловал Лену в щечку.

    — Я никуда с тобой не пойду, подлец!

    — Ну ладно, я пойду сам и ты больше ты меня никогда не увидишь!

    Саша вышел, хлопнув дверью.

    — Ну и пошел ты! — крикнула ему вдогонку Лена.

    И тут ее охватил страх еще больший, чем ожидание порки: неужели она его потеряла? Ну что тут такого, ведь виновата-то она сама. А парень просто очутился в такой ситуации и все-таки он попросил прощения…

    Девушка выбежала на балкон:

    — Сашка, подожди, я иду с тобой! — крикнула Лена.

    — Жду, — крикнул Саша и на его лице выступила улыбка.

    — Лена, не задерживайся слишком.

    — Не буду, папочка.

    Уже через десять минут Лена шла в обнимку с Сашей в сторону дискотеки и прохожие удивлялись, насколько эти люди любят друг друга и радуются жизни.

    Вот такая она, загадочная женская натура.


    Марина Сергеевна

    Стояли теплые сентябрьские дни. Запоздалое бабье лето не спешило уходить. Учебный год только начался. В нашей школе появилась новая учительница английского языка — Марина Сергеевна. Это была молодая (наверное сразу после института) красивая женщина. Не знаю как другие, а я ревновал ее к мужу, подвозившему Марину Сергеевну к школе на шикарном по тем временам автомобиле — белой "Волге".

    В тот день английский был последним уроком. Мы собрались около класса, но Марины Сергеевны не было. Она опоздала на десять минут. С любого другого урока мы давно бы сбежали. И никто бы нас не осудил. Но все успели полюбить новую учительницу и терпеливо ждали. Урок состоялся.

    Каково же было мое разочарование, когда она вызвала меня к доске и поставила двойку. От обиды я заплакал. Это ее благодарность! Если бы мы ушли, она получила бы хороший выговор от директора. А меня теперь ждет наказание.

    После звонка я подошел к ней что бы забрать дневник. Но Марина Сергеевна захотела со мной поговорить.

    — Почему ты заплакал? Тебе не стыдно перед одноклассниками? Ты видел усмешки твоей соседки? Нужно уметь владеть своими чувствами.

    — А Вы могли бы не ставить двойки после того, как мы тут ждали Вас десять минут. Лучше бы всем классом в кино пошли. А Вас бы премии лишили.

    Высказав это, я испугался своих слов. Что теперь будет? Но Марина Сергеевна осталась такой же невозмутимой, как и была.

    — Даже если я не права, это не повод для слез. В жизни очень много несправедливости. Ты всякий раз будешь рыдать? Кто станет уважать тебя после этого. Настоящий мужчина принимает удары судьбы с гордостью и улыбкой, даже если знает, что его ждут крупные неприятности.

    Мне нечего было терять и я не стал сдерживаться в своих высказываниях.

    — Легко Вам учить других. А меня теперь отец выпорет. И Вы могли бы хотя бы из благодарности не ставить сегодня двойки. А насчет ударов судьбы, хотел бы я посмотреть, как бы Вас выпороли за это опоздание на урок, и как бы Вы с гордостью отсчитали себе двадцать ударов. Уверен, двоек по английскому стало бы значительно меньше.

    Я ждал грома и молнии. Я уже представлял себе своего отца в школе. От страха подкашивались колени.

    Но Марина Сергеевна отреагировала на мои слова очень необычно. Она подошла к двери и заперла ее на замок. Затем вернулась к столу, встала коленями на стул и оперлась локтями о стол.

    — Я, в отличие от тебя, сильный человек, и умею отвечать за свои поступки. И сейчас я тебе это докажу. Сними с себя ремень и бей. А я отсчитаю положенные за опоздание двадцать ударов.

    С этими словами она задрала юбку. У меня захватило дух. Я впервые видел так близко плохо прикрытую женскую попу. Слишком откровенные трусы почти ничего не скрывали. Я невольно залюбовался красивым изгибом загорелого тела. Ее слова вывели меня из оцепенения:

    — Ну хватит уже глазеть. Начинай. У меня мало времени.

    Я взмахнул рукой. Мне казалось это сон. Первые удары были очень слабыми. Марина Сергеевна исправно их считала. Но постепенно я стал входить во вкус. Было что-то приятное в этом деле. И вот вместо слова тринадцать я услышал стон.

    — Этот удар я повторю. Вы его не сосчитали.

    Она покорно кивнула головой и продолжила счет. Голос ее стал совсем тихим. Сквозь прозрачные трусы мне было хорошо видно, как на коже появляются ярко красные рубцы. Мне стало жаль ее. И если бы она потребовала прекращения порки, я бы немедленно остановился. Но Марина Сергеевна сдержала слово и выдержала до конца.

    Когда все закончилось, она опустила юбку, разогнулась и несколько минут молча смотрела в одну точку. Но вот наконец она пришла в себя и заговорила:

    — Я не освобождаю тебя от этой двойки. Но и ставить пока не буду. Я подожду пока ты превратишься из жалкого хлюпика в мужчину. Тогда ты сам поставишь себе эту двойку, а я под ней распишусь. А пока иди.

    Я медленно плелся домой. Противоречивые мысли роились у меня в голове. С одной стороны я радовался отсрочке наказания. Может быть его вообще не будет. Что я дурак, ставить себе двойки в дневник. С другой, мне вдруг захотелось показать себя героем перед этой женщиной. И я не знал, что во мне победит.

    А еще, перед глазами постоянно стояла ее почти неприкрытая загорелая попа. И неизведанные ранее желания не давали покоя.


    Прошла осень, зима. Наступила долгожданная весна. Светило яркое солнце, все расцветало, настроение было отличное. Мы с друзьями как-то на перемене решили покурить. Для этого спустились в подвал школы. Там мы встретили двоих из старших классов. Они пили водку. Увидев нас, они предложили присоединиться. Тогда я впервые попробовал этот жгучий напиток. Всю компанию застали неожиданно появившиеся физрук с завхозам.

    В тот день мне очень крепко досталось. Болтливый физрук разболтал об этом событии. И все в учителя, в том числе и Марина Сергеевна, понимали причину грустного вида нашей компании.

    Тогда то я и вспомнил о своем долге. Конечно получить двойку в тот момент было равноценно самоубийству. Но я уже представлял восторженный взгляд этой женщины. Смело и решительно я протянул ей дневник. Марина Сергеевна с одобрением посмотрела на меня и что-то написала в дневнике.

    Однако особого восхищения мной я не почувствовал. Это вернуло на землю. Я поплелся домой проклиная себя за этот глупейший поступок.

    Дома хотелось уже поскорее получить наказание и удалиться к себе в комнату. Я молча протянул отцу дневник. Он посмотрел его, положил на стол и сказал:

    — Пошли скорей обедать. А то я умираю с голоду. Мать таких вкусных котлет нажарила. Давно уже звала. Но мы решили дождаться тебя из школы.

    Только после обеда я посмотрел дневник. Поставленная мной двойка была перечеркнута. А рядом Марина Сергеевна написала:

    "Исправленному верить. Отметка поставлена ошибочно."


    Я успешно закончил школу, затем институт, пошел работать. У меня было много разных подруг. Но я так и не смог забыть свои первые сексуальные фантазии, связанные с Мариной Сергеевной.

    И вот однажды на автозаправке я встретил ее. Годы совсем не повлияли на внешний вид этой удивительной женщины. Мы разговорились, и Марина рассказала, что из школы она ушла, с мужем развелась. Сейчас работает переводчиком, много разъезжает по миру.

    И вдруг она резко сменила тему:

    — А ведь за тобой должок остался. Поехали ко мне, я тебя выпорю за ту двойку.

    Мысль о возможности оказаться у нее дома окрылила меня. Я до сих пор удивляюсь, как ни во что не врезался, спеша за ее красивой зеленой "Вольво".

    Квартира у Марины оказалась такой же шикарной, как и ее хозяйка. Она велела мне подождать, пока она переоденется в другой комнате и найдет подходящий ремень.

    Я ждал тридцать пять минут. Мое терпение кончилось. В душу забрались неприятные подозрения. Я чувствовал себя идиотом.

    Но наконец в дверях появилась Марина. На ней был очень милый совсем короткий халатик. А в руках кожаный ремень.

    — Прости меня. Я опять опоздала. Сколько ударов я должна отсчитать?

    — Столько, сколько минут мне пришлось ждать. Тридцать пять.

    Марина легла животом на стол и задрала халат. Под ним ничего не было. Я некоторое время любовался, а затем нанес первый удар. Она слегка застонала.

    — Это не в счет. Ты должна считать удары.

    Она покорно кивнула.

    — Раз, два, три, четыре.

    Ее длинные стройные ноги были широко расставлены, и я хорошо видел как то сжимаются то разжимаются пушистые губы.

    — Пять, шесть, семь…

    Больше я не выдержал, и мой давно уже напряженный член вонзился в это красивое крепкое тело.


    Месть жены

    Наверное, мужчине гораздо сложнее, чем женщине, признаться, что его возбуждает, когда его кладут на колени, оголяют попу и бьют по ней ладонью, массажной щеткой, или березовой розгой. Но даю гарантию, что таких много. Самого меня в детстве никогда не секли, об этом только слышал или читал. А впервые это случилось со мной через два года после свадьбы, и произошло это следующим образом:

    мы были в компании, где я, как обычно, немного пофлиртовал с чужими женщинами. По дороге домой жена молчала, и я полагал, что язык у нее развяжется, как только окажемся в своей квартире. Но на этот раз он развязался сильнее, чем обычно.

    — Все, я устала от твоего флирта. Я сто раз тебе об этом говорила, но слова на тебя, как видно, не действуют. Теперь тебя следует наказать по-настоящему. Ты ведешь себя, как дрянной мальчишка, и соответственно с тобой и надо поступать. Может быть, тебя в детстве не пороли, но сейчас ты получишь солидную порцию розог по голой заднице. Может, после этого ты перестанешь кокетничать со всеми без разбора! — заявила она, когда мы пришли домой.

    — Ха-ха, — ухмыльнулся я. — Как ты это собираешься делать?

    Хоть жена у меня и спортивная, и в хорошей форме, но все же она послабее меня.

    — Если ты откажешься понести заслуженное наказание, я лишу тебя доступа к телу на целый месяц. Выбирай сам.

    По ее лицу было видно, что она говорит серьезно, и я решил сдаться.

    — Хорошо, я согласен — говорю, смущаясь и краснея.

    — Отлично, тогда марш в ванную и жди меня там.

    Я пошел в ванную, раздумывая над тем, на что я, собственно говоря, согласился. Как это меня, взрослого двадцатисемилетнего мужика, будут пороть розгами, словно мальчишку? Как она собирается это делать? Будет ли это действительно больно? У меня дрожали коленки, а в нижней части живота было странно сосущее чувство от волнения и неизвестности. Минут через десять жена пришла в ванную и села на край ванны.

    — Иди сюда! — строго скомандовала она, после чего расстегнула на мне ремень и ширинку, так что брюки сползли на пол. Она решительно взяла меня за руку и заставила лечь животом на колени.

    — Сейчас ты получишь так, что запомнишь надолго! — сказав это, она со всей силы принялась шлепать по моей голой и абсолютно беззащитной заднице. Было достаточно больно, но пока еще терпимо.

    — Видели бы тебя сейчас твои девочки, перед которыми ты выпендриваешься… Что бы, по-твоему, сказали, если бы узнали, как ты лежишь у меня на коленях и получаешь по голому заду, как нашкодивший мальчишка? Зад у меня начал гореть, и я попытался прикрыть его рукой.

    — Убери руку, а то я возьму массажную щетку! — последовала моментальная реакция.

    После еще нескольких ударов я все же не выдержал и попытался защититься рукой.

    — Принеси щетку! Немедленно! — скомандовала жена. Пришлось тащиться в спальню со спущенными до пола штанами и искать массажную щетку. После чего снова лег поперек ее коленей. Однако на этот раз жена зажала меня намертво, поставив правую ногу так, что она пришлась мне как раз на коленные сгибы, а левой рукой крепко ухватив меня за шею, чтобы я не смог ее поднять. Хлоп… Хлоп… Твердая тыльная сторона щетки, просвистев в воздухе, с силой обрушивалась на мой зад. Теперь удары были такие, что звук их эхом отдавался от стен ванной. Трудно сказать, что труднее было вынести — боль или унижение.

    — Теперь ты надолго запомнишь. Обещай, что больше не будешь заниматься этими глупостями. Или хочешь еще пару горяченьких? — спросила жена после очередной серии ударов.

    — Обещаю… — простонал я и получил разрешение встать. Жена захихикала, увидев сильнейшую эрекцию, которую вызвала у меня вся эта процедура.

    — Ну хватит кнута, пора и пряник попробовать, — засмеялась она, и мы отправились в спальню.

    Оказалось, что жена тоже изрядно возбудилась, и все это закончилось множественным оргазмом, во время которого она впилась ногтями в мой горящий зад.


    Мой папа

    Перед тем как я начну свой рассказ, я должна привести в известность, что этот мужчина не мой настоящий отец. Ему разрешили забрать меня из детского дома, когда мне было семь лет, несмотря на то, что он развелся со своей женой. Он был полицейским, в криминальном отделе. Мой папа был добрым и порядочным человеком. Даже, один раз, когда он допрашивал подозреваемого, тот заметил, что для легавого, он очень приятный человек. Ему было сорок шесть лет, но он, для своего возраста, довольно хорошо выглядел. Он был не высокого роста, спортивного телосложения, имел коричневые, волнистые волосы, и ярко сини глаза.

    Так вот: это было в начале лето. Я была ученицей седьмого класса. Невыносимая жара обжигала наш край больше недели. Мне было не до учебы. Предыдущим вечером я договорилась с одноклассницей, что мы утром сделаем вид, как будто идем в школу, как обычно, а по-настоящему пойдем на речку, позагорать и искупаться. Так и получилось. Только в тот же день, директорша школы решила, что я и подруга заболели, и по этому, не пришли в школу. К концу недели, должен был состоятся экзамен по физике, и она позвонила нашем родителям сообщить, что в классе находится материал, который нам надо выучить дома. На счастья моей одноклассницы, директриса, не смогла дозвонится до ее родителей, а вот мне повезло меньше, и мой папа ответил на ее звонок. Когда он понял что я не в школе, он очень сильно изумился, и сразу перезвонил мне, на сотовый. Когда я увидела что мне поступает от него звонок, я поняла, что дело пахнет не ладным, но все равно решила ответить, для того чтобы не ухудшить ситуацию еще больше. Он потребовал узнать, где я. Поначалу, я пыталась ему рассказать, что я в школе, и что скоро у меня начинается урок, но он сказал, что ему позвонила директор, что он знает, что я сегодня не пошла в школу, и чтобы я сказала ему, где я, потому что он волнуется. Поскольку у меня не осталась другого выбора, пришлось сказать. Он приказал нам оставаться на месте, и сообщил, что скоро за нами заедет. Наши сердечки заколотились от испуга и волнения.

    Так и было. Не прошло и пятнадцати минут, как он уже был на месте. Мы сели в машину, на заднее сиденье. Папа спросил у моей подруги, как ее зовут, и где она живет. Подруга пожертвовала этой информацией, но стала умалять папу, чтобы нечего не рассказывал ее родителям, а то, по ее словам, они ее убьют. Папа сразу утешил мою подругу и сообщил ей, что он просто довезет ее до дома, а с родителями она уже будет объясняться сама.

    После того как она вышла из машины, папа повернул руль, и мы направились в сторону нашего дома. Всю дорогу он молчал. Я пыталась уловить его взгляд в переднем зеркале и понять сердится ли он или нет. Но он строго смотрел вперед, не пытаясь вообще меня разглядывать. Я знала, что он сердится. Не когда при поездке он не был таким молчаливым. Когда мы, наконец, подъехали к нашему зданию, я боялась выйти из машины, не представляя, что меня может ожидать сейчас. Он подошел к задней дверце машины, открыл ее, и приказал мне выйти. "Ты сердишься на меня?", я поинтересовалась. "Я не сержусь, а просто разочарован в тебе. Не знал, что ты способна на такие поступки", он мне ответил огорченным голосом. Папа запер машину, и мы направились к нашей квартире, которая располагалась на втором этаже.

    Я шла впереди него, и все думала про себя, что же он для меня замышляет? Он будет на меня кричать? Хотя он никогда не кричит. Или просто скажет, чтобы я больше никогда этого не делала, и продолжит дневные обязанности как обычно? Долго мне гадать не пришлось. Как только мы переступили порог, он приказал мне отправляться в маю комнату, и добавил, что он сейчас подойдет. Я ужасно испугалась. Что же сейчас будет?

    Я зашла в комнату, и села на кровать. Не прошло и минуты, как он вошел. "Не достаточно, что ты прогуляла учебный день, ты еще смеешь мне врать?" Стал он меня упрекать, стоя в дверях. Мне было нечего ему ответить. Мне стала очень неловко. Я просто повернула голову в другую сторону, и уперлась взглядом в пол. "Зачем ты это сделала?" Он продолжил. "Тем более, у тебя столь важный экзамен через три дня". Я продолжала смотреть в одну и ту же точку, что и раньше. "Отвечай мне, когда я тебе задаю вопрос!" Он чуть повысил голос. Я повернулась, и меня застал его строгий взгляд, устремленный на меня. "Я обещаю, этого больше никогда не повторится, прости меня", сумела я вымолвить со страху. "Ты права, этого больше никогда не повторится", он подтвердил. "Я лично об этом позабочусь. Ты думаешь, что если ты просишь прощение, ты сразу будешь прощена? Мир так не устроен. Мне тебя придется наказать. Я никогда не представлял что мне придется наказывать взрослую дочь, но ты мне просто не оставила другого выбора. Ты сделала два очень плохих поступка. Первый заключается в том, что ты прогуляла школу, а второй, самый худший, ты меня пыталась обмануть. Я не хочу этого делать, но оставить такое поведение безнаказанным я просто не могу". Наказать? Я начала перерабатывать у себя в подсознании это ужасное слово. Как же он меня накажет? Заставит переписывать одну и ту же фразу пятьдесят раз, так как он меня наказывал, когда я была маленькой? Но папа, опять же, очень много времени для размышления не оставил. Он выдвинул стул, который был задвинут за письменный стол, сел на него, и приказал мне подойти к нему. После того как я повиновалась, он приказал мне лечь к нему на колени животом в низ. Я сразу поняла, что он со мной сейчас будет делать, и мое сердце стало бешено биться в груди. Когда папа заметил, что я замешкалась, он у меня спросил строгим тоном: "Ты сама ляжешь, или мне придется тебя уложить?" Поскольку, большого выбора у меня не было, и мне не хотелось превращать эту ситуацию в более унизительную, чем она уже была, пришлось повиноваться, и лечь папе на колени.

    К тому времени, я уже была взрослой и высокой девушкой. Мои руки и ноги соприкасались с полом, тогда, когда я лежала у него на коленях, но это не остановила моего отца отнестись ко мне, как к маленькому ребенку. Сейчас он меня разденет, я все продолжала думать про себя. Я закричу, или буду строить из себя героиню, и терпеть молча? И чем интересно он меня будет бить? Ремень он с себя вроде бы не снимал, или я со страху просто не заметила, как он это сделал?

    Но он не стал задирать вверх мое летнее платье, которое было на мне в тот полдень, а просто принялся шлепать меня ладонью, прямо по платью. На мое большое удивление, больно не было. Он бил не сильно. Но за то, было обидно, и очень стыдно, что я себя так плохо повила, и огорчила его. Примерно, после десяти ударов, он приказал мне встать. Стул он задвинул на место, и пообещал скоро зайти ко мне, а пока приказал мне хорошенько обдумать мои сегодняшние поступки.

    Когда он вышел из комнаты, я села на свой письменный стол, и стала с грустью смотреть в окно. Попа не болела, но чувствовалось, что меня по ней только что отшлепали. В гостиной зазвонил телефон. Я поняла, что это папин напарник, зовет его, вернутся на работу. Я оказалась права. Когда папа закончил телефонный разговор, он зашел ко мне, и спросил меня, если я в порядке. Я покачала головой, в знак согласия. Он сказал, чтобы я в его отсутствия поела, и перечислил, что есть в холодильнике. Но я так и не смогла выйти из комнаты. Я была очень расстроенной прожитым днем.

    Когда сумерки стали покрывать город, я встала со стола, включила настенный светильник, и снова уселась на стол. Через какое-то время, папа вернулся домой. "Настя?" Спросил он с недоумением, когда обнаружил что квартира темная, а меня негде нет. "Я у себя!", ответила я ему, не отрывая глаз от окна. Он вошел в спальню. Увидев, что я сижу в том же самом положении, как и пять часов тому назад, он подошел ко мне, и спросил, поела ли я. Я покрутила головой. У меня не было сил разговаривать, потому что чувствовала, что вот-вот, заплачу. Он вздохнул с огорчением, и присел передо мной, на корточках. "Настенька, не обижайся на меня. Я это все делаю, чтобы ты хорошо училась, и приобрела достойную профессию", он стал меня утешать. "Я не обижаюсь. Я знаю, я это заслужила", ответила я ему. При помощи двух пальцев правой кисти руки, он легонько зацепил мой подбородок, и повернул мою голову так, чтобы я смотрела ему в глаза. "Ты же знаешь, что я тебя люблю, и сделаю все для того чтобы тебе было хорошо". Я уже больше не могла сдерживаться, и слезы полились ручьем у меня из глаз. Он встал с пола, присел рядом со мной на стол, положил мою голову себе на плече, и стал гладить меня по волосам. "Не плач, все уладится, вот увидишь. Ты просто голодная и уставшая", папа продолжил меня утешать. "Я тебя сейчас покормлю, и уложу спать. Завтра утром ты себя почувствуешь лучше".

    После ужена, он отвел меня ко мне в спальню, взбил мои подушки, и я упала на кровать, абсолютно обессиленная. "Прости меня"… Вымолвила я из последних сил. Папа, в очередной раз, погладил меня по голове, накрыл одеялом, и сказал: " Я уже обо всем забыл". Затем, он поцеловал меня в лоб, прошептал мне в ухо: "Ты хорошая девочка", пожелал спокойной ночи, и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

    Через семь лет папа погиб при исполнении должности.


    На поиски приключений

    Сейчас модно ехать куда угодно. Были бы деньги. Многие пользуются этим, ездят по свету и привозят а сувениры на память и на удивление друзьям. Сергей, художник и скульптор решил, после удачной продажи своих картин, съездить за новыми впечатлениями в Африку.

    Выпив стакан водки и завязав глаза, он шилом ткнул в карту Африки. Выбор пал на Малави, маленькую страну внутри континента.

    Как оказалось, по приезде, большинство людей здесь жили, а точнее, бедствовали меньше чем на сто долларов в год. Столичный город представлял собой несколько сотен глинобитных хижин под травяными крышами и три магазинчика. Самым большим зданием был двухэтажный дом на городской площади. Там заседала городская администрация и вершил суд совет старейшин. Единственным приличным местом, оборудованным кондиционерами была гостиница для иностранцев.

    Именно туда и поехал Сергей, но вот сувенир, который привез он из поездки, поверг его друзей в настоящий шок. Сувениром была хорошенькая маленькая черная женщина, с почти европейскими чертами лица.

    — Знакомтесь, — сказал он дома, — это моя черная жемчужина Омалара или, по нашему, Ольга.

    Только после большой порции русского напитка он стал рассказывать о своем приключении.

    Первое знакомство.

    В городе он познакомился с миссис Хилембой и ее семейством. Миссис Хилемба, высокая и весившая килограммов 150, не меньше, негритянка, была матерью пятерых детей, старшей из которых, Омаларе, недавно исполнилось 17 лет. Это была очаровательная негритянская девушка, от взгляда на которую, у Сергея стало сильнее биться сердце. Вот это та натура, о которой он мечтал всю свою жизнь!

    Хилемба слыла первой красавицей в стране, так как представление об идеальной красоте здесь основывается на чрезмерной тучности, а для достижения последней девушек кормят как на убой. Ее дочь Омалара не хотела толстеть, из-за чего мать и дочь часто спорили.

    Он попросил обеих женщин стать натурщицами. Но Хилембе было некогда: отец семейства был все время на службе, а на ней был дом и дети. Услышав о гонораре, мама позволила дочери позировать.

    Выехав на пленер, Омалара надела широкое цветастое платье своего народа и стала у дерева так естественно, как будто занималась позированием всю свою жизнь. Время летело незаметно. В пять часов вечера по местным обычаям наступала сиеста. Омалара, ничуть не стесняясь мужчины, сняла платье и, оставшись совсем обнаженной пошла в воду.

    — Не пугайся, — говорила она, — крокодилов в этой реке нет.

    Стесняясь своего тела. Сергей тоже вошел в воду. Вода была теплая и почти не освежала. А потом: Какая-то неведомая сила поднесла его к обнаженной девушке. Она не отстранилась и оказалась в его руках. Случилось то, что и должно было случиться между двумя молодыми людьми под горячим солнцем и на зеленой траве.

    Суд старейшин.

    Их приключение не осталось тайным. Этим же вечером Хилемба о чем-то долго говорила с Омаларой на местном языке.

    — Завтра мы пойдем к племенному судье! — сказала она на понятном Сергею французском.

    На это Омалара что-то грубо сказала на местном языке. Эта фраза была последней каплей. Мать сердито схватила дочь, потащила вон. Омалара упиралась, с мольбой смотрела на Сергея и что-то говорила на местном диалекте.

    — Вы турист, и можете делать что хотите, а девушек за прелюбодеяние у нас судят не так как у вас, в России! — сказала Хилемба, — она свое получит сполна!

    Вечером на площади стало собираться народ. К Сергею привязался мальчик-гид, обещавший за несколько центов рассказать, что тут будет происходить.

    Из уважения к его цвету кожи, Сергею уступили место в первом ряду, около веревки, которой было огорожено место судопроизводства. Не так далеко от него стояла, миссис Хилемба, а ее дочь Омалара стояла рядом, но по ту сторону веревки. Мужчины в честь праздничного дня одели широкие штаны и рубашки. На женщинах просторные платья из местной яркой ткани. Почти все — босиком.

    Осужденные стояли в середине огороженного пространства, около деревянного барьера, безропотно ожидая своей участи. Взрослых после суда старейшин отвозили в тюрьму, детей и подростков возвращали родителям. Сегодня самой старшей была женщина лет тридцати. Среди семерых преступников мужского пола самому младшему было лет четырнадцать. Посреди площади возвышался треножник из бревен. Позади треножника стояли полицейские и "должностные лица" племени. Здесь же стояла бочка со стеблями тростника. Какой-то местный чиновник поднял руку. Толпа затихла.

    Самая старшая женщина, толстая и высокая Жинескью, была проведена вперед. Женщина глядела безразлично и как-то вызывающе.

    Чиновник громко назвал имя осужденной и нарушение — кража из магазина, где она работала. За это ее сейчас должны были наказать в племени, а потом еще отправить в тюрьму на шесть месяцев. После этого один из старейшин подошел к ней и сказал пару слов на местном наречии, а потом сорвал с женщины тряпку — теперь она стояла перед толпой абсолютно обнаженной.

    Служитель провел ее к треножнику и приковал за руки к перекладине. Большое черное женское тело было отлично видно толпе и готово для наказания. Сержант полиции вынул из бочки с водой стебель тростника. Это была прямая, но гибкая палка, заботливо обмотанная шнуром с одного конца, чтобы рука не соскальзывала. Он дважды рассек тростником воздух: свист был неприятным. Сергею вдруг стало холодно. "Что же должна чувствовать приговоренная, — подумал он, — если даже смотреть на подготовку к наказанию так жутко?"

    — Ей повезло, — сказал гид, по старым законам ей бы отрубили руку!

    Маленький гид рассказал, что первые миссионеры, появившиеся у них, были католические патеры, и они-то и запретили старейшинам казнить и калечить своих подданных. Они же ввели палочную систему наказания. Туземцы отнеслись к этому способу чрезвычайно радушно и ревностно, и активно пользуются им до сих пор.

    — Раньше, — мальчик показал на двух мужчин, ждущих очереди, — за грабежи или порчу полей виновного могли и казнить, а теперь они подвергаются основательной порке!

    Рассказ мальчика прервал отчаянный крик жертвы. Сержант сделал длинную паузу перед следующим ударом, но произвел его со всего размаха, вызывая визг и корчи у голой негритянки. На этот раз женщина закричала от боли отчаянным высоким голосом. Кто-то в толпе захлопал, чтобы поощрить умение сержанта.

    Правонарушители, ожидающие наказания теперь выглядели заметно более напуганными.

    Перед каждым следующим ударом сержант секунд пять поглаживал прутом по иссеченному заду женщины и держал паузы. Затем экзекутор бросил использованный тростник на землю.

    Тем временем Жинескью отвязали от треножника. Полицейский поднял женщину — она едва могла стоять сама. Платье ей накинули через плечо и она, всхлипывая, полезла в полицейский фургон.

    Следующая виновница была проведена на ее место. Это была пятнадцатилетняя девушка, плачущая и умоляющая на своем языке о милосердии. Ее имя и нарушение были зачитаны: она упорно не подчиняется родителям и впервые приговорена к порке. Ей хватит пяти ударов тростником… С юной школьницы сорвали платье и привязали. Девушка кричала, и змеей извивались на привязи. Когда ее отвязали, она упала на землю, продолжая истерически кричать.

    Расправа.

    Наконец судья огласил приговор Омаларе: за то, что она отдалась туристу и потеряла возможность выйти замуж в племени ее приговорили к восемнадцати ударам. Ее тут же раздели и повели к треножнику. Сергей чуть не задохнулся от волнения. Не смотря на полное отсутствие одежды, она держала красивую головку высоко. С вызывающим выражением она успела взглянуть в сторону матери.

    Омалару привязали к треножнику. Мать с удовлетворенным выражением лица стояла, держа одежду дочери в руках. Сержант поднял тростник. Девушка держала ноги строго вместе, чтобы защитить свою скромность. Сержант отвел назад тростник и размахнулся, используя всю свою силу. Свистнув, тростник врезался в плоть Омалары. Ее тело содрогнулось, она дернула обеими привязанными ногами, но не закричала. Сергей увидел безобразно вспухшую полосу. Омалара извивалась несколько мгновений от боли, но затем снова сжала бедра вместе, ожидая следующего удара.

    Следующий удар упал на спину. Сопротивление Омалары было сломлено — она заревела во все горло… Сержант проигнорировал все эти чувства — он продолжал методически сечь тростником ее голый зад.

    После четырнадцатого удара Омалара перестала кричать, повиснув на привязи. Она, видимо, лишилась чувств от боли. Сержант ухмыльнулся и отступил, сказав что-то на африканском языке старейшине. Тот взял ведро воды и вылил его на голову Омалары. Сержант спокойно ждал, пока девушка приходила в себя. Миссис Хилемба продолжала стоять рядом совершенно бесчувственно: очевидно, она не думала, что ее дочь пострадала достаточно.

    Сержант не смягчил силу четырех оставшихся ударов. Омалара снова дико кричала и отчаянно напрягалась… Ее попа была исполосована, в нескольких местах показалась кровь. Сергей вздохнул и пошел прочь. В гостинице он по памяти сделал несколько набросков первобытного судилища. Всю ночь ему снилась Омалара.

    В Россию.

    На следующий день в гостинице Сергей встретился с миссис Хилембой. Миссис Хилемба сообщила, что Омалара больше не будет с ним работать. Она отдыхает после хорошей порки и уже совсем не хочет ее повторения.

    Сергей уехал на сафари в местный национальный парк и увидел их снова через три дня, за день до своего отлета в Европу. В последний день пребывания в стране Сергея пришел в дом к Мисс Хилембе, расплатиться за сеансы позирования. К ним спустилась и Омалара. Сергей увидел, что она не села с ними за стол, а осталась стоять.

    — В общем так, — сказал Сергей, — Омалара поедет со мной в Россию. Ей в вашей Африке теперь делать нечего. Замуж ее все равно не возьмут.

    Хилемба ничуть не удивилась такому предложению. А ее отец просто сказал: "Сколько?".

    Сошлись на трехстах долларах. Разумеется, Сергей брал билет и оформлял паспорт. Затраты с лихвой окупились. Омалара оказалась прекрасной хозяйкой и очень горячей женщиной. Картины, для которых она ему позировала, ему удалось очень удачно продать. Но "Черную жемчужину", где обнаженная Омалара выходит из воды, за несколько минут до того, чтобы принадлежать ему, он продавать отказался.

    Второе путешествие в Африку пришлось отложить: сейчас он пишет беременную Омалару на фоне российского пленера. На картину уже есть заказчик.


    А. Новиков


    Наутро после

    Перевод с английского Вовчика


    Я похлопала его зад слегка через простыню.

    — Время вставать! — напомнила я.

    Он пробормотал что-то и стал натягивать на голову подушку. Я схватила эту подушку и отбросила ее в сторону, вне пределов его досягаемости.

    — Просыпайся, Бобби, у нас есть кое-какое незаконченное дело.

    — Какое дело? — недовольно спросил юноша, открывая один глаз и нахмуриваясь в мою сторону.

    — Как скоро мы все забываем! — посетовала я, срывая с него простыню, — или мы просто не желаем подумать хорошенько?

    Роберт был все еще в футболке и трусах, в которых я оставила его ночью, когда ушла на свою постель. Он открыл другой глаз и сделал вид озадаченной невинности. Я этот вид проигнорировала, беря в руку тяжелую деревянную щетку. Он должен был хорошо ее помнить — я уже немного использовала ее прежде, когда он капризничал.

    — Нееет, — застонал он, снова закрывая простыней зад и удирая от меня на дальнюю сторону кровати.

    — Иди сюда, Бобби, — сказала я твердо.

    — Э-э-ээ… — потряс он энергично головой.

    — Ты хочешь розог?

    — Но-о-о…. Мы не можем подождать… до завтра? — заныл он.

    — Завтра будет следующий день, — объяснила я. — А сегодня ты получишь то шлепание, которое заслужил вчера вечером. Я должна была отлупить тебя немедленно, но позволили подождать. Теперь перестань уворачиваться хуже младенца — иди сюда и подставь задницу как большой мальчик.

    Он нахмурился. Я знал, что ему ненавистно обращение с ним как с ребенком, но он все-таки был на семь лет моложе меня, ему всего исполнилось восемнадцать. И пока он сопротивлялся мне — а я не терплю сопротивления дамам — я не сомневалась, что его надо больно наказывать.

    — Мой зад и так уже натерпелся, — стал ныть он снова, но у меня уже лопалось терпение.

    — Бобби, ты хорошо знаешь, что ведешь себя подобно маленькому непослушному сорванцу, а значит, заслужил такое шлепание, какое дают маленькому сорванцу.

    — Нет, — упрямо сказал он, подтягивая просыню.

    — Так! — громко отрезала я, указывая на свои колени. — А ну, иди сюда, на мои колени!

    Он дулся:

    — Я чувствую себя не совсем хорошо.

    — Конечно, кто же хорошо чувствует себя перед хорошей отлупкой! — съязвила я. — Ты же собираешься получать шлепание.

    — Не-е-еет, я болен…

    Я собрала всю свою волю, несмотря на его сопротивление вытащила своего юного любовника целиком из кровати и дала ему легкую пощечину.

    — Что у тебя болит? Отвечай!

    — М-м-ммм… Я думаю, у меня лихорадка…

    Я знал, что обман легко раскрывается и не собирался давать ему шанс.

    — Хорошо, я не буду шлепать, если у тебя лихорадка… Но это надо еще проверить.

    Я повернулась к шкафу и открыла верхний ящик. Его глаза сузились с большим подозрением.

    — Что ты делаешь? — спросил он осторожно.

    Я вынула стеклянный термометр и небольшую банку вазелина.

    — Нееееет! — сделал он широкие глаза.

    — Ты сказал, что болен, мне нужно измерить тебе температуру… Ляг на животик и сними трусы.

    — Никаких трусов! Я не болен, не измеряй мне температуру.

    Я не отвечала и открыла вазелин.

    — Нееееет, мне уже лучше!

    — Значит, ты солгал?

    Выражение его лица было кислым. Его рот молча шевелился несколько секунд. Я видела, что он делал выбор и понимал, что достанется ему что-то такое, чего он очень не любит. Я повернула его на живот сама. Трусы были спущены до колен. Я посмотрел на его голые ягодицы — они очень мне понравились еще в первый же вечер, когда я соблазнила его, а потом привязала к кровати и в первый раз отхлестала прутом. Я слегка провела ладонью по его «нижним щекам» и вынув термометр из вазелина, толкнула его между ягодицами Роберта.

    — Оу… ох… — сказал он, чувствуя, как термометр трахает его.

    — Ты будешь лежать смирно, или тебе надо подогреть зад, чтобы это сделать? — спросила я.

    — О, нет, — поспешно ответил он.

    — Тогда подержи термометр три минуты.

    — Да, мэм, — пробормотал он в подушку.

    Я не убирала пальцы с термометра. Пока он лежал, я теребила стеклянную трубку, немного двигала ее взад и вперед, толкала в стороны. Он чувствовал движение внутри себя и вздыхал, но оставался неподвижным. Я наблюдал время по настенным часам. Когда секундная стрелка завершила свой третий круг, я быстро выдернула термометр из его зада.

    Он быстро потянул трусы на место и повернул ко мне лицо. Я покачала термометр на свету:

    — Хорошие новости, — произнесла я, убирая вазелин и снова беря в руку деревянную щетку, — ты вполне здоров.

    — Неужели это означает, что ты правда собираешься шлепать меня? — спросил он как-то жалобно.

    — Конечно, именно это я и имела виду. Теперь вставай и иди.

    Он надулся и опустил взгляд на простыню. Наконец, мое терпение закончилось.

    — Роберт! — взвизгнула я. — Я устала работать над воспитанием у тебя уважения к женщинам! Ты стонешь и продолжаешь вести себя, как четырехгодовалый ребенок! Ты знаешь, что заслужил шлепание — и я больше с тобой не играю. Выметай свой зад из этой кровати, живо!!

    Я схватила его за ухо и вытянула из постели, по дороге стянув трусы. Он громко ойкал, спотыкался, но послушно следовал за мной, когда я вела его через кухню в гостиную. Повернув его, я угрожающе сунула щетку под его нос.

    — Ты ведешь себя, как непослушный малыш уже два дня!

    — Я устал, — заныл он.

    — Ну и плохо! Тебе восемнадцать лет, ты сам можешь вычислить время, сколько тебе отдыхать! Если устал, ложись спать раньше, а не смотри телевизор!

    И безо всяких слов, бросив его на свои колени, я начала задавать перца тому месту, где недавно были его трусы.

    — Я не твоя мать (шлеп!), молодой человек (шлеп!). Тебе (шлеп!) не шесть лет. Ты слишком большой (шлеп!), чтобы списать все на глупость (шлеп!). Виляй попой (шлеп!) и думай над своим поведением (шлеп!).

    Он бился и извивался в отчаянных, но напрасных попытках избежать сочных ударов щетки.

    — Ты должен начать вести себя как следует (шлеп!), молодой человек (шлеп!), или ты потратишь (шлеп!) ужасную массу времени (шлеп!) над моими коленями (шлеп!), ревя подобно младенцу (шлеп!)…

    Слезы лились по его покрасневшему лицу, по мере того как он подпрыгивал вниз и вверх. Выпустив его на минутку, я спросила:

    — Я предупредила тебя, Роберт?

    — Да, мэм! — восклицал он сквозь слезы, сопя и энергично потирая розовый зад. — Пожалуйста, мэм… Я буду хорошим, я обещаю, пожалуйста, не шлепайте меня больше.

    Я с улыбкой потрясла головой:

    — Я сожалею, Бобби, но мы даже еще и не начинали…


    Наказание

    Сегодня суббота. Классический день для порки. Значит, вечером мне предстоит расплачиваться за все прегрешения, накопленные за неделю. Любимый строг, но справедлив, а сегодня мне предстоит признаться в своей нерадивости. Дело в том, что на работе меня направили на курсы повышения квалификации, я училась хорошо, но в связи с праздниками пару раз прогуляла и завалила зачет. Поэтому получу сегодня по первое число, честно сказать, сердце уже заранее уходит в пятки куда-то.

    Вот поворачивается ключ в замке: здравствуй, любимый!

    — Ну что, рассказывая, моя дорогая, какие у тебя грехи за неделю.

    Я рассказываю о своем провале, он мрачнеет: что ж ты меня так опозорила? Придется тебя очень жестко наказать.

    — Да, любимый, я понимаю, что виновата, я соглашусь с любым наказанием, которое ты мне назначишь, — губы дрожат, я стараюсь произнести это как можно быстрее. Пусть накажет очень строго и больно, лишь бы собственноручно. Как-то раз он был так сердит, что не стал пороть меня сам, а поручил это сделать двум своим друзьям.

    Мне было ужасно стыдно раздеваться перед ними, а потом еще и нестерпимо больно, хотя пороли они слабее, чем он обычно, но от любимой руки и боль совсем другая. А потом он сказал, что дарит им на вечер мою попу. Только ребята захотели двойного проникновения. Он разрешил и это: мне было больно, стыдно, унизительно, я плакала навзрыд, зажатая между двумя молодыми мощными телами. Тут уж он меня простил и пожалел, подошел, посмотрел в мои заплаканные глаза и взял меня за руку. От сознания того, что любимый на меня больше не сердится, я расслабилась и под конец даже получила удовольствия.

    Но сейчас об удовольствии не будет и речи, а будет, скорее всего, очень больно.

    Я быстренько разделась, зная, что длительная подготовка к порке может только усилить его гнев, и встала на колени, прижавшись грудью к полу, задрав попу вверх и раздвинув ноги. Он взял из шкафа специальный толстый ремень, кожаную плеть, ротанговую розгу, веревку, потом принес из ванной, где всегда стоит ведро с березовыми и ивовыми розгами, два пучка мокрых прутьев. Я с ужасом смотрела на эти приготовления. Потом он мастерским узлом завязал веревку у меня на запястьях, чтобы не пыталась прикрыть попу.

    Встал поближе, зажав мою талию между ног, и замахнулся ремнем. Я выдохнула, боль первого удара всегда сильнее, чем ожидаешь. Он, как всегда, порол размеренно, широко замахиваясь, придерживая ремень на покрасневших горячих ягодицах, задевая бедра, особенно чувствительную внутреннюю часть бедра, где-то на пятнадцатом ударе я, постанывая, попыталась от боли свести ноги вместе, но услышала резкий окрик: раздвинь ноги, кто тебе разрешил изменить позицию?

    Я старательно и широко развела колени и в наказание получила несколько ошеломляющих ударов ремня между ног, прямо по губкам. Взвыв от боли, плотнее прижалась к полу, вцепившись руками в коврик: только бы не сдвинуть ноги еще раз, тогда уж точно мало не покажется. (Порно видео и порно-ролики по теме рассказа! — прим. ред.)

    Попа горела, казалось, что больше мне уже не выдержать, а он все лупил и лупил, приговаривая: будешь знать, как прогуливать.

    Наконец любимый остановился и отбросил ремень в сторону, тяжело дыша, я старалась воспользоваться передышкой и немного отдохнуть от боли, прекрасно зная, что это только начало.

    — Встань и подойди к креслу!

    Я неловко поднялась со связанными и руками и подошла к мягкому креслу с высокой спинкой и деревянными подлокотниками, перегнулась через него.

    Любимый развязал мои руки, чтобы тут же привязать их к подлокотникам, ноги прочно примотал к ножкам кресла. Кожа на попе натянулась, попка еще не отошла от предыдущей порки, губки между ног распухли и тоже горели. Любимый взял в руки ротанговую розгу и стоял, откровенно любуясь открывшимся видом.

    — У тебя очень красивая киска, если ее выпороть, улыбаясь, сказал он, — пухлая, похожа на мини-попку. Надо почаще ее драть, будет еще пухлее.

    Я вздохнула и сразу же судорожно выдохнула, почувствовав, как обожгла мою попу сердитая розга. Она, казалось, была сделана не из ротанга, который собственно является лианой, а из раскаленного металла. Еще один ожог, еще: Вскрик, еще вскрик: любимый, прости меня, я больше никогда не буду.

    Почему я всегда это кричу во время порки? Знаю ведь, что все равно не остановится, что розог будет ровно 25, а если плохо вести себя во время порки, например, ругнуться нецензурно, то можно еще и добавки огрести. Один раз таким образом еще 25 огребла.

    На десятом ударе захожусь рыданиями, отбросив всякий стыд и первоначальное намерение стойко держаться, какая уж там стойкость, когда раз за разом задницу просто жжет ужасный прут.

    Любимый улыбается: ну что такое, дорогая, ревешь, как маленькая девочка?

    — Больно! — глотаю слезы.

    — Ну, ты уже не маленькая, чтобы так орать, 5 штрафных за такую распущенность. Во время штрафных кричать нельзя, иначе не засчитывается, собираю волю в кулак, начинаю размеренно дышать, чтобы вытерпеть молча эти проклятые штрафные.

    — Раз!

    Искры из глаз! Аж прямо в рифму получилось, но мне не до поэзии. Надо подготовиться ко второму удару.

    — Два!

    С шумом выдыхаю воздух, кажется, удалось продержаться уже два удара. Осталось всего три.

    На третий стискиваю зубы до хруста. Опять выдох.

    — Четыре!

    Четвертый пошел легче. Прижимаю голову к обивке кресла.

    — Ну и последний погорячее, на закусочку непослушным девочкам, — смеется любимый.

    Мне не до смеху, да и куда уж горячее, но оказывается можно и горячее.

    — Пять! Закусываю губу до крови. Все. Можно расслабиться.

    Мой повелитель дает мне отдохнуть пару минут, я благодарно ему улыбаюсь, пытаюсь расслабить напряженные ягодицы, покрытые красными двойными рубцами, начинающими уже наливаться багрово-синим цветом.

    Он берет в руки плеть. Ох уж это ощущение жаркой черной змейки на бедре. После жесткого ротанга мягкая кожаная плетка кажется чуть ли не облегчением, но это только сначала. Удары ложатся на уже изрядно побитую попу один за одним без паузы и боль нарастает. Снова изо всех сил стараюсь не кричать, зная, что любимый не любит моих криков под плеткой, считает недостойным так орать. Мычу, издаю шипящие звуки, кусаю губы, плеть жалит без счета, я не знаю, когда он захочет остановить экзекуцию и от этого еще страшнее. Наконец боль пересиливает, слезы катятся градом, но я еще держусь и не рыдаю, только тихо всхлипываю.

    Безжалостная плетка захлестывает бедра, намеренно попадает между ног, обжигает распухшие губки, и тут я уже не могу не кричать. Боль пронзает меня, кажется насквозь и я срываюсь на банальный поросячий визг. Ох как же мне больно и стыдно, что не могу сдержаться, но боль все же пересиливает. Любимый хмурит брови, он недоволен моим визгом и наносит пять заключительных ударов специально по моей раскрытой киске. Визг сменяется бурными рыданиями.

    — Ну все, все уже, дорогая, больше плетки не будет, не плачь, — он целует мою измученную попку, пальцами разминает набухшие губки и целует их тоже. Я безвольно повисаю на кресле: кажется, все.

    Но не тут-то было. Он отвязывает меня, ставит на колени и спрашивает: ты осознала, ты считаешь, что ты достаточно наказана?

    — Любимый, это тебе решать. Ты же знаешь, я приму от тебя любое наказание, — бормочу я сквозь слезы, — мне очень больно, но я согласна на все, что ты мне назначишь. Я знаю, что я виновата и хочу, чтобы ты меня простил.

    — Даже если я сейчас захочу добавить тебе уже без вины? Просто так?

    — Да, если ты так решишь.

    — Хорошо, я хочу, чтобы ты сейчас громко и убедительно попросила меня о дополнительном и очень жестком наказании.

    У меня опять сердце опускается куда-то в живот, что-то меня ждет, но я храбро и громко говорю, правда голосок предательски дрожит: да, любимый, ты наказал меня недостаточно, накажи меня еще как следует, не жалей меня.

    Он улыбается и ведет меня в спальню к кровати, укладывает на нее, привязывает руки к спинке кровати, потом задирает мои ноги, широко разводит их в стороны и привязывает к той же спинке. Я смотрю на него обездвиженная, испуганная и беззащитная, понимая, что меня ждет дополнительно: он решил сурово выпороть мою киску, так, чтобы я это видела, от этого мне еще страшнее. Любимый берет пучок длинных и тонких березовых розог и наотмашь бьет по исстрадавшейся попе, этот нестрашный с виду веник обжигает и оставляет на натянутой коже ягодиц тонкие просечки, задыхаясь от неожиданной резкой боли, не могу даже вскрикнуть, в это время чувствую второй удар, третий. Все сливается в один болезненный ожог, попа горит огнем, он переходит на внутреннюю сторону бедер, а я перехожу на истошный вой, не в силах больше сдерживаться. Мне кажется, что это продолжается вечность, хотя на самом деле прошло не более 3–4 минут, да и количество ударов не такое уж и большое для меня. Обычно розгами он дает мне около сотни. Потом вдруг экзекуция прерывается, я не сразу замечаю это и все еще вою.

    Любимый успокаивает меня, целует, говорит, что осталось совсем немного. Оставляет несколько тоненьких недлинных розог из пучка и говорит, что сейчас будет сечь мою киску, именно такую, разбухшую, подготовленную ремнем и плетью, похожую, как он сказал, на мини-попку. У меня от страха внутри все холодеет, но я тут же согреваясь, почувствовав между ног первый обжигающий удар. Задыхаюсь от боли и страха, снова удар, здесь уже счет, как всегда ровно 25. Сквозь рыдания стараюсь считать про себя, сбиваюсь, от этого плачу еще горше. И вдруг боль прекращается и моя пострадавшая промежность чувствует горячий нежный поцелуй любимого. Меня захлестывает волна благодарности: спасибо, спасибо, мой дорогой, спасибо, что воспитываешь меня.

    Я со слезами искренне благодарю его за порку, причем, чем суровее порка, тем горячее моя благодарность. Любимый отвязывает меня, я встаю на колени перед ним и еще раз шепчу, как я ему благодарна, на меня накатывают волны счастья, порка закончилась, любимый больше не сердится. Он делает мне знак подняться, берет с прикроватной тумбочки зажимы для сосков и цепляет мне на грудь остренькие металлические зажимчики с грузиками, он зовет их крокодильчики. Потом цепляет еще по три зажима на свежевыпоротые нижние губки. Я задерживаю дыхание, но после порки эта боль кажется мне приятной. Теперь полчаса я буду ходить в зажимах, такой у нас ритуал после наказания. Я улыбаюсь и обещаю, что следующую неделю буду очень хорошо себя вести и прилежно учиться. Сейчас, когда порка позади, мне уже не страшно, но больше такого не хочется, уж очень было больно. Хотя, если любимый сейчас скажет, что он передумал и наказание не закончено, я отвечу только: хорошо, дорогой, наказывай меня столько, сколько сочтешь нужным!


    Одноклассница

    Брак мой оказался неудачен. Мы с женой быстро прискучили друг другу. Возможно, из-за того, что у меня не хватило, мужества предложить ей ту единственную, страдательную роль, в которой я мечтал бы увидеть свою любимую девушку, женщину, жену — полуобнаженную, распростертую на лавке, извивающуюся под розгой. Мое воображение прокручивает вновь и вновь, как ленту любимого кинофильма, один и тот же потрясающий эпизод, с которым ничто не может сравниться по силе воздействия.

    И я не знаю, то ли это счастье, то ли трагедия, что я в детстве подсмотрел не предназначавшееся для моих глаз зрелище.

    Мы жили тогда в Красноярске, я учился в средней школе, ходил в девятый класс и почти открыто был влюблен в свою одноклассницу Надю — скромную темноволосую девушку с длинной, до пояса, косой. Она была высокой, стройной, красивой. Впрочем, всем влюбленным их дамы сердца всегда кажутся идеалом. Не был исключением и я. Надя была девушкой дисциплинированной, тактичной, вежливой. Разговаривала она негромко, слегка потупив взор. Училась хорошо, на 4–5. "Тройки" получала очень редко, но если такое несчастье с ней случалось — переживала так, что на ней лица не было.

    И вот однажды, когда нам раздали после проверки контрольные работы, Надя, не стесняясь нас, своих одноклассников, громко разрыдалась — у нее стояла "пара".

    — Надьку сегодня драть будут дома. Хочешь посмотреть? — толкнув меня локтем в бок, прошептал в самое ухо сосед по парте. Он знал, что я к Наде неравнодушен.

    — А ты откуда знаешь? — вздрогнул я.

    — Уж знаю!.. Ее часто дерут — не раз видел. У нее отец — У-у-ух какой строгий! Если Надька 3 получила — значит, наверняка вечером будет порка. А уж за 2 ей сегодня шкуру спустят.

    Мы договорившись с соседом встретиться вечером, когда стемнеет, чтобы потом пробраться к Надиному дому и занять "наблюдательную позицию". Едва придя домой, я расписал родителям, какой сегодня интересный фильм идет в кинотеатре и как мне хочется его увидеть. Мама дала деньги на билет и разрешила пойти на вечерний сеанс. Так я смог уйти вечером из дома.

    Мы встретились с другом, когда на улице было уже темно, горели редкие фонари, в домах светились окна. Надя жила за несколько кварталов от нас. Ее семья занимала половину большого деревянного дома. Собаки во дворе не было. Мы тихонько проскользнули во двор и осторожно заглянули в окна. Занавесок не было — ведь окна выходили во двор, а не на улицу, и хозяева не видели необходимости опасаться чьих-то чужих взглядов.

    Пожалуй, мы пришли слишком рано: вся семья — отец, мать, бабушка, Надя, ее младшие брат и сестра — сидели за столом и ужинали… Разговоров нам не было слышно, да, по-видимому, их за едой и не было: все сидели тихие, сосредоточенные.

    На улице было холодно, дул пронизывающий ветер, мы быстро окоченели, а ожидаемое зрелище все не начиналось. После ужина женщины убирали со стола, отнесли в кухню и, очевидно, вымыли там посуду и лишь затем, нераньше чем через час, все вновь собрались в большой комнате. Надю поставили в центре. Она стояла, опустив низко голову и потупив взор, а отец ходил взад-вперед и читал ей нотацию. Минут через десять, когда воспитательная речь закончилась, на сцене произошла смена декораций: мать перенесла от стены на середину комнаты большую деревянную скамью, бабушка куда-то у шла и через минуту вернулась, неся высокую узкую бадью, в которой мокли длинные, толстые розги. Отец выбрал подходящий прут, попробовал его, взмахнув несколько раз в воздухе и, по-видимому, остался доволен. Розга была не менее метра в длину и толщиной в мизинец. От одного ее вида у меня по спине поползли мурашки. Что же в этот момент испытывала Надя?! Ведь предвкушение наказания страшнее самой порки! Мы увидели, как дрожащими, не слушающимися руками Надя спустила до колен рейтузы и панталоны, смешно путаясь в них, добрела до скамьи, высоко задрала платье и легла на скамью на живот, подложив ладони под голову. Мать привязала одним полотенцем Надины ноги к скамье возле щиколоток, другим — ее туловище чуть ниже подмышек. Мы отлично видели белоснежную голую попку, чуть подрагивающую от страха, чудесные, соблазнительные голые девичьи бедра и поясницу. У меня перехватило дыхание от увиденного, а в паху приятно защекотало. Тем временем отец удобно встал сбоку, широко размахнулся и со всей силы ударил Надю розгой. Нам, за окном, не было слышно, кричала ли она. Наверное, кричала. И сильно — потому что мы видели, как резко, несмотря на путы, дернулось ее тело, как вспухла на белоснежных булочках девчоночьих ягодичек кроваво-красная полоса. Отец сек Надю не спеша, с оттяжкой. Рубцы ровно ложились один к одному. Надя извивалась под розгой так, как извивается женщина в экстазе.

    Я смотрел во все глаза и увиденное намертво запечатлевалось в моей памяти. Мой "мальчик" в штанах давным давно проснулся, до боли налился кровью и поминутно взбрыкивал. Наказание дошло только до половины, когда я не выдержал, спустил, и по всему телу разлилась приятная истома.

    О, какое божественное наслаждение я испытал! Мне не хватало только того, что нельзя было вбежать в комнату, опуститься перед скамьей на колени, прижаться губами к иссеченному Надиному заду и целовать, целовать без конца алые, горящие огнем рубцы.

    Мой друг был прав — Надю наказали очень сурово, отец действительно "спустил ей шкуру": она получила неменее сотни розог, и ягодицы, и поясница, и верхняя часть бедер были иссечены в кровь. Я и подумать не мог, что моих одноклассниц так строго наказывают родители. Когда порка закончилась, мать подошла, вытерла тряпочкой кровь, отвязала Надю, она сама поправила одежду, после чего скамью поставили на место, убрали бадью с розгами и все ушли в другую комнату. Вскоре в доме выключили свет. Мы, потрясенные увиденным, молча разошлись по домам.

    Этой ночью я спал неспокойно. Вновь и вновь мне снились одни и те же сны — во всех вариантах варьировалась увиденная Надина порка. Причем я ощущал себя не за окном, а в роли Надиного отца. И эта перемена ролей была еще более возбуждающей — я не находил себе; места в постели, на меня волнами, один за другим накатывали оргазмы. Утром трусы были мокрыми и липкими, а половой член болел, как после тяжелой работы.

    В классе Надя вела себя как ни в чем не бывало. Ни словом, ни жестом она не подавала виду, что вчера ее жестоко высекли. А я, едва бросив на нее взгляд, сразу же в мельчайших подробностях вспоминал все, чему накануне стал свидетелем.

    Потом увиденная сцена порки перестала быть навязчивой, но ее сменили сны и фантазии, в которых действие хотя и развертывалось по-другому, с другими действующими лицами, но обязательно кульминировало таким эпизодом, когда я сек свою возлюбленную.

    Моя первая школьная любовь, как это часто бывает в жизни, растаяла, словно дым, едва мы вышли за порог школы. Я не стал добиваться Надиной руки, чувствуя, что мне непременно захочется ее сечь, если мы поженимся. Вскоре она вышла замуж за другого и я ее больше не видел — только в снах, которые продолжают мне сниться. Думая, что другая женщина вытеснит из памяти сладострастно-кровавый образ, я женился на подруге из университета. Она не знала о снедающем меня желании, а я в первую же брачную ночь с ужасом убедился, что могу проявить мужские качества лишь тогда, когда воображаю свою жену лежащей связанной на скамье, с оголенным, исполосованным розгами задом. Мы расстались, когда я почувствовал, что фантазии перестали меня удовлетворять, а на реализацию их в действительности не хватало мужества испросить у жены согласия: я не хотел, чтобы она сочла меня зверем, садистом, ненормальным.


    Озеро

    На легких волнах играли яркие блики. Блаженно жмурясь, Маринка неспешно плыла вперед, и мутноватая зеленая вода упруго поддавалась уверенным движениям ее сильного тела. Она давно уже потеряла счет времени. Вода была почти, как парное молоко, — спасибо щедрому июльскому солнцу. В такой можно плавать часами. А если даже заноют непривычные к столь длительным упражнениям мышцы — что ж, перевернись на спину и зависни в сладком безвременьи, полностью расслабившись, запрокинув голову и закрыв глаза.

    С берега озеро казалось гораздо меньше, чем было на самом деле. Маринка великолепно плавала, полностью оправдывая свое "морское" имя, и частенько одолевала разные водоемы — это было одним из ее излюбленных развлечений. Но правильно оценивать расстояния так и не научилась. Вот и сейчас она плыла уже больше часа, а завлекательная синяя полосочка леса впереди отодвигалась все дальше и дальше, словно дразня ее.

    Маринка почти перестала грести и, щурясь, вгляделась в недосягаемый берег, оценивая, сколько времени ей потребуется, чтобы все-таки до него добраться. Как же это все-таки здорово — всматриваться в незнакомый берег, когда, по мере приближения к нему, проявляются все новые и новые детали — словно на фотографии. Потом наконец коснуться самыми кончиками пальцев вытянутых ног ускользающего дна. Проплыть еще немного, снова нащупать дно, чтобы уже уверенно встать на него. А дальше… Можно вылезти на берег, погреться на солнышке, побродить немного по лесу — прежде, чем пускаться в обратный путь. Или даже просто постоять по пояс в воде, с удовольствием переводя дыхание и любуясь то травой и деревьями, то сверкающей озерной гладью, которую — ты знаешь — немногим дано преодолеть вот так, вплавь, без лодки.

    Нет, слишком далеко. Будь Маринка одна, она бы — уж будьте уверены — переплыла озеро, хотя бы на это ушло полдня и еще столько же — на возвращение обратно. Но Денис всегда так волнуется, когда она далеко заплывает. Он, правда, тоже неплохо плавает, но быстро устает, замерзает и вылезает на берег — нежиться на солнышке и ждать ее. Она вздохнула, взглянула с сожалением на оставшийся неисследованным берег — и повернула назад. Ее стройное обнаженное тело мягко белело сквозь зеленоватую воду. Озеро находилось вдали от города, так что здесь вполне можно было обойтись без купальника. Маринка чрезвычайно ценила такую возможность.

    Возвращение всегда менее увлекательно. Все равно, конечно, приятно, но нет вкуса новизны, азарта первопроходца. Просто есть расстояние — и немалое — которое надо преодолеть. А потом можно будет в сладком изнеможении упасть на горячий белый песок у воды и дремать на солнышке до самого вечера, ведь они с Денисом решили провести здесь несколько дней.

    Ф-фух, вот и плакучие ивы, живописно склонившиеся над водой. Маринка напрягла зрение, высматривая мужа. Наверняка он тревожится, все-таки ее не было достаточно долго. Да, вот он, стоит у кромки воды. Ох, похоже, ее снова ждет нагоняй.

    Ее ступни коснулись твердого, ребристого от волн песчаного дна. Маринка выпрямилась. Стоя по бедра в воде, преувеличенно аккуратно пригладила мокрые светлые волосы, завившиеся колечками. Понимала, что сейчас ей влетит. И заслуженно! Он ведь так просил ее не заплывать слишком далеко, объяснял, что волнуется за нее, что ему необходимо хотя бы ее видеть. Поддавшись очарованию убаюкивающих озерных волн, она начисто забыла о своем обещании.

    Маринке сделалось стыдно. Опустив голову, она медленно вышла на песок и подошла к мужу. Денис молча смотрел на нее. В упор. Ей стало не по себе от этого взгляда. И как-то неуютно от собственной наготы, которая — еще так недавно — была источником радости и возбуждения.

    — Прости, пожалуйста, — начала она. — Меня долго не было?

    Слова прозвучали неестественно, она сама это чувствовала.

    — Почти четыре часа…

    Четыре часа! Ей-то казалось, что прошло совсем немного времени. Бедный Денис! Он, должно быть, решил, что она утонула! Будь у них лодка, он мог бы поплыть на поиски, но у их старенькой надувнушки вчера как раз лопнул баллон, да так, что и не починишь. Маринка готова была провалиться сквозь землю.

    — Пойдем, — он взял ее за руку.

    Маринка безропотно покорилась, целиком поглощенная чувством вины. Денис подвел ее к дереву, растущему неподалеку от их палатки. Велел повернуться к нему лицом и обхватить руками ствол над головой. Похоже, он собирался ее отшлепать. Что ж, она не будет сопротивляться. Охваченная раскаянием, Маринка была готова на все, только бы муж простил ее. Она знала, как сильно он ее любит и могла представить себе, что он должен был чувствовать при мысли, что она, возможно, погибла.

    Порывшись в рюкзаке, Денис извлек на свет длинную, прочную веревку и крепко привязал к дереву поднятые Маринкины руки. Конца веревки хватило еще и на то, чтобы, пропустив ее подмышками, накрепко примотать девушку к древесному стволу.

    — Не надо привязывать, — слабо запротестовала Маринка. — Если ты хочешь меня выпороть — выпори. Я это полностью заслужила и не стану тебе мешать.

    Денис не ответил. Снял ремень и, захлестнув им Маринкины колени, притянул их к дереву. От этого ее попка сразу выпятилась, полностью готовая к воспитательным действиям. Нежные груди и живот девушки прижимались к шершавой коре. Маринка поморщилась.

    Осторожно повернув голову, она искоса следила за мужем. Он отошел к иве, чтобы наломать веток. Маринка услышала сочный хруст и немного погодя свист — когда Денис, аккуратно общипав листья, опробовал прут. У нее упало сердце. Конечно же, она виновата, да, но розги — это так больно!

    — Ден, — робко окликнула она. — Ну, пожалуйста, не надо прутом. Я действительно больше не буду. Это было в последний раз.

    Нет ответа. Только новый хруст ветки, шорох обрываемых листьев и резкий свист, при одном звуке которого мучительно холодеет в животе. Пауза — это Денис выбирает ветку. И опять хруст. Так Маринка насчитала порядка шести или семи прутьев.

    Ее начала бить дрожь. Иногда Денис шлепал ее ладонью и, хотя это было лишь эротической игрой, своеобразной острой приправой к сексу, и нравилось им обоим, попке все-таки было больно. А один раз ей пришлось отведать ремня — за то, что поздно вернулась домой, не предупредив о том, что задерживается. И, надо признаться, ощущения были не из приятных. Правда, сразу после порки Маринка с Денисом помирились, и все было прекрасно, но попа даже на следующий день была красная и горела. И сидеть было несколько больно. Прутом же Маринке доставалось до этого лишь пару раз, да и то лишь слегка, в шутку. Но и этого было более, чем достаточно, чтобы полностью отбить у нее охоту когда-либо всерьез испробовать его на своей попке.

    Вооружившись до зубов, Денис подошел к жене, со страхом ожидавшей своей участи. Маринка начала всхлипывать.

    — Ты сама знаешь, что заслужила это, — сказал он, положив ладонь на гладкую выпуклую попку девушки. — Я тут чуть с ума не сошел. Мне надоело просить, надоело уговаривать. Раз ты отказываешься слушать меня добровольно, розги заставят тебя прислушаться. Возможно, они даже спасут тебе жизнь. Ты без конца рискуешь, вечно испытываешь свои силы. Имей в виду, что чаще всего тонут не те, кто совсем не умеет плавать или плавает плохо. Чаще всего тонут именно хорошие пловцы, чересчур самоуверенные, чтобы соблюдать осторожность. Ты слишком мне дорога, и я не допущу, чтобы ты так глупо рисковала своей жизнью. Я должен заставить тебя остановиться. И сейчас я не буду тебя щадить. Настегаю так, чтобы ты надолго запомнила эту порку. Может быть, ты наконец осознаешь, какую боль причиняешь мне.

    Он мягко провел рукой по выставленной попке Маринки. Еще прохладная после купания кожа почти полностью высохла, и лишь отдельные капельки воды блестели на солнце. Денис не спеша выбрал прут, свистнул им в воздухе. Ягодицы девушки испуганно вздрогнули и сжались. Он снова помедлил, ему все-таки было жаль ее. Но она заставила его пережить такой ужас, такую беспомощность! Она-то совсем не заботилась об его чувствах. Денис решительно взмахнул розгой.

    Первый удар лег поперек ягодиц, точно по их верхней границе, и тело отозвалось резкой, как выстрел, болью. Маринка изогнулась и замотала головой. На белой шелковистой коже вспыхнула выпуклая пунцовая полоса. Денис подождал, пока девушка успокоится. И стегнул снова. Изо всех сил. Второй рубец набух чуть пониже первого, почти параллельно ему. Маринка дернулась и не смогла полностью подавить стон. Денис снова выждал, давая ей полностью прочувствовать боль от удара, и опять поднял розгу.

    После первых пяти ударов, покрывших верхнюю часть попки аккуратными, словно по линейке проведенными красными полосами, он сделал передышку, чтобы сменить прут и зайти с другой стороны.

    Новый удар обжег круглые полушария девушки немного пониже предыдущего, и Маринка, до сих пор изо всех сил сдерживавшая крик, заревела уже в голос. Гибкий прут смачно шлепал об ее беззащитный зад, обвивал тело, впечатываясь в кожу, и острая жалящая боль, казалось, заполняла весь мир. Не помня себя, Маринка захлебывалась слезами.

    После первого десятка розог попка была уже сплошь покрыта рельефными багровыми рубцами и начала краснеть. Последний удар пришелся прямиком на границе с бедрами. Денис сек со знанием дела.

    Он отбросил истрепанный прут и взял новый. Дал девушке чуть-чуть перевести дыхание. Зашел сзади. И начал стегать наискосок — по правой половинке. Теперь каждый новый рубец пересекал несколько старых. Маринка взвыла. Она вертелась и ерзала, пытаясь увернуться от розги, прижималась к стволу дерева, то напрягала ягодицы, то пыталась расслабить их, надеясь этим хоть немного уменьшить боль. Между лопаток выступил пот.

    Опять сменив розгу, Денис стал сосредоточенно трудиться над левой половинкой Маринкиного зада. Теперь девушка вопила уже до удара, едва лишь заслышав свист приближающегося к попке прута.

    — Хва-тит! Да хва-а-а-тит же! Господи, как же больно!

    Увлекшись наказанием, Денис ничего не видел вокруг — лишь прут в своей руке, да исполосованный красный зад, беспомощно крутящийся в панических попытках избежать розги. А между тем за ним уже довольно долгое время с интересом наблюдали с воды байдарочники. Они проплывали мимо в поисках места для стоянки и чуть не уронили весла при виде необычного зрелища: крепкий загорелый парень в шортах самозабвенно нахлестывает прутом отчаянно визжащую голую девчонку, привязанную к дереву. Причем фигурка у девочки умопомрачительная. Один из туристов принялся спешно нашаривать фотоаппарат, но другой схватил его за руку и предостерегающе приложил палец к губам.

    Схватив новый прут, Денис зашел слева и начал пороть с оттяжкой, всю душу вкладывая в каждый удар. Маринка выла уже не переставая.

    Остановившись, Денис нагнулся, нашаривая очередной прут. Он тяжело дышал. Вытерев пот со лба, он обогнул дерево, чтобы высечь Маринку с другой стороны. Зрителей он по-прежнему не замечал.

    — Денис, ну, хватит, ну, не могу я больше, — взмолилась девушка, воспользовавшись короткой передышкой. — О-о-о-ий!

    Розга опять принялась за дело. Выдав Маринке очередную порцию горячих очень быстро, не давая перевести дух, Денис отшвырнул прут. Положил ладонь на горячую, густо оплетенную рубцами попку девушки, жалобно сжавшуюся даже от этого ласкового прикосновения.

    — Ты ведь знаешь, я никогда не поступил бы с тобой так. Но сегодня ты меня действительно довела! Ладно, надеюсь, этот урок тебе хотя бы запомнится. Сейчас последние пять розог — и все.

    — Нет, нет, ну, пожалуйста, хватит!

    Раздвинув траву, Денис подобрал последний прут. Посвистел им в воздухе, проверяя гибкость, а больше для того, чтобы потянуть время.

    — Не-е-ет! — Маринка заплакала навзрыд.

    Денис задумчиво посмотрел на исхлестанную попку, осторожно провел кончиком розги между ее половинок. Примерился. Первые два удара пришлись крест накрест, наискосок. Третий — по границе с бедрами. И два последних — снова крест накрест.

    Уронив прут, Денис принялся отвязывать рыдающую девушку. Сообразив, что парень на берегу, похоже, закончил наказывать свою подружку, байдарочники, стараясь не шуметь, подобрали весла и тихонько уплыли, поминутно оглядываясь.

    Едва Денис распустил веревки, Маринка обессиленно осела на траву, схватившись обеими руками за выпоротую попку. По щекам, не переставая, катились слезы. Денис опустился рядом с ней на землю, прижал ее голову к своему плечу, гладя по волосам, утешая и убаюкивая.

    — Ну, все, все, любимая. Пойми, мне пришлось это сделать. Я так за тебя боялся!

    Он нежно обнял девушку за плечи и достал из кармана шортов платок, чтобы вытереть ей слезы. Маринка постепенно затихла, закрыв глаза и прижавшись к нему.

    Легкие волны вкрадчиво облизывали мелкий песок дикого пляжа, добела раскаленный солнцем. И тихо, лениво плескались.


    Катя Алова


    Первая порка в 19лет

    Когда мне исполнилось 19 лет, я по объявлению в интернете нашла работу домработницы у одной обеспеченной дамы. Я приехала на собеседование в один из Московских офисов, где меня встретила крупная, хорошо одетая дама лет 45, она представилась Еленой Петровной и сказала, что ей в загородный дом нужна домработница, объяснила мои обязанности: уборка дома, готовка еды, мытьё посуды, стирка и т. п. проживать я буду в том же доме в отдельной комнате(меня это устраивало, потому что я не из Москвы), зарплату мне она назвала довольно высокую, на мой взгляд. После беседы Хозяйка сказала, что если я согласна со всеми условиями, то должна подписать договор, я так обрадовалась предстоящей работе и особенно зарплате, что подписала договор даже не читая.

    — Ну, вот и хорошо. Сказала Хозяйка, раз ты согласна то сейчас я тебя и отвезу в мой загородный дом.

    Приехав, я увидела большой трех этажный особняк, на территории находилась охрана. Когда мы вошли в дом Хозяйка сказала, что по правилам я обязана сдать на хранение свои документы и мобильный телефон, я сначала хотела возразить, но она показала мне пункт договора в котором это было написано, а договор я сама подписала, деваться было не куда и я отдала документы и телефон подошедшему охраннику. Дальше она провела меня в комнату, в которой мне предстояло жить. Ну вот располагайся и приступай к работе-сказала Хозяйка, рассказав, что я должна делать по порядку. И я приступила к работе, убирала, готовила, стирала, так прошло несколько дней. В один из дней в доме собрались гости, человек 30, женщины и мужчины разных возрастов. Гости расселись в большой столовой за столом стоящим буквой «П», а по середине столовой получилось довольно большое свободное пространство, наверное для танцев. Я начала разносить еду и напитки и в результате одного неловкого движения я опрокинула стакан с соком на одну из дам, её розовое платье было безнадёжно испорчено. Тут дама начала на меня орать, всячески обзывать, я попыталась извинится, но куда там. Из за стола встала Хозяйка и обратившись к гостям сказала, чтоб они успокоились, домработница за этот проступок будет сурово наказана, потом обратившись ко мне она сказала, чтоб я немедленно шла в свою комнату и дожидалась её. В комнате я прождала хозяйку наверное около часа, зайдя в комнату хозяйка жёстким голосом приказала идти за ней и отвела меня обратно в столовую. Зайдя в столовую я увидела, что гости также сидят за столом, только дама на которую я пролила сок сидит уже в другом платье, а посреди комнаты стоит лавка с привязанными к ножкам верёвками, а рядом стоит кадка с розгами. Не ужели меня хотят выпороть розгами — пронеслось у меня в голове, меня никто и некогда не порол, о порки я знаю из книг, да несколько раз видела фильмы со сценами порки. Мои мысли прервал голос Хозяйки:-Ну вот что голубушка раз ты сумела провинится, то должна за это быть наказана, так что давай живо снимай с себя всё и укладывайся на лавку попой к верху, сейчас я тебя за твой проступок пороть буду. Я возмутилась, что не имеете права и т. д., на что хозяйка сказала, ты же сама подписала договор, в нём сказано и по поводу наказаний, если не веришь я могу дать тебе почитать его. Я пожалела, что не прочла договор сразу и поняла, что порки мне не избежать, я только попросила не пороть меня перед гостями. Но Хозяйка железным голосом заявила, что пороть меня будет именно здесь и чтоб не тянула время а по быстрее раздевалась и ложилась на лавку, гости в знак согласия зааплодировали. Я дрожащими руками сняла блузку и юбку, осталась стоять в лифчике и трусиках «стрингах», которые прикрывали только мою писю а попа была совершенно голая, но хозяйка сказала, чтоб я сняла с себя лифчик и трусы и не вздумала прикрываться руками, я сняла с себя всё и осталась совершенно голая, ну вот и хорошо-сказала Хозяйка а теперь ложись на лавку. Я легла на лавку а Хозяйка сразу привязала мои руки и ноги, а также ещё привязала меня и за талию, так что я не могла пошевелится. За твой проступок-начла хозяйка-я тебе назначаю 30ударов розгами, после того как я закончу тебя порть, каждый из гостей может самостоятельно выпороть тебя назначив столько ударов, сколько посчитает нужным и только как все собравшиеся решат, что ты наказана достаточно, ты сможешь уйти в свою комнату. Выбрав один из прутьев Хозяйка со свистом рассекла им воздух, подойдя ко мне она погладила рукой мою попу и говорит: Ах какая белая и гладенькая попа, ну ничего сейчас я её разукрашу хорошенько и с этими словами мою попу обожгло словно огнём, я дико закричала, а порка продолжилась.

    Хозяйка порола меня не спеша но очень сильно, старалась не попадать по одному и тому же месту

    делая всё новые и новые рубцы на моей попе. Когда она закончила порку, моя попа горела огнём,

    а она обратившись к гостям спросила — Кто хочет тоже выпороть эту девку можете приступать. Первая поднялась дама на которую я пролила сок, взяв из кадки розгу и посвистев ей в воздухе, как это делала Хозяйка, дама подошла ко мне и говорит: — Ну сейчас, дрянь, ты у меня узнаешь, как проливать сок на дорогие платья, я тебе назначаю 100ударов. Порола меня дама тоже довольно сильно. меняя розгу после каждых 10ударов, во время порки я орала как резанная, было очень больно. Закончив меня пороть дама пригласила следующего, желающего меня выпороть, но к моему счастью желающих больше не было, только один мужчина предложил Хозяйки, чтоб завтра я их обслуживала абсолютно голой и если будет что-то не так с моей стороны, то он лично выпорет меня кнутом с конюшни, Хозяйка согласилась с предложением мужчины, меня отвязали и я потащилась зализывать раны в свою комнату.


    Первая порка Дашки

    Это произошло уже довольно давно. Дашка к тому времени уже была привлекательной старшеклассницей с внушительными грудками и безмерно красивой круглой попой. Её довольно смуглая кожа и характерное лицо выдавали соответствующую национальную принадлежность к "народу Книги". Но, несмотря на свою привлекательность, тогда Дашка только начинала прилагать усилия для привлечения внимания противоположного пола.

    Сейчас Дашка уже закачивает школу, имея за плечами внушительный опыт половых похождений. Но не это то самое главное, почему её приключения заслуживают столь пристального внимания. Куда интересне то, что по иронии судьбы Дашкиной попке приходилось иногда отвечать за её непослушание в очень пикантных ситуациях.

    А первый такой случай выдался в аккурат в конец учебного года. Тогда мы, несколько человек, по приглашению Дашки согласились зайти к ней домой после уроков в последний день учебного года и за чашкой чая обсудить ушедший год и поделиться друг с другом планами на лето. Дашка жила минутах в двадцати ходьбы от школы на двенадцатом этаже. Пока мы в составе пяти-шести человек двигались в ту сторону, Дашка от чего-то решила поделиться с нами довольно-таки внутренними подробностями об их семье. Так как я давно дружил с Дашкиным братом Денисом и всё это знал, мне эти подробности были скучны. Дашкина мама, рослая и крепкая женщина, имела много любовников и часто их меняла. Отец Дашки об этом знал, но предпочитал молчать с целью неразрушения семьи. Вот такой вот он был еврей. Но я знал и о другом. Так как я был хорошо знаком с Дашкой, она рассказывала мне, что самый последний любовник её мамаши ей и самой понравился и она не прочь была с ним сама пофлиртовать. В общем, ему эта идея не особо понравилась, и, когда

    похотливая Дашка сняла свои штанишки, выставил её вон с обещаниями рассказать всё маме, когда та вернётся из командировки. Это событие ожидалось через два дня, и Дашка не знала, что от него ожидать.

    Дома у Дашки мы просидели недолго, когда входная дверь в её квартиру начала издавать характерные звуки. Это мама Дашки и Дениса, который поехал на пикник со своим классом, параллельном нашему, вернулась из командировки, почему-то раньше запланированного срока. По Дашке было видно, как неприятно было для неё это обстоятельство, ведь ожидался непредсказуемый разговор мамы с неудавшимся партнёром. Так оно и было — первым делом мама поприветствовала нас и пошла в свою комнату звонить. Дашка тоже схватила трубку и по мере продолжения разговора постепенно белела. Внезапно она кинула трубку, и буквально через секунду в комнату, где мы находились, ворвалась её мать, которая, наоборот, выглядела заметно покрасневшей от ярости.

    Перед нашим взором предстала удивительная картина. Мама начала кричать на Дашку и сказала ей спустить штаны и лечь, положив попу на мягкий подлокотник дивана. Она вынула из юбки свой декоративный чёрный ремень, спешно сложив его вдвое. Дашка фактически потеряла дар речи и могла только робко просить прощеия и произносить отдельные слова насчёт того, что её раньше так никогда не наказывали и что здесь много её друзей.

    В этот момент я понял, как не повезло Дашке с ремнём — тонкий и круглый в разрезе, он скорее был похож на средней толщины гибкий провод и, наверняка, стягал очень больно. Как я понял, перед нами должна была произойти самая первая порка этой юной красавицы — это следовало из того, что произносила Дашка, и что раньше она никогда не рассказывала мне о таких инцидентах.

    Я не успел опомниться, как Дашка послушно повиновалась перед нашими глазами указаниям своей мамы. По её лицу мы могли наблюдать, как она напугана гневом матери и, вероятно, пытается сделать так, чтобы не злить её ещё больше. Она уже лежала, как сказала ей мать, нервно оглядываясь в её сторону. Джинсы её были расстёгнуты и спущены, что открывало взору пышную для её возраста гладкую довольно смугловатую задницу. Но было заметно, что прижимая ляжками верх брюк к внешней стороне подлокотника дивана, Дашка всеми силами старается удерживать свои штаны, чтобы они не спали ещё ниже и не продемонстрировали всем нам её девичью письку.


    Я посмотрел на других невольных, но, по-моему, даже благодарных за это, зрителей, чтобы завпечатлеть в своей памяти выражения их лиц во время такого душещепательного события. Как и предполагалось, пацаны разинули рты и всецело устремили свои взоры на круглый объект наказаия. Была там и одна девчонка, Валька. Она тоже с неподдельным интересом разглядывала попу своей подруги, но я заметил на её лице ещё и некоторое волнение. Кто знает, может её тоже захотят выпороть! Ведь они то все так и не знали, за что наказывают Дашку.

    И в это время, которое после появления матери и отдаче ей своей дочери соответствующих приказов было заполнено её криками и длилось не больше полминуты, мать нанесла первый удар по спешно оголённой Дашкиной попе. Удар был очень резкий и молнеиносный. Сразу после соприкосновения ремня с попой мама приложила усилия для того, чтобы отдёрнуть свой ремень обратно, тем самым причиняя наибольшую боль. Узкий красный одинокий рубец показался на девичьей попе, несмотря на то, что ремень был сложен вдвое. Дашка издала впечатляющий крик, но второй удар последовал незамедлительно. Он был абсолютно идентичен предидущему — такой же быстрый и резкий, оставляющий яркий рубец. Дашка орала от боли, а мама в ярости продолжала наносить всё такие же быстрые и болезненные удары, не оставляя пауз между ударами, насколько это возможно. "Мамочка, прости!" — вопило юное создание, вертя своей очаровательной попой, которой, однако, ни разу не удалось увернуться от всё новых и новых ударов. Где-то после десятого удара штаны, наконец, свалились, а трусы находились посреди ляжек, что уже не могло помешать полному характеру открывшейся картины.

    Дашка уже не могла сдерживать себя и старалась раздвинуть ноги, насколько это возожно. Под очаровательной исполосанной попой появилась юная пися, которая, к моему удивлению, уже не казалось девственной, хотя установить это стопроцентно не представлялось возможным. Но мать не обратило на это внимания, приговаривая: "Вот так, опозорю тебя перед всеми, будешь знать!" или "Так тебе, повертись перед мальчиками!". Позже я узнал, что нам всем, находяшимся там, очень понравилось это зелище.

    Дашка дрыгала ногами, вертела попой, визжала, выкрикивала матные слова. На это мать заметно усиливала удары, стараясь, однако наносить их параллельно друг другу, чтобы нарисовать аккуратную картину из красных полос. Она била свою дочь без всякого сострадания, невзирая даже на то, что Дашкина попка впервые знакомилась с таким наказанием. Вероятно, она была слишком обижена проделками её дочки и не желала ограничиться приемлимой для такого случая строгостью порки, применяя все свои силы для причинения Дашке невыносимой боли. Это было видно и по Дашке, чья попа подпрыгивала, и которая ревела словно ребёнок, безо всякого достоинства, умоляя мать прекратить.

    После минуты экзекуции, что примерно соответствовало 40 ударам, мать стремительно бросила ремень на диван, на который упиралась попой и руками Дашка, и выша из комнаты. Дашка, поняв, что наказание окончено, после того, как я и другой пацан подошли и погладили её попку, попыталась встать, но ещё какое-то время находилась в этом заманчивом положении. Вдруг ей пришло в голову попросить нас полить её попу холодной водой.

    "Красивые у тебя прелести" — промолвил я. "Классно тебя лупили" — сказал кто-то из мальчиков. Потом Дашка легла на диван выпячив голую отстёганную попу, которую Валька заботливо накрыла мокрой материей. Но я вскоре эту материю сорвал — так красивее, и Дашка ничего не смогласделать — слишком уж интересное зрелище открывалось, чтобы мальчишки позволили себе его упустить. Мы подвинули стулья и начали расспрашивать её про порку. Не сразу возник вопрос, за что же, всё таки её высекли, но она рассказала всё, как рассказывала мне. "Ну ты даёшь!" — искренне удивилась Валька.


    Письмо

    Приветик Настенка. Я уже давно не задаю себе вопросов почему Питер, Москва, или даже Ереван, и так далее, список может занять с пол сотни строк… Но не Киев… И все равно я не жалею что родился в Киеве. Потому что в любом другом городе, а я был много где поверь, я бы не смог написать также как в этом городе. Потому что этот город просто создан для поэзии. Каждый его уголок пропитан историей Киевской Руси. Вот времена то были… Домострой…. Покорные девицы вяжущие для себе розги в пучки по пятницам накануне субботы.

    А сейчас что? Матриархат и феминизм долбанный наступает по всем фронтам… Но все равно… Выходишь в этот парк, тот самый который описан в моем рассказе "Воспитание Елены", смотришь на эти ивы у воды, там есть совсем старенькие ивы. И думаешь, сколько же они перевидали… сколько женских пальчиков ломало для себя с них прутики, пусть не наманикюреных, без длильных ногтей, но не менее нежных ручек чем в наше время, пусть не таких раскованных и с кучей тараканов в голове, но не менее мокрых девочек от одной мысли что их будут пороть, от мысли "Меня сегодня выпорят", от мысли что бы было если б за этим подсматривал парень с соседской хаты, который ей не безразличен.

    Что он бы видел то как она задирает юбочку, спускает пусть не современные сексапильные трусики, а простые панталоны которые носили в те времена. От этих мыслей у нее пробегают мурашки по позвонку, а к груди до самого горла подкатывает слодострасный комочек, который одновременно так приятно щекочет и обжигает и заставляет дыхание замереть, заставляет набухнуть и затвердеть своими острыми сосочками юное тело, а сердце перестать на мгновение биться, что б потом заколотится как после хорошего кросса. А потом это все спускается теплой волной все ниже от горла к груди, по нежным лопаткам скользит к изящной талии, оставляя на спине капельки пота, и доходит до самого сокровенного, где тут же выделяется любовной росой и начинается такой сладкий и мучительный зуд, который может быть удволитворен только чувством полного и глубокого заполнение чем то твердым, теплым и пульсирующим от напряжения..

    И вместе с этим чувством другое чувство, чувство боли в иссеченных ягодках, которые вовремя этого всего сжимают крепкие мужские руки. И мысль о том что тебя взрослую только что пороли в этот момент придает тебе дополнительную сексуальность, чувствительность и женственность, потому что только что ты еще была нашкодившей девчонкой, которая с розовыми щечками от стыда и вожделения заголялась перед лавкой, перед своим милым, а сейчас ты уже взрослая и властная женщина, которая не смотря на то что у нее высечен весь зад, и пару полосочек розовеет чуть пониже на стройных ножках, готова свести сума и взять подконтроль любого мужчину лишь одним похотливым взглядом.

    И ты это делаешь настолько умело, как опытная путана и настолько при этом краснея и стесняясь как невинная девушка, и все как в первый ваш поцелуй, все как в первый раз. И не какой наигранности, только искренние чувства стыда, в перемежу с болью и желанием… Лишь одна деталь состоящие из красно-розовых полосочек ниже талии свидетельствует о том, что вы уже давно знакомы друг дружке, и о том, что это ангельско-ельфическое создание с невинным взглядом и обалденной фигуркой уже успела заслужить хорошенькую трепку, которую ради тебя любимого перенесла достойно, как леди а не как доярка которую секут в конюшне.

    Идешь дальше по парку и видишь березовые рощи. Я всегда задавался вопросом. От чего березовый сок такой сладкий, девственный и слегка соленый…

    И лишь спустя много лет открыв себя в «Теме», я понял ответ… Потому что ветки этой самой березы впитывали в себя весь аромат девичьего девственного тела, их пот и слезы, а иногда и капельки крови с рассеченной кожи неопытной грубой рукой. И потом невидимой связью на молекулярном уровни передавали это все дереву, даже если до него были сотни метров и даже километры. Это изменяло его ДНК и привело к тому что сок этой березки становился не просто сладким а еще и… даже не знаю это надо попробовать, понюхать, это надо уметь почувствовать в этом соке, почувствовать то что так не понять обычным подкаблучникам и долбанным феминисткам.

    Да, что то меня понесло сегодня. Надеюсь несильно загрузил. Жду письма с твоим фото. И надеюсь ты не против если я опубликую все выше написанное под названием «Письмо», я думаю ты же не одна Настена на весь ваш город. Вроде неплохой рассказик вышел пока тебе письмо писал. Да и еще, вот тебе парочку рассказиков, не знаю какой ты из них читала, поэтому высылаю все 4. До связи…


    Лирик 2007 г.


    P.S: Из письма своей поклоннице, отвечая на вопрос почему место проживание именно КИЕВ… Дорогие девушки всем отвечу, а тех кто живет в Киеве и не слишком стара возьму на свое воспитание пишите, по прежнему жду Ваших писем. Лирик liriky@mail.ru


    Пока меня не будет

    "Я договорилась о твоем наказании" сказала Лиза Джону по телефону.

    Лиза была далеко, а завтра воскресенье — день его еженедельной порки.

    "Я им рассказала, как тебя надо пороть. Мне бы хотелось, чтобы ты представил, будто тебя порю я и безропотно выполнял их приказы как мои собственные.

    Это ясно?"

    "Да мэм"

    "Не опаздывай!" предупредила Лиза.

    "Нет, мэм!"

    "Ок, молодец. Хороших снов! Люблю тебя!"

    "Я тоже тебя люблю" ответил Джон.

    По адресу, который дала ему Лиза, располагалось старинное викторианское поместье. Сад был полон роз, солнце отражалось от кремовой краски. Пройдя через сад, Джон поднялся на крыльцо и нервно позвонил в дверь. Через несколько минут ему открыла высокая женщина в туфлях на шпильке, делавшей ее еще выше. На ней была блуза с глубоким вырезом, отороченным кружевом, и короткая юбка. Ее ноги казались невозможно высокими. Ее волосы цвета воронова крыла свободно падали на плечи. Ее глаза были пронзительно голубого цвета.

    "Да?"

    Внешность женщины так потрясла его, что несколько мгновений Джон не мог произнести ни слова.

    "Мне назначено"

    "Вам назначено что?"

    Сначала Джон подумал, что он, должно быть, ошибся адресом, но ее одежда подсказала ему, что он пришел по адресу.

    "Порка, мадам" сказал он.

    "Входите", сказала она и закрыла за ним дверь, когда он вошел. Попросив его назваться, она открыла книгу, лежавшую на подставке.

    "Ага, вот оно! Вам назначено у Алисии. Прошу следовать за мной".

    Он пошел за ней через холл в офис, ее каблучки стучали по твердому дереву паркета. Джон мог видеть, как мускулы ее попы двигались под обтягивающей ее тканью юбки. Привратница села за стол, на котором не было ни бумаг, ни даже телефона. Наверное, именно через такие столы перегибают негодных мальчишек, с трусами, снятыми до лодыжек, чтобы выпороть их тростью, подумал Джон.

    Открыв картотеку, женщина нашла нужную папку и положила ее перед собой. Достав из нее два листка, она углубилась в чтение.

    "Ваша жена Лиза попросила нас наказать Вас в ее отсутствие. Наказание будет включать в себя строгую порку, во время которой Вы будете обнажены. Вы должны быть готовы к тому, что эта порка причинит Вам боль, после нее могут остаться синяки и рубцы. Во время порки Вас могут привязать к скамье. Будьте любезны, подпишите эту форму, если Вы согласны".

    Джон дрожащими пальцами подписал документ.

    Женщина взяла подписанный формуляр и положила его обратно в папку, которая затем была обратно заперта в картотеку.

    Затем они вернулись в прихожую. Следуя за своей привратницей, Джон поднялся по лестнице темного дерева с резными перилами, покрытой темным ковром. Сперва он вообще не мог ни на что смотреть, кроме ее попы, которая ему очертания которой лишь подчеркивались короткой обтягивающей юбки. К его разочарованию, юбка была слишком длинны, чтобы дать ему рассмотреть ее трусики. Поднявшись, он поднял глаза и с изумлением увидел обнаженную женщину, стоящую на площадке.

    Перила заканчивались высоким столбом полированного темного дерева. Запястья женщины были скованы над ее головой наручниками, пристегнутыми к вделанному в столб кольцу. Ее глаза были закрыты шелковыми шорами. Сопровождающая Джона привратница прошла мимо привязанной к столбу женщины абсолютно безразлично, как если бы площадка была пуста. Проходя нее, Джон увидел, что попа и верх бедер женщины были ярко-красными — видно, ее недавно пороли!

    Его сопроваждающая, заметив, что Джон отстал, сказала "Она ожидает порки хлыстом. Пожалуйста, следуйте за мной!" Пройдя через холл, она открыла дверь спальни, впустив Джона внутрь и закрыла дверь. Внутри Джон увидел двуспальную кровать, накрытую кружевным одеялом, с большим количеством подушек. На одной стене висели разнообразные кнуты, хлысты, paddles, специальные ремни для порки. Рядом с кроватью стояла корзина для зонтиков, наполненная тростями.

    "Разденьтесь до трусов, пожалуйста".

    Джон нервно разделся. Ему было очень неуютно снимать с себя одежду, чувствуя на себе ее пристальный взгляд. Аккуратно сложив одежду, он положил ее на кровать, поставив свои ботинки под нее. Но привратница забрала его вещи. "Вы получите их обратно по окончании сессии", сказала она. "Алисия скоро подойдет и накажет Вас" — с этим словами она вышла, заперев за собой дверь.

    Джон сел на кровать и стал ждать. Через несколько минут он услышал шлепки кожи по плоти и женские крики. Видимо, женщину на лестнице начали пороть, подумал он.

    Еще через несколько минут открылась дверь и вошла женщина. Несколько коротких мгновений, пока дверь была еще открыта, Джон мог слышать звуки порки более отчетливо. Вошедшая была одета в черное кружевное белье. Ее лицо закрывала серая маска совы, заканчивающаяся острым клювом, закрывавшим нос. Нижняя часть ее лица была открыта. Из глазниц птицы выглядывали голубые глаза. Из-под серых перьев на ее плечи ниспадали золотистые волосы.

    "Я Алисия" сказала она. "Сегодня я накажу тебя". Глаза Джона бегали от маски к ее полным грудям. Он мог различить неясные очертания ее сосков под черным шелком. Трусики — стринги образовывали черный треугольник между безупречно белыми бедрами. В руках она держала папку. Взглянув в нее, она спросила: "Ты Джон, а жена твоя Лиза?"

    "Да, мэм"

    Положив папку на ночной столик, Алисия спросила: "Сказала ли тебе жена, что тебя здесь накажут?"

    "Да, мэм"

    "Вчера я говорила с Лизой. Боюсь, что твое наказание будет включать очень суровую порку" — сказала она, почти сочувственно. "Для таких серьезных наказаний мы предлагаем по желанию наказуемого привязывание к скамье. Если Вы не воспользуетесь этим предложением, но, тем не менее, во время порки будете слишком сильно дергаться или сжимать попу, то мне придется все равно привязать Вас к скамье, но уже назначив дополнительное наказание. Поэтому подумайте, не лучше ли с самого начала попросить, чтобы Вас привязали, дабы избежать дополнительного наказания?"

    "Меня не придется привязывать, мэм"

    "Ладно, я всегда спрашиваю. Некоторые из моих наказуемых рыдают к концу порки и им трудно лежать спокойно".

    Алисия села на кровать. "Будут ли у Вас вопросы перед тем, как мы начнем?"

    "Нет, мэм"

    "Хорошо". Указав на стену с развешанными paddles и ремнями, она сказала: "Принесите мне легкий paddle с краю". Джон повиновался.

    "Спустите трусы и ложитесь ко мне на колени".

    Джон смутился, когда почувствовал, как его напряженный член выпирает из трусов. Спустив трусы до середины бедра, он лег ей на колени, его член был при этом прижат к ее напряженному бедру. Но вскоре возбуждение от трения члена о ее бедро было прервано сильным ударом, нанесенным paddle по его заду.

    Алисия размеренно порола его, сильно шлепая paddle по заду. Через некоторое время она сделала паузу, давая ему возможность перевести дух. Погладив его попу, она произнесла "Ты был хорошим мальчиком и лежал спокойно!"

    Она возобновила его порку, на этот раз уже нанося более сильные удары, каждый из которых заставлял его вскрикивать. В конце экзекуции попа Джона горела.

    "Ладно, милый. Вставай и снимай трусики". Он скинул трусы на пол.

    Алисия указала ему на кровать, в ногах которой была подставка для колен, наподобие тех, которые используют в церквах. "Встань на колени и ляг грудью на кровать!" приказала она. Он выполнил ее приказание. Подставка под колени была так высока, что его задница оказалась приподнята высоко вверх. Подойдя к корзине для зонтиков, Алисия выбрала ротанговую трость и встала позади него. Джон услышал свист трости и в тот же миг его задницу ожег первый удар. Она порола его очень сильно, положив первый удар в верхней части его попы, а остальные постепенно нанося чуть ниже предыдущего с замечательной точностью. Во время порки Джон орал не переставая.

    Потом Алисия устроила Джону краткую передышку, потрогав пальчиками вздувшиеся на его попе рубцы, после которой возобновила порку.

    Следующая передышка была дана Джону тогда, когда Алисия меняла ротанговую трость на синтетическую пурпурную, более тяжелую и строгую. Под конец Джон не мог удержаться и сжал ягодицы, заработав тем самым два дополнительных удара, которые Алисия нанесла сильнее остальных.

    Закончив с тростью, Алисия убрала ее в корзину и взялась за тяжелую деревянную массажную щетку.

    "Вставай, милый. Я хочу, чтобы ты теперь снова лег ко мне на колени".

    Когда Джон был уже у нее на коленях, она сказала "Это будет очень болезненная порка, дорогой. Я порю тебя от имени твоей супруги и я бы хотела, чтобы ты думал о ней во время порки".

    С этими словами она начала порку щеткой, ударяя попеременно то по одной, то по другой ягодице. С нарастанием боли, он все явственнее и явственнее представлял себе свою жену, на время забыв, что это не она задает ему его воскресную порку. Наконец Алисия велела ему подняться.

    "Пожалуйста, подожди меня здесь, я скоро вернусь".

    Когда она повернулась к нему спиной и пошла к двери, Джон мог рассмотреть ее круглую попку под черными трусиками.

    Он начал неистово тереть свои исхлестанные ягодицы и бедра, с тревогой думая о том, закончено ли на этом его наказание. Через десять минут вернулась Алисия и повела его через холл. Пока они шли, Джон не переставал разглядывать ее задницу. Наконец они достигли темной деревянной двери в конце зала, которую она отворила и посторонилась, пропуская его вперед. Зайдя вслед за ним, она затворила дверь.

    В центре комнаты стояла скамья для порки. Сбоку от нее стояла женщина, на которой, как и на Алисии, не было ничего кроме черного кружевного белья. Ее лицо было закрыто маской сокола, ее черные волосы были заплетены во французскую косу. Поверх трусиков на ней был надет черный страпон. Черный дильдо торчал как эрегированный силиконовый член. В правой руке она держала черный хлыст.

    "Это Анна" — сказала Алисия. "Она произведет оставшуюся часть наказания, назначенного Вам женой". Подойдя к скамье, Алисия сказала "Подойдите сюда, пожалуйста. Для второй части Вашего наказания я разложу Вас на скамье".

    Он лег на колени. Скамья была в виде буквы V, из-за чего его торс и колени оказались внизу, попа в верхней точке примерно на уровне пояса.

    "Будьте добры, расставьте ягодицы" — приказала Алисия. Он потянулся назад и растянул свои горящие половинки. В этой позе он чувствовал себя беззащитным, с задницей, выставленной на всеобщее обозрение на скамье для порки. Послышался звук выдвигаемого ящика комода а затем звук натягиваемой резиновой перчатки. Алисия несколько раз вставила ему в попу затянутый в перчатку палец, смазывая его попу лубрикантом.

    "Пожалуйста, вытяните руки вперед и возьмитесь за ручки" сказала Алисия снимая перчатки. Затем она привязала его руки, бедра и щиколотки к лавке. Теперь он чувствовал себя еще более уязвимым, привязанный к скамье с выставленной задницей и раздвинутыми ногами.

    "Теперь Анна Вас накажет", сказала Алисия и вышла.

    Анна погладила его по заду. "Я смотрю, Алисия хорошенько выдрала тебя" сказала она, проводя пальчиком по рубцам и синякам на его заду. "Такая горячая, истерзанная попка!" сказала она с сожалением. "Я должна тебя высечь. Комната звуконепроницаема, так что можешь орать сколько тебе угодно". С этими словами она стегнула его хлыстом. Удар пришелся поперек рубцов, оставленных тростью, и Джона охватил приступ дикой боли. Она продолжала медленно, размеренно и очень сильно пороть его хлыстом. Эта порка казалась ему бесконечной. После двадцатого удара она повесила хлыст на крючок. Джон слышал, как она намазывает дилдо гелем. "Твоя жена попросила, чтобы в конце наказания тебя хорошенько отымели в попку, милый" — сказала Анна. "Поэтому или ты сейчас расслабишься и примешь в себя мой дильдо, или я выдеру тебя хлыстом так, как тебе и не снилось!"

    Она прижала кончик дилдо к его анусу. "Давай, милый, расслабь сфинктер и впусти его! Или мне придется выпороть тебя! Давай, двигай на меня свою попку!" Джон попытался расслабиться, но сфинктер упрямо не пускал в себя дилдо. Она встала. "За это ты получишь еще десять ударов!" И вновь хлыст обрушился на задницу Джона. После десятого удара Анна опять ткнула дилдо в анус Джона. Представив, что это была Лиза, трахающая его после порки, Джон двинул зад навстречу ей так сильно, как это позволяли ремни, которыми он был привязан к скамье. Наконец, Анна вошла в его зад. Она начала медленно трахать его, постепенно наращивая темп, шлепая бедрами по его исполосованной заднице. "Ну вот, молодец! Давай, подставляй попку, давай, давай, прими его ради меня!" Она трахала его не меньше пяти минут.

    Пока она снимала дилдо, он оставался привязанным к скамье. Подойдя к раковине, она сняла с дилдо презерватив и выкинула его в медицинский мусорный бак. Затем она повесила страпон на стену и вымыла руки.

    Подойдя к нему, она сказала "Мне понравилось тебя наказывать". Она погладила его попу "Скоро вернется Алисия".

    Через несколько минут вошла Алисия с его вещами. Она отвязала Джона от скамьи и велела ему одеваться. "У меня назначена еще одна порка через несколько минут. Мне понравилось пороть тебя, надеюсь, Лиза опять пришлет тебя к нам, если соберется уезжать. Я ей скажу, что ты терпел свое наказание как хороший мальчик".

    С этими словами Алисия ушла. Еще через какое-то время вошла привратница и вывела его из дома.

    Когда через два дня Лиза вернулась, следы на его попе, оставленные Анной, были еще видны


    Порка на двоих

    Саша смолоду увлекался эротической поркой. Но по закону подлости все его бывшее девушки не были сторонницами такого вида развлечений. И вот однажды его направили на летнею практику в небольшое село по близи киевской области. Лето обещало быть очень жарким. Было начало июня. Саша еще долго матюкался по поводу того, что его столичного парня заперли в такую глухомань. Он учился на хирурга, а в селе Дубкино как раз временно нужен был помощник хирургу в местном медпункте. Приехав на место Саша поселился на квартире у какой-то бабки, с которой универом яко бы заранее было договорено. Его смена заканчивалась в 20:00, а потом гуляй Вася.

    Саша конечно завидовал тем одногруппникам, которым выпало проходить практику в Киеве, ведь они после своей смены спокойно шли тусоваться на Майдан, или еще куда не будь. Саша уже здорово пожалел что нагрубил декану. Но скучать Сашка не привык, так что с окончанием своей смены он активно изучал местные достопримечательности. Особенно ему нравился небольшой лесок с озерцом в нем. Он стал ежедневно наведываться туда после смены.

    Там он и познакомился с Анной. Девушка была самая обыкновенная. Милое личико, раскосые карие глазки, небольшой носик, слегка вспухшие губки, прямые черные волосы до нежных изящных лопаток, стройная фигурка, не большая грудь, с озорно торчащими сосками из под купальника, утонченная талия переходившая в длильные стройные ножки. На первый взгляд настоящий ангелочек, но Сашка как столичный парень этим всем сильно удивлен не был. Единственное, что заставило его действительно отличить эту, на вид 19–20 летнею, девушку от остальных, так это ее раскосые карие глазки, как у девушек с востока, с хитреньким взглядом, даже слегка похотливым. Но самое главное, это плавки которые обтягивали настолько аккуратную, упругую попачку, словно ее выточил скульптор. Саша поймал себя на мысли, что более классной попки он не видел не у одной из девушек до этого. Широкие бедра, длинные ножки, как говорится высоко поставленные, которые заканчивались не большими, но настолько круглыми и выпуклыми полушариями, что даже самые простенькие плавки, которые их не сильно обтягивали, не могли скрыть ихних упругих и вздернутых форм. Под двумя изящными кругляшками, там где они переходили в длильные ножки, даже если ее ножки стояли вместе, образовывалось сердцевидное пространство, подчеркивающие округлость и широкость бедер с вытонченностью талии. Вверху это сердцевидное пространство заканчивалось двумя отчетливо просматриваемыми холмиками половых губок, которые словно вспухли прорезаясь через ткань плавочек. Это говорило про то, что либо эта девушка была на данный момент сильно возбуждена, либо это у нее от черезмерного воздержание. Обычно в ее возрасте если и ходят целками, то активно занимаются рукоблудием. Уведенное говорило за то, что скорее всего, даже если она уже и не девушка, то секса у нее не было уж очень давно.

    Саша уже мысленно представил, как эта малышка задрав подол платится, ложится к нему на коленки, для 50 смачных шлепков по выставленной попке, в сексуальных обтягивающих стрингах, за опоздание на свидание. Саша конечно же познакомился с Анной. Они каждый вечер купались в озере, после чего ходили гулять по окрестностям, но всегда ближе пионерского расстояние Анька Сашу не подпускала, а ровно в 22:30 он провожал ее дамой. Так было с неделю или две. Саша узнал, что живет Анна тоже в Киеве, что его сильно обрадовало, а на летние каникулы приезжает проведать деда с бабкой. По рассказам ее дед был старой закалки и держал ее в ежовых рукавицах. У Саши зародилась мысль, что возможно он чистенько работает над Аниной покой за провинности. Эта мысль не давала ему не есть не спать. Он хотел это узнать, но Анна на вопросы типа:

    — Чего ты так боишься прейти позже 22:30, ну покричат на тебя и успокоятся.

    — Если бы…

    — А что?

    — Да нет, нечего…

    Увиливала от ответа Аня, и после подобных разговоров густо краснела до кончиков ушей. Спустя две недели Сашка таки сломал эту пионерскую дистанцию. Они уже активно целовались и Сашка частенько шарил у Аньки под коротенькой клетчатой юбочкой, мацая ее за прелести. Даже через трусики Ани Сашина рука вся блестела от ее выделений. Она призналась, что еще девочка и до него даже целоваться нормально не умела. Саша этим был приятно удивльон, ведь она уже взрослая девушка.

    И вот у Сашки зародился коварный план, умышленно задержать Аньку до 23:00. Когда он ее провожал на пороге уже ждал злой дед, который за ухо уволок Аньку в дом, подгоняя смачными шлепками по заднице. На следующий день все ожидания Саши оправдались. На озеро Анна не пришла, значит это скорее всего что не хочет светить исполосованными прелестями. Под юбку Сашу тоже не пускала дня два-три, и на вопрос почему, лишь густо краснела, а от легкого прикосновения через ткань юбки к попачке, сильно вздрагивала, громко хватая воздух открытым ротиком или томно постанывала прикусывая нижнею губку, как при ласках под юбкой перед волной микро оргазмов.

    Заканчивалась Сашина практика и на последок Аня опаздывала домой на часа два.

    С: Послезавтра мне прейдется ехать домой.

    А: Я приеду в Киев, как только смогу.

    С: Слушай, мы уже серьезно задержались, тебе опять влетит?

    А: Не в первую…

    С: Следы долго видны?

    А: А ты откуда знаешь?! — Смутилась Анька и на ее щечках появились румянцы.

    С: А то не видно как ты притронутся к себе не даешь после подобных опозданий, а на речке даже юбку не снимаешь.

    А: Дня три-читыри. Сидеть спокойно могу на третий день, и то не всегда. — Сказала Аня потирая руками свою попку, словно в предвкушении предстоящего, в то время как ее щеки уже пылали от пожара, словно после десятка подщечен.

    Воцарила затяжная пауза, в тот момент когда они подошли к Анькиному дому. На пороге встретил, впрочем как обычно в таких случаях, ее дед.

    Д: Ну милая, ты вообще совесть потеряла!

    С: Это я ее задержал.

    Д: Молодой человек, вам эта юная леди не рассказывала не разу, что ей бывает за непослушание.

    С: Нет.

    Д: Анна расскажи своему молодому человеку, как ты визжишь на лавке под ивовым прутиком.

    А: Деду, ну не надо, пусть он уйдет…

    Д: Нет моя милая, я сыт по горло твоими выходками! Если он действительно тебя любит, то будите высечены оба, по 30 прутьев каждому, а если он откажется, ты получишь все 60, и мне плевать сколько ты после этого не сможешь сидеть, ясно! Да и еще, прутья закончились, так что завтра пойдешь с утра за ними, что б до вечера в рассоле вымокли. Ожидание порки заставит вас молодые люди подумать над своим поведением. Всего хорошего. — И дед хлопнув дверью вошел в дом, оставив их на едене.

    А: Саша ты не должен… — Саша сделав жест рукой, дал понять что б она замолчала.

    С: Завтра вместе пойдем за розгами, встретимся в 7:30 у озера, там много плакучих ив. — И они расстались.

    Настало утро. Саша в указанное время ожидал Анну у озера. Без нее он не рискнул преступить к нарезке прутьев, так как понятие не имел как это правильно делается. В его голове кипел пожар. Сегодня перед ним будут пороть эту смачную попку. Ведь он до этого лишь лапал ее под юбкой, но так не разу и не видел ее, так как Анна уж очень стеснительна, а сегодня он не просто увидит все Анины прелести, но и будет свидетелем ее порки. Но самое главное, что и его самого высекут перед ней. Это все заводило Сашу так сильно, что его дружек, если б не плотная ткань джинс, вырвался б наружу. Мысленно он решил, что вынесет свою первую порку в жизни как мужик, и будет себя вести, как можно сексуальней.

    Анна решила тоже пофлиртовать воспользовавшись моментом. Она одела розовые тоненькие стринги, спереди через кружева которых просвечивались остатки растительности на ее лобке, выбритого этим утром. Они словно оттеняли и без того тугую, упругую и до безумия аппетитную круглую попку девушки, врезаясь меж ее половинок. Затем последовали белоснежные чулки, с кружевными резинками на верхней части бедер. Коротенькая клетчатоя воздушная юбка, как у школьницы, и коротенький топичек, обтягивающий, уже взбухшие от желание соски, которые отчетливо пропечатывались сквозь тонкую белую ткань, в месте с небольшим ореолом вокруг них. Она сама чуть не кончила от собственной сексуальности, когда надевала туфельки на высокой шпильке перед зеркалом, увидела как при наклоне обнажается часть кружевных резинок на чулке, а если наклонится по ниже, то и часть почти ни чем не прикрытых полушарий ягодиц, которые вырезались из-под тоненькой полоски ткани меж ними, выглядывая из-под подола коротенькой юбочки.

    Увидев Аню Саша потерял дар речи. Анна же мысленно уже смерилась, что ей придется сегодня задрать юбку перед ее парнем. От этого было стыдно, так стыдно что пропадал страх перед предстоящей поркой, но вместе с тем возникало томное жжение между ног, там в уже, от одной мысли об о в всем этом, в промокшей ткани трусиков, в ее промежности стучали молоточки, вызывая желание вперемежку со стыдом. Ей и раньше было стыдно, что ее, 19 летнею девушку секут как ребенка, ведь она уже сформировавшаяся девушка со всеми упругими изящными формами. И ей приходится задирать юбку перед дедом. От этого всегда было стыдно и начиная с 13 лет, что-то еще, не обеснимо приятное внутри внизу живота. Но сегодняшнее чувство переплюнуло остальные разы в десятикратном размере. Она вся дрожала от возбуждения, у нее даже был легкий жар. Ее щеки пылали огнем. Всю ночь она представляла себе, как ей придется лечь на лавку в присутствии ее любимого парня, задрать подол коротенькой юбочки, и вопросительно взглянуть на деда, можно ли оставить эту тонкую защиту девичьей стыдливости, в виде розавеньких стрингов. Она представляла как кокетливо выставит, слегка приподняв прогнувшись в спинке, свою и без того выпуклую попачку, как будет сексуально вздрагивать прикусив губку и издавать томные стоны с легким повизгиванием при каждом новом ударе розги, от которой будут взбухать все новые и новые алые полосы на ее беззащитной попке, делая ее еще сексуальней. Нет, она не мазохистка, и даже не когда не увлекалась подобными вещами. Просто это все само по себе безумно возбуждает девушку. А так же и то, что ее парня тоже будут сечь в ее присутствии. С этими мыслями Анна долго мастурбировала перед тем как заснуть. Она кончала и кончала, все новые и новые волны сладострастных оргазмов заставляли ее девичье тело биться в судорогах наслаждения на уже мокрой от ее пота постели. Она выгибалась в спинке и запрокидывая голову назад, громко ловила ротиком воздух, продолжая тереть измученный клитор. Но желание не уходило все равно… Измученная Анна заснула лишь под утро. Ее вульва и клитор продолжали гудеть от напряжения, а из киски ее соки стекали на и без того промокшую простынь от ее пота и выделений.

    А: Приветик!

    С: Привет!

    А: Ну что, преступим?

    С: Давай. А какие резать?

    А: Длиной метра полтора, гибкие и хлесткие, толщенной чуть меньше мизинца у основания. Затем очищай от листьев и складывай сюда. — Указала Аня на траву у своих ног. И они преступили к нарезки прутьев.

    С: Ну, кажись хватит?

    А: Сколько у тебя?

    С: С двадцаток.

    А: У меня где-то также, должно хватить, давай еще чучуть нарежем, что б про запас. Я меньше всего это люблю делать, это ожидание и подготовка хуже самой порки.

    Когда Анна подпрыгивала за очередной веткой ивы, ее воздушная юбочка в складочку подлетала, открывая Сашиному взору кружевные резинки чулков. Когда они закончили, Аня знала, что Саша уже изрядно заведен от ее прыжков за ветками и специально нагнулась за уже срезанными прутиками, не згибая коленок, медленно открывая Сашиному взору не только все чулочки, но и часть попки.

    С: Классные трусики. Но плохо защищать будут.

    А: Какая разнится, все равно их прейдется снять.

    С: Но видь они нечего не защищают.

    А: Это скорее дело принципа.

    С: И когда мне к тебе приходить?

    А: В часов шесть. Прутья должны пропитаться в рассоле.

    С: Это что б больнее было?

    А: Да, и для дезинфекции, иногда кожа лопается если розгу дернуть на себя, это называется порка с оттяжкой.

    С: И часто тебя так, с оттяжкой?

    А: С семи лет раз или два в неделю, а что?

    С: Но ведь ты уже взрослая?

    А: Да, но ведь тебе нравится моя попка?

    С: Да, но причем туту это?

    А: А при том, что порка полезна для девичьей попки, особенно с детства, конечно если пороть с умом. Ведь она стимулирует развитие ее чувственности кожи, упругости, даже влияет на развитие широких бедер у девушки-подростка, благодаря регулярному притоку крови к ягодицам, разбивает целюлит и т. д… Ну и конечно воспитывает девушку покорной и смеренной. Ты ведь рад, что твоя девушка девственница, или как вы парни выражаетесь целка-патриотка в свои 19?

    С: Что целка да, а вот что патриотка не очень.

    А: Ну вот, это тоже спасибо розге.

    С: Знаешь, а я всегда мечтал увидеть как порят девушку, особенно мою любимую, да и еще с такой классной попкой как у тебя. А больше всего мне хочется выпороть тебя собственноручно!

    А: Ну-ну милок, остынь. Это успеется. Вот если у нас с тобой дойдет дело до свадьбы то и выпорешь, а после и женщиной сделаешь.

    С: Это как выпорешь, в смысле перед самой свадьбой?

    А: Это у нас в семье традиционно, жених дает первую воспитательную порку своей невесте.

    С: Ты сказала первую?

    Да, а затем порет на протяжении всей совместной жизни, когда та провинится. Я не мазохитска и меня это особо не радует, что мою задницу будут драть даже после замужества, хотя я считаю это правильно и справедливо. Жена должна быть послушной девочкой и во всем слушаться мужа, а если что под прутик. Прутик должен быть тоненьким, но не слишком, тогда он не когда не навредит женской попке, а как я уже сказала на оборот полезен, если только в меру. В отличии от ремня, прыгалок, и прочих традиционных предметов воспитание, он не оставляет синяков, а боль гораздо сильнее чем от ремня, уж можешь поверить чем меня только не пороли, даже крапивой! Я сама попросила остановится на розге из ивы. Прутик ивы становится розгой лишь после того как его вымочат в рассоле часов 5. Кстати, не могу сказать, что это не заводит, что-то в этом есть и наверняка довольно сексуально рассматривать на следующий день свою исполосованную попку в зеркале, наказанную любимым. Ну ладно, до вечера, пока.

    С: Счастливо!

    И они разошлись.

    Настал вечер.

    Саша собирался к Анне. Он сильно хотел надеть черные брюки с белой рубашкой, но боялся что его не падающий кол, будет торчать из них при Анне, хотя она итак все увидеть.

    Сашу на пороге встретила Анна. Она была одета как и сутра в клетчатую юбку с топикам и туфельками на высокой шпильке. Ее голос дрожал. На щеках были румянцы то ли от возбуждения то ли от стыда, хотя скорее всего от того и другого вместе.

    А: Идем, все готово. — Сказала она дрожащим срывестым голосом и они вошли внутрь. Узким темным коридором, с слегка затхлым запахом, они вошли в гостиную. Она была светлая, не смотря на то что окна были уже предварительно зашторены. По среди большой комнаты уже стояла выдвинутая на середину деревянная лавка, на которой лежала не большая подушечка. Саша как любитель порки сразу понял ее назначение. Она подкладывалась под низ живота Анны, для того что б приподнять ее попку повыше. Саша бросил невольный взгляд на попку девушки и подумал, что это лишнее, так как она у нее и без того будет приподнята. В комнату вошел дед.

    Д: Ну голубчики готовы? — в ответ тишина. Саша посмотрел на Анну. Та будто бы была готова провалится сквозь пол и при этом всем больше всего хотела быть именно тут и сейчас.

    Д: Анна, почему до сих пор не принесла розги, анну марш! — Аня вышла из комнаты и вернулась тут же с корытом в руках, в котором мокли длильные ивовые прутья.

    Д: Вот и хорошо! Ну, кто будет первым, прошу. — И дед указал рукой на скамейку. Анна уже взялась за подол юбочки и думала направится к лавке, как Саша ее опередил. Щелкнув ремнем на черных брюках, он его расстегнул и потащил молнию ширинки в низ. Трудно описать тот взгляд которым Аня буквально съедала каждое движение Саши. У нее задрожали коленки и по телу прошла томная дрожь. Сашины брюки упали перед лавкой. Из трусов выпирал огромный орган. Он и их спустил. Аня впервые в жизни видела парня голого, да еще и возбужденного.

    Д: А тебя заводит то что она тебя видит. — Про хихикал дед, с ехидной улыбкой.

    Саша посмотрел на Анну. Она стояла не подвижно с слегка приоткрытым ротиком, ее пухленькие бантиковидные губки были влажными, щеки пунцовыми, она тяжело дышала, от чего ее ямочка на шейке билась как у птички загнанной в угол. Встретившись с Сашей взглядом, она тут же опустила глаза, похлопывая своими длильными слегка загнутыми ресничками, смутившись еще больше прежнего. Она стояла перед ним словно ковыряя носочком туфельки пол согнувши ножку в коленке, сведя руки спереди в замочек и похотливо улыбаясь посмотрела на него из-под черной пряди волос свисавшей челки. Саша лег на лавку. Дед выбрал прут. Посвистел им в воздухе проверяя на гибкость. Сашины ягодицы напряглись и рослабились в такт этому свисту. Аня улыбнулась и подумала: «Точно как у меня в таких случаях». Затем она затаила дыхание, словно это не Сашу будут пороть, а ее.

    Д: Ну что готов? — Спросил дед, взглянувши на Анну, котороя наблюдала происходящие во все глаза, словно боясь пропустить малейшею мелочь. Саша лишь кивнул головой в ответ. Дед еще несколько раз проверил прутик в воздухе на гибкость, и начал пороть. Первых пять ударов Саша выдержал молча, лишь свист прута розсекавшего воздух комнаты нарушал тишину и скрип лавочки от легкого вздрагивание Саши всем телом, при каждом новом ударе, оставляющим розовую полосу на белой попке, которая быстро краснела. Анна стоя рядом, при каждом ударе по Сашеной попке, слегка жмурилась незаметно вздрагивая сжимая и раслобляя ягодицы, словно второй не видимый прутик полосует и ее попку вместе с Сашиной. Затем Сашка начел издавать легкие стоны. После двадцатого удара он уже не контролировал себя и громко вскрикивал после каждого удара. Его попка была все иссечена красными полосами, и каждый новый удар был как прикосновение раскольонного железа. Внезапно для него самого все закончилось, когда казалось что конца не будет вообще. Он встал и с трудом натянул трусы с брюками. Развернулся застегивая ремень и взглянул на Аньку. Еще не когда до этого она не казалась ему более прекрасней чем сейчас. Именно такая: смущенная с растрепанными волосами, с похотливым взглядом, ее глаза просто искрились от желание и возбуждение. Но была ее очередь и она была явно смущена и ей было стыдно, что сейчас придется заголятся перед любимым парнем, но как не странно именно это ее так возбуждало, что ее пробирала дрожь, и она поняла, что кончит еще задолго до конца порки, так как так сильно ей еще не хотелось не когда ранее. Она и раньше кончала под розгой, но всегда считала это каким то пороком и старалась об этом не думать. Но это происходило редко и под конец особенно суровой порки. После подобных случаев подушечка на которой она лежала была вся мокрая и дед стыдя ее добавлял десяток горячих. Меньше всего она хотела что б это случилось сегодня, но поняла, что это неизбежно, уж слишком сильно она была возбуждена. Ее соски настолько набухли, что топик уже вовсе не скрывал девичьих прелестей, а лишь предавал сексуальности. Трусики, так те вообще хоть выкручивай. Именно в этот момент Аня поняла, что хочет быть высечена перед своим парнем, это действует сильнее секса, это не передать словами. Ей не было так сильно сладко, когда она наблюдала порку Саши, как сейчас, осознавая то, что должно произойти. Именно в этот момент она поняла, что для девушки естественное желание быть выпоротой своим любимым, ощущать стыд и боль одновременно, которые отдаются внизу живота чувством сильнее всякого множественного оргазма, который она неоднократно испытывала лаская себя в одинокой постели. Она наконец поняла, что нету не «нормальных», не «мазахисток», просто это естественное желание для каждой девушки. Просто не каждая этот дар успела в себе открыть. Даже природа и та позаботилась о том, что б женская попка лучше всего подходила для порки по своему строению и сексуальности, без которой нельзя открыть ее полной красоты. До нее дошло, что девушка создана для послушания, а мужик для ее воспитание. Все это промелькнуло в ее голове за считанные секунды. После этого, холодный пот отошел от ее лба и она лукаво улыбнулась взглянув на Сашину гримасу, затем не спеша, сексуальной походкой покачивая бедрами, как модель на подиуме, направилась к лавке, не дожидаясь дедавого приглашения. Аня подошла к лавке и взялась за подол своей коротенькой юбочки. Саше казалось что его сердце вот-вот остановилось, а в груди что-то волнительно-сладко за щекотало. Он почувствовал как его брюки просто трещат от давления его члена изнутри.

    Д: Погоди Анна! Нечего своим задом перед парнями светить. Этот молодой человек доказал что любит тебя, а теперь я считаю что ему стоит пожалеть твою девичью стыдливость, и подождать за дверью.

    Саша обломано развернулся и не довольно поплел к двери в коридор с мыслями, что если не увидит то хотя бы услышит как будет петь это милое создание под розгой. Но тут его остановила Аня.

    А: Саша постой. — С этими словами она развернулась к нему всем телом, сделав поворот таким быстрым, что ее юбка слегка взлетела в воздух, показав ее деду пикантность белья, которое одела девушка ради такого случая. Дед понял все без слов, так что Аня могла и не продолжать. Аня же в свою очередь заметила, как сильно оттопырились Сашины брюки, и лишь кокетливо улыбнулась ему, поправляя волосики со своих румянцев на щеках.

    А: Это не справедливо с твоей стороны! Я ведь видела Сашину порку, почему он не может посмотреть как будут сечь меня?! — Бросила Анна раздраженным голосом деду.

    Д: Перебьется, нечего до свадьбы на твои прелести заглядываться, если любит по настоящему то еще успеет, так что и надоест.

    С этими словами Саша не согласился, так как не мог понять как такое тело может надоесть, но решил промолчать.

    А: Да я согласна, но ты знаешь что мне будет ужасно стыдно при его присутствии во время порки, а ты сам говорил, что стыд это неотьемлимая часть наказания!

    Д: Да это так, но ведь дело не в этом, правда! Посмотри на себя, ты ведь уже вся дрожишь от возбуждения. Скажи просто, что хочешь похвастаться своею сексуальною фигуркою, да еще и в такой пикантной ситуации, когда твою юную девичью попку секут розгой.

    С: Да это так, и что! Да я хочу что б ты меня высек перед ним, да меня это возбуждает, и я от одной мысли об этом уже вся мокрая еще со вчерашнего вечера.

    Д: Заткнитесь, сучка, что ты себе позволяешь!

    А: А что, деду, ты меня сечешь в 19 лет, да еще и в присутствии моего парня, не важно в комнате он или все слушает под дверью, и хочешь что б я не кончила под розгой от возбуждения?! Извини но я не фригидная!

    Д: Ну что ж раз так, то будь по твоему, пускай смотрит! Но учти, пороть я буду с оттяжкой, и попробуй тока хоть раз прикрыться руками или вильнуть задом! Начну пороть заново, с первого удара, поняла?! Ты меня знаешь! — Ворчливо пробурчал недовольным голосом дед.

    А: Да, и еще одно, пусть меня высечет Саша, раз он уже остался. Не волнуйся он знает как пороть и что такое порка с оттяжкой я ему лично поведала на кануне. Ему осталось лишь опробовать свои теоретические знания на практике.

    Д: Ну ты малая вовсе оборзела, наверное барзометр вовсе со строя вышел! Ну да ладно, коль уж остался пускай и сечет. Только при одном условии, что раз он не опытен, то ты получишь на десяток прутьев больше назначенного, согласна?

    А: Хорошо… — Тихо выдохнув, сказала еле слышно Аня, понимая что это будет не легко.

    Саша стоял не просто в шоке, а даже более того. Если на Земле и есть состояние нирваны то он был именно там. Наконец сбылись все его самые сокровенные мечты.

    Аня снова развернулась к лавке, и стала на нее на коленки, даже не сняв туфелек на шпильке. Дед понимал то что происходит и решил не делать замечание насчет этого. Затем плавно, не торопясь, Анна потянула за подол юбочки в верх. Ее длильные стройные ножки обнажались сантиметр за сантиметром. Обычно когда она так медлит то получает выговор с дополнительными розгами от деда, но тут он решил дать ей свободу действия и не торопил, а лишь с интересом наблюдал на реакцию Сашки. Вскоре подол юбочки начал открывать кружевные резинки чулков, зачем последовали краюшки попачки, выступавшие выпуклыми полумесяцами из- под краюшка уже почти задранной юбки. Не подымая ее до самого верха, Аня потащила вниз за тоненькие полоски ткани шелковых стрингов, которые обтягивали ее бедра. Она медленно спустила их до коленок. В этот момент ее юбка была полузадрана, открывая лишь часть попки и блестящих от выделений взбухших половых губок, которые буквально съедал голодным взглядом Сашка. Затем Аня легла низом живота на подушечку, после чего высоко, до самой талии, задрала подол юбки, так что даже были видны ее две сексуальные ямочки чуть ниже поясницы над попачкой, и тихо жалобно вздохнула. Аня вытянулась стрункой на лавке, протянув руки в перед, сжимая в ладошках края лавочки она прогнулась в спине, словно приподымая попку над подушкой. Ее аппетитная попка оказалась самым высоким местом. Саше не мог налюбоваться этой картиной, ее изящными и круглыми формами тела. Оно было просто совершенно. Дед подошел к Саше.

    Д: Ну, видишь как она перед тобой выстелилась! Всыпь этой похотливой сучке так что б неделю сесть не смогла. — Процедил злобно дед сквозь зубы.

    Саша подошел к корытцу с розгами и выбрал самый длильный тоненький и на его взгляд хлесткий прутик. Анна следила за ним взглядом, стараясь этого не выдать, поворачивая лишь зрачки карих глазок выглядывая из-под рассыпанных волос, оставаясь при этом лежать на лавке не подвижно. Затем не проверяя его на гибкость, подойдя к лавке, без предупреждения Саша стегнул им Аньку по торчащей попке, дернув им на себя. Девушка вздрогнула всем телом не издав не звука. Лишь свист розги и алая полоска, которая быстро краснела, на девичьей попке перечертив ее четко на самой выпуклой точке обе половинки, говорили о первом ударе. Через пару секунд, когда Саша полюбовался на деяния рук своих, он стегнул Анну еще, затем еще и еще… Саша порол девчонку не торопясь, со вкусом и оттяжкой. После каждого очередного удара Анька вздрагивала всем телом, но продолжала молчать как партизанка вцепившись в лавку и прикусывая губы до крови. Саша как художник укладывал параллельные полосы на беззащитную, уже изрядно исхлестанную попку девушки. Иногда удары не выходили параллельными и перекрещивали предыдущие. В эти моменты Саша видел как особенно сильно вздрагивает тело девушки, а руки судорожно сжимали края лавки, и начал умышленно ложить розгу поперек предыдущих ударов, стараясь при этом что б она максимально много перечеркнула уже вспухших красных рубцов на попке девушки, которая так смиренно и покорно отдалась в его распоряжение. Лишь на двадцатом ударе Анна прогнулась в спинке, сильно дернулась прикусив нижнею губку и томно резко выдохнула. Это была лишь половина порки. На ее попке полосы от прутьев словно сеткой покрывали всю ею поверхность, так что уже стараться попасть специально по поротому месту накрест не было смысла. Саша деловито опустил розгу, и забыв о присутствии деда, погладил исхлестанную поверхность Аниной попки, отчего та вся просто вздрогнула словно от удара тока, задрожала всем телом, и податливо прогнулась в спинке подавая свою исхлестанную попачку на встречу его руки, незаметно разводя ножки в стороны, словно приглашая его пальцы внутрь мокрого пульсирующего девственного влагалища. Ее дыхание участилось и стало прерывистым. В момент самого прикосновения она чуть слышно простонала толи от боли толи от возбуждения. Дед глядя на это недовольно похмыкал в зажатый кулак, от чего Сашина рука тут же отдернулась назад, а Аня томно вздохнула. Саша обошел лавку с другой стороны и продолжил порку. Анна уже громко стонала при каждом новом ударе, выгибаясь всем телом, подбрасывая попку слегка вверх за прутиком. Она уже вся кипела от желания, и активно терлась лобком об подушку, которая уже и без того была вся мокрая, особенно после того как Анину попку погладил Сашка. Ее ерзанья вскоре стали настолько откровенны, что были замечены как дедом так и Сашкой. На двадцать девятом ударе она начала тихонько повизгивать при каждом последующем ударе. После 39 удара, Аня еле заметно раздвинула ножки в стороны и лукаво взглянула на Сашку слегка повернув голову на бок. В ее взгляде читался стыд, желания и мольба сделать то что она хочет. Саша все понял без слов и последний удар нанес так что кончик прутика хлестнул по мокрой промежности, влага которой только усилило боль прикосновения кончика розги к столь нежному и сокровенному месту девушки. В это момент Анна громко вскрикнула затрясясь в судорожном оргазме и слетев с лавки упала не подвижно на пол на бок, поджав свои длильные ножки в коленках под себя, обхватив их руками. Ее исхлестанная попка была прелестна в этой позе словно спелый персик. Через мгновение ее сотрясли еще несколько беззвучных судорог оргазма, после которых она осталась лежать неподвижно с закрытыми глазами и приоткрытым ротиком жадно ловившем воздух. Дед молча вышел из комнаты, дав понять что б Саша о ней сам позаботился. Саша же подойдя к Анне, поднял ее обессилившее тело на руки и понес в сторону дивана у окна. Положив ее не живот он пошел за тряпкой которую вмокнул в рассол из-под прутьев и слегка выжал после этого, и заботливо начал обтирать пораженные места попки девушки, холодной жгучей материей. Аня же громко стонала от боли вперемежку с жутким возбуждением. В эту ночь она стала женщиной, получившей первую порку от своего любимого и потерявшая девственность за один день…


    Лирик


    Порка от сестры

    Мне было тогда 15лет, а сестре 18, родители уехали отдыхать по путёвке, а меня с сестрой оставили дома и поручили ей следить за моей учёбой и моим поведением.

    Когда родители уехали сестра сказала мне, что я должен буду пока не будет родителей беспрекословно слушаться её и ежедневно показывать дневник, а за непослушание и двойки она будет меня пороть(меня как и её родители регулярно пороли, но её не порят уже больше года, а мне всё ещё продолжают пороть, правда ни меня. ни её не пороли в присутствии друг друга) я конечно возмутился и сказал, что у неё ничего не получится, так как она со мной не справится. Она спокойно ответила что когда заслужу порку, тогда и посмотрим, а если что, то когда приедут родители она всё расскажет отцу и уж он выпорет меня как следует. На следующий день я по русскому и математике получил сразу две двойки, придя домой сестра попросила показать ей дневник, и я с усмешкой подал ей дневник,(мне было интересно, что она будет делать) она увидев двойки сказала, что нотации читать мне не будет, а как и обещала выпорет меня, на что я ответил с издёвкой, что у неё не чего не получится и хлопнув дверью убежал гулять. Когда я пришёл домой, то увидел, что к сестре пришли шестеро подружек, они сидели в комнате и заметив меня они поздоровались со мной и сказали чтоб я проходил к ним, как только я зашёл в комнату они схватили меня заломив мне руки, так что я не смог пошевелится. Сестра сказала мне, что раз она сама не сможет со мной справится, то позвала на помощь подружек и сейчас они все будут меня пороть по очереди, с этими словами она стала снимать с меня одежду. Девчонки раздели меня полностью, перегнули через спинку стула, привязав за руки и ноги к ножкам стула. В такой постыдной позе я абсолютно голый с выпяченной попой и разведёнными ногами стоял перед ними. Взяв из шкафа ремень сестра сказала, что раз я не послушался её и не дал ей самой себя выпорть, то теперь я получу во много раз больше и эту порку запомню на всю жизнь, с этими словами она она с силой опустила ремень на мою попу, от неё я получил 30ударов ремнём и каждая из её подружек тоже всыпали мне по 30раз, так как сестра с подружками пороли меня со всей силой и без жалости, то попа моя вся горела после такой порки я орал и плакал во всё горло. Ну что? Спросила она, хватило у нас сил выпороть тебя? Так тебя наверное и отец ещё не порол? Но для тебя наказание ещё не закончилось, сказала она и тут я увидел как в комнату вошла одна из подружек с охапкой ивовых прутьев. А сейчас мы тебя ещё и розгами выпорем сказала сестра. Я был в ужасе, до этого меня только один раз отец порол розгами, тогда он всыпал мне раз 20 и было жутко больно, рубцы на попе после той порки долго не сходили. И тут мои мысли прервал свист розги и жгучая боль на попе, как и в первый раз первой начала порку сестра, во время она говорила подружкам, чтоб они так же как и она пороли меня со всей силой и не забывали по чаще менять розги, девчонки с большим желанием выполнили указания сестры, каждая из них. Как и ремнём так и розгами мне досталось по 30 ударов от каждой. После такой жуткой порки сестра отвязала меня и разрешила встать, девчонки расселись на диване и стульях, а мне абсолютно голому сестра приказала встать перед ними по стойки «смирно», что я, боясь ещё одной порки, сразу же выполнил. Сестра спросила меня согласен ли я теперь до приезда родителей беспрекословно слушаться её и выполнять все её приказания? Я ответил согласием.


    После уроков

    Перевод с английского Вовчика


    «Мисс Ньеучик! — выпалил я, — Я делаю вам серьёзное замечание, вы меня поняли?… Я жду вас сразу после уроков.»

    Красная от стыда старшеклассница поморщилась и повернулась на стуле лицом в обратную сторону. Другие ученики тихонько зажужжали — как всегда, когда знали, что кому-то после школы придётся возобновить знакомство с моей розгой. Нэнси поёрзала в явном трауре местом, отчётливо осведомлённом о будущей боли. Я ничего не сказал, угрозы не повторил — и спокойно продолжал мой урок.

    Когда прозвонил звонок, Нэнси встала из-за своего стола — медленно, пока прочие ученики выходили. Наблюдение за ней повергло в дрожь моё сердце. Я был захвачен этим зрелищем. Её кожа была великолепной, чистой, как горное озеро. Сине-зелёные глаза излучали энергию и страсть. Вид пухлых грудей мучил меня, выпирая из-под такой консервативной школьной блузы. Мои руки, желавшие поскорее проскользнуть под её платья на эти прелестные бугорки. Я вспоминал прошлый раз, который не забыл. Я не мог забыть изгиба её бедра, взмаха её ягодиц при наказании.

    О, это была лисичка, ангел, богиня-подросток! Я любил её мощной страстью, глубоко неучительским чувством. Я едва мог дождаться, пока уроки не закончатся.

    День был невыносимо длинным, но наконец три часа прошло. Последний звонок прозвонил — и за десять минут школа опустела, стихла. Я услышал мягкий стук в мою дверь.

    «Войдите», — сказал я.

    Нэнси Ньеучик вошла. Она была одета, как перед тем: светлая синяя блузка и обтягивающая джинсовая юбка. Она выглядела великолепно. Мои глаза широко раскрылись, когда она заперла изнутри дверь и затем медленно пошла на меня…

    «Вы хотели увидеть меня, мистер Бенсен?»

    «О, да!» — я едва не плакал от счастья. Наш поцелуй был сладким и всеобъемлющим, он продолжался очень долго. Мы были оба чуть не задохнулись от него.

    «Я чуть не упустил тебя», — признался я Нэнси.

    «Я умирала от страха, верите? На всех этих уроках…»

    «Я тебя понимаю. На других уроках ты, говорят, чаще получаешь плохие оценки, а на моих… Я так долго хотел поиметь тебя, а ты так долго меня игнорировала…»

    «В следующей четверти буду провиняться у вас почаще, я обещаю, — засмеялась Нэнси. — Я и вправду могу быть очень непослушной».

    Я тоже рассмеялся и поцеловал её снова; на этот раз мои руки потянулись к ней, лаская блузу снаружи. Она не надела накакого бюстгальтера, маленькая негодяйка, так что соски, как ниппели, были твёрже скалы. Я ущипнул их в знак симпатии, и это сделало девочку-подростка красной, заставило застонать. Через минуту её грудь была полуобнаженной, я присосался к ней, а руками заскользил по её гладкой ноге. Я проскользнул до промежности и почувствовал влажность. Она была готова.

    «Эй, ты же провинилась, — обрёл я дар речи. — Думаю, есть нечто, что мы должны сделать сначала…»

    «O-о-о, — раздался недовольный стон Нэнси. — Пожалуйста, мистер Бенсен, проявите милосердие…»

    «А ты хотела прийти и остаться нетронутой? Ты не подумала, что это может привлечь чьё-то внимание?»

    После короткой паузы и затем длинного вздоха она согласилась: «Хорошо. Но пожалуйста, сделайте это не очень больно».

    Я подошёл к шкафу и взял оттуда заготовленную розгу — толстый, хлёсткий прут берёзы. Он жалил, как дьявол, и двоечница Нэнси знала такой прут слишком хорошо.

    Нэнси ждала около моего стола, задирая юбку. Я указал ей, чтобы она нагнулась. Приказание было исполнено, но было очевидно, что девчонка не слишком счастлива от этого.

    Для наслаждения её нервозностью я немного погладил промежность в течение нескольких секунд прежде, чем начать её драть. Там всё было влажно и будило дрожь с благоговением.

    Вжик! Острый первый укус розги был очень сильным. Нэнси завизжала и завиляла попой, как не может вилять человек. «Ooуууу! Пожалуйста… не так больно!»

    «Я должен сечь тебя так, чтобы это было похоже на реальную порку, — сказал я самым прозаичным своим голосом. — Несомненно, твои подруги захотят увидеть следы у тебя на твоём заду».

    «Это вы, чтобы я была погорячей! Я знаю, — со слезами на глазах сказала она, — Но мне же правда больно! Я хочу не так, а как-нибудь по — друго-о-ому…»

    «Молчи и терпи!» Вжик! «Оооо-о-о-ох!» — Нэнси подпрыгнула с моего стола, дёрнула вниз юбку и заревела. Я быстро поймал её и целуя бегущие по щекам слёзы, зашептал в мягкое ушко, чтобы она потрогала свои трусики — она потрогала, улыбнулась и скоро застонала от удовольствия. Я снова положил её зад на мой стол.

    «Положенное наказание я прерываю, — продолжал шептать я. — Сейчас мы погреемся по-другому…»

    Прежде, чем она смогла протестовать, я сдёрнул с неё трусики и положил тело девчонки, перекинув через моё колено. Голый зад завилял передо мной, и я звонко шлёпнул его. Она вскрикнула, но потом тихо захихикала от этого сюрприза. Я пошлёпывал всё сильнее, постепенно поднимая её. Тело Нэнси дрожало и тряслось, почти танцевало на моём колене — так она извивалась под моими ладонями.

    «Теперь придётся потерпеть ещё, мисс Ньеучек, — прорычал я самым твердым голосом, на всякий случай, чтобы было слышно за дверью. — Вы же знаете, что заслужили это…»

    «О-ооо-ох!» — застонала она, виляя бедрами, хотя я уже не трогал её. Она приняла игру. — «Пожалуйста, остановитесь!»

    Вместо ответа я снова её шлепнул, стараясь, чтобы получилось громко. Моя рука «смазала», а покручивание ягодиц, ставших розовыми и очень тёплыми, сводило с ума. Кожа была мягкой, задик — круглым. Я мог бы шлёпать её целую ночь, но ладонь уже заболела. Между тем моим ногам было не очень приятно — штаны сопротивлялись желанию. Я остановил экзекуцию, поднял Нэнси на ноги. Она мягко приникла ко мне на секунду, а потом запустила руку между своими ногами.

    Трусики Нэнси спустились к щиколоткам, так что она просто перешагнула их. Я сделал вид, что опять хочу согнуть её и протянул руку к розге… В глазах истекающей желанием девчонки появился ужас. Вжик! Я свистнул розгой по воздуху, а она по инерции вскрикнула. Две пурпурных полоски уже украшали её ягодицы, и видно было, как ей не хочется получать прутом ещё.

    В этот день я чувствовал себя жестоким и готовым на солидную порцию розги этой ученице, постоянно гуляющей где-то вместо того, чтобы учить уроки. Впрочем, я примерно догадывался, на что уходит у негодяйки время, отведённое на домашние задания — вот и сейчас она на моих глазах грациозно расстегнула юбку, оставшись в блузке. Нэнси снова потерла себя, выгнула спину дугой и сама двинула задом в сторону моей розги. Кремово — белые ягодицы были немного красными и накрест пересечёными красными следами. Я больше не мог терпеть, я сопереживал ей, совершенно забыв о положенных ей за двойку двенадцати ударах. Я расстегнул брюки. Стоя, я приник к выгнутой около стола горячей попке Нэнси и отбросил розгу на пол. Прошло совсем немного времени, как я снова пришёл в себя, удачно кончив. Она благодарно стонала, и я погладил её повлажневшие ягодицы.

    Несколько секунд визга Нэнси, а также свой последующий оргазм я воспринял так, как будто не было подготовки к этому длиной в полдня. Впрочем, довольно скоро я захотел её снова, и Нэнси снова закрутила частью, к которой я прижался так, что невозможно было оторвать. Выпоротые ягодицы подмахивали и колыхались под моим весом и чувствовалось, что Нэнси захотела так, что всё готова сделать для меня…

    Мы лежали, соприкасаясь нашими телами, восстанавливая дыхание. Нэнси была в полном беспорядке — волосы растрёпанные, обвитые вокруг шеи, грудь вылезла из-под задранной блузки и изящно болталась. Я надеялся, что я выгляжу всё же ближе к уставу школы, но не был тоже в этом уверен.

    Наконец, Нэнси поднялась на ноги и начала одеваться. Я наблюдал за ней, не двигаясь. Когда она была готова, я медленно последовал за ней. Мы помогли друг другу принять презентабельный вид, ликвидировав все следы нашей небольшой деятельности. Затем Нэнси сделала шаг к двери, чтобы уйти.

    «На следующей неделе?» — прошептал я. Она глотнула и поглядела на меня смущённо, но ответила:

    «Когда моя задница заживёт. И не так больно в следующий раз, o’key, мистер учитель?»

    «Я боюсь, что вы будете чаще повторять свои правонарушения, — усмехнулся я, — чем ваша задница будет заживать, мисс Ньеучек. Каждая следующая розга должна быть больнее, чем в последний раз. Вы же знаете школьные правила!»

    Она кивнула, наклонив голову, чтобы поклониться на прощание. Когда её взгляд снова упал на меня, то улыбка была мягкой и интимной. «Это действительно не такая большая цена, чтобы заплатить за такой кайф, — сказала девчонка, глубоко и с удовольствием вздохнув. — Я никогда не чувствовала себя так здорово.» Её рука потёрла болезненный зад…

    «До следующей недели», — попрощался я шёпотом, целуя её.

    «До следующей недели», — ответила она, сияя глазами.

    Она закрыла дверь за собой, а я устало рухнул за стол. Впереди была целая неделя без любимой, хотя и крайне неприлежной ученицы.


    Потерянный клиент

    Перевод с английского Вовчика


    Пола твёрдо постучала в двери офиса мистера Деккера. Каждый, кто мог увидеть её в этот момент, ни за что никогда не догадался бы, что за уверенным лицом Полы скрывалось такое волнение, какого она никогда не испытывала. «Никогда нельзя показываться людям робкой, — твердила она себе, — я просто вспомню это, перетерплю, и всё».

    Она не представляла себя в такой ситуации в течение по крайней мере пяти последних лет. Это было нечто такое, о чём она в общем-то думала, но никогда никому не поверяла своих мыслей. Тем более Пола не могла представить, что подобная вещь должна случиться с ней снова. Пола готовилась быть наказанной — и наказанной телесно. За уик-энд Пола имела много времени, чтобы вспомнить университетские годы и знакомство с мистером Платтом, директором колледжа для девушек имени святой Бернадетты. Последний был твердым авторитарным учителем, который верил в пользу телесных наказаний как средства прежде всего пристыдить ученицу-нарушительницу перед всем колледжем; директор никогда не применял другие методы наказания — всякие там, например, дополнительные уроки или задерживание подопечных в классах.

    Пола выглядела зрелой девушкой ещё в школьные дни. Вместе с тем она была ещё очень непосредственна. Деловой мир учил её, что ей нужно набросить на себя вуаль твёрдости, чтобы успешно конкурировать в этом собачьем мире торговли компьютерного программного обеспечения. К своим 23 годам она преуспела, сочетая в себе естественное обаяние и приятную внешность с некоторой сталью в характере. На самом деле она часто чувствовала, что клиенты продолжают вести переговоры только потому, что нравится видеть её красоту — но не красоту девочки в баре, а такое выражение лица и такой изгиб упругого тела, с какими она выходила разве что из гимнастического зала.

    Последняя пятница принесла очень много интересного. Клиент пригласил её в перерыве на ленч, где она имела глупость поддаться его обаянию — обычным искусственно скроенным улыбкам очередного командированного. Командированный предложил вместо обеда бокал вина, и она согласилась. Согласилась и на второй. Между тем директор занял своё рабочее место в то время того, когда ещё не все вернулись с ленча. Это было необычно: чаще всего дела имели тенденцию делаться им в пятницу особенно медленно — в связи с приближающимися выходными и от усталости результатами недели. Секретарша Деккера, Элайн, искренне не поняла, зачем Поле было нужно лично войти с этим покупателем к боссу. Девушка говорила себе, что хотела показать своё непревзойдённое мастерство: приехавшего за пакетом баз данных удалось «раскрутить» на полную катушку. На самом деле Пола просто не могла оторваться от этого приятного во всех отношениях мужчины. Она никак не ожидала этого нелепого падения, шума в голове, такой грубой отповеди начальника и удаления в свою комнату…

    По прошествии трёх дней — входя в офис и снова вспоминая всё это — она не могла поверить, что была так небрежна. Небрежна, чтобы упустить самого ценного клиента из-за простейшей глупости, трехсот граммов вина, опьянения, падения. Пятничные нотации всё ещё очень свежо и громко звучали в её мыслях — она не переставала поражаться силе голоса мистера Деккера. Пола была потрясена, как быстро она сказала ему, что хочет быть наказанной именно поркой, хотя реальной альтернативой было просто согласиться на урезание жалования и потерю комиссии от этой продажи. Ей не так уж нужны были эти лишние деньги — она могла легко найти себе другую работу с той же зарплатой, но… Пола зашла в кабинет и почувствовала, как кровь приятно прилила к задней стороне её тела: произошло это после первого же взгляда на стол: там лежала хорошо знакомая ей по колледжу гибкая трость.

    «Я надеюсь, вы хорошо подготовились для этого, Пола», — пробасил Деккер. Она ничего не сказала, только опустила голову и пристально смотрела на свои туфли. «Я рад, что вы сделали этот смелый выбор. Не буду делать секрета, что вы ещё совсем девчонка, так что мне очень хочется выдрать вас. Как вы знаете, вам предстоит получить шесть раз вот этой тростью по голому заду. Не хочу говорить больше относительно вашей неосторожности, так как знаю, что это больше не повторится. Теперь вы всегда будете соединять в уме вино с теми болью и стыдом, через которые придётся пройти».

    Она начала дрожать, но чувствовала, что должна сконцентрироваться на словах Деккера, как это ни трудно сделать. Начальник продолжал: «Есть несколько правил, которые вам нужно помнить. Если вы их забудете — получите дополнительное наказание. Во-первых, вы будете держаться руками за край стола всё это время и производить минимум шума. Ни в коем случае не предпринимайте попыток отскочить от удара или вскочить после него. Во-вторых, вы будете считать удары после их получения. Наконец, вы простоите после наказания столько, сколько я вам скажу. Вы мне поняли?» — Пола кивнула — «Хорошо. Теперь давайте, оголяйтесь и становитесь к этому столу. У вас фигура красивая — не стесняйтесь». Пола медленно прошла в угол комнаты и расстегнула юбку. «Повернитесь ко мне!» — прогремел Деккер. «Да, сэр?», — повиновалась она вполне смиренно. «Юбку можно было бы и оставить! Главное — снять трусики…»

    Все её огромное доверие к начальнику появилось с момента входа в кабинет. Незабываемые годы колледжа имели огромное значение — одного вида трости было достаточно, чтобы девушка оказалась полностью под его управлением. Кстати, Пола имела в этот день свой собственный небольшой секретик: плотные белые трусики, на которые теперь падал пристальный взгляд Деккера, были теми же самыми, которые она носила в последний раз, когда наказывалась в колледже. Правда, то последнее наказание было всего лишь слабым пошлёпыванием, но она старательно восстанавливала в памяти боль и жжение, которое потом сопровождало неудобство сидеть.

    «Давайте, переходите к столу», — и Пола оказалась стоящей перед столом прежде, чем подумала об этом. — «Спустите ваши трусики до колен». — Она реагировала автоматически. Деккер остановился, чтобы получше рассмотреть белые ягодицы. Подчинённая несомненно была красивой, как он раньше этого не замечал?… «Поворачивайтесь». — Пола почувствовала холод настольного покрытия, соприкасающегося с её теплым телом. Она вытянула руки и ухватилась за противоположную сторону стола. Деккер держал трость в руках и несколько раз свистнул ей по воздуху, соблюдая паузы. Для Полы не была очень уж нов этот звук: она удивилась, как хорошо его запомнила с времени учёбы. Мистер Платт, директор, всегда делал перед поркой так же.

    «Ну, помните правила, Пола». — Она сжалась. Деккер отступил на один шаг, поднял трость и мгновенно опустил её с приличной силой в самый центр распростертого на краю стола девичьего зада. Пола реагировала всплеском рук, судорожным сжатием и разжатием ягодиц, а через мгновение — вскриком. Начальник легонько ударил тростью по её локтю: «Я же говорил, не отпускайте стол. Мы начнем снова с первого удара.» — «Ох, нет, не надо, сэр!» — «Надо! Ваше наказание теперь расширяется лишним ударом».

    Пола собралась и задержала дыхание. Она поняла, что мистер Деккер не собирается проявлять в отношении неё никакой гибкости, кроме гибкости трости. Несмотря на жгучую боль, она снова согнула спину над столом. Её ожидание показалось подобно целой минуте. Второй удар просвистел и обрушился чуть пониже первого. Ягодицы Полы снова не остались неподвижными, но руки вцепились в стол мёртвой хваткой. Мистер Платт в колледже часто велел обхватывать руками собственные коленки. Потом Пола обнаруживала на коленках синяки.

    «Это уже хорошо. Я думаю, мы с вами… с тобой подружимся» — послышались после её визга слова начальника. Третий удар быстро последовал за ними, приласкал ягодицы ещё ниже, почти у самой складки, производя язвительные слёзы в глазах наказываемой. Следующее мгновение ожидания боли заглушило все её мысли. Четвертый удар пришёлся по самому верху её ног. Пола завопила так, словно её разрезали, но через секунду спохватилась и взмолилась при себя, чтобы Деккер не среагировал на слишком громкий крик лишним ударом. Он немедленно сделал это: «Не вопи… А то получишь ещё, маленькая выпивоха!» — но похоже, ему особенно приятно было слышать именно этот вопль. Последовало новое длинное ожидание. Пола не выдержала и внутренне как бы запросила быстрейшего продолжения. Она даже выпятила ягодицы, как бы подставляясь под трость, ища её. Но этот уже желанный удар был очень коварным: трость пересекла две уже вспыхнувших на ягодицах девушки красных полосы и легла наискосок. Боль была невероятной, хуже чем все те розги, которые она получила в школе. Шестой удар оказался сюрпризом: он последовал так быстро за пятым, что казалось, был менее свирепым. А может быть, она уже притерпелась. Пола вспомнила, как она решилась просить именно телесного наказания: она перечитала ещё раз визитную карточку клиента, из-за которого попала в эту ситуацию и подумала, что ей будет что рассказать ему при следующей встрече… Конечно, если он согласится… Конечно, если она вспомнит, куда засунула визитку…

    В запасе у Деккера всё ещё было два «штрафных» удара. Финал пришёл после невыносимо томительного ожидания. Эти два удара были снова очень болезненными, «нарисовав» на попе Полы две диагонали. «О-о-о-о! Ну, кажется всё, — подумала она сквозь слёзы, — слава Богу, что не до крови, а так это всего лишь несколько дней неудобства!»

    «Вы можете встать», — снова перешёл на «вы» начальник. Неподвижно лежавшая животом на столе Пола поднялась на ноги и повернулась, столкнувшись взглядом с Деккером. «Вытрите ваши глаза вот этим, — весело и даже как-то насмешливо сказал тот, передавая платок, — и можете протереть ваш задик, так как я его неплохо обработал». Благодарная Пола воспользовалась случаем, чтобы умерить боль в ягодицах и смахнуть слёзы с глаз. Несмотря на то, что юбка отсутствовала, а её трусики обвивали в данный момент щиколотки, она не спешила одеться. Мистер Деккер выглядел гораздо приятнее, чем все месяцы до этого.

    «Ну что же… Должен поздравить вас с хорошим наказанием. Восемь ударов тростью — очень приличная трёпка. — Деккер опять расплылся в улыбке. — И тем не менее, так как вы обнаружили всё-таки отклонение от правил, которые я вам рассказал…»

    У Полы появилось противное школьное чувство — ненависть к поучениям после порки. Разве обязательно нужно теперь мистеру Деккеру всё это говорить? Лучше бы сказал о клиенте. Впрочем, какой клиент… Он исчез из её мыслей ещё до того, как трость завершила свою работу. Теперь хотелось уйти подальше, забиться в туалетную комнату, встать на коленки и выплакаться, держа левую руку между ногами.

    «…Но так как вы, дорогая моя девочка, не считали удары, как установлено в правилах, вы возвратитесь сюда два раза в течение двух следующих недель для повторения этого наказания… Довольны? Я вижу, вы на седьмом небе. Погодите, после второго наказания у вас исчезнут все ошибки, а после третьего так возрастёт производительность труда, что можно будет повышать вам жалованье… и приглашать в ресторан… А теперь одевайтесь и уходите, мне же тоже хочется, чёрт возьми, побыть одному!»

    Пола не знала, смеяться ей или плакать.


    Преступление и наказание

    ВВЕДЕНИЕ

    8 сентября 2009 года. Посёлок Монетный близ Екатеринбурга. В дачном домике на окраине посёлка проживает Анна Семёнова, женщина, на вид лет 40–45. Живёт она одна, так как детей не имеет, с мужем давно в разводе, а родители уже умерли.

    Но сейчас, во время карантина в школе, с Анной живут две её племянницы — Оля и Таня, дочери сестры Анны — Натальи.

    Давайте узнаем этих трёх девушек поподробнее:

    Семёнова Анна Николаевна:

    Дата рождения: 31 октября 1966 года

    Физические данные: 163 см, 66 кг, размер груди II

    Внешние данные: волосы русые, до плеч; недурна на лицо; упитана в меру

    Вредные привычки: курит сигареты, временами выпивает.


    Третьякова Ольга Дмитриевна: Дата рождения: 12 декабря 1992 года

    (Продолжить)

    Физические данные: 168 см, 52 кг, размер груди II

    Внешние данные: блондинка, волосы до лопаток; очень симпатична; стройна

    Вредные привычки: не имеет

    Учёба: учится в 10 классе средней школы; крепкая хорошистка, но прогульщица


    Третьякова Татьяна Дмитриевна:

    Дата рождения: 3 августа 1995 года

    Физические данные: 157 см, 48 кг, размер груди I

    Внешние данные: очень длинные каштановые волосы, не особо симпатична, чуть полна

    Вредные привычки: не имеет

    Учёба: учится в 8 классе средней школы; учится плохо — на "2" и"3"


    ГЛАВА I

    ВОРОВСТВО


    Итак, 8 сентября 2009 года. Приблизительно 15:30. На улице пасмурно, временами моросит дождь. Анна возится в теплице, девочки сидят на втором этаже дома. Таня сидит в аське, Оля лежит на кровати и смотрит в потолок.

    В комнате довольно тихо. Внезапно Таня говорит с досадой:

    — Блядь, прикинь, опять денег на балансе нет. Вроде первого сентября только сотню положила… Четыре рубля осталось.

    — Нехрен столько в аське сидеть, — спокойно, не отрывая взгляд от потолка, ответила Оля. — Сама виновата.

    — Бля, не пизди, и так тошно, тут ты ещё…

    — Рот заеби, овца, я с тобой спокойно разговариваю!

    Оля привстала.

    — Ладно, прости… — вздохнув молвила Таня. — Просто заебос как бабки нужны.

    — Блядь, да возьми у тётки, вон кошелёк лежит!

    — Ты чё, дура что ли? В кошельке она сразу пропалит. Вот бы знать, где она остальные бабки хранит…

    Оля призадумалась.

    — Хм… Батя бабки в книге прячет. Мож тётя тоже.

    — Может быть. Давай поищем!

    — Тебе надо, ты и ищи! Тоже мне… Меня не впутывай!

    — А ты не пропиздишь никому?

    — Бля, нет конечно! Я не красная, тем более сегодня я тебя покрою — завтра ты меня!

    — Ну ладно тогда… Я пошла искать!

    — Удачи!

    Оля снова легла на кровать. В лежачем положении она пробыла минут двадцать, а затем неожиданно резко встала, подошла к стеллажу с книгамии тоже приступила к поиску.

    — Чё это ты, помочь решила?! — удивилась Таня.

    — Нужна ты мне! — усмехнулась Оля. — Просто я в Бурге недавно магазинчик такой пиздатый присмотрела… Заебок! Там такой ремень здравый кожаный за косарь, джинсы путячие прикупить можно, и блузка шёлковая прикольная продаётся…

    — Ну тогда давай! Вдвоём быстрее!

    — Ага!


    Девушки искали уже больше часа, но всё безрезультатно. Таня предложила закругляться, но Оля вдруг закричала:

    — А! Танька, я нашла! Ого! Да тут… целое состояние!

    — Ааа… В натуре! Заебос!!!

    Оля принялась считать деньги, а Таня всё выглядывала из окна — не идёт ли тётка.

    — Ну что? — спросила Оля. — Не видать?

    — Да нет, в бане чё-то мутит, спины никак не разогнёт. Как у тебя?

    — Щас, подожди, считаю…

    — Жду… (после некоторой паузы) — О, вон в сортир пошла! Срать захотела наверное!

    — Дак блядь неудивительно! Столько сожрала за обедом! Срать она до-о-о-лго будет!

    — Досчитала?

    — Да! Здесь 35 тысячных купюр, 11 пятисоток и ещё есть доллары.

    — Нееее… Нахуя нам доллары? — удивилась Таня

    — Действительно. Если сложить, то получится 40 тысяч 500рублей. Предлагаю не трогать пятисотки, а взять тысячные.

    — Не, Ольк, позволь я возьму одну пятисотку, закину на телефон!

    — Ну хорошо, забирай. А сколько тысяч берём?

    — Да мне трёх хватит! — ответила Таня

    Оля, отдав сестре деньги, сказала:

    — Ну а я пока возьму семь. Или нет, семь много?

    — Бля, да бери сколько надо!

    — Ну ладно, возьму пока пять, потом ещё у мамки стяну.

    Не успела Оля убрать деньги в карман как за спиной девушек раздался голос тётки:

    — Та-а-а-ак! А чем это мы тут занимаемся? А? Девочки?

    — Да, да, да, да так, ни-ни-ни-ч-ч-чем! — промямлила Оля очень испуганным голосом

    Она убрала книгу за спину…


    ГЛАВА II

    РАЗБИРАТЕЛЬСТВО


    — А что утебя за спиной, Ольга?

    — Да так…

    — Покажи! — грозно велела Анна

    — Тётя Аня…

    — Ну быстро!

    Оля отдала тётке книгу.

    — Та-ак! — усмехнувшись, сказала Анна. — И много взяли?

    — Мы… — начала Оля

    — Мы не успели взять, тётя Аня! — нашлась Таня

    — Хм…Возможно. Но вы же хотели взять денежки, так ведь, девочки?

    — Да, потупив головы, — ответили сёстры

    — А это ваши денежки?

    — Нет.

    — Зачем вам деньги? Ольга, вот тебе лично?

    — Мне…одежду купить хотела, — уже более хладнокровно ответила Оля

    — А у матери с отцом не могла попросить?

    — Не дадут…

    — А добрая тётушка Аня, твою мать, прямо рокфеллер! — Анна злилась с каждой минутой всё сильнее и сильнее.

    — Тётя Аня, простите, мы так больше не будем! — взмолилась Оля

    — А ты помолчи, Татьяна! — отрезала Анна. — Хотя нет… Скажи мне, зачем тебе нужны были деньги?

    — На телефон положить хотела…

    — Ну на такое дело родители точно дали бы денег!

    — Они мне неделю назад сотку давали…

    — И где сотка?

    — Кончилась

    — Меньше надо по телефону разговаривать! — заметила Анна

    — Она не разговаривает, у неё аська! — сказала Оля.

    — Ольга, помолчи, сейчас не с тобой разговариваю!

    — Простите, тётя Аня, — сказала Таня и густо покраснела.

    Анна усмехнулась:

    — Прощу! Обязательно прощу!

    — Правда? — обрадовались Таня и Оля

    — Правда! — ответила Анна. Вот жопы обеим выдеру и прощу!

    Сёстры испуганно переглянулись.

    — Что заткнулись-то? Страшно стало? Да-да, я не оговорилась, девочки, я надеру вам обеим задницы! Прямо сейчас! Но не бойтесь — сильно уж усердствовать не буду — вы ведь всё-таки извинились!

    Оля более-менее сохраняла спокойствие, тогда как Таня уже чуть ли не ревела. А Анна сказала:

    — Я сейчас иду в сарай, девочки. И не вздумайте удрать отсюда! Повторюсь: сильно драть я вас не намерена, но коли убежите — так уж знайте: три шкуры спущу с обеих!

    Она ушла, а Оля сказала:

    — Да, Танюх… Влипли мы с тобой, вообще пиздец!

    — Что делать-то, Оль? Бежать не вариант!

    — Мда… Не знаю как ты, а я буду терпеть! Похую вообще!

    — Ну тогда… тогда я с тобой! — ответила Таня

    — Она идёт?

    — Нет, только в сарай вон зашла! Чё-то возится там.

    — Может простит? А?

    — Да врядли, — уныло сказала Таня

    — С чего ты взяла?

    — Просто она уже вышла из сарая…

    — И что?

    — Ремень несёт! Да… хуёво… пизда нам, сестрёнка!

    — Да не говори!

    Тут хлопнула входная дверь. Это Анна зашла в дом. Она мигом залетела на второй этаж.

    — Ну что, девочки-припевочки! Вас хоть пороли когда-нибудь раньше?

    — Меня нет, — отозвалась Таня

    — И меня тоже, — сказала Оля

    — Ну хорошо! Надо же когда-то начинать! Таня, ты первая! А ну живо раздевайся!

    — Что-что? — удивилась Таня. — Это зачем ещё?!

    — Смешно мне с тебя! Ты что ль думала, что я тебя прям по джинсам пороть буду?

    — Ну… да!

    — Мда, — усмехнулась Анна. — Давай снимай джинсы, спускай трусы до колен и ложись на кровать! А ну, живо! Жопой вверх ложись!


    ГЛАВА III

    ПОРКА ТАНИ


    Таня, довольно нехотя, сняла джинсы и положила их на стул. Затем девушка спустила трусики до колен и легла на кровать.

    Анна проверила карманы джинсов:

    — Ах, значит ничего не брали! Ну-ну! Татьяна, отдохни пока, я переговорю с твоей сестрой!

    Оля молча отдала Анне деньги из своего кармана.

    — Ути какая понятливая! — воскликнула Анна. — Сядь пока на кровать и подожди своей участи!

    — Хорошо.

    Оля присела, а Анна объявила:

    — Татьяна, я подумала и решила: ты должна получиь 20 ударов. Это конечно маловато для твоего проступка, но в качестве первой порки в жизни сойдёт.

    Она взяла ремень, свернула его вдвое, а пока подравнивала его по всей длине, сказала:

    — Татьяна, маечку подними выше, а то она полжопы закрывает у тебя!

    Таня выполнила приказ, а Анна подошла к кровати сбоку, размахнулась и, что есть мочи, опустила ремень на попу племянницы.

    Таня взвыла, а Анна снова отвела руку и со всей силы ударила. Женщина после каждого удара задерживала ремень на попе у Тани на 4–5 секунд.

    После пятого удара в тех местах, где побывал ремень, стали появляться красные полосы. Следует отметить, что ремень у Анны был настоящий, солдатский, кожаный. Боли он доставлял немало, поэтому Таня с самого первого удара начала биться в истерике.

    Время шло, заканчивалась и порка. Анна порола всё сильней и сильней, Таня уже просто захлёбывалась от слёз.

    Последний раз опустив ремень на попу племянницы, Анна произнесла:

    — Ну что ж, хороша, хороша! Теперь одевайся и марш на кровать! Отдохни пока! Оля, теперьты! Живо сюда!


    ГЛАВА IV

    ПОРКА ОЛИ


    Анна продолжила:

    — Ну, Ольга, ты вроде как старшая, поэтому к тебе и подход особый! Снимай кофту и футболку!

    Как ни странно, Оля послушно подчинилась тётке. И сама ещё спросила:

    — Тётя Аня, а лифон снимать? Ой, ну лифчик то есть?

    — Безусловно! Конечно снимай!

    Оля сняла лифчик и явила тётке и сестре свои сиськи. Но если Тане не впервой было видеть прелести сестры, то Анна раскрыла рот при виде груди племянницы:

    — Ни хера себе! Вот это сиськи! Даже у меня меньше! Ну да сейчас не об этом: снимай джинсы и вообще всё, что там у тея есть!

    Оля расстегнула ремень и сняла джинсы, затем спустила колготки и трусики и осталась стоять абсолютно голой.

    — Да у тебя ещё и лобок волосатый! Мда… Выросла девочка! Теперь вот что: ремнём тебе не отделаться! Тут нужно… Во!

    Анна нашла на полке старые детские прыгалки, срезала ручки с обеих сторон и сказала:

    — Вот точто надо! Ольга, теперь подходи ко мне.

    Оля подошла, а Анна зажала её голову своими коленями и, не удержавшись, всё же помяла попку Оли.

    — Яка смачна жопа, Ольга! Ну-ка колись, откуда пукалка у тебя такая упругая и красивая? А?

    — Дак в спортзал ведь хожу, тётя Аня! Вот так и получилось!

    — Такую попу и уродовать-то жалко! Но делать нечего: ты провинилась — ты будешь наказана! Моё решение — 30 ударов прыгалками. Больше, чем Татьяне, потому чтоты старшая, да и денег ты больше украла. Это справедливо, не так ли, Ольга?

    — Ну в принципе… Более чем, — ответила Оля

    — Вот и прекрасно! — сказала Анна. Она обхватила прыгалки посильнее и хлестнула племянниц в первый раз.

    — Ай! — воскликнула Оля. — Больно!

    — А ты как думала?!

    Теперь Анна порола уже очень быстро, так как от прыгалки доставляют неимоверную жгучую боль. Вся порка заняла не более полутора минут. Вся попа Оли была в красных, а порой и в бордовых, полосках шириной не более 5 мм. Но как раз такая порка доставляет гораздо больше боли, чем та же порка ремнём.

    — Всё, молодец, Ольга! Можешь одеваться и садись на кровать рядом с сестрой.

    Оля спешно вытерла слёзы, оделась и уселась рядом с Таней.


    ГЛАВА V

    ПОСЛЕ ЭТОГО…


    Анна закурила, молча покурила минуты три, затем, сделав пару затягов, выкинула сигарету в окно и сказала:

    — Ну-с, милые дамы, что делать будем?

    Оля и Таня молчат.

    — Ну что ж… Ольга, давай: ответь за себя и сестру: что вы сегодня усвоили, что может быть поняли и в дальнейшем намотаете на ус?

    — Тётя Аня, простите нас, пожалуйста! Мы так больше не будем!

    — Ну я же сказала: "Выдеру — прощу". Да простила я вас, дорогие мои, что ж с вас взять? Конечно, за ваш проступок следовало бы поставить обеих коленями на горох и крапиву засунуть в трусики, но всё-таки вы как бы осознали свою вину. А я ещё отцу вашему хотела доложить о случившемся!

    — Не надо! — взмолилась Таня. — Тётя Аня, я вас умоляю!

    — Ладно-ладно, — усмехнулась Анна. — Не буду! И всё же я решительно не понимаю, отчего вы не попросили деньги у меня? Думали, что я вам откажу? Да, возможно, было бы так, но сейчас-то я точно вам ничего не дам! А так хоть был шанс!

    Она снова закурила и продолжила:

    — А знаете ли вы, милые мои, что за воровство в стародавние времена отрубали руку? А? Не знаете? Вот так вот! Такое отношение было к чужой собственности, такие были нравы, порядки, устои! А вы, как говорил герой Миронова в "Берегись автомобиля", вы замахнулись на самое святое — на Конституцию! Ну конечно, современная молодёжь не знает ни одной статьи из Конституции. А ведь там ясно сказано, что каждый человек имеет право на личную собственность. Вы же сейчас хотели меня грубо говоря обокрасть! Хотя, ладно, предлагаю забыть об этом…

    Она потушила сигарету, посмотрела на часы, потом в окно и добавила:

    — Эх, уже шестой час! Ладно, господь с вами! Пойду работать. Не вздумайте ещё чего-нибудь натворить! Отдыхайте!

    Анна ушла, и сёстры опять остались одни в доме.

    — Ну как оно? — с улыбкой спросила Таня

    — Ну чё как? Жопа болит, сука, сильно отхуярила!

    — Мда, прилично… Смотри, она ремень оставила!

    — Да и похуй! Ладно хоть бате не расскажет!

    — Ага.

    Тут Оля уставилась в одну точку.

    — Что с тобой? — спросила Таня

    — Да вон тётка сигареты оставила.

    — Ну придёт и заберёт, хрен с ними со всеми!

    — Неееет! Есть идея получше!

    — Что ты задумала?

    — Давай покурим!

    — Ты чё, мы же не курим!

    — Ну попробовать-то надо!

    — А если тётка спалит?

    — Не спалит! Она сама не замечает сколько курит! И поэтому нам предъявы не будет кидать! Не ссы, Танюха!

    — Нет, Оль, я не буду! Мало ли…

    — Ну не хочешь, не кури! — ответила Оля

    Девушка взяла сигарету в рот, подожгла её зажигалкой и сделала первый затяг. Естесственно, она поначалу закашлялась, но потом вновь стала дышать спокойно.

    — Ну как? — спросила Таня

    — Да норм. Немного противный вкус, но сойдёт. Будешь?

    — Нет, нет, Оль, давай без меня!

    — Ну как хочешь!

    — Ладно, пойду вниз, телевизор посмотрю!

    — Ну давай! Я тут побуду.

    Таня ушла…

    … Вечер пролетел довольно спокойно. Таня смотрела телевизор, Анна хлопотала по хозяйству. Одна только Оля не знала, чем заняться. Сначала она посидела в аське, затем докурила до конца оставленную тёткой пачку сигарет (в общей сложности Оля выкурила 8 штук), затем разделась, поласкала себя пальчиком, а потом просто увалилась спать. Не было ещё и десяти часов. Таню Анна погнала спать около двенадцати, а сама еле-еле смогла уснуть только в четвёртом часу ночи


    ПОЧТИ КОНЕЦ

    На следующее утро Оля встала поздно — Анне пришлось будить племянницу в десять часов.

    — Доброе утро, тётя Аня, — сказала Оля

    — Доброе утро, красавица.

    — А где Таня?

    — Таня моется. Давай и ты тоже вставай и иди в душ.

    Оля встала с кровати. Вчера вечером она моментально отрубилась после того как помастурбировала и поэтому была абсолютно голой. Анна удивилась:

    — Ольга, ты всегда спишь голой?

    — Ну да, бывает!

    — Хотя оно и правильно, — ответила женщина и снова закурила. — Скоро с мужикми спать уже будешь, привыкай!

    Пока Оля одевалась, Анна опять спросила:

    — Кстати это ты вчера вечером курила?

    — Ну… да, — Оля покраснела

    — Отлично, — с иронией произнесла Анна.

    — Я так понимаю, вы меня снова накажете?

    — Да нет, — усмехнулась Анна. — Против курения я ничего не имею. Я ярая сторонница курения с самого детства. Кури на здоровье.


    Вот уже и начало июня 2010 года. Хотите знать, что стало с героями дальше? Да в принципе, ничего особенного с девушками не произошло. Следует отметить лишь то, что Оля теперь курит. Правда, нечасто — пару раз в неделю может выкурить 2–3 сигареты. А Анна так и продолжает жить в своём загородном доме в Монетном…


    Приложитесь в пределах

    Перевод с английского Вовчика


    Маргарет Симпсон пошла вниз по узкой дорожке.

    Пошарив в своей сумке, она извлекла газету, которая привела ее сюда. В ней было напечатано небольшое объявление: «Дисциплинарные прутья, пригодные для всех детей. Продаются у TH Грэй, 20, Нью Роад, Тинсли».

    После долгой, почти в час, поездки через весь город, она прибыла на Нью Роад. Но здесь не было видно ни одного магазина, это была тихая улица жилого района с небольшими домиками.

    Маргарет была близка к тому, чтобы удалиться, но в конце концов решила все-таки пройти до конца улицы.

    При достижении дома номер 20 она обнаружила, что он был переделан из жилого коттеджа в офисный. Здесь располагались, судя по табличкам, офис известного архитектора, офис какого-то страхового агента, а последняя табличка сообщала: «TH Грэй. Поставки». Это было все.

    Маргарет нажала кнопку селектора.

    — Алло? — спросил голос.

    — Это то место, где… продают школьные прутья?

    — Да, на самом деле, — отвечал голос, — пожалуйста, входите.

    Бузз! Дверь открылась и Маргарет вошла в здание.

    На двери «TH Грэй» висела медная пластина с наименованием. За дверью стоял владелец голоса. Он был довольно старым — около шестидесяти лет. Маргарет подумала, что с таким типом людей она где-то уже сталкивалась…

    — Мистер Грэй?

    — Да, это я.

    — Моя фамилия Симпсон… — начала женщина и запнулась.

    — Я понимаю вас, — мистер Грэй мягко прервал ее. — Если вы подождете секунду, подойдет моя жена. Я обычно имею дело с папочками, а она — с мамочками.

    Как только он закончил говорить, появилась дама примерно того же возраста. Она шла из глубины магазина.

    — Вы хотели бы купить постоянный прут? Идите со мной, пожалуйста.

    Дама провела Маргарет через дверь и по нескольким ступенькам ввела во вторую комнату. Она была увешана полками, каждая из которых в свою очередь содержала тонкие, длинные прямоугольные ящики. Стол и пара стульев были единственной мебелью в комнате.

    — Итак, дорогая, вам для мальчика или для девочки?

    — Для моей дочери, Лоры.

    — Хорошо. Насколько взрослая ваша Лора?

    — Ей одиннадцать лет.

    — Хорошо. Вы ее уже порете в данное время?

    — Просто шлепаю рукой, — заторопилась оправдаться Маргарет. — Я ее кладу через колено и шлепаю, но… но в этом возрасте ей нужна более хорошая дисциплина, правда?

    — Да, — промолвила миссис Грэй. — Хорошо. Я думаю, вам подойдет модель «прут идеальный». Вы собираетесь использовать его сами?

    — Да.

    — Это хорошо. Я всегда считала, что девочек должна пороть мама. Они обычно смущены, когда их порет папа. В общем, приведите ее куда-нибудь в хорошее место, где вы останетесь вдвоем, в ее или вашу спальню… Теперь позвольте мне прикинуть… одиннадцать лет, хмммм… Я думаю, тип прута для младших школьников будет самым подходящим для вашей Лоры.

    Миссис Грэй перешла к полкам и после некоторого поиска сняла один из зеленых ящиков. Когда она открыла его на столе, внутри оказалась синяя ткань, в которую и был завернут прут. Женщина взяла его в руки и предложила посмотреть Маргарет.

    Та была удивлена, насколько невзрачным был прут. Это была чрезвычайно светлая, в три фута длиной, тонкая желтая полоска с традиционным сгибом на конце. Маргарет засомневалась, что этим можно по-настоящему наказать.

    — И сколько один такой? — спросила она.

    — Десять фунтов, — ответила пожилая дама.

    — Десять фунтов? — голос Маргарет звучал недоверчиво. — Да я могла бы купить целый мешок таких прутьев в каком-нибудь саду!

    Миссис Трэй оставалась безмятежной.

    — Видите ли, моя дорогая, — терпеливо объяснила она, — те прутья будут не такими. Они будут жесткими, негнущимися, ими можно разорвать зад вашей дочери на ремни. А вот этот прут, — она снова взяла свой товар, — из ротанга. Он очень больно жалит, но это и все. Смотрите, как он гибок, — она взяла руками за концы прута и согнула его почти вдвое.

    Маргарет опомнилась. Она не хотела нанести ущерба попе своей Лоры. Боль и временное жжение — вот и все, чего она хотела добиться.

    — И все же… Это только для младших школьников, — возразила она. — Моя дочь достаточно взрослая… Может быть, что-то потяжелее?

    Миссис Грэй энергично потрясла головой.

    — Нет, дорогая. Я никогда не рекомендую толстые прутья даже для очень непокорных подростков. Толстые прутья нужны только для наказания взрослых, если они в этом нуждаются…

    Маргарет сжалась.

    — Не беспокойтесь, — продолжала хозяйка, — он не сломается. И он действительно бьет очень больно. Это самая подходящая вещь для мам, чтобы дочери их слушались. Может быть, вам нужна небольшая демонстрация?:

    — Извините…

    — Я обычно предлагаю мамочкам, чтобы они сами, прежде чем взяли прут домой, попробовали его. Тогда они хорошо понимают, какая это жесткая принадлежность, которую можно использовать правильно, а можно — совершенно неправильно.

    Маргарет была не готова, но внезапно ей подумалось, что это действительно честно — чтобы знать, что почувствует Лора, она должна пройти через это сама. Маргарет почувствовала, что глубоко краснеет. Дама обратила внимание ее затруднение.

    — Идите сюда, дорогая, не стесняйтесь. Все мы имели наши зады выпоротыми, правда? Снимите плащ и наклонитесь через спинку одного из тех стульев… Как хорошая девушка.

    Ее голос был таким успокаивающим, что Маргарет, едва поняв, что происходит, подчинилась. Она почувствовала, как миссис Грэй задирает ее юбку и как морщинистые руки берутся за пояс ее трусиков.

    — О, нет! Я не шлепаю Лору по голому заду.

    — Дорогая! Надо непременно начинать делать это! Важно, когда вы порете девочку, видеть штрихи на ее ягодицах. Иначе можно переборщить.

    И она сдернула белые трусики Маргарет вплоть до бедер.

    — Вы получали прутом в школе?

    Маргарет кивнула, и казалось, годы прокрутились обратно, как в кино. Вдруг она увидела себя в возрасте дочери, слушающей бой черных часов на стене кабинета директрисы миссис Эванс. Она вспомнила ужасное чувство в области желудка, возникающее, когда директриса вытаскивала раздвоенный ремень из шкафа. Она вспомнила стыд той ситуации, что ее имя записано в книге наказаний…

    — Как ваше имя, дорогая? — спросила миссис Грэй.

    — Маргарет.

    — Хорошо, Маргарет, я собираюсь дать вам четыре удара прутом. Это среднее количество для среднего нарушения небольшой девочки. Первые удары я буду наносить по заду, а последний — несколько ниже попы, по верхам ваших бедер. Запоминаете?

    — Да.

    Безо всякого предупреждения Маргарет услышала «с-с-с» прута. В следующий момент боль хлестнула через центр ее ягодиц. Она взвизгнула и обнаружила слезы на лице. Они горячо сочились из глаз.

    Миссис Грэй была спокойна.

    — Я обычно говорю всем мамам, чтобы они подождали пять-десять секунд между ударами. Это путь продлить наказание, чтобы ребенок имел время подумать о проступке.

    «С-с-с». Другой удар.

    — Аааааа!

    — Что ж, вы имеете привлекательный зад, моя дорогая. — послышался сзади голос миссис Грэй. — Я всегда считала, что девочек легче сечь, чем мальчиков. Они лучше наполнены в этом месте… Мальчики — кожа и кости, да и попасть можно не туда…

    «С-с-с». Удар!

    Маргарет захныкала, подобно побитому щенку. Она больше не сомневалась в способности этого прута достойно покарать ее дочь. Ожидание, ожидание удара — вот что было ужасным.

    «С-с-с». Удар! Удар на очень низком уровне. Рубец вздулся на самом верху женских бедер.

    — Вставайте. Надевайте ваши трусики, Маргарет.

    Женщина подчинилась, морщась при соприкосновениях ткани трусов с рубцами на ягодицах.

    Миссис Грэй предложила ей кусок ткани — вытереть глаза.

    — Ну как, больно?

    — Конечно, больно, — обиженно протянула Маргарет.

    — Вот и хорошо. Я гарантирую, ваша Лора не будет больше непослушной девушкой. Она должна быть наказана сегодня вечером?

    — Да.

    — Хорошо, выпорите ее легко. Сделайте просто три штриха, но предупредите, что следующий раз она получит шесть раз.

    Миссис Грэй положила прут обратно в ящик и начала завертывать его.

    — Кстати, — сказала она, не оборачиваясь, — лучше возьмите два прута, моя дорогая. Девочка может испортить или похитить один, а пороть чем-то надо… Вам завернуть два?

    — Давайте.

    Маргарет уже нащупывала кошелек.

    * * *

    Лора переместилась. Ей было неудобно. Она сидела в пижаме на крае кровати, все еще прикладывая к глазам платок. Наказание было быстрым и искусно выполненным. Раньше наказание означало тепло материнских колен и шлепки рукой. Теперь запомнилась только жесткая обратная сторона стула и язвительные ласки ротанга. И боль, боль! — беспредельная боль.

    Девочка встала и приспустила обратную сторону брюк от пижамы. Ее пальцы нащупали гладкий голый зад, и посреди него — три горячих, параллельных рубца с пробелами. Она уже в который раз удивилась: как это ее мама вдруг стала таким экспертом по порке прутом?


    Происшествие в Спанкленде

    Перевел Andy Mcdowel


    УДАР! СКРЕЖЕТ МЕТАЛЛА!

    Судьба ударила меня наотмашь, явившись в образе старенького микроавтобуса. Я прижался к обочине также, как и протаранивший меня негодяй.

    Я вышел из машины и осмотрел повреждения. Задний бампер всмятку. Черт побери! Меня «укачало» на круглую сумму. Остается надеяться, что страховка покроет большую часть «проблем». Горько сожалея о судьбе своего бедного бампера, я вдруг почувствовал, что кто-то стоит позади меня.

    «Мне так жаль! Это была полностью моя ошибка, сэр. Это все моя невнимательность.»

    Обернувшись, я увидел, произнесшего эти слова, водителя машины, виновника происшествия, который оказался женщиной. Очень хорошенькой, с детским личиком и манерами простушки, еще более заметными, в связи с тем беспокойством и раскаянием, которые она в этот момент испытывала. Одета она была в короткое летнее платьице, которое изящно трепетало на ней под дуновением мягкого, прохладного бриза. Моя досада почти испарилась при виде такой красотки, хотя я знал, что пожалею об этом. «Все в порядке. С каждым случается, мисс». Я легко коснулся руками ее обнаженных плеч, успокаивая ее, и почувствовал, как она напряжена.

    «Вы можете называть меня Сьюзен. Но все совсем не в порядке! Я правда не должна была терять внимания на дороге, вместо этого я предавалась своим мечтам, разглядывала облака в небе, а не машины, идущие впереди меня. Пожалуйста сэр, я заслуживаю хорошей порки».

    Я жил в Спанкленде почти неделю, так что не могу сказать, что был полностью застигнут врасплох ее словами. (Но я точно не был готов к этому!)

    Компания, где я работал, решила основать филиал в Спанкленде, и мне поручили управлять им. Я собирался провести здесь по меньшей мере несколько лет и предварительно навел некоторые справки. Жители этой сельской страны все еще чтили старые традиции и придерживались множества странных обычаев. Одним из них было применение телесных наказаний. Кроме средства воспитания закоренелых преступников и непослушных детей, порка применялась здесь при урегулировании гражданских споров. Так, один из давних обычаев Спанкленда, был таким: любой гражданин чувствовавший потребность признать ошибку, принести извинения за совершенный проступок и выразить раскаяние, в качестве надлежащего способа сделать это должен был предложить свой зад для телесного наказания! И они делали это охотно, гордясь своими традициями, усматривая в этом залог национального согласия и примирения. Спанкленд является родиной высказывания: «немного адвокатов и много выпоротых задниц», которое здесь часто употребляется.

    Такова была теория вопроса, как я ее себе представлял. Описываемый случай подтверждал теорию и я имел возможность применить ее на практике к прекрасной нарушительнице, стоящей передо мной. Это был первый случай, когда меня просили наказать кого-либо, и я не хотел оскорбить эту молодую леди отказом. Я желал наказать ее как подобает, но был неуверен удастся ли мне это сделать с соблюдением всех правил.

    «Мм, но я здесь новичок,» — сообщил я. «Я никогда не делал этого прежде. Мм, не могли бы вы, мисс, подсказать мне, как это лучше сделать?»

    «О, конечно!» Сьюзен усмехнулась и, как показалось мне, чуть расслабилась. «Я уже знаю, что Вы иностранец; наш город невелик, а слухом земля полнится. Позвольте мне дать Вам несколько советов».

    «Прежде всего, выбор вида наказания полностью принадлежит Вам. Я не имею права что либо говорить об этом, после того как я вас попросила наказать меня. Вы должны наказывать меня не стесняясь, до тех пор, пока не будете уверены в том, что справедливость восторжествовала.»

    «Но, я расскажу Вам как поступила бы на вашем месте.» Она опустила глаза вниз. «Я была опрометчива и небрежна и причинила серьезный ущерб вашему автомобилю. Я понимаю, что заслуживаю сурового наказания». Размышляя, она смотрела на меня около минуты. «Я вижу, Вы носите толстый кожаный ремень. Я думаю, сэр, вы должны положить меня лицом вниз на капот вашего автомобиля и хорошенько выпороть меня Вашим ремнем по голой заднице.»

    Я был шокирован. «Посреди дороги? Публично?!»

    «О, да! Это единственный способ сделать все правильно.» Она слегка покраснела. «Это ужасно стыдно всякий раз, когда я должна выставлять свою попку на всеобщее обозрение, в данном случае ее сможет увидеть любой, кто будет проезжать мимо. Они смогут замедлить ход и рассмотреть мои самые укромные местечки. В таком маленьком городе, как наш, где все знают друг друга, каждый может обратиться с вопросом типа «Как Ваша задница?», причем могут это сделать как сейчас, так и через неделю.

    Она взглянула в мои глаза. «Но я должна доказать Вам, что искренне раскаиваюсь в происшедшем. Я твердо уверена в том, что нерадивые водители представляют угрозу себе и другим и должны быть примерно наказаны. Могу ли я делать исключение для себя? К тому же, могло случиться и хуже.»

    «Что же может быть хуже?»

    Она хихикнула. «Однажды меня ожидала еще большая неприятность. Судите сами, как-то раз я была с друзьями в театре и не смогла сдержать громких едких комментариев по поводу дурного содержания пьесы и глупых костюмов. В конечном счете, меня вывели на сцену, перегнули через табурет и хорошенько выпороли тростью в присутствии 300 зрителей. Надо было видеть какой «театр» я устроила! Причем, я должна была остаться на всеобщем обозрении до конца последнего акта. Я стояла в углу сцены, спиной к залу, при этом мои трусики были спущены на лодыжки и каждый мог наблюдать, как я шевелю своей исхлестанной попкой, если ему в этот момент наскучило представление.

    Она машинально потерла рукой свою юбку сзади, будто вспоминая о происшедшем. «Это был единственный случай, когда я находилась в центре внимания, и уверяю Вас, мне бы очень не хотелось его повторения! По сравнению с этим, старая добрая порка ремнем на «месте преступления» — пустяки.»

    «М-мм. Это звучит так будто это не первая Ваша «дорожная» порка.

    Она сцепила руки за спиной и потупила взгляд. «Мм, да сэр. Это третий несчастный случай произошедший с моим участием в этом году. Вы должны преподать мне урок, который я долго не забуду.»

    О чем было говорить после этого? Я сделал жест рукой и Сьюзен, проскользнув мимо меня оказалась перед моим автомобилем. Опершись руками по центру капота, она легла на еще теплый металл. Когда она полностью прижалась животом и грудью к поверхности капота, ее юбка задралась, обнажив бедра и еле прикрытую трусиками попку. Сознавая, что настал «момент истины», я стянул ее трусики вниз до ступней ног. Вид абсолютно круглой обнаженной попки на мгновение ослепил меня. Она выгнула спину, предоставив беззащитную «цель» в полное распоряжение ремня, в то же время, плотно сжав ноги вместе. Это был прекрасный вид: широкие бедра, увенчанные круглыми полушариями, стройные ноги, заканчивающиеся небольшими аккуратными ступнями…

    Через несколько секунд разум вернулся ко мне вместе со способностью шевелить руками. Однако, у меня все еще не укладывалось в голове, как я буду наказывать такую красавицу, но выхода не было. Словно разгадав мои сомнения, она произнесла: «Сэр, я заслуживаю основательного наказания. Пожалуйста, не жалейте ремня. Мы, Спанкландцы, привычны к этому.»

    Я все еще стоял, как вкопанный. Она повернула голову и, взглянув на меня через плечо, сказала: «Сэр, пожалуйста, думайте о том, что я сделала с Вашей машиной, когда будете расправляться со мной.»

    Эти слова вернули меня к действительности. Я вспомнил о происшедшем и состоянии моего бедного автомобиля и решил, что этой леди, какой бы милой она не была, не повредит хорошая доза «лечения» с помощью ремня, это только сделает ее только лучше. Я медленно расстегнул свой ремень. Услышав звон пряжки она вздрогнула. Согнув ремень вдвое, я зажал его между пальцев. Кожа ремня была гладкой, но жесткой и тяжелой.

    Ударил без предупреждения. ШЛЕП. Прямо по центру попки, не в полную силу. Толстая красная полоса отпечаталась поперек обеих ягодиц. ШЛЕП. Следующий удар лег в цель. Боль заставила ее на мгновение встать на носочки, но она быстро вернулась в прежнее положение. ШМЯК-ШЛЕП! Я нанес несколько дюжин хороших ударов подряд. Я любовался упругостью ее вздрагивающей под ударами попки. В определенный момент она сначала начала тяжело дышать, а затем после каждого удара коротко вскрикивать «ООХ». Бедра ее задергались, торс начал непроизвольно извиваться под ударами. Казалось, что ее попка колышется в неистовом танце под дуновением мягкого вечернего бриза. Я внезапно остановился и спросил как она себя чувствует.

    «Ооох, сэр, это больно, больно! Оооооооох!»

    «Вы заслужили ее, не так ли?»

    Она немного успокоилась. «Да, сэр.»

    «Как думаете, Вы получили достаточно?»

    «О да, без сомнения. Я так страдаю.» Она покачала своей покрасневшей попкой, чтобы обратить внимание на следы порки.

    Я не был полностью убежден в искренности ее протестов. Я знал, что она житель Спанкленда и, вероятно, ей приходилось испытывать худшее. «Я думаю этого далеко недостаточно, моя девочка. Это было только начало.»

    Я продолжил порку, уже в полную силу. Удары моего, сложенного вдвое ремня, стали еще более чувствительными для нее. Она начала всхлипывать и стонать, извиваться и дрыгать ногами.

    ШЛЕП! «Ооооох! Боооольно.! ШМЯК! «Ооох, пожалуйста, сэр!» ШЛЕП! «Ооох, сэр, простите, ох!» ШМЯК-ШЛЕП! Я продолжал наказание, она кричала и извивалась под ударами, но я упорно дубасил ее покрасневшую попку. Через некоторое время, проезжавший мимо автомобиль замедлил ход и остановился рядом с нами. Окно опустилось и мужчина, сидевший в машине, начал наблюдать разыгрывавшуюся сцену.

    «Красиво работаешь, иностранец!» сказал он. «Сестренка давно напрашивалась и, наконец получила свое. Не прекращай, пока она не взмолится о пощаде. Привет, Сьюзи! Ты останешься здесь до тех пор, пока этот приятный джельтмен хорошенько обработает твою задницу, слышишь?»

    Появление брата Сьюзен заставило меня остановиться на минуту и дало ей шанс перевести дух.

    «Ооох. Да, Дэн, слышу. Я обещаю.»

    Молодой человек уехал, очевидно, нисколько не взволнованный тем, что незнакомец вовсю «жарил» ремнем по заднице его сестры.

    «Сьюзен, я могу остановиться прямо сейчас, если Вы не можете больше терпеть,» предложил я, не разделяя строгих взглядов ее брата.

    «О, нет сэр!» простонала она. «Я…я хочу чтобы вы продолжали. Не хочу чувствовать себя тряпкой.»

    Я продолжил наказание. Когда ремень врезался в ее обнаженные ягодицы, она корчилась и взвизгивала, но о пощаде не просила. В это время еще одна машина проезжала мимо. В ней сидели мужчина и женщина. Машина замедлила ход и они наблюдали происходящее, причем женщина крикнула «браво», обращаясь ко мне. Наконец. Сьюзен дернулась и обмякла, бессильно распластавшись на капоте. Я решил закончить наказание.

    «Сьюзен, порка окончена.»

    Она тут же сжала в ладонях свою исхлестанную плоть. «Ооох!» только и промолвила она.

    «Нет, так не пойдет, Сьюзен. Убери руки, дрянная девчонка.» Она немедленно исполнила приказание, вернув руки на капот автомобиля. «Твоя порка закончена, но наказание нет. Ты будешь стоять так и ветерок будет обдувать твою попку до тех пор, пока я не скажу, а в это время подумай об усвоении преподанного тебе урока!»

    «Да, сэр,» простонала она с капота. Я оставил ее подрагивающее, израненное, горящее тело в таком положении еще на 10 минут. Она корчилась и извивалась непроизвольно, резкий бриз, обдувая ее исхлестанную попку, похоже причинял ей страдания.

    В конечном итоге, я сказал ей, «все, это конец.» Она медленно поднялась с машины, прижала руки к попке не опустив юбку.

    Я думаю, что у ней не было особого желания что-либо говорить мне в этот момент, ее продолжал жечь стыд, но как настоящий Спанкландец, она решила быть им до конца. «Спасибо за порку, сэр,» сказала она. «Вы великолепно выполнили свою работу. Как будто вы родились в Спанкленде.»

    «Сьюзен, надеюсь, я не был слишком жесток с Вами?»

    «О нет, сэр! Это именно то что мне было нужно. Я буду помнить об этом не меньше недели!» Озорная усмешка озарила ее лицо. «Если это не так, то я нуждаюсь в повторной «сессии» с Вами.»

    Я видел что она не в состоянии сейчас вести машину и предложил подвезти ее до дома. Она охотно согласилась. Когда она стала обходить машину, то споткнулась и со стыдом обнаружила, что ее трусики все еще обвиваются вокруг лодыжек. Она быстро стянула их и положила в сумочку. «Моя попка слишком воспалена сейчас для того, чтобы надеть их,» обьяснила она.

    Я отвез ее домой. Во время поездки она свернулась калачиком на заднем сиденье, стараясь не задевать попкой никаких твердых предметов.

    Когда мы были на месте, она сказала, «Могу я предложить Вам выпить. После тяжелой работы, проделанной Вами, держу пари, что Вы нуждаетесь в этом!» Она подмигнула мне. Я вошел, она закрыла за мной двери, и тогда она…

    Но это, уже совсем другая история.


    Пуританка

    Началось все с того, что в последнее время меня стали преследовать странные

    желания.

    Я начала подозревать в себе мазохистку. Но боялась, что реализация моих

    фантазий, мне не принесет облегчения.

    Говорят, у большинства женщин есть такие фантазии, но весь фокус-то в том и

    состоит, что хороши они только как фантазии.

    Да и как я могла сказать мужу, что хочу, что бы он меня выпорол? Вдруг он

    примет меня за сумасшедшую!

    Но однажды это случилось.

    Я была на день рожденье у подруги, муж не мог туда пойти со мной из-за работы.

    Я обещала прийти пораньше, а вместо этого заявилась поздно ночью.

    Тихонько я вошла в дом. В гостиной горел свет. Было сильно накурено.

    Навстречу вышел муж.

    — Ну и где ты была? — чуть не прорычал он.

    — Так получилось, — пролепетала я.

    — Я чуть сума не сошел. Телефон у них не отвечал, адреса ты не сказала…

    — Подумаешь, я же пришла! — набралась я храбрости. — Тем более завтра я дома,

    взяла отгул на работе. Так что высплюсь.

    — А обо мне ты подумала?

    Тут мне в голову пришла шальная мысль спровоцировать его.

    — Иди ты, нашелся хозяин. Я тебе не вещь.

    Мы с ним никогда так не разговаривали. Его чуть мондражка не хватила. Руки

    сжались в кулаки.

    — Что, собрался меня ударить? — дальше провоцировала я. — Может, ремнем меня

    выпорешь,

    как пуритане пороли жен по пятницам? (Как-то я ему вслух читала СПИД-инфо про

    пуритан.)

    Кстати, сегодня уже пятница, — пьяно хихикнула я. — Только фиг тебе, сил не

    хватит!

    — Да не мешало бы, — процедил он, — и сил бы тоже хватило, не переживай.

    — Тебе? — Я в голос засмеялась. — Рискни здоровьем! Хотела бы я посмотреть как

    ты со мной справишься!

    Мой хохот разносился по всей комнате. — Мудак! Выпорет, он меня, как же!

    Таким я его еще не видела никогда. Мудак! Я-то и дураком его ни разу не

    обзывала, впрочем как и он меня.

    Он вдруг схватил меня в охапку и потащил в спальню. Там он швырнул меня на

    кровать и действительно стал расстегивать ремень.

    У меня по телу аж мурашки пробежали. Только что, он меня одетую собирается

    бить? Надо было срочно что-то придумать.

    — Это раньше, — говорю, — мужья жен на лавку клали, юбку задирали и били, а

    сейчас, значит, на двуспальной кровати? — иронизирую я, собравшись в комочек.

    Только ты меня ничком не уложишь, не поддамся! Да и не посмеешь ты ударить!

    Он остановился. Казалось, в нерешительности, он не знает, что ему делать.

    Я сняла поясок с платья, кинула его на пол и попыталась встать. И продолжала в

    том же духе:

    — Кретин, не брался б уж, не смешил людей!

    При этих словах он взвился, кинулся ко мне и схватил меня за воротник. Я

    попыталась выдернуть ремень.

    А спинка кровати у нас резная деревянная. Муж подхватил с пола поясок,

    перевернул меня на живот, сел мне на ягодицы и начал связывать мне руки пояском.

    Надо сказать, поясок был шелковый и в суматохе он довольно слабо завязал его.

    Одно мое усилие, и он соскользнул бы с моих рук, но я-то не хотела прикладывать

    этих усилий!

    Наконец, я реализую мои грезы, и проверю, правда ли я такого хотела?

    Концы пояса муж привязал к кровати. Я же под ним делала вид, что пытаюсь

    скинуть его с себя.

    Тут я почувствовала, как он стал задирать мне юбку.

    — Кретин, отпусти меня! — завопила я.

    Юбка задралась, теперь настала очередь колготок и трусиков.

    Я делала вид, что мешаю ему их снять, как могла.

    Когда он начал приспускать с меня трусики, я почувствовала, как между ног

    прошла жаркая волна.

    — Развяжи меня, кретин! — распаляла я его.

    В ответ была тишина. Через секунду он справился и с трусиками.

    — Хотела нарваться, тогда получай, — наконец сказал он.

    Я услышала, как в воздухе свистнул ремень. И долгожданный удар попал мне по

    попке. От неожиданности я взвизгнула.

    Это как будто подстегнуло его и он опять ударил меня. Я крутилась на кровати,

    стараясь подставить под ремень еще не тронутые места. Да и бил он не сильно,

    может, просто хотел проучить меня. А сильно я и не хотела.

    Возбуждение захватило меня. Из глаз проступили слезы. Уже десяток ударов

    испытала я, а мне все еще было мало. При каждом новом ударе я издавала легкий

    стон от наслаждения.

    Я стала оперлась на колени и стала расставлять ноги, чтобы ремень прошелся и

    там. Но он бил меня сбоку, я у меня ничего не вышло.

    Похоже такая картинка возбудила его. Он откинул ремень и стал расстегивать

    ширинку.

    Потом он развернул меня к себе, опустив мои ноги на пол. Лежать я осталась на

    животе. И тут почувствовала, как мне в попку упирается его член.

    Он даже не снял брюк. Тут я сцепила бедра изо всех сил, стараясь не впустить

    его сразу.

    — Не пущу… — выдохнула я.

    — Пустишь, куда ты денешься!

    Но мышцы у меня сильные, для того, чтобы я действительно "пустила" просто так

    без моего "разрешения", это еще умудриться надо. Но он это знал и решил

    применить другие меры. Руки у меня по-прежнему были связаны. Я по чувствовала,

    как он расстегивает на мне пуговицы на застежке впереди. Он вытащил мне из

    бюстгальтера грудь и начал тянуть соски в разные стороны, легонько выкручивая их

    при этом. Да, он знал мое слабое место. Я застонала от восторга. И опять

    почувствовала, как он пытается в меня войти. Но сдаваться я еще не собиралась.

    Он тянул соски все сильнее и сильнее. Мой стон перешел чуть не в вой. Я в

    буквальном смысле выла от удовольствия. Так он еще не делал никогда. Раньше он

    был очень нежен. А сейчас он вдруг резко отпустил соски, но теперь изо всей силы

    стал больно мять грудь.

    — А-а-а… — чуть не орала я. — Еще…

    Другой рукой он переключился на низ.

    Всей ладонью, он захватил мое самое сокровенное и опять сжал изо всей силы. Он

    тянул половые губы изо всех сил. Тут не то что волна… Это было цунами между

    ног. Особенно когда он схватил за клитор и стал выворачивать его, тянуть к тебе,

    резко сжимать.

    Я почувствовала, что больше не могу и хочу почувствовать его в себе. Я начала

    сама ловить его.

    — Что, нравится? — услышала я резкий шопот, — только теперь я не дам тебе того,

    что ты так хочешь.

    Я ощущала прикосновения его члена, да и только. Теперь он дразнил меня, а я

    изнемогала от желания.

    — Попроси хорошенько, тогда выебу, — проговорил он мне прям в ухо. — Только

    хорошенько проси, я же вижу, что ты вся течешь, как сучка.

    — По-ожа-алуйста, — прерывисто выдохнула я. — Я хочу…

    — Чего? — издевался он.

    — Тебя.

    — Или хуя? Скажи, сучка!

    Он еще никогда не обзывал меня. Даже раньше, если мы и ругались, то никогда не

    переходили на мат.

    А теперь его словно прорвало.

    — Попроси тебя выебать в пизду!

    Сил ждать уже не было. Грубые слова не задевали меня в этот момент. Наоборот

    распаляли.

    И я сказала:

    — Выеби меня, выеби посильнее, о-о-о, я не могу больше!

    — Скажи, выеби меня как суку!

    — Выеби меня как суку! Быстрее!

    — В пизду! Повтори!

    — Выеби меня в пизду!

    Быть может, именно потому что он не видел моего лица, я так легко и смогла

    сказать это ему.

    Он резко вошел в меня. Я почувствовала член в себе и стала ловить ритм.

    А его руки творили чудеса. Одна не покидала груди, а другая не выпускала

    клитор, мяла, натягивала его.

    — Счас… я тебя… выебу как суку… счас я… тебя выебу, — выдыхал он мне у

    ухо.

    — О-о-о… А-а-а… — слышал он в ответ. — Сильнее… А-а-а…

    Я почувствовала, как на меня волнами что-то наплывает.

    Тут он чуть не зарычал и кончил в этот момент. И упал на меня.

    Так мы лежали минут пять. Потом он приподнялся. Я искоса взглянула на него.

    — Такого "конца" у меня никогда не было, — криво ухмыльнулся он.

    Я не знала, как отреагировать. Попросить развязать руки?

    Он окинул меня взглядом.

    — А попка у тебя еще та… Красненькая как мак…

    Тут я решилась, и одним движением высвободила руки и одернула юбку. У него

    удивленно приподнялись брови:

    — Так ты… — он не договорил.

    Я легла на бок и закрыла глаза. Я не знала, что сказать. Потом поднялась.

    — Давай стелить, скоро утро, а тебе на работу.

    — Мне на работу после обеда. Опять как вчера.

    — Все равно нужно выспаться, у меня нет сил.

    Мы разделись, откинули покрывало и юркнули под одеяло. Он сам обнял меня.

    — Так вот какая ты у меня… Пуританка…

    Вскоре я рассказала ему, как все так вышло. Мы перестали стесняться друг друга.

    Речь не о теле, а о своих невысказанных мечтах.

    А однажды… Но это уже другая история…


    Валерия Донских


    Рассказ первокурсницы

    Это произошло в то время, когда я училась на первом курсе одного из технических ВУЗов. Незадолго перед моей первой сессией мне удалось получить столь желанное место в институтском общежитии. Моей соседкой по двухместной комнате оказалась девушка по имени Ирина. К моему появлению она отнеслась несколько удивленно и, как мне показалось, настороженно. Впрочем, мы быстро разговорились, и я выяснила, что Ира училась уже на пятом курсе, и предстоящая сессия для нее была последней. В душе я позавидовала ей, а она внимательно наблюдала за разгрузкой сумок с моими толстыми учебниками и конспектами. В мои семнадцать лет Ирина казалась мне очень взрослой и умной, и чем-то напоминала молодую, но строгую учительницу. Особенно усиливал это впечатление её голос. Когда она говорила, казалось, что тебя обволакивают каким-то теплым туманом, и хотелось всему верить и со всем соглашаться. Я решила относиться к ней, как к старшей сестре.

    В описываемое время я была поглощена учебой, которая не приносила мне радости. Дело в том, что в технический ВУЗ я поступала за компанию со своей подругой, которая неудачно сдала экзамены и не прошла по конкурсу. Я же, к своему удивлению, стала студенткой факультета с математическим уклоном, хотя математику не могла терпеть. Именно этот экзамен в предстоящую сессию меня беспокоил больше всего. В голове гудело от одних названий — пределы, ряды, множества, и еще черт знает чего, что сейчас уже не вспомнить… Ирина наблюдала, как я мучаюсь, и вдруг предложила свою помощь — она, как выяснилось, прекрасно разбиралась во всех этих вопросах. Разумеется, я с радостью согласилась, не зная к чему это все приведет.

    Сразу же начался первый урок. Ира действительно оказалась талантливым педагогом. Самые сложные вещи раскрывались с неожиданной стороны, и казались весьма простыми. Но уже через пару часов математика мне надоела, я решила отдохнуть, и сказала об этом Ирине. Та всерьез рассердилась:

    — Тебе надо не отдыхать, а работать!

    — Да у меня уже голова не соображает…

    — Ты просто лентяйка! И ужасно похожа на меня несколько лет назад…

    Тут Ирина рассказала свою историю. В школе до седьмого класса она была хронической троечницей, пока у нее не появился новый отчим, поборник отличной учебы. После первой принесенной ею двойки он взялся за ремень, и не выпускал его из рук до самого выпускного вечера.

    Вначале Ирина ненавидела и его, и учебу, но потом вошла во вкус, и ей стало интересно учиться все лучше и лучше. Еженедельная порка стала для нее своеобразным стимулятором, без которого невозможно было обойтись. В выпускном классе, когда Ирина шла на золотую медаль, она уже сама просила отчима о наказании, если вдруг в её дневнике появлялась "четверка". Отчим, хотя уже и опасался такого рвения своей падчерицы, тем не менее, послушно брал в руки ремень и шел в ее комнату. Ирина сама ложилась навзничь на кровать и подставляла зад. После процедуры она говорила: "Спасибо, папа" и, потирая покрасневшие места, шла за учебники. В институте учиться было трудней, отчим с ремнем находился далеко, но тем не менее Ира успешно завершала учебу и здесь.

    — Тебе бы тоже не помешала хорошая порка, — заявила она мне, — и я бы охотно этим занялась!

    Я сперва несколько растерялась, я потом резко ответила, что мои родители меня и пальцем не трогали, что я не верю в эффективность подобных методов, и не хочу, чтобы на мне их испытывали.

    — Ну, что ж, тогда иди отдыхай, а я больше не хочу тратить на тебя время! — заявила Ирина и встала из-за стола.

    Было уже поздно. Я легла на кровать и попыталась заснуть. Но из головы не шла история Ирины, а своими последними словами она невольно задела меня за живое. Столь резко отвечая ей, я невольно слукавила. Дело в том, что меня всегда возбуждали истории о телесных наказаниях, и я замирала, слушая рассказы школьных подруг о том, как их вчера выдрали за позднее возвращение домой. Сочувственно разглядывая следы от наказаний на их теле, я где-то в душе завидовала тому, что мне было недоступно — своего отца я никак не могла представить с розгой в руках.

    Как-то раз, классе в восьмом, случилась такая история. Мы с подругой решили покурить прямо у нее в квартире. Неожиданно с работы вернулась её мать, застав нас с дымящимися сигаретами. Подруга была беспощадно высечена прямо у меня на глазах. Мать хлестала её ремнем по голому заду, та вырывалась и визжала, я же стояла у стены, ожидая своей очереди. Но, к моему разочарованию меня просто отвели к моим родителям, где все ограничилось лекцией о вреде курения. На следующий день мы с подругой завидовали друг другу: она мне — явно, что я так легко отделалась, а я ей — тайно, как вкусившей неведомый мне плод.

    И вот теперь Ирина. Неужели она и правда собиралась ВЫПОРОТЬ меня? Быть может все это не всерьез? И что же мне делать дальше? На все эти вопросы я не находила ответа. Представлялось позорное возвращение домой после проваленной сессии. В голову лезли самые невероятные планы — вплоть до того, чтобы соблазнить пожилого профессора математики. Наконец, я уснула, решив: "Будь, что будет".

    На следующий день я попыталась засесть за учебники уже без помощи Иры. Она почти не разговаривала со мной, занимаясь своими делами. Несмотря на мой умный вид, ничего из прочитанного не лезло мне в голову — уже первый урок Ирины был как наркотик, после которого строчки из книги становились набором бессмысленных фраз. Наконец нервы мои не выдержали, я отбросила книгу, закрыла лицо руками и заревела. Мой плач уже перешел в рыдания, но Ирина не обращала на меня никакого внимания. Наконец я успокоилась и приняла решение. Выхода не было.

    — Ира, я согласна…, - мой голос заметно дрожал.

    — Согласна с чем?

    — Ты… ты можешь меня наказывать.

    Ирина подошла, села рядом за стол, и спокойно посмотрела на меня:

    — Ты хорошо подумала? — Я молча кивнула. — Ты будешь делать все, что я скажу? — Я опять кивнула. — И ты согласна пройти через боль и унижение?

    — Да.

    — Ну, что же, тогда продолжим занятия.

    Утирая слезы, я подчинилась. Я отдалась во власть Ирины, и была готова ко всему. Тем не менее, в душе оставалась крохотная надежда:

    "Может она просто пошутила", — думала я.

    Но зато наши уроки возобновились.

    А дело шло не так быстро. Ирина хмурилась, но, видя, что я стараюсь, подробно мне все объясняла. Тем не менее, я чувствовала, что её терпение не безгранично, и со страхом ожидала первого наказания. Когда она задавала мне какой-нибудь вопрос, у меня начинали дрожать коленки, и я думала:

    "Сейчас ошибусь, и начнется…"

    Но этот страх действовал как стимулятор, и голова работала очень ясно. Я уже начала думать, что все обойдется, как вдруг ЭТО произошло…


    Во второй день занятий я запуталась в доказательстве одной мудрёной теоремы. Ирина встала из-за стола, подошла к своему шкафчику, вытащила оттуда какой-то предмет и положила его на стол прямо перед собой. Я невольно вздрогнула, во рту у меня пересохло — это был длинный и тонкий кожаный ремень с блестящей пряжкой. Свернутый в несколько колец, он был похож на готовую ужалить змею, и я смотрела на него c ужасом, как кролик на удава.

    — Начни сначала, пожалуйста, — мягко сказала Ирина.

    Я попыталась, но все мои мысли спутались, я мямлила что-то совершенно невразумительное. Наконец я опустила голову, замолчала, и думала лишь о том, ЧТО теперь будет. Пауза была недолгой:

    — Ты — плохая ученица, и заслужила наказание, — Ирина встала со стула, взяла со стола ремень и жестом указала мне в сторону кровати, — Прошу сюда!

    Меня всю затрясло, сердце было готово выскочить из груди. На ватных ногах я подошла к кровати и остановилась, все ещё надеясь на прощение. Но голос Ирины был непреклонен:

    — Теперь обнажи ягодицы.

    Было очень стыдно и страшно, но одновременно я испытывала какое-то необъяснимое наслаждение, отдаваясь чужой воле. Дрожащими руками я расстегнула халат и начала спускать колготки вместе с трусиками. Когда я стянула их до колен, Ирина остановила меня:

    — Достаточно, — она взяла толстое одеяло, свернула его в виде валика, и положила его поперек кровати, — Ложись. За свою лень ты получишь двадцать ударов.

    Я легла на живот, обхватила обеими руками подушку и прижала ее к груди. Благодаря валику из одеяла мой зад оказался сильно приподнятым. Уже само положение тела было крайне унизительным, и меня охватила нервная дрожь. Ирина задрала подол моего халата и я ощутила прохладный воздух комнаты, прикоснувшийся к моим обнаженным ягодицам. На обоях была видна тень Ирины от настольной лампы. Она стояла перед кроватью, расправляя ремень и явно не торопилась, давая мне прочувствовать ситуацию. Я отвернулась к стене, и вся дрожала, ожидая первого удара. Мне казалось, что секунды превратились в вечность. Наконец она глубоко вздохнула и сказала:

    — Ну, что ж, начнем…

    Я увидела как она замахивается, вся сжалась и зажмурила глаза. Ремень просвистел в воздухе, я услышала резкий щелчок и одновременно испытала жгучую боль от удара по ягодицам. Помню, что я закричала, дернулась, и впилась зубами в подушку. Похоже, что я даже на мгновение потеряла сознание. Тут же последовал второй удар, чуть пониже, но не менее болезненный. Я вновь дернулась, вскрикнула, и вывернулась на бок, чуть поджав колени. Вновь просвистел ремень, перехлестнул через правую ягодицу, и щелкнул меня по животу. Боль была ужасной — я взвыла.

    — Лежи ровно, дрянная девчонка! — Ирина толкнула меня кулаком в зад, — и учти, что этот раз не засчитан!

    Я подчинилась и выпрямилась на кровати. Порка продолжалась… Cил кричать не было — я просто хрипела и царапала ногтями постель, слезы потоком лились у меня из глаз. Моя учительница явно не спешила. Она делала большие паузы, давая мне возможность прочувствовать каждый удар.

    Ремень безжалостно впивался в тело и было ужасно больно, но, в то же время, с каждым разом я чувствовала, что поднимаюсь еще на одну ступеньку по какой-то волшебной лестнице. Я поняла, что близка к оргазму. И вот, на десятом или одиннадцатом ударе, кончик ремня каким-то невероятным образом изогнулся и хлестнул меня между ног, задев половые губы (позже я поняла, что Ирина сделала это специально). Я завопила, судорожно сжала ягодицы — боль буквально пронзила меня, но спустя секунду по моему телу вдруг разлилось ощущение необычайного тепла и блаженства, все стало далеким и нереальным, и боли уже не было — я кончила… А Ирина все хлестала и хлестала мое тело, бившееся в конвульсиях. Наконец удары прекратились, и я, как из забытья, услышала её далекий и неожиданно ласковый голос:

    — На первый раз с тебя хватит, моя девочка. — Она погладила рукой мою голову, — Я больше не сержусь на тебя. Вставай, я скоро вернусь.

    Ирина оделась и вышла из комнаты. Я же еще долго лежала, не в силах пошевелиться, а потом едва сползла с кровати. Мои ягодицы и бедра буквально горели, до середины живота тянулась алая полоса — след от удара. Между ног тоже было больно и влажно. Путаясь в сползших колготках, я подошла к зеркалу, повернулась к нему спиной, и взглянула через плечо. Все тело ниже спины было разрисовано такими же полосами. Они шли поперек тела, накладывались друг на друга и беспорядочно пересекались. И вдруг, глядя на свое заплаканное лицо, я поняла, что не просто готова ТЕРПЕТЬ порку, а что это мне НРАВИТСЯ. Ощущения были странными и противоречивыми.

    Вернулась Ирина. Она принесла из аптеки какую-то мазь, и сама смазала мне ею пострадавшие места.

    — Не будет синяков, — объяснила она.

    Мне доставила удовольствие ее забота, и я поблагодарила её за урок. Она усмехнулась:

    — Благодарить будешь потом. Тебя придётся драть еще не раз. A ведь признайся — тебе это понравилось?

    Я кивнула. Мы продолжили занятия. Сидение на стуле доставляло болезненные ощущения, но я вдруг обнаружила, что моя голова прояснилась. Ирина оказалась права, и порка действительно принесла некоторую пользу.

    Моя подготовка длилась еще две недели. Мы обе вошли во вкус. Ежедневно Ирина, придираясь к чему-нибудь, подвергала меня различным, все более изощренным наказаниям. Можно долго их описывать, для этого не хватит и нескольких страниц. Расскажу лишь о самом запомнившемся.

    Если я не долго понимала её объяснений, она заставляла меня раздеваться, и ставила в угол на колени, абсолютно голую. Сама же ходила с ремнем по комнате и читала вслух правила и теоремы. Я должна была их повторять, и если ошибалась, то следовал хлесткий удар кончиком ремня по моему обнаженному заду. Однажды последовало более жесткое наказание: она завязала мне глаза, скрутила сзади руки веревкой, и поставила спиной к стене, c раздвинутыми ногами. Потом взяла длинную деревянную линейку и при каждом неверном ответе била меня то по животу, то по соскам, то по бедрам, то между ног. Не зная куда последует следующий удар, я, прижатая к стене, извивалась и молила о пощаде.

    Конечно же, мы не пренебрегали и обычной поркой. Ирина любила заканчивать ею наш рабочий день. Иногда это происходило на кровати или на полу, иногда она перекидывала меня через спинку кресла, так, чтобы кожа на моих ягодицах натягивалась как можно сильнее, или же просто заставляла нагнуться. Один раз она поставила меня на четвереньки, зажала мою голову коленями, и высекла куском электрического провода по голому заду (особенно сильно досталось моей бедной письке).

    Моё обучение закончилось достаточно успешно — экзамен я сдала на "отлично". Ира впоследствии сказала мне, что я была у неё не первая по счету "ученица", но зато самая "способная" из всех. Я же благодарила её за то, что она ввела меня в запретный до этого мир, которого я боялась, и к которому одновременно стремилась. Мы с ней стали больше чем подругами, и все свободное время посвящали совместным сексуальным развлечениям. Но, это уже другая тема и другой рассказ.


    Катя Мальвина


    Романтический ужин

    Посвящается Алисе Селезневой,

    первой и пока единственной читательнице.


    Сегодня на ужин — отбивные. На небольшом кухонном столе наполовину разложены продукты. Наполовину, потому что твои ноги уже привязаны к ножкам, а руки пока свободны. Я поочередно обматываю твои запястья небольшими тряпицами, а сверху веревкой, раза в два толще бельевой, и притягиваю к противоположным ножкам стола. Ты стоишь (лежишь?) распяленная поперек стола… ноги широко разведены в стороны, руки тоже, грудь расплющилась о гладкую поверхность стола, голова выступает за край.

    Ты внимательно смотришь за моими манипуляциями и молчишь — еще бы, твой рот пересекает свернутый в жгут платок, завязанный за затылком. Это оставляет тебе полную свободу для стонов и криков, но лишает возможности говорить членораздельно. Позже я его сниму… может быть, но сейчас мне не нужны никакие комментарии, раз уж мы договорились играть по моим правилам.

    Ну, вот можно начинать!… Стоп, я замечаю, что край стола слегка врезался в твое тело — сейчас ты этого не замечаешь, но через полчаса…, а я не хочу, что бы тебя что-то отвлекало от того, что буду делать с тобой я! Можно подложить диванную подушечку, но, я знаю — ты ее испачкаешь. Приношу из ванны махровое полотенце, сложив в несколько раз, подкладываю тебе под живот, частично свешивая с края. Теперь все!

    Я обхожу стол, что бы полюбоваться полученным натюрмортом с разных ракурсов. Почти обездвиженная, ты все же пытаешься устроиться поудобнее, затем, изогнув шею, вопросительно смотришь через плечо на меня (сразу видно, что ты "сова"). Не торопясь, достаю свой инструмент… кожаный ремень, шириной около 3 см. Он мягкий, но увесистый. Складываю его пополам. Легко рукой поворачиваю твою голову — пора принять основную позицию, шоу начинается. Мне кажется, ты излишне напряжена, спросишь — как тут не напрягаться в такой то позе?… Но, тем не менее, пытаюсь помочь тебе чуть расслабиться. Едва касаясь, провожу вдоль позвоночника ремнем, затем другой рукой по ягодицам, нежно мну (сегодня им не поздоровится), поглаживаю бедра с внутренней стороны.

    Отхожу немного назад, мне нужен оперативный простор. Почти без замаха (даже свиста не слышно) шлепаю по вершине правой половинки твоей попки.

    Легкий вскрик! Видимо от неожиданности (несмотря на долгое ожидание), поскольку это еще не больно. А ремень то коротковат! Так нормального замаха не получится. Развернув ремень на всю длину, берусь возле пряжки и наматываю на кулак около трети — другое дело!

    Замах, легкий свист, смачный шлепок!… Недовольное мычание — удар уже ощутимый, на левой ягодице — чуть розовеющая полоска. Но это даже не начало!

    Поддадим жару! Свист, щелчок — ярко розовая полоса, вот это нужный колор! В ответ — взвизгивание, ну прям поросенок.

    Уловив силу удара, начинаю поочередно покрывать обе половинки попки диагональными полосами, елочкой. Вхожу в ритм… удар по правой — три-четыре секунды, удар по левой! Во-первых, мне надо прицелиться, чтоб не попасть, ни в центр между половинками, ни выше — по почкам. Но главное, если лупить без пауз, ты не прочувствуешь всех этапов боли, как она вспыхивает, растекается, начинает остывать, и снова вспыхивает…, а не прочувствовав боли — не достигнешь наслаждения…

    Выдав каждой ягодице по пять горячих, я останавливаюсь! Ощупываю результаты работы — уже теплее! Глажу тебя по спине, плечам, замечаю на подмышках бисеринки пота, спускаюсь вниз к груди, ласкаю там, где она доступна, интересно, что ощущают твои соски, когда трутся о стол, ведь ты вздрагиваешь при каждом ударе?

    Опускаюсь на корточки, смотрю на индикатор — ага, губы набухли и чуть увлажнились.

    Ну что ж, продолжим в том же духе. Я вновь принимаюсь хлестать твои ягодицы… по левой, по правой, по левой…, сено, солома… Каждый удар исторгает из тебя громкий стон.

    Выдав еще по десять ударов, по каждой ягодице, отчего твоя попка приобрела стойкий розовый цвет, я опять останавливаюсь и делаю пальпаторный осмотр — попка, бедра. Так, мы продвигаемся, но для дальнейших действий мне надо набраться вдохновения.

    Я обхожу стол. Как только появляюсь в поле твоего зрения, твои глаза впиваются в меня, я замечаю на лице мокрые дорожки, по которым скатывались слезинки. Что больше в твоих глазах — мольбы, боли, возбуждения?… Я нежно глажу тебя по голове, и осторожно развязываю узел на затылке. Твой рот полон слюны и, как только платок его покидает, ты судорожно начинаешь сглатывать, и все же тонкая струйка срывается с уголка рта на пол. Я встаю прямо перед твоим лицом, недвусмысленно показывая, что от тебя требуется. Мой член подрагивает в каких-то сантиметрах от твоего рта, он напряжен — вся предыдущая сцена возбудила меня до крайности, но дополнительная стимуляция никак не помешает.

    Ты высовываешь язык и облизываешь головку. Я немного подаюсь вперед — головка члена проникает в твой приоткрытый рот, ты начинаешь ласкать ее губами и языком. Несмотря на то, что твое тело жестко зафиксировано на столе, вся инициатива в твоих "руках", я стою почти не двигаясь, лишь слегка покачиваясь в такт твоим движениям. Изо всех сил ты вытягиваешь шею, пытаясь заглотить как можно больше напряженной плоти. Все внимание сосредоточено на процессе, сопровождаемом причмокиванием и приглушенными стонами, я замечаю судорожные движения твоей спины и ягодиц — ты пытаешься тереться лобком о край стола.

    Возбуждение накатывает на меня нарастающими волнами, я уже давно в фазе плато. Однако не мешало бы добавить в наши забавы немного перчика. Ремень все еще у меня в руке, я протягиваю свободную руку и слегка поглаживаю твои плечи и спину — места, которые собираюсь обработать, отвожу руку с ремнем для замаха. Ты останавливаешься и вопросительно смотришь на меня. Ободряюще улыбнувшись, я опускаю ремень тебе на спину, возле лопатки. Удар слабый — едва ли сильнее первого шлепка по попке.

    Убедившись, что на тебя не обрушатся нестерпимые страдания, ты возвращаешься к прерванному занятию с тем же пылом. Чем больше ты возбуждаешься, тем меньше обращаешь внимания на шлепки по спине, плечам и предплечьям, которыми я тебя осыпаю, они хоть и легкие, но кожа от них заметно порозовела.

    Заминка, вызванная возобновлением моих упражнений с ремнем, немного остудила меня, да и, отвлекаясь на нанесение ударов, я стал возбуждаться намного медленнее, но все же момент кульминации неудержимо приближается, волны стали накатывать все сильнее и отступать все неохотнее, в висках начинает бухать. Подумалось… "какое это мучение — получать удовольствие, станет ли для тебя удовольствием получать мучения?". Я уже забыл про ремень, до оргазма осталось буквально три секунды, две… я вновь кладу руку тебе на голову и мягко отстраняюсь. Выскользнувший из гостеприимного рта член недовольно топорщится, требуя продолжения, твои губы тоже продолжают совершать непроизвольные движения. Но — торопиться нам некуда.


    Платок возвращается на свое законное место, что бы ты ни хотела сказать, с этим придется обождать до окончания нашей игры. Я тоже иду назад, у меня появились кой-какие мысли о том, что делать дальше.

    Присев прямо перед недавно обработанными мной ягодицами, любуюсь результатом… два ряда ровных диагональных полосок, равномерно уложенных от поясницы до складочек, визуально отделяющих ноги от "места чуть пониже спины". Эти полоски как будто образуют стрелочки, указывающие вниз, вниз на… огнедышащее жерло, если не вулкана, то гейзера, разверстое меж твоих ног. Твоя куночка тем более напоминает гейзер, исторгая потоки влаги — на подложенном полотенце расплылось большое мокрое пятно.


    Что ж, прежде чем обрушить на тебя новый шквал боли можно чуть-чуть приласкать. И я начинаю покрывать поцелуями исхлестанные ягодицы, постепенно спускаюсь ниже на бедра, уделяя особое внимание нежной внутренней стороне. Пока я блуждаю губами вверх-вниз по твоим ляжкам, перед моими глазами маячит истекающая соками куночка. Это зрелище настолько притягательно, что я не могу удержаться — слегка растянув твои губы пальцами, погружаю язык в жаркую влажность. И начинаю продвигаться от задней спайки в глубь, пытаясь как бы расправить кончиком языка обнаруженные там нежные складочки.

    Мои действия заставляют твою спину изогнуться дугой, звучит долгий томный стон, переходящий в тихое поскуливание. Спустя несколько минут я понимаю, что ты уже на грани, еще чуть-чуть…, но еще не время — цель моих ласок, не так близка.

    Я резко встаю и вновь берусь за ремень, на сей раз, под огонь попадут не ягодицы, а поверхность бедер, только что осыпанная моими поцелуями.

    Свист, щелчок, приглушенный вскрик и на твоем правом бедре, чуть ниже попки, загорается розовая полоска. Она идет от задней стороны бедра на внешнюю.

    Свист, щелчок, вскрик! Такая же полоска украшает твое левое бедро. В привычном мне (а теперь и тебе) ритме я накладываю по десятку розовых полуколечек, одно ниже другого, на каждое из бедер. Твои поначалу довольно громкие вскрики, переходят в глухие стоны.

    Я подхожу к тебе вплотную, и энергично мну ярко розовые половинки, очень уж они мне нравятся, и визуально и на ощупь, а сейчас они еще горячи, как свежеиспеченные булочки! Так и хочется откусить кусочек!

    Взяв в руку торчащий как кол член, я направляю его в твою истекающую куночку, там также жарко и влажно как было, когда в ней блуждал мой язык. Мой член свободно проскальзывает во влагалище. Я начинаю "простые" возвратно-поступательные движенья, сначала неторопливо, постепенно увеличивая темп и напор, и вот уже мощными точками я вгоняю член на всю длину, до шлепка бедрами о твою разгоряченную попку, и вновь вытягиваю, так что внутри остается только головка.

    В твоем перевозбужденном состоянии, много не надо, и спустя пару минут я чувствую, что ты вновь на грани оргазма. С вслхюпом выскользнув из твоих недр, я вновь хватаюсь за ремень.

    Хлесть! С ликующим свистом ремень опускается на внутреннюю сторону бедра в едва ли десятке сантиметров от раскрытых губ. В ответ звучит полноценный вопль, какого сегодня еще не было. Хотя удар и был слабее чем, по ягодицам или внешней стороне бедер, но в таком чувствительном месте эффект несоизмеримый.

    Хлесть! Ремень зеркально обжигает другое бедро!

    Хлесть!… Хлесть!… Хлесть!… Я наношу серию ударов, почти без привычной паузы, и каждый новый удар ложится чуть ближе к твоей промежности.

    Но что это! В твоих криках появились новые обертоны — они слились в единый протяжный стон, тело содрогается в конвульсиях, на последние пару ударов — ноль реакции. Ой, да ты кончаешь…?!

    Удивительно! Похоже, что твое тело, доведенное нескончаемым возбуждением до изнеможения, стало трансформировать боль в ощущение удовольствия, и обжигающие ласки ремня довели-таки тебя до оргазма. То есть, конечно, меня это не удивляет, у многих людей, когда возбуждение начинает возрастать, осознание боли снижается до такой степени, что любой сильный стимул, который в обычных условиях оказался бы болезненным, только способствует возбуждению. В общем-то, подобного эффекта я и добивался, потому вполне удовлетворен результатом…, ах да, чуть не забыл!

    Вгоняю член в не так давно покинутую пещерку, кажется, что она еще помнит его размер и форму. Буквально в несколько толчков догоняю тебя и, прижавшись сверху к твоему распластанному телу, дожидаюсь ощущения расслабленности и умиротворенности. Судя по сокращениям твоих мышц, твой оргазм все еще продолжается (а может это новый?), но вскоре и ты затихаешь…

    * * *

    Пора убирать со стола. Я по очереди отвязываю от ножек стола твои ножки, затем руки (порядок отвязки, заставляющий тебя лишние минуты провести в распяленном виде, конечно, не случаен). Ты пытаешься встать прямо, но не тут то было, твое тело так затекло, что самостоятельно ты еще несколько минут не сможешь не только ходить, но и стоять. Подхватываю тебя и порядком намокшее полотенце, все в ванну. Ванна уже наполнена теплой водой, горячая тебе сейчас противопоказана. Только опустив тебя в воду, я замечаю, что платок все еще пересекает твой рот, узелок затянулся слишком туго и своими силами тебе освободиться тяжеловато. Немного повозившись, развязываю узел. Отплевавшись от платка, ты смотришь на меня и тихо говоришь…

    — Спасибо…

    Интересно, ты меня благодаришь за платок или…, ладно уточнять не будем.

    После ванны ты ложишься на кровать розовой попкой вверх. Я достаю мазь и начинаю осторожными движениями втирать ее в части тела, подвергшиеся сегодня экзекуции… ягодицы, бедра, плечи, спинку… Мазь приятно холодит еще горящую кожу, и ты вздыхаешь от удовольствия. Да сидеть завтра тебе будет не очень комфортно, но знали бы твои сослуживцы, что это вызвано напоротой до красноты попкой, и что в конечном итоге, ты от этой порки кончила!

    Закончив, я гашу свет и укладываюсь баиньки, все-таки завтра на работу. Тебе, похоже, придется спать с попкой нацеленной к звездам. Но не проходит и минуты, как ты перекатываешься на бочок, и, положив руку мне на грудь, шепчешь на ушко…

    — Спасибо…

    И теперь уже не возникает сомнений за что. А твоя ручка начинает шаловливо ползти вниз, похоже, этой ночью ты намерена поразить меня своей неутомимостью.


    Астана, август 2004 г.


    P.S. Интересно было б узнать мнение женской аудитории об этом рассказе, Алисе понравилось;))).


    Своя игра

    Не помню, что такого я сказала на этот раз. Только в ответ последовала звонкая пощечина, от которой у меня потемнело в глазах и влажным огнем отозвалось между ног. Я неожиданно для себя резко села, почти рухнула, на край кровати, держась рукой за щеку и испуганно, чуть исподлобья, смотря на Него.

    Да, мне было страшно, но оттого, что я не знала, что именно будет дальше, что именно родилось в Его бурном, буйном воображении и что из этого Он сейчас реализует, желая наказать дерзкую девчонку, посмевшую употребить одно из тех словечек, что было запрещено произносить в Его доме.

    — Детка, — ласково, как ребенку, сказал Он, делая шаг в моем направлении, — Я вижу, за время моего недолгого отсутствия ты совсем отбилась от рук. А что делают с непослушными девочками? — спросил Он так, словно мне и впрямь было лет пять. В моих глазах зажегся огонек неповиновения: что бы Он ни замыслил, я этого сейчас не хочу, я не готова, я не виновата; в конце концов, какая глупость — устанавливать табу на слова!

    — Правильно, наказывают, — не внимая моему внутреннему монологу, улыбнулся Он, подойдя почти вплотную ко мне. Я инстинктивно отодвинулась, а потом услышала тот самый звук. О нет… Так вот что Он задумал на этот раз! — звякнула пряжка Его ремня, звякнула так, словно закрылся засов на двери, отделяющей меня от внешнего мира, свободы и спасения.

    Я попыталась еще глубже забиться на кровати, спрятаться.

    — Ну, детка, неужели ты забыла правила? — с этими словами Он замахнулся и хлестнул меня, долго не примеряясь и не хотя попасть по какому-то определенному месту на моем теле. Попал по правому бедру. На моей молочно-белой коже тут же вспыхнула и загорелась, обжигая, длинная красная полоска. Он усмехнулся, как ни в чем не бывало отвернулся и отошел к окну. Взял с маленького столика бокал с красным вином и отпил из него, наслаждаясь букетом.

    Я, как ошпаренная, соскочила с кровати и набросилась на Него со сжатыми кулаками, намереваясь ударить в грудь, или в живот, или в челюсть — мне было все равно куда, лишь бы выплеснуть проснувшуюся злобу и отомстить за ярко-красную саднящую полосу на моем бедре.

    Я почти приблизилась к Нему. Почувствовав это, Он резко повернулся и со всей силы оттолкнул меня так, что я упала, больно ударившись о паркетный пол.

    — Ты сама напросилась. К тому же, правила есть правила. Извини, дорогая, — улыбка на Его лице стала еще более зловещей и пугающей. Он сделал еще глоток из бокала, а оставшееся вино вдруг выплеснул мне на ажурные трусики:

    — Все равно они тебе больше не понадобятся, — произнес Он и, вновь схватившись за ремень, стал хлестать меня им по ногам, по животу…

    Я вскрикнула, попыталась увернуться, уползти из-под нескончаемых ударов и тут же получила еще несколько по спине и ягодицам.

    — Иди к черту, ты и твои правила, — огрызнулась я, поднимаясь с пола.

    — Отлично, дорогуша! Теперь я тебя узнаю, вот только… — он поиграл ремнем в воздухе, — кто разрешил тебе открыть твой очаровательный ротик?

    Я попятилась к двери, надеясь успеть за ней скрыться до того, как Он снова замахнется, но не успела: очередной удар пришелся как раз по моим торчащим соскам.

    Все, у меня больше не было ни выбора, ни надежды на помилование, ведь мало того, что я стала сопротивляться, так еще и заговорила, когда игра уже началась, и то, что я сказала, было не лучшей частью моего словарного запаса, который я имела право использовать в этой самой игре.

    Я побежала на кухню. Собственно, больше мне бежать было некуда. Он меня нагнал на полпути, когда я, неловко споткнувшись о край очередного ковра, упала, и быстро подняться мне не удалось, как я ни старалась.

    Я запыхалась и взмокла и дышала часто и шумно. Кроме того, эта прелюдия уже изрядно меня возбудила, и на трусиках, рядом с ярко-красным пятном от французского вина, растекалось еще одно, берущее свое начало в глубинах моего разгоряченного тела.

    Я подняла глаза. Мы встретились взглядами. В Его читалось еще более сильное возбуждение и что-то еще, отчего мое сердце в испуге замерло, а вся кровь хлынула вниз живота. Не говоря ни слова, Он наклонился ко мне и, продолжая смотреть в глаза, положил руку мне на живот. У меня перехватило дыхание. Я откинула голову назад и закрыла глаза, страстно желая, чтобы Он изменил себе и своей игре и приласкал меня, ведь мне так этого хотелось!

    Я замерла в предвкушении, когда Он оттянул мои трусики. Заметив, как я вся напряглась и задрожала, Он усмехнулся и вдруг грубо дернул ткань, с треском разрывая ее по швам. Я вздрогнула, резко вернувшись в реальность. Зажав бесформенные кружева в кулаке, Он произнес:

    — Я же сказал, что они тебе больше не понадобятся…

    Легко, как перышко, Он подхватил меня под мышку и потащил на кухню, на разделочный стол. Сопротивление было бесполезно…

    Разделочным я называла стол, за которым мы не только завтракали, обедали или ужинали, а предавались и другого рода развлечениям. Он служил нашему чревоугодию во всех его проявлениях. Почему я называла этот предмет мебели именно так, а не иначе, догадаться несложно: в промежутках между трапезами на нем разделывали меня…

    Он швырнул меня поперек стола на живот, лицом вниз. Я испытала прилив удовольствия, когда мои напрягшиеся соски прижались к холодной поверхности…

    По паре наручников было прикреплено к каждой ножке стола, и теперь Он занимался тем, что пристегивал мои руки к ножкам стола с одной его стороны, а ноги — с другой. Стол был достаточно длинный, так что ноги мои оказались широко раздвинутыми.

    — Отлично, — сказал Он, снимая рубашку. — Теперь ответь мне, сколько ты хочешь ударов? Назовешь слишком мало, я скажу тебе свое число, а оно, поверь мне, намного больше того, что ты сможешь вынести.

    Каждый раз граница между "мало" и "достаточно" колебалась, так что мне снова и снова приходилось задумываться и выбирать новое число.

    — Тридцать, — выдохнула я.

    — И ни одного звука, ни одного движения с твоей стороны, иначе я буду вынужден начать все сначала, — кажется, Он остался удовлетворен числом, которое я назвала.

    Я ждала. Ноги мои были раздвинуты широко в стороны, так что я чувствовала себя непристойной женщиной перед диким, животным совокуплением.

    Гулко тикали часы, забирая секунды, оставшиеся до первого удара…

    Наконец послышался звук рассекаемого воздуха. Я зажмурилась и задержала дыхание. Между ног стало еще горячее…

    Однако ничего не произошло.

    Он расхохотался:

    — Ну что ты, детка, не так сразу!

    От обиды я чуть не заплакала: мучить меня наказанием — это еще ладно, но мучить отсутствием наказания, когда я его так хочу — это уж слишком.

    Но тут Он нанес долгожданный первый удар, совсем несильный, не такой, к какому я мысленно готовилась, от него моей попке стало лишь немного горячо. Я поняла: Он решил сначала подразнить меня, разогреть, поиграть, как кошка с мышкой.

    Он снова меня ударил, а потом еще и еще. Если бы я могла, то подавалась бы всем телом навстречу каждому удару. Шлепки были мягкие, легкие, ласковые. Он бил меня медленно, с чувством, словно знакомил ремень с моей попкой, смакуя каждое прикосновение кожи к коже.

    После десятого удара Он остановился, положил руку на мои ягодицы и стал нежно массировать их. Внутри у меня бушевало пламя, я мечтала о теплых губах, сомкнувшихся вокруг моих затвердевших сосков, о Его пальцах, исследующих мою возбужденную плоть, проникающих в меня, трахающих меня…

    Словно прочитав мои мысли, Он вдруг погрузил в меня палец и стал нежно двигать им внутри. Еще чуть-чуть и я кончу… Как приятно чувствовать эту волну, это надвигающееся, нарастающее наслаждение…

    Я застонала.

    Он резко убрал свою руку, взял ремень и что есть силы ударил меня.

    — Ни одного звука, детка, ни одного. А теперь мне придется начать сначала.

    И Он начал, но на этот раз не дразня и не жалея меня, вкладывая душу в каждый удар, с удовольствием наблюдая, как одна за другой вспыхивают новые красные полосы на нежной коже.

    Мне было больно. От каждого прикосновения раскаленной пряжки захватывало дух. Ремень жег кожу, насиловал мое тело, раздирая, подчиняя его себе, заставляя меня кусать губы и впиваться ногтями в ладони. Еще удар, — и слеза потекла по моей щеке…

    Неожиданно — Он все делал неожиданно, и я никогда не могла предугадать Его следующее действие — Он остановился, отложил ремень в сторону и протянул руку к моему влагалищу, чтобы проверить, мокрая ли я, горячая ли, сильно ли возбуждена. Почувствовав Его пальцы в себе, словно электрический разряд пронзил меня. Я попыталась двигаться навстречу Его руке, но ничего не получилось: я была слишком хорошо зафиксирована. Через мгновение Он убрал руку и провел ей по моей спине: пальцы были горячие, мокрые и скользкие от влаги, которой я истекала…

    Вздох отчаяния готов был сорваться с моих губ, но вдруг я почувствовала, как Он снова что-то вводит в меня.

    — Это тот самый ремень, которым я тебя наказываю, детка, — последовал ответ на мой незаданный вопрос. — Чувствуешь, какой он жесткий?

    Конечно же, я чувствовала. Он вводил ремень нарочито медленно, глубоко, пока тот не упирался в матку, затем вынимал и снова вводил, сводя меня этим с ума и наслаждаясь моей беспомощностью и своей безграничной властью надо мной. Боже, как же я хотела кончить, а еще больше хотела ощутить его член в себе, ощутить, как Он необузданно входит в меня, кричать и извиваться от удовольствия, царапать Его спину и кончить вместе с Ним, чувствуя Его оргазм, слившийся воедино с моим собственным. Еще бы мгновение…

    Но он слишком хорошо знал мое тело. Он остановился ровно за секунду до взрыва. А я в бессилье заскрипела зубами.

    — Хорошая девочка. Дай же мне теперь тебя попробовать, — у меня внутри от этих слов снова все запылало, уже причиняя мне боль своей незаполненностью. Можно подумать, Ему требовалось мое разрешение! Он прижался губами к моей дырочке и стал жадно ласкать меня языком.

    — Девочка, — бормотал Он, доводя меня до невменяемого состояния. — Моя сладкая, — Его пальцы добрались до моего клитора и сжали его; я задохнулась. — Ты пахнешь вином и сексом, — я вся задрожала. — Ты вся течешь… — Если бы Он забылся, на секунду, на долю секунды, я бы кончила…

    Но забылась я.

    — Да, — прошептала я, — возьми же меня…

    Он резко прекратил свои ласки, обошел вокруг стола и встал перед моим лицом.

    — Рано, — от очередной пощечины я чуть не кончила.

    Я подняла глаза и увидела, что сквозь маску ледяной беспристрастности, выдержки и вкрадчивости прорываются страсть, вожделение и возбуждение, которых было уже не утаить.

    Он провел рукой по моей пострадавшей щеке. Я повернула голову, пытаясь губами ухватить Его палец. Вместо этого Он поднес руку к моему носу.

    — Чувствуешь?

    Я действительно пахла французским вином, собственными соками и желанием секса. Все вместе это образовало пряный, дурманящий, пьянящий букет.

    Я изловчилась и облизала Его пальцы. Он помедлил, словно размышляя о чем-то и, придя к какому-то выводу, засунул палец мне в рот. Как же я старалась! Губами, языком я ласкала его, вылизывала, слегка покусывала и снова вылизывала…

    Видимо, приняв какое-то окончательное решение, Он нежно вынул пальцы из моего рта, отошел на шаг назад и принялся мучительно медленно расстегивать свои брюки. О да: наконец я увидела то, желание чего совсем лишило меня разума. Мой взгляд стал совершенно похотливым и безумным.

    Видя мою реакцию, Он взял член в руку и стал медленно мастурбировать прямо перед моими глазами. Каждое Его движение отзывалось во мне спазмами внизу живота. Хотелось, чтобы Он наконец взял меня и трахал — долго, безостановочно, пока я не кончу пять или шесть раз подряд…

    — А теперь, детка, знаешь, что я для тебя приготовил? Открой ротик.

    Я с радостью подчинилась. Я почувствовала Его член у себя во рту — большой, упругий, горячий, нетерпеливый, я с благодарностью сосала его, а Он — Он двигался во мне, я видела, что Он закрыл глаза, что Ему хорошо…

    — Попробуй только сожми зубы, — убью, — это было следующее, что услышала, а сразу за этим звук удара и сильную боль от жала ремня, но одновременно непередаваемое удовольствие от движений Его члена…

    Снова удар — и снова жгучая боль, а вместе с ней наслаждение. Он вынул свой член у меня изо рта и вернулся назад, к моей попке. Еще удар — и стало трудно терпеть эту изматывающую, безжалостную боль… Удары посыпались все чаще и сильнее. Я ужа сбилась со счета, но точно знала, что назначенное мне количество давно миновало. Казалось, время остановилось, а воздух вокруг стал липким и горячим… Он уже в нескольких местах рассек мне кожу до крови и теперь, нарочно попадая по тем же самым местам, причинял ужасные страдания. Однако вместе с ними росло мое возбуждение. Он беспорядочно раздавал удары, попадая и по спине, и по ногам. Я уже не понимала, что происходит, почувствовала только соленый привкус во рту — то ли слезы, то ли кровь от искусанных губ…

    В тот момент, когда я, забыв обо всех правилах, собиралась закричать, Он одним сильным движением вошел в меня, и крик боли превратился в крик наслаждения. Через несколько быстрых, глубоких движений я услышала и Его крик. После всего пережитого, мы оба кончили почти сразу…

    Он оставался во мне еще несколько минут, а потом сказал:

    — Отпусти меня, детка, — я собираюсь принести немного люда для твоей попки.

    То, что произошло дальше, было не менее приятно, чем вся игра перед этим. Он отстегнул наручники, перекинул меня через плечо и понес в спальню, держа в другой руке ведерко со льдом. Он сел на кровать, положил меня к себе на колени и засыпал мои ягодицы кубиками льда. Было так хорошо ощущать, как лед тает на моей пылающей коже. Маленький прохладный ручеек стекал между ягодиц во влагалище. Я чувствовала себя то избалованным ребенком, то плохой девчонкой, то хорошей девочкой… С тех пор я никогда настолько сильно не чувствовала себя женщиной.


    Ночь 5–6.01.01

    Крошка Мю


    Сделка

    Перевод c английского Е.Б.Аловой


    Каролина заехала на дорожку, ведущую к дому, и с удивлением увидела «Джип ирокез» своего мужа. «Что он делает дома в половине третьего?» Она скользнула взглядом по сотовому телефону. Если кто-то пытался связаться с ней, пока ее не было в машине, на аппарате должен светиться номер. Нет, муж не звонил.

    Он не ответил, когда она вошла в дом и окликнула его.


    Проходя через кухню и столовую, она услышала щелканье клавиш. Дэниел работал за компьютером, но он должен был услышать, когда она позвала его. Что же здесь происходит?

    Сидя за компьютером, муж говорил по телефону. «Да, да, я все понимаю». Когда Каролина подошла ближе, он указал ей на стул рядом с собой. «Понимаю… Что ж, ущерб уже нанесен». Каролина уселась и стала ждать.

    Повесив, наконец, трубку, Дэниел повернулся к компьютеру и продолжил работу. Каролина попыталась было задать ему обычный в подобных случаях набор вопросов: «Что случилось?», «С кем ты разговаривал?», «Что ты делаешь?». Молчание.

    Не дождавшись ответа, Каролина молча посмотрела на монитор. То ли баланс, то ли… какой-то бюджет. Без заголовков непонятно было, что означают столбцы цифр на экране, к какой области бизнеса или бухгалтерии они относятся. Она видела лишь, что муж занят копированием и перетаскиванием рядов данных в незаполненную часть таблицы.

    Наконец Дэниел откинулся на спинку стула, но взгляд от монитора так и не оторвал.

    — Я сейчас дома, чтобы разобраться с одним делом, и как можно скорее. Это твоя кредитная карточка, счет, который ты открыла два года назад… тайком от меня.

    Каролина застыла на месте и в одно мгновение вся покрылась испариной. Лоб заблестел от пота, подмышками стало мокро. Ох, и достанется же ей сейчас! Дэниел между тем продолжал:

    — Я узнал об этом почти год назад и был просто взбешен. Ведь ты могла оплачивать хотя бы часть наших расходов! Подумать только, я вкалывал даже по субботам, а ты скрывала, что у тебя есть деньги!

    И тут Каролина разозлилась. Чувствуя, как ее загоняют в угол, она начала защищаться:

    — Я бы никогда так не поступила, если бы ТЫ НЕ БЫЛ ТАКИМ ДЕСПОТОМ!!!!!

    Дэниел издал одобрительный возглас. Это был обычный, неизменный аргумент. Прошло минут двадцать, обстановка разрядилась, и Каролина признала:

    — Ну, ладно, ладно, я была неправа, когда завела этот счет. Но, Дэниел, я ведь тоже не могу терпеть, чтобы со мной обходились, как с ребенком. Ты вечно на меня ворчишь, если я что-нибудь покупаю…

    — Ладно, придумал, — Дэниел повернулся и вышел, поманив ее за собой.

    Он привел ее в спальню.

    — В определенной степени, — Дэниел сел на кровать, — я действительно обращался с тобой, как с ребенком. Но я готов пообещать, что больше не буду придираться к тебе.

    Каролина догадывалась, что он задумал. Прожив десять лет в браке с Дэниелом, она прекрасно знала, как возбуждает его одна лишь мысль о порке. И все же не могла, хотя и не раз пыталась, примириться с этим странным видом любовной игры. И три года назад заявила, что больше не позволит ему шлепать себя по попе.

    — У меня есть план, — объяснял Дэниел. — Ты можешь просмотреть цифры, и увидишь, что прежде всего надо обеспечить наши повседневные расходы… мы вечно спорим об этом… а значит, ты можешь оставить себе твой тайный счет и пользоваться им по своему усмотрению.

    Каролина знала, куда он клонит.

    — А за это…?

    — Раз в месяц, — Дэниел слегка откинулся назад, — ты будешь расплачиваться со мной в соответствии с той суммой, которую ты потратила.

    Он молчал целую минуту, затем продолжил:

    — Если ты поняла, о чем я, эта сделка выгодна во всех отношениях. Ты ведь не тратоголик… Я имею в виду то, чего ты не делаешь… из опасения… показаться смешной, а я устал от того, что мне лгут и манипулируют мной. В этом же случае ты сама решаешь, сколько и на что тратить… а когда подходит срок… выплачиваешь мне проценты.

    У Каролины возникла масса вопросов. Она задавала их, Дэниел отвечал. Когда они все согласовали, и план Дэниела был готов к осуществлению, Каролина решила принять его. Пойти на это ее заставила коробка, хранившаяся в стенном шкафу в спальне. В ней Дэниел держал коллекцию видеозаписей и журналов, посвященных порке, и Каролине неприятно было сознавать, что ее муж остается неудовлетворенным. По крайней мере, теперь он получит то, о чем так мечтал.

    И вот, все детали были согласованы, и Каролина вышла из ванной одетая так, как просил Дэниел. На ней не было ничего… кроме коротенькой черной кожаной юбки. Дэниел целый час ворчал, когда она купила ее в прошлом году… но теперь и для юбки нашлась своя роль в их игре.

    Дэниел встал в ногах кровати. В руке он держал распечатку банковского счета.

    — Ну, что, для начала я поднимаю юбку, верно? — спросила Каролина, повернувшись спиной к мужу и лицом к кровати. — Приступим к выплате процентов?

    Дэниел с удовольствием наблюдал, как она тянет вверх и полностью задирает облегающую кожаную юбочку… чтобы обнажить попку.

    — Да, десять процентов от суммы, лежащей на счете. На карточке сейчас четыреста двадцать шесть долларов.

    В кожаной юбке, задранной на талию, Каролина чувствовала себя очень глупо, но наклонилась и оперлась руками о матрас.

    — Значит, ты шлепнешь меня рукой сорок два раза… или ты округлишь до сорока трех?

    Дэниел начал шлепать прежде, чем ответил… ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!

    — Я собираюсь шлепнуть двадцать один раз… ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!… по каждой половинке… ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!

    Сейчас он придавал восхитительный розовый оттенок правому полушарию жены. ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!

    Каролина между тем начала пританцовывать.

    — О ГОСПОДИ, БОЛЬНО!!! НЕ ТА-А-А-АК СИЛЬНО!!!

    Она попыталась было выпрямиться, но левая рука Дэниела легла ей на плечи… и ей пришлось снова нагнуться.

    ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! Дэниел сосредоточился на середине правой ягодицы жены. ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! Он старался, чтобы жгучая боль от каждого шлепка была как можно сильнее. ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!

    — Теперь стой смирно, — Дэниел дотронулся до нижней части ее спины. — Я прервусь ненадолго, а потом займемся второй половинкой.

    Его рука то слегка похлопывала ее по нетронутому левому полушарию, то прогуливалась по горячей и красной правой ягодице.

    — Тебе это так идет, дорогая, — приговаривал он, поглаживая Каролину по выставленной попке. — И сейчас можно на ощупь определить, какую из твоих половинок только что нашлепали.


    Семейная щётка для волос

    Элен достала семейную щётку для волос из ящика стола, где она выделялась среди пластиковых расчёсок. Она держала её и улыбалась, глядя в зеркало на своего сына и невестку. Затем повернулась и произнесла, протягивая им тяжёлую деревянную щётку:

    — Алан и Мелоди, вашей дочери недавно исполнилось семь, и я хочу, чтобы у вас было вот это. Алан может объяснить Мелоди, как это используется, не так ли, сынок?

    Алан улыбнулся, взял щётку за ручку и несильно хлопнул её тыльной стороной по своей ладони.

    — Да, мама, я думаю, Мелоди найдёт ей достойное применение.

    Щётка не в первый раз переходила из рук в руки, от поколения к поколению. Её деревянная поверхность была гладкой и ровной, отшлифованная многими голыми попами за долгие годы. Последний раз она применялась к попе Алана, когда ему было четырнадцать. В том возрасте он уже был уверен, что он уже слишком взрослый, чтобы быть отшлёпанным мамой. Но несмотря на это, мама отвела его в свою спальню, сняла с него штаны и доходчиво объяснила, что мальчик, который не выполняет работу по дому и дерзит родителям, не заслуживает ничего другого.

    Элен заметила задумчивый взгляд своего сына и улыбнулась:

    — Я помню и первое, и последнее свидание этой щётки с моей попой. В первый раз мне было столько, сколько сейчас вашей дочери. Мама наказала меня за враньё. До этого она применяла другие методы воспитания, но у любого ребёнка наступает время, когда его надо просто хорошенько отшлёпать по мягкому месту. Ой, как я сопротивлялась, знали бы вы. Я пришла в ужас, когда мама крепко взяла меня за руку и отвела наверх в мою комнату. Она велела мне сидеть на кровати и ждать, когда она вернётся. Я подумала, что она собирается вымыть мне рот с мылом, но она вернулась с вот этой щёткой. Она сказала: «Элен Бет, мне не хочется этого делать, но ты уже большая девочка, и должна понимать, как это плохо — врать!»

    Элен улыбнулась, увидев удивлённое лицо своей невестки, и сказала:

    — Мелоди, когда будешь шлёпать дочку этой щёткой, обязательно обсуди с ней, за что именно её наказывают. Затем уложи её к себе на колени, сними с неё трусики и отшлёпай по голой попе. Не начинай шлёпать сильнее или слабее в зависимости от того, как громко она плачет. Шлёпай до тех пор, пока её попа не будет цвета спелой клубники, тогда каждый раз, когда она будет садиться после порки, она будет вспоминать полученный урок. То же самое касается и моего внука, когда он подрастёт, его тоже ждёт щётка. Да и когда они будут совсем большими, наверняка придётся их хоть раз отшлёпать. Без этого никак не обойтись, а, Алан?

    Алан покраснел, а потом сказал, улыбнувшись:

    — Да, мэм.

    Элен продолжила:

    — Я помню и последний раз, когда этой щёткой досталось мне по попе. Мне было двадцать лет! Не смейся, Алан, девочки хоть и взрослеют быстрее мальчиков, но за некоторые их проступки, даже когда они учатся в колледже, нет лучше наказания, чем порция щётки. Я уверена, что та порка была ровно то, что нужно, чтобы исправить моё поведение.

    Элен повернулась к Мелоди и объяснила:

    — Я была прямо как ваша дочь, бойкая и красивая, и я знала это. Вообще, красивым девочкам часто удаётся избежать наказаний, особенно от пап. Потому что они красивые, и знают это. Так что когда мне было двадцать, я была весьма избалованной. Я плохо училась в колледже и не приезжала домой на выходные, хоть и обещала, а когда наконец приехала, мама серьёзно взялась за меня.

    Самое удивительное, что папа стоял там и смотрел на это с улыбкой одобрения! Представьте, как я удивилась, когда мама достала эту щётку и сказала, что отшлёпает меня. Я умоляла её и папу, но они были непреклонны. Через мгновенье я лежала у мамы на коленях, и она снимала с меня трусики, как будто мне снова было семь лет!

    Я решила для себя, что приму наказание, не заплакав. Но как только эта тяжёлая деревянная штука опустилась, от этой мысли и след простыл.

    Я вернулась в колледж с совершенно новым отношением к учёбе и с пониманием, как сильно папа и мама любят меня. Они любят меня настолько сильно, что готовы невыносимо больно отшлёпать меня по попе, если я не буду вести себя как подобает. Вот что я поняла, благодаря этой щётке.

    Алан вручил щётку Мелоди, она перевернула её и рассмотрела щетину.

    — А что, ей вообще ни разу не причёсывались?!

    Мелоди смутилась, когда её муж и свекровь засмеялись в ответ. Все эти разговоры об отшлёпанных попах, с которых снимают даже трусики, вызва