Владимир Поселягин Истребитель. Трилогия


Истребитель



«Истребители»: Ленинград; 2014

ISBN 978-5-519-00217-5

Аннотация


Школьник-­выпускник провалился в болото и вынырнул 20 июня 1941 года. Сын летчика, сам летчик, он решил оставить заметный след в этой войне. Но главное для него, для начала — выжить в первые дни войны.

А скоро новейшие истребители Ла­5, которыми управляют летчики, прошедшие обучение по новейшим методикам пилотирования в Центре боевой подготовки летного состава ВВС, пойдут в бой.

Содержание:

Я — истребитель.

Мы — истребители.

Путь истребителя.


Владимир ПоселягинЯ – истребитель


Проснулся я от ласкового прикосновения, скинул одеяло, зевая потянулся. Рука, разбудившая меня, медленно поползла по животу вниз. Не глядя сграбастав пискнувшее тело с приятными округлостями. Девушка, тяжело дыша, навалилась на меня и спокойно оседлала.

Через полчаса, восстановив дыхание, я направился в ванную. Залез в душевую кабину, и стал намыливаться, пока ко мне не скользнула гибкая фигурка.

– Сева, не опоздай. Выпускной бывает раз в жизни, – сказала она еще через полчаса. Забрав у меня полотенце, стала вытираться. Глядя на свою классную руководительницу, думал – а она у меня действительно классная. Что‑что, а про Соню Викторовну можно сказать одним словом – шикарная. Честно говоря, когда ее приняли в нашу школу после пединститута и поставили руководить нашим классом вместо уходящей на пенсию Марии Семеновны, понял, что попал. И, глядя на ее формы, гадал, есть у нее кто или нет. Как выяснилось – нет. Но, чтобы ее соблазнить, у меня ушло почти полгода.

Хотя, что это я, совсем забыл представиться. Расскажу о себе, батя назвал меня Александром, но семейный совет, состоящий из моих бабушек и дедушек, решил назвать меня Всеволодом. И с тех пор я Севка‑Сашка Суворов. Родители до сих пор спорят на эту тему. Родился я в 1994 году, и ровно через три дня мне исполняется семнадцать. Месяц назад я закончил школу, (сегодня будет выпускной), но куда поступать дальше – пока еще не решил, хотя впереди было три месяца и времени прорва. Наверное по совету брата отца отслужу срочную. В нашей семье от армии не бегали, служили все. Причем армия началась для меня в двенадцать лет. Отец удружил взяв мое воспитание в свои руки. Но как бы то ни было, физическая нагрузка пошла на пользу, рос я довольно сильным.

Расскажу еще о своем отце. Он у меня подполковник авиации в отставке, бросил армию из‑за усиливающегося раздолбайства и воровства. Сманил его к себе старый друг бати, его одноклассник дядь Жора Раневский, входящий в сотню самых богатых людей России. Его связывала с отцом страсть к самолетам. И хотя батя вертолетчик, он тоже увлекся ретро‑самолетами. И не просто ретро, а времен Второй Мировой войны. Поэтому у дяди Жоры есть личный музей авиации во Франции, в котором уже два десятка экспонатов – самолетов различных моделей и модификаций.

И чего только там не было, и И‑16 (в двух экземплярах), и один ЛаГГ‑3, два "Яковлева" – первый и третий, У‑2 (По‑2), который русс‑фанер. "Аэрокобра" в одном экземпляре тоже присутствовала. Из немецкой техники – Мессершмитт‑109 и Фокке‑Вульф‑190.

Насколько я знаю, (батя говорил), сейчас идут переговоры о покупке частей МиГ‑1 у черных археологов, основных поставщиков запчастей, хотя немало ЗИП‑ов дядя закупал на армейских складах, незнамо как узнавая что, и где есть. Отец организовал свой отряд поисковиков (в который вхожу и я) еще пять лет назад, но большую часть экспонатов все равно приходится покупать. Сейчас наш отряд на Брянщине, возле одного из многочисленных болот. Батя по телефону сообщил, что они обнаружили остатки самолета, на ощупь опознанного водолазом, как ЛаГГ. После выпускного вечера я собирался ехать сразу к ним.

Так вот, насчет самолетов – все они летали. Так как почти все из них я помогал собирать и ремонтировать, то знал каждый из них до винтика. Когда мне было лет пять, мама мне подарила набор самолетиков, ну те которые клеить надо. К десяти батя заметил мой интерес к авиации и стал потихонечку учить меня летать на них, в основном в качестве пассажира того же У‑2. В то время все самолеты (аж три штуки) еще находились в России. В общем, первый раз в одиночку я поднялся в небо в тринадцать лет в воздухе Франции. А после…

Был еще один момент. При всей любви дяди Жоры к ретро‑самолетам, высоты он панически боялся. Поэтому летал его сын Степка, мой корефан и одногодок. Сколько мы с ним налетали, сколько воздушных боев провели. Самый любимый наш бой, это мы со Степкой на И‑16‑тых против бати с его мессером. Сколько мы учебных боев провели – вспомнить страшно, но при всем опыте бати мы в последнее время стали его побеждать, то есть, результат боя по очкам был в нашу пользу. Все это – результат наших посиделок вечером за мемуарами летчиков‑ветеранов. Карты воздушных боев, тактику и стратегию мы зачитывали до дыр. Один налет на И‑16 был больше пятидесяти, а общий, больше трехсот часов. И хотя «ишачки» постоянно требовали ремонта и запчастей, дядя Жора не скупился. Нет, конечно мы не так часто летали на ретро‑истребителях как хотелось бы, больше отрабатывали тактику на спортивных Яках, но и на ретро налетали немало. Был случай, когда в воздухе у меня заглох мотор на Як‑3, так я планировал с высоты и сел прямо на аэродроме, спокойно переговариваясь с отцом по рации и слушая вопли дяди Жоры, чтобы я прыгал. Он серьезно считал, что я угроблюсь. Но все прошло нормально, и самолет через месяц участвовал в параде ко Дню Победы. После полета нас по первому каналу показали, а у меня, когда я после представления из самолета вылезал, еще и интервью взяли. Сам не понимаю как дядя Жора смог договориться с нашими чиновниками, думаю нажал на все рычаги которые мог нажать. Главное для него был пиар, и он его получил.

Большая часть, где использовались самолеты – это конечно фильмы. К дяде Жоре постоянно обращались с просьбами в участии в съемках того или иного фильма. Где они получали отказ, а где и согласие. Может видели фильм «Небо в огне»? Так я там участвовал в съемках, на Яке. Или «Брестская крепость», где «ишачок» сбивают два мессера. Вот на «ишачке» я и был. Многие считают что это компьютерная графика, но это было не так.

– Все, мне пора, – прервала воспоминания Соня, чмокнув меня в губы и вертя попкой, вышла из квартиры. Закрыв дверь, я подошел к окну и наблюдал за ней, пока она шла к остановке. Нравилась она мне зараза. Ну и что, что разница в возрасте у нас шесть лет. Главное мне с ней хорошо, и мы оба понимали что наша связь временная, без взаимной любви. Просто любовники. Отец бы конечно не одобрил, но где он и где я.

Ладно, пора собираться. Одежда для выпускного, приготовленная Соней, висела на плечиках. Сняв с дверцы шкафа вешалку, я быстро оделся и направился в школу.

«Не забыть бы, что вечером у меня окно на авиасимуляторе. А то эти курсанты совсем времени не оставляют!» – подумал я, подходя к остановке.



* * *


Поезд, скрипя тормозами, скинул скорость. Через окно я посмотрел на приближающийся вокзал. Отпустив занавеску, стал быстро укладывать вещи и подарки для ребят‑поисковиков. Дождавшись остановки поезда, я, сидя у стола, ждал встречающих. Наконец дверь купе отодвинулась, и я обнял стоящую в коридоре маму. Потом поздоровался с двумя ребятами и показал им на баулы. Прихватив чемодан и рюкзак, я с мамой направился следом, на ходу вываливая друг на друга последние новости. Подойдя к забрызганному грязью "уазику", я отдал чемодан Михаилу, поисковику с десятилетним опытом. Закинув следом рюкзак, мы с мамой сели на заднее сиденье и продолжая разговаривать, поехали на базу. За время разговора выяснилось, что двигатель ЛаГГа удалось поднять, и сейчас Тимофеич разбирал его на детали. Тимофеич наш техник, именно он учил меня ремонтировать и собирать из металлолома самолеты.

Порадовало новое известие. Рядом с болотом, в озере, на глубине шестьдесят метров торфяной массы удалось обнаружить полусгнивший Ил‑2. Водолаз был у нас профи увлекающимся как и мы ретро‑самолетами, так что легко на ощупь определял тип найденного самолета, а уж с аппаратурой‑то… Сейчас дядя Жора договаривается с водолазами насчет глубоководных работ. Машинка с телеуправлением, стоящая кучу бабок, которая и нашла Ил, сейчас работала в соседнем водоеме. Поездка по бездорожью продлилась почти три часа. И наш приезд в маленькую деревеньку принес мне большую радость. Закончив помогать маме распаковывать вещи, я, одевшись в свой тренировочный армейский комбез, в сопровождении второго поисковика, отзывающегося на имя Артем, направился к лагерю.

– …и выходит он, прикиньте, весь в муке. Я как его увидел, сразу за живот схватился. Я бы к ней побоялся подходить, а Севке все нипочем.

В отличие от остальных, рассказ про мои похождения, у меня улыбки не вызвал. Не получилось с симпатичной вдовушкой помиловаться, получится с другой. Хорошо, что все хорошо кончается. Поиск закончился и через два дня мы отправляемся на пару месяцев во Францию. Наконец‑то снова полетаю. Короче, здравствуй небо.

Отойдя от парней, сидящих у костра, я посмотрел на небосвод, подошел к своему рюкзаку с мокрым песком весом в двадцать килограмм, и надел его. Привычно попрыгав, побежал к деревне, находящейся от лагеря в семи километрах. Все две недели прошедшие с момента моего приезда пролетели незаметно, хотя мы успели сделать многое. Поднять бронекорпус Ил‑2, вместе с двигателем. Правда тут нас ждало разочарование, мотор был разбит, и похоже, что он горел. Вот с ЛаГГом повезло, его мотор был почти цел.

Привычно перепрыгивая через корневища, я бежал по узенькой тропинке, стараясь не сбить дыхание. Добежав до болота, я забрался на проложенную гать и по мосткам медленно потрусил к видневшемуся берегу со стоящими между деревьев домами. Эти мостки проложены довольно давно, и местные используют их для походов в ближайшее село с магазином. Место расположения деревеньки таково, что длинный язык болота перерезал жителям деревни ближайшую дорогу к цивилизации. Болотный язык был шириной всего метров триста, местами проложили гать, а и где в топь, просто проложили эти мостки. И сейчас, идя неспешным шагом по поскрипывающим доскам, я надеялся, что ни одна доска не треснет. Заметив на берегу маленьких детишек, махающих мне рукой, ускорил шаг. Детишкам я сегодня обещал вместе с ними запустить змея.

Вдруг часть мостика подо мной резко ушла в сторону, и я, с испуганным матерным криком, вверх ногами, спиной вошел в торфяную кашу. Проблема была в том, что я свалился в топь на выдохе, и кислорода в легких было катастрофически мало. Едва не теряя сознание от ужаса своего положения, я стал быстро отстегивать ремни рюкзака, утягивающего меня вниз. Шевеля плечами, скинул ремни, и разбросав руки, старался дотянуться до мостков. Попытка открыть глаза ни к чему ни привела, кроме того, что набившаяся в нижнее веко торфяная масса стала жечь глаза. Тут мне под руки что‑то попалось. Ухватившись за корявое нечто, похожее на корень, я из последних сил рванул наверх. Держась рукой за кочку, я держал голову над водой, дергаясь всем телом, меня судорожно рвало. Я все‑таки успел наглотаться болотной жижи. Немного отдохнув, стал промывать глаза водой, набранной на поверхности болота. Тут я понял, что не слышу криков и воплей детворы. Странно, они же видели что я навернулся с мостков. Почему же не идет помощь? Промыв один глаз, я осмотрелся, смахивая набегающие слезы. Сквозь оставшуюся муть я никаких мостков не обнаружил, так же, как и деревни. Вокруг, насколько хватало взгляда, было болото. От неожиданности я чуть не навернулся с кочки. Быстро ухватив ее руками, завыл:

– Эй, есть тут кто‑нибудь? – Ответа на все мои крики я так и не дождался.

Вдали послышался знакомый рокот авиационных моторов. Быстро закончив промывать второй глаз, я всмотрелся в небо. Надо мной прошла тройка «ишачков», заставившая меня уронить челюсть от удивления. Какого хрена? Сказать, что я был шокирован значит ни чего не сказать. Проводив истребители взглядом, я стал думать, что произошло. Версия о попаданстве пришла в голову четвертой. Первые три были на гране фантастики. Неделю назад, один из поисковиков рассказал в лицах, книгу одного автора, о похождении парня в сорок первом, Лисов, кажется его фамилия. Так может я тоже так же перенесся? Черт, пока не выберусь из болота, то ничего не смогу выяснить.

Хорошо промытые глаза, позволили мне осмотреться. И сразу же я обнаружил, что за спиной, метрах в двухстах находится лес. Взобравшись на кочку, которая стала медленно тонуть, я оттолкнувшись ногами от нее, на животе скользнул к следующей находящейся в трех метрах от меня. Вспугнутая моими прыжками болотная гадюка скользнула в сторону под моим испуганным взглядом. Никогда не любил змей, склизкие, холодные, бр‑р.

Путь по болоту занял у меня почти шесть часов, мне часто приходилось возвращаться назад, если дальше была открытая топь. Когда я выполз на берег, то на полном серьезе несколько раз поцеловал мох, растущий на земле. Повернувшись к болоту лицом, я высказал все, что о нем думаю. И подумав, добавил:

– Больше никогда я по доброй воле в болото не залезу.

После чего упав спиной на землю, счастливо рассмеялся. Я выбрался и живой, что может быть лучше? Отдохнув с часок, и под бурчание голодного желудка, встав, осмотрелся. Где я находился не знаю, но выяснить следовало осторожно, пока не узнаю свое местоположение. Осмотр ничего не дал, кроме того что лес был довольно густой и возвышался над болотом метра на три. После того как я закончил крутить головой осматриваясь, поглядел чем я располагаю. Одет я в армейский комбез, который после купаний в болоте стал расцветкой ничем не отличаться от болота. На ногах были новенькие китайские кроссовки, купленные мной на один сезон, и надетые, чтобы пофорсить перед деревенскими. Однако хваленая китайская обувь, российских болот не пережила и сейчас глядя на почти полностью оборванную подошву, грустно размышлял, как ее починить. Пошарив по карманам, обнаружил смартфон с сочащейся из него водой, и носовой платок. Больше ничего в комбезе использованного мной для пробежек, не было.

– Нет, просто класс, всякие хмыри попадают в другие миры чуть ли не с танками, а у меня использованный носовой платок, и неработающий телефон. Зашибись, б.я! – крик души, сказанный мной вслух, немного успокоил меня. Сняв комбез, я содрал все надписи, что были, после чего зашвырнул в болото смартфон. Выжав мокрую насквозь одежду я натянул ее на себя и выбрав направление движения, тихонько поплелся туда, загребая листву оторванной подошвой. Постоянно попадавшиеся неглубокие овраги со стоящей в них водой, изрядно замедляли мой путь. Поглядев на солнце, примерно определил время на данный момент, где‑то около двух‑трех часов дня.

Еще через час моих блужданий по этому лесу, небольшая тропинка привела меня к поляне со скошенной травой, что обрадовало меня до щенячьего восторга. Обувка пришла в окончательную негодность, и я шел практически босой. Осторожно выйдя на поляну, я подошел к стопу свежескошенного сена, после чего сняв уже подсохшую одежду, разлегся на ней, прикрыв глаза. Усталость мигом накинула на меня дремоту, и я провалился в глубокий сон.

Разбудили меня грубо, схватив, словно клещами за ногу, и скинули с сена на землю и придавили чем‑то острым живот, чтобы я не шевелился. Открыв глаза я разглядел в свете заходящего солнца стоящего надомной хмурого мужика с длинной седой бородой, рядом стоял второй, помоложе, с вилами в руках. От вида, что мне упирается в живот, мне сразу поплохело. Винтовка, в которой я не сразу опознал изделие Бердана, дулом было воткнуто в живот.

– Вы что охренели, убери железку. – От моего голоса, вооруженный мужик явно обрадовался.

– А, москаль проклятый, вот я тебя сейчас. – И стал поднимать винтовку, собираясь ударить меня.

– Сам ты москаль, урод!

Мужик опустил оружие и задумался. Глядя на его складку на лбу, сообразил, что думать ему похоже непривычно. Видимо придя к какому‑то решению, он отступив, повелительно махнул винтовкой и велел мне вставать. Вскочив, я под их присмотром быстро оделся, и держа меня под дулом винтовки мы подошли к телеге стоящей рядом. Конь, запряженный в телегу меланхолично жевал траву, и лишь дернул ухом, когда я прошел мимо.

– Стой Москаль!

После чего, что‑то сказал второму мужику, на польском языке. То, что это польский я узнал по шипящим словам. Взяв веревку, лежащую в телеге, один связали мне руки спереди, пока второй караулил с винтовкой в руках. Получив тычок прикладом, отчего я сделал два быстрых шага вперед, мы с одним из поляков направились по тропинке, где судя по свежим колеям только что проехала телега. Обернувшись, я успел до того как меня грубо окрикнули, увидеть, что оставшийся мужик грузит телегу сеном.

Путь по лесу занял почти час, пока мы не вышли на более укатанную дорогу. Заметив в просвете леса какие‑то строения, я невольно ускорил шаг, вдруг покормят не только свинцом, но и нормальным обедом.

– Но‑но, потише Москаль! – окрикнул сзади поляк. Открывшаяся передо мной картина, невольно заставила меня остановиться. Не успев полюбоваться на прекрасный хутор, я получил мощный удар прикладом между лопаток, заставивший меня пробежаться немного вперед и продолжить движение. Шевеля лопатками стараясь унять боль, после удара, я прошел мимо плетеного забора и посмотрел, как на грядках работают три женщины разного возраста. Заметив меня, они засыпали вопросами на польском языке моего конвоира, после чего я шел под их любопытными взглядами. Теперь я точно утвердился во мнение, что нахожусь в Польше, судя по истребителям, скорее всего довоенной. Зная как поляки «любят» русских я заранее готовился к худшему.

Подойдя к явно жилому дому, их на хуторе было три, конвоир усадил меня на пенек для колки дров и застучал в окно, что‑то крича. Сидя на пеньке, я осматривался, три дома выстроились в треугольник, несколько хозяйственных и скотных сараев, все добротно и аккуратно, сразу видно, что здесь хозяин следит за порядком. Скрип открывавшейся двери привлек мое внимание. В открывшейся двери стоял командир Красной Армии. Я точно в сорок первом, у него были петлицы и лейтенантские кубари. Спокойно выйдя во двор, он что‑то спросил у моего конвоира на польском. В это время из дома вышел, судя по рясе священнослужитель, и подойдя к разговаривающим тоже что‑то спросил, мельком глянув на меня. Судя как оба болтуна вытянулись, он был старше их. Минуты три я слушал их непонятный мне разговор, и бросаемые на меня взгляды. Видимо о чем‑то договорившись, они подошли ко мне:

– Что ты здесь вынюхивал русский? – Спросил священник.

– Ничего. Меня не там выбросили. Должны были в районе Бреста, а я оказался незнамо где!

– Выбросили? Парашютист?

– Да! Радист! Сбросили прямо в болото, все утонуло, рация, запасы, оружие, даже сапоги пришлось скинуть, когда меня на дно тянуло.

– Ты не русский?

– Да русский я. Во Франции жил с родителями, отец офицер штаба, служил под командованием Деникина. Когда меня пригласили работать на одну страну, я согласился.

Сказал я с намеком, что работаю на немецкие спецслужбы. Похоже, что священник это понял, поэтому спросил на немецком, но поняв, что я его не понимаю уже английском:

– Кто вас встречает? – На это я отвечать не собирался, что и сказал на плохом английском:

– Не имею права говорить! – Священник поднял брови, и сказал:

– Ваш английский оставляет желать лучшего!

– Никогда им не интересовался! Я во Франции жил.

Немедленно последовал вопрос уже на французском языке, причем плохом, я с трудом его понимал:

– Как же ты оказался почти в ста километрах от Бреста, если тебя выбросили именно там.

– Где меня сбросили, там я и оказался, в этих болотах полно всяких гадов, а я ненавижу змей.

– Вы действительно хорошо говорите на французском языке, значит, штурман ошибся. Вас сбрасывали ночью?

– Да, в три часа!

– Что‑то мы не слышали ночью гудения моторов!

– Не знаю, меня сбросили с пяти тысяч метров, и я долго планировал, был сильный ветер.

– Вполне может быть! Нам надо проверить, какое у вас кодовое имя?

Я задумался, пока чесал языком, говоря всякую чушь, обдумывал свое положение, надо дождаться возможности свалить от них. Подумав, назвал первое пришедшей мне в голову слово, что и выложил священнику. То, что они из польских националистов я понял сразу:

– Как‑как? Квазимодо?

– Да! Извините конечно, а не пора ли меня покормить? А то уже со вчерашнего дня ничего не ел, как покормили на аэродроме, так и хожу голодный!

– Да‑да конечно. Янек… – и что‑то сказал тому парню, одетому в нашу форму. После чего тот на чистейшем русском пригласил меня в дом. Священник за нами не последовал, а остался во дворе с тем мужиком, что меня привел.

– Давай проходи, и садись, – сказал поляк и показал рукой на стол с едой, около которого хлопотала молодая полька. Я уже представлял себе как я небрежно присаживаюсь за заставленный всякими вкусностями стол и аккуратно кушаю. Но тело внесло свои коррективы, очнулся я, когда вылизывал тарелку от супа. Рыгнув, поставил ее на место, и схватив кровяную колбасу прикусывая хлебом, взглядом шарил по столу в поисках еще каких ни будь вкусняшек. Рядом стояли хозяева и ошарашенным видом наблюдали за мной. Священнику я сказал правду, действительно не ел со вчерашнего дня. Жуя, спросил у поляка, почему он в форме Советов, на что последовал незамедлительный ответ «привыкаю», больше мне от него ничего добиться не удалось. После плотного обеда меня отвели в комнату, где стояла кровать. Раздевшись, я взобрался на нее, и напоследок заметил, что мой комбез поляк отдал хозяйке.

Проснулся я от сильного давления мочевого пузыря. Встав я тихонечко вышел в главную комнату, рядом с дверью сидел на стуле Янек, и тихонечко посапывал. Судя по расстегнутой кобуре, он караулил меня. Тихонько двигаясь я подошел к двери выходящей на улицу и выйдя во двор намочил угол дома. Подышав свежим воздухом, я было двинулся обратно, как заметил огонек в одном из домов. Подобравшись, стал вслушиваться в разговор, происходящий в доме. Понимал я с пятого на десятое, но, то что они поняли что я врал, разобрался. Поэтому тихо добежав до дома, где спал и пробравшись в спальню быстро оделся и выскользнул в комнату с Янеком.

Медленно я стал тянуть рукоятку "нагана" из жесткой кобуры, который похоже там застрял, как услышал шум приближающихся шагов. Бросив заниматься оружием, я скользнул к открытому окну и заметив, что трое людей плохо различимых в ночи, зашли за угол дома выбрался наружу. Я был так же бос, как и прошлый раз, различие было только в отстиранном комке.

Сперва я услышал лай собак, что прибавило мне скорости.

Охая и ахая, я на исколотых ногах бежал все быстрее и быстрее. Сойдя с тропинки, по которой я бежал, в сторону бурелома, стал перебираться через поваленные деревья, затылком чувствуя направленные в меня дула винтовок. Скатившись на пятой точке в глубокий овраг, и с размаху в воду затянутую ряской, загребая руками переправился на другую сторону. Скользя по склону покрытому мхом я с трудом взобрался на верх оврага. Лай собак становился все громче и громче, выбежав на небольшую просеку, я углубился дальше в лес.

Трупный запах я почувствовал сразу и по мере как продвигался все глубже в лес, он становился все сильнее и сильнее. Вдруг, когда запах стал резать глаза, я под треск сломанных веток, ухнул куда‑то вниз. От тошнотворного запаха разложения меня стошнило, вытерев рот рукавом я посмотрел на что я упал. Увиденное заставило меня броситься к краю оврага ломая ногти на руках загребая землю, попытаться выбраться. Вдруг рядом кто‑то заговорил, я крепко сжав зубы сидел и смотрел на лежащего рядом милиционера в довоенной форме. Судя по треугольникам он был старшиной. Многочисленные ранения и обезображенное разложением лицо, просто сводило меня с ума. Закрыв глаза, я дышал через раз, слушая продолжавших разговаривать преследователей. Сглатывая тягучую слюну, понял, еще немного и потеряю сознание. Попытавшись встать, я вдруг начал падать прямо на труп, после чего наступила темнота.

Очнулся я от резкого трупного запаха, бившего прямо в нос, открыв глаза, я засипел от ужаса. Прямо у меня перед глазами был выпученный глаз старшины. Второй похоже был выжжен, так как в глазнице были видны остатки пепла. Судорожно вдохнув, отчего закашлялся от резкого запаха, перебирая руками скатился с тела мертвеца в строну, и ухватив комок земли, стал судорожно пытаться вытереть руки. По моему лицу стекали слезы, вытерев под носом рукавом, я откинул в сторону остатки земли и встав, ухватился за корень, подпрыгнув лег животом на край ямы, после чего закинув правую ногу вылез и откатился в сторону судорожно дыша.

Отползя метров на десять в сторону, я лег на спину и несколько минут бездумно смотрел на небо, просвечивающее сквозь ветки и листву деревьев.

«Сволочи, какие же они сволочи!» – думал я о тех, кто это сделал со старшиной.

Несмотря на то, что я отошел от ямы довольно прилично, все равно запах преследовал меня. Принюхавшись, я обнюхал свою одежду. Сомнений не было, она насквозь пропахла трупным запахом. Дернувшись, я стал срывать с себя комбинезон. Подхватив его на руки, я встал и осторожно двинулся в ту сторону, где искупался в воде когда бежал от преследователей. Найдя овражек, я спустился в него и положив одежду на берег нырнул в воду. Глубина была около метра, подняв со дна тину я ухватил с берега комок глины и стал натираться ею, стараясь отдраить от себя запах.

Кожа начала гореть от усиленного мытья, но я продолжал тереть не теряя надежду избавиться от запаха. Полежав несколько секунд в воде я взял с берега одежду и стал ее стирать используя ту же глину. Однако несмотря ни на что, резкий запах остался. Со злостью отшвырнув ее в сторону, я выбрался на берег и присев обхватил руками колени и уткнулся в них лицом.

Из странного оцепенения меня вывел звук разговора, подняв голову, я прислушался.

Разговор был на самой грани слышимости, но я понял с какой стороны он идет.

Злобно ощерившись, я поднялся, и одним прыжком вылетев из бочага, еще раз прислушался.

Определившись точнее, я тихой тенью скользнул в ту сторону. Мне уже было пох.й что будет дальше, главное для меня это скинуть на кого‑нибудь тот заряд жгучей ненависти накопившейся во мне с той минуты как я свалился в яму с изуверски убитым старшиной.

Прижавшись к стволу дерева на уровне земли я осторожно выглянул одни глазом и присмотрелся к двум вооруженным мужикам, разговаривающим о чем‑то на польском. Одним из них был хорошо мне знакомый бородатый поляк, тот который называл меня "москалем", когда обнаружил в стоге сена.

Стояли они очень удобно для нападения. Дерево за которым я прятался, росло на краю не глубокого оврага, на дне которого и стояли оба разговаривающих мужика. Оглядевшись, я увидел на расстоянии семи метров очень привлекательное бревнышко. И судя потому, что на нем имелись следы топора, было понятно что его кто‑то принес сюда, а заметив остатки веревки на концах, понял как принесли сюда старшину.

Головы поляков были как раз на уровне края оврага, но кусты малины прикрывали меня от их взглядов. Осторожно перебирая руками стараясь не хрустеть сухими ветками, валявшимися на земле, просто убирая их в сторону, я дополз до бревнышка и, стараясь двигаться тихо, подтащил его к себе, замирая от любого шороха.

Вернувшись обратно, я заметил что оба поляка настороженно прислушиваются, значит я был не так тих как хотелось бы. Поэтому я сделал то, что должен был. С диким криком, которому позавидовал бы Тарзан, я вскочив и сделав небольшой разбег оттолкнулся от края оврага и в прыжке с замахом опустил лесину на голову ближайшего поляка. Кричал я не только для того чтобы завести себя, но и для того чтобы ошеломить их, что у меня прекрасно вышло. Жертва даже не сдвинулась с места, только успела с испугом втянуть голову в плечи.

С хрустом, череп не только развалился на две части, брызнув своим содержимым, но и сломал лесину. Не обращая внимание на падающее тело первого я подхватив поудобнее укоротившееся бревнышко, и стал наносить удары по второму, пытавшемуся содрать с плеча ремень винтовки. Второй мужик похоже понял что это бесполезно и стал закрываться руками, пытаясь защититься. С хрустом повисла одна рука, еще одним ударом я выбил ему челюсть, когда его рука перестала закрывать эту сторону головы.

Со стоном упав, он уже не пытался защищаться, но это не остановило меня, я продолжал бить выплескивая все эмоции в каждый удар, и не прекратил пока на месте второго мужика не осталось кровавое месиво вместо тела. Отшвырнув в сторону мокрую от крови лесину, я сел на тело первого и вытер забрызганный кровью лоб. В голове мыслей не было, похоже было что я сжег все эмоции в этой просто безумной атаке.

Через несколько секунд я пришел в себя, и оглядевшись, даже не пытался отплеваться от вида тел, просто было уже нечем.

«Ну чего расселся? Надо действовать, вдруг тут еще есть враги!» – подумал я, и дал сам себе несколько хлестких пощечин.

Пошатываясь, я встал. Мышцы кололо раскаленными иглами, что заставляло меня постоянно морщиться.

Осмотрев себя, я понял что придется снова мыться. Однако оставлять захваченное оружие и хабар, я даже не подумал, поэтому вытерев руки о штанины второго мужика, я стал раздевать первого решив забрать его одежду, как и оружие.

То, что она требует чистки, и мытья даже не обсуждалось. Мало того что ворот был весь в крови, так еще и мышцы кишечника тела расслабились, но для меня эта одежда все рано была во сто крат лучше чем мой же комбинезон брошенный у бочажка весь пропахший трупным запахом.

Раздев мужика и прихватив его вещмешок, на котором он лежал, сунув в него ножны с ножом, которые снял с пояса второго мужика, я повесил на одно плечо обе винтовки, и направился обратно, отмываться.

Развесив одежду сушиться, я стал осматривать все то, что мне досталось. В рюкзаке была еда и патроны к старой берданке первого мужика, пересчитав патроны, их оказалось ровно двадцать одно, плюс один патрон в самой винтовке, я отложил их в сторону. Вторая винтовка была старой мосинкой 1897 года, о чем указывало клеймо на ней. Пересчитав патроны, как в самой винтовке, так и в патронташе, я насчитал сорок семь. В вещмешке было, полкаравая хлеба, шмат сала, чеснок и лук, в небольшом кульке соль, и еще почему‑то чистые портянки. Есть не хотелось, так что я убрал обратно всю еду, и найдя в стороне сухое место стал возиться с оружием. Эти винтовки я знал, не раз откапывали их при поисках, так что быстро разобрав винтовки я по очереди осмотрел их.

«М‑да, у мосинки крайняя степень изношенности, но стрелять еще можно. Хм, у нее уже практически нет нарезов, стерлись, да и засвинцовались тоже, так что теперь она фактически гладкоствольная!» – думал я собирая винтовки.

Снарядив их, я вернулся к одежде и одев ее еще полусырую, намотал портянки и натянул сапоги того, чьи мне больше подошли по размеру. Закинув на плечи вещмешок и берданку, взяв мосинку наизготовку я направился обратно к тому хутору от которого меня гнали.

То, что убийство старшины их работа я был уже уверен, да и подслушанный разговор это подтверждал. Уходить просто так я не хотел, и решил хотя бы подстрелить кого‑нибудь из старших на хуторе, месть должна быть адекватной. Может кто‑нибудь считает меня сумасшедшим, возвращаясь туда откуда чудом успел сбежать, но за этот день я как‑то перегорел в эмоциях, и мне было уже пох, убьют меня или нет. Месть превыше всего, не только за старшину, но и за себя.

Двигался я осторожно, шагая рядом с тропинкой, но не выходя на нее. Сперва я услышал лай собак, и только потом вышел на небольшое поле окружающее хутор.

От леса до забора было метров сто, и я прополз их по‑пластунски, стараясь двигаться осторожно. Достигнув крайних построек с живностью, я осторожно приоткрыл ворота и проник вовнутрь, благо ворота были не с той стороны, и не просматривались из домов. Пройдя мимо пустых лошадиных стойл, я по лестнице взобрался на сеновал, и подойдя к большим створкам, через которые на сеновал закидывали сено, чуть приоткрыл одну из створок и осмотрел территорию хутора.

Но прежде чем предпринимать хоть какие‑нибудь действия я припомнил рассказы поисковиков – двое из них служили в ВДВ и принимали участие в боевых действиях. Так вот, они говорили «прежде чем залезть куда‑нибудь, продумай не менее трех видов отхода, а не то зажмут и…». Именно этим золотым правилом я и воспользовался, прикинув пути отхода.

Увидев, что из леса появился паренек, который бежал как раз с той стороны откуда я пришел, насторожился.

Заметив как из домов под крики пацанчика стали появляться люди, приготовил берданку, выстрел из нее должен был быть точнее, все‑таки она была в лучшем состоянии чем мосинка.

Вот из дома вышел священник и подошел к пацану, несколько секунд послушав его вопли, отвесил хлесткую затрещину, после чего что‑то спокойно сказал.

«Похоже нашли тех, которых я завалил» – понял я мимику пацана.

«Пора!» – решил я и прицелился в священника.

Приклад больно ударил мне в плечо. Я стрелял из мосинки, и знал, как она лягается, а вот изделие Бердана я держал в руках только в виде откопанного антиквариата, который если не разваливался, то был близок к этому. При поисках они нам бывало попадались, так что как выглядит она я знал, да и об устройстве тоже почитал с интересом в инете. Жеке, нашему поисковику попадался тогда почти работающий экземпляр, это конечно после хорошей чистки, так что как пользоваться изделием Бердана, я был в курсе.

Я прекрасно знал что в патронах использовался дымный порох, так каково же было мое удивление, когда из ствола вылетел легкий дымок от сгорания бездымного пороха.

«Переснарядили!» – понял я, наблюдая как ксендз, получив десятимиллиметровую пулю в грудь, отлетает назад вверх тормашками.

– В кость попал, что ли? – вслух пробормотал я.

Отложив винтовку в сторону я быстро подхватил мосинку и прицелившись нажал на спуск.

От первого выстрела население на миг замерло, и как только тело ксендза перестало крутиться на земле от попадания пули и замерло, сразу же бросились врассыпную. Поэтому вторая пуля попала в спину бородатого мужика, который показался мне самым опасным. Пуля толкнула его на бревенчатую стену дома, по которой он сполз оставляя темную полосу.

Третьим выстрелом я снял еще одного, хорошо выбритого парня, который был закрыт от меня телом одной из женщин, но меня это не остановило, так что упали они оба. Добив парня третьим выстрелом из мосинки не трогая раненую женщину, я стал искать следующие цели, но их не было, все успели скрыться. Я немедленно воспользовался этим для перезарядки, слушая как ревет белугой подстреленная женщина.

«Валить надо, как бы ответки не прилетело!» – подумал я, как услышал шорох где‑то рядом. Быстро крутнувшись в сторону я увидел как в щель между досок где я только что лежал резко вылезли острия трезубых вил.

«Кто‑то внизу», – понял я. Вскочив на ноги я отбежал в сторону и прислушался. В низу было тихо, тот кто использовал вилы, явно просек что я ищу его по шуму и замер. Через щели можно было видеть землю внизу, я старательно отслеживал, надеясь что что‑нибудь мелькнет, но все было тихо.

«Блин, время!» – подумал я и стал, тихо скрипя досками, приближаться к люку вниз.

Похоже, тот кто находился внизу понял мои намеренья и через одну из щелей в сторону люка мелькнуло что‑то светлое. Бабах, дернулась от выстрела мосинка. Тихий вскрик показал, что я попал. Быстро пройдя к люку я осторожно обошел его, и посмотрел на то место где по моему предположению должен был находиться неизвестный. На земляном полу лежала та молодая полька, что кормила меня обедом, рядом с ней валялись вилы.

– Прости, – сказал я одними губами, и выстрелил ей в грудь. Сбегав за берданкой, я быстро спустился вниз и обойдя тело польки, стараясь не смотреть в ее застывшие глаза, подошел к боковой двери, выходящей на огороды. Осмотревшись я выскользнул наружу, и упав на землю старательно пополз к следующему сараю, от которого было довольно близко до леса. Мстить нужно с холодной головой и я прекрасно понимал, что пока они растеряны, шансы уйти у меня есть, но не потом, когда они придут в себя.

Прижавшись к забору, я присмотрелся, что творится на хуторе. Заметив шевеление, я приготовил мосинку, отложив берданку. Из‑за свинарника показалась голова Янека и опасливо посмотрела в сторону сарая, где я до этого прятался.

Обернувшись, он что‑то сказал тем, кто еще был за свинарником. После чего не боясь испачкать форму, он упал на землю и держа в руках наган пополз в сторону деревянного туалета от которого можно было сделать рывок в сарай. Держа его стволом винтовки, я продолжил отслеживать угол свинарника ожидая остальных. Из‑за угла показалась косматая голова и тоже повторила все действия Янека. Поняв, что их всего трое, я прицелился в последнего ползущего и нажал на спусковой крючок. Быстро передернув затвор я свалил второго, косматого, вскочившего на ноги. Янек укрылся за туалетом и что‑то кричал в сторону домов.

Сожалея, что я его не понимаю, стал наугад расстреливать туалет на уровне ног. И тихий вскрик показал, что я попал в него. Перебежав на другое место, я прицелился последним патроном винтовки в Янека, лежащего на земле и зажимающего кровоточащий живот. Я снова выстрелил в него, на этот раз в грудь.

«Все, валить надо!» – подумал я и придерживая берданку рванул к лесу. Однако поляки быстро остановили мой порыв. Услышав свист пролетевшей рядом пули, я упал между кустиков картошки и отполз по‑пластунски обратно, сожалея, что картошка не так сильно выросла чтобы можно было незаметно свалить. Вернувшись к забору, я нашел неплохое место для наблюдения и стал перезаряжаться, визуально и по слуху, ища откуда в меня стреляли.

– Блин, да где ты? – тихо пробормотал я, имея слабое представление сколько осталось боеспособных мужчин на хуторе.

«Так, когда прибежал пиз..ныш. Вышли почти все, Янека я не видел. Мужчин было семеро. Убил ксендза, минус один. Потом мужика, и того парня с бабой, минус еще два. Еще трое вместе с Янеком, значит осталось двое. Вот блин, когда же вы кончитесь?» – подумал я сердито, когда определился с расчетами.

Как я не всматривался, но никаких телодвижений не было, видимо шесть трупов научило их не показываться мне на глаза.

«Патовая ситуация. Ни я их, ни они меня не видят. Что же делать?» – подумал я, задумчиво посмотрев на несколько стогов сена, потом на деревянные сараи и дома.

Похлопав себя по карманам, я понял что за спичками придется ползти к Янеку, так как помнил что он курил. В одном пролете забора среди густых лопухов была довольно большая щель, видимо ею пользовалась местная ребятня, ей‑то я и воспользовался. Подобравшись к сараюшке, которая скрывала меня от тех кто прятался в домах, я напружинился и рывком перебежал за туалет, упав за будкой и прикрываясь ею. Ударившая с запозданием пуля взрыхлила землю, и ушла в сторону, не задев меня.

«Уф, еще немного и все!» – подумал я.

Схватив Янека за начищенные сапоги, я затащил его за будку, прихватив заодно и наган. Судя по всему, стрелок решил повторить мою идею, и будка туалета затряслась от попаданий в нее пуль. Однако прикрывшись телом Янека, я уже шустро обшаривал его карманы. Спичек не было, однако после непродолжительных поисков я нашел блестящую серебром, явно дорогую зажигалку.

– Спасибо паря! – сказал я, и после недолгих колебаний стал снимать с него ремень с кобурой. Запасные патроны были уже у меня в кармане. Перевернув дернувшееся от попадания пули, тело Янека на живот я освободил ремень и перекинув его через плечо застегнул на груди, решив повесить ремень как положено попозже.

«Теперь осталось только выбраться отсюда», – подумал я.

«Поджечь туалет и пользуясь дымом скрыться», – пришло мне в голову.

В это время по туалету палили уже из двух стволов, отчего он покрылся сетью отверстий от которых отлетали щепки. Разломав трухлявый низ нашитых на будку туалета досок, я поднес к ним зажигалку. И только когда она довольно сильно накалилась, сперва медленный огонек, а потом уже и хорошо начавшийся заниматься огнем туалет, стал выбрасывать в небо легкие прозрачнее клубы дыма.

«Эх, жаль покрышек нет» – подумал я, и заметив что стрельба стихла, видимо из‑за перезарядки, одним рывком прыгнул за другое укрытие, и под его прикрытием, добежал до ближайших стогов и надергав пуки соломы, поджег их, использовав пуки для поджигания сараев, до домов мне пока было не добраться.

Пользуясь тем, что яркое пламя пожаров слепит засевших в доме, я стал выцеливать окна, надеясь что там промелькнет хоть что‑то. Мне повезло на третьем доме. В открытое окно отчетливо было видно шевелившееся дуло винтовки, поэтому прицелившись на пять сантиметров над стволом винтовки я нажал на спусковой крючок. Винтовка в окне дернулась, потом задралась стволом вверх, и медленно сползла внутрь дома.

«Готов один!» – подумал я. И стал перебираться поближе к домам. Их соломенная крыша особенна влекла меня, а то что там в доме не только мужчины, но и женщины, не больно останавливало меня.

«Не хрен плодить подобных нелюдей», – именно так думал я, вспоминая старшину и рассказы ветеранов воевавших тут в начале войны.

Как я ни крутился, а найти возможность подобраться к домам так и не нашел. Был один промежуток, но он также просматривался и простреливался из крайнего дома. Время уходило, нужно было смываться отсюда быстрее собственного визга, и я прекрасно понимал это, поэтому очень торопился.

Мое внимание привлекла палка, я видел такую в одном фильме. Там детишки с помощью ее толкали перед собой колесо, подойдя я тут же обнаружил и обруч. Мне нужна была палка, намотав на нее одну из портянок я поджег ее и дождавшись пока она разгорится, ухватил получившийся факел за конец и стал размахивать ею над головой, давая усиление броску.

Взмыв в верх, факел, оставляя дымный след, перелетел через сарай, за которым я прятался и упал на крышу ближайшего дома.

Приготовив винтовку я осторожно прячась за кустами отслеживал все три дома. Вот вспыхнувшая солома на одном из домов, вызвала крики во всех трех домах. Причем крики были точно мужские, чуть попозже к ним присоединились и женские.

Видимо женщины и дети прятались в подполе и мужчины кричали им чтобы они выбегали из дома. Именно так я предположил, увидев как из дверей домов, выбегают женщины и дети, и разбегаются в разные стороны. Заметив среди них мужскую рубаху, я вскинул винтовку и выстрелил. Парень примерно моих лет обливаясь кровью упал на землю. Две женщины что бежали в мою сторону от испуга прыснули в стороны.

«Ну все пора, а то действительно прихватят за яйца!» – подумал я на бегу.

Бежал я зигзагами, и до леса добежал вполне благополучно никто по мне не стрелял, похоже я повыбивал стрелков.

Не останавливаясь, я пробежал километра три, насколько хватило дыхалки, после такого морального перенапряжения. Свалившись под каким‑то деревом я, запаленно дыша, перевернулся на спину, отчего берданка пребольно врезалась в нее, и стал рассматривать безоблачное небо.

Пролежал я так где‑то часа два. О преследовании я даже не думал, все как‑то отошло на второй план, я снова и снова прокручивал все, что было на хуторе. И чем больше я вспоминал тем больше понимал что это не я там был, а сетевой игрок «GAD29» именно под таким ником я был известен на сетевых играх. Весь бой на хуторе был как бы под призмой игрока, и я краем сознания думал что если меня убьют то я перезагружусь и продолжу игру, однако именно сейчас пришло все понимание того что я только что сделал, от чего мне было плохо.

Решив заняться самокопанием позже, я встал на ноги и поправив кобуру с наганом которая сдвинулась куда‑то за спину, посмотрел в просвет деревьев где где‑то там находился хутор и сказал в полголоса.

– Я ни о чем не жалею!

После чего поправив лямки вещмешка, трусцой побежал в сторону заходящего солнца. Куда я сам не знал, главное подальше.

Где бегом, где просто быстрым шагом я двигался по лесу. Стараясь незаметно форсировать небольшие ручьи и речки. Попадавшиеся поляны я обходил стороною.

На поле я наткнулся, когда уже начало темнеть. То, что я не ел со вчерашнего вечера, никак не давало о себе знать, настолько я был перенапряжен.

Понимая, что в таком состоянии я могу попасться кому‑нибудь на глаза, что было не очень хорошо, я решил найти любую подходящую норку и привести себя в порядок.

Посмотрев на далекие огоньки довольно большого поселения начавшие мелькать в сгущающейся темноте, я повернулся и направился обратно.

Отойдя от опушки километра на полтора, я случайно наткнулся на достаточно глубокий овраг по дну которого протекал небольшой ручей.

«Надеюсь это не отвод какой‑нибудь канализации!» – подумал я пробуя воду на вкус.

Вода была как вода, поэтому найдя неподалеку вполне подходящее место для ночлега я стал готовиться к отходу ко сну.

Поговорка «утро вечера мудренее» сработала и здесь. Проснулся я к обеду, когда солнце почти стояло в зените, полным сил, и жутко голодным. Достав из вещмешка харчи я стал готовить большой бутерброд, жалея что нет чая, в трофейном мешке термоса не было.

Вчерашние воспоминания как‑то подстерлись, по крайней мере острые грани. Так что я не стал снова прогонять перед глазами вчерашние события, а особенно старшину, и занялся собой. После завтракая попил из ручья и вернувшись к нарубленному лапнику. который был моей постелью и одеялом достал из вещмешка ветошь, пора было заняться чисткой оружия. Оружейной смазки не было, пришлось работать на сухую, что мне очень не нравилось.

Первым я занялся наганом, который снимая, положил неподалеку и так и забыл о нем.

Достав поблескивающий черным воронением револьвер, я ласково провел пальцами по стволу и стал его разряжать. В принципе из нагана не стреляли, и он был чист, но я все равно его почистил, после чего убрал в кобуру, которую застегнул на поясе.

После чистки винтовок, я посмотрел на небо, стараясь определить время, и понял что уже вечер – с моими чистками время летело незаметно.

«Опять на лапнике ночевать!» – со вздохом подумал я.

Устроившись поудобнее на постели, я заложив руки за затылок, смотрел на пока еще светлое небо, и размышлял о своем попадании.

«Странно все это. Ладно попал, но даже не знаю куда. Выяснил только, что неподалеку от Брестской крепости, но какой сейчас год? Какое время? Ну побегу я сейчас с криком «я из будущего, я все знаю ведите меня к Сталину», и что? Поведут? Сильно сомневаюсь. Так что делать? Блин, да ЧТО ДЕЛАТЬ?»

Решив последовать своей любимой теперь поговорке «утро вечера мудренее» я закрыл глаза и спокойно заснул. Быстро, даже как‑то не ожидал от себя.

Разбудил меня назойливый писк, который перерос в гул авиационных моторов. Открыв глаза, я протер их и посмотрел на небо. По мере того как гул приближался мое недоумение рассеивалось. Я теперь знал какое сегодня число и время. Вскочив на ноги, я побежал на опушку, через ветки не было так видно небо как на чистом поле.

Сбивая росу с травы я громко топая слегка великоватыми для меня сапогами выбежал на пшеничное поле. Запрокинув голову, я жадно уставился на небо, где шли три девятки немецких бомбардировщиков.

«Лаптежники!» – сразу же определил я модификацию самолетов.

Чуть сбоку и выше были тоненькие черточки мессеров, которые охраняли бомбовозов.

«Да что я мог сделать? Не успел бы!» – мысленно простонал я, вспоминая что вчера поленился идти дальше.

– Оп‑па а это еще что? – вслух сам себя спросил я, глядя как навстречу немцам идет строй советских истребителей, в которых я не без труда опознал «ишачки», слишком высоко они были для невооруженного взгляда.

Командир полка что вел три эскадрильи истребителей на врага вторгшегося на землю их страны повел ястребки в лоб.

– Куда мудак? Одну эскадрилью на набор высоты пусть они вас от мессеров прикрывают, а на бомберы с флангов… – рычал я от бессилья.

Начавшийся воздушный бой шел практически у меня над головой. Я не думал, что случайная очередь может поразить меня, я целиком погрузился мельтешение таких далеких точек на небе.

Восьмерка мессеров, что прикрывала бомбовозы, разбилась на пары и непрерывно атаковала, не пуская наши «ястребки» к «лаптежникам». В том как они действовали, была отчетливо видна слетанность пар на высоте, как и боевой опыт.

Вот дымя понесся вниз первый сбитый советский краснозвездный истребитель… второй, но наши летчики тоже были не так просты. Вот вдруг клюнул носом один из мессеров и дымя начавшим гореть мотором тоже полетел в низ. Не знаю кто командовал «ишачками», но его лобовая атака сработала, одна из эскадрилий разбившись на тройки ворвалась в строй «лаптежников» полосуя их длинными пулеметными очередями. Но и бомбовозы были не так беспомощны как казались, их ответ был достаточно жесток, за четыре сбитых своих поплатились два наших «ястребка». Один камнем ухнул вниз, другой же густо дымя стал уходить в сторону аэродрома. Воздушный бой смещался все дальше в сторону, я заметил что на помощь шла еще одна четверка мессеров, однако их почему‑то встретил одиночный «ишачок», остальные мелькали среди «лаптежников» откуда вываливались то дымные, то огненные комки которые падали на землю.

Дальше я перестал следить, просто уже не видел. Однако бой одиночного «ишачка» продолжался. Парень на «ястребке» уже минуту держался против четверки новейших на данный момент истребителей.

Так как бой шел неподалеку, то я внимательно наблюдал именно за ними, азартно комментируя воздушный бой, или проще говоря избиение одиночного советского истребителя.

– …да куда ты на вертикаль полез?.. да куда???? Ну все сбили!.. Бля!!!!! – одним словом высказал я все что думаю об этом бое. Однако после некоторого размышления я понял что пилот «ястребка» свою задачу выполнил, он сдерживал немцев сколько мог, давая своим товарищам работать с бомберами.

Разглядев, что из «ишачка» вывалился темный комок, который кроме как летчиком никем не мог быть, я с надеждой смотрел на него. Как немецкие летчики изгаляются над нашими сбитыми, которые беспомощно спускаются на парашютах, я знал. Поэтому с толикой страха наблюдал и за летчиком, и за немцами.

То, что советский летчик не знает о неприятной черте немецких асов, я понял сразу, как только он открыл парашют достаточно высоко.

Глядя, как пара немцев заходит на белый парашют, я схватился за голову и присев на корточки, стал смотреть в землю, на безжалостный расстрел смотреть я не желал категорически.

Вдруг послышался звук пулеметной очереди, я закрыл глаза не желая видеть что осталось от летчика.

«Смотри, будь злее. БУДЬ ЗЛЕЕ ЧЕМ ОНИ!!» – шептал мне внутренний голос.

Подняв голову я увидел, что пара немцев дерется с тройкой «ишачков», а парашютист продолжает опускаться. Причем, судя по всему, приземление будет неподалеку от меня. Посмотрев с благодарностью на советские «ястребки», которые спасли своего товарища, я побежал туда, где по моему представлению должен был опуститься летчик.

Судя по всему, парашютист должен опуститься на другой стороне поля.

Прикинув примерное расстояние до кромки леса, где он должен был приземлиться, я побежал прямо через поле, сбивая сапогами верхушки пшеницы. Бежать было трудно, высокие ростки пшеницы цеплялись за ноги, из‑за чего я пару раз чуть было не упал. Немного срезав путь, я выбежал на узкую полевую дорогу и побежал уже по ней к видневшемуся парашюту который зацепился за верхушку дерева. Судя по дерганьям верхушки и шевелениями купола, приземление прошло успешно, раз летчик пытается сдернуть купол.

Однако когда я подбегал ближе то увидел на обочине лежащие узелки с едой и две лежащие косы, рядом был точильный камень. Шум крови в ушах был довольно сильный, но я подбегая ближе все равно услышал крики. Кричали на русском, в основном мат, и на польском. Предчувствуя недоброе я на бегу достал наган и держа его в руке вломился в заросли кустарника приметив с дороги примерное направление до купола.

В просвете деревьев были видны двое поляков в безрукавках на белых рубахах, которые вилами тыкали пилота, пуская ему кровь, нанося небольшие ранки. Висящая плетью рука не давала тому воспользоваться пистолетом который находился в кобуре.

– Ах вы суки!!! – заорал я на бегу.

Оба немедленно обернулись, один из них то ли в испуге, то ли от неожиданности, резко взмахнул вилами. Остановившись, я несколько секунд смотрел на вилы, вошедшие в грудь летчика, после чего перевел взгляд на поляков от чего один из них испуганно икнул.

Ухмылки уже пропали с их лиц, и они испуганно смотрели на наган в моей опущенной руке.

– Уроды! – сказал я устало. С чавканьем вилы вышли из тела летчика. Парень выдернув их, отчего тело закачалось на парашютных стропах, замахнулся, явно собираясь швырнуть их в меня.

Вскинув наган я с десяти метров, нажимая на спуск выпустил в него четыре пули, после чего направив ствол револьвера на второго который явно собирался сделать ноги, выпустил по нему остальные пули. Присев на так удобно подвернувшийся пенек, я бросив наган на землю закрыл лицо ладонями.

«Твари, какие же они твари. Сволочи, их же под корень уничтожать надо!» – думал я в бессильной злобе.

Мои терзания нарушил шелест травы и стон. Недоуменно подняв голову, я с надеждой посмотрел на летчика, но стонал не он, а тот второй.

– Ах ты сука, живой значит, – крикнул я злобно, и вскочив подбежал к вилам и подхватив их пришпилил поляка к земле. Навалившись всем телом на черенок, я с ненавистью смотрел прямо в глаза немолодого поляка, который закатил глаза и захрипел после чего забившись, замер.

– Тварь, – сказал я и плюнул на тело.

Встряхнувшись и дав себе две мощные пощечины чтобы придти в себя, я вернулся к нагану и достав из кармашка патроны перезарядил его. Вернувшись к телу летчика я несколько секунд смотрел в землю не решаясь посмотреть на него, меня мучила совесть, я не успел. Наконец накачав себя, я поднял голову и посмотрел на парня свесившего голову на грудь.

«Старший лейтенант» – сразу же отметил я, разглядев кубари в расстегнутом вороте летного комбинезона.

У летчика было располагающее к себе приятное лицо, с большими скулами и полными губами. Светловолосый, он ничем не отличался от тех же поляков, что убили его.

Осмотрев его, я прикинул, как снять тело летчика. Достав нож, я слазив на дерево дотянулся и обрезал стропы отчего тело лейтенанта с глухим стуком упало на землю. Спустившись, я осмотрел лейтенанта. Удар был нанесен прямо в сердце, так что он умер сразу не мучаясь. Достав из кармана документы, я прочитал их.

«Старший лейтенант Соломин Эдуард Игоревич, тысяча девятьсот семнадцатого года рождения. Сто шестнадцатый ИАП. Эх, лейтенант‑лейтенант, от немцев ушел, выжил, а тут, эх!» – вздохнул я в такт мыслям и положив удостоверение рядом с планшетом, где была карта, и снятая кобура с ТТ, подхватил его под мышки и двигаясь задом поволок старлея к дороге, надеясь что кто‑нибудь найдет его и похоронит. И действительно если не наши будут тут проезжать, так может немцы озаботятся. В кармане лейтенанта я случайно обнаружил третий магазин к пистолету, кроме того запасного что был в кармашке кобуры, который тоже забрал с собой.

Положив тело так чтобы с дороги его было видно я сбегал за вещами, и достав из планшета блокнот выдернул листок и написал все данные о нем, а так же кто его убил, сунул в один из карманов. После чего перекинув через плечо ремень с планшетом, куда убрал удостоверение летчика и ремень с кобурой, я подошел к узелкам с едой и не глядя что там, подхватил и медленно направился обратно в свой лагерь.

Вернувшись в лагерь я лег на лапник и не обращая внимания на канонаду бившую вокруг, пустым взором смотрел на так успокаивающее меня небо. Никогда я себе не представлял войну такой. В моих фантазиях я летал разя врагов направо и налево, и никак не думая что война такая грязная и подлая.

– Нужно жить дальше, – вслух подумал я. Винить себя я буду всегда, это так что ни говори, но жизнь не окончена и еще нужно выжить в приграничных боях и выйти к своим. Придя к этому решению я привел себя в порядок старым способом от которого у меня еще полчаса звенело в ухе.

Развязав большие платки, я осмотрел что мне досталось.

«О, фляга! С чем она? М‑м‑мм, о‑о‑о, молочко. Вкусное. Так, сало, картошка, яйца, лук, хлеб, о ‑ табак. А это еще что?» – спросил я мысленно сам себя, с интересом вертя непонятное. На вкус оказалось что‑то вроде сладкой пахлавы.

Быстро позавтракав, я убрал все что осталось из еды в свой вещмешок, отчего он раздулся, еды было действительно много, видно поляки уходили на весь день. Туда же сложил платки в которых раньше лежала еда, и повесив на плечи оба винтаря, поправил кепку и направился в ту сторону откуда прилетели советские самолеты. Я собирался прибиться к какой‑нибудь авиационной части, вдруг примут.

На поле или другое открытое место я не выходил, ученый, ну ее нафиг. Поэтому шел по лесу, а где его не было кустарником или еще как.

Что было странно так это то, что за пару часов ходьбы, я не видел ни одного советского солдата, ну кроме лейтенанта конечно, если не считать постоянной оружейно‑пулеметной стрельбы вокруг. Не успел я подумать об этом, как в просвете между деревьев заметил какую‑то темную массу. Сняв с плеча мосинку, я взял ее наизготовку, и медленно стараясь не шуметь, направился в ту сторону.

На краю дороги уткнувшись капотом в дерево, стояла такая знакомая по фильмам полуторка. Внимательно осмотревшись, и убедившись что все тихо и вроде никого рядом нет, я осторожно, хоронясь, вышел к машине и поглядывая в разные стороны подошел к распахнутой дверце и заглянул внутрь.

Кабина была пуста, но потеки крови и пулевые пробоины, как в лобовом стекле так и в дверце, наводили на нехорошие мысли. Осмотрев почти пустой кузов, где кроме перевязанных бечевкой пачек газет ничего не было, я внимательно осмотрелся.

Те, кто расстрелял машину, и убил водителя с пассажиром, не могли уволочь их далеко. Поэтому пробежавшись по кустам, я быстро обнаружил их, недоумевая зачем их вообще спрятали если машина осталась на виду.

Присыпанные прошлогодней листвой в глубине леса, на расстоянии пятидесяти метров лежал красноармеец, по‑видимому водитель и капитан со звездами на рукавах.

«Старший политрук, и красноармеец. Хм, документов нет, как и оружия. Немцы? Поляки? Непонятно!» – думал я стоя над телами.

Канонада не стихала, как и рев авиационных моторов над головой, война шла в полном ее понимании.

Вздохнув я снова присыпал тела листвой, и поправив берданку, которая постоянно сползала, вернулся к машине и выдернув пару газет, направился дальше, нужно искать наших, прибиться к какой‑нибудь части. А еще через час я услышал надрывный плач.

Остановившись, я настороженно прислушался, пытаясь определить, послышалось мне или нет. Шелестевшая от ветра трава и шум пролетающей на километровой высоте девятки очередных немецких бомбардировщиков, никак не давали понять где плачут. Сделав десять шагов вперед, я понял что звук приближается. Дальше я шел уже осторожней. Сперва я почувствовал запах гари, а потом уже разглядел опушку. Звук шел оттуда.

Стволом винтовки я чуть опустил ветку кустарника, и всмотрелся в просвет. Лес заканчивался на краю неглубокого, широкого, метров в сто, оврага, по которому между кустов вилась полевая дорога пересекая его. Так вот на этой дороге стояла точно такая же полуторка, что я видел ранее, и изрядно дымила мотором. Рядом с ней стоял на коленях парень в форме, и надрывался в плаче.

«Вот дает. Я его метров за сто услышал!» – невольно покачал я головой. Прикинув примерный маршрут до машины, я немного сдал назад и пошел в обход. Идти напрямую к машине у меня не было никакого желания. Подойдя поближе, я присмотрелся к зареванному парню, который уже не так надрывался. Осмотревшись, я увидел свесившуюся из кабины руку с которой капала кровь.

Еще раз оглядевшись я вышел из кустов и подошел к парню.

– Чего надрываешься? – спросил я у него.

Испуганно вскинув голову, он схватил валяющуюся под ногами винтовку и навел ее на меня. Смотреть на широкое дуло было неприятно, но я не испугался. Затвор мосинки был открыт, и я прекрасно рассмотрел, что патронов там не было.

Как только парень стих, судорожно держа винтовку, я услышал хрип из кабины.

– Там что раненый? – не понял я.

– Р‑раненый, – судорожно вздохнув кивнул тот.

«Салага ведь совсем!» – подумал я посмотрев на него.

– А ну смирно!!! Ты в каком виде боец? А ну приведи себя в порядок, – рявкнул я. Бойца нужно было привести в порядок, и именно так я считал можно было ему помочь. Для таких людей, главное чтобы рядом был уверенный в себе человек, и они горы свернут, только прикажи. Так что я знал как себя вести с подобным типом людей. Приходилось встречаться.

Сделав несколько быстрых шагов, я заглянул в кабину, пока парень застегивал верхние пуговицы гимнастерки, приводя лицо в порядок с помощью уже мокрой пилотки. Видимо хорошо его шокировал первый день войны, раз он подчинился парню в гражданской одежде.

В кабине лежал водитель, и сквозь изорванную пулями гимнастерку хрипел пробитыми легкими. Рядом сполз на пол убитый лейтенант‑артиллерист. У обоих намека на перевязку даже не было.

– Твою ж мать, – зло сказал я, поняв что остались минуты. Вздохи раненного становились все короче и короче. Пытаться помочь даже не стоило думать, водитель умирал.

– Патроны есть? – не оборачиваясь, спросил я.

– Нет, товарищ…

– Сержант, – буркнул я, ища в кармане мосинские патроны. Найдя отсчитал ровно десять штук, и отдав их парню, сказал пока он неловко вщелкивал патроны в винтовку:

– Вон бугор, займи позицию, что не так, сразу сообщай.

Как только топот сапог стих, я посмотрел на раненого. Вдруг он открыл глаза и посмотрел на меня совершенно трезвым взглядом, ничего кроме океана боли я там не увидел.

– Все хорошо, сейчас врачи подойдут и вылечат потерпи папаша, – успокаивал я сорокалетнего на вид, ефрейтора.

Ефрейтору оставалось считанные минуты, и я посчитал что рядом с ним кто‑то должен быть.

– Ха‑ррма‑ннн… – прохрипел он.

– Что? Карман? – переспросил я.

Водитель подтверждающее опустил ресницы.

Пачкая пальцы кровью, я расстегнул клапан кармана и достал портсигар. Водитель смотрел как я открываю его. Внутри вместо папирос было несколько писем.

– А, написать родным? – понятливо спросил я его.

Водитель так же согласно опустил ресницы.

– Хорошо, я напишу что вы погибли геройской смертью, – сказал я убирая в портсигар в планшет. Нужно было поддержать его, и я старался изо всех сил.

Видимо в последние действия ефрейтор выложил остаток сил, и захрипев, дернулся, и замер с открытыми глазами. Пачкая его шею окровавленными руками, я пощупал пульс, его не было.

– Блин, а! Что же это такое, – взвыл я.

Опять рядом со мной умирал человек, а я ничего мог сделать.

Постояв несколько секунд, я стал осматривать машину. То что бойцы в ней, кроме парня, были артиллеристами я уже понял, так что ничего кроме снарядов в кузове не было, только лежала одинокая каска на одном из снарядных ящиков.

У сиденья водителя в специальном зажиме находился карабин, отстегнув у ефрейтора ремень, я вытащил его и ссыпал патроны себе, их оказалось сто штук. Собрав у обоих погибших документы, став обладателем еще одного нагана, и великолепного бинокля, направился к бойцу, который не придумал ничего лучше чем взобраться на верх оврага и активно крутить головой, а то что его видно с любой стороны такая мысль видимо не пришла ему в голову. Когда я прошел метров пятьдесят от машины то заметил активные махания парня. Поняв что он имеет в виду, я резко рукой указал на землю чтобы он спрятался. Почти сразу, сквозь постоянный шум близких и дальних перестрелок, я услышал рокотание моторов. Это явно были не машины, похоже сюда ехали немецкие мотоциклисты.

Свистнув, привлекая внимание я махнул рукой, зовя его. Быстро спустившись вниз, он вопросительно посмотрел на меня.

– Валим отсюда, пока нас не обнаружили, – сказал я и мы трусцой стали уходить в сторону от дороги.

Шум двигателей стих у полуторки, видимо немцы осматривали ее.

– Стой тут, вещи сторожи, – сказал я тяжело дышащему бойцу и подхватив бинокль вскарабкался на склон оврага старательно прикрываясь ветками чтобы меня не заметили с дороги.

Я не ошибся, у машины стояло два мотоцикла, и пять немцев, которые осматривали полуторку.

«Пятеро. Хм, шанс? Вряд ли, никакой уверенности у меня нет. Это точно. Но просто так уходить не стоит, пальнуть и валить!» – решил я продолжая разглядывать немцев.

«Эх, сюда бы калаша, – подумал я, – троих бы снял, так удачно кучкой стоят. Пулеметчик вроде не страшен, вон как развалился и ногу взгромоздил на борт коляски. К стрельбе не готов, и стрелять‑то ему неудобно – пулемет вдоль дороги смотрит, ему и не повернуть в нашу сторону. Тот, что за рулем переднего мотоцикла, закурил, сюда не смотрит, автомат не видно, может в коляске лежит? У одного из троицы за спиной винтовка, у других не видать. Один точно пулеметчик первого мотоцикла. Будем считать, что у третьего автомат. А что это они так расслаблены, даже по сторонам несмотрят? Такой грех оставлять безнаказанным нельзя. Сколько выстрелов успею сделать? Один точно, второй наверняка, третий сомнительно! А парень стрелять умеет?»

Оторвавшись от бинокля, я с сомнением посмотрел на бойца, который стоял внизу и испуганно крутил головой.

«Вряд ли, этот олух с пустым патронником в меня целился. А может расстрелял магазин, затвор‑то был открыт? Хм, с ненадежным напарником как‑то нет уверенности в правильном исходе боя… Стоп! Это же разведка или дозор. У немецких жандармов вроде бляхи здоровенные были, а тут не видать. А всего‑то метров шестьдесят. Надо бы вдарить. Уж больно вольготно себя ведут. А вдруг, это дозор, и сейчас сюда сотня таких же подвалит? А если разик стрельнуть и ходу? Если стрельну отвалить успеем? Лес вот он за спиной, можно сказать ногами уже в нем. Враг внизу, мы прижались, нас и не видно будет. А чуток отползти так для немцев мы окажемся в мертвой зоне. Кто для нас самый главный и кто самый опасный? Или, может, в мотоцикл подбить?».

– Боец как тебя зовут?

– Виктор, товарищ сержант.

– Витек, ты как стреляешь?

Парень замялся:

– Ну… попадаю иногда в мишень.

– Ясно. Сделаем так. Заряди свой винт. Займешь позицию правее метров на двадцать, и лежишь не высовываясь. Как я выстрелю, немцы попрячутся и станут нас высматривать, ты не целясь, стреляешь в их сторону. Главное, чтобы тебя не заметили. Пусть только услышат. Выстрелил и сразу ползи в лес. Быстро. Не поднимая головы – немцы сразу начнут поливать по тебе огнем. Могут попытаться и к нам рвануть. А я еще раз стрельну и за тобой. Что понял?

– Отползти дальше на двадцать метров, выстрелить после вас, и уползать в лес, – монотонно повторил он, явно запоминая.

– Главное, выше голов стреляй, не надо целиться. Понял?

– Понял, выше голов, – как болванчик кивнул он. С сомнением посмотрев на него, я сказал:

– Давай, дуй ползком.

Пока Витя занимал отвлекающую позицию, я проверил берданку и мосинку, приложился по выбранным мишеням.

Пулеметчик так же прохлаждался, развалившись в коляске. Троица пошарила в кузове и снова скучилась возле кабины.

«Что там Витек?» – я взял берданку, ага, дополз, выставил ствол.

– Ну с богом, – самый высокий из троицы попал в прицел, я потянул спуск.

Раздался выстрел, немцы попадали, я взял мосинку. Бахнуло справа, и тут же затарахтел пулемет.

– Мать! Мать! Мать его… Ах ты гад! – пули хлестанули по кустам и деревьям, я от неожиданности боднул мордой землю.

«Расслаблявшийся» пулеметчик в одно мгновение вывалился из коляски и содрал с нее пулемет. Разворачивать мотоцикл ему не потребовалось, он уже открыл огонь. Один из троицы плюхнулся пузом на заднее сиденье мотоцикла и тоже тянулся к пулемету.

Водила уже стронул машину с места. Сейчас отъедут чуть сторону и зайдут сбоку.

Мне сразу стало очень неуютно.

– Ну его на… как говорится, не будем жадничать.

И откуда резвость взялась, не успел задуматься, уже пролетел десяток метров, нызенько‑нызенько, как крокодил из анекдота.

– Витек, бежим, ходу, им до склона секунд 15 надо. Ноги, ноги!

Уже на ходу начал соображать какой у меня в руках ствол.

Берданка в руках, как и мосинка, второй выстрел сделать не удалось, поразил ли первую мишень неизвестно, сейчас гансы влезут наверх и причешут лесок. Карабин висит на плече.

Блестящая реализация плана.

Твою мать.

– Ну давай знакомиться. Вячеслав Суворов, – протянул я ему руку, когда запаленно дыша остановились у кромки воды, переходящей в болото.

– Красноармеец Васечкин.

– Ну что ж будем знакомы. Есть хочешь?

– Нет, как‑то не до того… – начал было он. Видим такой стресс отбил у парня аппетит, но я перебил его.

– …того‑того. Ты пойми, ты боец Красной Армии. Если не поешь потеряешь силы, так какой из тебя воин? С немцами нам пока не потягаться, они нас банально большим количеством возьмут, так что следующий раз встретимся. Давай отойдем подальше и пообедаем, я кстати тоже есть хочу.

– А раненый? – вдруг вспомнил Виктор.

– Умер он. Можно не возвращаться, я все забрал, и документы и оружие. Кстати, твоя каска?

– Да, моя.

– На, забирай, я ее блин полкилометра на себе волок. И вот еще, берданку тоже. Не че тебе налегке ходить.

Не успели мы пройти метров двести, обходя болото, как послышался шум боя где‑то рядом. Причем были там в основном пушки да пулеметы. Я еще не различал на звук, кто это, так что мы встали и определившись направились немного в другую сторону.

– А почему мы туда не пошли, – тревожно прислушиваясь, спросил Виктор. Бой так внезапно начавшийся, так же быстро стих.

– Стреляют, – лаконично ответил я. Глубокий овраг, с болотистым дном, показался мне тем что надо, для бивуака. Кто нас будет искать в болоте?

С сомнением посмотрев на мой выбор. Виктор все же последовал за мной.

С аппетитом жуя бутерброд Виктор с интересом крутил в руках берданку, разглядывая ее.

– Откуда они у вас товарищ сержант? – спросил он кивая на оба винтаря.

– Так я тебя немного поправлю, сержант это не звание, а моя кличка среди сверстников, так что я никакой не сержант.

– Но так командуете!!! – не понял он.

– У меня отец полковник авиации, что ты хочешь? Ладно давай я расскажу тебе свою историю, а ты свою, как здесь оказался.

Быстро и довольно сжато я рассказал что приехал к своей подруге, отец которой служил в приграничном районе, но попал в руки поляков и…

– Вот гады! Прямо вилами?

– Да, почти насквозь.

Выругавшись Виктор продолжил слушать пока я не закончил с нашей с ним встречей.

– И куда мы теперь?

– К своим конечно, – ответил я пожимая плечами.

– Стреляют вокруг, – напомнил боец.

– Пройдем… Ты лучше объясни мне как ты тут оказался, да еще вместе с артиллеристами?

Оказалось, Виктор был из комендантского взвода города Лида. Он только что сменился с поста, где охранял склады, как по приказу взводного на сопровождение колонны с боезапасом были выделены люди. Так Виктор с еще десятком комендачей и попали в сопровождение автоколонны. Это и объясняло почему у него было так мало патронов. Оказалось на караул и выдают только пять штук, а для сопровождения он дополнительный получить не успел, его перехватили на пути в казарму. Короче, обычное раздолбайство. Дальше было просто. Виктор ехал в кузове третьей машины, сидя на снарядных ящиках, как вдруг зачихал и заглох мотор. Водитель быстро починил машину, и рванул догонять остальных, как по ним был дан залп из кустов.

– … я еще думаю что это машина так странно дергается. Сам стреляю‑стреляю, и пули в ответ по бортам барабанят. Вот доехали мы до… – рассказывал он морщась от воспоминаний.

Когда Виктор спрыгнул с кузова, ошалело мотая головой подошел к дверце и открыл ее, то увидел кровавое зрелище. Что делать он не знал, его пока не учили этому, так как призвали всего два месяца назад, вот он упал и завыл. Стресс у пацана был тот еще. Да и я не знаю как бы повел себя в подобной ситуации, разница в возрасте у нас с ним была всего в год.

Этот крик души я и услышал, особенно его окончание.

– Понятно. Надо же, это сколько раненый водитель вел машину пока вы в кусты не въехали? Километр? М‑да, силен. Ладно нечего рассиживаться. Собираемся и топаем дальше, – сказал я, убирая остатки продовольствия в изрядно похудевший вещмешок. Достав остатки патронов к мосинке, и выщелкнув еще из винтовки, я отдал их Виктору со словами:

– Держи. Моя вся изношена, так что мы притопим ее в бочажке, а вот берданку пока оставим, может еще пригодится.

Убрав кобуру с наганом лейтенанта в вещмешок, к нагану Янека, я поправил на боку кобуру с ТТ летчика, и сказал, оттянув затвор карабина, проверяя заряжен ли он:

– Ну что? Пошли!

Шли мы медленно, осторожно, постоянно хоронясь от всякого шума. Судя по всему, мы стали удаляться от основного прорыва немецких дивизий, так как перестрелка, что была вокруг, уже не несла такой активности как раньше.

– Гарью пахнет, – тихо сказал Виктор, принюхиваясь.

Я быстро отучил его шуметь на весь лес, так что общались мы в основном только шепотом.

– Да? – тоже принюхиваясь, задумчиво спросил я.

Поправив каску на голове, Виктор добавил:

– Горелой резиной пахнет, и еще чем‑то.

– Давай осторожно посмотрим, может что пригодится?

Через двести метров мы вышли на большую поляну, где находился один из приграничных аэродромов.

– Немцы, – почти сразу же заметил Виктор грузовую машину и суетящихся у нее немецких солдат.

– Угу, вижу. Их похоже тот поврежденный "Миг" заинтересовал, – сказал я, разглядев в бинокль что солдаты осматривают и фотографируют севшую на пузо подбитую машину.

Аэродрома фактически не было, многочисленные воронки избороздившие взлетную полосу и стоянки с остовами сгоревших истребителей, ясно давали понять что по этому истребительному полку авиаудар был нанесен одним из первых. Судя по более чем пяти десяткам сгоревшим остовам истребителей, это был полк вооруженный новейшими на этот момент истребителями Миг‑1. Достав карту из планшета я посмотрел где нахожусь. Судя по карте эта поляна находилась в двадцати километрах от границы, да и мы удалились от колонны на пять километров, тоже шли не напрямую постоянно обходили немцев если они нам встречались, а они нам встречались постоянно все дороги были забиты войсками рвущимися в прорыв в советской обороне.

– Вить, видишь постройки вон с той стороны? – спросил я убирая карту.

– Да, вижу.

– Нужно нам подобраться к ним. Хочу переодеться, а там судя по всему и жилые постройки и вроде склад. Обойдем по лесу, и там как раз выйдем, немцы нас не увидят.

– Хорошо, – кивнул Виктор.

Через разбитые окна, что выходили на лес, мы попали в пустое здание штаба. Судя по всему, немцы бегло осмотрели его, продвигаясь дальше. Шелестя бумагами раскиданными по полу, я осматривал помещения, но ничего интересного кроме пилотки с голубым кантом не нашел.

Виктор, который замер у окна и тихонечко подсматривал за немцами обернувшись, сказал:

– Они уезжают.

И действительно попрыгав в грузовик, немцы уехали.

– Давай осмотримся тут, – предложил я, надеясь что хоть один из самолетов можно найти целым. Однако поиски так и не увенчались успехом, кроме Р‑5 который кто‑то загнал в кусты, я ничего не нашел. Но и разведчик тоже не был работоспособным, это было хорошо видно по простреленному двигателю.

Зайдя в последнее здание, я обнаружил что там находится склад с вещевым имуществом.

– Оба‑на, то что доктор прописал, – воскликнул я, увидев это великолепие.

Немедленно избавившись от трофейной польской одежды, вызвав удивленный возглас Виктора, который стоял у входа и наблюдал за аэродромом.

– Ты что спортсмен? – спросил он у меня.

– За входом смотри. Я же тебе говорил у меня батя полковник авиации, я с двенадцати лет летаю, а у истребителей знаешь какие нагрузки? Так что приходится держать себя в форме, – пояснил я надевая свежее белое нательное белье. Подойдя к стопке летных синих комбинезонов я подобрал себе по размеру и надев его затянул ремни портупеи сдвинув кобуру на поясницу. Поменяв пилотку на более новую, я стал искать среди хромовых сапог свой размер.

– Там кто‑то есть, – воскликнул Виктор от входа, когда я вбивал одну ногу замотанную новыми портянками в сапог.

– Иду, – воскликнул я и подхватив новенький вещмешок, взятый мною вместо старого польского, я быстро переложил в него вещи, и подбежал к воротам.

– Прям как с картинки, – невольно восхитился Виктор, отрываясь от наблюдения.

– Угу, иди прибарахлись, а я посмотрю что ты тут увидел. Кстати, где ты заметил движение?

– Вон там где сгоревший бензовоз стоит. Вроде человек стоял.

– Понял, ну все иди, а то как бы нам отсюда бежать не пришлось.

Виктор немедленно скрылся в глубине склада, а я достав бинокль присмотрелся к кромке леса где стояли остатки нескольких машин непонятного назначения.

Виктор не ошибся там действительно стояло несколько людей, судя по всему это были такие же окруженцы как и мы.

– Вить!

– А?

– Там вроде наши, – просветил я его.

– К ним пойдем? – спросил он, гремя чем‑то.

– Не, погодим немного, что‑то они тоже медлят.

Через пару минут группа людей, в которых я уже точно опознал бойцов Красной Армии вышли на открытое пространство и напрямую направились к бревенчатому зданию штаба.

– Вот идиоты, не могли как мы по лесу? – пробормотал я, продолжая отслеживать их перемещение с помощью бинокля, хотя и так и было хорошо видно.

– Четырнадцать, – подсчитал я. Что мне в них не нравилось так это то что оружия у них не было совершенно. Пустые ремни и все.

– Странные они какие‑то, – негромко сказал я.

В это время приближающиеся бойцы синхронно закрутили головами. Прислушавшись, я тоже услышал стрекотание двигателей, причем явно мотоциклетных.

Один из бойцов повелительно махнул рукой показывая на здание штаба и все бойцы стремглав побежали к нему.

«Не успеют!» – понял я, увидев как на аэродром выехали два мотоциклиста‑одиночки.

До штаба оставалось метров двести, как мотоциклисты, поняв что перед ними безоружные, дали газу и быстро догнав беглецов стали хохоча гоняться за ними, стараясь сбить с ног.

– Что тут? – спросил меня подбежавший сзади Виктор.

– Немцы наших гоняют, – сказал я. Приклад карабина плотно уперся мне в плечо. Приложившись щекой к ложу, я прицелился. Рядом щелкнул затвором Виктор.

– Твой левый, мой, тот что с автоматом.

– Понял, – довольно лаконично ответил парень.

– Огонь, – скомандовал я нажимая на спусковой крючок.

Почти дуплетом слились наши выстрелы. Я видел как упал мотоциклист в которого я стрелял, к нему сразу же метнулись четверо бойцов разоружая. У ефрейтора был прекрасно пристрелян карабин, да и я не лох в стрельбе. А вот второй прижавшись к бензобаку стал давить на газ, пытаясь скрыться.

– Бля!!! Витя!!! – заорал я передергивая затвор. Наши выстрелы снова прозвучали в унисон.

На это раз я не попал, но к моему удивлению, попал Виктор. Проехав еще метров сорок мотоцикл завалился на бок и крутнувшись на месте, замер. Дозаряжая карабин, я вышел из ворот склада, сказав парню:

– Молодец. Чего с первого раза прощелкал?

– Поправку неправильно взял, – виновато вздохнул он.

Как и к первому мотоциклу, ко второму тоже бежали бойцы.

Тот что командовал среди них, я запомнил его по плотной фигуре, что‑то приказав своим направился к нам в сопровождении еще одного бойца.

Несмотря на то, что с момента бега прошло уже минуты две, подходивший сержант и его боец продолжали тяжело дышать, их гимнастерки избороздили мокрые пятна пота.

– Спасибо парни, если бы не вы, то даже не знаю чтобы было, – сказал сержант немного усталым голосом, жадно пройдясь по нашему оружию.

– Да о чем вы, свои же люди, – ответил я пожимая плечами.

– Командир отделения шестнадцатого стрелкового полка сержант Иванов, – кинув руку к пилотке, представился он.

– Красноармеец Вихров, пулеметчик, – после сержанта представился парень лет двадцати пяти.

– Красноармеец Васечкин, комендантский взвод города Лиды.

– Где мы, а где Лида, – удивился сержант.

– Я был в боевом охранении колонны с боеприпасами, – слегка робея, пояснил Вася.

– Понятно. А вы? – повернулся ко мне сержант.

– Вячеслав Суворов, будущий летчик‑истребитель, – представился я.

– Так вы не боец Красной Армии?

– Нет, мне еще семнадцать. В этом году я должен был поступить в авиационное училище, но я оказался тут. Теперь даже не знаю.

– Если ты не являешься бойцом Красной армии, то откуда у тебя оружие и форма? – спросил сержант.

– У меня встречный вопрос, ГДЕ ваше оружие?

– Долгая история, – вздохнул сержант, и спросил, – так как? У меня кроме ракетницы ничего нет. Вон только что с немцев сейчас снимем и все.

– Да понял я. ТТ не отдам. Остальное, пожалуйста. У меня два нагана, карабин и берданка. Только расписку не забудьте, что я вам оружие сдал, так на всякий случай, – выкобениватся я не стал, понимал что без оружия ребятам просто никуда.

– Берданка‑то откуда? – не понял сержант, кивнув.

– Долгая история, – скопировал я, глядя, как бойцы сержанта не только идут к нам, но и катят мотоциклы.

Отдав все оружие кроме ТТ, я стоял вместе с сержантом и рассказывал кто я, и откуда, пока бойцы ворошили склад.

– М‑да. Значит отец у тебя полковник Суворов?

– Ну как‑то так, – кивнул я.

– Не слышал о таком.

– А вы что всех командиров авиации знаете? – удивился я, причем достаточно искренне.

– Да нет, но все равно я про него нигде не слышал, – пожал плечами сержант, поправляя на поясе кобуру с наганом.

– А вы почему без всего? Где оружие? – с интересом спросил я.

– А‑а‑а, – расстроенно махнул рукой сержант.

– На лесозаготовках мы были. Летним лагерем стояли, результат ты видишь. Оружие в ружпарке, мы за двадцать километров от него, потыкались в разные стороны, везде немцы, вот к вечеру к вам вышли, – пояснил он.

– Да, понятно, – вздохнул я, и спросил чего он так долго стояли у противоположной опушки.

– Братская могила там. Свежая. Мы сюда вообще зачем повернули? Колонну пленных встретили, десятка три там было, все с голубыми петлицами. Немцев десяток было, с голыми руками на них не кинешься же, пошли по следам и наткнулись на аэродром, – пояснил мне Иванов.

– Понятно.

– Семенов, что там? – крикнул сержант вглубь склада.

– Сейчас заканчиваем, – прилетело в ответ.

– Я пойду в казарму схожу, я там вроде удочки видел.

– Рыбу ловить? – понимающе кивнул он.

– Да.

Оставив Витю у склада, он уже ушел под командование сержанта и сейчас «бдел» у штаба.

В казарме я достал две удочки и срезал с них леску с поплавком, грузилом, и крючком. Удилища можно и другие сделать, главное чтобы снасти были. Меня удивило, что леска была не капроновая, а из шелка, даже непривычно как‑то.

Намотав их на щепку и убрав в вещмешок, я направился в полуразрушенную от близкого взрыва бомбы столовую, мне пришла в голову мысль разузнать там на счет продовольствия, но я опоздал в столовой уже были парни сержанта Иванова.

– Привет ребята.

– И тебе не хворать, – приветливо кивнув, ответил один из них, рябой боец с немецкой винтовкой мотоциклиста на плече.

– Где тут соль можно взять?

– Вон там солонки, бери.

И действительно взяв полную солонку, я завернул ее в обрывок газеты и сунул в вещмешок.

– Ребята, там шум двигателей слышно, товарищ сержант приказал уходить в лес, – вбежал в столовую один из бойцов с моей берданкой в руках.

– Уходим, – скомандовал рябой, и мы побежали к лесу.

Мы уже скрылись в лесу, как на аэродром выехало три машины. Одна легковая и две грузовых. У сержанта был свой бинокль, где‑то добыл, я же рассматривал их в свой, встав чуть в глубине леса, чтобы нас не заметили с аэродрома.

– Технари, – коротко проинформировал я их, продолжая рассматривать немцев.

Машины остановились у единственного уцелевшего МиГ‑1, который я даже не догадался сжечь. Немцы высыпавшись из кузовов облепили пострадавшую машину, и стали ее осматривать.

– Уходим, не по зубам они нам, – вздохнув, приказал Иванов.

В это время пяток немцев отделились от основной группы и направились к зданиям штаба и склада. Остальные стали разбирать истребитель, и подготавливать его к перевозке.

– Может «возьмем» этих? – спросил я, сам не ожидая от себя такого.

Опустив бинокль, я задумался. В последнее время, после попадания сюда, и поляков, я был как бы в прострации, то есть ходил делал все как во сне. А сейчас эта пелена как бы спала с моих глаз, и я понял что хочу жить, просто жить. Вернувшиеся краски вокруг, воздух с примесями горевшей техники и бойцы стоящие рядом, которые с любопытством разглядывали немцев, и о чем‑то говоривший сержант, дали мне понять что я «вернулся». Я. Тот настоящий, песенник, балагур, и бабник. Который может пойти на что угодно.

– Что? – не расслышал я, что мне говорил сержант, будучи занят своими мыслями.

– Я говорю, что шанс конечно есть, но как мы будем уходить? Если немцы вон там поставят пулемет, то они перекроют наш отход, и шансов уйти из зданий в лес будут минимальны. По крайней мере потери будут, – повторил сержант.

– Это конечно так… – задумался я на несколько секунд. Во мне проснулся азарт, и я просто хотел уничтожить этих немцев:

– …но если парни с винтовками нас прикроют и не дадут немцам сосредоточиться по воронкам, пока мы уничтожаем этих что к зданиям идут, то шанс есть.

– А когда будем уходить они нас прикроют из окон штаба, а мы их из леса… хм, а что вполне может быть, – после некоторых раздумий согласился сержант.

Быстро отобрав бойцов, Иванов хотел было оставить и меня с безоружными, но я воспротивился:

– Бой в помещениях лучше вести преимущественно из пистолетов и автоматов, так как с винтовкой там не развернешься, – похлопал я себя по кобуре.

Короче меня взяли. В это время, неторопливо идущие немцы скрылись в штабе и складе, и мы прикрываясь деревьями и зданиями чтобы нас не рассмотрели как с машин, так и изнутри помещений, стали передвигаться к бревенчатым зданиям.

Прижавшись к срубу штаба, спиной ощущая все выпуклости бревен, я старался восстановить дыхание. Оказалось, передвигаться под возможным обстрелом или под давлением, что тебя вот‑вот обнаружат, очень даже действует на нервы из‑за чего сбивается дыхание.

После знака сержанта мы стали заглядывать в окна осматривая помещения. В моем никого не было, а вот в соседнем судя по тому как боец быстро присел, кто‑то был, да и я слышал как кто‑то бормочет не на нашем языке. Боец повернулся к сержанту и показал два пальца.

«Понятно, там двое!» – понял я его знаки.

Стволом пистолета приоткрыв створку окна, в котором отсутствовали стекла выбитые близкими разрывами авиабомб, я положив ТТ на подоконник, проник в помещение и подхватив пистолет прицелился в дверь. За мной почти сразу влезло два бойца, у одного из них был немецкий карабин, и подсумки с обоймами на поясе. У второго кроме гранаты ничего не было.

Показав на дверь я сделал движение как будто открываю ее показав на того что с гранатой. Кивнув, он медленно переставляя ноги чтобы не скрипеть полом приблизился к двери взявшись за ручку вопросительно посмотрел на меня. Чуть приблизившись, я кивнул, давая сигнал. Парень с карабином страховал меня сзади.

Резко распахнув дверь боец сделал шаг в сторону освобождая нам проход, в который мы ринулись.

Я повернул влево, туда где были два немца, а парень с карабином направо осматривать другие помещения.

В это время снаружи хлопнул выстрел и рядом заорали на немецком. Ворвавшись в соседнюю комнату я застал там двух немцев собиравших раскиданные документы в большой мешок.

Один из них уже срывал с плеча карабин, второй же только тянулся за оружием, глядя на меня выпученными от неожиданности глазами.

Выстрелив в самого шустрого, я перевел ствол пистолета на второго и под крик:

– Найн!!! Нихт шизен!!!

Нажал на спусковой крючок. Подойдя я обнаружил, что первый, в отличие от второго немца еще жив. Спокойно направив на него пистолет я нажал на спуск, вгоняя в него еще одну пулю.

«Это вам за Брест!» – подумал я.

– У меня чисто, – тут же заорал я.

– Оружие давай, – немедленно услышал я за окном, в котором появилась конопатая голова в пилоте.

В здании еще раз хлопнула винтовка, пару раз наган, и короткой очередью протрещал автомат.

В дверях меня страховал тот боец с гранатой, поэтом подхватив один из карабинов, я сунул его ему в руки, а второй тому парню снаружи, после чего стал снимать амуницию, отдав их парням, а вот документы, солдатские книжки, я убрал к себе в планшет. Заметив у одного из немцев наручные часы, я снял их и одел себе на руку, подогнав по руке.

«Швейцарские» – понял я, увидев эмблему. Что меня больше всего привлекло на одном из немцев так это двухлитровый термос, который я немедленно стал цеплять к себе на пояс, благо наплечные ремни позволяли это сделать. Мое внимание привлекло что‑то блеснувшее на полу. Нагнувшись, я поднял патрон от ТТ. Расшвыряв бумаги, я нашел полу раздавленную пачку с патронами. Собирая, я убирал их в карман.

– Что там у остальных? – заканчивая спросил я, у стоящего в дверях бойца, который повесил амуницию на плечо продолжая страховать меня, и у того что снаружи, но почти сразу услышал крик с активно начавшейся стрельбой.

– Уходим. Немедленно уходим.

Пропустив вперед того парня в дверях, я склонился над мешком в который немцы складывали документы и зажигалкой Янека поджег стопку, и тут же метнувшись к окну выскользнул наружу чуть было не зацепившись ремнем планшета за край подоконника и поправив лямки вещмешка рванул вслед за бойцами продолжая держать в руках ТТ.

Прикрывавшие нас бойцы с винтовками, дали нам возможность скрыться в лесу, и под нашим прикрытием тоже рванули к лесу.

– Все уходим, а то как бы помощь им не пришла, – скомандовал сержант. И построив бойцов в колонну по одному, оставив меня в конце, быстро повел прочь от аэродрома.

К моему удивлению, но потерь у нас не было, настолько было неожиданным для немцев нападение. Операцию в таком случае можно считать удавшейся, ведь нам досталось четыре карабина с боеприпасами и гранатами. Пятый, к сожалению был для нас недоступен, так как немца убили на виду у остальных солдат, и поэтому прибрать оружие не было никакой возможности.

Через двадцать минут быстрого хода я почувствовал, что у меня стали сбиваться ноги.

Глядя вслед уходящим бойцам, где мелькала спина и Вити, я присел на ствол упавшего дерева, и стал стаскивать сапоги.

– Что у тебя? – спросил меня обернувшийся последний боец, тот самый, конопатый.

– Портянка сбилась, я сейчас догоню вас, – ответил я разматывая портянку.

Поглядев на покраснения на пятке, я заново намотал портянку и одел сапог, и после некоторого раздумья поступил так же и со вторым сапогом. Встав я немного походил проверяя, и побежал за нашими.

Обнаружил я их почти сразу, метров через пятьдесят, они находились у обломков немецкого бомбардировщика, что было ясно по крестам на остатках хвоста, и отдыхали. Видимо ожидая меня, так как Иванов заметив мою фигуру, мелькавшую среди деревьев, тут же приказал строиться. Еще через полчаса мы наткнулись на парашютиста, висевшего зацепившись стропами за ветки дерева.

– Эк как его! – покачал головой Иванов. Летчик напоролся на торчащий сук, который вошел под челюсть, разорвав горло.

Я тоже присмотрелся к летчику, а то что это был летчик я понял сразу. И еще на нем были редкие сейчас зеркальные очки.

– Немец, – коротко проинформировал я присутствующих.

– Козлов, сними его. Нужно забрать оружие и документы.

– Очки – мои, – немедленно сказал я.

Невысокий круглолицый боец, по фамилии Козлов взобрался на дерево и дотянувшись, ножом срезал стропы.

С глухим стуком тело упало на землю. Я сразу же снял очки и убрал их в вещмешок, радуясь такой находке. Двое бойцов немедленно избавили немца от оружия и планшета с картой.

Отойдя от тела немца метров на сто, Иванов объявил привал. Уже начинало темнеть, и этот самый долгий день в моей жизни стал заканчиваться.

– Андреев, займись ужином, – приказал сержант.

Я открыл вещмешок и достал все остатки продовольствия что там были, положив сверток на общий стол, и как все стал ожидать когда его поделят, отдыхая чуть в стороне. Открыв термос, я обнаружил в нем кофе, еще достаточно теплый кофе. Налив в крышку, которая была и стаканом я отпил неплохой на вкус напиток, после чего долив, протянул рядом сидящему бойцу который смотрел на стакан в моей руке с жаждой во взоре.

Тут мое внимание привлек звук авиационных двигателей. Солнце еще не полностью зашло и хорошо освещало летевший на километровой высоте самолет. Это был самый настоящий ТБ‑3, а так как я в первый раз его увидел живьем, то понятное дело во все глаза смотрел на этот самолет. Почти сразу мое внимание привлекли две точки что падали на наш самолет сверху.

Хорошо слышно протрещали две пулеметные очереди и короткая в ответ. Глядя, как левый мотор стал выбрасывать клубы дыма, я больно укусил себя за кулак, остро жалея, что я не там, в небе, на своем любимом Як‑3.

– Сбили, ведь сбили сволочи, – чуть не плача простонал стоявший неподалеку рябой боец, тоже как и я глядя на разыгравшуюся в небе драму.

– Сейчас прыгать будут, – проинформировал я всех.

– Да прыгайте, прыгайте, – шептали все.

– Товарищ сержант их нужно встретить, а то как бы немцам в руки не попали, – как только от бомбардировщика отделился первый темный предмет, я крикнул Иванову, который тоже наблюдал за небом.

– Панов, Дюжев, Суворов, остаетесь здесь, остальные за мной.

Бойцы скрылись из виду, а мы продолжили смотреть за опускающимися парашютистами.

– Пятеро! – сказал высокий с высеченным как будто из камня лицом Дюжев.

Совсем стемнело, и видимо из‑за этого немцы не расстреляли парашютистов, которые уже скрылись с глаз, опускаясь неподалеку, примерно в километре от нас. А немцы встав на крыло, ушли на свою территорию.

– Серега, за водой сходи, – попросил Дюжева, оставленный готовить ужин, Андреев. Я видел, что бойцы очень голодные, так что не удивился что сержант хоть и бросился на помощь нашим летчикам, но об ужине все‑таки позаботился.

Проводив взглядом смутно видневшийся при свете появившейся луны силуэт бойца, удаляющийся к близкому ручейку с большой кастрюлей в руках, спросил у Андреева:

– А что котелка нет?

– Да в той столовой из всей тары только эту целой нашли, кроме пары сковородок конечно. Да ладно, хорошо что хоть ее нашли, – хлопнув меня по плечу сказал Андреев.

– Понятно. Помочь чем? – спросил я у него.

– Ага. На вот, консервные банки вскрывай. Трех штук хватит.

Похлебка в кастрюле уже давно варилась распространяя по лесу дурманящий аромат мясного блюда, когда наконец послышался оклик стоящего на часах Панова.

– Свои, – услышали мы в ответ.

И действительно, первым в освещенный круг возле костра, скользнул Иванов, за ним стали видны остальные бойцы. Среди них выделялась пятерка людей в мешковатой одежде. При свете костра было не разглядеть, они далековато стояли, но я был уверен что это были летчики со сбитого ТБ.

«Нашли все‑таки!» – подумал я, и тут же озвучил их вслух.

– Нашли… Замучились их по лесу собирать, – устало зевая, ответил рябой боец, у которого была такая хорошая полководческая фамилия Кутузов.

Встав я отдал импровизированную поварешку вырезанную Дюжевым из палки, Андрееву, и поправив форму направился знакомиться с летчиками.

– Здравия желаю, товарищ майор, – вытянувшись перед ним навытяжку, поздоровался я, заметив что в расстегнутом воротнике комбинезона мелькнули два рубиновых прямоугольника.

Летчики в это время устраивали на импровизированном ложе из нарубленного лапника, который им натаскали пришедшие бойцы, своего раненого товарища. Судя по шине на ноге, он банально сломал ногу при посадке.

– Ну здравствуй боец. Кто такой? – повернувшись ко мне, спросил майор.

– Вячеслав Суворов, будущий курсант летного училища, – кинув руку к пилотке молодцевато отрапортовал я.

– Не понял! Как это понимать? – нахмурился майор. Остальные летчики включая раненного и бойцов Иванова с интересом за нами следили.

– Долгая история, – вздохнул я.

– Времени у нас целая ночь, расскажешь, – сказал майор, внимательно осмотрев меня.

Я старался держаться поближе к летчикам, помогая им в случае нужды, и, когда ужин наконец прекратился, начались расспросы. Первым шоком для бойцов Иванова было то, что немцы продвинулись уже довольно далеко от границы, больше чем на три десятка километров, но несмотря на это, все были уверены что это временные неудачи, и наша Красная Армия так даст им по «наглым харям» что «еще долго помнить будут». Однако майор их энтузиазма не разделял, я это сразу заметил, поймав его слегка грустный взгляд осматривающий бойцов. Во время всех этих бесед я узнал из какой они части.

Как я и думал, полк подполковника Стрельцова, был тяжелым бомбардировочным. В первые же дни войны, из‑за нехватки бомбардировщиков средней дальности, их бросили на затыкание дыр.

«Дырой» – оказалась железнодорожная станция, забитая цистернами с топливом для танков. Я не знаю откуда они получили эту информацию, сам майор тоже не знал, но они чудом не встретив ни одного немецкого истребителя смогли добраться до станции.

– …и тут зенитки сшибли машину Рясова. Я сам видел как он направил горящую машину полную бомб прямо на склады, потом взрыв и все потонуло во вспышке, – рассказывал штурман младший лейтенант Сорокин.

Я тоже с интересом слушал этот рассказ, стараясь не заснуть, глаза так и слипались. И я был не один такой среди парней, многие из них заразно зевали, но все равно очень внимательно слушали летчика.

После бомбардировки потеряв три машины из девяти, эскадрилья майора Тонина собравшись в компактный строй отправилась назад.

– …мы ночники, и полетов в дневное время проводили не так много, как было нужно. В общем, нас встретили на подлете к границе, вывалились из облаков и атаковали. Машину лейтенанта Рощина сразу подбили и он со снижением ушел вниз. Потом подожгли Караваева, Соткина, мы со снижением ушли немного в сторону и как мне кажется единственные кто смог вырваться из той бойни. Одно радует, это то, что задание мы выполнили и сумели сбить один из «мессершмиттов», – устало говорил майор Томин.

После того как рассказал Иванов, как они тут оказались, не забыв нашу встречу на аэродроме, майор обратился ко мне:

– Ну, а теперь вы молодой человек объясните мне почему в форме и с оружием. И вообще что тут делаете?

Вздохнув, я сладко зевнул и встряхнувшись, мне нужна была чистая голова чтобы не сболтнуть что‑нибудь лишнего, начал свой рассказ вставляя ответы на заданные вопросы:

– А как получилось что ты летчик? – спросил майор с легким недоумением.

«Эх, врать так врать! Поди попробуй, проверь!» – подумал я, отвечая на вопрос:

– У меня батя полковник, заместитель командира дивизии. Уговорить его, сперва было трудно. Но я, воспользовался тем что к нам приехал друг отца и попросил его помочь, вот он и помог. Хоть немного, но опыт пилотирования И‑16 у меня теперь есть.

– Что прям вот так разрешили на истребителе? Насчет У‑2, еще как‑то могу поверить, но не боевой же истребитель!!! Наверное друг твоего отца не меньше генерала.

– Да, боевой генерал. Дядя Паша, – вздохнув, ответил я.

– Что за дядя Паша, – попался на крючок майор. Что было странно, в наш разговор не вмешивались остальные авиаторы, слушать слушали, но молчали. Видимо авторитет у майора был абсолютный.

– Генерал Рычагов, – коротко ответил я.

– Кхм, – издал горлом неопределенный звук удивившийся майор.

Бортстрелок Сашка Кириллов, который был всего на три года старше меня, от изумления громко хлопнул себя по коленям, но поймав взгляд майора тут же стушевался.

– Так ты его лично знаешь? – спросил Тонин.

Кроме нас авиаторов, рядом никого не было, остальные сидели у костра о чем‑то разговаривая, но большая часть уже стали укладываться, кроме Виктора, который открыв рот сидел неподалеку и увлеченно слушал нас.

– Ну да, он хороший приятель отца, вместе служили, – с деланным безразличием пояснил я.

– И что он сделал, когда узнал, что ты хочешь пилотировать боевой самолет? – все‑таки спросил Тонин.

– Да знать‑то он наверное знал, уж доложили наверняка, что я летаю на У‑2. Но в дивизию пришла новая техника. ЛаГГи и Яки. Вот я и набрался наглости, и когда он прилетел в часть к отцу, подошел и попросил разрешения на обучение на старой технике.

– И он тебя послал? – то ли утвердительно, то ли вопросительно сказал майор.

– Вначале нет, но после восьмой моей попытки, все‑таки согласился. Правда, сперва посмотрел как я управляюсь с У‑2.

– И что было дальше? – спросил майор.

– Он разрешил. Но с опытным инструктором. Они хотели провести «рекламную» акцию для комсомола по линии ОСОАВИАХИМа, что мол вот уже и подростки летают.

– Что‑то я не слышал такую историю… – начал было майор, но я перебил его, с видимым удивлением:

– Да?? Странно! Эта история в прошлом году получила довольно много пересудов в узких кругах.

– Ну, вполне… может… быть. А где служит твой отец? – продолжая пребывать в задумчивости спросил Томин, но я не попался на такую уловку, и отделался общей фразой:

– Да… за Москвой.

Было видно, что это наш не последний разговор. И еще не раз мы будем обмусоливать скроенную чуть ли не на коленке мою историю. Я понимал что история шита белыми нитками, но серьезно считал что если только доберусь до кабины истребителя, то сразу покажу на что способен, отбив все вопросы, а если поймают на вранье, то… что ж, скажу что пойду НА ВСЕ, лишь бы попасть в авиацию, даже на вранье.

– Иванов, давай отойдем! – приказал сержанту, Тонин. Встав, они под нашими взглядами отошли в сторону. И как только майор удалился на некоторое расстояние, на меня сразу же обрушился шквал вопросов от остальных слушателей.

И только через час сержант объявил отбой, что вызвало у меня вздох облегчения, у меня уже язык отваливался рассказывать в подробностях, как я учился летать и как «уговаривал» генерала.

Утром, майор Тонин, который принял командование нашей сборной солянкой дал команду на выдвижение, после легкого завтрака из остатков продуктов. Кстати, оказалось, что все припасы что у нас были мы схарчили вчера вечером, и завтракали уже остатками, нужно сказать не очень большими остатками.

Так что, построившись в колонну, мы отправились дальше, но на этот раз с дозором впереди.

Шел я рядом с носилками, с раненым летчиком. Им был старшина Середа, тоже, как и Сашка – бортстрелок.

Заметив, что старший сержант Земленной, судя по струйкам пота стекающим по его лицу, стал выдыхаться, я сказал:

– Давай сменю.

– Старшина парень тяжелый. Вряд ли справишься, – слегка задыхаясь, сказал он.

– Не волнуйтесь товарищ старший сержант, я ведь спортсмен. Тяжелая атлетика, она знаете ли укрепляет организм.

– Ну ладно, а то я действительно… Головой об дерево ударился, мутит меня что‑то. Саня остановка.

Парни положили самодельные носилки на землю, и я сменил уставшего сержанта. Кириллов, в отличие от Землянного, был в лучшей форме, и замены не требовал, о чем сообщил сунувшемуся к нам Иванову. Подняв носилки, я направился вслед за удалившейся группой, которую возглавлял майор Тонин.

Судя по постоянному шуму двигателей и моторов, шли мы неподалеку от оживленной трассы, да и разведчики постоянно шмыгавшие в ту сторону возвращались удрученные. Перехода через дорогу не было. Она вся была забита немецкими войсками.

Наконец майор объявил привал, позвав командиров о чем‑то совещаться.

Поставив носилки, я вытер пот со лба, все‑таки таскание тяжестей по такой жаре в форме, было не таким легким делом, как мне казалось. Скинув вещмешок, я отстегнул термос, куда налил воды из встреченного нами родника, и налив в стакан предложил его раненому. Напоив рядом сидящих летчиков и бойцов, допил остатки. Мне же досталось всего около пятидесяти грамм воды.

Вдруг по бойцам пронеслось оживление, многие привставали и вытягивая шеи всматривались в глубину леса, откуда к нам шло пять человек.

На зрение я никогда не жаловался, поэтому сразу разглядел среди мужских фигур тонкий девичий стан.

Гормоны сразу же встали в стойку. Не сводя взгляда с приближающейся девушки, я по кубарям и эмблемам определил, что она военфельдшер.

– Что, Севка, понравилась? – спросил меня Кириллов, который тоже с любопытством разглядывал пополнение. Пришедших с разведчиками человек, было двое бойцов, и та самая девушка военфельдшер.

Познакомится, я не успел, хотя даже шагнул в ту сторону, но тут майор дал команду к выдвижению.

К моему удивлению дорогу мы перешли в обеденное время. За полчаса до двенадцати, движение стало не таким интенсивным, и через некоторое время, совсем прекратилось, кроме изредка шнырявших посыльных на мотоциклах.

Дождавшись, когда никого не будет видно, мы быстро перебежали на другую сторону дороги и врубились в лес.

Отойдя от памятной дороги, на которой снова началось оживленное движение, мы остановились на привал.

Военфельдшер Зимина, которую прибило к нам течением войны, оказалась операционной сестрой в окружном госпитале. Здесь она оказалась в шефской помощи одному из госпиталей, где не хватало сестер. Ну, дальше понятно. Внезапная война, постоянные бомбардировки, немцы, и вот она с двумя бойцами из госпитальной охраны встретилась с нами.

– Самая обычная история, – тихо себе под нос пробормотал я, слушая Кириллова, который уже успел разузнать все что только мог.

В самом конце отдыха за пять минут до запланированного подъема, мы услышали гул авиационных моторов.

– Наши! – Уверенно сказал старшина Середа, прислушиваясь к гулу моторов. Самолеты над нами пролетали постоянно, и мы уже как‑то привыкли к этому. Но все они были немецкими, и слова старшины, сразу же вызвали ажиотаж среди бойцов.

– Четыре СБ, и звено «ишачков» в прикрытии, – сказал я, сразу же как увидел самолеты в переплетении ветвей.

– Угу. Похоже они с соседнего полка. Там были СБ‑шки, – задумчиво сказал Кириллов, с жадностью смотря на своих товарищей в небе.

– С прикрытием. А нам не дали. Сказали что нет, – хмуро сказал старшина.

– Может новую часть с внутренних округов перекинули? – спросил я не отрываясь, разглядывая самолеты. Все‑таки это были свои. Такие же летчики. Только они были там, в небе, а ты ползаешь на земле с завистью глядя на них. Или с надеждой что они «дадут ТАМ за нас».

– Может быть, – ответил старшина, и пристав на локте, тоже стал всматриваться в крестики на небе.

– Хотя нет. Ошибся я, – приглядевшись, со вздохом сказал я.

– В смысле? – не понял Кириллов.

– Это сборная солянка. Ведущий хороший пилот, видно как он барражирует, а вот ведомые желторотые птенцы, или из училища или с другой части. Ведомые, постоянно теряют ведущего, нет совместного опыта полета.

– Действительно, один ведомый отлетел в сторону, – услышал я вдруг рядом голос майора. Повернувшись, я увидел его рядом с той самой дивчиной, врачихой.

– Мессеры со стороны солнца на них заходят… – сказал я, указав в нужную сторону. Все смотрели на свои истребители и как‑то прозевали немцев.

– Их всего двое, ну, сейчас наши им покажут, – радостно воскликнул Иванов, хлопнув себя по ноге от переизбытка чувств.

Поглядев на него как на несмышленое дитя, я стал монотонно перечислять что сейчас произойдет, каждое движение наших и немцев, было передо мной как открытая книга, и я предвидел все что сейчас произойдет.

– Судя по тому, как действуют немцы слетанность пары у них на очень высоком уровне. Такое постигается месяцами усиленных тренировок…

– Да ладно, сейчас наши их… – перебил меня рябой боец, глядя на небо блестевшими от предвкушения глазами.

– У наших шансов нет! – коротко проинформировал я их.

– Сейчас немцы атакуют сверху и собьют ведущего бомбовоза… Ну вот он падает… Вот сейчас они атакуют «ишачки». СБ от них никуда не денутся, а вот избавляться от помех они станут сразу. Судя по тому как они атакуют, немцы уже поняли уровень подготовки и собьют самого слабого, – это левый ведомый… Падает. Вот они уходят в пике и вверх. Сейчас наберут высоту и снова атакуют, уже сверху.

– Слушай да замолчи ты!! И так двух наших сбили, – не выдержал сержант Иванов. Майор Тонин молчал, но бросил на меня какой‑то странный взгляд.

– Сейчас собьют второго ведомого и займутся ведущим, но и он долго не продержится. Потом они погонятся за остальными бомберами, – тихо сказал я.

Бросив на меня быстрый взгляд, майор стал смотреть в небо. Я тоже смотрел. Меня интересовало, как действовали немцы в боевой ситуации, все‑таки одно дело смотреть на это в старинных кинохрониках и читать мемуары, и одно смотреть живьем.

Бойцы стонали и сучили руками, как будто это они там в кабине последнего истребителя, борются с немцами. Но бой недолго продолжался. Как я и говорил, сбив «ишачок» ведущего, немцы немедленно бросились за бомбовозами, оставив летчика опускаться на парашюте немного в стороне от нас. Пока мы смотрели, довольно далеко начавшийся бой, как‑то быстро стал вестись у нас над головой, так что покинув кабину истребителя летчик опускался фактически на нас.

– Быстро. Разведка, за ним, – скомандовал Тонин, очнувшись после завораживающего просмотра неравного боя.

Как только пяток бойцов во главе с Ивановым исчезли в направлении, куда относило ветром летчика, Тонин повернулся ко мне, и сказал:

– Папа показал? Научил летать? Хрена!!! А ну давай говори, откуда такие подробности знаешь, как действуют немцы? – жестко приказал майор.

Бойцы, в основном летчики Тонина, сгрудились вокруг, вопросительно глядя на меня.

– Да что тут такого? – пожал я плечами.

– У нас на аэродроме была четверка мессеров. Немцы подарили Союзу. Правда модификации «Е», но все равно. Дали на два месяца, для изучения и составления учебного боя между немецкими и нашими истребителями.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил у меня майор.

– В дивизию поступила новая техника вот ее и решили испытать в учебном бою с «мессершмиттами». Так что этих боев я насмотрелся по самое не хочу, там реально искали слабые и сильные стороны немцев. Правда модификация «Е», сейчас у немцев практически отсутствует, они на другую перешли, но все равно действия те же.

– Ясно. Действительно такое может быть, – после некоторых размышлений согласился майор.

– У нас на аэродроме еще «Хеншели» были и «Юнкерсы», – слегка хвастливо приврал я, надо же держать марку.

– Ну, это понятно для чего, дивизия же истребительная. Но все равно не помню я полковника Суворова, – сказал Тонин.

– Фамилия моего отца не Суворов, – ответил я лениво.

– Так, подожди‑ка но ты же сам говорил что… Хотя, действительно не говорил, – вспомнив, признался майор.

– Тогда кто у тебя отец?

– Полковник, – чуть улыбнувшись, ответил я. Отвечать я не хотел категорически.

– Я помню что полковник. Фамилия какая?

– Не, не скажу. Он и так наверняка всех на уши поднял, так что не хочу чтобы меня в летную школу отправили, попаду в какой‑нибудь полк, и пристроюсь там. Покажу себя.

– А Суворов?

– Девичья фамилия бабушки.

На дальнейшие вопросы я стал отвечать односложно и после некоторых попыток разговорить меня, даже рявкнув в приказном порядке ничего он не добился, и так хватит ему информации для размышления.

Еще через полчаса, когда мы отдыхали, прибежали разведчики‑спасатели, таща на прицепе летчика.

– Немцы! Цепью идут. Лес прочесывают, – запаленно дыша, выкрикнул Иванов.

– Немедленно уходим, – крикнул майор, и обратился к летчику, который никак не мог отдышаться:

– Сто шестнадцатый ИАП?

– Да… товарищ… майор, – в три приема выдохнул лейтенант.

– Понятно. Это вы неподалеку от нас стояли. Я хорошо знаю вашего командира майора Пугачева.

– Я помню вас товарищ майор, вы неделю назад к нам на У‑2 прилетали.

– Вот и хорошо что помнишь. Давай в конец строя. Всем внимание. Собираем все силы, и бегом, бегом бежим на восток. Вперед, – скомандовал майор и возглавил нас, пустив вперед сперва разведку.

– Привет, я Сева Суворов, – поздоровался я с летехой.

– Лейтенант Курмышев, – слегка холодно представился он. Видимо никак не мог понять, почему я не представляюсь как положено.

Остальные летчики быстро просветили его насчет меня, не забыв упомянуть мои едкие комментарии в его адрес, в воздушном бою.

С лейтенантом мы быстро нашли общий язык, и дальнейший наш бег шел под жаркие споры, как надо, и как не надо было действовать. Немного позже я рассказал ему что стало со старшим лейтенантом Соломиным из его полка, что вызвало у него шок.

– Я ведь тоже в том бою был, мы тогда семерых потеряли. Эдик, он вторым звеном командовал, в третей эскадрилье, – со вздохом сказал лейтенант.

И через три часа под самый вечер мы вышли к небольшому польскому хутору, стоящему в глубине белорусского леса. Поселения нам встречались довольно часто, но мы обходили их, а вот одиночный хуторок заинтересовал майора, и он выслал разведку. Наши животы уже пели голодные рулады, так что мы встретили этот приказ с полным одобрением.

– И все‑таки, почему ты думаешь, что я смог бы сбить хотя бы один из мессеров, если бы вел бой на горизонталях? – опять запел привычную песню Курмышев.

– Все чисто товарищ майор. Немцев нет, – отрапортовался боец.

Тонин осмотрел в бинокль хутор, и спросил:

– А хозяева?

– Семеро их там. Старик с женой, трое сыновей, молодка и пасынок, – ответил боец.

– Поляки? – влез я в разговор.

– Вроде да. Я точно не слышал, но вроде по‑польски говорили, – кивнул мне парень.

– Поляки! – сказал я таким тоном, как будто это грязное ругательство.

Мои рассказы слышали все, так что некоторые кивнули понимающе. Однако Тонин посмотрев на меня, приказал:

– Идем на хутор, может припасами разживемся. Иванов, возьми несколько бойцов, осмотри, что творится с той стороны хутора. Остальные – за мной!

Благодаря тому, что майор отправил в хутор пару бойцов, которые успели познакомится с хозяевами, нас встречали с «хлебом и солью». Вернее без, но все равно с приятными улыбками и радостными глазами. Мне показалось все это каким‑то накладным, нарочитым, но ничего не сказал. Да и что я мог сказать, глядя как хозяева уже расставляют столы в великолепном яблочном саду, где вечерний воздух просто создавал мирок покоя и уюта.

Глядя, как дородная хозяйка с приятной улыбкой расстилает скатерти, а девушка уже носит яства в глиняных блюдах, я только морщился. Не нравилось мне тут и все. Заметив мою мину, майор молча показал кулак, выражая свое отношение к моему поведению. В отличие от остальных, которые кроме пары часовых уже стали садиться за столы, куда хозяин водрузил большую бутыль с самогоном где плавал перец, я, положив у одной из яблонь, где лежал старшина Середа, свой вещмешок, поправил кобуру и спросил у хозяев:

– Где у вас тут удобства?

Старик, посмотрев на меня, сказал одному из своих сыновей, тому что постарше:

– Марек, проводи товарища командира.

– Не надо! – твердо отказался я. – Просто покажите куда идти. Я сам найду.

Чуть замешкавшись, Марек указал на один из шести сараев, и пояснил с легким акцентом:

– За постройкой, там, есть.

Широко шагая к сараю, я спиной чувствовал на себе взгляды поляков, и мне все это нравилось все меньше и меньше.

«Может они на самом деле нормальные? И мне все кажется? Или все‑таки вещун не подводит? А если еда «заряжена»? А?» – так размышляя я нашел будку для размышлений и спокойно воспользовался ей. Застегнув ремень, я провел по поясу, убирая складки за спину и двинулся было обратно, как что‑то привлекло мое внимание.

На земле лежала красноармейская звездочка. Давно лежала, ее уже успели вмять в землю, и она не привлекала к себе внимания, и я только случайно поймав зайчик, отразившийся от одного из лучей, заметил ее.

Выковыряв звездочку из земли, я почистил ее и внимательно осмотрел.

«Не соврал вещун, что‑то тут есть!» – подумал я. Расстегнув кобуру достал ТТ и передернув затвор, стал осматривать сараи.

«Повезло» мне на последнем, крайнем сарае. Открыв подпертую вилами дверь, я вошел в полутемное помещение. Сперва я не понял что там увидел, мелькали солнечные зайчики что я поймал когда подходил к сараю. Проморгавшись, я всмотрелся в темноту слегка привыкшими глазами. Увиденное, заставило меня отшатнуться назад и издать горлом неопределенный всхлипывающий звук.

Там были наши. Там ВИСЕЛИ наши. Они были прибиты к стенам сарая. Глядя на обрубки рук и ног, которые были прижжены каленым железом чтобы не истечь кровью, я перевел взгляд на ванную полную отрубленными кистями рук и ног. Парни были живы, я видел как они смотрят на меня своими открытыми глазами. Закрыть они их не могли. Веки были срезаны.

Судя по голубым петлицам четверо из шести, были летчиками. Двое пехотинцы.

– Сейчас парни. Сейчас, – тихо бормотал я, рывком отрывая пуговицы открывая воротник. Мне просто не хватало воздуха. Парни молчали. Кляпы не позволяли им сказать что‑нибудь, но глаза были красноречивее слов.

– Я сейчас! Я… Я… Сейчас! Вы подождите. Я за нашими, – тихо пробормотал я и пошатываясь вышел из сарая.

То что я увидел, что стало со старшиной милиции после того как он попал в руки поляков, не шло ни в какое сравнение с увиденным сейчас.

«Нужно торопиться, поляки могут забеспокоиться», – подумал я и встряхнувшись, достал из кармана запасной магазин и выщелкнув из него патрон, вытащил из пистолета магазин и вщелкнул патрон туда. Теперь у меня есть девять выстрелов.

Я как‑то быстро пришел в себя, и стал действовать со спокойствием машины, отключив все эмоции. У меня появилась ЦЕЛЬ.

Застегнув кобуру, я сунул пистолет за пояс сзади, чтобы его можно было легко вытащить, направился к туалету. Подойдя привел себя в порядок, и сделав на лице спокойное выражение вышел из сарая, поправляя на ходу гульфик комбинезона, как будто только что из туалета. Поляки, что наблюдали за мной существенно расслабились.

– Ну вот он, а ты Марек раз пять хотел сходить проверить его! – со смехом сказал сержант Иванов.

Подходя к столам, где веселье шло полным ходом, я посмотрел на старика. То, что я сделал это зря, я понял сразу, он все понял.

– Севка, что с тобой??? – удивленно спросил Кириллов глядя на меня. Многие бойцы стали оборачиваться.

И под крик старика:

– Марек!!!

выхватил из‑за пояса ТТ и открыл огонь. Стрелял я двойками. Две пули – в дернувшегося Марека, две – в среднего брата. Потом поворот направо и еще две пули в грудь хозяйки, которая испуганно застыла рядом с майором Тониным. Забрызгав майора кровью, она упала на спину.

«Шесть есть, осталось еще три!» – хладнокровно подумал я считая патроны.

Прицелившись в спину младшего сына, я снова двойкой выстрелил в него, и сразу же нажал на защелку, выкидывая из рукоятки пустой магазин. Полный запасной уже был у меня в руке и немедленно был вставлен в рукоятку, не передергивая затвор, я продолжил стрельбу.

Две пули – в молодую польку, что кормила старшину, две – в двенадцатилетнего пацана, и как только я навел ствол на старика, оставив его напоследок, кто‑то вцепился мне в руку.

Шок, от моих первых выстрелов прошел, и пара бойцов что были рядом кинулись ко мне вцепившись в руку, поэтому первый выстрел по улепетывающему старику попал не в спину, а в поясницу, второй в ногу ниже колена, третий в землю в трех метрах от старика, четвертая рядом со столом, чудом никого не задев, и последняя, пятая, под самые ноги.

Меня свалили на землю и выкручивая руки вырвали горячий от стрельбы пистолет. Я молча терпел, когда мне вязали руки, пока их не стали затягивать каким‑то ремнем, и только тогда я застонал.

Сбоку орал старшина. Полька упала прямо ему на ногу, вызвав сильные боли.

– А ну отошли!!! – заорал рядом Иванов. Бойцы прыснули в стороны и меня окатили ледяной колодезной водой.

Мат, стоявший вокруг передавал все что думают бойцы, не стесняясь подскочившей к старшине Зиминой, с которого уже сняли подстреленную девку. Так они отходили от шока.

– Поставить его на ноги, – приказал подходивший майор, платком вытирая на ходу лицо и форму, куда попали брызги крови.

Меня рывком подняли как будто куль с картошкой, и поставили на ноги. Встретив мой взгляд, Иванов отшатнулся.

– Севка, да что с тобой??

Схватив меня за воротник, Тонин заорал мне прямо в лицо.

– Ты что творишь сволочь??? Зачем???

Глядя прямо ему в глаза, я разлепил склеившиеся губы и безжизненным тоном сказал:

– Крайний сарай!

– Что?

– Крайний сарай, там наши, им нужна медицинская помощь! – сказав это, я замолчал, отведя взгляд в сторону.

Отшвырнув меня в руки бойцов, майор развернулся, и в сопровождении десятка бойцов энергичным шагом скрылся за ближайшим сараем, повторяя мой путь.

– Отпустите меня. Я сесть хочу, – сказал я рябому, что держал меня справа. Переглянувшись, парни подвели меня к одинокому пеньку, для колки дров и усадили на него, встав по бокам.

Стоящий на часах Васечкин, прибежал, осмотрелся и убежал обратно на пост.

Почти сразу, как только я сел кто‑то закричал у сараев. Криков становилось все больше и возмущенней. В них явно прослеживался накал страстей. Вот из‑за угла сарая выбежал боец с зеленым лицом и выпученными глазами добежав до медички он схватил ее за руку и силой потащил к остальным. Изувеченные парни нуждались в медицинской помощи.

Просидел я так где‑то минут десять пока не появился пошатывающийся Курмышев.

Хмуро посмотрев на хозяев хутора, он крикнул бойцам что охраняли меня.

– Отпустите его!

Потирая затекшие руки я поглядев на бледного лейтенанта развернулся и направился к столу, у меня почему‑то появился зверский аппетит.

– Товарищ лейтенант, а что там? – с жадным любопытством спросил рябой боец, второй красноармеец тоже навострил уши.

– Страшно там, – глухо сказал Курмышев, садясь напротив меня.

Взяв лежащий на столе нож, что заставило напрячься всех кто присутствовал у столов, я взял большой шмат сала с прожилками мяса и отрезав кусок положил его на кусок хлеба и стал спокойно есть под взглядами присутствующих.

– Как ты можешь есть после того что увидел? – с недоумением спросил Курмышев, передергиваясь от воспоминаний.

Поглядев на него, я дожевав, ответил:

– Я еще и не такое видел, и заметь, тоже работа поляков.

В это время из‑за угла появилось несколько человек, и направились к нам.

– Это лейтенант Рощин и его экипаж. Из нашей эскадрильи, – глухо сказал младший лейтенант Сорокин.

– Мы думали его мессеры еще там у границы сбили, а оно вон как. Похоже он на скорости перелетел на бреющем границу и где‑то сел, а тут… Бл.ди. Твари. Я их… – вдруг вскочив заорал Сорокин. Но его так же скрутили, как и меня до этого.

Убедившись, что он немного успокоился, его отпустили.

Посмотрев на него, я достал последний магазин с семью патронами и стал выщелкивать их.

Поставив шесть патронов рядом с Сорокиным, я глухо сказал:

– Это парням, от меня.

– Да ты что? Сдурел? Да как тебе такое в голову могло придти? Сопляк!! Мальчишка!! – сразу же заорал он.

– Ты их видел? – спросил я у него, спокойным тоном.

– Видел, – уже тише сказал он.

– Ты бы захотел жить ТАКИМ?

Сорокин молча склонил голову, постояв несколько секунд он развернулся и шатающейся походкой отправился к остальным в сарай. Рябой со вторым бойцом поспешили вслед за ним.

Около меня остался один Курмышев, который звякнув стаканом стал наливать в него самогон.

– Не советую, – хмуро посмотрев на алкоголь, сказал я.

– Почему? – спросил лейтенант поднося полный стакан ко рту.

– Думаешь парни просто так дали себя взять? Наверняка он «заряжен».

– «Заряжен»?

– Снотворное, или еще что, – пожал я плечами, шинкуя дольками лук.

– А ведь некоторые успели хлебнуть, – припомнил он, ставя стакан обратно на стол.

Ел я смотря в столешницу, поэтому не видел кто подошел к столу, хотя шаги слышал. Подняв голову, я увидел стоящего рядом майора Тонина.

Посмотрев на него, я вернулся к разглядыванию рисунка на скатерти, поведя мокрыми плечами.

Прочистив горло, майор постояв еще пару секунд, развернулся и направился обратно.

Подняв голову, я посмотрел на пустой стол. Патронов не было. Поглядев вслед майору, который медленно шел ссутулив спину я взял нож и встав посмотрел на старика, он был пока еще жив.

Я успел сделать к старику всего пару шагов под слова лейтенанта:

– Не стоит Вячеслав. Он того не стоит… Да, оставь нам хоть немного. Знаешь ли тоже нервы не на месте…

Как услышал быстрые бухающие шаги. Обернувшись, я увидел вбегающего во двор Васечкина, с винтовкой в руках.

Заметив за столом только лейтенанта Курмышева, он быстро доложил:

– Машина, вроде сюда едет!

– Я посмотрю. Предупреди майора, – быстро сказал я Курмышеву. Идти к сараям у меня не было ну никакого желания. Хватит, насмотрелся. Молча кивнув, лейтенант, вскочив, бегом скрылся за сараями, я же в это время положив нож обратно на стол, энергичным шагом шел к воротам, к которым вела от леса слегка заросшая дорога.

– Где? – спросил я у Виктора, доставая из чехла бинокль.

– Вон там, где опушка! Поработал и замолк, – указал рукой Виктор.

– Угу. Вижу что‑то белеет… – тихо сказал я всматриваясь в непонятное пятно, и когда оно шевельнулось и опустило такой же бинокль, как и у меня я понял что вижу милиционера.

«Додумался по лесу в белой гимнастерке шастать. Ее же за километр видно!» – подумал я, недоуменно покачав головой.

– Суворов, что там?

Голос майора был уставший и какой‑то без эмоциональный, как мне показалось.

– Похоже, что наши, товарищ майор. Один в форме милиционера. Белая гимнастерка, и синие галифе. Больше не видно, но кто‑то там еще есть.

– Где, не вижу? – Спросил он, вставая рядом. Мы стояли так чтобы кусты вишни скрывали нас наполовину, так что издали нас не должно было быть видно.

– От того места где мы вышли, метров триста направо.

– Теперь вижу. Действительно милиционер, – согласился майор.

– Товарищ майор уходить надо, и как можно быстрее. Через несколько минут стемнеет, как бы не вляпаться. Лучше посмотреть в доме, что с собой брать, и уходить, – закинул я удочку. Меня действительно озаботила та анархия, что творится сейчас в группе. Один часовой остальные заняты у раненых. Я понимаю, что нужно позаботиться о них, но не всем же. Пару человек мне не помешает подготовиться к отходу. Припрется кто‑нибудь, как вот сейчас и бери нас голыми руками.

– Мародерничать? Не допущу!! – начал было заводиться майор, но я прервал его спокойным тоном.

– Какое мародерство? Вы эту ночь на земле провели? Много народу дохает? А у Кислова подошва оторвалась, ходит с бечевкой перевязанной? А раненого долго собираетесь на руках нести, если есть телега и лошадь? А мясо? Продовольствие? Вон куры, козы, взять на веревке и когда надо – на убой!!

Я начал заводиться. И мне было пох, что он майор и командир. Пускай сначала присягу потребуют, тогда и козырять начну и говорить как с командиром.

– Кхм, действительно. Ну хорошо, назначаю тебя по хозчасти, раз такой умный.

«Зашибись! Я теперь еще и интендант! Хотя… Действительно, а кого еще?»

Позади нас собралось человек шесть бойцов с оружием. Быстро распределив их по местам Тонин, сказал:

– Нужно как‑то показать, что тут свои.

– Выйти, да рукой помахать. У них бинокль, разглядят, – сказал я почти сразу, так как успел об этом подумать.

– Васечкин… – сказал было майор, как Виктор вышел на открытое место, прямо в проем ворот, и подняв над рукой винтовку, махнул ею туда‑сюда. Я присмотрелся. Опустив бинокль, милиционер обернулся и скрылся за деревьями.

Потянулись минуты ожидания. Почти совсем стемнело, и лес стал плохо виден. Рассмотрев, что в прямой видимости что‑то появилось шевелящееся, я поднес к глазам бинокль. Линзы были непросветленные, поэтому было плохо видно, но то что к нам приближаются двое бойцов в фуражках, я рассмотреть сумел.

– Идут. Двое в фуражках. Не милиционеры… Пограничники вроде, – сказал я, опустив бинокль.

– Иванов, давай кого‑нибудь навстречу, пусть встретят! – скомандовал сержанту, Тонин.

– Есть! – козырнул тот, и так же пригнувшись, когда подходил, отполз к своим.

Через несколько секунд две тени вышли из ворот и подошли к подходящим фигурам. О чем был разговор я не слышал, но вернувшийся Иванов доложил, что там действительно свои. Семь человек. Трое милиционеров на машине, и четверо пограничников.

– Давай‑давай! – командовал Иванов водителю, протискивающего полуторку в узкий проем ворот.

Наконец въехав во двор, машина свернула налево и почти сразу заглохла, что позволило мне слышать редкие крики боли от сарая с раненными.

Было темно, но командира что разговаривал с майором, я рассмотреть сумел. Это был лейтенант, если судить по кубарям, и сейчас он внимательно слушал что говорит майор объясняя находку на хуторе и последствия этого. Бросив на меня быстрый взгляд, милиционер козырнул и стал командовать своими людьми.

Во‑первых их сразу посадили за стол. Они были голодны, только предупредили насчет спиртного, да и других напитков.

Во‑вторых, я попросил лейтенанта, представившимся Стоговым, помочь в обыске дома и сараев, надеясь на их опыт. Наверняка где‑то было спрятано оружие, которое нам было остро необходимо. Также, пока милиционеры и пограничники быстро ели, я попросил у Иванова, который был в курсе относительно моего назначения, четырех бойцов, желательно из деревни. Молча кивнув, он скрылся с глаз, и через пару минут около меня, стояло четверо бойцов, старшим из них был тот самый рябой, по фамилии Горин.

Дальше я развил бурную деятельность. Нарезал бойцам круг задач. Двое шарили по дому, остальные впрягали в телегу коня и готовили транспортное средство к долгому переходу, смазывая оси найденной смазкой и проверяя ступицы. После чего они должны были заняться козами и курами, подготавливая их к транспортировке.

– Подох! – ткнув стволом винтовки в старика сказал один из пограничников, сержант Слуцкий. Он только что вернулся от сараев, и сейчас был в не самом лучшем настроении.

– Держи, – сказал Курмышев, протягивая мне мой пистолет. Взяв его я спросил у Васечкина тряпочку, оружейное масло, и смахнув со стола объедки, вытащил из кармана оба запасных магазина. Тот, что упал на землю, я успел подобрать. Достав из вещмешка узелок с патронами, я снарядил магазины, после чего занялся чисткой пистолета. Стеклянная лампа стоящая на столе, давала мало света но мне хватало.

– Так это ты их? – спросил лейтенант‑милиционер, усаживаясь напротив.

Его люди вместе с двумя пограничниками уже начали обыск дома и пристроек, кроме двух погранцов сменивших Васечкина на посту, который сейчас набивал желудок на другом конце стола.

– Ну я! – хмуро сказал я. Разговаривать у меня не было никакого желания.

– Хорошо стреляешь. Ловко.

– Дядя научил, – все также хмуро ответил я.

– Он военный? – не отставал летеха. Его явно направил ко мне Тонин, прощупать кто же я все‑таки такой. Поэтому я ответил чистую правду.

– Да. Он начальник особого отдела корпуса. У него ординарец, бывший старшина осназа… после ранения дядя его к себе взял, так вот он и научил меня.

Говорил я почти правду. Дядя у меня, был родной брат матери, и должность та же, а вот со старшиной я немного приукрасил. Вместо старшины выступал родной брат отца, майор ВДВ. Причем они с батей были близнецами. Так что пострелять из оружия мне удалось немало. Как я уже говорил, наша семья не бегала от армии, так что меня начали готовить к ней, как я только начал ходить. Шучу конечно, но все равно, подготовку мне провести успели.

– Понятно! Ладно, пойду посмотрю, что там мои делают, судя по разговору что‑то они нашли, – сказал лейтенант и хлопнув по столешнице встал и поправив гимнастерку направился к дому, откуда действительно были слышны возгласы.

«Надеюсь с начальником особого отдела корпуса я не переборщил. Блин, что‑то у меня с головой, плывет все. Вроде не простыл, горло не болит, нос не заложен. Тогда что?», – на миг замерев я мысленно пробежался по себе, проверяя что не так.

Однако все было нормально, немного болели ноги, но это потому что весь день на ногах, и ныли плечи, от лямок вещмешка. А так все нормально.

«Наверное устал», – со вздохом подумал я.

В это время в круге света появилось несколько парней, шедших от сарая, они вели или тащили на себе нескольких бойцов.

– Что? – вскочив спросил я вставляя в начищенный пистолет магазин и убирая его в кобуру.

– Это те, кто самогону успел хлебнуть. Разморило их, на ходу засыпают, – спокойно пояснил появившийся Иванов, и взяв с блюда одно моченое яблоко, захрустел им.

– Понятно. Когда уходим?

– Майор сказал, как рассветать начнет.

– Да? Лучше бы немедленно, но ладно. Пойду, узнаю что там мои нашли.

Обернувшись, я смотрел на яркое пламя на месте дома. Тризна. Уходя мы подожгли все что только могли. Я был против, но майор приказал.

Раненых что побывали в руках поляков, майор «отправил» сам. Я видел как он плачет, тяжело было ему поднять на своих руку, но сами они не могли. Лейтенант Рощин сам просил, умолял майора убить их. Сам слышал. И майор сделал. Сильный мужик. Вот только седину на висках я раньше у него не помнил, не было ее.

Сзади тихо порыкивал мотор, все стояли на опушке и смотрели на дом где лежали тела наших парней. Мы не стали их хоронить, майор решил устроить тризну, сам решил, не знаю откуда он про нее узнал, но решение был правильное.

– Прощайте парни… и простите нас за все! – тихо сказал стоящий в двух метрах Тонин, и вытерев лицо, развернулся и громко скомандовал:

– Слуцкий, дозор вперед. Все, уходим!

Сержант‑пограничник, который теперь был начальником разведки, кивком показал своим на дорогу и первым ступил на нее.

Я шел замыкающим рядом с телегой, где лежал старшина, укрытый одеялом и сидела Зимина. Бойцы, которые так и не проснулись, лежали в кузове полуторки, там хватило им места. Вихров довольно щурился, шагая рядом с машиной, сжимая в руках пулемет Дегтярева, найденный в доме вместе с семью винтовками, пистолетами летчиков и других командиров, а также пачек документов военнослужащих Красной Армии.

Тогда, увидев удостоверения, лейтенант Строгов сказал, что похоже они этим и до войны занимались.

Еще раз оглянувшись, на миг замерев, я продолжил движение вслед за остальными.

Вещмешок оттягивал плечи, так как я умудрился сунуть в него каравай хлеба и большой шмат соленого сала. Поэтому немного подумав, снял его и положил в телегу у ног старшины рядом с небольшим казаном и мешками с крупой.

Сумерки в лесу стали рассеиваться, вставало солнце, показывая, что начался третий день войны.

Пройти мы успели километра три, или чуть больше, как наша небольшая колонна остановилась, и впереди возникло какое‑то оживление.

– Что там? – тревожно справил старшина.

– Не вижу. Но вроде людей стало больше, – сказал я, вытянув шею и разглядывая что там впереди. Не помогло даже вставание на цыпочки, все равно не видно. Закрывал широкий корпус полуторки, со стоящими в кузове двумя большими сейфами.

– Пойду гляну. Узнаю что там, – сказал я Середе, и посапывающей носиком Зиминой.

– Ага. Давай, – кивнул он, и немного повозившись с болезненной гримасой устраиваясь поудобнее, посмотрел мне вслед.

– Что там, – спрашивал я у бойцов, но получал тот же ответ.

«Не знаю».

Выйдя из‑за полуторки, тихо работающей на холостых оборотах, и вдохнув запах выхлопных газов, с интересом посмотрел на незнакомого пехотного капитана, который что‑то говорил Тонину, при этом активно жестикулируя.

– Это еще кто? – спросил я у Иванова, который стоял неподалеку.

– Тоже окруженцы как и мы. Из полка прикрытия границы. Они должны были усиливать пограничников. Капитан говорит что до заставы под непрерывным обстрелом с воздуха и артиллерией, смогло дойти всего около батальона. Говорил границу целые сутки держали, только вчера утром их сбили с позиций, теперь прорываются к своим.

– Как они здесь оказались? Где мы, а где граница? – вопрос действительно был не праздный. До границы было почти восемьдесят километров, и как они тут оказались, просто удивляло.

– Да вроде у них машины были, я точно не слышал, мы случайно на их лагерь наткнулись. Вот там и услышали.

– Сколько их?

– Больше ста человек. Много раненых.

– А о чем это он так говорит. Больно активно руками машет?

– Сам не знаю. Капитан попросил с майором поговорить наедине. Но судя по всему что‑то важное.

– Понятно. Ладно, я к своим.

Развернувшись, я встретился с глазами лейтенанта Стогова, который положив локоть на капот машины с интересом наблюдал за беседующими.

Насчет милиционеров, я уже спросил у пограничников. Оказалось, они были из Гродненского райотдела милиции. Начали вывозить сейфы, с какими‑то материалами, но попали в окружение, прятались в лесу, где и повстречались с погранцами, дальше двинулись уже вместе, пока не наткнулись на нас.

– Ну что там, – нетерпеливо спросил старшина, когда я вернулся к телеге.

– Еще одну группу наших встретили, – пояснил я.

– Много?

– Да вроде больше ста человек.

– Ого, целая рота.

– Ну да! Рота. Это все что от целого полка осталось, не считая погранзаставы.

– Прикрытие?

– Иванов так объяснил, – пожал я плечами, и отстегнув термос напоил старшину и попил сам.

Разбудив Зимину, я тоже напоил ее.

– Пойду, посмотрю что там с уснувшими, должны уже проснуться, – сказала девушка и зевнув, аккуратно прикрыв ротик ладошкой, подхватила свою сумку и неторопливо направилась к машине.

Стоять нам долго не пришлось. Через десять минут мы продолжили движение.

Иванов был прав их было больше сотни и было очень много раненых.

– Как они сюда от границы дошли? – удивленно покачал я головой.

Теперь была понятна жестикуляция капитана, он не хотел бросать своих людей, но и очень торопился к фронту. Объяснение было просто. Вчера вечером на их дозор, который наблюдал за дорогой, выскочил бронетранспортер с солдатами и следовавшей за ним легковой машиной с генералом.

На дороге больше никого не было, и бойцы воспользовались такой удачей. В кузов гробообразного бронетранспортера полетела связка последних гранат, а кабриолет расстреляли из пулемета, стараясь не задеть ценную добычу. Однако генерал, подхватив лежавший на сиденье автомат адъютанта, открыл ответный огонь, убив одного и ранив, двоих. Ответ был закономерен. Кроме документов погибшего генерала, толстого портфеля с документами, и оружия ничего они не взяли. А вот документы которые успел изучить командир одной из рот, знавший немецкий как свой родной оказались карты с расписанным наступлением немцев на три дня вперед. Вот капитан и метался. Бросить раненых он не мог, но и документы должны были доставить в штаб округа как можно быстрее.

– Нужно уходить, и как можно быстрее. Где вы захватили документы? – спросил он у капитана.

– Почти в двадцати километрах отсюда.

Капитан Климов был начальником штаба восемнадцатого стрелкового полка, и после боев, стал старшим по званию, приняв командование на себя. Сейчас он стоял у тела комиссара полка, забинтованного по самые глаза, около которого уже крутилась Зимина, слушая санинструктора который делал перевязку. Прихватив обоих выживших медработников полка, она стала обходить раненых, и осматривать их.

Телегу за которую я отвечал, загнали на небольшую поляну и стали снимать с нее припасы. Командовал бойцами седоусый ротный старшина. Обрадовавшись такой удаче, а так как мы все равно вливались в этот отряд, я быстро сдал ему свое имущество, освободившись от своих недолгих обязанностей. Припасы были приняты на ура, с продуктами в полку было не ахти. Поэтому убедившись, что все принято по описи, и получив соответствующую бумагу, о приеме‑передаче, я убрал ее в карман и направился на поиски командиров.

Сам лагерь был похож на цыганский табор, все куда‑то бегали спешили, слышны были крики, стоны, даже смех.

Майора я нашел у полуторки, из которой уже вылезли наши «сонные» бойцы, и сейчас усиленно зевая они удивленно оглядывались вокруг. Не понимая где находятся, и заметив единственное знакомее лицо, то есть меня, сразу же накинулись с расспросами. Насмешливо осмотрев всех четырех бойцов, я быстро и довольно сжато объяснил все что было после их «усыпления». Объяснив где устроились наши, я обошел машину и подошел к командирам, собравшимся решать что делать. Всего их было, это считая летчиков, аж, одиннадцать человек. Начиная с младших лейтенантов, заканчивая майором Тониным.

– Товарищ майор, разрешите обратиться, – вытянулся я перед майором.

После кивка, я доложил о сдаче своего хабара местным старшинам, за что получил втык от майора что сделал это без разрешения. Отдав ему бумагу с актом приемки, я получил приказ идти в группу лейтенанта Курмышева, которого майор назначил командиром пулеметного взвода, состоящего из трех трофейных пулеметов с довольно ограниченным боезапасом.

Еще раз козырнув, я развернулся и направился во взвод, где нашел Сашку Кириллова, который уже изучал незнакомую технику.

– О, нашему полку прибыло, – весело оскалился он, увидев меня.

– Да, Тонин направил к вам, – согласно кивнул я, и бросив вещмешок устроился рядом.

– Ну давай, показывай что тут и как.

Тут я немного слукавил, так как прекрасно знал конструкцию пулемета. Как‑то два года назад мы нашли тайник с оружием. То ли партизан, то ли что было вероятнее, бандеровцев. Так что все кто там был успели пострелять из пулемета, который вместе с другим оружием сохранился просто в превосходном состоянии. Да и патроны в цинковых коробках нареканий не вызывали, хотя и было несколько осечек. Оружие мы сдали, что уж там говорить, но без патронов, кончились они. Даже летеха, которого к нам приставили из милиции, тоже изрядно отметился в стрельбе, он даже руку обжег, когда сгоряча схватился за ствол.

Для вида немного повозившись я быстро разобрал пулемет и собрал.

– Ого. Ты что уже держал такой в руках.

– Да нет, откуда. Просто оружие очень люблю, – открестился я.

Наше занятие прервал подошедший Курмышев, который привел остальных летчиков из экипажа Тонина, и еще четырех летчиков которые прибились к группе капитана Климова. Причем один из них, судя по робе был из механиков.

Быстро перезнакомившись с пополнением, я узнал что новенькие экипаж СБ, а механик единственный уцелевший из истребительного полка состоящий из И‑16.

Курмышев достаточно быстро разбил расчеты, и назначил первых номеров. Я же стал подносчиком боеприпасов у третьего расчета, в который входил и Кириллов вторым номером.

– Собираемся, уходим! – закричали командиры, вырывая меня из дремоты.

Вскочив, я одел вещмешок и накинул на плечи две ленты для пулемета. Все, я готов к передвижению. На три телеги и полуторку погрузили раненых, остальных понесли на носилках, и мы медленно двинулись в сторону фронта.

– Сань, а что там слышно, о другой группе которая понесет документы?

– Решили, что до вечера двигаемся вместе, а потом капитан Климов, с несколькими бойцами, ночью пойдет дальше.

– Да? Понятно.

Какими бы ни были планы, они столкнулись с жестокой реальностью.

Нас обнаружили, то ли с самолета‑разведчика который уже полтора часа барражировал над небольшим леском, где мы прятались, то ли из‑за того патруля что вырезал наш дозор, но нас нашли.

Это маленький лес, в который вошли, чтобы спрятаться от появившегося самолета стал нашей ловушкой. Я не знаю сколько немецких солдат нас окружило и участвовало в нашем уничтожении, но перед окопчиком нашего расчета уже лежало два десятка убитых солдата Вермахта.

– Приготовиться к прорыву! – пробежал по рядам уцелевших приказ командиров.

– Какой еще прорыв? У нас же раненые!!! – заорал я Курмышеву, лежащему неподалеку.

Однако все уже было решено. От лагеря ползком и короткими перебежками приближались раненые, оставленные там перед боем. Они должны были прикрыть наш прорыв. Я впервые сталкиваюсь с таким самопожертвованием. Почти сорок раненых, ложились в пулеметные и стрелковые окопчики и устраивались в них. К нашему подползло трое, во главе с тем самым перебинтованным комиссаром. Прорываться решили как раз там где была наша позиция, до соседнего леса тут было «всего» метров четыреста чистого поля. И их надо было как‑то пробежать. Позади был отчетливо виден костер, где метались милиционеры, таская что‑то к нему от машины.

– Уходите, мы задержим их, – сказал один из раненых, комиссар говорить не мог, у него была повреждена челюсть.

– Прощайте братки, – всхлипнул Курмышев.

– Вперед!!!

И почти пятьдесят человек рванули вперед. В атаку. В прорыв.

Я бежал следом за Курмышевым, который на ходу стрелял в кого‑то из подобранной винтовки. Я был испуган, я был в реальном ужасе. Атака это точно не для меня. Видеть, как падают твои товарищи и уже не поднимаются, это реально страшно.

– Танкииии!!! – заорал кто‑то слева.

Обернувшись, я на бегу посмотрел налево, там виднелись выезжающие на поле две квадратные коробки, как вдруг я об кого‑то споткнулся. Впереди уже шла рукопашная, я лежал на земле и смотрел как Курмышев с еще двумя бойцами вломились с разбегу туда же.

Споткнулся я об немца. Подхватив его карабин, я вскочил и несколькими гигантскими прыжками добежал до сечи. Наведя ствол на немца, навалившегося на одного из наших я нажал на спуск. Сухо щелкнул выстрел, и немец обмяк, как и боец под ним. Я не подумал что пуля была способна пробить насквозь не только немца но и бойца. Переживать было поздно, для этого будет время позже если выживу. Справа трое немцев сцепились с Климовым, передернув затвор, я выстрелил в одного из немцев, на втором боек сухо щелкнул. В карабине было всего два патрона. Перехватив винтовку как дубинку, я плашмя обрушил приклад на спину одного из немцев, после на второго, приклад сломался в районе рукоятки.

– Вперед! Вперед!! Не останавливаться! – заорал мелькнувший справа Тонин.

Я помог встать капитану, которого сразу подхватила пара бойцов и последовал за ними, судорожно доставая из кобуры пистолет. Когда я уже вбежал в такой близкий лес, то остановился и выстрелил в немецкого солдата который преследовал нас, после чего побежал догонять своих. Мелькнувшую рядом палку я сперва не принял в расчет, но посмотрев на то что упало рядом, заорал в испуге. Это была немецкая граната. Последним, что помню, был мой гигантский прыжок в кусты.

Разбудил меня смех, простой человеческий смех.

«Я в раю!» – это была первая мысль пришедшая мне в голову, потом я открыл глаза и понял что еще на земле. Вещмешок задравшись лежал у меня на затылке, поведя плечами я стряхнул его и подняв голову, осмотрелся.

Первым что я увидел, это мою задранную ногу. Стараясь не шевелиться, смех был слышен совсем рядом, и то что смеются не наши, я был уверен на все сто, так вот стараясь не шевелиться я осматривался.

Я лежал в густом кустарнике, и он меня прекрасно скрывал, если бы не моя нога обутая в сапог, который и зацепился голенищем за обломанную верхушку одного из кустов. Из‑за чего нога и оказалась задранной вверх, до болей в мышцах паха.

Еще болела голова. Пощупав ее, я обнаружил большую шишку на макушке. Посмотрев на довольно толстый ствол деревца, об который я и затормозил головой, подобрал лежащую рядом пилотку и кое‑как водрузил ее на голову.

ТТ тускло блестя воронением лежал рядом, метрах в двух от меня. Видимо когда я падал, он отлетел туда. Но достать его я никак не мог, не дотягивался. Так и посматривал на него, как в поговорке «видит око, да зуб неймет»

Ногу я не трогал, понимал что если буду сейчас снимать ее то невольно произведу столько шума что сюда сбегутся все немцы что есть рядом, поэтому я замер и через слабые просветы, попытался рассмотреть что происходит снаружи.

Там стояли два немца и о чем‑то разговаривали, один из них держал в руках карабин и на моих глазах одевал на него штык‑нож.

– …е надо, пожалуйста не надо!!! – услышал я чей‑то умоляющий голос где‑то рядом с немцем, проморгавшись чтобы сфокусировать зрение, а то оно у меня стало расплываться и всмотрелся в тело лежащее под ногами у немцев.

Это был тот самый авиамеханик, я его узнал по черной робе. Вот шевельнулась рука чтобы отвести удар штыком, но он не смог. Штык‑нож с легким хрустом вошел в грудь механика.

Попавшаяся мне под руки обломанная палка мне очень помогла, я вгрызся в нее, чтобы не заорать от ненависти. Немцы, перекидываясь веселыми словечками стали удаляться, куда‑то в глубину леса, где была редкая стрельба.

«Уроды, мать вашу!» – подумал я выплевывая полностью изжеванную палку. Как это ни странно, но я их понимал. Я бы сам сделал то же самое, будь я на их месте, ну зачем мне возиться с раненым врагом, лучше уж так. Как бы ни цинично это было, но возиться с чужим раненым, у меня не было никакого желания.

Внимательно осмотревшись и прислушавшись, я убедился что рядом никого нет. Поэтому стал осторожно без лишнего шума снимать сапог с куста.

Сапог крепко зацепился голенищем, поэтому мне пришлось вытащить ногу из него. Вдохнув запах взопревших портянок, я снял сапог с куста, и снова одел его на ногу.

Во время этих акробатических трюков у меня стало стрелять в спине, и я почувствовал, что там что‑то потекло. Проведя там рукой, я тупо уставился на красную от крови ладонь.

«Зашибись, я еще и ранен!» – подумал я вытирая руку о штанину.

Доползя до пистолета, я схватил его и сдув пылинки проверил. В магазине еще оставалось шесть патронов, да один в стволе. Использовал я только один, по тому немцу, что бежал за мной что‑то крича.

Поменяв магазин, я положил пистолет рядом, и сняв вещмешок расстегнул комбинезон и стянул его по пояс, после чего снял окровавленную рубаху.

«Фу‑у‑ух‑хх, ничего страшного!» – подумал я, с облегчением ощупывая спину. Кроме неглубокой борозды, которую пропахал через всю спину маленький осколок, ничего серьезного не было. Сам осколок я нашел в вещмешке, где он застрял в запасных портянках. Повертев его в руках, отшвырнул в сторону и озаботился перевязкой. У меня было три медпакета, которые я добыл вместе в формой, но два из них отдал Зиминой, заныкав один, вот сейчас он бы и пригодился, но я понимал что использовать его, как это ни странно, бессмысленно. Я просто не видел раны, и мне было неудобно это делать.

«Нужно найти кого‑нибудь, кто перевяжет меня», – решил я, и стал снова одеваться. Застегнувшись, одел обратно вещмешок, который прижал к ране одежду, и, подхватив пистолет стал по‑пластунски выбираться из кустарника, замирая при любом шорохе.

«Судя по всему, без сознания я был недолго, вряд ли больше получаса. Может даже меньше», – подумал я, расстроенно посмотрев на часы. Разбитое стекло и раздавленный циферблат ясно давали понять, что с ними покончено. Остановившись, я снял их, и оставил в кустарнике.

Насколько ни разросся кустарник, все когда‑нибудь заканчивается, кончился и он.

Остановившись, я осмотрелся. Вокруг шумел лес, но визуально я никого не заметил. Было такое впечатление как будто я в нем один, однако близкая и редкая стрельба давала понять, что это не так. Еще раз осмотревшись я посмотрел на солнце. Судя по всему, сейчас часа три дня, как‑то так.

Еще раз осмотревшись я осторожно выбрался из кустарника и стараясь не нагибаться, держа спину ровно, а то рана стреляла болью, я стал перемещаться от дерева к дереву постоянно крутя головой.

Прошел я так, где‑то с километр, и шея уже стала побаливать как я заметил движущуюся правее группу людей.

«Не зря я был так осторожен», – похвалил я сам себя, лежа рассматривая два десятка немцев идущих компактной группой в ту сторону откуда я пришел. Прошли они метрах в пятидесяти от меня. Убедившись, что их не видно, я встал и двинулся дальше, еще больше усилив бдительность.

И через полтора часа я вышел на опушку, к широкой полевой дороге, на которой стоял немецкий танк. Рядом с ним возилось четверо танкистов в черной униформе. За дорогой было бескрайнее поле с колосящейся на ней рожью.

«Гусеница слетела», – понял я чем они там занимаются. Бинокль у меня сохранился, так что достав его я всмотрелся в них. И хотя до танка было метров сто пятьдесят, я все равно воспользовался биноклем, и не зря. В тени танка лежал пятый, и курил.

Лежал я на животе, поэтому когда захотелось пить, лег набок, и достав термос, налил себе остатки воды. Термос я фактически опустошил, когда ходил по лесу, все‑таки из‑за потери крови очень хотелось пить.

Попивая из стаканчика я продолжал наблюдение за немцами.

Вот послышался рокот мотоциклетного двигателя, и из‑за поворота дороги выехал мотоцикл‑одиночка за которым сидел офицер. Остановившись, он о чем‑то заговорил с тем самым типчиком, лежавшим в тени, и вскочившим перед подъехавшим офицером. О чем был разговор, я понятное дело не слышал, но понять было нетрудно. Офицер ругался, что так долго ремонтируются, командир танка оправдывался.

Когда офицер, газанув напоследок, уехал, командир танка тоже включился в работу.

Жрать хотелось неимоверно, все свои припасы я отдал на общий стол еще утром, так что смотрел я на них, как на будущее продовольствие. Не на них конечно, а на сам танк. Наверняка там есть НЗ, а это то, что мне доктор прописал. Немного подумав, я достал из кобуры ТТ и проверив его сунул сзади за ремень, так чтобы можно было сразу его выхватить.

После чего встал и убрав по чехлам, бинокль, и термос поднял руки и направился к танку.

«До чего беспечные», – подумал я невольно покачав головой. Меня заметили только тогда, когда я уже прошел метров сорок.

– Хальт! Хенде хох! – сразу же заорал один из них.

Второй дернулся и схватил лежащий на моторном отсеке автомат. Тот самый, который показывают в фильмах про войну. МП. Правда я не видел какой, танкист наполовину закрывал его локтем, не давая понять тридцать восьмой он или сороковой. Хотя мне любого хватит.

– Нихт шиссен! – закричал я тоненьким голосом, – Айм сдаюсь. Это… как его. Их капитулирен. Арбайтн, – показывал я на танк, имея в виду, что могу помочь.

Из пятерых вооружены были трое, у двоих пистолеты и у одного автомат. Кстати, у командира оказался ни много ни мало, а самый настоящий "революционный" маузер в деревянной кобуре.

– Ком. Ком, – подзывал к себе рукой командир танка. Я быстро подошел стараясь не спровоцировать автоматчика. Вооруженные пистолетами немцы хоть и схватились от неожиданности за оружие, но их не вытаскивали оставив кобуры открытыми.

Что мне не понравилось так это то, как один из немцев квадратный блондин смотрел на мой термос.

«Какой же я идиот, на нем же свастика! Ну почему я не оставил все в лесу?» – мысленно поныл я себе.

Автоматчик палец со спускового крючка убрал я отчетливо видел это, но рука осталась на ложе, так что дать очередь для него секундное дело.

– Снэмайт, – сказал командир на плохом русском, указав пальцем на мои вещи.

Я быстро скинул вещмешок, положил рядом чехол с биноклем и стал возиться с пряжкой ремня, стыдливо поглядывая на немцев, мол «вот никак не снимается».

За что я себя похвалил так это за то, что выхватить пистолет можно было только левой рукой, то есть рукоятка была повернута именно в ту сторону. Сделал я это для того, что кобура на моем правом боку была отчетливо видна. Сам сдвинул, так что если я потянусь левой, они должны были среагировать не сразу. Это по идее, а как будет, узнаем сейчас.

– Никак! – сказал я, продолжая возиться с пряжкой.

На лицах немцев были видны ухмылки. Один из них отвернулся и стал рассматривать звено на гусенице.

Левая рука скользнула назад, правая же продолжала возиться с пряжкой, отвлекая внимание.

Что ни говори, но немцы среагировали с похвальной быстротой. То что они прощелкали как я тянусь за пистолетом это можно отнести к тому что они не считали нас вояками, и первые дни войны подтверждали их мнение, так что в войсках Вермахта просто не считали нас противниками.

Первым среагировал тот самый квадратный, метнувшись ко мне. Он же и получил первую пулю.

Стрелял я от бедра, поднимать на уровень лица и прицеливаться у меня банально не было времени, так что это был единственный выход. Спасало одно, я умел стрелять от бедра.

Выстрелив в квадратного, я быстро перевел ствол на автоматчика, и тремя испуганными выстрелами свалил его на землю. Как ни странно, но квадратный помог мне, немного но и это было немало. Дело в том что автоматчик успел нажать на спуск и дергаясь от попадания пуль, падая повел стволом автомата в сторону и прошелся по ногам стоящего рядом танкиста. Выстрелив в третьего, и четвертого я перевел ствол на подранка, держащегося за ногу и выстрелил ему в грудь. Командир танка с похвальной быстротой нырнул за танк, оббежав его я увидел танкиста метрах в десяти от машины, он на бегу пытался вытащить маузер из кобуры. В пистолете оставалось два патрона. Тщательно прицелившись, я выстрелил в него с пятнадцати метров. Немец споткнулся, и заплетающимися ногами продолжил идти, бежать он уже не мог.

Снова выстрелив ему в спину я увидел как он дернулся, но к моему изумлению продолжил идти, правда шататься от этого он стал сильнее.

– Да сдохнешь ты сволочь или нет!!! – возмущенно заорал я перезаряжая пистолет.

Третья пуля вызвала фонтанчик крови на спине немца, видимо я попал в другое пулевое отверстие, и свалила его на колени, однако он продолжал ползти:

– Да что ж это такое????

Немец затих только после пятого выстрела.

Зарядив третий и последний магазин. Я побежал собирать хабар.

– А я думал ты действительно сдаваться идешь. Думал все, сейчас шлепну гаденыша, а тут вон оно как, – сказал вдруг сзади чей‑то смутно знакомый голос.

Держа в руках снятую кобуру с маузером, часы, и документы командира, я быстро обернулся. У танка стоял сержант Слуцкий, и чуть насмешливо смотрел на меня. Из близких кустов выглядывали еще два знакомых лица.

– Вот так всегда, только добуду трофеи, так сразу толпа набежит, – только и сказал я от неожиданности, услышав в ответ громкий смех. Смеялся сержант, смеялись парни, смеялся я. Это была какая‑то психологическая разрядка, после такого трудного и тяжелого дня.

«Стоп. А ведь они все видели от начала до конца! И не помогли? Что это значит? Проверка? Свой‑чужой? О‑о‑очень интересно!» – я перестал смеяться и с подозрением посмотрел на сержанта.

Видимо мои мысли отразились на лице, потому что сержант подавил улыбку, и серьезно посмотрев на меня, сказал:

– Удивляешься почему не помогли? Строгов, да и Тонин считают что ты не тот за кого себя выдаешь, даже подумывать начали…

– Что я на немцев работаю? – с кривой улыбкой спросил я, продолжая стоять на месте.

– Ну да. Думаю, сейчас подозрения на этот счет рассеются, но кто ты все равно непонятно. Ты конечно извини, но твоя версия шита белыми нитками. Так‑то.

– Непонятно. Если бы я наврал, то все бы поверили, да? Но я сказал чистую правду, как бы она нелепо ни звучала. Прими это как данность.

– Ладно, не до этого сейчас уходить надо. Ты зачем вообще на них напал. Только не надо мне говорить, что из‑за оружия, – спросил он, кивая на маузер.

– Жрать охота, – честно сказал я, вызвав новый смех в кустах.

– Хороший ответ. Ладно, собираемся отходим. Демин, настороже, остальным собирать трофеи.

Из кустов вышли трое бойцов, два из которых мне были хорошо знакомы. Один встал посередине дороги и активно крутил головой, прислушиваясь. Другой стал собирать оружие у лежащих танкистов и последний, незнакомый, полез в танк. Документы всех немцев я забрал себе, убрав их в планшет, как и две из десяти банок тушенки и одну пачку галет. Также мне досталась одна фляжка со шнапсом, не пить – для дезинфекции раны.

Оружие, три автомата, пистолет, и снятый с классической тройки пулемет, они забрали себе. Видимо сержант посчитал что маузер и так ценная добыча. Я в принципе был не против, и так хватало тяжести таскать на себе.

– Ты ранен? – спросил сержант увидев кровь у меня на спине.

– Да. Осколок пробороздил спину. Рана не глубокая, просто неприятная, постоянно беспокоит при резких движениях.

– Перевязался?

– А как? Не видно же. Если только поможете?

– В лагерь придем, а уж там, – согласился он.

– Упырев, что там? – крикнул сержант тому бойцу, который продолжал возиться внутри танка.

– Сейчас товарищ сержант. Тут еще гранаты есть и гармонь.

И действительно через некоторое время он стал подавать гранаты, численностью десять штук и аккордеон. Одну из гранат я немедленно прибрал себе, как и музыкальный инструмент.

– Умеешь? – спросил сержант, кивнув на аккордеон.

Я молча продемонстрировал. Накинув ремни на плечи, сыграл пару аккордов «Финской польки».

– Добро, – кивнул он.

Намотав ремень вокруг кобуры, я убрал маузер в вещмешок к тушенке и галетам. Туда же сунул и фляжку со шнапсом. После чего перезарядил магазины последними патронами, закинул вещмешок на плечи, как и аккордеон. Поправив термос, я повел плечами, и поморщившись от боли в спине, сунул за пояс гранату и вопросительно посмотрел на сержанта.

Нагрузив меня дополнительно тремя лентами к пулемету, мы тяжелой походкой зашагали к лагерю, который был в трех километрах от танка. Танк сержант жечь не стал. Сказал что дым быстрее привлечен к нам внимание.

– Вот, товарищ капитан, нашел пропащего, – сказал Слуцкий капитану Климову. Мне хватило одного взгляда на капитана, чтобы понять. Не жилец. Кровавые пузыри на губах, показывали, что пробито легкое. Капитан знал, что осталось ему немного, поэтому взгляд его был спокойный, какой‑то отрешенный.

С усилием кивнув, он посмотрел на меня, слушая тихий доклад сержанта склонившегося к его уху. Пока они разговаривали, я отдал пулеметные ленты подошедшему бойцу, и осмотрелся.

«Бля! Девять человек! Всего девять человек из пяти десятков бойцов и командиров!»

Считая меня, то уже десять, но это не радовало. Трое были тяжелыми, видимо дошли сюда силой воли и на адреналине. Но дальше они уже не ходоки, это считая капитана.

Из знакомых тут были: Слуцкий, Демин. Курмышев с пулевым ранением в ногу, не ходок. Капитан Климов, с ранением в грудь. И один из летчиков, из тех, с которыми я познакомился вместе с авиамехаником.

Бойцы уже вскрывали банки с тушенкой, и доставали галеты, есть хотелось всем.

Сержант закончил доклад, и встав подошел ко мне.

– Чего стоишь? Присаживайся где‑нибудь. Как стемнеет, выдвигаемся, и идем дальше, так что отдыхай и набирайся сил.

– Товарищ сержант, мне бы перевязаться?

– Ах ты черт, совсем забыл. Давай, садись на тот ствол поваленного дерева и раздевайся, я за бинтами, они у Демина есть.

– Не нужно товарищ сержант. У меня все есть, – остановил я его.

Сержант быстро и профессионально обработал мою спину, щедро поливая ее шнапсом, потом что‑то выковыривал у меня в спине, после чего показал маленький осколок, и еще раз обработав, стал ловко перевязывать пропуская изредка бинт через плечо.

– Ну все. Готово.

– Спасибо товарищ сержант. Я смотрю, тут уже поужинали, как вы? Мне компанию не составите? – спросил я у него, решив таким макаром расплатиться за перевязку.

Слуцкий был не против. Поэтому мы открыли одну банку на двоих и съели все галеты, запив их остатками шнапса. Последнюю банку с тушенкой я оставил как НЗ.

– Товарищ сержант, а что с ранеными будем делать? – задал я интересующий меня вопрос.

Поиграв желваками на скулах, Слуцкий ответил. С ранеными остаются двое бойцов, которые будут о них заботиться, остальные идут дальше.

«Правильное решение. В том цейтноте, в котором мы находимся, это единственное правильное решение», – подумал я, и вслух сказал то же самое.

– Это капитан решил. Но ты прав, я тоже согласен с этим. Нужно как можно быстрее доставить этот портфель к нашим.

Пока не стемнело, я, одевшись в подсохшую одежду, побродил вокруг, мне нужен был источник чтобы наполнить термос и флягу водой, кто его знает, когда еще будет возможность. Один из бойцов рассказал, что когда бежал по лесу свалился в какой‑то овражек с водой, и показал направление. Слуцкий услышав куда я иду, тут же нагрузил меня свободными фляжками, то есть дал еще две штуки.

В Белоруссии проблем с водой никогда не было, тем более в таком районе, где везде болота. Так что овражек я нашел быстро, как и текущий по нему ручеек. Попробовав воду на вкус, я определил что она нормальная, пить можно. После чего набрав воды, и вернувшись в лагерь, лег отдохнуть, ожидая подъема, но отдохнуть мне не дали.

Подошедший Слуцкий, присел рядом и тихо попросил:

– Сыграй нам что‑нибудь. Людям это нужно.

– Хорошо, – кивнул я. Встав, подхватил инструмент, и заняв удобное место посередине лагеря чтобы все меня слышали, откинул стопоры, и начал играть.

На что‑нибудь веселое у меня не было настроения, поэтому я играл спокойные мелодии в основном из репертуара своего любимого певца Расторгуева.


А на сердце опять горячо, горячо,

И опять и опять без ответа,

А листочек с березки упал на плечо,

Он, как я, оторвался от веток

Посидим на дорожку, родная с тобой

Ты пойми, я вернусь, не печалься, не стоит.

И старуха махнет на прощанье рукой

И за мною калитку закроет

Отчего так в России березы шумят,

Отчего хорошо так гармошка играет,

Пальцы ветром по кнопочкам враз пролетят,

А последняя, эх, западает.

группа «Любэ» и Сергей Безруков

После «Березы» я спел без музыкального сопровождения «Коня». Потом «Ребята с нашего двора», заменив Гагарина на Чкалова, «Улочки московские», «Ты неси меня река». Учитель, что учил меня играть на гитаре, – не тот который на аккордеоне, – сказал:

«Играешь ты хорошо, можно сказать отлично, но мастером не станешь никогда, нет в тебе этой жилки, но вот поешь… Развивай – у тебя талант!»

Я запомнил его слова, и не бросил, – всегда охотно откликался, если меня просили на какую‑нибудь вечеринку прихватить гитару или аккордеон.

Сейчас хмурые лица бойцов разгладились, слушая меня. Скажу честно, у меня никогда не было таких внимательных слушателей. Они буквально впитывали каждое мое слово. И когда я, вспомнив одну песню, тоже в исполнении «Любэ», из кинофильма «Путь к причалу»:


Если радость на всех одна,

На всех и беда одна,

Море встает за волной – волна,

А за спиной – спина.

Здесь, у самой кромки бортов,

друга прикроет друг,

Друг всегда уступить готов

Место в шлюпке и круг.

Друга не надо просить ни о чем,

С ним не страшна беда.

Друг мой – третье мое плечо –

Будет со мной всегда.

Ну а случится, что он влюблен,

А я на его пути –

Уйду с дороги, таков закон –

Третий должен уйти.

Уйду с дороги, таков закон –

Третий должен…

В конце песни меня оборвал прибежавший часовой, который запыхавшись, быстро сказал:

– Немцы… Цепью идут! Как раз с той стороны, откуда вы пришли, товарищ сержант.

– Уходите, мы вас прикроем, – неожиданно сильным и твердым голос приказал капитан.

– Меня тоже к пулемету, не ходок я, не уйду, – почти немедленно крикнул Курмышев.

Пока бойцы готовили пулеметную позицию, и укладывали у пулемета раненых, которые оставались прикрывать нас, я быстро собирался. Вещмешок за спину, аккордеон на левое плечо, поправить гранату, больно врезавшуюся в живот, и посмотреть на смертников, что оставались, запоминая их.

– Прощайте братцы… и спасибо вам за все! Уходим! – крикнул Слуцкий, вешая на плечо планшет капитана и держа в руках портфель. И мы побежали.

Минуты через три сзади вспыхнула резкая перестрелка, которую перекрывал одиночный пулемет бивший длинными очередями. Через некоторое время к нему присоединилось еще несколько, потом все смолкло.

Как только стрельба стихла, мы все остановились и прислушались.

– Все, кончились наши, – со всхлипом сказал стоящий рядом Демин.

– Не стоять, уходим, – приказал сержант, и мы побежали дальше. При первых минутах мне как‑то не до того было чтобы следить за дорогой, но через некоторое время я присмотрелся и понял что мы делаем большой крюк, и возвращаемся к тому полю, где я убил немецких танкистов. Дальнейший путь к фронту, был только через это поле. На то чтобы обойти его, требовалось слишком много времени, которого у нас попросту не было.

Вышли мы к дороге километрах в шести от того места где стоял танк. На дороге было пусто, но слышно гул двигателей.

– Пропускаем, – скомандовал сержант.

Мы пропустили три грузовика полных солдатами, проехавших мимо в сопровождении двух мотоциклов, и осмотревшись перебежали через дорогу нырнув в рожь. Двигались долго, осторожно, а где и вообще по‑пластунски, когда по еще видной дороге проезжали машины. Диск солнца уже касался земли, когда мы прошли от дороги километров восемь. Вокруг было одно только поле, пересекаемое полевыми дорогами, по которым изредка проезжали машины и мотоциклы, из‑за чего нам приходилось прятаться в высокой ржи.

Шли мы всю ночь, обходя деревни и хутора, где нас изредка облаивали собаки, те которые чуяли и были живы. Под самое утро перед дорогой, по которой мы нагло шли, все равно ночью немцы спят, перед нами выросла темная стена, оказавшаяся лесом.

– Идем вглубь километра на два и встаем на отдых, – скомандовал сержант.

Полянка что мы нашли, была просто идеальной для отдыха, но она оказалась занятой. Услышав редкое мычание и туши коров, я понял что тут целое стадо.

А вот бойцы обрадовались, есть хотелось всем, три банки тушенки что оставались у нас, мы схарчили за пару минут на одной из стоянок во время отдыха.

– Стой, кто идет, – окликнул нас тоненький детский голосок.

– Свои! – немедленно откликнулся сержант.

– Какие такие свои, – спросил уже другой голос, явно старика. От этого голоса отчетливо послышался звук взводимых курков.

– Советские бойцы, – ответил сержант.

– Ну подходь, если действительно свои.

При свете костра тускло сверкнули стволы двустволки, которую дед Апанас, продолжал держать в руках.

– К своим значит идете? Отступаете? – спрашивал он.

Я сидел в стороне кушая хлеб с салом, изредка отхлебывая горячего чая из кружки и с интересом прислушивался к разговору.

– Отступаем, – как эхо вздохнул сержант.

– Задание у нас, как можно быстрее пробиться к нашим и доставить им разведданные.

Сидевшие рядом четверо пионеров, три пацана и девчонка лет тринадцати. Два Ивана, Олег, и Ольга, оживились и продолжили нас слушать.

– Разведданные – это серьезно. Покажу я вам одну тропку, о ней мало кто знает, километров тридцать пройдете, никого не встретите. Места там глухие, болотистые.

– Может вы с нами, дорогу покажете?

– Да куда мне. Видите же, с колхозным стадом. Велели гнать на восток, помощников вот дали, пионеров из нашей школы. А тут самолеты, прямо по коровам стреляют ироды, вот я и загнал их сюда. Как к дороге не поедем так немцы одни, второй день стоим двинуться не можем, много раненой скотины.

– Понятно, – сержант даже и не пытался скрыть своего разочарования.

– А вы летчик? – спросила у меня девочка.

– Летчик, – ответил я согласно.

– А у нас самолет есть, – как припечатала она, отчего я поперхнулся.

– Гхде?.. кхе… кхе. Спасибо, – со стоном кивнул я Демину хорошенько врезавшему мне по спине, забыв о ране.

– У нас над селом бой был. Вот один из самолетов и сел на луг в километрах пяти от села, – ответил вместо девчонки дед, сворачивая цигарку.

– Целый? – оживился сержант, при этом взглядом спрашивая у меня. «Справишься?». Я молча кивнул.

– Да кто его знает. Но летчика из него всего в крови вытащили. Мертвый он был, даже не знаю как аэроплан посадил.

– Целый он. Там только дырка в боку, где летчик сидел. Я сам слышал как один из приехавших командиров, так и сказал:

«Пришлите летчика, аппарат цел. Местность для взлета нормальная. Пусть перегонят его на аэродром», – процитировал неизвестного командира один из мальчишек, белобрысый паренек с царапинами на руке, и хлыстом под ногами.

– Да, там еще красноармейца оставили охранять самолет. Но никто так и не приехал, – сказала девочка.

– Да его наверное немцы уже нашли? – спросил сержант.

– Нет. Вряд ли, тот луг труднодоступен. Туда машина с трудом проехала, если только кто‑то из сельских сболтнул, – не согласился со Слуцким дед, дымя как паровоз.

– Нужно торопиться. Отведете нас? – спросил сержант.

– Я отведу, – вскочил тот самый белобрысый.

– Иван проводит, он знает дорогу, – кивнул дед.

Аккордеон я оставил деду. Было видно как он обрадовался такому подарку. Честно говоря мне уже надоело тащить его на себе, даже помощь бойцов посменно помогавших нести его, не помогла. Так что я хоть и с некоторым сожалением оставил музыкальный инструмент, радуясь что смог отблагодарить деда и детей за помощь, все равно внутренне вздохнул с облегчением.

Так без отдыха, мы энергично зашагали дальше следом за невысоким проводником.

– Вань, а что за самолет? Истребитель? – вопрос был закономерен. Бомбардировщиком я управлять не умею.

– Да. И‑16, – обернувшись, ответил он.

«Точно, дед же говорил что из него одного вытаскивали!» – припомнил я.

Шли мы довольно долго. Чтобы срезать путь нам пришлось идти краем болота, иногда проваливаясь в мягкую сырую почву по щиколотку. Как пояснил нам Иван, чтобы обойти это болото потребуется столько времени, что к самолету мы выйдем только к обеду, да еще и через село идти, оно как раз стояло на границе двух болот, вот и вел он нас тайными тропками.

Звучным шлепком убив очередного комара, я посмотрел на светлеющий небосклон и на часы:

– Четыре утра, светлеет, нужно поторопиться, – сказал я перелезая вслед за Деминым через упавшее полусгнившее дерево.

Мои слова долетели до сержанта и Ивана.

– Тут немного осталось, полчаса и мы на месте.

Парень не обманулся, действительно мы вышли на луг минут через тридцать. Я с подозрением его осмотрел, как я и думал, луг был частью болота. То есть цеплял его краем, а это значило что почва не могла быть на нем пригодной для взлета.

– Стой, кто идет? – истерично заорал кто‑то из кустов.

– Это что часовой? Он еще здесь? – удивленно спросил я у Ивана. Тот только пожал плечами.

– Свои. Сержант Слуцкий, мы летчика привезли, – почти сразу отреагировал сержант. Видимо тоже молниеносно пробежав варианты ответов, выдав более‑менее нормальный.

– Сержант ко мне – остальные на месте, – уже спокойнее, но все равно на нервах выкрикнули из кустов. Мне показалось, что сквозь них что‑то серебрится. С подозрением посмотрев в ту сторону и мельком глянув в спину сержанта, который спокойно шел к кустам, где засел часовой, я спросил у Ивана.

– Вань, а какого цвета самолет?

– Серебристый, – подтвердил мои подозрения мальчик.

– Да? Странно… – я замолчал задумавшись.

«Командирский? Насколько я знал окраска на самолетах сейчас стандартная, зеленая. Были случаи, что некоторые командиры полков и дивизий тянули с покраской оставляя свои самолеты серебристыми и красными, неужто и мне такой попался?»

Я припомнил мемуары одного из немецких летчиков истребителей. Тот писал, что в начале июля, встретился с эскадрильей «ишачков», из восьми самолетов, которых возглавлял И‑16 покрашенный в красный цвет.

– Вань, а ты не знаешь в каком звании был летчик?

– Сержант вроде. Треугольники у него были, как у товарища сержанта.

«Еще страньше и страньше. На командирском летал простой летчик. Что бы это значило?»

Однако ответа у меня так и не было. В это время выглянул сержант и махнул рукой, подзывая нас.

Первым делом мой взгляд прикипел к «ястребку», стоящему под тенью деревьев, а не к молодому пареньку в красноармейской форме, который повесив винтовку на плечо, поправлял воротник.

«Ишачок» был красив. Звезды на крыльях и хвосте были тщательно прорисованы. Сомнений не было, он был командирский.

– Тип восемнадцать, – сразу определил я.

– Нужно торопиться. Чем быстрее взлетишь, тем лучше. Сам должен понимать, – сказал подошедший сержант, поправляя немецкий автомат на плече.

– Я понял, – кивнул я, и сбросив на густую зеленую траву вещи, энергично зашагал к самолету.

Пробежавшись по всем узлам, я открыл перекрытый бензопровод и заглянул в кабину. На сиденье лежал буквально пропитанный кровью парашют, и летный шлемофон. Вся кабина была забрызгана кровью, посмотрев на немаленькую дыру в боку, я просунул в нее кулак, который свободно прошел, и вздохнул.

«Командирский, а рации нет!» – подумал я глядя на пустою нишу для радиостанции. Достав парашют и шлемофон, я залез в кабину и запустил двигатель. Сыто взревел, он только после третьей попытки, прогрев его и погоняв на разных оборотах, заглушил и вылез из кабины. Оглядев наполовину ушедшие в почву колеса, сказал сержанту, который с надеждой смотрел на меня:

– Нужно почву посмотреть, где взлетать буду.

Пока Демин срубал ветку, и заострял ее, я осмотрел оружие. Вооружение – 2 пулемета ШКАС, и 2 пушки ШВАК.

– Не стандартно. Обычно на таком типе четыре ШКАСа стоят, – сказал я сержанту который стоял рядом, проверяя боезапас. К моему удивлению он практически не тронут.

– Баки почти полные, две трети, боеприпас фактически тоже. Его что, сразу сбили? – озадаченно спросил я у Ивана, однако ответа не было, никто не знал.

Оставив парней у самолета, я вместе с Деминым стал проверять луг. Мы шли по нему, осматривая кочки ямы и твердость почвы методично протыкая верхнего слоя почвы острием палки. И чем больше мы шли, тем больше я хмурился. Слишком мягкая. Внимательно осмотрев колеи что оставил ишачок при посадке, я только покачал головой, и остановившись, задумчиво посмотрел на самолет.

Махнув рукой Демину, я направился обратно к самолету.

– Значит так. Почва мягкая взлетать будет трудно. Но есть одна возможность. Я выведу его на открытое место, подготовлю к взлету, и вы все будете держать самолет за хвост, как только я махну рукой, отпустите. Понятно?

Первым делом я стал разбираться, что мне брать с собой. Поэтому достав из вещмешка вещи, которые мне пригодятся, отдал его сержанту – у него не было, и, повесив ремень маузера на плечо, туда же где и планшет с картой и документами наших и немецких солдат, стал готовиться.

Очки погибшего летчика я отдал Ивану на память, а сам надел немецкие, зеркальные. Портфель мне привязали к ноге, выше колена. С помощью бойцов одев и застегнув парашют, и сунул пилотку за пояс, натянул шлемофон, стал слушать инструкции Слуцкого:

– Запомни, отдашь их командиру не ниже полковника, понял?

– Понял, товарищ сержант. Главное до наших долететь, а там видно будет. Все будет в порядке не волнуйтесь, я помню сколько наших за эти документы жизнь отдало. Перелечу фронт, там и найду где сесть.

На самом деле у меня были другие планы. Я собирался долететь до ближайшего аэродрома, желательно истребительного и сесть там.

Пожав всем руки, я подарил свой термос Демину. После чего с трудом втиснувшись в кабину, и завел электропуском двигатель. Взревев на высоких оборотах, «ишачок» с трудом тронулся с места и слегка переваливаясь, выкатился на открытое место.

Убедившись, что бойцы меня держат, я застопорил тормоза и стал поднимать обороты. Вот корпус задрожал и стал заметно подпрыгивать. Убедившись, что обороты поднялись до нужного мне уровня, я махнул рукой бойцам, одновременно отпуская тормоза.

«Ишачок», как будто получив пинка, стал резко разгоняться. Пробежавшись метров двести, он оторвался от земли, и под мой ликующий вопль «я лечу», стал подниматься ввысь. Убрав шасси, я осмотрелся, и убавив обороты мотора, экономя горючее, стал слегка наращивая скорость подниматься до километровой высоты.

Летел я ни много ни мало, а в сам Минск. Именно где‑то там находился штаб округа, и чем быстрее я доставлю портфель, тем лучше.

Что ни говори, а очки были классные, я мог даже смотреть на солнце, проверяясь не атакуют ли там меня. Крутить головой приходилось постоянно. Вдали были видны чьи‑то самолеты, но чьи они я не знал, так что продолжал править, сверяясь с картой, к столице Белоруссии.

Лететь пришлось почти час, пока я не понял, что серая дымка вдали с дымами пожарищ и есть Минск. В стороне от меня, на расстоянии примерно километра три, подходила к городу очередная девятка лаптежников.

«А что это шанс. Если я сшибу хотя бы пару, да еще на виду у города, то попасть в истребительные войска станет не такой уж и трудной задачей!»

Так накручивая себя и продолжая следить за воздухом, я стал подниматься выше. За время моих маневров, город оказался гораздо ближе, я уже висел на двухкилометровой высоте, наблюдая за бомберами и ожидая момента к атаке. Немцы меня видели, да и трудно было не заметить, небо было чистое, но все равно продолжали готовиться к пикированию, правда собравшись более компактной кучей. Я понимал, что они скорее всего уже вызвали помощь, так что нужно было торопиться.

Как только головной «Юнкерс» клюнул носом, явно готовясь пикировать, резко бросил свой «ишачок» встречно‑боковым курсом. Ветер свистел в пробоину и открытую кабину, но очки помогали просто замечательно.

– Черт, а оружие то я не проверил. Вот что значит не пользоваться им! – простонал я вслух.

«Я даже не знаю, на какой прицел оно установлено. Ну, будем надеяться что на стандарт, сто пятьдесят метров. Вот сейчас и проверим!» – уже мысленно подумал я.

Короткой очередью протрещали пулеметы и пушки. От не отвернувшего «лаптежника» отлетели какие‑то куски фюзеляжа и он, выбросив густые клубы дыма вращаясь полетел вниз. Резко взяв штурвал на себя, я из глубокого пикирования через левое крыло, развернул «ишачок» и снизу атаковал замыкающего «лаптежника». Среди летчиков‑истребителей сорок четвертого года этот примем назывался «ухват». Сработал он и здесь.

После моей очереди в его желтое брюхо, самолет взорвался в воздухе и большой огненной каплей, в мелких обломках полетел вниз, на окраины города. Чудом увернувшись от обломков, я увел «ишачок» в сторону.

Дальше атаковать было бессмысленно, стрелки собьют. Скорость я фактически потерял. Поэтому отлетел от строя «лаптежников», выстроившихся в оборонительный круг и удалявшихся от меня. Тоже кругооборотом стал наращивать скорость и набирать высоту. Без господствующей высоты бить их было проблематично, тем более на «ишачке». Подловят!

Набрав высоту, я стал подходить к строю ближе. Заметив, что они еще больше сплотились, приготовился к атаке.

Вот что было странно, немцы опасались меня, это было видно, но сбрасывать бомбы не спешили, было видно что они еще не теряли надежды разбомбить свою цель, от которой я их отогнал километра на полтора. Ее кстати я видел, это была вся затянутая дымом железнодорожная станция.

Несмотря на то, что я был в первом бою, за обстановкой в воздухе следил и четверку приближавшихся мессеров заметил. Понимая, что больше шансов не будет. Я стал пикировать на ощетинившийся пулеметными стволами строй бомбардировщиков. Увернувшись он огненной струи ответного огня, с трехсот метров дал очередь по кабине третьего «лаптежника», он был самым удобным для атаки.

Самолет почти сразу вывалился из строя и кувыркаясь понесся вниз. Вот от него отделилась фигурка и полетела рядом, через некоторое время открылся парашют.

Как ни был я занят атакой, но о «худых» помнил, поэтому на выходе из атаки резко дернул «ишачок» в сторону, уходя от пушечных очередей, и почти мгновенно вернул обратно, успев вдарить по гашеткам, когда мимо пронеслись две стремительные худые тени.

«Повезло? Нет? Да или нет?» – думал я делая мертвою петлю, уходя от второй пары.

«А‑а‑а‑а, горит сука!!!»

И действительно, оставляя дымный след, ведущий пары не выходя из глубокого пикирования, воткнулся в землю. Я хорошо разглядел вспышку, на месте падения, в километре от станции. Тут почти сразу стали разрываться бомбы. «Лаптежники» не долетая до цели, стали избавляться от своего груза. Я все‑таки заставил их отказаться от налета.

В глазах потемнело от перегрузки, когда я выходил из очередного пике, пытаясь поймать одинокий мессер, но тот, предупрежденный товарищами, успел уйти из‑под атаки.

«Почему они сбросили? А‑а‑а, наши!» – понял я, заметив пять приближавшихся точек. Понять, что это наши истребители было нетрудно. Однако оставшаяся тройка мессеров просто так отпускать меня не собиралась, поэтому мне приходилось прилагать все свои летные умения, помноженные на опыт летчиков прошедших войну, чтобы не только уходить из‑под атак, но и самому стрелять, причем прицельно.

«Правильно летчики называли «ишачки» «ежиками»!» – подумал я в очередной раз встречая в лоб атаку «худого». Но на этот раз он не успел увернуться от очереди, и пушечные снаряды вспороли его от носа до хвоста.

Это было последнее, что я мог сделать, патронов больше не было, выпустил последний боезапас, поэтому мне пришлось просто молча крутиться, уходя из‑под огня. Я уже получил несколько попаданий, да и бак был практически пуст, так что долго крутиться я не смогу. Собьют, ироды.

Уворачиваясь от очередной атаки, я посмотрел где помощь. Три истребителя атаковали бомберов, а вот двое были уже близко. Это подстегнуло немцев, и они, поняв что я пустой, бросились в двойную атаку. Я знал, как от нее уйти, но тут мотор зачихал.

«Б…я, бензин!!!» – только и успел я дернуть штурвал в сторону, как по мотору и правому крылу забарабанили снаряды.

Выбросив клубы дыма, видимо попали зажигательными, «ишачок» понесся вниз, и как раз в это время помощь на МИГах сцепилась с немцами. Откинув борт, я чуть довернул штурвал и с трудом выбросил внезапно уставшее тело наружу.

«Сбили, все‑таки сволочи!» – изумленно подумал я, падая на город, меня поразила техника пилотирования немцев – я их делал как щенков. Или мне попались молодые пилоты или я недооценил свой потенциал.

В это время мы фактически крутились над Минском. «Ишачок» густо дымя, падал куда‑то в район парка. Вот на моторе возникло пламя, и ястребок огненным шаром врезался в землю, повалив несколько деревьев. Понимая что тянуть не стоит, немцы все равно дерутся с нашими, я дернул за кольцо на бедре.

Дальше произошло страшное. Маленький парашют вышел, но выдернуть основной не смог, то ли его склеила кровь, то ли неправильно уложили, и я с диким воплем с километровой высоты, стал падать на город, пытаясь затормозить руками.

Вы знаете, что такое ужас? Да, тот самый, от которого впадаешь ступор. Так вот я теперь знаю.

Не переставая орать, я падал на город, какой‑то частью мозга, я хладнокровно прикинул.

«Судя по направлению ветра и скорости моего падения место моего приземления будет крыша вооон того дома!»

Однако главное сознание продолжало пребывать в ступоре и орать.

Как ни странно, из этого состояния меня вывел немец из бомбардировщика, который опускался неподалеку. Этот гад, пару раз выстрелил в меня, когда я пролетал мимо него метрах в пятидесяти. Успев обматерить его, я быстро прикинул что можно сделать. Выход только один дотянуться до выпускного парашюта и выдернуть основной, что я и попытался сделать.

Вы когда‑нибудь пробовали выгнуть руки назад и что‑нибудь там сделать? Нет, не получится? Так вот мой вам совет. Прыгните с поврежденным парашютом и у вас все получится, поверьте моему опыту. Изогнувшись, я ухватил за парашют и стал его дергать. Резко дергать. С треском парашют полностью раскрылся на высоте примерно метров сто от земли.

Сапог с и так поврежденным в кустах голенищем, от рывка практически слетел с моей ноги, но я успел растопырить пальцы, из‑за чего он повис бултыхаясь, готовый вот‑вот слететь.

«Не удержу!» – понял я чувствуя как слабеют пальцы, и начинает сводить ногу от напряжения. Тут поток воздуха от земли немного приподнял меня и тряхнул, от чего сапог слетел и под мой возмущенный крик, с пятидесяти метров полетел вниз.

– Твою мать, Гаврюшов, это шо такое я вам ешо сказал? Шоб вы эту хрень перенесли туда, а не сюда. А вы шо сделали? – дыша перегаром орал старшина.

Старшину Данилюка в госпитале не любили, более мелочного куркуля встретить было просто невозможно. Как он попал на должность завхоза, тайна за семью печатями, но даже главврачу что либо получить от него, доставало немало проблем.

– На меня смотреть!! – опять заорал он, когда один из бойцов хотел посмотреть на воздушный бой что шел над городом.

Пять бойцов угрюмо насупились, старшину тихо ненавидели все бойцы охранного взвода, и то что они попали под его командование на время разгрузки привезенного материала, не доставляло им удовольствия.

В дворике госпиталя, где у склада с открытым бортом стояла полуторка, из которой почти все выгрузили, бойцы слушали разглагольствования старшины, как внезапно услышали близкий возмущенный вопль:

– Сапо‑ог! Сапо‑о‑о‑ог!!!

Бойцы в недоумении закрутили головами, как послышался звук удара и последующего за ним падения. Повернувшись к старшине, они увидели занимательную картину. На утрамбованной земле, лежал, раскинув руки и ноги старшина, а рядом с ним командирский сапог.

– Твою ж мать, – снова послышалось где‑то рядом. Один из бойцов поднял голову и увидел парашютиста спускающегося на них. В нем привлекало то, что к ноге был привязан большой желтый портфель, развивающаяся портянка, и пятнисто‑красный парашют.

– Мне пожалуйста сто грамм водочки и огурчик, и усе… – послышалось от старшины, после чего последовал громкий храп.

– Живой, гад, – сплюнул один из бойцов, конопатый красноармеец Федюнин.

Меня приподняло над большим трехэтажным зданием, в котором я без труда узнал госпиталь, и опустило на пристройку, крытую железом. Железо гулко встретило мое приземление, не успел я облегченно выругаться, как опустившийся было парашют, внезапно наполнился воздухом, и резкий порыв ветра потащил меня по пристройке.

Боец‑зенитчик, что лежал сейчас на операционном столе, имел тяжелую осколочную рану в ногу, и трое врачей с операционной сестрой боролись за его ногу. То и дело слышалось:

– Зажим!.. Убрать кровь!.. Есть один осколок! Тампон!

В открытое, несмотря на инструкцию окно, было слышно звуки прифронтового города. Стрельба зениток, привычный мат завсклада, чьи‑то возмущенные крики, рев авиационных моторов.

За окном операционной была крыша пристройки, и в последние дни частенько один из врачей вылезал на нее покурить и прогуляться. Поэтому громкий бум на пристройке они услышали довольно четко.

– Да куда еще!!! – послышалось почти сразу, и последующие за ними звуки, заставили одного из врачей оторваться от раненого и с недоумением посмотреть на окно, где были слышны странные быстрые звуки. Бум‑шлеп, бум‑шлеп, бум‑шлеп. Мимо окна привлекая внимание желтым портфелем и полуразмотанной портянкой пробежал кто‑то непонятный. Почти сразу послышались звук ломающихся веток, и радостные крики, перемешанные с болезненными ойканьями:

– Жив! Цел! Ой… Б.я. Жив. Уй! Ха‑ха. Цел!

Мимо окна, мелькнув красно‑белым, опускался парашют.

– Нужно будет узнать что это было, – сказал врач, вернувшись к раненому, которому уже зашивали рану.

Гадский ветер потащил меня по крыше. Попытка затормозить ни к чему не привела, меня потащило дальше, из‑за чего пришлось быстро перебирать ногами. Ремень, которым был привязан портфель, больно врезался в ногу, из‑за чего я постоянно морщился.

Тут пристройка кончилась, и я полетел на растущее рядом дерево. С хрустом веток я повис на стропах в полуметре от земли.

Облегченно вздохнув, я быстро осмотрелся. Ко мне уже бежали люди, причем преимущественно в военной форме. Первым добежал боец с винтовкой. Опасаясь, что мне могут принять за немца, я быстро заорал:

– Свои, б.я!!

– А то я не понял, что так материться только наши могут, – ответил запыхавшийся боец, и прислонив винтовку к стволу дерева стал помогать мне спуститься.

Тут налетели остальные, и меня мгновенно освободив из строп, и ремней парашюта стали кидать в воздух, дружно скандируя и крича не впопад.

– Ай маладец, пятерых сбил… – радостно кричал лейтенант‑грузин, командуя бойцами что меня качали. Спину начало стрелять болью.

– Молодец, ай да летчик… Вот, настоящий сокол.

Перед лицом мелькали разные лица, и руки.

– Да поставьте меня на землю, мне к командованию надо у меня важные разведданные!

– Смирно! – рявкнул кто‑то рядом.

Бойцы ловко поймали меня и поставили на землю, после чего быстро выпрямились и замерли.

Я тоже встал по стойке "смирно", стараясь незаметно проверить сухие ли штаны, а то до этого было как‑то не до того.

«Уф, сухие, что странно!»

Командир, что скомандовал, стоял неподалеку и чуть насмешливо наблюдал за моими манипуляциями, явно поняв что я делаю. А вот меня он сразу напряг. В двух метрах от меня стояли два командира, один политрук с синими петлицами и с глазами особиста, другой майор авиации. Именно политрук и командовал.

– Представьтесь! – снова скомандовал он. Майор же молчал. Позади них, метрах в пятидесяти, стояла черная «эмка», из которой выглядывал боец в пилотке и с синими петлицами.

«Явно ихняя машина!» – понял я и смущенно ответил.

– Всеволод Суворов… – и замолк, сказать мне больше было нечего. Это не в окружении, где нет возможности проверить мои слова, тут проверить могут.

– Какой полк? – нахмурившись спросил политрук.

– Никакой, мне семнадцать, я собираюсь поступить в летную школу, – хмуро ответил я.

Меня удивила странная реакция майора, он резко встрепенулся и с интересом посмотрел на меня, что‑то прикидывая в уме. После чего они с особистом быстро переглянулись. А то что он особист, я был уверен на все сто, не раз имел с ними дело, друзей у отца много.

– Бойцы свободны, – скомандовал политрук, и повернувшись ко мне сказал:

– Нужно поговорить.

В это время у «эмки» остановилась полуторка, из которой с грохотом посыпались бойцы, у командира вылезшего из кабины, была красная повязка комендатуры на рукаве.

– Я их задержу, – быстро сказал он и направился к комендачам.

– Так, у нас мало времени. Хочешь стать летчиком‑истребителем? – быстро спросил майор.

Что‑что, а для меня это был сюрприз, и сюрприз немалый.

– Конечно хочу, – возмутился я.

– ЛаГГ знаешь?

– Немного знаю, управлять умею, – ответил я осторожно.

– Кто ты и откуда, мы узнаем позже, а дело тут такое…

…при эвакуации подбитой машины, его механики притащили севший на вынужденную истребитель. Майор сразу прикинул, что это шанс, потери от немецких истребителей действительно были большие, вот он и пошел на небольшое должностное преступление оставив и отремонтировав самолет.

– …никто не может с ним справиться. Наш самый опытный пилот поднялся, сразу сел, и сказал что им управлять невозможно. Истребитель есть, а посадить в него некого. Даже соседи от него отказываются.

– Ну это понятно, мне он тоже не сразу дался, – кивнул я, недоумевая, я то зачем в бомбардировочном полку, а майор был именно оттуда.

– Но дался?

– Да!

– Хорошо, я понимаю что надолго ты у меня не задержишься, но хотя бы неделю с прикрытием, все легче. Так слушай меня. Ты сержант Суворов, пилот связного самолета семнадцатого бомбардировочного полка. Утром двадцать второго вылетел на поиски севшего на вынужденную машины капитана Ильина, но был подбит истребителями и сел на вынужденную, дальше сам сообразишь.

– А сколько я в полку?

– Пусть будет две недели. С одиннадцатого.

– А документы, – быстро спросил я, заметив, что комендачи идут к нам.

– В штабе, сдал на замену, – успел сказать майор.

– Товарищ майор, капитан Воронов, дежурный наряд комендатуры. Разрешите обратиться к летчику?

– Обращайтесь, – кивнул он.

– Ваши документы, – это уже мне.

– У меня их нет… – начал я говорить. Майор и политрук, который действительно как я и предполагал оказался особистом данного полка, подтвердили, что по счастливой случайности они оказались моими командирами, и что я сдал по приказу начштаба полка документы на замену. Капитан записал мои данные и пожав руку, поблагодарил за сбитые. И когда мы подходили к машине к нам подбежал конопатый боец с моим сапогом в руке, и спросив разрешения у майора обратиться к летчику, отдал мне сапог, сказав:

– Большое вам человеческое спасибо товарищ летчик, – с чувством сказал боец.

– Да ладно, еще собью, – засмущался я, и по команде майора сел на заднее сиденье машины.

Положив портфель на сиденье между собой и политруком, я вытащил из кармана комок портянки и намотав ее на ногу, одел сапог. В машине это было неудобно, но я справился.

– Теперь давай послушаем, кто ты и откуда, – как я и опасался начал задавать вопросы особист.

– Всеволод Суворов. Семнадцать лет. Сирота. Умм, сын полка. Генерал Рычагов друг моего отца помог с учебой, дал приказ командиру полка, вот я и научился немного летать…

– Ха, немного. Это единственный случай, чтобы один летчик, за ОДИН бой, сбил ПЯТЬ самолетов противника. Да еще и на И‑16. Да еще и мальчишка который еще не состоит на службе! – покачал головой впереди сидящий Некрасов.

– Ну ладно, как научился летать немного понятно, но вот о генерале лучше молчи. Его сняли с постов, как недисциплинированного и не справившегося с обязанностью руководителя, – спокойно сказал особист, дождавшись, когда майор замолчит.

– Ясно.

– Теперь давай рассказывай откуда у тебя этот портфель.

Майор Никитин и старший лейтенант госбезопасности Никифоров, ехали в штаб в ВВС фронта, где собирались просить летчика на ЛаГГ. Были у них там знакомые, но тут им попался я. В соседних истребительных полках, никто на ЛаГГах летать не умел, а тот летчик который на нем прилетел в штаб фронта с приказами, был сбит и сейчас в госпитале. Я даже не знаю фарт это, или просто удача так попасть, но как бы то ни было, мы уже подъезжали к зданию которое занимал штаб ВВС.

– …и тут у меня боезапас кончился, ну я и стал крутиться, пока они меня в «ножницы» не взяли.

– Какие «ножницы»? – сразу же ухватился Никифоров. К штабу мы подъехали минут десять назад, и сейчас стояли около ряда таких же машин и вели разговор. Они узнавали меня, а я их.

– Ну это когда два истребителя одновременно атакуют по боковым векторам. Вот я и назвал их «ножницы», – выкрутился я.

– Понятно. Ладно, идите разведотдел, там все сдашь, и доложишься, а мы пока твоей легендой займемся, – сказал лейтенант.

Маузер я оставил в машине по совету майора, слишком ценная вещь для простого сержанта, так что любой командир мог меня обидеть отобрав, мол у меня и так есть ТТ. Очки тоже оставил, на всякий случай.

«Политрук» уже скрылся в дверях, как к ним подошли мы с майором.

Не успели мы войти в фойе, как какой‑то командир заорал на меня.

– Кто такой, почему в таком виде?

Повернувшись, я увидел подполковника, который привлекая к себе внимание блеском сапог, выпучив глаза возмущенно смотрел на меня. Вид я имел действительно непрезентабельный, а что вы хотите, поползай по немецким тылам, сам похожим станешь. Мне ничего не оставалось, как только вытянуться по стойке "смирно". Никитин открыл было рот, но тут меня спасли, и кто? Сам Павлов.

– Где этот герой, что пятерых сбил? – услышал я гулкий голос за спиной, от входной двери.

Обернувшись, я увидел генерала армии, который с интересом смотрел на нас. Позади него толпилась его свита из семи человек.

– Сержант Суворов, – представился я. Вряд ли он ждал ответа лично от меня. Вопрос он задал всем, но ответил я.

– Так это твоя работа? – он сделал неопределенный жест вверх рукой.

– Да, товарищ генерал. Я летел с особо важными разведданными, но повстречался с немцами, пришлось принять бой.

– Пришлось принять бой? – с недоумением спросил Павлов. После чего усмехнувшись, сказал:

– Все бы летчики так воевали. Молодец, будешь представлен к награде и повышению в звании. Миронов проследи, – обернувшись сказал он стоящему за ним полковнику, тот кивнул и что‑то записал.

– Служу трудовому народу, – выкрутился я, заметив движение брови майора.

– Что за разведданные, – сразу приняв деловой вид спросил он. Я отдал портфель и быстро рассказал как они попали мне в руки, не упустив ничего, добавив в конце:

– За них сотня наших бойцов и командиров голову сложила. Там план наступления немцев, документы убитого немецкого генерала и рапорт капитана Климова, и товарищ генерал…

– Да говорите.

– Двадцать пятого июня, бойцами сержанта Слуцкого, был обнаружен тяжелораненый красноармеец. Прежде чем он скончался, успел рассказать кто он и откуда. Боец был из Брестской крепости, они еще держатся. Из восьми тысячи бойцов в живых осталось около семисот, не хватает воды, их отрезали от реки, им приходиться пить мочу. Нет медикаментов, и практически закончились боеприпасы, но они держатся и ждут. Помощи ждут. Бойца отправил майор Гаврилов. Это все что я знаю.

Выслушав меня с каменным лицом, Павлов со своей свитой и местным начальством скрылись в одном из кабинетов, а ко мне подошел неприметный батальонный комиссар, с такими же повадками как и у Никифорова, и приказал следовать за собой.

– Савельич, это мой пилот, – как к старому знакомому обратился Никитин.

Чуть усмехнувшись, комиссар, поздоровался с Никитиным, попросил пройти к нему в кабинет чтобы снять показания о пребывании в тылу немцев.

Заметив, как я поморщился, когда садился на стул, хозяин кабинета спросил:

– Что ранен?

Я кивнув, ответил:

– Вчера еще, осколком гранаты спину посекло.

Сняв трубку телефона, майор сказал:

– Спелов у себя? Давай его ко мне в кабинет.

Положив трубку, он спросил у Никитина, который присел на свободный стул.

– Значит твой пилот? Связной? Угу! И пять немцев свалил. Угу. Ты кому лапшу на уши вешаешь? Так, сержант, ну‑ка выйди.

О чем они разговаривали я не слышал, но когда подошел военврач с медицинской сумкой и постучал, они уже мирно пили чай.

– Проходите. Вот Игорь, у парня осколочные ранения посмотри что там.

Медик долго ковырялся и рассматривал мою «ссадину», но после того как смазал чем‑то и заново перебинтовал, сказал:

– Его нужно на пару дней под наблюдение врача, как бы заражения не было, – после чего собравшись вышел.

– Ничего наша Мариночка хороший врач, опытный, вылечит, – сказал Никитин.

– А теперь, хм, сержант, давай излагай свою эпопею, – приказал бригадный комиссар Трусаков.

Поймав разрешающий взгляд майора я стал излагать. Как вылетел на поиски сбитого самолета и как я сам оказался сбит.

– Какой говоришь «ишачок»? Восьмой? Серебристый? Так‑так‑так, – зарылся он в бумаги.

– Вот. Нашел. Двадцать третьего числа. И‑16 командира полка подполковника Жерина, который семнадцатого июня сломал ногу и сейчас находится на излечении, вылетел на прикрытие наших войск, в тринадцать часов сорок семь минут дня. Истребитель пилотировал временно закрепленный за ним, сержант Пермин. В результате первых минут боя летчик был ранен и сел на вынужденную, где и скончался от потери крови. Прибывшая на место посадки группа механиков вывезла тело, сообщив что самолет исправен, требуется летчик. Рапорт техник‑лейтенанта Смакова. М‑да. Вечером была послана машина с летчиком… Никого значит там не было? – спросил он у меня.

– Нет. Только боец охраняющий его.

– Как его фамилия?

– Не знаю. Вроде Федей его сержант называл.

– Действительно, судя по рапорту Смакова, оставлен Федор Мальцев.

Я пожал плечами, кто и что там оставил, я не в курсе.

– Ладно, давай теперь о том, где ты ТАК научился летать!

А вот тут я завис. Пришлось сказать о генерале Рычагове, добавив, что если есть какие вопросы, то пусть задают ему. Насчет полетов отделался общими фразами, что научили с разрешения генерала.

Чем поставил комиссара в тупик. Судя по его виду, информацию он добудет по любому.

– Ну, в принципе неплохо, есть конечно шероховатости в рассказе, но пойдет, потом отшлифуете, – изучая документы которые я доставал из планшета и, по мере рассказа клал перед ним, сказал комиссар.

– Распишись вот тут. И помни что майор Никитин за тебя поручился.

Внимательно посмотрев на своего будущего командира, я кивнул.

Расписавшись, где он мне показал, сперва прочитав написанное, что вызвало одобрительный смешок у Никитина, вышел в коридор, ожидая своего командира. Понимание того, что теперь я постоянно буду под наблюдением, не давало мне возможности расслабиться.

– Что, уже все? – спросил у меня подходящий Никифоров. Вид он имел слегка бледноватый, но довольный.

– Да, велели ждать, – кивнул я.

Когда мы выходили из здания, нам пришлось посторониться, пропуская генерала Павлова. Вид у него был – мертвому не позавидуешь. Настолько бледным он был.

– В штаб фронта, немедленно!

Что было примечательно, так это то, что тот самый полковник Миронов нес привезенный мной портфель.

– Ну все хватит, пора в полк, – сказал майор, провожая их взглядом.

Мы сели в машину и поехали к выезду из города.

В полку мне не понравилось. Где капониры, где зенитки? Где маскировка. Нет, маскировка конечно была, но какая? Самолеты стоят фактически открыто, разве что под деревьями, да некоторые под масксетями. Насчет зенитных средств. Один счетверенный "максим", и снятый со сбитого лаптежника крупняк – это не зенитки, а так – для самоуспокоения.

Я внимательно осматривался, когда мы ехали по полю к палаткам, где был штаб.

«М‑да, навоюем мы тут» – подумал я, отлипнув от окна. Проехав очередного часового и группу механиков что‑то тащивших к полуразобранному СБ, который стоял совершенно открыто, без всякой маскировки.

– Давай сперва санчасть, а потом уж и ко мне, – сказал Никитин, и велел выглянувшему на шум подъехавшей машины дежурному показать где санчасть.

– М‑да, видок у тебя, – внимательно осмотрев меня, сказал он.

– Вы товарищ лейтенант, три дня по немецким тылам поползайте и у вас такой же будет.

На мою отповедь, лейтенант только беззлобно рассмеялся.

– Лейтенант Буров. Виталий. Вечный дежурный можно сказать, – сказал он протягивая руку.

– Сержант Вячеслав Суворов. Летчик‑истребитель, прибыл к вам для дальнейшего прохождения службы.

– О, так это ты на новом истребителе будешь летать?

– Я.

– Тяжело тебе будет. Непростой аппарат.

– Почему. Мне нравится. Для сопровождения, бомбовозов самое то. Движок конечно слабоват, но вооруженность о‑го‑го.

– Ты что, летал на них? – искренне удивился Виталий.

– Летал. Честно скажу, тяжело было, пока не дался он мне. А потом я на нем такое вытворял, что у‑у‑у‑у, – закончил я, чтобы не завраться.

– Вот медсанчасть. Там военврач Лютикова заведует. Марина. Ух, строгая, – кивнув на землянку, сказал он.

– Разберемся.

– Марина Васильевна, я к вам нового пациента привел. Никитин приказал осмотреть и доложить результат ему лично, – сказал он высокой миловидной женщине лет двадцати восьми, которая что‑то писала за столом.

– Проходите, – показала она мне на кушетку у окна под потолком.

– Ну давай. Я в штаб, а то там Синяков за меня остался, а он еще то, недоразумение. Еще натворит что‑нибудь, – сказал лейтенант и быстро скрылся.

Врач мне понравилась, в моем вкусе. Тем более белая шапочка и халатик, очень красили ее.

– Что у вас? – спросила она, отрываясь от записей.

– Как воспитанный человек, я сперва представлюсь. Вячеслав Суворов, летчик‑истребитель. Очень, рад с вами познакомиться.

– Ну что ж очень приятно. Так что у вас за ранение?

– Осколочное в спину.

– Раздевайтесь и ложитесь на кушетку.

Пока она доставала из шкафчика инструменты я быстро разделся, но лечь не успел.

Обернувшись, Марина Васильевна, густо покраснела и сказала:

– До пояса. Я имела ввиду до пояса.

– Оденься‑разденься, – бурчал я натягивая комбинезон до пояса. Да, духан если честно шел от меня еще тот. Да и где мне мыться, время было?

Марина Васильевна быстро освободила меня от повязки и стала внимательно осматривать спину, после чего взяла со стола какой‑то большой предмет и стала водить над спиной, изредка касаясь спины. В одном месте мне кольнуло. Заметив, что я дернулся, она спросила.

– Что‑то есть?

– Да, колет.

– Здесь? – спросила она убрав предмет, в котором я узнал магнит обратно на стол.

Путем ощупывания, вроде игры «холодно‑горячо» она нашла и извлекла осколок, после чего стала чистить рану, и промывать ее. После перевязки и уколов от столбняка, она сняла халат и надев фуражку подхватила несколько листков, вышла, сказав мне перед этим:

– Лежите тут. Я через полчаса вернусь, и устрою вас в стационаре, нужно полное обследование, – после чего выпорхнула наружу.

Лежать мне быстро надоело, выглянув и убедившись что рядом никого нет, я хотел было выбраться наружу и сходить к стоянке самолетов посмотреть на свой, и пообщаться с механиком, как кто‑то заслонил собой дверной проем.

В дверях стоял невысокий крепыш, в звании капитана, и с интересом смотрел на меня.

– Так это ты наш новый летчик?

– Я… наверное.

– Капитан Борюсик. Командир БАО. Ну давай на довольствие вставать будем. Документы твои у особиста, если что.

Положив на стол несколько бланков, и с удобством устроившись за столом, капитан достал из кармана карандаш, и вопросительно посмотрел на меня.

Вздохнув, я ответил таким же взглядом. Хрена я что понимаю в этих бумажках, пусть спрашивает.

– Так, размер обуви? – начал он спрашивать, и заметив, что я себя обнюхиваю, добавил:

– Банька, вечером будет.

– Сорок второй, – ответил я.

Я быстро выкладывал в ответ на вопросы капитана свои данные, а сам изучающе разглядывал его. Сомнений не было – я его знал.

В параллельном классе учился Лешка Борюсик. Мы скорешились с ним на летной теме. И если я был знаменитой фигурой у нас в школе, все‑таки летчик, да и фильмах снимался, то Леха пользовался другой славой. Он был перворазрядником по боксу, в основном из‑за фамилии, чтобы не смеялись. Так вот прадед у Лехи пропал без вести в первые дни войны, будучи командиром БАО в одном из бомбардировочных полков в районе в Старого Быхова, и такое совпадение мне казалось странным.

Леха перенял эстафету от отца, который тоже искал деда, так что мы пересеклись с ним в одном из архивов, я искал сведенья об заинтересовавших меня летчиков, а он прадеда. И я ему помогал тогда, никаких сведений мы не нашли, но о прадеде я теперь знал многое.

– Извините, а вас не Кириллом Васильевичем зовут? – спросил я у заполнявшего бланки капитана. Вопрос можно было и не задавать, он был копия с выцветшей фотографии, что я видел у Лехи дома.

Оторвавшись от явно нелюбимой для него писанины, он удивленно посмотрел на меня.

– Все правильно, это я и есть, – ответил прадед Лехи.

А вот мне было не так весело от узнавания, потому как я точно знал, что капитан Борюсик служил в совершенно другом полку.

– Ты что, меня знаешь? – спросил меня капитан, заметив, что я задумался.

– А? Что? А да… Нет, не знаю просто фотографию видел. Вы там стоите с женой, родителями, и двумя летчиками. Капитаном и лейтенантом.

– Точно это нас в Москве сняли, в тридцать девятом году, – обрадовался капитан.

– Да, ваша жена еще младенца держала, – припомнил я.

«Прадед Лехи!» – подумал я.

– Точно у меня же Костик в Москве родился, когда у моих родителей гостила, едва в роддом увезти успели.

– Это да. Но мне сказали, что вы в другом месте служите в Старом Быхове?

– А, это я в другом полку служил. Наш семнадцатый, всего месяц как сформирован, вот и понадергали народу с разных частей. Самолетов дали, и служим, – пояснил капитан.

Вот это новость. Нет, я конечно номера действующих бомбардировочных полков не знаю, но то что перед самой войной было сформировано несколько, был в курсе. И то, что капитана Борюсика перевели в один из них, ни в каких документах не значилось. Да и про семнадцатый полк я не помнил, скорее всего сгорел в первые дни войны, а формировать новый не стали, и такое бывало.

– А откуда ты про меня знаешь?

– Летчик один семьей хвастался, вот в фотоальбоме я вашу фотографию и увидел, он рассказывал про вас, мельком, но я запомнил, память хорошая. Хотя честно говоря вспомнил я вас не сразу.

– Это наверное Львов, или лейтенант Камов.

Я пожал плечами, сказав, что с летчиком знаком лишь мельком, просто поболтали и разбежались.

– А как он выглядел?

Припомнив, как выглядел капитан Львов, погибший двадцать третьего июня во время бомбардировки аэродрома, я достаточно точно описал его.

– Ну точно, Сашка Львов, вы когда виделись‑то?

– Да в сороковом и виделись, он кстати хороший специалист по технике пилотирования.

– Это точно, он на своем «ястребке» в небе Испании шестерых свалил.

– Вот и я о том же.

Поболтав о том о сем, капитан пообещал все сделать быстро и вышел, оставив меня в тяжелых раздумьях.

«Параллельный? Да нет, не может быть. Тут все как у нас, никакой разницы нет! Или все‑таки?»

Вот за такими мыслями и застала меня военврач Лютикова.

– Больной я же не велела вам двигаться.

– Устал лежать, – ответил я уклончиво, и сел на скамейку.

– Через час будет баня, после вы получите свежее белье, а сейчас я вам покажу вашу кровать в стационаре. До конца лечения вы будете находиться там.

– Хорошо.

Меня без всяких проволочек устроили на койке в соседнем помещении, гордо называемом «стационаре», где было всего четыре койки, и велели ждать бани, за мной пришлют вестового.

После баньки, сделанной бойцами БАО из старой палатки, и печурки, я одел свежее белье, и накинув больничный халат направился обратно в санчасть, как мое внимание привлекла красная ракета, и звуки запускаемых авиационных моторов. Мимо пробегали летчики и члены экипажей, устремляясь к самолетам, некоторые на бегу бросали на меня заинтересованные взгляды.

– Вить, что случилось? – поймал я за рукав «вечного дежурного».

– Срочный вылет. Немцы почти у города, нужно разбомбить переправу, – успел ответить он и побежал куда‑то в сторону нескольких спецмашин, стоящих группой под масксетью.

– А я как же? А меня?

Развернувшись и придерживая полы халата, я побежал в штаб.

– Товарищ майор! Почему без меня? – сразу же спросил я.

– Так, боец. Как нужно обращаться к старшему по званию, – нахмурив брови рявкнул седовласый капитан, который склонился над картой.

– Извините. Товарищ майор, разрешите обратиться? – спросил я у Никитина

– Обращайтесь, – хмуро ответил он.

– Почему бомбардировщики вылетают без прикрытия? Я готов к вылету!

– Готов? А вот Лютикова сообщила что ты еще неделю не сможешь летать, раны будут беспокоить.

– Пятерых сбил, не беспокоили, а тут будут, да?

– Ты самолет осмотрел? Пробный вылет для ознакомления сделал? Карты местности изучил? Я тоже понимаю, что могут не все вернуться, но ты пойми. Просто так я тебя выпустить не могу. Вот изучи пока карты нашей зоны ответственности, – всучил мне карты майор и выпроводил из штаба.

Прижав к груди тоненький сложенный лист, я несколько секунд постоял, после чего развернувшись направился к взлетной площадке.

На моих глазах восемь бомбовозов по одному тяжело оторвались от поверхности взлетной полосы, и натужно гудя моторами стали набирать высоту создавая боевой строй.

Проводив их взглядом пока они не скрылись с глаз, я прошел мимо часового и направился к стоянке самолетов, именно там по моему мнению должен находиться мой ястребок.

– Стой, кто идет? – отреагировал второй часовой. Что хорошо, так это то, что аэродром хорошо охранялся, видимо что‑то было, раз приняли подобные меры.

– Свои, – отреагировал я.

– Пароль?

«Ого, у них тут еще и пароли есть?»

– Не знаю. Я в санчасти лежу, мне его не говорили.

Из‑за одной из палаток выглянул молодой паренек и с подозрением уставился на меня. У стоянки находилось три палатки, вот их‑то и охранял часовой.

– Товарищ лейтенант, тут какой‑то подозрительный шастает, – обратился он к кому‑то, не спуская с меня взгляд.

Из‑за палатки вышел Виктор, и посмотрев кто тут «шастает», велел часовому пропустить меня.

– Ты чего ходишь? Тут смотри, с охраной у нас строго, стрельнут еще ненароком.

– Да истребитель свой хотел осмотреть, – сознался я, шмыгнув носом.

– А‑а‑а. Ну тогда сейчас Семеныча крикну, он будет твоим механиком.

И действительно, через минуту ко мне подошел сорокалетний старшина, на ходу вытирая измазанные маслом руки масляной тряпкой.

Несколько секунд мы изучали друг друга. Семеныч мне понравился, была в нем какая‑то жилка, надежность. Было видно, что с моим самолетом все будет в порядке. А вот я механику по‑видимому не понравился. Озадаченно оглядев меня, он спросил с сомнением:

– Так это вы будете сержантом Суворовым?

– А что не похож? – спросил я выпятив грудь.

– Не похож. Мал еще.

– Говорят, со временем это проходит, – вздохнул я в ответ, протягивая руку.

– Сержант Суворов. Вячеслав. Можно просто Слава, или Сева, я привык.

– Кхм. Старшина Морозов. Виктор Семенович. Все меня зовут Семенычем, так что и вы можете так же.

– Ну что вы Виктор Семенович, разве так можно? Воспитание, будь он неладно, крепко вбито ремнем отца, так что не обессудьте.

Рукопожатие у старшины было крепким, но и я был не слабак, так что в изучающем меня взоре механика появилось искреннее удивление.

– Ладно. Самолет осмотреть хочешь?

– Ну да, мне же на нем летать.

– Пойдем тогда.

Истребитель находился не на стоянке бомберов как я думал, а отдельно под маскировочной сетью, немного в стороне.

С механиком нужно дружить и я понимал это как никто другой. Поэтому разглядывая устранимые повреждения довольно кивал головой. И не притворялся, работа была сделана мастерски.

– По крылу прошло и кабине?

– Точно, – довольно кивнул Семеныч, сам он смотрел не на самолет, а отслеживал мою реакцию.

– Хорошо сделано, отлично даже. Однако, то что он стоит открыто мне не нравится. Нужно сделать капонир для самолета, и бочек с бензином. Это ведь бензин?

– Да, восемь бочек по двести литров.

– Так вот вырыть капонир, укрытие для горючего, и противовоздушные щели, а то я их видел только у штаба.

– Хорошо, сделаем. Только вот капонир… Не приходилось делать.

Я быстро объяснил, как они делаются и на какую глубину.

– Самолет готов к взлету?

– Да. Баки полные, боезапас тоже. Полное техобслуживание он тоже прошел.

– Понятно. Кстати, а что это там дымится?

– Где? А, это утром «мессершмитты» налетели, вот и подожгли пару машин и поврежденный Пе‑2. Потушить все не могут.

– Вот для этого капониры и нужны, они боятся только прямого попадания.

– Сделаем, – кивнул старшина.

В общем встреча удалась. Он показал что специалист, и я тоже, что не лыком шит и многое знаю, так что мы остались довольными друг другом.

Пока Семеныч, записывал мои требования, я изучал машину. Было жарко, поэтому я скинул халат, повесив его на сучок на одном из деревьев, и сверкая свежей повязкой, продолжил осмотр.

Попросив подержать карту, я залез в кабину, и немного повозившись на жестком без мягкого парашюта сиденье, стал осматривать управление.

«То же самое что и в нашем ЛаГГе. Ну никакой разницы» – понял я, осмотревшись. Рука привычно легла на рукоятку газа.

– Виктор Семенович, я попробую запустить двигатель. Отойдите от винта.

Дождавшись, как только старшина отошел в сторону, я нажал на пуск стартера, и сжатым воздухом запустил мотор. Выдав холодный дымный выхлоп, истребитель заорал на высоких оборотах. Сбавив обороты, я стал понемногу газовать, внимательно слушая мотор. Убедившись, что он прогрелся, убавил обороты до минимума и вылез из кабины. Осторожно спустившись на землю, я под любопытным взглядом старшины подошел к капоту, и прижался к нему плечом, вслушиваясь в работу мотора.

– Ну что? – спросил он, как только я отошел в сторону.

– Норма, – кивнул я и только сейчас заметил Никифорова который прислонившись плечом к стволу березы с интересом наблюдал за нами.

Это напомнило мне, что я под плотным колпаком, не удивлюсь что Никифоров знает наш разговор с Борюсиком до мельчайших интонаций.

«Во вляпался!» – успел подумать я, как в это время над аэродромом пронеслись две стремительные тени, с таким знакомым ревом моторов, который даже заглушил работу моего истребителя, в рев вплеталось странное тарахтение, и только через несколько секунд я сообразил, что это работают пулеметы.

– Мессеры!!! – заорали где‑то рядом.

Стремительно развернувшись, я присел на корточки и пристально посмотрел на двух «худых», которые выходили из атаки.

«Сейчас они сделают круг и снова атакуют!»

– Самолет к бою, – заорал я, и метнулся к кабине.

– Куда? Стоять!!! – услышал я под рев ЛаГГа, но было поздно. Старшина уже убрал колодки, и я стронул истребитель с места.

Мессеры еще не вернулись, и я воспользовался этим для взлета. Мы встретились с ними, когда шасси уже оторвались от земли, на встречных курсах. Приподняв нос, я дал длинную очередь из пулеметов и пушек. Самолет слушался меня как никогда. Кстати «почувствовать» технику у меня получалось почти сразу, что изрядно удивляло отца. Даже на сложном в управлении ЛаГГе, на котором отец крутился дня два, пока его не почувствовал, у меня таких проблем не было, технику я «понимал» сразу.

Один из мессеров наткнулся на мою очередь и огненным комком покатился по взлетной полосе.

«М‑да, на симуляторе было тяжелей!» – успел подумать я, мельком посмотрев на горящие обломки. Нужно набирать себе бонусы, как я только что сделал.

Воспользовавшись тем что второй «худой», ведомый пары, растерянно стал крутиться над аэродромом я ввел истребитель в горизонтальный полет, продолжая наращивать скорость.

Как бы там ни было, но немец решил отомстить, а не спастись бегством, как я думал, он сделает, по общей натуре немецких асов, если они получают по носу. Мы уже удалились от аэродрома километров на десять, как немец атаковал меня со стороны солнца. Но я ждал ее и был готов. Резко ушел в вираж. Он применили стандартную позицию для атаки, сверху со стороны солнца. Без очков и шлемофона было тяжело, но я справлялся. Развернувшись, я продолжая наращивать скорость старательно уходя от немца. Убегал я от него на высоте метров четыреста, как он снова атаковал. Резко бросив самолет в пике, я ушел в сторону и, пропустив немца, пользуясь тем, что он из‑за высокой скорости пронесся мимо, довернул истребитель и, поймав в прицел, нажал на гашетку, однако немец успел уйти из‑под атаки, и пушечные снаряды только подняли фонтанчики земли сбоку от пролетевшего мессера.

Из‑за пике я набрал нужную мне скорость и заняв позицию над «худым», и короткими очередями прижимая его к земле. Но немец оказался удивительно вертким и постоянно уходил из прицела до того как я нажимал на гашетки. Вот мессер пронесся прямо над штабом полка, едва не задев одну из палаток крылом, где стояли люди и махали рукам, я тоже пронесся над ними, стреляя из пулеметов.

«Надеюсь, там ни в кого гильзами не попадет!» – успел подумать я, когда пронесся мимо.

Подшиб немца, я в километрах шести от аэродрома, когда он попытался оторваться от меня на высоте, уйдя на вертикаль. Но я ждал именно этого, и успел поставить огненный заслон, на который он и напоролся. Заметив, что тот задымил и убавив скорость стал планировать на сбоившем моторе, почему‑то не пытаясь выпрыгнуть, хотя высота в двести метров позволяла это сделать. Подлетел сбоку и, уравняв скорости, показал пальцем на него и на свой аэродром.

Немец сделал вид что не понял, поэтому мне пришлось немного отойти от него и дать очередь над фонарем, после которой немец согласился повернуть к аэродрому.

«Блин, на это даже я не рассчитывал!» – весело подумал я, сопровождая немца к аэродрому. Тот выпустил шасси и стал планировать с заглохшим мотором на полосу. Убедившись, что его «приняли», и уже вытащили из кабины, повел истребитель на посадку.

С привычным шиком зайдя на глиссаду посадки, я опустился на все три колеса и без "козла", докатился до места стоянки, где меня уже ждали.

Когда вылезал из кабины, меня ослепила яркая вспышка. Проморгавшись, чуть в стороне, метрах в двадцати, рядом с «вечным дежурным» увидел старшего политрука, довольно что‑то крутившего в фотоаппарате, после чего он снова сделал снимок, когда я вылез на крыло. Потом меня принял «на руки» не очень добрый Никифоров.

– Сев, хлеба дай, – попросил Олег.

Потянувшись, что заставило меня поморщиться, я взял с тумбочки тарелку с разрезанным небольшими кусочками белым хлебом, и поставил на табурет рядом с Олегом.

Наворачивая манную кашу, он с интересом читал газету, вернее очерк обо мне. Утром привезли пачку газет, где была статья о Сталинском соколе, сбившем шесть, и принудившем к посадке седьмой самолет. Что ни говори, а тот старший политрук оказался профи, и статья действительно была написана хорошо. В заглавии была моя фотография, где я стоял на крыле истребителя держась одной рукой за кабину, в больничных штанах и с голой перевязанной грудью, с улыбкой на лице.

В общем‑то я тогда морщился, спина болела, но на фото почему‑то казалась, что это была обаятельная улыбка, ну да ладно.

В заглавии корреспондент написал.

«Даже ранеными наши летчики продолжают сбивать немецко‑фашистские самолеты!!!»

Сама статья брала за живое. С утра ее успели прочитать уже все в полку, так что до нас один из экземпляров дошел сильно замусоленным, однако не потерял своей привлекательности. Я трижды прочитал очерк, расположенный на двух страницах. Оказалось, корреспондент откуда‑то узнал, куда меня увезли, и захотел взять интервью, сейчас на фронте нужно было подобное, яркое. Чтобы показать как мы бьемся.

Вот он и приехал на аэродром, общаясь с майором Никитиным и капитаном Смолиным, оказавшимся начштаба полка. Комиссара не было, он улетел на бомбардировку, я в это время возился с ЛаГГом, как налетели немцы. Так что старший политрук стал свидетелем неравного боя, как было написано в статье. Мало того, он еще и успел сделать несколько снимков, не все они попали в газету, но четыре было. Это на заглавии, где я на крыле. Потом огненный комок сбитого немца, и мой истребитель, набиравший высоту, второй мессер в кадр не попал, успел уйти на вираж. Третий снимок, это когда мы пролетали над штабом. Снимок получился классным. Было видно улепетывающий «худой» и стреляющий по нему ЛаГГ. Ну, а четвертый, это понятное дело немецкий пилот, и на заднем фоне сам Ме‑109, в котором копались пара механиков. В снимок хорошо попали пулевые отметины на крыле и фюзеляже.

– М‑да, за такое ордена дают, – не без зависти сказал Олег, аккуратно сложив газету и вернув ее мне.

– Наверное, – пожал я плечам, что вызвало новую вспышку в ране.

Когда я вылез из кабины, у меня вся спина была в крови. Края раны разошлись во время перегрузок. Да и пару раз хорошенько приложился спиной о бронеспинку, что вызвало сильное кровотечение. Так что меня почти на руках унесли в лазарет, где Марина Викторовна ругаясь, наложила восемь швов. Как только она закончила, я попал в горячие руки корреспондента, после него и командованию полка. Даже секретарь комсомольской организации заглядывал. Правда заметив что я туплю на его вопросы в которых ничего не понимал, как‑то быстро собрался и исчез, а я удостоился от Никифорова, который заглянул позже, изучающего взгляда.

Меня не ругали, даже поблагодарили, теперь они на заметке у начальства, а это не могло не радовать их. Так что мне дали маленький втык, за то что взлетел раненым и велели лечиться. От полетов меня отстранили на время лечения, пока не заживет спина, и вот уже вторые сутки я лежу в стационаре вместе со штурманом одного из бомбардировщиков. С бомбардировки вернулось только шесть машин. Один сбили над переправой, второй сел на вынужденную, не дотянув до аэродрома десяток километров. Вот на нем и летел Олег. При приземлении, в отличие от остальных членов экипажа, он сломал пару ребер и вывихнул плечо, так что сейчас с тугой повязкой на груди он доел принесенный дежурным бойцом обед, и, убрав грязные тарелки на поднос, где уже лежали мои, и тихонько откинувшись на подушку, сказал:

– Скучно.

– Что есть, то есть, – согласился я с ним, доставая карту, и разложив ее на кровати, стал изучать. Иногда мне помогал Олег, подсказывая что и как.

На вешалке висела моя форма с синими петлицами, и треугольниками сержанта ВВС. Честно говоря, мне ее дали «голую», фурнитуру – отдельно. Похоже, так было не принято, потому как Олег удивленно поднял брови, когда начвещсклада принес ее, но промолчал. Зато когда я пришивал всю фурнитуру, ругаясь на мою криволапость, учил как правильно пришивать знаки различия, в которых я ничего не понимал, что кстати вводило Олега в недоумение. По его мнению я должен был это знать как «отче наш». А до этого приходил начстрой, который заполнял на меня анкету, заставив написать автобиографию. Присягу у меня приняли майор Никитин, капитан Смолин, комиссар Тарасов, и политрук Никифоров он же, кстати и летную книжку мне принес, куда внесены были все мои сбитые.

– Эй? Раненые, вы здесь? – послышался голос в окне, и шуршание осыпающейся земли.

– Нет, на Луну улетели, – буркнул я не отрываясь от карты.

– О, Витек. Что случилось? – отреагировал Олег.

«Вечный дежурный» заглянул к нам и сказал:

– Готовьтесь, вечером начальство приедет. Награды вручать будет.

– Может награду? – не понял Олег, удивленно посмотрев на меня.

– Не, за уничтожение переправы и срыв наступления немцев многие представлены к наградам.

– Понятно. Если бы не статья, то никто бы не пошевелился, а тут сразу… Эх, – расстроенно махнул рукой Олег. В сбитом над переправой бомбардировщике погиб его друг, и Олег часто вспоминал его.

– А ты чего в дверь не зашел? – спросил я у Виктора.

– Да ну. Там Марина Викторовна, я лучше так… – то что он опасался врача я уже понял, только вот за что? Нужно будет спросить у Олега.

– Ладно, я побежал. Мне еще комиссара встретить нужно.

– А где он?

– Да к соседям умотал, должен скоро вернуться.

– А, ясно. Давай заходи если что, – сказал я ему и снова лег на живот, продолжив изучение местности.

– Слушай Олег, а я думал что награды через некоторое время вручают. Ну, там проверки, подготовка бумаг? Что‑то быстро, тебе не кажется? – спросил я после некоторого обдумывания.

– Это не относиться к медалям и ордену Красной звезды. Насколько я знаю, они есть в нескольких количествах у командования. То есть могут награждать без согласования. остальные – да, только через штабы, и бюрократию.

– Понятно, – вздохнул я.

– Эх, наши улетели. Как они там сейчас?

– А куда они?

– Немцы рвутся к городу, вот и получили приказ бомбить колонны.

– Да? На СБ? Странно. Слушай, а я ведь видел у вас на свалке разбитых самолетов бипланы И‑153 «Чайка». Так это же отличные штурмовики. Мало того что они могут незаметно подобраться, так ЭРесами так проредить колонны, что ого‑го.

– Да вроде есть. Так это Борюсик весь хлам, что в окрестностях был сюда свез.

– Молодец он, одним словом. Так вот, если привезти в порядок пару штук, то это идеальные машины для штурмовки.

– Их там штук шесть, насколько я помню… А что можно сказать Никитину, пусть подумает. Я сейчас, – с кряхтением встав и держась за бок, Олег с болезненным выражением лица направился к выходу. Ребра его действительно беспокоили.

– Куда? – услышал я вопрос Марины Викторовны.

– Мне срочно в штаб надо.

– Для чего часового у входа поставили? Для того чтобы вы снова не сбежали. Скажите мне, я передам.

– Хм, может пусть лучше он сам придет?

– Схожу, и узнаю. Ждите.

Вернувшийся Олег аккуратно сел на место, и сказал:

– Из‑за этого часового, мы тут как в изоляции.

Я смущенно опустил голову. Часового поставили из‑за меня. Вчера сбежал к своему самолету, узнать как там дела с капониром и маскировкой, но был отловлен и возращен обратно. Вот Никитин и приказал поставить часового, так что выхода нам теперь из стационара не было. Даже в туалет приходилось ходить в ведро, что стояло в углу.

Вместо Никитина пришел капитан Смолин, начштаба, это он тогда отчитал меня за нарушение субординации, когда я возмущался что бомбовозы вылетели без прикрытия.

– Ну что у вас? – спросил он, входя палату.

Идею штурмовиков он уловил на ходу и записав мое мнение по использованию бипланов быстро ушел. Самолетов действительно катастрофически не хватало, и моя идея пришлась к месту. И‑153 это не ЛаГГ, тут с управлением особых проблем нет, так что пилотов на них найдут, в полку немало безлошадных летчиков, несмотря на приказ отправлять свободные экипажи в тыл, в ЗАПы.

– Хоть бы музыку принесли, – сказал я, с надеждой посмотрев на дверь. Мне было просто невыносимо сидеть и ничего не делать, просто лежать и лечиться, активная натура требовала больше движения.

– А ты что умеешь? – с интересом спросил Олег.

– Бренчу помаленьку, – уклончиво ответил я.

– Гитара?

– И гитара, и аккордеон.

– Так это не проблема у Сашки Жука в третьей эскадрильи есть гитара.

Гитару нам принес Виктор, я как раз в это время чистил маузер, так кстати заглянувший на огонек, и остался с нами, так как я почти сразу стал играть.

Через три часа прибежал дежурный из штаба и сказал чтобы ждали, вручать нам награды будут прямо в палате, как раненым.

И действительно, через некоторое время мы услышали на грани слышимости, чей‑то голос, потом троекратное "ура".

– Идут, – тихо сказала Марина Викторовна, заглянув к нам. Через минуту занавеска в палату резко распахнулась, и в палату вошел полковник ВВС, в сопровождении командования полка. Там присутствовал даже комиссар полка, которого я видел второй раз, в первый раз разглядеть не успел, слишком быстро пробежал мимо.

– Ну здравствуйте, герои.

– Здравствуйте.

Я сидел на кровати, лежать на спине как Олегу, мне было запрещено, так что мы оба осторожно встали приветствуя полковника.

– Лежите‑лежите, – махнул он рукой когда мы успели встать.

Я сразу же плюхнулся обратно, с интересом разглядывая полкана и комиссара.

Сам полковник был обычным, я даже кажется видел его в штабе ВВС фронта, и пока полковник хорошо поставленным голосом вещал за что мы награждаемся, я рассматривал комиссара.

Мне он понравился. Было видно что это не штабной политработник, а боевой летчик, о чем свидетельствовал новенький орден Боевого Красного Знамени, рядом с еще двумя орденами.

– …награждается сержант Суворов орденом Красной Звезды с присвоением звания старший сержант, – закончил он, и наклонившись приколол орден к моей пижаме.

– Служу трудовому народу.

Олегу как и мне дали Красную Звезду. Что меня удивило так это количество награжденных, их было вместе со мной всего одиннадцать человек из тридцати участвовавших в вылете. Но потом я припомнил, что в сорок первом очень редко награждали, и понял что награжденных даже много.

Перед самым закатом, когда мы только стали обмывать награды, и я спел на бис, так полюбившихся летчикам «Орлят», пришел приказ на перебазирование полка. Немцы в очередной раз прорвали фронт.

Начались торопливые сборы. Мимо санчасти постоянно проскакивали полуторки и другая техника, гудели моторы самолетов готовящихся к перебазированию на другой аэродром.

Мы тоже собирались. Для санчасти подогнали ЗИС, и три бойца стали грузить вещи, на которые им указывала Лютикова.

– Эй, болезные вы тут? – заглянул к нам «вечный дежурный».

– Не видишь, собираемся, чего тебе? – спросил Олег, завязывая горловину сидора. Он уже был в полной форме, сняв больничную одежду, которую уже загрузили на машину.

– Да я не к тебе. Сев, тебя майор Никитин вызывает, – сказал он мне. Я в это время стоял у окна и оправлял складки за спину. Командирский ремень застегнутый на предпоследнюю дырку, плотно опоясывал талию. Поправив фуражку, я обернулся к Виктору, беря с тумбочки кобуру с мазером.

– Иду.

Мои вещи были уложены в новенький сидор, что мне выдали вместе с формой.

Торопливо шагая за лейтенантом, я спросил у него:

– Самолет дали? Что‑то ты в летном комбинезоне.

– Ага. «Чайку». Из нескольких штук собрали один, вот мне и велели перегнать его.

– Понятно.

Палатки уже свернули. Штаб заканчивал грузиться на машины. У «эмки» стояло несколько командиров, некоторые были, как и Виктор в летных комбинезонах и шлемофонах, среди них я заметил Никитина.

– Товарищ майор, сержант Суворов по вашему приказу явился, – отдание чести получилось каким‑то кособоким, из‑за раны, но комполка ничего не сказал.

– Ты как? – спросил он.

– Норма, товарищ майор.

– Тогда слушай приказ, нужно перегнать ЛаГГ на другой аэродром. Кроме тебя сам понимаешь, никто это сделать не сможет, а перевозить его по земле займет слишком много времени, мы уходим налегке. В общем, старайся идти на бреющем, перегони аккуратно и снова в санчасть. Понял приказ?

– Да.

– Парашют и летный костюм у истребителя. Сейчас у начштаба получи летное предписание, свой позывной и карту с указанием куда перебазироваться.

Убрав карту и предписание, что мне выдали, в планшет, я быстро зашагал к своему ястребку, под рев моторов взлетающих бомбовозов. Когда я уже подходил к капониру, где находилась полуторка, в которую грузли горючее и какие‑то запчасти, начал взлет биплан «чайка».

– А почему все разом не полетели? – спросил я у старшины, своего механика.

– У всех разные скорости, вот чтобы не подстраиваться майор и приказал вылетать в разное время, – пояснил он, и стал помогать мне собираться. Убрав сидор за бронеспинку, я подошел к сложенным на крыле вещам.

Надев комбинезон и шлемофон, поменяв очки на свои, я стал одевать парашют, постоянно морщась от боли. Дождавшись пока старшина застегнет ремни парашюта как положено, с его помощью залез в кабину, и с помощью внешнего компрессора запустил мотор. Пока он прогревался, я пристегнулся, и подключился к радиостанции «Орел», что была в самолете. В первый свой вылет я вылетел мало того что без парашюта, так еще и без шлемофона, то есть без связи с полком.

– «Малой» вызывает «Гнездо». Прием! – застегнув шлемофон под подбородком, сказал я в ларингофон.

– «Гнездо» на связи, «Малой». Прием! – радиостанция шумела ужас как, но разговаривать хоть и с трудом, было вполне возможно.

– «Малой», просит разрешение на взлет. Прием!

– «Малой», можете взлетать, полоса свободна. Прием!

– «Гнездо», вас понял, выхожу на полосу.

Махнув рукой чтобы бойцы, что закончили грузить имущество отошли, захлопнул фонарь и стал выводить «ястребок» из капонира на взлетную полосу.

Почти сразу дав газу, я стал разгоняться. Самолет без проблем оторвался от полосы. Убирая шасси, я обернулся и посмотрел на колонну техники, что уезжала с аэродрома, и догоняющую ее одиночную полуторку с бойцами и моим механиком. В некоторых местах поднимались дымы, там была уничтожена та техника, которую мы не могли забрать. Горел мессер, что я принудил к посадке, горели «пешки" все горело.

Еще раз осмотревшись, нет ли немецких охотников рядом, я с набором высоты направился к новому месту базирования полка.

Наш бывший аэродром находился правее Минска, а теперь мы перебазировались за город, примерно километров на сто двадцать, если судить по карте. Короче минут двадцать полета.

Меня слегка удивило, с какой легкостью меня отпустили. Вряд ли проверка закончилась, да и Никифорова я у штаба не видел, что было странно.

Поднявшись на три тысячи метров, грубо нарушив приказ майора лететь на бреющем, я осматривал окрестности, наблюдая как за воздухом, так и за землей. Крутившуюся вдалеке стайку птиц, я сперва принял за воронов, но потом сообразил, что слишком слаженно они пикируют к земле. Сойдя с курса, я повернул в ту сторону, уже догадываясь что увижу, и я не ошибся. Стая птиц оказались восемнадцатью «штуками», штурмующих наши стрелковые колонны, идущие к городу. К «лаптежникам» я шел с набором высоты, когда до них осталось километра три, был уже на четырех тысячах.

«Ой, чую влетит мне за это!» – но все равно рукой прижав ларингофон по плотнее к горлу, сказал в эфир:

– «Гнездо», я «Малой». Прием! – и только треск помех был мне ответом.

– «Гнездо», я «Малой». Прием! – ответа не было, видимо во время поездки радист отключил радиостанцию.

– «Гнездо», я «Малой». Прием! В квадрате семьдесят шесть–двенадцать обнаружил восемнадцать «юнкерсов» штурмующих наши войска в движении. Атакую. Как слышите? Прием!

– «Малой», я «Гора‑80». Приказываю атаковать «юнкерсы». Как поняли? Прием! – долетел до меня чей‑то искаженный голос, с командными интонациями.

– «Гора‑80». Я «Малой», вас понял. Атакую!

Я к этому времени уже был над пикировщиками, и выбрав свою цель, понятное дело ведущего одной из девяток, и бросив истребитель в пике, с ходу поджег «штуку».

Не глядя, как тот не выходя из пикирования воткнулся в землю, вышел из пике, и снова сделал «ухват», при выходе из пике вверх поджег девятого «лаптежника». От моей трассы почти в упор, он практически развалился в воздухе. После атаки я потерял скорость и тут меня подловили бортстрелки «штук», когда я на короткое время завис после атаки.

Получив мощный удар, я вывел истребитель в пологое пикирование. На лобовое стекло стало брызгать маслом. Несколько раз стукнув, заглох двигатель. Посмотрев на замершую лопасть винта, я стал осматривать землю, выбирая куда сесть, прыгать не хотелось. В основном из‑за того что не хотел терять свой истребитель.

«Вот и подловили «аса», гады!» – зло подумал я.

– «Гора‑80» я «Малой». Во время атаки сбил два «юнкераса». Штурмовка наших колон сорвана. «Штуки» уходят к себе. Во время боя получил тяжелые повреждения самолета, вынужден выйти из боя. Прием!

– «Малой», я «Гора‑80». Где вы находитесь? Прием!

– «Гора‑80», я «Малой». Нахожусь над колоннами наших войск. Прием! – говорить свой квадрат я не хотел, кто его знает что это за «Гора».

– «Малой», я «Гора‑80». С вами все в порядке? Прием!

Припомнив свой любимый фильм «В бой идут одни старики», я ответил в тему:

– «Гора‑80», я «Малой». Все в порядке… падаю!

Дальше говорить было уже невозможно, высота быстро падала, пора заняться посадкой.

Для вынужденной, я выбрал часть дороги свободной от дымящейся техники и бойцов. Они в основном все еще находились в укрытиях, в кюветах, в лесу, где прятались от штурмовки. Я не знаю сколько их тут, но точно больше дивизии. Наверняка корпус.

Выпустив шасси, я под свист ветра рассекаемого крыльями, мягко коснулся колесами дорожного покрытия, и если бы оно было ровным, то совсем бы было хорошо. Однако в России две беды, первая это я, другая это то, на что я сел.

Когда «ястребок» перестал катиться, я отпустил тормоза, и откинул фонарь. То, что меня могут принять за немца, я не опасался, звезды на истребители были отчетливо видны, да и слепых тут не должно быть.

Не успел я расстегнуть ремни, как подбежавшие бойцы и командиры вытащили меня из кабины и стали кидать в воздух, радостно выражая свои чувства, при этом не обращая внимание на мои крики боли.

– Да отпустите. У меня вся спина изранена!!! – орал я.

По‑видимому, какой‑то командир услышал мои крики, и приказал отпустить меня.

– Капитан Волына, командир батальона, восьмой стрелковой дивизии, – представился он.

Дождавшись пока земля и небо перестанут крутиться у меня перед глазами, я отдал честь и ответил:

– Старший сержант Суворов, летчик‑истребитель семнадцатого бомбардировочного полка.

– Бомбардировочного? – недоумением переспросил он.

– Введен в штат, для сопровождения и охраны бомбардировщиков, – пояснил я, проверяя как спина.

– Серьезно ранен? – спросил меня с трудом прорвавшийся сквозь строй обступивших нас бойцов военфельдшер.

– Осколком гранаты всю спину избороздило, врач несколько швов наложила, – и пояснил, заметив их недоумение.

– Это меня еще в начале войны, когда по немецким тылам шел, в рукопашной. Я в санчасти лечусь, а тут перебазирование. Летчиков не хватает, вот я и должен был АККУРАТНО перегнать самолет на новое место дислокации, но… приказ не выполнил. Просто не смог пролететь мимо.

– Молодец летчик, – тихо сказал один из обступивших нас бойцов.

– Так, чего столпились? Ротные, стройте батальон! – немедленно заорал капитан, предоставив фельдшеру осматривать меня.

– Все нормально, несмотря на выкрутасы в воздухе и на земле, швы не разошлись, что странно, – сказал фельдшер, заново бинтуя мою спину.

На него заметно произвел впечатление мой новенький орден, который он разглядел, когда я стянул верх комбинезона и снимал гимнастерку.

В это время послышался приближающиеся шум моторов, и около нас остановились несколько эмок, из первой выскочил невысокий плотный генерал‑майор.

– Так вот он наш герой. Видел, как ты бой вел. Молодец! – сказал он мне.

Я вскочил при приближении генерала, сверкая свежей белоснежной повязкой. Моя форма лежала на крыле, я просто не мог успеть ее одеть.

– Что ранен? – тревожно спросил он у меня.

– Старые раны, товарищ генерал‑майор.

Я быстро объяснил, откуда и зачем вылетел, не сообщая новое место дислокации полка, так на всякий случай.

– Молодец, помощь нужна?

– Да, товарищ генерал‑майор. Справка подтверждающая о сбитых, и транспорт чтобы эвакуировать самолет в полк.

– Будет. Все будет. Ай, маладец. Как ты их, раз, и один в землю воткнулся. Два, и другой падает.

– Да, товарищ генерал, если бы меня бортстрелки на уходе не подловили я бы еще сбил. Теперь я ученый больше такого не повторю. Нужно было уходить ниже.

– Ну тебе виднее. Самойлов, ну что там. справка готова?

– Да, товарищ генерал, вот около печати подпись поставьте, – почти сразу откликнулся пожилой полковник, давая расписаться генералу.

Мельком осмотрев справку, там было семь фамилий, начиная с командира корпуса генерала Ермакова, до начальника политуправления того же корпуса, бригадного комиссара, убрал ее в планшет.

– Сейчас тебе ЗИС подгонят, бойцы помогут загрузить самолет, сказал генерал и подойдя к самолету посмотрел на дырку в капоте от бронебойной пули.

– В двигатель попали? – спросил он.

– Да, товарищ генерал.

Несколько секунд по рассматривая меня, он неожиданно спросил:

– А это не про тебя была заметка, что сразу пятерых сбил?

– Да, товарищ генерал, про меня, – ответил я, вызвав шум разговора вокруг.

– Молодец. Самойлов, пиши наградной лист на сержанта. Все‑таки сколько он наших бойцов от смерти с воздуха спас. Пиши.

Походив вокруг самолета, генерал пожал мне руку, и сев в машину уехал дальше, вместе со своим эскортом и охраной.

Как только я успел одеться и привести себя в порядок, фельдшер, который закончил убирать свои вещи в медицинскую сумку, стал прощаться, после чего влился в колонну красноармейцев, что шла мимо нас, обходя ЛаГГ.

Минут через двадцать послышалось завывание мотора, и около хвоста самолета остановился ЗИС, из которого выскочил ефрейтор лет тридцати пяти, поправляя на ходу пилотку. Прибыло ожидаемое транспортное средство, обещанное генералом.

– Товарищ старший сержант, а далеко ехать? – спросил ефрейтор Малютов, водитель «кобылы» что мне дали.

Я взял в руки планшет и присмотрелся, после чего закрутил головой. Новое место базирования полка, было у города Червеня, а до него…

– Судя по карте, километров сорок. И это если по прямой, а так я думаю километров семьдесят чапать будем. У тебя как с горючим?

– Норма. В кузове бочку видели?

– Ну.

– Вот двести литров. До Москвы хватит.

– Понятно. Кстати просвет появился, погнали дальше, пока артиллерия не подошла.

Мимо нас проскочили последние четыре Т‑26, и мы снова выехали на дорогу. Я постоянно оборачивался, глядя как там мой «ястребок».

Везли мы его с неотстыкованными плоскостями. Да и кто их будет отстыковывать? У ефрейтора нужных инструментов не было, вот я и решил перегонять самолет так. Проходящие мимо бойцы, помогли нам затащить хвост в кузов машины, где мы с ефрейтором закрепили его, и вот уже сорок минут везли по разбитым бомбардировками и гусеницами танков, дороге.

– Стемнеет скоро, – сказал я, посмотрев на садящееся солнце.

– Ночью поедем?

– Столкнуться с кем‑нибудь хочешь? Нет, тут через два километра проселочная дорога будет, она правда половину пути идет через лес, но зато в нужную нам сторону, так что сворачивай на нее.

– Это вон та?

– Да, где танк стоит, – подтвердил я убирая карту обратно в планшет.

Съехав с дороги, мы прибавив скорости поехали по пустой полевой дороге, на ней даже беженцев не было.

– Вон у леса встанешь, технику замаскируем и можно щеку подавить.

– Чего подавить, товарищ старший сержант? – переспросил Малютов.

– Щеку. Спасть будем.

– А‑а‑а. Ну тогда ладно.

Подъехав к лесу, мы развернули машину самолетом к лесу и загнали его под деревья, стараясь провести между деревьев.

– Стой! Да стой тебе говорю!

– Все, товарищ старший сержант?

– Да, дальше не пойдет. Давай топорик, будем машину маскировать.

Подхватив поданный из кузова топорик, я отошел метров на пятьдесят, и стал рубить ветки, которые ефрейтор стал относить к машине и маскировать кабину ЗИСа, которая не уместилась под кронами деревьев.

– Все, товарищ старший сержант, хватит, – сказал Малютов, беря последнюю охапку.

Проследовав за ним, я помог накрыть ветками часть кузова, и направился к дереву, поправляя на ходу гимнастерку. Летный комбинезон я скинул еще когда одевался после осмотра ранения, убрав его в кабину ЛаГГа, вместе с парашютом. Очки я положил в сидор.

– Давайте поснедаем, товарищ старший сержант, – позвал меня Малютов к импровизированному столу, где на куске старого брезента была разложена еда. Банка тушенки, галеты, хлеб, нарезанное сало, лук, чеснок, и пяток яиц.

– Иду, – ответил я направляясь к столу, доставая на ходу из‑за голенища сапога, ложку.

Мы уже почти закончили, как в сгущающейся темноте послышались чьи‑то голоса.

– Слышите, товарищ старший сержант?

– Да, слышу. Из леса идут, – ответил я, заметив как Малютов, подтягивает к себе карабин.

– Пойду схожу узнаю кто это, а вы пока товарищ ефрейтор охраняйте технику.

– Хорошо, товарищ старший сержант.

Вскочив на ноги, я достал из кобуры маузер, и приведя его к бою направился на звуки голосов, но быстро вернувшись подхватил недоеденный кусок хлеба с салом поспешил узнать кто это, жуя на ходу.

Осторожно выйдя на дорогу, я присмотрелся. Вышедшая из‑за туч луна, осветила серебристым светом лесную дорогу и шедших по ней людей.

«Раз… два… пятеро! А что это они тащат в руках квадратное? Ящики с боеприпасами?»

В это время до меня долетело отчетливое:

– …рил я тебе давай в селе заночуем. Так нет, давайте дальше пройдем, – говорил один.

– Сева, ты красный командир. Привыкай к суровой мужской службе, поспишь и на земле, – ответил другой звонкий голос.

– На земле? Уж лучше на сеновале как в прошлый раз. А к службе я и потом могу привыкнуть.

– Да хватит вам. Давайте искать место где заночуем, а то и так дотянулись, – сказал другой, в котором отчетливо прослушивались командные нотки.

Кто это, понять было несложно. Выпускники училища, следующие согласно направлениям в свои части. Но вот каких родов войск, я никак рассмотреть не мог. То, что они были в пилотках, я рассмотрел отчетливо, как и чемоданы в руках, а вот род войск? К сожалению петлиц, рассмотреть с тридцати метров я не смог. В это время они остановились, закрутив головами.

– Салом пахнет.

– Ага, с чесночком, – откликнулся другой, и отчетливо забурчал животом.

Я торопливо дожевал бутерброд, и крикнул, когда проглотил его:

– Стой, кто идет?

– Свои. Советские летчики! – крикнул в ответ тот самый, что говорил с командными нотками.

– Летчики? О, даже как? Сержанты?

– Да, сержанты, – подтвердил тот же голос.

«Уже хорошо, я тут самый старший по званию!» – подумал я, и вышел на дорогу, подходя к ним.

Сейчас, насколько я знал, училища выпускали не лейтенантов, что было совершенно правильно по моему мнению, а сержантов.

– Старший сержант Суворов, семнадцатый бап. Представьтесь.

– Выпускник Батайской военной авиационной школы сержант Морюхов, следую в часть согласно направлению.

– Выпускник Батай…

Сержанты Морюхов, Горкин, Валиков, Булочкин и Лапоть, шли в Минск, в штаб ВВС фронта, где должны были получить распределение в части. Вернее они ехали, но поезд попал вчера под бомбежку, и пять друзей отправились пешком.

– В Минск? Да его немцы не сегодня‑завтра возьмут. Они почти закончили окружение, – сказал я, когда услышал куда они направляются.

– Может успеем? – спросил Валиков.

– Куда, в мышеловку? Ладно, завтра решите. Пойдем, у нас тут техника, там переночуете с нами. Кстати я про вашу школу что‑то запамятовал, вас на чем учили летать?

– И‑16, и на И‑153, товарищ старший сержант.

– Истребители значит, – пробормотал я.

– А вы товарищ старший сержант на чем летаете? На СБ или ТБ, спросил Морюхов первым следовавший за мной.

– Не угадал. Я истребитель, сопровождаю бомбардировщики. Осуществляю прикрытие. Да вот, во время перебазирования полка, нарвался на «юнкерсы» и сбил два, да бронебойную пулю в мотор словил, теперь технику эвакуирую. Малютов, свои! – крикнул я ефрейтору, заметив, что показалась темная масса машины.

– Ух ты. Двоих? А что у вас за самолет? – продолжил задавать вопросы Морюхов.

– На ЛаГГе летаю, это все?

Ну да, как же, все. Вон как окружили меня. Как я и опасался, они засыпали меня вопросами.

– Ладно, садитесь, расскажу. Ефрейтор, еще есть что поесть? А то тут товарищи летчики голодные.

– Есть, последнее, но им хватит. Сейчас я организую.

Пока сержанты торопливо поглощали последние запасы ефрейтора, начал рассказывать свои повествования, с того момента как на своем У‑2 вылетел утром двадцать второго июня на поиски севшего на вынужденную самолета капитана Ильина. Держался я строго выверенной с Никифоровым версии, так что старался не говорить лишнего. Но вот про Брестскую крепость рассказал, как мол встретил израненного красноармейца который шел из крепости за помощью и на последнем дыхании рассказал как дерутся там защитники. Это произвело впечатление, и немалое. Кстати, несмотря на то, что я доложил Павлову о крепости, никаких действий от него так и не дождался. По крайней мере, я о них ничего не слышал.

– …ну вот меня и подловили на уходе. Удар, и винт замер, пришлось планировать и садиться на вынужденную, – закончил я рассказ.

– Да, у нас все смотрели как вы сбивали этих гадов. А один представляете падал прямо на машину нашего дивизиона. А она полная снарядов была. Мишка, водитель, на подножке стоял, смотрел за боем, а как увидел что самолет на него падает, так в кусты сиганул, что мы его только через полчаса нашли, он километра два отмахать успел, – влез в мой рассказ ефрейтор.

– А «юнкерс» что, в машину попал? – спросил Горкин.

– Да не, мимо пролетел, в лес упал, там и взорвался, – отмахнулся ефрейтор.

– Ладно, давайте распределять дежурство. Значит так, часы у кого‑нибудь есть? Нету? Тогда воспользуемся моими. Первым Горкин. Охранять: машина, самолет, шесть человек. Время дежурства два часа. Подъем в шесть утра. Выполнять.

Распределив сержантов на пять смен, я спокойно лег спать. Ни себя, ни ефрейтора, в дежурство я не включил, пусть молодежь подежурит.

– Дежурный. Обеспечить соблюдение светомаскировки и тишины на охраняемом вами объекте, – приказал я сонным голосом. Бормотание со стороны сержантов, обсуждаемых мой последний бой, а вернее представляя себя на моем месте, сразу утихло.

– Товарищ старший сержант, шесть утра, – разбудил меня утром сержант Булочкин.

Зевнув, я приподнялся на руках, и отлипнув от ранца парашюта, который обнимал всю ночь, огляделся:

– Подъем!

Сев на парашют, я намотал портянки и одел сапоги. После чего встав и вбив ноги до конца, направился к кабине грузовика, где слышался могучий храп.

– Просыпайся ефрейтор. Подъем, – сказал я ему хлопнув по плечу.

Громко всхрапнув, он стал вытирать глаза, после чего выглянул из машины.

– Что уже утро, товарищ старший сержант?

– Утро‑утро, – подтвердил я рассматривая лесную дорогу, а вернее ширину.

– Малютов. У тебя точно инструментов нет?

– Ну что‑то есть, но так… Мало, – смущенно сказал ефрейтор.

– Доставай, плоскости снимать надо, не проедем мы тут, узко.

– Сейчас достану, – кивнул он и стал копаться в инструментальном ящике.

– Так сержанты, сейчас крылья снимать будем, поможете. А то у нас сил не хватит.

– Поможем, товарищ старший сержант, – ответил за всех Морюхов.

Пока ефрейтор собирал инструменты и складывал их на брезент, сержанты обступили ЛаГГ и стали обсуждать его, восхищаясь красотой истребителя. Я же подхватил парашют и комбинезон на котором спал, убрал их в кабину истребителя, после чего направился к инструментам, что достал Малютов.

– Вот это пойдет, остальное не нужно. Эй, молодежь. Начинаем, – окликнул я сержантов, пока Малюта убирал лишние инструменты. У этого куркуля было все что нужно.

Сержанты подошли, и с интересом уставились на мой орден, сверкающий на груди.

– Товарищ старший сержант, а вам орден за пять сбитых дали? А почему этого в «Правде» не было? – спросил самый смелый сержант Морюхов.

– За все дали. Ну чего встали, помогайте.

Правое крыло мы сняли часа за два. Второе, за полчаса, уже знали что и как делать. Закрепив крылья в кузове, я спрыгнул на землю, и спросил у помощников, пока ефрейтор заводил машину:

– Ну что вы, решили идти?

– Да, у нас ведь предписания, – ответил Морюхов.

Немного подумав, я сказал:

– Все авиационные части уже передислоцировались, так что идти в Минск вам смысла нет, или по дороге погибнете или штаб не найдете, наверняка он сменил место расположения. Так что полезайте в кузов, доедете до моего полка, а там свяжутся с кем нужно. Но сперва документы, а то вчера ночью не видно ничего было, – велел я предъявить документы на всякий случай.

Метки от скрепок были на всех удостоверениях, так что изучив предписания, я велел им залезать в кузов, сам сел в кабину, скомандовав:

– Поехали!

«А ведь сегодня тридцатое, а немцы Минск еще не взяли. Это я так повлиял, то есть мои разведданные, или все‑таки другой мир?» – усиленно размышлял я, трясясь по плохой дороге.

Несмотря на то, что дорога шла в основном параллельно фронту, но и на ней были наши войска, нам частенько приходилось пропускать встречные колонны или вливаться в те, которые шли в нашем направлении.

Когда до полка осталось около десяти километров, мы в это время ехали по лесной дороге, нас остановил патруль. Как только я их увидел, то выглянув из кабины, и крикнул сержантам:

– Приготовиться.

Кто такие немецкие диверсанты и как они действуют, я успел рассказать в красках, так что сержанты сразу защелкали курками своих наганов, а Малютов управляя одной рукой положил на колени карабин.

– Товарищ старший сержант, водитель в полуторке как будто убит, поза у него странная, – сказал ефрейтор, когда мы подъехали совсем близко.

Взведя курок на маузере, я сказал:

– Выскакиваем и сразу берем их на прицел, что‑то не нравятся они мне.

Так и поступили, я спокойно вылез из машины, и резко вскинул руку, беря на прицел капитана, по виду командира:

– Руки! Если кто шевельнется, стреляю!

Капитан смотрел на меня как на идиота. Покачав головой, он демонстративно посмотрел куда‑то в кусты, делая успокаивающий жест рукой. Посмотрев туда, куда и он, я увидел пулеметное гнездо, и широкое дуло пулемета Дегтярева с блином диска наверху. На меня внимательно смотрели две пары глаз под выцветшими пилотками.

– Предъявите документы! – снова выкрикнул я, не опуская оружие.

Пост располагался на обочине лесной дороги, в кусты была загнана полуторка, из окна которой свешивалась рука водителя, и была видна часть затылка. По обочинам стояли и внимательно смотрели на нас пятеро бойцов с винтовками, и пулеметом в засаде. У командира на рукаве была красная повязка, подтверждающая что они армейский патруль.

– Семенов, дай ему удостоверение, – сказал капитан.

Стоящий у борта полуторки сержант легкой походкой рукопашника направился ко мне.

– Близко не подходить. Малютов, проверь что там с водителем в машине.

Сержант остановился не доходя до меня пары метров, и достав из нагрудного кармана удостоверение протянул его мне, не обратив внимание на пробежавшего мимо ефрейтора.

Взяв корочки пальцами я быстро сделал два шага назад, и открыв его, посмотрел, и почти сразу закрыв, вернул сержанту.

– Товарищ старший сержант, он просто спит, – выкрикнул Малютов. Водитель что ввел нас в заблуждение возмущенно посмотрел на стоящего рядом ефрейтора, явно собираясь высказать все что о нем думает.

Убирая маузер в кобуру, я сказал:

– Извините товарищ капитан. Наслушались, что немецкие диверсанты у нас в тылу творят, так на воду теперь дуем.

– Документы. Куда направляетесь? – приняв строгий вид, капитан требовательно протянул руку.

– Старший сержант Суворов, семнадцатый бап, – сказал я протянув ему летное удостоверение и полетный лист.

– Самолет перегоняли?

– Да. Но с «юнкерсами» повстречался, сбил двух, да и сам в прицел попал…

Капитан быстро проверил документы и у меня и у сержантов, которые выстроились у машины. Малютов предъявил предписание об эвакуации техники, что ему выдал командир. Вопросы у капитана были только к сержантам, почему они едут в обратную сторону. Тут пришлось взять слово мне, и объяснить что штаб ВВС фронта переехал и найти они его не смогут, а в полку связь есть, там быстрее свяжутся с кем надо.

– Ладно, документы в порядке, можете следовать дальше… Скажите, а вы не тот Суворов что сбил пятерых немцев над Минском? – спросил вдруг капитан.

Пришлось признаться что это я и есть, кивком головы указав на орден, на который капитан уже давно озадаченно посматривал.

– То‑то я смотрю лицо знакомое, где‑то видел, а как сказали что двух сбили так сразу вспомнил. У меня был очерк о вас, да бойцы бумагу на курево пустили. Ладно, всего хорошего, – отдав честь, сказал капитан. Вернув ее ему, я приказал:

– В машину.

Помахав парням из патруля, мы проехали мимо полуторки и попылили дальше.

Примерно через пару километров впереди я увидел просвет.

– Останови, посмотрю что там творится, – приказал я и, выпрыгнув из остановившейся машины крикнул в кузов:

– Можно оправиться.

И тревожно прислушался, где‑то рядом явно работала авиация, были отчетливо слышны разрывы бомб и треск авиационных пулеметов.

– «Штуки» работают, – пробормотал я. После чего широким шагом направился к опушке.

На опушку я вышел осторожно. В двух километрах от леса шла рокадная дорога забитая техникой, беженцами, и скотиной которую гнали на восток.

И вот на эту забитую дорогу выстроившись в полукруг, и пикировали «юнкерсы». Работали они пулеметами, было видно что бомбы уже использованы, и они добивали боезапас.

– Наши, – сказал кто‑то срывающимся голосом. Обернувшись, я рядом увидел всех сержантов, которые широко открыв глаза, смотрели на побоище впереди.

Сержант Лапоть не ошибся, над видневшимся вдалеке городом, появились пять точек, которые оказались истребителями‑бипланами.

– У них скорость почти одинаковая, разницы в сотню не будет. Не догонят, – хмуро сказал я.

– Как же так? По людям, по скотине… А товарищ старший сержант? Зачем? – срывающимся голосом спросил Морюхов.

– Смотри сержант. Смотри на настоящую натуру немцев. Видишь какие они рабочие‑пролетариаты? Запомните все, немцев бить надо! Бить! Пока они руки не успели поднять! Ясно… Общечеловеки, б.я! – добавил я вспомнив свое время.

Меня самого воротило от того что натворили немецкие летчики. Воинской техники на дороге фактически не было, в – основном сельского хозяйства да беженцы, и по ним они нанесли бомбо‑штурмовой удар как будто это полноценно подразделение Красной Армии.

– Твари! – сплюнул я.

– Товарищ старший сержант… а что делать? Может помочь?

– Для этого есть люди. Возвращаемся к машине… Не понял! Бойцы, кругом! К машине шагом марш!

Следуя за печатавшими шаг сержантами, я постоянно оборачивался на удаляющуюся опушку. «Юнкерсы» уже закончили, и не обращая внимание на форсаж движков «чаек», выстроились в боевой порядок и направились на свой аэродром. «Чайки» так и не догнав немцев беспомощно закружили над дорогой, после чего потянулись обратно.

– Что там товарищ старший сержант? – спросил Малютов.

– Бойня там. Топорик давай, будем машину маскировать. Булочкин в охранение, остальным маскировать машину.

Когда мы выехали в поле, то были похожи на двигавшийся большой куст. Приказал повернуть сразу направо, проследовав дальше прямо по полю, рядом с опушкой. Действия мои были обоснованы проще некуда. На дороге завал, который только‑только начали убирать, да и уцелевшим беженцам в глаза смотреть не хотелось, и видеть что натворили немцы тоже большой охоты не было. Хотя на мой взгляд, показать сержантам следовало бы, для злости.

– Товарищ старший сержант… вроде самолет, – сказал вдруг ефрейтор.

– Чего? – не понял я его, так как в это время пристально рассматривал дорогу, на половину скрытую дымами пожарищ от горевшей техники.

– Самолет впереди, – повторил Малютов уже увереннее.

Присмотревшись, я тоже увидел загнанный в лес самолет. И хотя виднелся только хвост с нарисованной красной звездой на зеленом фоне, сразу определил в нем «ишачка».

– Тормозни около него, посмотрим, – приказал я.

Остановившаяся машина гармонично вписывалась в опушку, не привлекая к себе внимание. Спрыгнув на землю, я крикнул:

– Ко мне!

Впятером мы быстро осмотрели машину. В кабине был погибший летчик, мы осторожно вытащили его из кабины и отнесли в кузов ЗИС‑а, место там нашлось.

– Филиппов Геннадий Арсеньевич. Старшина. Одиннадцатый иап, – сказал я вслух прочитав документы.

Самолет на вид был исправен, хотя потеки масла на моторе и дыры в кабине и плоскостях навевали на нехорошие мысли.

Сделав отметку на карте где находиться самолет, мы сели в машину и поехали дальше. Город решили объехать, все подъезды к нему оказались забиты беженцами, и нам пришлось по проселочной дороге, где было посвободней, ехать дальше. Перевалив через рокадную дорогу, мы поехали дальше, оставляя за собой шлейф пыли. Сержанты строго исполняли мой приказ, и в пять пар глаз следил за небом, и при любой опасности стучали по кабине. Но как бы то не было, к трем часам дня мы подъезжали к расположению полка.

Остановившись у часового с синими петлицами, я крикнув, спросил, старясь перекричать порыкивание грузовика:

– Где семнадцатый бап расположился?

Боец молча показал рукой направление с интересом разглядывая нас.

– Погнали. Вон туда где разлапистое дерево, – велел я ефрейтору, а сам при этом с любопытством разглядывая два десятка «чаек» замаскированных на опушке маленького леса.

– Не одни мы тут.

– Что товарищ старший сержант?

– Я говорю, вон СБ стоит, видишь механиков рядом? Вот езжай к ним, наверняка наши.

Первым что я услышал, когда вылез из остановившейся машины, было:

– …да я тебе эту железку в жо.у засуну… ты что мне принес?

Хмыкнув, я тихо сказал:

– Вот я и дома.

Посмотрев на подходившего ко мне техника‑лейтенанта, отдав честь, отрапортовал:

– Товарищ лейтенант, не подскажете где находится штаб семнадцатого бомбардировочного полка?

– Знаю. Но не подскажу. Кто такие?

Доложив ему, кто я и откуда, получил указание, как добраться до нашего полка. Сам лейтенант был не из «наших», а из соседнего, истребительного.

– Малютов. Машину отгони вот под то дерево, и жди указаний. Товарищи сержанты. Подхватываем вещи, и за мной.

Дождавшись, когда они построятся с чемоданами в руках, я направился к штабу, который расположился в одном из уцелевших зданий пионерского лагеря.

И первым кого я увидел, был Никифоров, который с доброй улыбкой ждал меня у входа в штаб.

«Явно доложить успели» – подумал я, и вздохнул.

– Товарищи сержанты, подождите, скоро начштаба полка освободится, а ВАС, товарищ старший сержант, я попрошу проследовать в мой кабинет.

– Суворов, на уколы, – крикнула из коридора санитарка тетя Вера.

– Иди бедолага, – захохотал Сашка Турнин, летчик с разведсамолета, который лежал вместе со мной в палате. У него в отличие от меня пуля избороздила ногу, но Лютикова решила оставить его в медсанчасти полка, ранение считалось не таким тяжелым чтобы отправлять его в госпиталь.

– Иду, – хмуро ответил я.

– Нечего было целоваться под бомбежками, вот теперь и смирись.

– Да иди ты!

Под хохот Сашки я вышел из палаты. Двух наших соседей по койкам, не было, ушли утром на озеро рыбачить.

В санчасти я уже семь дней с того времени как вернулся в расположение. Сержантов устроили в соседний полк, правда они все еще безлошадные, машин не хватало даже для опытных летчиков, однако они жадно изучали матчасть, в основном моего ЛаГГа, который чинил Семеныч. Говорят, скоро новое сердце для него подвезут. Погибшего летчика, что мы привезли, с почестями похоронили, «ишачок» эвакуировали, на нем сейчас командир соседнего полка летает. Спасибо за него передавал. Командиры меня не ругали, так как уже знали все подробности боя, но долечиваться потребовали строго, так что я был как бы в изоляции. Кто такой «Гора‑80» я так и не узнал, но Никифорову сообщил. Судя по его виду он знал кто это был.

Со скуки выпросил у Никифорова тетрадь, в которую стал записывать все, что помнил о взаимодействии бомбардировщиков и штурмовиков с истребителями. В заголовке большими буквами написал:

«Дневник летчика‑истребителя Суворова – Дела, мысли, выводы.».

Полностью разложил по схемам свои бои, и до мельчайших подробностей расписал где ошибся, и как нужно было действовать.

Раскрываю себя? Да пофиг. Тут парни летают, горят в машинах, а я записал их же наработки, вплоть до сорок пятого года. СЕЙЧАС если внедрить, все что я написал в виде методички, это какой прорыв для авиации. Но бюрократия будь она неладна, двигалась медленно.

Выйдя в коридор, я подошел к процедурной, и опасливо заглянул в кабинет.

– Марина Викторовна, можно?

– Суворов? Ну заходи, – плотоядно улыбнулась она.

Еще раз опасливо взглянув на нее, я закрыв за собой дверь прошел к скамейке обитой кожей. В нос ударил специфический запах лекарств, перебиваемый спиртом.

Наши слегка странные отношения. Сердитые с ее стороны, и опасливо‑довольные с моей, длились уже второй день. А все началось с того как объявили воздушную тревогу, к аэродрому подлетали «хеншели». И так удачно совпало, что прыгнули мы с ней в одну противовоздушную щель, причем только вдвоем, остальные заняли другие.

Ну как не воспользоваться было такой ситуацией, когда она испуганно прижималась ко мне во время близких разрывов авиабомб.

Короче наш поцелуй длился почти все время бомбежки, то есть минут десять. Я уж по привычки и юбку задирать начал, а что, спермотоксикоз никто не отменял, а она мне действительно нравилась, как получил кулачком в глаз, и коленом в соединение ног.

Шипела она потом как кошка. Ответ я получил через два часа, она мне поставила в задницу ТАКОЙ укол, что мой крик был слышен на другой стороне взлетной полосы.

Посверкивая фингалом, я вопросительно посмотрел на нее.

– Снимайте штаны, – приказала она вставая, и выпуская струйку лекарства из шприца.

– Э‑э‑э‑э, Марина Викторовна, а можно мне укол поставит кто‑нибудь другой? А то воспоминание вчерашнего, до сих пор бередит мне рану на за… э‑э‑э, на больном месте.

– Не беспокойтесь больной. Я уж не так сердита как вчера, так что ложитесь спокойно, – ответила она мне, улыбаясь под марлевой повязкой.

– Да? – спросил я, с сомнением посмотрев на нее.

– Ложитесь.

Марина не соврала, укол был хоть и в другую ягодицу, но нормальный.

Хромая обратно, я повстречал рыболовов:

– Эй контуженные. На процедуры, – сказал я им, входя в палату.

– Живой!!! А я уж думал что ты испугался и не пошел, – изумленно воскликнул Сашка.

– Не дождешься, – ответил я ложась на кровать больным местом кверху.

– Что сегодня, спокойная? – спросил один из соседей‑рыболовов.

– Нормальная.

От обоих несло тиной и рыбой, однако они спокойно собрались и отправились на процедуры.

Я снова стал мысленно пробегаться как бы «подружиться» с нашим врачом. И план уже стал вырисовываться, как зашел Олег, который лежал в соседней палате для среднего командного состава.

– Сев, ты сегодня что писал?

– Нет еще, а что?

– Дай пока почитать. Никитин все равно только через пару часов придет.

«Да точно, у меня же ее комполка хотел почитать взять!» – припомнил я.

– Да на, жалко что ли, – ответил я и достав из тумбочки тетрадку и вручил ее Олег, который присев на мою табуретку, углубился в чтение, буквально впитывая все что я написал.

– Сев, а что это за рисунок? Вот, на последней странице?

– А, это истребитель истребителей. Я его так вижу. Предназначен для завоевания господства в воздухе.

– …для завоевания господства в воздухе, – как зачарованный повторил он за мной, не отрываясь от рисунка Ла‑5.

– Товарищ старший сержант, вас в штаб вызывают, – сказал заглянувший к нам в палату боец.

– Игорь, что нового слышно? – спросил у бойца Олег.

– Говорят, завтра передислоцируемся на другой аэродром, – ответил тот, понизив голос.

– На запад? – с надеждой спросил Олег.

– Нет, товарищ старший лейтенант, на восток.

– Давай боец, веди меня, – сказал я бойцу прерывая беседу.

– Олег, уберешь потом обратно? – спросил я у него, кивая на тетрадь, что он держал в руках.

– Хорошо, – услышал я ответ, выходя из палаты. То, что тетрадь не пропадет я был уверен на все сто, так как точно знал что он работает на Никифорова, который наверняка не только изучил тетрадь вдоль и поперек, но и переписал.

– Сева, привет, – встретился нам на выходе майор Запашный, командир истребительного полка, тот самый который на найденном мною «ишачке» летает.

– Добрый день, товарищ майор, – ответил я, вытягиваясь как и боец рядом со мной, только он в отличии от меня еще и честь отдал, у меня голоного убора не было.

– Я твой дневник возьму? Мне интересны твои мысли об использовании «чаек» как штурмовиков, хотим переоснастить четыре машины, подвесками с эРэСами, и попробовать при штурмовке, прочесать немецкие тылы.

– Берите конечно, товарищ майор, его как раз Олег изучает.

– Опять он первый ухватил, ладно, я к нему тогда. Вечером верну, – сказал он, торопливо шагая в палату.

Запашный был у меня в последние три дня частым гостем. Когда пришел за машину благодарить увидел дневник, и вцепился в него. Час рядом сидел, читал, потом каждый день приходить стал. Изучал. Причем не один, да и записи какие‑то в свой блокнот делал.

Майор Никитин встретил меня у штабной курилки. Заметив издалека мои полосатые штаны и гимнастерку, наброшенную сверху, махнул рукой, подзывая.

– Боец, свободен, – сказал майор красноармейцу.

В курилки кроме майора, стояли комиссар и Никифоров. Начштаба не было.

– Суворов, тут такое дело. Ты в последнее время рядом с машиной капитана Курьянова крутился?

– Ну да. Интересно же, товарищ майор. Представляете, оказалось «пешку» создавали как тяжелый дальний истребитель, но переделали в бомбардировщик.

– И ты его изучал? – как‑то отстраненно спросил майор.

– Изучал… с капитаном Кирьяновым, – пожал я плечами, с подозрением осмотрев собеседников.

– Поднять самолет в воздух сможешь? – спросил Никифоров.

– Ну, как мне сказали, я пилот экстра‑класса, летаю на всем, что летает.

– Капитан Курьянов как ты знаешь погиб во время последней бомбежки, а нам нужно отправить разведчик. И кроме как «пешку», с ее мощной радиостанцией и скоростью, отправлять то и не чего. Немцы прорвались, штабу фронта срочно требуются разведданные, о силах немцев.

– А Лапин? – спросил я озадаченно, так как этот лейтенант, успел с Кирьяновым сделать несколько учебных полетов.

– Лейтенант Лапин уже улетел. Связь мы сразу потеряли, как только он сообщил что повстречался с мессерами. Долететь до места прорыва он не успел. Так что лететь некому, «пешка» в единственном неповрежденном экземпляре есть, а вот лететь некому. Единственный вариант это ты. Я был против, но это предложение… – не договорив Никитин посмотрел на особиста.

– Я готов, – вытянулся я.

С пилотами на «пешки» действительно было швах, присланный инструктор капитан Курьянов, был в полку всего три дня, и погиб, так никого и не научив летать, кроме того же Лапина, хотя теоретическую учебу провести успел. Ребята старались, я тоже не отставал от них, когда удавалось сбежать из санчасти. Только в отличии от их теоретический занятий, я «реально» летал на Пе‑2. На симуляторе. Больше сорока часов налетал, а чего зимой делать, вот и тренировался. Я конечно больше на истребителях, но и бомберы вниманием не обидел. Так что в себе я был уверен, несмотря на задачу. Пешка в пилотировании удивительно сложный самолет. Хотя я «летал» на образце 44‑го года, а не 41‑го, то считал что справлюсь, приборы с небольшими изменениями были те же.

– Точно справишься? Кирьянов конечно о тебе хорошо отзывался…

– Товарищ майор. На транспортном «Дугласе», который я до этого в глаза не видел, летал, и ничего, а тут бомбовоз какой‑то, справлюсь, не волнуйтесь.

А вот тут после моих слов Никифоров буквально встал в стойку.

– «Дуглас»? – спросил он.

– Ну дали над аэродромом полетать, что тут такого? – отмахнулся я.

– Да, действительно, политрук. Выбора все равно нет. Вылет через двадцать минут. Штурманом пойдет Никифоров, он имеет опыт, а бортстрелком сержант Степанов. Ясно? – сказал вдруг молчавший до этого комиссар. Видимо у них действительно не было выбора кому лететь. Но вот посылать пилота, о котором они ничего не знают, тоже оооочень странно.

– Ясно.

– Все свободны, через пятнадцать минут сбор у самолета Кирьянова, он один тут после бомбардировки в порядке.

– Ясно. Разрешите выполнять? – ответил я.

– Да беги уже, – с улыбкой сказал он.

Собрался я быстро, пока парни расспрашивали куда меня, я натянул собственноручно ушитые солдатские галифе, гимнастерку с орденом, проверил на месте ли документы, застегнул ремень. Одел сапоги, повесил планшет и кобуру с маузером. Проверил, ровно ли сидит пилотка, и выбежав из санчасти чуть не сбив с ног Лютикову, успел мимоходом чмокнуть ее в губки и быстро убежать пока не получил сдачи. Добежав до столовой, я выпросил три плитки шоколада и бегом, сбив дыхание, подбежал к самолету уже выкаченному на взлетную полосу.

У «пешки» стояло командование, пара механиков, и мой экипаж. На Никифорова уже одевшему парашют, я глянул мельком, а вот на стрелка более внимательно. Сержанта я видел в первый раз, так что попытался составить о нем личное мнение. Судя по упрямому подбородку, то еще тип, а какой он в действительности, в полете увидим.

– Взлетаете по команде, – сказал Никитин.

Я в это время застегивал ремни парашюта, который мне помогал надевать один из незнакомых механиков, и только кивнул, после чего пропустив вперед Никифорова, полез в кабину «пешки» через люк снизу. Степанов уже занял свое место и с интересом крутил головой у одного из ШКАСов.

Подсоединившись к внутренней связи, я достал из кармана свои очки и одел их вместе с шлемофоном.

– Как связь, слышите меня? – спросил я.

– Норма командир, – ответил штурман.

– Слышу хорошо, товарищ командир, – отозвался Степанов.

С помощью передвижного компрессора я запустил сперва правый мотор, потом левый. Поработав на холостых оборотах, прогревая моторы, я нетерпеливо посмотрел на Никитина, как меня отвлек Степанов.

– Товарищ командир, связь с штабом фронта установлена. Прием довольно четкий.

Повернувшись, я увидел, как майор резким движение махнул рукой, давая разрешение на взлет.

Приборы в кабине я знал на отлично, поэтому манипулируя управлением, дал газу и стал разгоняться.

Оторвавшись от земли, я убирая шасси, спросил у штурмана:

– Курс?

– Тридцать два.

– Поворачиваем, – сказал я бодрым тоном, хотя с меня градом тек пот. Машину я так и не смог почувствовать, не давалась она мне, и было такое впечатление, что долго я ее не удержу.

– Как дела командир? – спросил Никифоров.

– Плохие дела, товарищ политрук. Не чувствую я машину. Уже три минуты летим, на два километра поднялись, а машину я не чувствую, – мне хотелось плакать, я был такого мнения о себе, а тут такой облом.

Свое самомнение я получил, пробуя летать на самых разных типах самолетов, и на первых же минутах сразу понимал, что и как можно на ней делать. Чувствовал машину. Даже во время авиашоу во Франции над аэродромом «СЕРНИ‑ФЕРТЕ‑АЛЛЕ» под Парижем в прошлом году, где я летал на B‑24 «Либерейтор», который мне разрешил пилотировать хозяин этого самолета, так я почти сразу его «понял». Несмотря на то, что рядом сидел хозяин и тревожно смотрел что я делаю. Однако спор с дядей Жорой он проиграл, в том, что я не смогу управлять им, а я смог.

– Возвращаться мы не можем… – начал было говорить Никифоров, как я досадливо прервал его.

– Да не в этом дело, я ПОКА его не почувствовал, мне нужно время. Так что я сейчас буду делать небольшие маневры, и виражи, вы внимание не обращайте, лучше за воздухом следите.

– Мы с курса сбились. Возьми на семь… это правее, – сказал он.

– Знаю я как ориентироваться, – пробурчал я, делая осторожный поворот направо.

– Вижу линию фронта, – сказал я, делая легкие виражи на право, налево. Дымы от горящей техники действительно были видны хорошо.

– Курс семнадцать, – сказал Никифоров.

Повернув, куда он приказал я, внезапно для всех заорал:

– А‑а‑а. Есть! Чувствую машину!!! Чтоб ее… в… и…

– Командир, в чем дело? – попытался прокричаться через мой мат, Никифоров.

– Я машину почувствовал!

– Все нормально? – осторожно спросил Никифоров.

– Норма все, самолет – мой, – и, в подтверждение, сделал бочку с выходом из пике.

– Командир больше так не делай, или лучше предупреждай, мы и так поняли что у тебя все в порядке, – сердито сказал Никифоров, под одобрительное молчание Степанова.

– Подходим к месту прорыва. Начинаем работу, – внезапно сказал штурман.

– Работаем, – ответил я.

Во время поворотов я внимательно осматривал землю, изредка отвлекаясь от наблюдения за небом. Особист постоянно бормотал в ларингофон передавая данные о местоположении немецких и наших войск, количестве и вооружении. Честно говоря, что он там видит, на изрядно задымленной земле, не понятно, но он не умолкает не на минуту, указывая куда мне и где повернуть.

В километре от нас, двенадцать «хеншелей» бомбили наши войска, неподалеку висела «рама», от чего я крепко сжимал штурвал, так хотелось атаковать их.

– Командир, под нами мост, и скопление войск. Штаб приказал разбомбить его, – сказал Никифоров, на миг прервав передачу данных.

– Ху.м что ли?

Оба члена экипажа засмеялись.

– Нет. Думаю вторым вылетом. Взять полную нагрузку и… Справимся?

– Не знаю, я истребитель. Не бомбил никогда. Попробуем.

Мы висели над войсками Вермахта еще минут тридцать, после чего ушли от места прорыва на юг, согласуясь со штабом фронта.

– Товарищ политрук, горючка на исходе, – сказал я особисту.

– Сейчас… Возвращаемся, нам дали разрешение.

Самое сложное это посадка. Поэтому на подлете к аэродрому я был во внимании, оба члена экипажа следили за воздухом, чтобы нас не сбили при посадке, так что я не отвлекался, наблюдая еще и за небом.

– Есть касание, – пробормотал я, и стал притормаживать самолет, полностью убавив газ. Когда мы подкатились к месту стоянки, где нас уже ждал топливозаправщик, машина с бомбами и механики, я дал газу и лихо развернулся, заглушив моторы. От штаба к нам пылила полуторка с командованием.

Я последним вылез из машины, и встал под ветерком, который остужал мое разгоряченное тело. Гимнастерка вся в пятнах пота, под ветром стала слегка холодить тело. Сильно зачесалась спина, там, где рана. Потянувшись, я под гудение нагнетателя бензовоза, и шум бензиновой струи в бак, сказал присевшему рядом на снятый парашют, Степанову:

– Хорошо‑то как. Слушай, а нас кормить то будут? А то есть охота.

– Не знаю, товарищ старший сержант.

– Будут, товарищ старший сержант, столовую предупредили… да вон уже несут, – сказал один из ползающих по самолету механиков.

И действительно от столовой к нам быстрым шагом, даже можно сказать трусцой спешили две официантки с бидоном и корзиной.

Особист, вместе с фотоаппаратом уехал в штаб, оставив начштаба. Переговорив с механиками, которые заканчивали осмотр раскаленных моторов, он направился к нам.

– Так, товарищ старший сержант. Теперь составляем рапорт о вылете, – сказал он подходя к нам, и на ходу доставая лист бумаги.

Вздохнув, я встал и используя крыло как стол, согласуясь с капитаном быстро накидал черновик.

– Нормально. Теперь переписывай.

Написав рапорт и расписавшись отдал его капитану, который изучив, и как‑то озадаченно кинув на меня взгляд, тоже расписался, что‑то дописав, После чего убрал лист в папку, и направился к штабу.

«По‑русски же писал, что это он так на меня посмотрел?» – озадаченно подумал я, гладя ему в спину.

– Кушайте товарищи летчики, – услышал я девичий мелодичный голосок.

– Что у нас сегодня, Любаш? – спросил я у знакомой официантки, которая носила нам обед в санчасть.

– Вареники.

– Вишневые?

– Нет, товарищ летчик. С творогом.

Вернувшийся без фотоаппарата особист, присоединился к нам. Быстро и торопливо пообедав, мы снова заняли свои места, и после приказа пошли на взлет.

– Ну ни хрена себе!!!

– Что? – спросил особист.

– Да как ей управлять теперь? Мы сколько взяли?

– Так механик же говорил…

– Да говорил что полную, а сколько это?

– По две двестипятидесятки на внешних держателях, и шесть соток во внутреннем бомболюке.

– Тысяча шестьсот?!!!

– Да.

– Я то думаю что это мы так долго оторваться не могли!!

– Все нормально?

– Да в принципе норма. Но все равно маленько не по себе.

– Курс шестнадцать, – сказал особист, после того как мы поднялись на три тысячи метров отойдя от аэродрома на двадцать километров.

При подлете к мосту мы внимательно обшарили глазами небо.

Кроме «рамы» вдали, небо было чисто.

– Сперва бомбим, потом пикируем. Веди, – отреагировал я.

– Я сокол‑17, вышли на цель нача… – забубнил в рацию Никифоров.

По данным, что мне давал штурман мы под заградительным огнем зениток, встали на боевой курс.

«– Блин, и свернуть нельзя!!!» – подумал я когда буквально в десяти метрах под нами вспух очередной разрыв снаряда.

– Сброс!!! – заорал Никифоров и я почти сразу почувствовал как пешка скакнула вверх, освобождаясь от груза.

– Ну что там? – спросил я нетерпеливо, уходя противозенитным маневром.

– Падают‑падают. Пока еще пада… Есть!!!

– Ну???

– Да не видно не зги, пыль одна… Сейчас… Черт! Мост цел. В скопление войск попали рядом с берегом, горит там что‑то.

– Мессеры заходят с солнца, – вдруг закричал Степанов.

Смело повернувшись в сторону солнца, я чуть прищурившись посмотрел на две пары немцев которые с высоты падали на нас.

«– Отлично подготовленная и исполненная атака. На пять баллов! Однако еще далековато, уйти мы не успеем, но вот спикировать это да. Успеем!» – успел подумать я, и дернув «пешку» в сторону, вошел в пологое пикирование.

– Парни, держитесь, пикирую на мост! – закричал я, положив палец на кнопку сброса бомб.

Надрывно загудели так хорошо мне знакомые по симулятору моторы, сообщая что «пешка» пикирует.

– А‑а‑а. Н‑на, – выдохнул я выводя «пешку» из пике.

– Стрелок, что там? – спросил я у Степанова.

– На второй заход идут. Первый раз они промахнулись, слишком резко мы вниз ушли.

– Щас на пары разобьются, и снова атакуют. Штурман, что там с мостом?

– Две легли на мост рядом с берегом, метров на тридцать моста нет. Всю технику что на нем была снесло, да и другие пролеты покоробило. Две остальные упали на берег. Мост поврежден, и сильно. Но лучше бы в середину попасть было.

– Ну спасибо. Я вообще на этом аппарате второй раз лечу, а вы от меня что‑то хо…

– Немцы атакуют, – прервал наш спор Степанов, его пулемет огрызался короткими очередями.

«Профессионально работает!» – успел подумать я.

– Сейчас посмотрим, что это за тяжелый истребитель!! – сказал я, и виражом увернувшись от первой, пошел в лоб второй паре.

– Я пустой! – устало выдохнул я, уворачиваясь от очередной атаки одного из «худых».

Это нелегкий бой научил их осторожности. Два неосторожных догорали в бурьяне, так что подошедшая очередная восьмерка мессеров согласуясь похоже по рации, не стала атаковать, а с интересом наблюдала наш бой с оставшимися двумя немцами.

– Я тоже все до железки! – откликнулся Никифоров.

– А у меня давно уже кончились, – ответил на немой вопрос Степанов.

– Что же они не атакуют? Все кружатся рядом, – спросил Никифоров, глядя на мессеры.

– Что‑то замышляют, – ответил я, тревожно крутя головой. Мы шли вдоль фронта, и в это время рядом пролетела пулеметная очередь, из‑за чего мне пришлось дернуть штурвал в сторону поворачивая всю избитую «пешку» в сторону немецкого тыла.

– На свой аэродром гонят, поняли что мы пустые, – хрипло сказал Степанов.

– Похоже что так. Только я сомневаюсь что долетим. Левый мотор вот‑вот заклинит, он уже дымит. Слушай, бортстрелок, а что у нас с рацией?

– В начале боя еще разнесло, так что связи нет, – откликнулся он.

– Понятно. Ж…па значит.

– На их аэродром я идти не хочу, – сказал Никифоров.

– Да, а я хочу? Смотри, как нас эскортируют. Целых восемь мессеров. Думать надо, – хмуро ответил я.

– Да что тут думать, прыгать, – выдал предложение Никифоров.

– Да какое там. Со злости в воздухе расстреляют, – отмел я его предложение.

– Смотри‑ка, справа к нам один подлетел, что‑то руками показывает, – вдруг сказал стрелок.

Посмотрев на «худого» я увидел, что пилот с улыбкой показывает на нас, и на землю.

– Вот гад, еще и издевается! – возмутился особист.

Вспомнив так некстати фильм «Хроники пикирующего бомбардировщика» подивившись похожести сюжета, я сделал тоже самое, что и пилот в фильме. Показал на себя, на землю, потом фигу немцу. Ухмыльнувшись, тот ушел вверх.

Перед глазами продолжали стоять кадры из фильма, как летчики, которых привели на немецкий аэродром, бросили свою «пешку» на самолеты врага.

Но я не такой. Эти парни настоящие герои, да это так. Но я другой, и погибать не хочу. Я врага хочу бить, и жить, да жить, и сейчас судорожно искал выход из создавшейся ситуации.

Прибавив газу поврежденному движку, отчего он затрясся и задымил сильнее, я крикнул, как только он выбросил густой клуб дыма, и появились языки пламени:

– Парни есть идея. Держитесь крепче, мы падаааееем!

Летели мы на тысячах метрах, поэтому мне пришлось использовать все свое искусство, чтобы вывести «пешку» из штопора на двухстах. Сбив носом крону березы, мы ревя одним мотором понеслись над лесом. Место для посадки, которое я разглядел с высоты, было зеленым лугом у реки.

Выпустив закрылки, я убавил газу и стал планировать, сбрасывая скорость. До опушки, где находился луг, оставалось метров сто, как Степанов, крикнул:

– Немцы с двух сторон заходят.

В это время лес кончился, и под нами была сочная зеленая трава луга.

Отдав штурвал от себя, я опустил «пешку» пузом на траву. Корпус машины затрясся на кочках так, что щелкали зубы и мелкой вибрацией дрожал весь корпус. Справа и слева от нас, разбрасывая торф, в брызгах воды врезались снаряды пушек, несколько из них попали в левое крыло. Оказалось, луг был заболоченной частью реки, и мы разбрызгивая воду и куски торфяной массы, неслись по ней скользя на брюхе. Немцы после промаха стали набирать высоту, чтобы снова атаковать. Похоже, мы сильно их разозлили.

– Держитесь, берег!!! – заорал я и оперся ногами в приборную панель. Было тесно и трудно, но я сделал это за какие‑то секунды.

В это время пешка проскочив болото, вылетела на открытую воду и с большим буруном, перескочив стометровую речку, врезалась в берег и взлетела по четырехметровой пологой песчаной круче, наверх. Где и замерла хвостом в воде. Посмотрев на толстый ствол дуба, который рос в полуметре от разбитого носа пешки, я быстро скомандовал:

– Покинуть машину.

Сзади завозился особист и послышались щелчки пряжек. Однако одна из моих пряжек не отстегивалась, похоже ее заклинило, и я оказался намертво пристегнут к сиденью.

– Твою мать!!! – не удержался я, дергая ремень.

– Что? – спросил Никифоров, откидывая фонарь.

– Ремень заклинило… б.я! О! Есть, отстегнул! – выкрикнул я и одним рывком вывалился из кабины на крыло. Не удержавшись на нем, я скользнул вниз и покатился по круче в воду. Когда я вынырнул, ища дно ногами, увидел как прямо на меня катился особист. Рядом послышалось падение и шум воды. Степанов тоже выбрался из дымящейся машины.

– Ныряем, мессеры заходят, – успел я крикнуть обеим головам, что были на поверхности воды.

Парашют, который я просто не успел отстегнуть, набрал воды и стал тянуть меня на дно, из‑за чего я стал, резко дергаясь пытаться скинуть его. Рядом послышались оглушающие удары по железу и по воде.

Оттолкнувшись от дна, я добрался до берега и расстегнул последнюю лямку парашюта. Рядом отфыркивался Никифоров, выплевывая воду. Парашюта на нем уже не было. А вот Степанова видно не было. Отшвырнув парашют в сторону, я нырнул в воду, где были видно движение под водой.

Повезло сразу ухватить его за плечо. Рывком приподняв сержанта над водой, мы с Никифоровым вытащили Степанова на берег, где он судорожно выплевывал воду которой успел наглотаться. Подхватив его под руки мы поднялись на кручу, и стараясь двигаться быстро скрылись среди деревьев.

– Скидывай парашют, он из‑за него тяжелей стал в два раза.

Освободив сержанта от намокшего парашюта, мы присели кто где стоял. Степанов продолжал тяжело дышать. Оглядев нас, он судорожно сказал:

– Спасибо… вам! Я уж думал… все, отлетался…

– Да не за что. Блин, все промокло! – расстроено сказал я, вынимая все бумаги и раскладывая их чтобы просушить. Достав шоколад, я одну убрал сушиться, а две разделил. Одну нам с особистом пополам, другую Степанову.

– Ешь‑ешь. Ты и так на ногах еле стоишь. Сейчас побегать придется, силы нужны будут, – сказал я заметив что он хочет отказаться от большей доли.

Разложив сушиться оружие и кобуру, выщелкнув патроны, я стал стягивать с себя одежду, бормоча:

– Хотел ведь сегодня искупаться сбегать, но ни как не думал что это произойдет так.

Выжав всю одежду, я заново обмундировался, и пока особист выжимал свою и Степанова, заново одел сапоги.

– Уходить надо. Наверняка наземным войскам сообщили о нас.

«Хотя сейчас не середина или конец войны, могут и рукой махнуть. Но все равно лучше перебдеть!»

– Ну как вы? Бежим? – спросил я укладывая вещи обратно в планшет и карман.

– Ты куда? – спросил Никифоров, заметив, что я собираюсь бежать на запад.

– Туда, – указал я.

– Нам в противоположную сторону надо. На восток.

– До фронта шестьдесят километров пехом топать? Да ну, товарищ политрук! Тут до немцев километров восемь осталось. До аэродрома я хотел сказать.

– У тебя есть какое‑то предложение? – нахмурившись, спросил особист.

– Ну да! Идем на аэродром, выбираем самолет, который готовиться к взлету, и…

– Думаешь получиться?

– Год назад мессер у них угнал и ничего, стреляли, конечно вслед… Да ладно, давно это было, – добавил я заметив как насторожился Никифоров, да и Степанов тоже смотрел на меня удивленно.

Сказал я это не просто так. В санчасти давно стал обдумывать за кого себя выдать, за советского не получиться. Я просто не знал жизни в это время, и спалюсь на мелочах. Поэтому был единственный выход эмигрант из Франции, благо по‑французски балакаю чисто. Сирота, родители погибли во время бомбежки при захвате немцами Франции. По мелочам я еще не продумывал, но основную версию выработал, и даже заучил. Но основной для меня ответ будет, родители погибли, сирота, начал новую жизнь, про старую не спрашивайте, не скажу. Где‑то так.

– Очень интересно, а вам не кажется ТОВАРИЩ старший сержант, что нам надо поговорить?

– О чем? – сделал я вид, что не понимаю.

– О жизни. Так, Степанов, а ну‑ка отойди метров на сорок.

– Товарищ политрук, сейчас тут немцы будут, а вы все о своем, бежать надо, и быстро. К тому же я все равно ничего не скажу!

– Это еще почему?

– У меня новая жизнь. Старой нет, все, – развел я руками.

– В полку поговорим. Так, насчет твоего плана, самолет угнать сможешь?

Я только возмущенно фыркнул в ответ.

– Товарищ политрук, побежали, в полку через два часа ужин. Пельмени. Мне Люба сказала.

– Хорошо. Вперед.

И мы побежали. Степанов довольно быстро запыхался, и нам приходилось то бежать, то идти быстрым шагом.

– Очки сними. Бликуют, – сказал Никифоров.

– Ах ты черт, я про них совсем забыл, – досадливо ответил я, стянув со лба очки и убирая их в карман галифе.

К аэродрому мы вышли со стороны леса. И судя по тому, что тут была натянута тревожка в виде проволоки с консервными банками, мы не первые тут оказались. Да и пулеметные гнезда, где дежурили пулеметчики, навевали сомнения в нашем плане.

– Банки‑то, наши, – тронув одну из консервных банок. тихо сказал Степанов.

– Угу. Похоже тут наш аэродром был, вон где здания, разбитая «сушка» лежит.

– Там еще зенитная пушка, – указал рукой особист на мелкокалиберную зенитку.

– Уходить надо, – сказал Степанов.

– Согласен, ничего не получиться, охраняют тут крепко.

– Ну да, если шумом и стрельбой, то конечно, хрен они нам что сделать дадут, но я про это и не говорил, – ответил я.

– По тихому? – спросил особист.

– Ага. Видите, во‑о‑он там транспортник стоит, в который мешки грузят из машины. Заметьте он готов к взлету, моторы уже запущенны. Значит в течение пятнадцати минут он взлетит. Если по‑быстрому пробежим по лесу, и выйдем вон там, то можно по‑пластунски добраться до него. А уж там…

– Попробуем, все равно другого выхода нет.

– Да. Жаль что мы не в летных комбинезонах, временно пока близко не подошли, можно было прикинуться своими, но в гимнастерках мне кажется это вряд ли получить. Ладно, чего ждать, побежали.

И тут случилось то, на что я никак не рассчитывал, даже не задумывался как‑то. Мы встретили своих. Буквально выскочив на них.

– Стоять. Хенде хох! – тихо выдохнул сержант‑пограничник, держа меня на прицеле карабина, так как я бежал первым. Под его ногами лежали два тела в знакомой серой форме. Видимо патруль.

– Свои, мать твою… … … … – от испуга я загнул такого коленца что даже сержант заслушался, однако карабин не опустил, продолжая держать меня на прицеле.

– Кто такие? – послышался вопрос справа.

Посмотрев в ту сторону, я увидел лейтенанта тех же войск.

– Летчики сбитые. Ребята там транспортник под парами, мы его угнать хотим. Не успеем, если вы нас задержите. Слышите, моторы у него гудят?

– Подожди, а там места есть? – спросил быстро лейтенант.

– Ну его грузят, вес неизвестен, а что? – спросил я.

– У нас шесть раненых. Возьмете?

– Захватить поможете, возьмем, – сказал вместо меня особист.

Мы успели. Как это ни странно, но мы успели, или немцы задержались, не суть. Пограничники, пользуясь тем, что их скрывает высокая трава, подползли к самолету и взяли в ножи не только солдат что грузили, но и пилотов, которые курили у хвоста.

«Повезло, что похоже они только заняли эту площадку, день два не больше, а то так бы легко не было. И вообще где они все? А время же ужина, то‑то я смотрю народу мало!».

– Вперед, – скомандовал лейтенант, и мы поползли к транспортнику, волоча носилки. Парни, что захватили самолет, пользуясь тем что от остального персонала аэродрома они закрыты корпусом «юнкерса» стали освобождать салон. Когда мы подползли, они уже освободили его, и дали нам возможность попасть внутрь.

– Товарищ политрук. Самолет пустой. Мы можем взять их всех, – прокричал я в ухо Никифорову, который помогал грузить раненых.

– Веса хватит взлететь?

– На пределе, но думаю взлетим, их же всего семнадцать с ранеными.

Пока шла загрузка я пробрался в кабину, и вытащив из кресла немецкого летчика, скинул его на гофрированный пол, показав на него одному из пограничников.

С приборами я разобрался быстро, так как летая на мессере, был вынужден запомнить все надписи.

– Ну как? – втиснулся ко мне Никифоров.

– Норма. Жду, когда дадут разрешение на взлет.

– Чего!!!

– Да шучу я. Все, сели?

– Да.

– Тогда полетели!

Включив динамик салона, я четким дикторским голосом сказал:

– Уважаемые товарищи военнослужащие. Авиакомпания «Люфтганза» выполняет внеплановый чартерный рейс с аэродрома номер один, на аэродром номер два. Командир корабля и экипаж просят вас воздержаться от курения на борту и пристегнуть привязные ремни.

Мой пассаж был встречен смехом и улюлюканьем, хорошо различимым через открытую дверь.

Ревя моторами, транспортник стал разгоняться по полосе. Однако какого либо беспокойства это не вызвало, кроме того что меня стали ругать по рации.

Показав пальцем на наушник, сидящему на месте второго пилота особисту, продолжил взлет.

Когда шасси оторвалось от полосы, Никифоров что‑то забормотал в микрофон, явно успокаивая дежурного.

«Ого, он еще и по‑немецки говорит!» – подумал я наращивая скорость. Летели мы на запад, и как только аэродром визуально скрылся, повернул на восток по большой дуге.

– Товарищ политрук, что там с курсом?

– Сейчас… – слышимость в наушниках была просто изумительная по сравнению с нашими, так что болтать можно было спокойно не напрягая связки.

Набрав полную скорость, я на бреющем полетел в полк.

Фронт мы пролетели спокойно, а вот при приближении к нашему аэродрому за нами увязались пара мессеров недоуменно крутясь рядом.

– Странно. Они же должны были найти убитых, – сказал я особисту.

– В эфире этого не было. Я его внимательно слушаю.

В это время немцы еще раз крутнувшись рядом ушли к себе, видимо приняв нас за везущего диверсантов транспортник.

– Уфф, ушли!

– Не радуйся, посмотри на сорок пять, – сказал Никифоров.

К нам приближались три точек, в которых я легко узнал «чайки». Более чем уверен, что они из полка Запашного.

– С нашими свяжитесь.

– Частоты не те, не получается.

– Вот блин попали, они же сейчас нас атакуют!

– Садись!

– Что?

– Садись немедленно!!!

– Да понял я. Им чтобы нас догнать надо минуты две… Сколько нам до аэродрома?

– Минут десять.

– Тогда садимся. Вот дорога, где наша войсковая колонна идет, в поле и сяду.

Сбросив скорость и выпустив закрылки вместе с шасси, я стал планировать на поле. Бойцы которые шли по полю, сперва недоуменными фигурками застыли глядя на нас, но потом бросились в поле видимо поняв что мы собираемся сделать.

– Держитесь, сейчас будет трясти! – крикнул я в салон.

И не обманул, трясло нас преизрядно.

– Фу, сели, – сказал я снимая очки и вытирая лицо.

В это время снаружи послышались крики, в основном матерный русский, и рев моторов над головой.

Когда я выбрался из салона, самолета вокруг уже сверкая улыбками, стояла толпа человек в триста, слушая лейтенанта‑пограничника. Прислушавшись, понял, что он в подробностях рассказывает, как мы захватили самолет у немцев. Пехота была не пуганная, шла к фронту, поэтому мы и были встречены так спокойно. О немецких диверсантах они пока еще не задумывались.

Гимнастерка была мокрой от пота, проведя рукой по волосам, я одел обратно шлемофон и помахал «чайкам», что делали очередной круг над нами.

– Товарищ политрук, к ужину опоздаем, – подергав особиста за рукав, сказал я.

– Сейчас нужно раненых вытащить.

– А зачем? Царица полей пехом идет, техники у них я не вижу. Лучше к нам, там хоть Лютикова.

– Думаю что ты прав. Подожди, – быстро сказал он и направился к майору, что командовал бойцами, которые взяли нас в «плен».

«Чайки» сделав последний круг, улетели к себе.

– Взлетаем, – махнул рукой Никифоров.

К моему удивлению погранцы тоже заняли свои места, видимо не желая бросать своих.

Взлет прошел нормально. Сделав круг натужно ревущими моторами, мы направились к себе.

На аэродроме были в шоке, когда на их полосу нагло приземлился немецкий «юнкерс». «Чайки» только сели и персонал еще ничего не знал, так что к нам они бежали вооруженные чем попало. Один даже с поршнем в руке.

Поэтому, какое же было охренение у народа, когда у остановившегося транспортника открылась дверца, и оттуда выпрыгнул особист одного из полков, которого все знали очень хорошо.

После того как «юнкерс» замер и моторы заглохли, я просидел в кресле еще минут пять отходя от того дикого напряжения, что было у меня за все время полета. Вздохнув, я провел рукой по лицу вверх, сдирая заодно наушники. Повесив их на штурвал, я отстегнул ремни и со старческим кряхтением встал. Последние пассажиры уже покинули салон, так что кроме пятен крови, пары мешков, что были использованы вместо подушек для раненых, и немецкого летчика забитого в угол, которого так никто и не удосужился выкинуть, в салоне никого не было.

Посмотрев на маленькую желтую кобуру на поясе летчика, чуть хмыкнув быстро содрал ее и сунул в карман галифе, после чего подхватив один из маленьких мешков, с отчетлив шуршащей внутри бумагой, да и вес указывал что там именно бумага, вышел на свежий воздух. В это время как раз отъезжали две полуторки куда погрузили раненых, и мое появление было не замечено.

– Да ты весь мокрый, – сказал сидящий под крылом Степанов. Вокруг бурлил народ, так что я не очень четко разобрал слова, но смысл понял.

– Товарищ старший сержант, а как?.. Расскажите откуда это? – развел руками один из бойцов БАО, в звании сержанта. Насколько я помню он был оружейником в нашем полку.

– Рассказать? Ну слушайте, – сказал я закинув мешок обратно в салон самолета, вдруг там что важное.

Понемногу к нам стали подходить люди, прислушиваясь ко мне. Особист сразу скрылся с глаз с командованием полка, так что отвечать, то есть отдувать пришлось мне. По бледному виду Степанов было понятно, что многого он не расскажет, так что однополчане уцепились за меня.

– Значит так. Вылетели мы на бомбежку. Отбомбились нормально, мосту конец пришел, а тут раз, и двадцать мессеров. Степанов кричит: «Со стороны еще тридцать заходят!». Но я же истребитель, хоть и на бомбовозе. Поэтому развернулся и атаковал их. Первого сбил, второго. На вираж, еще сразу четверых. В общем, всех сбили, но один летит. Я подлетаю, на гашетку нажимаю, пулеметы молчат. Патроны кончились. Тогда я его крылом БАЦ по хвосту.

– И что? – спросил один из «черных духов» с улыбкой, они сразу поняли что я заливаю, но слушали с интересом.

– Хвост в щепки, но летит зараза. Тогда я пропеллером левого мотора, по крылу…

– Иии? – спросил все тот же. Среди толпы слышались смешки.

– Крыла как не бывало, но летит… – развел я руками.

– Тогда я крылом по фюзеляжу…

– Ну и‑и‑и?

– Фюзеляж в дребезги, немец на моторе сидит как‑то управляет, но летит.

В толпе слышн откровенный смех. Кто‑то отчетливо сказал:

– Во заливает. Ну комик, ему бы в артисты.

– Тогда Степанов говорит: «Командир прижмись к нему, я сейчас!». Ну я крыло подвел к немцу. Смотрю, Степанов вылез наружу и с сапогом в руке по крылу к немцу ползет. Подполз, бац ему сапогом по голове, ну тот вместе с мотором в пикировании и в землю врезался. Вот так вот храбростью и находчивостью сержанта Степанова и был сбит пятидесятый мессер. Ну, а пока мы гнали последнего немца, оказалось, что забрались далеко в тыл к немцам, только хотели было развернуться. Как тут мессеры налетели… э‑э‑э  м‑м‑м? – завис я на миг.

– Сто? Двести? – кто‑то спросил.

– Двести? Чего врать‑то? Сто пятьдесят было. Окружили они нас. Ну, я думаю все будем принимать последний бой, только собрался броситься на таран, как горючее кончилось, и мы в пике и врезались в землю.

– Разбились? Насмерть?

– Нее. В болото упали. Вылезли, а куда идти?

– И куда?

– Тут мы вспомнили, что рядом есть немецкий аэродром, и мы туда. Прибегаем, немцев на нем видимо не видимо. Ну, я роту охраны схватил левой рукой, правой колочу им по мордасам. А сам кричу экипажу. «Захватываете самолет, а то улетит сейчас!». Смотрю, а тот действительно на взлет пошел, тут наши подбегают и за хвост его держат. Ну я с охраной разобрался, стволы у пулеметов и пушек в узел завязал, и побежал на помощь. В общем выкинули мы немцев из самолета и домой полетели.

– А пограничники?

– А‑а‑а, э‑э‑э??.. А!!! Так летим мы значит, смотрю внизу наши идут, и рукой машут, подвези мол, ну, а мы что? Не русские что ли? Подобрали, и вот здесь. Кстати, а ужин был уже?

– Был‑был. Если поторопишься то успеешь, столовая собирается и на машины. Передислоцируемся мы.

– Ну, я побежал тогда, – и я действительно побежал.

Забежав в санчасть, я подхватил свой сидор, сунул в него очки, и закинув на плечо, отмахавшись от соседей по палате, тоже собиравшихся, побежал в столовую.

– Теть Вер, как насчет поесть?

– Ой, матушки. Суворов! Ты же с вылета не вернулся, говорили вас немцы сбили, – всплеснула повариха в столовой.

– Сбили‑сбили. Так как на счет поесть?

– Только холодное оста…

– Да мне пойдет. Там еще особист и сержант Степанов не кормленные, – сказал я засуетившимся работникам общепита.

Мне наложили холодных пельменей, которые я стал с урчанием поедать. Минут через семь пришел Степанов и присоединился ко мне. Никифорова не было, но я видел что одна из официанток унесла куда‑то судок.

Когда я почти закончил, и пил чай с вареньем в столовую вошел капитан Смолин.

– Суворов, а кто за вас рапорт писать будет?

– Сейчас, товарищ капитан, – кивнул я и вытерев руки салфетками, взял карандаш.

– Пиши только правду, а не то что ты у «юнкерса» заливал.

Капитан внимательно читал все что я пишу. Кое‑где делал пометки на черновике, но молчал.

– М‑да. Покрутило вас. Двух сбили?

– Да. Один я. Другой Степанов.

– Понятно, их трудно будет провести по бумагам, но попробуем. Пиши теперь чистый лист.

Переписав все заново, я отдал рапорт начштаба, который внимательно прочитав его, расписался, достал из кармана печать, и хэкнкув на нее, прижал к листу.

– Через полчаса вылет. Ты летишь на «юнкерсе» его уже заправляют и грузят имуществом. Раз нам достался такой подарок то грех не воспользоваться такой возможностью.

– Товарищ капитан, а мой истребитель?

– Ах да. Совсем забыл. Мотор привезли, но поставить не успели, так что твой ЛаГГ вместе с мотором и горючим погрузили на две освободившиеся машины и готовят к эвакуации.

– Ясно, товарищ капитан. Спасибо.

Кивнув, капитан развернулся и вышел из здания столовой. Допив холодный чай, я отдал стакан и блюдце с вареньем Любаше, и побежал в санчасть. Лютиковой, когда я собирался не было, видимо возилась с ранеными, и сейчас я надеялся застать ее.

– Можно? – спросил я заглядывая в ее кабинет. Марина была там, собиралась.

– Суворов? Что‑то случилось, – спросила она.

– Нет, товарищ военврач. Вот подарок вам, лично снял с тела немецкого летчика, – сказал я протягивая ей желтую кобуру.

– Это с которого? Не с того ли, который на моторе летел? – спросила она с любопытством.

– Ну вот зачем так меня оскорблять? Нет, оружие того летчика у Степанова. Это с пилота «юнкерса».

Подарок она приняла, но от попытки обнять ее и поцеловать ловко увернулась. Однако это обнадеживало, поэтому я выходя обернулся, и твердо сказал:

– А ведь все равно вы будете моей, – и выскочил, увернувшись от брошенной склянки, которая звонко разбилась.

За время пока я обедал, салон вымыли и привели в порядок. Тела немецкого летчика, как и мешков не было, зато весь салон был заполнен папками, ящиками и другим имуществом. Лавки по бокам были свободны, судя по посадочным местам, со мной летят еще и десять пассажиров. Прикинув грузоподъемность, только вздохнул, взлетать мы будем на пределе. Как всегда.

Выпрыгнув из «юнкерса» на землю, я осмотрелся. Вдали формировалась автоколонна, где‑то там был мой «ястребок». Степаныч, мой механик уже подбегал, доложился об эвакуации, так что тут я был спокоен.

От санчасти, в моем направлении потянулись раненные с личными вещами в руках. Последней шла Марина, неся два чемодана. Увидев ее, я побежал на встречу и перехватил груз. Судя по звяканью и тяжести, там были медицинские препараты. Шедшая рядом санитарка тетя Галя, несла что‑то из медицинского оборудования.

– Вы что, со мной?

– Да. Смолин приказал грузиться, он кстати с нами летит, – ответила Лютикова.

– Понятно. О, наши к взлету готовятся. Четыре аппарата осталось. М‑да.

Остатки полка взлетели в воздух и в сопровождении одиннадцати «чаек» оставшихся в истребительном полку за последние дни горячих боев, направились на новый аэродром под Могилевом.

– Заводи! – издалека махнул рукой Смолин. Посмотрев как он трусцой бежит к самолету, я залез в салон и протиснувшись мимо пассажиров добрался до кабины. На старте стоял «ишачок» Запашного с крутящимся пропеллером. Вот он взревел мотом, стронулся с места и пошел на взлет.

Все три мотора уже ревели прогреваясь, когда Смолин сел на место второго пилота, и надев наушники спокойно сказал.

– Можно взлетать. Майор Запашный будет нас сопровождать.

«Ишачок» к этому времени крутясь над аэродромом набирал высоту, явно собираясь прикрывать наш взлет.

Выведя «юнкерс» на начало полосы, дал газу и повел транспортник на взлет.

Путь до нового аэродрома был спокойным, где‑то с боку мелькали чьи‑то самолеты, но нас они то ли не видели, то ли не обратили внимания, так что долетели мы спокойно. После посадки быстро стемнело, но землянки мы нашли быстро. К моему удивлению, но полк Запашного тоже передислоцировался с нами, так что мы селились фактически в соседние земляки. Кроме летчиков и небольшого количества обслуживающего персонала на аэродроме никого не было, даже охраны, так что пришлось выставлять ее из летчиков, и членов экипажа. БАО ожидалось не скоро.

Меня опять определили в землянку санчасти, так что мы с остальными раненными были освобождены от стояния на часах.

Аэродром находился у небольшого города Шклов на краю большого лесного массива, по крайней мере землянки, что были вырыты на расстоянии ста метров от опушки, могли уберечь от бомбардировок. Да и поле отлично подходило для ВПП, я уже убедился в этом посадив тяжелый транспортник, который на следующий день угнали куда‑то в тыл.

Пощипанная автоколонна нашего полка пришла после обеда следующего дня, это было встречено радостно, что не сказать это с моей стороны.

Очередная почищенная картошка полетела в таз с водой.

– Товарищ старший сержант, вы потоньше чистьте, а то смотрите какая кожура толстая, – учил меня молоденький боец, тоже как и я получивший наряд в не очереди. Только один, а не как я два.

– Боец, я картошку в первый раз в жизни чищу, что ты хочешь? За один наряд не научишься.

– Ничего, товарищ старший сержант. Пять нарядов, и научитесь, я же научился.

– Спасибо, обрадовал. Мне и двух нарядов вот так хватило, да еще и шагистики Страхова.

– Да, старшина зверь. Вот у меня никак не получалось поворот налево, так он меня за полдня научил.

– Что? Тоже хворостиной по ногам стегал? – спросил я после очередного бульканья. Гора картошки понемногу уменьшалась, а почищенная увеличивалась.

– Ага.

– Ну что молодцы, почистили? Так половину я на борщ забираю, а вы продолжайте, – сказала тетя Вера, и подхватив ведро с очищенной картошкой ушла в столовую.

– Товарищ старший сержант…

– Ну чего тебе еще боец?

– А за что вам второй наряд влепили?

– За тоже самое.

– А?

– Спросил, за что, – пояснил я, бросая в ведро очередную картошку и беря следующую.

Нож я использовал свой, тот самый, снятый с поляка. С первого человека, которого я убил. Удобная рукоятка, и возможность пальцем придерживать лезвие, что было очень удобно, я продолжил чистить.

Эти наряды, что я получил позавчера, были на мой взгляд странными. Ну обратился я не совсем по уставу к командиру. Одно дело уставы будущего, которые я более‑менее знал, другое дело образца сорок первого, который со скуки пробежал когда была возможность. Не знаю виноват ли тут наш особист, который пропал три дня назад, с того момента как он вылез из «юнкерса» я его больше не видел. То ли действительно довел командира. Да и просьба то была обычная, допустить меня к полетам в связи с тем, что чувствую себя хорошо, да еще мой ЛаГГ починили, и провели все тестирования. Однако тот мгновенно вспылил и отправил меня на работы, с отработкой шагистики у местного «зверя» по этой части старшины Страхова, и влепил наряд, потом второй. В общем у меня создалось такое впечатление как будто меня изолировали.

Закончив с картошкой, я подхватил ведро с грязной водой и отойдя от землянки, рядом с которой стояла наша походная кухня, и широким жестом вылил воду из ведра. В это время мое внимание привлекло гудение моторов небе. Гул был незнакомым, такой я еще не слышал, поэтому поставив ведро на землю, направился к опушке.

На опушке стояли несколько командиров и тоже смотрели на небосвод. Там шла тридцатка самолетов.

– Вроде немцы, – обратился один из них ко мне.

– Да. «Дорнье», – ответил я, опознав силуэт.

Опустив голову вниз, снова посмотрел на небо, и покачав из стороны в строну, с чувством сказал:

– Твою‑ю‑ю  ж‑ж‑же‑е мать, а?!!!

И было отчего. Вопрос был задан на французском, ответ был на нем же. Меня банально подловили. Посмотрев на парня, который с улыбкой смотрел на меня, я увидел рядом и Никифорова. Из стоящей неподалеку «эмки» вылез майор. Нет, не майор, а дивизионный комиссар, я спутал ромбы со шпалами, да и нарукавные знаки не сразу разглядел, и направился к нам.

Я был в солдатских галифе, сапогах и нательной рубашке, без пилотки, так что честь комиссару не отдал.

– Ну что, гражданин Суворов? Пора поговорить?

– Пойдем, поговорим, – вздохнул я.

Меня как‑то быстро обхлопали, извлекли нож из‑за голенища, и повели вслед за комиссаром, который уверенно шел куда‑то вглубь леса. Полк ЗАП‑а, что стоял тут до нас, неплохо все оборудовал, понятное дело была и землянка для особиста. Она находилась отдельно от остальных, метрах в пятидесяти в стороне, и судя по тому как уверенно шел комиссар он тут уже бывал. Заметив в стороне группу наших летчиков, которые наблюдали за нами, я быстро сложил руки за спину и повесив голову продолжил идти.

Землянка была большая, даже с перегородкой, где находился топчан для особиста. Посмотрев на окна под самым потолком, которые давали не так много света, как хотелось бы, комиссар достал из кармана галифе спички и поджег фитиль, вставленный в расплющенную гильзу из‑под мелкокалиберного снаряда.

– Садитесь, – показал он мне на табурет, перед сбитым из ящиков стола.

Кроме комиссара, меня, Никифорова и еще одного гэбиста, в землянке больше никого не было, остальные трое остались снаружи.

– Я заместитель начальника политотдела фронта дивизионный комиссар Макаров. Теперь представься и ты, гражданин. То, что ты не Суворов мы выяснили еще неделю назад, как и то, что ты не являетесь гражданином Советского Союза.

Беседа была в доверительным тоном, поэтому я попробовал подергаться:

– Зачем вам это, товарищ дивизионный комиссар? Двадцать второго июня у меня началась новая жизнь, которая мне вполне нравиться. Присягу я принял, и сейчас служу в Красной Армии. Мне у вас нравится.

– Понимаешь, какое дело. Сейчас нужны громкие победы в воздухе, и ты на это дело подходишь как никто другой. Десять зарегистрированных сбитых, угон самолета у немцев, отлично проведенный разведполет. После первой победы над Минском начали было освещать, как ты заметил твои победы, но выяснилось что ты появился из воздуха, вот и был приказ от начальника Военного Совета фронта выяснить о тебе все, пока попридерживая прессу. Вот мы и выясняем. Случайно проговорившись об угоне самолета, и твои незнания элементарных мелочей, которые знают, все кто живет в Союзе, дало понять нам, что ты можно так сказать эмигрант. Догадаться откуда ты, труда не составило, была проведена проверка, и вот теперь хотелось бы знать. Ты кто?

Комиссар говорил спокойным даже немного усталым тоном, меня даже потянуло все рассказать ему.

«Психологи блин!» – подумал я, и задумчиво посмотрев на потолок, согласно кивнул.

– Я буду рассказывать, вы спрашивайте если что.

– Хорошо.

Никифоров, стал стенографировать за мной.

Тщательно выбирая слова, и следя за языком, я стал рассказывать про «свою жизнь».

– Отец у меня был, из мещан. В четырнадцатом пошел добровольцем в армию. Три года воевал за Россию во Франции в одной из бригад, там получил офицерское звание. Когда началась революция, он тогда и остался вместе с другими офицерами во Франции. Отвоевал в Иностранном Легионе, после чего женился на моей матерью, она с семьей эмигрировала, там они и встретились. В двадцать четвертом родился я.

– Так значит тебе действительно семнадцать лет?

– Да, два месяца назад исполнилось. Но для всех мне восемнадцать, а то еще выпрут куда‑нибудь в запасной полк.

– Фамилия Суворов?

– Мама один из потомков знаменитого полководца. Суворов фамилия бабушки.

– Настоящая фамилия? Не хочешь говорить? – спросил он, заметив мое отрицательное качание головы.

– Семью я похоронил, не стоит их тревожить. Я же сказал, начал жизнь с чистого листа.

– Продолжай, – едва заметно улыбнувшись, сказал он.

– В двадцать втором, еще до моего рождения вернулся из России дядя Женя, брат моей матери. Он за Колчака воевал, раненный был. Так вот жили мы не сказать что богато, но на жизнь хватало. Когда отец заметил, что меня интересуют самолеты, то помог с этим. Так что с десяти лет вся моя жизнь связанна с авиацией. Сперва планеры, потом легкие одномоторные самолеты, а вот когда с Испанской войны вернулся один знакомый дяди Жени, то вот тогда началась настоящая учеба.

– Что за друг?

– Военный летчик. Он летал на «мессершмиттах». Говорил, что имел семь сбитых, два из них И‑16. Он воевал с немцами, добровольцем.

– Фамилия?

– Жак Деверо, он погиб в небе Франции в сороковом году. Двух немцев сбил и сгорел в самолете.

Такой летчик действительно существовал. Я видел его фотографии на стене героев, на аэродроме где летал.

– Продолжай.

– Он учил летать меня. Техника воздушного боя мне давалась сразу, так что когда началась война, я был уже неплохим пилотом, как мне говорили, но кто пустит мальчишку в небо, поэтому я устроился на военный аэродром в качестве чернорабочего. Что‑то вроде «принеси подай, иди н. хуй не мешай». За неделю до окончания войны, на город, где мы жили, был налет авиации. Там находись части пехотной дивизии, артиллерия в основном, вот по ним и нанесли удар. Однако вылетевшие истребители атаковали их, и немцы скинули бомбы на город, не долетая до цели. Мои родители, младшая сестра, погибли под этими бомбами. Они спустились в подвал, когда объявили воздушную тревогу, и погибли там. Бомба попала в дом, пробила крышу, пол второго этажа, и разорвалась на первом, обрушив потолок подвала. Я почти неделю откапывал их, пока мы не достали тела. Врачи говорили, что они погибли мгновенно. Я месяц прожил рядом с развалинами, никак не мог поверить, что их уже нет. Там и нашел меня дядя Женя. Он воевал в бронетанковом полку, командиром автороты, пока не закончилась война. Неожиданно быстро закончилась. Он быстро настроил меня на нужный лад, нужно мстить. Поэтому мы стали вроде маков.

– Кем?

– Маки, французские партизаны. Хотя какие они партизаны? Плевок в сторону патруля, геройский поступок, а уж если мост поджечь, так диверсия на всю страну. Но мы были не такими, если уж диверсия. так чтобы… ух.

– Ясно, продолжайте.

– Эта тайная война продолжалась месяца три, пока нас не предали. Те кому мы доверяли. Англичане, которые поставляли нам оружие боеприпасы и снаряжение, сдали наш отряд. Я не знаю почему, так как не был допущен к подобным сведеньям. Немцы практически полностью уничтожили отряд, но нескольким удалось уйти, в том числе и мне. Поездом я смог уехать в Польшу, где поселился у одной приятной вдовушки в Варшаве. А когда понял, что немцы концентрируют войска, то решил перебраться в СССР. И вот двадцатого июня я смог это сделать.

– Как именно.

– А, и смех и грех, как говориться.

– К границе вообще подобраться было не возможно. Постоянные патрули огромное количество войск. Я там почти неделю лазил, благо дядя Женя бывший пластун, многому меня научил. И вот случайно я увидел на поле немецкий самолет «шторьх», и трех человек рядом. Пилота и двух механиков. Там еще мотоцикл стоял. А у меня кроме пистолета ничего не было. Судя по всему «шторьх» сел на вынужденную, вот механики его и чинили, там капот был поднят. Ну, а дальше понятно, подобрался я поближе и стал ждать, пока починят. Они закончили с ним, когда начало темнеть. Механики сразу уехали, а летчик стал устраиваться в кабине. Я сперва думал лететь собрался, оказалось спать. Там немецкая часть рядом была, поэтому я решил действовать тихо, подошел, разбудил летчика, оглушил его рукояткой, сел в самолет и взлетел. Взлететь то я взлетел, но почти сразу мотор стал сбоить, что‑то они там не доделали, так что через пятнадцать минут он у меня совсем заглох, пришлось планировать. Плюхнулся в болото. Чуть не утонул, пока выбирался. Выбрался, а где я понять не могу, то ли на нашей территории, то ли еще у немцев, но утром меня разбудили…

…Я рассказывал монотонным тоном, заново переживая все что со мной случилось. Только сделал вставку, насчет капитана Борюсика, откуда я его знаю. Мол, нашел летчика у которого в планшете была фотография, с именами на оборотной стороне.

Комиссар частенько задавал мне вопросы, пытаясь поймать на не соответствии, какой аэродром, где я учился, какие там заведения рядом.

– Откуда у тебя такие пилотажные способности к незнакомой технике. К тому же ЛаГГ или Пе‑2?

– Только врожденные способности. Я командиру полка солгал, сказав что умею летать на истребителе, но никак не думал что он так труден в управлении. Думал, что он мне дастся быстро, но… – развел я руками.

– А сбитый мессер на взлете это как?

– Чистая случайность. Успел ударить по гашеткам, когда они пролетали рядом. Просто хороший глазомер. Специалисты воздушного боя увидели бы, что со вторым первое время я не вел воздушный бой, а пытался справиться с машиной уворачиваясь от атак. А вот когда я ее «почувствовал», тогда да, я начал вести бой. Но все равно ЛаГГ очень сложная машина, мне такие еще не встречались, очень трудно было приноровиться.

– Хм, возможно.

– Товарищ дивизионный комиссар, а можно мне начать жизнь с нового листа? Ну там из глубинки, сын полка, воздушный самородок. Новая жизнь, она и есть новая жизнь. Не хочу к старой возвращаться.

– Это решаю не я. Продолжай службу, решение будет приято. Кстати, вот ты поешь песни, которые уже не только полк поет, но и вся дивизия. Их много. Откуда они? Особенно вот эта последняя. «Я ЛаГГистребитель».

– Я товарищ дивизионный комиссар с детства стихи для песен пишу. Как‑то берутся они в голове. А эту я в санчасти написал.

Я действительно стал устраивать концерты, которые все больше становились востребованными, летчикам после вылетов тоже хочется отдыхать, и я давал им такую возможность, исполняя тщательно подобранный репертуар. «Истребитель», я спел вчера на вечернем концерте, после окончания полетов.

– Да, я видел черновик, там много что было зачеркнуто и переписано заново.

Еще поговорив около часу, в основном о месте, где я жил, меня выпустили на свежий воздух.

Глядя вслед отъезжающей машине, которая увозила комиссара, я спросил у Никифорова:

– И что теперь будет?

– Скоро узнаем. Кстати, приказ отстранить тебя от полетов, все еще действует. Так что продолжай отрабатывать наряды.

И действительно эти три дня, что прошли с отъезда Макарова, были заняты учебой устава, шагистикой или отработкой нарядов, которые сыпались на меня как из рога изобилия. Ну по крайней мере и в этом была хорошая сторона, я научился чистить картошку, и перезнакомился со всеми залетчиками в обоих полках.

Вызвали меня к особисту вечером десятого июля. Я как раз отвечал на вопросы начштаба, когда у него зазвонил телефон, и после короткого разговора, Смолин сказал, положив трубку:

– Ну, хорошо. Считай, что знание устава ты сдал, а теперь иди к Никифорову он тебя ждет.

Четко отдав честь, я развернулся и сделав три уставный шага вышел из землянки.

– Читай, – кивнул он мне на папку, одиноко лежащую у него на столе.

Взяв ее, я присел на стул у окна, и развязал тесемку. При первых же словах, я облегченно вздохнул.

«Они поверили мне. Черт возьми, они мне поверили!!» – именно так я думал, глядя на свою новую биографию в личном деле.

Первым мне на глаза попался приказ номер восемнадцать.


27 июня 1941 г.

г. Минск

п. 1

В соотвествии с «Положением о порядке прохождения военной службы в РККА» призвать на военную службу прибывшего в добровольном порядке гр. СУВОРОВА Всеволода Александровича 1923 г.р., урож…… русского, образования среднего, присвоить воинское звание «КРАСНОАРМЕЕЦ».

Красноармейца Суворова В.А. зачислить на все виды довольствия и направить для прохождения военной службы в 1 ав. эскадрилью на должность летчика‑истребителя.

Закрепить за красноармейцем Суворовым В.А. самолет ЛаГГ бортовой номер 17.

Начальнику строевой части капитану Соломину подготовить в срок до 30 июня 1941 г. необходимые документы на красноармейца Суворова В.А. как летчика.

Политруку Давыдову в срок до 30 июня привести к воинской присяге красноармейца Суворова В.А.

Командиру 1 эскадрильи капитану Капитонову принять у красноармейца Суворова В.А. зачет по знанию вверенной авиационной технике и летной подготовке, завести летную книжку.

п. 5

За успешное проведение воздушного прикрытия жд. станции города Минск, 26 июня 1941 г. и сбитые в бою с превосходящими силами противника 5 самолетов. Три Ю‑87 и два Ме‑109, летчику‑истребителю 1 ав. эск. красноармейцу СУВОРОВУ Всеволоду Александровичу присвоить воинское звание «СЕРЖАНТ».

Начальнику штаба в течение сегодняшнего дня подготовить материалы к награждению сержанта СУВОРОВА В.А. орденом «Красной Звезды».

Командир в. части № 3167‑23 майор Никитин.


«Класс. Все оформлено строго как надо. Почитаем автобиографию!» – подумал я и стал листать, мельком глядя на увиденное, пока не нашел свою новую биографию.

– Учи, чтобы от зубов отскакивало. Понял? – спросил Никифоров, заметив что я читаю автобиографию.

– Товарищ политрук, а тут в приказе написано что я сержант, но я ведь…

– Старшего сержанта, вам, товарищ старший сержант, присвоили за двух сбитых во время перегона истребителя, там приказ в конце. Ясно?

– Ясно, товарищ политрук.

Учил свою биографию я до утра, не выходя из землянки, и пока Никифоров не убедился что я все знаю, даже имена летчиков с которыми учился, а так же друзей в школе, он не отпускал меня.

– Завтра придешь, повторим. А пока свободен. Иди, отсыпайся, – сказал он, тоже как и я зевая.

Я шел и размышлял:

«Вряд ли они мне так доверчиво поверили, но проверять затрачивая силы на выяснение моих слов, тоже нужно много времени. Поэтому они и поступили так логически. Летаю я, сбиваю, так какие проблемы, летай и дальше. Похоже, именно поэтому принципу они и решили. А это значит, я должен оправдать их доверие, и увеличить количество сбитых!»

На следующий день меня разбудили к обеду. Пообедав я сходил к Никифорову, и подтвердив, что все помню, направился в штаб. Где капитан Смолин по приказу майора Никитина включил меня в боевой график. Оттуда я направился к своему «ястребку», на котором никто так и не летал, не было подготовленных пилотов.

– Ну что товарищ командир закончилась ваша «ссылка»? – спросил меня мой механик.

– Ну что вы Виктор Семенович. Это просто я довел командира, упрашивая, чтобы он допустил меня к полетам. Лютикова сказала, что я еще не годен, вот он меня в наряды и сунул. Чтобы не мешал.

– Ааа, понятно. А мы то уж думали… А что это вас товарищ особист к себе вызывал?

– А вот это товарищ старшина не ваше дело… Ну, ладно скажу уж. Интересовались они, откуда я умею летать на немецком самолете.

– А вы?

– Так я им так и сказал, что я и «пешку» до этого в глаза не видел, так летал же. Мне какая разница что за самолет, главное что на нем летать можно, вот так‑то.

– Это бывает. А летчики из соседнего полка сказали, что вас арестовали.

– Это когда мы к особисту шли?

– Да.

– Так я их видел и решил подшутить, вот и изобразил арестованного. М‑да, зря наверное.

– Да пусть их. Ну что давайте, аппарат смотреть. От винта?

– От винта!

Любовно проведя ладонью по борту своего «ястребка», я потрогал пальцами десять белых звездочек нарисованных на фюзеляже рядом с большой красной звездой. Показывающих количество моих побед. Десятый сбитый на «пешке» мне все‑таки засчитали, несмотря на все препоны. Никифоров подтвердил, что лично видел как были сбиты мессеры. Еще бы он сам в этом участвовал. Семеныч стоял рядом, и с легкой улыбкой смотрел как я здороваясь с истребителем после долгой разлуки. Для меня три дня это долго.

– Звезды я вчера нарисовал, должны уже высохнуть, – сказал он.

– Выдохнули. Трафарет сами вырезали? – спросил я.

– Горкин, писарь в штабе. А что, что‑то не так?

– Да нет. Хорошо. Спасибо Виктор Семенович.

Я сам попросил нарисовать звезды, а то сбитые есть, а подтверждения этого на самолете нет. Семеныч тянул с этим, видимо ждал разрешение Никитина, и получив, нарисовал их.

– Ну что? Давай проверим технику, а то вдруг сегодня вылет.

– Не должно сегодня полетов нет. Командование дало день на отдых и приведение себя в порядок. Может ребята из второго взвода приведут за это время в порядок те три машины, – указал он подбородком на несколько бомбардировщиков разной степени разукомплектованности стоящих в укрытии и под маскировочными сетями, которых облепили люди в черных комбинезонах.

– Будем надеяться. Ну что давай смотреть, – сказал я и помог Семенычу скатать маскировочную сеть с истребителя.

ЛаГГ стоял в капонире, так что убрав средства маскировки, мы стали делать проверку всем узлам истребителя.

После ужина, когда стемнело, я пробрался в землянку, где квартировала Лютикова, там меня ждал горячий прием, после которого меня утром вытурили наружу.

Командование не обмануло, полку действительно дали отдохнуть целые сутки, учитывая напряженность боев это было трудным для них решением, но оно дало нам хоть немного прийти в себя. В строй вернули еще два СБ, доведя количество машин до семи штук, на очереди стояло еще четыре. Вчера вечером с мест вынужденной посадки притащили еще две машины. Причем не нашей части. Подобное «воровство» случалось частенько. Если нет охраны, значит брошенный, именно так оправдывались наши эвакуаторщики, под молчаливое одобрение командования полка. Самолетов не хватало, получили один раз семь машин без экипажей из одного полка отправляемого на переформирование и пополнение в тыл, и все, так что выживали хоть так.

Зала для получение задания, в полку не было, поэтому получали приказ на опушке, рассевшись на траве. Некоторые сидели на планшетах, некоторые вроде меня, самые умные, на принесенных с собой парашютах.

Задачу ставил командир пока майор Никитин. Разбомбить переправу и войска скопившиеся на ней. После него слово взял комиссар полка, ведущий группы.

– Заходим со стороны солнца. Леонтьев, первым заходом накрывает зенитные средства. Второй волной идут остальные. Ведущий я. Построение стандартное. Воздушное прикрытие осуществляет старший сержант Суворов. Если кто не знает его…

– Все его знают, – раздались многочисленные голоса. Были слышны отчетливые смешки.

Комиссар, когда поглядывал на меня, постоянно морщился, наконец, он не выдержал и сказал:

– Суворов, что у вас за вид? Мало того что есть один синяк под глазом, так откуда еще один взялся?

– Ночью до ветра пошел об косяк ударился. Не видно ничего было, – смущенно ответил я.

– Два раза?

– Второй раз, когда возвращался, – ответил я мрачно.

По летчикам прошелся ветерок смеха. Едва слышно послышалось:

– Знаем мы этот «косяк»…

– Вопросы есть? – спросил комиссар.

– У меня. Мне не известно система вашего построения. Высота полета. Так же свое место при сопровождении. У нас разные скорости, а это значит что сопровождать я вас рядом не смогу. Поэтому вы часто будете терять меня из виду. Так же преимущество в охранении, это сопровождении на высоте, – сказал я и сел на свое место.

– Хм. Высота три тысячи. Идем двумя звеньями. Я ведущий. При подходе к цели вперед выходит машина Леонтьева и атакует зенитные батареи. На счет сопровождения вы товарищ старший сержант, насколько я знаю более компетентны в этом вопросе, так что мы вас слушаем.

Встав, я посмотрел на парней которых буду прикрывать, и начал говорить:

– ЛаГГ – машина своенравная. У нее есть свои недостатки, как и преимущества. Поэтому нужно вести сопровождение так чтобы использовать именно свое преимущество, и недостатки машин противника. А это значит…

Первый вылет меня разочаровал. Он был какой‑то… обыденный что ли.

То есть взлетели, я занял свою позицию на километре выше группы и сопровождал их до места бомбардировки. Лететь пришлось «змейкой». Это и скорость меньше, и для немцев проблема атаковать при таком полете, так что летел спокойно. Бомбардировку я смотрел краем глаза. Больше за воздухом наблюдал. Но кроме «костыля» ничего так и не увидел. А вот при возращении оставив за спиной горящие понтоны и берега забитые техникой, я заметил на трех километрах двух охотников, которые шли в сторону моих подопечных. Комиссару пришлось брать левее и спускаться ниже, чтобы не попасться на глаза немцам, так что ушли они спокойно. Немцы меня видели, но атаковать не стали, ушли на свою территорию, вот и весь вылет. В отличии от остальных летчиков, меня вылет разочаровал, нет так я себе его представлял, не так.

После посадки был разбор полетов. Пока Семеныч осматривал машину, загнанную в капонир я слушал комиссара, который давал оценку нашему вылету.

Во время лежания санчасти, я как‑то не обращал внимания на работу полка. Сейчас он мне казался странным. Изучал я в основном сорок четвертые и сорок пятые года войны. Там не было одного, или в крайнем случае двух вылетов в день. Пять‑шесть не меньше. То есть работали на износ, ели не вылезая из машин, справляли нужду рядом с самолетом, лезли обратно и снова взлетал бомбить. Тут же такого не было. Один вылет, ну максимум два, и все. Такое впечатление, что они воюют по стандартам мирного времени. Не настроились еще люди на подобную работу. Летчики то были готовы, но командование еще нет. Полк того же Запашного делает не менее трех вылетов день, но и это не придел, почему же они это не видят?

Похвалив меня за прикрытие, комиссар отпустил нас отдыхать, пока механики осматривали технику. Сдав парашют, я под гул садившихся «чаек» вернувшихся с вылета, направился к ЛаГГу.

– Как аппарат? – спросил я у Семеныча.

– Норма. Бензин привезли три бочки, шестьсот литров, все что смогли пока достать. Через три дня обещали еще подвести.

– Хорошо. Комиссар сказал, что возможно сегодня еще вылет будет. Нужно быть наготове.

– Будем.

– Я если что обедать.

После столовой я направился в санчасть. Из нее меня уже выписали и поселили в землянке с первой эскадрильей, так что шел я к Лютиковой. Поболтав о том о сем, я вышел было от нее, как увидел суету у штабной землянки.

Как я и думал, вечером был вылет, а вот он не прошел так гладко как первый.

– «Сокол‑2», со стороны солнца на вас заходят четверка мессеров. Будьте готовы. Атакую! – сказал я и вылетев из‑за облака за которым прятался, бросил свой ястребок в глубокое пике.

Немцы хотели перехватить строй бомбардировщиков шедших на двух тысячах с полной загрузкой, на подлете к цели.

«Наверняка из охранения колонны!»

Летели мы бомбить, насколько я понял длинную артиллерийскую колонну, которую засекли «чайки» майора Запашного, возвращаясь со штурмовки другой колонны. Моя идея использовать их как штурмовики, нашла горячий отклик в сердце Запашного, особенно когда он вернулся с первого вылета с шальными глазами, и захлебываясь восторгом рассказывал как они штурмовали эРэСами пехотные колонны противника.

Судя по длине, это была бригада, или что‑то другое. И почему‑то она оказалась под воздушной охраной. Хотя может немцы куда по своим делам летели, но встреча таки состоялась.

Строй бомбардировщиков сплотился, ожидая подлета «худых», которых они пока не видели.

Немцы меня разочаровали. Честно. Нет, меня конечно плохо было видно, я постоянно укрывался за облаками, но то что они меня не засекли это ни в какие ворота.

Мессеры были в пятистах метрах от строя бомбовозов, как я тихой запой пристроился к ведомому задней пары, и открыл огонь уровняв скорости.

Немцы поняли что из сбивают, только когда второй задымил, клюнул носом и пошел вниз. Дав по газам я стреляя короткими очередями стал догонять первую пару «худых», которые тоже дали форсаж. Видимо пилот второго сбитого, успел крикнуть по рации, первый то точно не успел, очередь прошлась по кабине, поэтому они так и задергались.

Ни о какой атаке бомбардировщиков, речи уже не шло, оба мессера скользнули под огрызающийся строй, пытаясь уйти из‑под удара.

На горизонталях «худые» помедленней «ЛаГГа», чем я и воспользовался быстро догнав ведомого и стал обстреливать его. Удивительно верткий истребитель уходил из под атак, и мне приходилось постоянно удерживая его в прицеле крутить фигуры высшего пилотажа вслед за немцами, и тут они разделились. Задумка была удачная, хвост мне никто не прикрывал, и ни что не мешало ведущему подойти ко мне сзади.

«Тренироваться надо!» – думал я, когда очередная очередь прошла мимо.

В это время ведущий зашел ко мне в хвост, и у нас получилось этакая спарка. Мессер, за ним я, и другой «худой» который висел на хвосте.

Я достаточно быстро бросил попытки сбить преследуемый мессер, теперь просто держался за ним, пытаясь не попасть в прицел немцу, что был сзади.

«Квалификация‑квалификация, а попасть не могу!» – думал я, когда рядом снова пронеслись огненные струи, от которых я еле‑еле увернулся.

И тут я вспомнил про капитана Титаренко, который в сорок третьем на Курской дуге попал в такую же ситуацию, правда на «Яке», но особой разницы не было. И я поступил точно так же как и он.

Нажав на кнопку выпуска шасси и рычаг открытия закрылок, я сильно замедлил скорость. Не ожидавший этого немец пролетел на скорости мимо. Нос я уже поднял в ту сторону, где он должен был пронестись мимо и нажал на гашетки.

Дав короткую очередь, пулеметы замолчали, закончился боеприпас, но немцу хватило и этого. Клюнув носом, он понесся вниз и врезался в землю. Судя по тому, что он не дымил, я убил пилота. А вот четвертый, которого я преследовал, не останавливаясь скрылся на большой скорости. Убрав закрылки и шасси, я с разворотом пошел к своим подопечным, под их крылышко. С отсутствием боезапаса, теперь они меня должны были защищать, а не я их.

– «Сокол‑2», я «Малой». Работу закончил, иду к вам.

– «Малой», вас понял встречаем, – услышал я ответ радиста комиссара.

Пока я гонял мессеров, или они меня, бомбовозы уже разгрузились, и повернули обратно, когда мы повстречались.

«Ого, как немцы близко! Не ожидал, быстро они двигаются!» – подумал я посмотрев на дымы оставшиеся на месте бомбардировки. Вдруг среди дымов вспух огненный клубок, выбросив в небо не маленький столб огня и дыма.

«Машина с боезапасом рванула, а то и не одна!»

Пристроившись рядом с бомбардировщиками, я снизил скорость, уровняв ее с их ней, так и дошел до аэродрома, благо больше мы не с кем за это время не встретились.

– Как аппарат? – спросил Семеныч, как только я заглушил мотор.

– Мировой, – показав большой палец, ответил я устало. Подчиненные Семеныча быстро вкатили самолет в капонир в месте со мной, и стали его маскировать срубленными ветками.

– Боезапаса нет. Все отстрелял, до железки, – сказал сержант Оленев, наш оружейник.

– С немцами встретились? – спросил тревожно Семеныч, помогая мне выбраться из кабины. У меня честное слово сил на это не было.

– Ага. Четыре охотника. Заходили на наших со стороны солнца. Ну я на них сверху и…

– Сколько сбили? – спросил механик.

Я в это время уже спустился на землю, меня заметно шатало, поэтому оперся о крыло.

– Троих. Только я тебя прошу Виктор Семенович. Нарисуйте только две звезды, не надо мне тринадцать.

– Нарисуем. Главное чтобы засчитали, а то знаете ли…

– Да знаю… смотри двадцать минут с момента боя прошло, а меня все равно еще бьет.

– Это нервное перенапряжение, бывает.

– Бывает… Ох, и погоняли они меня там, ох погоняли… Ладно, я в штаб, мне еще рапорт писать. Напишу и купаться, вода всю усталость снимает. Посмотрите есть ли пробоины, а то мне кажется были удары по корпусу.

– Посмотрим, товарищ командир, – успокоил меня старшина. Развернувшись, я направился к штабной землянке, где уже собирались летчики после вылета.

Рапорт у меня приняли без особого удивления. Оказалось, комиссар уже рассказал о сбитых, правда он видел только двух, но и это хлеб. В рапорте как обычно я достаточно подробно написал как сбивал, и что делал.

После того как устно доложил майору Никитину результаты вылета, и ответил на его вопросы, я взял сменную форму, то есть комбинезон и направился на речку. Купаться, благо теперь мне это делать можно.

После чего после возращения, когда стало совсем темнеть, я заскочил в столовую, и поев, направился к самолету. Узнать как там дела.

– Три дыры в левом крыле, товарищ командир. Бак пробит. Но мы за ночь заклепаем, не волнуйтесь.

– Спасибо. Я спасть. Утром еще забегу, – ответил я и развернувшись направился в землянку, где не слушая разговоры соседей по койкам, завалился спасть.

Утром был вылет на бомбардировку переднего края, по заявке одной из стрелковых дивизий. По их предположению перед передним краем в глубине немецких позиций, в небольшой роще сосредоточивается крупная механизированная часть для прорыва обороны. По крайней мере, гул множества двигателей они слышали отчетливо.

Привычно заняв свое место на километровой высоте над строем, я расстроено осмотрелся. Небо было чистым. Укрываться в облаках, не получиться.

До расположения дивизии мы долетели спокойно, там нам показали сигнальными ракетами в какой стороне бомбить. Сам я был на четырех тысячах над землей, как бомбили не смотрел, все мое внимание было сосредоточенно на наблюдении за воздухом, поэтому мне показалось, что самолеты крутятся над расположением слишком долго. Потом уже на аэродроме узнал, что это действительно было так. Они никак не могли обнаружить немецкую технику, пока лейтенант Лапин не засек их в соседнем леске. Танки были хорошо замаскированы, и их не сразу можно было рассмотреть.

Делая большой круг над нашими, я летел привычной змейкой, наблюдая не только за подопечными, но и за своим хвостом, так что неожиданного нападения не получилось.

Увернувшись от атаки пары охотников, которые падали на меня с высоты, я неожиданно услышал:

– «Малой», я «Сокол‑2» атакован немецкими истребителями. Требуется помощь.

«Видимо на бреющем подлетели, а я их не заметил, наблюдая за верхней парой» – подумал я, и ответил:

– «Сокол‑2», я «Малой» веду бой с двумя охотниками, иду на помощь.

Двумя словами я сказал, «иду на помощь, продержитесь немного, могу опоздать», думаю комиссар меня понял.

В пологом пикировании догнал пару мессеров, что атаковали меня и на попытке уйти на вертикаль через поворот на левое крыло, срезал ведущего.

«Смотри‑ка, а стрелять я начинаю все лучше и лучше!» – подумал я. Тут я конечно перехвалил себя, просто поставил заградительную очередь в которую немец сам влетел. Сбить я его не сбил, с легким дымком он теряя скорость пошел в сопровождении ведомого на свою территорию, а я бросился к своим, где мелькали хищные худые силуэты четырех мессеров.

– Суки‑и‑и!!! – заорал я увидев как один из СБ, густо дымя пошел к земле. Судя по тому что были видны дымы над лесом, отбомбиться они успели. Уже хорошо.

Первым на прицел мне попал увлекшийся атакой на отбившийся бомбардировщик, и оторвавшийся от напарника одинокий мессер. Очередь вспорола его от левого крыла до кабины видимо убив пилота, так как он скользнул вниз и врезался в землю. Резко развернувшись, я чуть было не сорвался в штопор, от которых при таких маневрах страдали все ЛаГГи, но смог удержаться, так как прекрасно знал о такой мерзопакостной привычке любимого «ястребка».

– «Малой» двое к тебе сзади заходят, – получил я сигнал от радиста комиссара.

Развернувшись, я сам пропустил немцев мимо себя, и бросился в атаку, навязав им бой на горизонталях. Самое плохое что третий «худой» продолжал атаковать сплотившийся и огрызающийся огнем строй оставшихся бомбардировщиков.

Слетанность у пары была просто изумительной, поэтому понимая что крутиться мы можем долго, я резко ушел от них, и вырвавшись из клубка на всей скорости понесся, к нашим. Немец, что атаковал их, видимо получил предупреждение по рации, так как резко со снижением ушел в сторону, а потом полез наверх, видимо собираясь атаковать нас сверху. Ну что ж, хорошая задумка.

От восьми машин осталось только шесть. Одного сбили, я сам видел как он густо дымя моторами шел к земле. Да и «Сокол‑2» подтвердил мне это, когда я, отогнав немцев, крутился вокруг наших бомберов, словно сторожевая собака около раненного хозяина, а тройка оставшихся мессеров кружила вокруг, будто волки вокруг отары, боялись волкодава, но все равно пытались резко наскочить и оторвать кусок добычи. Так продолжалось, как мне показалось не меньше часа, а то и двух. Потом выяснилось что всего минут десять. Вот я и крутился поочередно отбивая атаки пары, и ставя заградительный огонь тому немцу, что постоянно атаковал меня с верху, пока я не подшиб его и он не плюхнулся на вынужденную, неподалеку от дороги, где шли наши войска. Как они его вытаскивали из кабины я уже не видел. Как мог отбивался от разозлившихся немцев, и одновременно не пускал их к бомбовозам. Внезапно они резко встали на крыло и пошли к себе, а через пять минут показался наш аэродром, где подразделения солдаты из БАО засыпали свежие воронки на взлетном поле.

Заняв позицию над аэродромом, я следил за воздухом, пока наши, выстроившись по одному спокойно шли на посадку.

Тут что‑то странное привлекло мое внимание. Присмотревшись я понял что это пара «худых» на бреющем, дав форсаж идут к аэродрому. Их цель явно беспомощные бомбардировщики, идущие на посадку.

– «Сокол‑2, я «Малой» на вас с севера заходит пара немцев, будьте готовы к встрече. Я атакую.

Ведущий немец попытался увернуться уйдя влево, но получил очередь, и свалился на опушке, где‑то в районе наших землянок. А второй, у которого я повис на хвосте проскочив через взлетное поле попытался уйти на вертикаль, но напоролся на мою очередь и с оторванным крылом, крутясь вокруг своей оси, понесся к земле. Переведя «ястребок» в горизонтальный полет, зашел на посадку, и опустился на посадочную полосу.

Подогнав самолет к своему капониру, заглушил двигатель и посмотрел Семеныча, который показал мне большой палец.

Улыбнувшись ему, я без посторонней помощи вылез из машины и скинув парашют, забросил его на крыло ЛаГГа, который уже начали закатывать в капонир.

А старшине сказал:

– Попадания были. Посмотри, хорошо?

– Посмотрим, товарищ командир.

– Ладно, я на доклад.

– Никитин со всем штабом у немецкого летчика, – указал он на группку людей что‑то рассматривающих рядом с обломками «худого» на взлетной полосе.

– Летчика? Что за летчик? – не понял я.

– Так это с мессера что вы сбили, выпрыгнуть то он прыгнул, да парашют не открылся.

– А, ясно, ну я туда тогда.

Запрыгнув на подножку бензовоза ехавшего в ту же сторону, я спрыгнул на ходу, и пробежав несколько шагов, что бы погасить скорость, направился к группке людей, рядом с которой стояла черная «эмка». Сделав несколько уставных шагов, обратился к полковнику авиации, что стоял рядом с Никитиным и Запашным:

– Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу майору? – держа руку у виска, отчеканил я.

– Обращайтесь.

– Товарищ майор… – я быстро доложил в отсутствии комиссара результаты совместного вылета, в конце добавив:

– Всего за время вылета, сбито: Четыре Ме‑109, и один подбит. У нас тоже есть потери. Доложил летчик‑истребитель старший сержант Суворов.

Однако ответил не Никитин, а полковник:

– Уже не старший сержант, а младший лейтенант. Вчера был выслан наградной лист для награждения младшего лейтенанта Суворова…. званием Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда», за десять сбитых, важный разведвылет и угон самолета с немецкого аэродрома.

Паузу полковник сделал просто замечательную, даже у меня сердце чуть не остановилось в ожидании продолжения. Что тут было, меня хлопали по плечам и спине, выражая свою радость, кричали радостно поздравляли, а я стоял и глупо улыбался, с трудом веря, что я. Я!!! Буду Героем Советского Союза. Нет, я ждал конечно, но все равно это известите, как пыльным мешком по голове ударило.

– …это будет первый Герой Советского Союза в нашей дивизии с начала этой войны, – услышал я вдруг, поняв что вокруг уже тишина, и все внимательно слушают, командира нашей авиадивизии, полковник оказался именно им.

После чего с подошедшим комиссаром мы направились в штаб полка, где полковник слегка отругал Никитина, что я служу в его полку, и велел перевести меня в истребительный полк Запашного, который оказывается входил к нашу дивизию. Разговор велся конечно не при мне. Я стоял у штабной землянки, но прекрасно все слышал.

– Суворов зайди, – велел вышедший Смолин.

– Ну вот он герой, – сказал полковник осматривая меня еще раз.

– Сколько у тебя сейчас на счету сбитых?

– Семнадцать, товарищ полковник. Если четыре последних засчитают, – ответил я комдиву.

– На моих глазах сбил, – подтвердил Тарасов.

– Да и я тоже не слепой. Ах, как ты его на вираже поймал. Сказка. Никогда такого пилотажа не видел. Где учился? – спросил он у меня.

– У майора Ларина, – ответил я. Именно так было написано в моей биографии.

– Ларин? Ммм, Ларин, Ларин? Нет, не припомню такого. Где служит?

– Под Москвой, товарищ полковник, в ПВО.

– Хорошо, а теперь лейтенант, расскажи‑ка мне подробно все свои бои, а лучше зарисуй еще и схемы, – сказал мне вдруг полковник.

– Так у меня все есть товарищ полковник, кроме последнего боя. Разрешите принести?

– Разрешаю, – с легкой улыбкой ответил полковник.

Выскочив из штабной землянки, я поспешил к своей, как мне навстречу попался один из моих соседей по койкам, сержант Власов.

– Ну ты Севка и снайпер, – не очень довольно сказал он, когда я пробегал мимо.

Что он имел ввиду я понял только когда добежал до землянки, а вернее к тому, что от нее осталось.

На месте землянки была яма, с торчащими из нее бревнами настила, и хвостом сбитого мною мессера.

Вокруг ямы ходили парни из первой эскадрильи, и качали головами, глядя на яму.

– Там был кто‑нибудь? – испуганно спросил я.

– Нет, все вышли вас встречать, – ответил комэкс‑1 капитан Ларионов, и добавил расстроено:

– У меня же там все вещи были.

– Извини, я не специально, – повинился я сразу перед всеми.

– Да ладно, всякое бывает, – отмахнулся капитан.

Один из летчиков сказал, ковырнув носком сапога дерн рядом с землянкой:

– Странно, что он не загорелся.

– Может летчик был убит? – предположил другой.

– Вытащим узнаем, – ответил комэкс.

– Блин, у меня же там вещи и дневник, – сказал я.

– Через час разберем завал, посмотрим что уцелело, – ответил капитан Ларионов и стал командовать подошедшими бойцами. Уже стал слышим рев двигателя трактора, который ехал сюда, чтобы вытащить самолет.

«Быстро работают. Черт, у особиста же наверняка копия есть!» – вспомнил я, и рванул обратно к штабу, Никифоров был там.

С помощью дежурного позвав особиста, я быстро объяснил ему про землянку, но оказывается что он об этом уже знал, только что сообщили.

Сходив к себе, он принес копию дневника, со всеми необходимыми для его работы штампами.

– Держи, – протянул он мне. Поблагодарив его, я глубоко вздохнув вошел в землянку. Разговор с объяснениями и показыванием на модельках самолетов, которые выполняли обычные щепки, занял почти два часа, пока удовлетворенный рассказом полковник не отпустил меня, оставив дневник при себе. Как его забрать обратно это уже не мои проблемы, а Никифорова.

Почесав мокрый лоб, я покрутил головой и направился в столовую, откуда на миг заглянув в санчасть к своей землянке, которую уже привели в порядок, и сейчас обустраивали внутри.

Рядом была свалена куча вещей, найдя свои, где был и дневник, я посмотрел, вроде все было цело. От землянки уходили следы трактора, и волочения, похоже «худого» куда‑то утащили подальше.

Поглядев на другие вещи, я спросил, у сидящего на одном из бревен старшины Гатина, стрелка‑радиста в экипаже комэкса, который куря папироску наблюдал за работами:

– Про наших не слышно?

– Оба сели на пузо. Федоров уже едет сюда, а вот с Секалиным плохо, стрелка, сержанта Темина убили, остальные побились при посадке, в дерево воткнулись, хорошо что живы, в госпиталь везут. Машина за техникой и запчастями уже послана.

– Да‑а, не доглядел, – ответил расстроено я, вспомнив Темина, а особенно как классно он плясал.

– Да ты то что мог один сделать, тем более ты с другими резался. Может ждали? – сплюнув соринку, спросил Гатин.

– Не, точно нет. Те, что на меня сверху свалилась, из другой части, по маркировкам было видно. Просто не повезло.

– Да, дела. Да кстати, поздравляю вас товарищ младший лейтенант.

– Спасибо, – ответил я, и со вздохом добавил:

– Меня в полк Запашного переводят.

– А вот это плохая новость. Когда?

– Сегодня, комдив приказал.

– Значит опять без прикрытия будем летать. А знаешь, мы ведь уже привыкли что ты где‑то рядом, и если что придешь на помощь… М‑да. Тяжело будет, – грустно сказал он.

– Это да. Я вещи пока тут оставлю, занесешь на мою койку ладно? – попросил я Гатина, сложив свои вещи аккуратной кучкой.

– Чего спрашиваешь? Занесу конечно.

– Спасибо, если что, я буду у своего «ястребка».

– Ага.

Я был несколько ошарашен сегодняшними событиями, поэтому до меня не сразу дошло, что произошло, а вот когда дошло… я резко остановился и задумался. Перспективы открывались не самыми радужными. Получалось, что я попадал в полк со своим уставами и наставлениями. То есть прощай вольность и здравствуй строй. Стопроцентно меня включат в какую‑нибудь эскадрилью, где я буду на вторых ролях, и мои успехи там будут мало что значить, и я не смогу творчески действовать. Нет, майор Запашный конечно потихоньку вводит новые приемы, но не так как нужно бы делать. Слишком медленно.

Посмотрев на капонир до которого я не дошел метров пятьдесят, развернулся и побежал к штабу, если есть возможность исправить ситуацию в которую я попал, то надо торопиться.

Мне повезло, комдив еще был у штаба, и разговаривал с командованием обоих полков у своей машины. Подойдя к командирам, я у полковника спросил разрешение обратиться к майору Никитину.

– Товарищ майор, разрешите поговорить наедине, – сказал я, когда получил разрешение.

Как только мы отошли метров на двадцать, я быстро изложил ему свою идею. Он сразу ухватил суть, ведь этого и его касалось, и даже расширил ее. Как только мы договорились, он поспешил к комдиву, оставив меня на месте.

Суть моей идеи была в том, чтобы создать в полку майора Запашного отдельное подразделение ориентированное исключительно на сопровождение бомбардировщиков, в виде усиленного звена состоящего из шести самолетов разбитого на три пары. И временно придать это звено полку Никитина. Летчиками я решил взять тех сержантов, которые продолжали находиться в полку у майора Запашного. Думаю, им придется по душе моя идея, и они с охотой променяют ее на вечные дежурные, да и мне их учить будет проще.

Встав у березы, я напряженно смотрел, как Никитин что‑то доказывает полковнику, который хмурил лоб, слушая его.

Остальные командиры тоже прислушивались к негромкой беседе Никитина и комдива, некоторые одобрительно кивали, некоторые наоборот отрицательно.

«Не согласится. Черт, хмуриться! Значит точно не согласится!» – с досадой думал я. В это время Никитин обернулся и помахал мне рукой, подзывая.

– … давайте послушаем автора идеи, – услышал я подходя.

– Излагай, только коротко, – приказал полковник.

Глубоко вздохнув, я поймал взгляд Никифорова, и начал говорить, разжевывая по косточкам все что успел продумать.

– Хорошая идея, но… Где взять самолеты? Вот ты говоришь лейтенант, что вам «ишачки» пойдут в самый раз? Правильно?

– Да, товарищ полковник. Я думаю будет пополнение частей техникой, за это время подведу теоретическую базу для пилотов, это тоже хорошо.

– Пополнение частей? Хм, да мне пообещали некоторое количество машин… Знаешь лейтенант ты меня убедил, очень уж ты хорошо подвел теорию для создания подобного подразделения. А самолеты будут… да будут. Майор! – обратился он к Запашному:

– Штаб дивизии подготовит необходимые приказы, а ты пока оформляй все должным образом, и помни что это подразделение прикрепляется к полку Никитина, временно. Так что действуй.

Когда машина с полковником уехала, я негромко спросил у Никитина:

– Товарищ майор, а я сейчас в каком полку‑то?

Чем вызвал хохот у всех, кто меня услышал, так нечаянно я разрядил слегка напряженную обстановку.

– У меня пока, но документы готовить начали, – ответил Никитин.

– То есть, официального приказа еще нет? – уточнил я.

– Будет часа через три.

– Ясно. Разрешите идти товарищ майор?

– Свободен. Рапорт о вылете сдать не забудь.

– Есть сдать, – ответил я и направился к начштабу.

Через час я сидел в тени одинокой березы и размышлял. Моя задумка удалась, это не могло не радовать, теперь нужно выяснить, кого поставят командиром этого подразделения, то что меня, вызывало большие сомнения. Скорее всего какого‑нибудь капитана, а меня его замом, это будет правильным решением, трудно это не признать. Главное для меня – это ужиться с ним.

– А, вот ты где, – услышал я голос майора Запашного. Попытавшись вскочить, но был остановлен:

– Сиди‑сиди.

Присев рядом на уже пожухлую траву, он сорвал травинку и сунув ее в рот сказал:

– Знаешь, ты меня с этой своей задумкой сперва разозлил, а потом я понял какой это шанс. И не малый, тут ты молодец.

– Кто командиром группы будет? – спросил я. Разговаривали мы как говориться без чинов, так что и вопросы я задавал по‑простому.

– Старший лейтенант Сомин, да ты знаешь его…

– Это тот который мертвую петлю над аэродромом сделал?

– Он самый. Немного лихач, но командир он хороший. Тебя замом, и вам дают еще четверых, как ты и просил из новичков.

– Хорошо. Когда приступать?

– Как только приказ получишь так сразу. Для вашего подразделения готовят отдельную землянку, так что можешь уже переселяться. Да и документы фактически готовы, так что ты теперь числишься в моем полку.

Встав он, посмотрел на взлетное поле, сказал, мельком глянув на меня:

– И получи форму у старшины в соответствии со своим званием. В семь вечера чтобы был в штабе.

Сходив на стоянку самолетов, я с час повозился с «ястребком», после чего заглянув к Лютиковой и поболтав с ней, направился к своей землянке, как повстречал группу летчиков нагруженных вещами. В них я сразу распознал пилотов, с которыми буду служить. Впереди старший лейтенант Сомин, неся в руках плащ и чемодан. Выяснив, что они направляются в выделенную нам землянку, я поспешил за своими вещами.

– Прощайте хлопцы, – расстроено прощался я со своими, уже хорошими знакомыми, с которыми жил несколько дней в одной землянке. Обняв на последок старшину Гатина, который как и остальные вышли прощаться со мной, я подхватил вещи и вздохнув направился к новому месту службы.

Сделав двадцать шагов, я подошел к соседней землянке, где стояли мои новые сослуживцы, наблюдая за моим прощанием, и сказал им:

– Разрешите представиться, ваш новый сослуживец младший лейтенант Суворов.

– Иди вещи ложи, клоун, – сказал Сомин, кивнув на открытую дверь землянки.

Спустившись в землянку, где было десять нар, пожил на нижнюю пустую полку, слева от входа, после чего вышел наверх, и отдав честь командиру, сказал:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите сходить получить новую форму, и сдать удостоверение на замену.

– Разрешаю, – кинул он, после чего повернувшись к сержантам, добавил:

– Через полчаса ужин, а пока отдыхайте.

Штаб двенадцатого истребительного полка, располагался в трехстах метрах от штаба Никитина. Там меня уже ждали. Поэтому сдав удостоверение на замену начштабу майору Синицину, я направился за формой.

– А фуражка? – возмутился я, когда мне протянули пилотку.

– Нету, товарищ младший лейтенант. Из места первой дислокации не вывезли, все сгорело.

– Ясно, ладно и это пойдет, – со вздохом сказал я.

Подхватив ворох, все что мне выдали, я заторопился к себе, нужно за короткое время привести форму в полный порядок. Как, я уже знал, научили пока лежал в санчасти.

Сходив и поужинав, я вернулся в землянку, где отдыхали парни, и занялся формой.

– Красавец, – коротко сказал Сомин, когда я переоделся.

– Это точно, – ответил я, и сняв гимнастерку стал привинчивать орден. Сделав подкладку, чтобы ткань на месте крепления не рвалась, я прикрутил его.

Закончив с наградой, я снова одел гимнастерку, и затянув пояс согнал складки назад.

– Товарищ старший лейтенант, когда учебу начнем? Чем раньше начнем, тем сильнее станем и целее будем, как говориться «тяжело в учении легко в бою», хотя я считаю что это глупая фраза, но немного согласен с ней. Нужно учиться.

– Наконец‑то, я уже думал никогда не спросишь, – вскочив с лежанки, с легкой улыбкой сказал мой новый командир.

– Проверяли да?

– Ну лично с тобой пообщаться возможности не было, а узнать кто ты было нужно. Сержанты ничего сказать не могли, только лепечут что «хороший командир» и все.

– Понятно.

– Ладно. По приказу майора, ты теперь официально числишься инструктором полка по боевому пилотированию. Где учиться будем?

– Снаружи. Бойцы ко мне! – рявкнул я.

С интересом прислушивающиеся к нам сержанты подорвались с лежанок и подскочили ко мне.

– Значит так, первый приказ. Подготовить место для теоретической учебы. Старшим назначаю сержанта Морюхова. Помогают ему сержанты Горкин и Лапоть. Сержанту Булочкину отдельное задание, подготовить макеты наших и немецких самолетов десятисантиметровых размеров. Вопросы?

– Товарищ младший лейтенант, а где устраивать класс?

– Поляну в сорока метрах помните?

– Это где землянка вашего… ой, то есть особиста бомбардировочного полка?

– Именно. Выполнять!

– Товарищ младший лейтенант, а как эти макеты делать? – спросил оставшийся Булочкин.

– Сержант, как хочешь, это твои проблемы. Приказ есть, значит выполняй. Да, и чтобы они были полными копиями настоящих.

– Молодец, по крайней мере командовать ты умеешь, ладно продолжай дальше, я в штаб, – сказал Сомин и развернувшись направился в штаб полка.

Кроме утреннего, больше вылетов не было. К вечеру вернулся экипаж лейтенанта Федотова, что было встречено с радостью, все‑таки тяжело терять боевых товарищей. Сержанты закончили под моим командованием устройства класс, и стали помогать Булочкину в создании моделей. Сержант Лапоть, даже притащил откуда‑то краски и раскрасил их в цвета, нанеся так же маркировку.

– Товарищ младший лейтенант, вас товарищ особист к себе вызывает, – обратился ко мне знакомый боец, который как я знал, находился в подчинении Никифорова.

Я никак еще не мог привыкнуть к кубарям лейтенанта в петлицах, поэтому немного запоздал с ответом.

– Хорошо, иду. Бойцы продолжайте. Сделайте еще шесть «ишачков» и три «ЛаГГа». «Лаптежников» и «худых» достаточно.

В землянке кроме самого Никифорова, находился особист из полка майора Запашного лейтенант госбезопасности Кирилов, тоже в форме политрука.

– Проходи, садись, – указал мне на стул Никифоров. Стоящий у полок с книгами Кирилов, обернувшись, посмотрел на меня, потом вернулся к своему занятию.

«Во дает. Из трех книг никак не может выбрать нужную», – мысленно восхитился я, устраиваясь поудобнее.

– Неплохая идея на счет истребительной группы жестко ориентированной на сопровождение бомбардировщиков, я сразу оценил ее. А теперь давай поговорим о переводе…

Выйдя из землянки особиста, я стряхнул пилотку, одел ее, и посмотрев на звездное небо направился к себе. Допоздна мы с парнями обсуждали тактику и стратегию воздушных боев. Я больше слушал, приглядываясь к парням, кого‑то из них я должен был выбрать своим ведомым, да и выяснить общий уровень знаний тоже следовало. Как я заметил, Сомин занимался тем же.

Утром после зарядки, мы пришли в «класс» и начали заниматься. Ведущее слово взял я, остальные были учениками, даже Сомин. Так что начало было положено.

Часам к десяти был вылет, я продолжал сопровождать бомбардировщики, как будто ничего не было. Сомин с ребятами остались на земле, раз за разом повторяя то что я им говорил. Уроки я вел для боев на «ишачках», объяснив Никифорову заинтересовавшемуся этим вопросом, что понял его возможности, пока летел из немецкого тыла, да и учитель‑француз, тоже о них упоминал.

Вылет был обычным, слетали, отбомбились, и вернулись. Никаких эксцессов. А вот второй вылет, часов в шесть вечера, чуть не закончился для меня трагически. Я проглядел пару охотников, что атаковали меня снизу.

Спас меня радист комиссара Тарасова, успев крикнуть:

– «Малой», немцы снизу!!!

Как только я успел дернуть штурвал в сторону как по левой плоскости как будто дятел прошелся. Настолько она оказалось в многочисленных дырках, и торчащих кусков обшивки.

После атаки немцы не спешили сближаться, наблюдая за мной со стороны.

«Ах вы суки. Значит смотрите поврежден я или нет! Ну получите!!»

– «Сокол‑2», я «Малой». Я подбит не могу удержать машину, иду на вынужденную.

Одновременно играя управлением, из‑за чего казалось что «ястребком» управляет пьяный, заодно проверяя, повредили они что‑нибудь или нет. Как я и думал, радист немцев слушал нашу волну, и передал охотникам, что им было нужно. Чтобы подстегнуть их, я стал потихоньку опускать нос, как будто собираюсь планировать, это поторопило их и они с левым разворотом пошли ко мне.

– «Малой», я «Сокол‑2» планируй к нам, прикроем, – услышал я тревожный голос радиста.

– Не могу, управления совсем нет…

«Три! Два! Один! Старт!!!» – мысленно заорал я, и выпустив закрылки, пропуская мимо, и очереди немцев, и их самих, открывая огонь на поражение. Пистолетная дистанция не подвела, оставляя черный дымный хвост, ведомый понесся к земле.

– «Малой» Приказываю двигаться ко мне.

– Я «Малой» со мной все в порядке, брал на живца. Наблюдайте за воздухом, пока я вторым занимаюсь.

– …устрою ему живца, дай только на аэро… – мелькнул в эфире голос комиссара.

Немец ушел от меня на вертикале, с досадой посмотрев на него, я развернулся и поспешил к своим подопечным, стараясь особо не напрягать самолет, кто его знает что за повреждения я получил.

На подлете я как всегда занял позицию прикрытия, ожидая окончания посадки, и получив разрешение по рации, повел «ястребок» вниз, нажимая на кнопку выпуска шасси, как услышал вызов штаба полка:

– «Малой», я «Липа» посадку запрещаю! Как слышишь меня? Запрещаю!!! У тебя не вышло одно шасси!

Чиркнув одним колесом взлетно‑посадочную полосу, я ревя мотором стал набирать высоту.

«Черт, точно! Лампочка о невыходе мигает! Не заметил!» – подумал я делая круг над аэродромом. Индикатор расхода бензина, уже не мигал, просто горел, показывая, что времени у меня осталось очень мало.

«Что делать? Прыгать…?» – метались мысли в голове, и почти сразу, вторя моим мыслям, Никитин приказал по рации подняться на высоту и прыгать.

– Хорошо, поднимаюсь! – не успел я сказать это, как на миг заглохнув, снова стал работать мотор.

«Нужно быстрее подняться», – понял я и приподняв нос дал газу, однако на десятой секунде мотор застучал и заглох. Посмотрев на замершую лопасть, потом на высотомер, понял, придется садиться. До земли было всего двести метров.

– «Липа», я «Малой», закончилось горючее, видимо был поврежден бак, сажусь на пузо, – сказал я, и стал через левое крыло планировать по большому кругу. Стараясь чтобы в нижней части выйти как раз на полосу.

«Главное, чтобы пары вытекшего бензина не вспыхнули» – подумал я управляя «планером».

Шасси я убрал еще на взлете, так что под самолетом было чисто, когда я стал планировать на ВПП.

«Есть касание!» – подумал я, и меня затрясло на неровностях почвы. Вдруг с хрустом отлетела часть поврежденного крыла, оставшись за хвостом.

«Все. Амба! Хрен его теперь отремонтируешь!» – зло подумал я.

Как только мой разбитый «ястребок» замер, я расстегнул ремни, и с трудом откинув слегка заевший фонарь назад, стал вылезать. Ко мне уже бежали со всех сторон. Ревя мотором подлетела полуторка, в кабине которой сидела Мариночка.

– Цел? – не успев вылезти из кабины машины, крикнула она.

– Нормально. Хорошо плюхнулся, – ответил я, расстегивая парашют. Потом стал обходить и осматривать машину. Как я и думал – только на запчасти, фюзеляж «ушел».

– Цел? Жив? – захлестнула меня волна служащих аэродрома.

– Норма, – смеясь, ответил я. Хотя хотелось не смеяться, а плакать. «Ястребок» было жалко до слез.

– А ну разойдись!! – вдруг рявкнул кто‑то. Люди расступились, и я увидел рядом с полуторкой, чужую «эмку». Она была точна не наша, у Никитина была прострелена крыша, а это чужая.

«Это еще кто?» – мысленно подумал я, сердце сжалось от нехороших предчувствий.

Рядом с машиной стояли трое командиров, в форме НКВД.

– Младший лейтенант Суворов? – спросил старший по званию, капитан. Двое других, лейтенант и старший лейтенант, молчали.

– Да, это я, – ответил я несколько растерянно, кинув взгляд на слегка бледного Никифорова. Кириллов был тут же, и тоже молчал. Видимо документы у приезжих были на «уровне».

– Вы проедете с нами. Сдайте оружие.

Толпа ахнула. В военное время это значило одно, что я уже не вернусь обратно.

– Есть сдать… – я стал снимать ремешок с кобурой, но тут мне пришла мысль побарахтаться. Просто какое‑то наваждение.

– Товарищ капитан, а можно ваше удостоверение посмотреть? – твердо сказал я, прекратив снимать оружие.

– Вы что, лейтенант, не поняли? Сдать оружие! – выпятив челюсть, резко приказал он.

– Кому? – нагло спросил я. Меня уже отпустило от неожиданности, и я ответил тоже довольно резко.

– Мне!

– А вы кто?

– Лейтенант, вы издеваетесь. Я уже предъявлял удостоверение вашему командиру и особисту, – кивнул капитан на Никифорова, и стоящего рядом Никитина.

– Удостоверение личности, пожалуйста, – протянул я руку, сделав два шага вперед.

Я заметил краем глаза, как напряглись остальные, не исключая обоих особистов, их тоже что‑то напрягло. Капитан – это тоже увидел, поэтому усмехнувшись, расстегнул клапан нагрудного кармана и достал удостоверение.

– Ваша бдительность достойна уважения, младший лейтенант, – показалось мне или нет, но в его голосе была угроза.

Открыв удостоверение, я мельком осмотрел его. Сомнений не было, как и следа от скрепки.

– Фальшивое, – растерянно сказал я. А так как была тишина, то услышали все. Не успел я ничего осознать, как кто‑то схватил меня за воротник и дернул назад. Падая, я успел заметить блеснувшее у лица хищное лезвие финки.

«По горлу метили» – подумал я. Дальше я уже ничего не видел, на меня навалилось чье‑то безвольное тело, но зато все слышал. Часто хлопали пистолеты, один раз протрещал автомат, где‑то вдали несколько раз гулко ударила винтовка, и множество криков, в основном мат.

Скинув с себя тело бойца из подразделения БАО, я доставая маузер, стал одновременно осматриваться. Моей помощи уже не требовалось, пока я барахтался под телом бойца, все закончилось. Из «эмки» свешивалось тело красноармейца, рядом на земле лежал ППД, который на моих глазах подхватил кто‑то из аэродромной обслуги. Капитан с развороченной грудью лежал в двух метрах от меня, глядя мертвыми глазами в небо. Старший лейтенант у заднего колеса полуторки, в его руках были зажаты два ТТ со сдвинутыми назад затворами. Отстреливался до последнего. Вокруг суетились бойцы и командиры, проверяя, кто жив, а кто нет. За полуторкой были слышны крики, там явно кого‑то допрашивали. Встав с помощью подскочившего бойца, на ноги, я, держа в руке маузер, пошел посмотреть, что происходит за машиной. Там оба особиста допрашивали лейтенанта, тыкая ему в рану на ноге стволом пистолета. Вернее это Кирилов тыкал, Никифоров просто орал, прижимая окровавленную тряпочку к боку. «Лейтенант» же что‑то полуобморочно бормотал в ответ.

«Допрос в боевых условиях!» – отстраненно подумал я.

Обернувшись, я посмотрел на тела десятка людей, без движения лежавших на сухой, пыльной земле. Мое внимание привлекла плотная фигура в командирском френче. Как раз один из бойцов, что осматривали и уносили куда‑то тела, перевернул его и я увидел остановившийся взгляд капитана Борюсика.

На подножке полуторки со стороны водителя сидел майор Никитин, которому капитан Смолин делал перевязку руки. Лютикова суетилась у тяжелых.

«Что я натворил?!!!» – это мысль крутилась у меня в голове раз за разом, как будто испорченная пластинка. Если бы не я, то парни были бы живы. Заметив, что продолжаю держать пистолет, дрожавшими руками я спрятал его в кобуру. И глубоко вздохнул.

– Одиннадцать убитых. Восемнадцать раненых! Это что такое? – орал комдив, который довольно шустро прилетел в наш полк на У‑2.

– У них было подстраховка, и она вступила в дело, когда с поля донеслись выстрелы, товарищ полковник, – морщась от беспокоившей его раны отвечал Никитин.

Это действительно было так. Группе немецких диверсантов, был дан приказ на мой захват. Причем пленный рассказал, что велели доставить только живым, а в случае невозможности захвата, уничтожить. Работали не в первый раз, дело знали туго, а тут из‑за меня осечка. Группа подстраховки из восьми человек была на полуторке, вот они то и вступили в бой чтобы дать уйти группе захвата. Когда поняли, что уже поздно, просто ушли, бросив одного своего, и девять наших. В результате у нас четыре трупа, один пленный и две машины. Свою полуторку диверсанты почему‑то не забрали, бросили ее недалеко в лесу и ушли пехом. А наткнулись на нее наши, только через полчаса.

Именно это и докладывал Никитин полковнику.

– А вы чего молчите? Стыдно? – грохнув кулаком по столу спросил полковник у обоих полковых особистов, которые тоже присутствовали.

Я сидел позади всех в землянке и с интересом слушал, до сих пор не понимая. Я то здесь зачем? Кроме командования обоих полков, больше никого не было.

– Документы у диверсантов были изготовлены очень высокого качества, просто отличные. Для проверки было слишком мало времени, проводная связь была перерезана до их приезда. Скорее всего ими же. Так что установить принадлежность к немецким подразделениям было довольно тяжело, – спокойно ответил Никифоров. Несмотря на рану в боку, он как и Никитин тоже присутствовал.

– Установить тяжело? А мальчишка сопливый только заглянув в документы, сразу определил что они фальшивые, это как по‑вашему? – орал полковник тыкая в меня пальцем. Видимо ему было пох, кто перед ним сидит.

Никифоров уже подходил ко мне с подобным вопросом и я подробно объяснил, как определил фальшивку, рассказав, что меня научил этому один из пограничников, когда ходили по немецким тылам. На вопрос «кто?», я осторожно сдал Слуцкого.

– Мы уже выяснили, кто научил лейтенанта определять подмену. Так что мы теперь тоже в курсе, – коротко ответил Никифоров.

– А сами значит были не в курсе? – едко спросил полковник. Он действительно переживал. Погибло на земле, не в воздухе, а на земле семь летчиков, это не могло его не расстраивать.

– Теперь знаем!

– Знают они… Выяснили причину нападения?

– Да. Их целью был младший лейтенант Суворов, присутствующий здесь. По заявке Люфтваффе, которые страдали от его полетов, был приказ выкрасть Суворова. Его фотография у них была, так что в лицо они лейтенанта знали.

– Откуда фото?

– Из газеты.

– Почему именно он?

– На счету Суворова, как сообщил диверсант, шесть сбитых асов Люфтваффе. Четыре из них имели по двадцать сбитых на счету. Так что командование Люфтваффе разозлилось не на шутку. Кстати возможно, что сегодняшняя атака на него была так же спланирована для уничтожения.

– Как они поняли что это он?.. Ах да. Единственный на нашем фронте ЛаГГ. Да тогда это все объясняет. Значит немцы объявили его врагом?

– Пока только не официально, но потом, скорее всего, объявят. Среди погибших асов был сам Хайнц Бэр «Притцль», на счету которого двадцать семь побед. Недавно он получил Железный крест, но погиб от рук нашего Суворова.

– Нечего было к нам лезть, – буркнул я тихо, у себя в углу.

– Суворов! – посмотрев на меня, сказал полковник.

– Я, – вскочил я.

– Ты ведь у нас теперь безлошадный?

– Да, товарищ полковник.

– Самолеты обещали дня через три, так что усиль тренировки, а пока отдыхай. Свободен, – чуть поколебавшись, приказал полковник.

Выйдя наружу, я только пожал плечами.

Ну на хрена я там был нужен то??? Видимо полковник имел на меня какие‑то планы, но передумал.

Осмотревшись, я зашагал к нашей землянке. Около нее на бревнышке сидела вся наша группа. Покачивающий перевязанную руку сержант Лапоть, он попал под выстрел, когда был у моего «ястребка», обернулся и увидел меня.

– Наказали, товарищ лейтенант?

– За что? – удивился я.

– Да крики полковника, даже тут было слышно, – пояснил он.

– Нет, это не меня. Кстати, он сказал, что через три дня самолеты обещали нам перегнать.

– О‑о‑о, – сразу приняли весть летчики.

– Где Сомин? – командира группы среди них не было.

– Так с ужина не вернулся. Мы‑то быстро, а он задержался.

– Ужин? Черт, а поесть то я и забыл. Если что я в столовой.

– Хорошо, товарищ лейтенант.

Обойдя штабную землянку по большому кругу, я влетел в столовую, то есть на поляну где она находиться, и спросил у поварихи:

– Где мой самый вкусный ужин на свете?

– Сейчас положим, садись пока, – сказала она с легкой полуулыбкой.

Сомина в столовой не было, поэтому пока накрывали стол, я осмотрелся. По идущей неподалеку дороге ехало два грузовика, вот они остановись у штаба и из них стали высаживаться бойцы в такой знакомой форме. У меня непроизвольно рука потянулась в кобуре. Услышав шум рядом, я обернулся, и увидел, как трое вскочивших из‑за стола летчика стояли уже с пистолетами в руках, и напряженно наблюдали за бойцами НКВД. Положив маузер рядом на столешницу, я, не спуская взгляда с прибывших, стал есть принесенный ужин. Летчики, поняв, что это свои, тоже продолжили трапезу.

После ужина я сходил к своему капониру, узнать что там с ЛаГГом, у меня все‑таки теплилась надежда, что все будет хорошо. Однако Семеныч разочаровал меня. Ремонт невозможен из‑за отсутствия запчастей, которых нет и не будет. Нужно заказывать из‑под Москвы. Так что машину только на запчасти. Да кому они нужны? Обрадовав его, что идет новая техника, я направился к Лютиковой, но она была занята, отправляла раненых в госпиталь. Развернувшись, я направился к своей землянке, где собрав учеников, к которым присоединились летчики из полка майора Запашного, направился в класс.

– Начнем с главной формулы истребителя, с которой я начинаю свои уроки, это…

– «Высота, скорость, маневр, огонь», – хором ответили ученики знаменитую формулу, которую вывел советский ас Покрышкин.

– Молодцы, теперешний наш урок – это тактический прием под названием «скоростные качели». Идем на «место боя», – сказал я, и мы подошли к тому месту, где устраиваем «игры с самолетиками», как сказал один из летчиков.

В самой середине урока, когда на пару сержанта Лапоть сверху падала четверка «худых» из летчиков Запашного, я увидел комдива, стоявшего в окружении командования обоих наших полков, который с искренним любопытством наблюдал за нами.

Увидев, что я заметил его, он жестом велел продолжать занятия, не прерывая их.

Постояв минут десять, комдив так же молча удалился с задумчивым лицом.

А вечером, когда почти стемнело, были похороны. Теперь я знал, где похоронен прадед Лехи, но легче от этого мне не стало. Я навсегда запомнил эти одиннадцать холмиков на окраине леса. На всю жизнь запомнил.

Утром, когда оба полка по приказу комдива передислоцировались на другое место, я узнал, чего от меня хотел полковник. Никитин проговорился, и слух разнесся по полку, оказалось в соседнем полку сохранилось несколько Пе‑2, вот комдив и хотел меня временно посадить на одну из машин, но почему‑то передумал.

Три дня мы с рассвета и до заката занимались учебой. Я даже велел ходить ребятам парами, чтобы они привыкали друг к другу. Себе в ведомые я взял сержанта Лапоть, он неплохо реагировал на нештатные ситуации. Горкин ведомый Сомина. Морюхов ведущий третьей пары, Булочкин у него ведомый. Так мы определились с парами, пора было определиться с машинами, но их все не было.

Самолеты прибыли только через два дня. Семнадцатого июля. Увидев, кто садится по очереди на ВПП, я только рот открыл от удивления. Группу я учил теории на совершенно других машинах.

– Товарищ майор, а что это?

Моей растерянности и удивления не было границ. Ладно Миги я узнал. Четыре таких знакомых силуэта порыкивая моторами катились по ВПП гася скорость. Но шесть других смутно знакомых двухмоторных силуэта, которые пока еще крутились над аэродромом, гася скорость, казались мне странными.

– Не знаю лейтенант. Сам их в первый раз вижу, – с легкой озадаченностью ответил майор Запашный, который вместе с остальным командованием полка стоял в конце полосы для встречи и приемки новой техники.

Вздохнув, я присмотрелся к самолетам. И если Миги удостоились только легкого осмотра, все‑таки знакомая техника хоть я на ней и не летал, то непонятные двухмоторные машины подверглись очень пристального изучения.

Все разъяснилось, когда к нам подошел один из пилотов, что пригнали машины, в звании капитана.

После того как он доложился о перегоне новейшей и экспериментальной техники, мы приступили к осмотру и изучению самолетов.

– Слушай Сев, а он мне нравиться. Штурмовик‑истребитель, – словно пробуя на вкус, сказал Сомин, сидя в кабине самолета, оказавшейся экспериментальной машиной ТА‑3.

Стоя, на приставной лесенке, я хмуря лоб с интересом изучал управление, поглядывая, как устраивается в кабине командир.

– Хорошая идея. Ей можно не только расчищать воздух для бомбардировщиков, но и уничтожать зенитные средства перед налетом, – согласился я.

– И я о чем. Нужно облетать ее, – сказал он и стал двигать туда‑сюда ручку сектора газа, проверяя удобно это или нет.

– Пойду поговорю с перегонщиками, хочу узнать летные характеристики обоих типов машин, – сказал я, и спустившись на землю, энергично зашагал к группе командиров, что стояли у одного из Мигов.

Летные характеристики Мигов меня мало интересовали, я их знал, но все равно с дотошной подробностью расспрашивал пилотов о обеих типах самолетов.

Когда технику загнали по укрытиям, замаскировав их в таких же капонирах которыми пользуюсь я, майор Запашный быстро оценил преимущества капониров, так что теперь все машины были в укрытиях, мы направились в столовую отметить поступление техники, и отблагодарить пилотов.

Откуда взялись ТА‑3 выяснилось к вечеру, когда прилетел комдив. Оказалось, что один из конструкторов приходиться ему близким родственником, и попросил помочь с продвижением машины в боевых условиях. Ну, а куда ее отправлять, как не в известный среди летчиков полк, в котором служу я. Мне об этом рассказал Никифоров, который вызвал к себе чтобы пропесочить наши отношения с Лютиковой.

– Садись, – хмуро сказал он, когда я вошел в его землянку.

Прикрыв дверь, я спустился на две ступеньки, подойдя к табурету сел на него и вопросительно посмотрел на Никифорова.

Несколько секунд он с интересом рассматривал меня, после чего вздохнув, сказал:

– Ты в каких отношениях с военврачом Лютиковой?

– В дружеских, – осторожно ответил я, уже подозревая о чем пойдет разговор. В обеих полках царила какая‑то атмосфера целомудрия, к девушкам ни‑ни. Разговоров о них в землянках хватало, а вот завести отношения вроде моих с Мариной, почему‑то бояться. Нет такой легкости как в моем времени, перепихнулись и разбежались. Я был сперва удивлен узнав что все женщины у нас в полку, живут в одной землянке, ну кроме Марины конечно, которой сделали исключение, но потом понял что так они пытаются свести знакомства к минимуму.

– Я понимаю, что в дружеских. Но попытайся сделать их такими, чтобы их не обсуждали в обоих полках. Ты понимаешь в какое положение ставишь нас, да и саму Марину Викторовну?

– Не совсем… – слегка озадаченно ответил я.

– Я не знаю как у вас во Франции, но… спать с одной женщиной и заигрывать с другими, у нас так нельзя.

– Подождите, а почему вы пришли к такому выводу? – спросил я уже заинтересованно.

– Понять, что у вас с Мариной Викторовной было не сложно. Многие видели как ты после бомбардировки выскочил из противовоздушной щели, и бегал вокруг санчасти спасаясь от Лютиковой. Ладно хоть бегаешь хорошо, не догнала. Синяк, да и дежурный выдел как ты выходишь из ее землянки рано утром. Так что сопоставить некоторые факты, было не трудно.

– Глупости это. То видел, это видел. Недоказуемо… и вообще это наши личные с Мариной Викторовной отношения.

– Пусть так. Но то как обращаешься с официантками? Это как?

– А что не так?

– Улыбочки, цветочки, комплименты?

– Ой, насмешили. «Улыбочки, цветочки, комплименты». Ну вы даете, – я откровенно смеялся.

– Не вижу ничего смешного, – хмуро ответил особист.

– Ну почему же. Ладно давайте серьезно, и парторгу об этом скажите, а то он уже подходил обещал мне проблемы по комсомольской линии. С Лютиковой у меня все серьезно. Это без комментариев, закрыли вопрос. На счет официанток, я вам расскажу такой случай. Зашли мы как‑то с командиром полка в столовую, так как вы думаете кого обслуживали две официантки, и кого одна? Да, я нахожусь в хороших отношениях с девушками‑официантками именно из‑за того, что люблю вкусно поесть. То есть мне несут все самое вкусное, свежее, и быстро.

Сказав это, я хотел было откинуться на спинку, но в последний момент вспомнив что сижу на табурете, только повел плечами.

– Более‑менее понятно. Ладно, что у вас там по новой технике? – спросил он после недолгого размышления.

– Двое перегонщиков остаются в полку, будут учить нас, но судя по характеристикам что они мне сказали, группу разобьем на две части. Я на Мигах, двумя парами на высоте, иду в охранении, а Серов на шести ТА‑3, в непосредственном сопровождении. В случае воздушных схваток, мы падаем с верху атакуем, и не ввязываясь в бои на малых или средних высотах, лезем обратно наверх и снова атакуем. В общем прикрываем наших от атак с верху. Майор Запашный уже подбирает летчиков из безлошадных. У меня сегодня два вылета, хочу обкатать обе машины, посмотреть, что они могут.

– Ладно. Это понятно.

– Товарищ политрук, а откуда эти штурмовики?

– А тут такая история… – хмыкнул Никифоров откидываясь.

Когда я выходил, он спросил у меня:

– Почему именно Марина Викторовна? Много же девушек красивых?

Помедлив несколько секунд, я честно сказал:

– Я молодой, мало что умею… опыта набираюсь, – и не дожидаясь следующего вопроса вышел наружу.

Вздохнув свежего лесного воздуха, я энергично зашагал к новым самолетам, где уже выбрал свой личный, подумав на ходу что не сказал особисту о том, что с Лютиковой я конкретно пролетел. Она вообще ничего не умела. Нет мужчина у нее был, но это не оправдание что инициативу постоянно держал я, что мне конкретно не нравилось. Я и встречался то с взрослыми женщинами только из‑за того что работать в постели мне не надо, лежи получай удовольствие, они сами все сделают. И мне как не странно понравилось ее учить, и брать инициативу. Сейчас после той первой ночи я не делал попыток к следующему сближению, профессионально опутывая ее сетью внимания и подарков. Нужно дождаться чтобы она была готова к следующей встрече, это легко определить по глазам, а сейчас она пока не готова, слишком быстро у нас все произошло. Я бы сказал внезапно, и ей нужно было время, что бы придти в себя.

– Как аппарат Виктор Семенович? – спросил я у своего механика, подходя к Мигу под номером восемь.

– Трудно сказать, я как и вы эту машины в первый раз вижу, но мне помог летчик что ее перегонял, так что все в норме. Будете опробовать?

– Ага. Сейчас в штаб сбегаю разрешение получу, – ответил я, и развернувшись хотел было уйти, как Семеныч меня остановил.

– Товарищ лейтенант. Смолин сообщил что запчасти к «ястребку» везут. Послезавтра будут, восстановим мы вашего любимчика.

– Хорошая новость Виктор Семенович. Спасибо, – развернувшись, ответил я с легкой улыбкой.

– Ну так, работаем понемногу, – ответил тот.

Развернувшись, я направился к штабу полка. Место куда мы передислоцировались пять дней назад, очень напоминал то, где было происшествие с диверсантами, разве что там не было деревеньки в двух километрах от леса. За эти пять дней много что произошло. И моя инициатива по снятию прицелов и радиостанций с немецких самолетов, которые упали или сели на вынужденную в районе обоих полков, сейчас радисты из одиннадцати привезенных радиостанций собирают пять. К нам прибыл даже начальник связи дивизии, его очень заинтересовала моя идея, и если все получиться, то этот опыт передадутся в другие части. Но как бы то не было, место где собрались радисты, и даже радиолюбители, окутывалось запахом канифоли, матом обжегшихся, и бормотанием над платами инженеров. Насколько я знал, уже было собрано три штуки. Одну сделали стационарной, ее уже установили у штаба, и сейчас тестировали. Две других собирались установить в самолеты. Одну майору Запашному в его «ишачок», другую Сомину. На подходе были еще две, первую же поставят мне. С прицелами были как‑то проблемы, сейчас с ними прибористы возятся, так что оставили их на потом.

– Товарищ лейтенант, а концерт во сколько сегодня будет? – отвлек меня от размышлений, чумазый паренек в комбинезоне и с ведром в руках, примерно моих лет.

– Сегодня пораньше. Полдевятого, перед закатом, – ответил я задумчивым тоном.

– Спасибо, товарищ лейтенант.

Вот еще одна проблема. Если раньше я делал импровизированные концерты от случай к случаю, то в последнее время распробовав такие незнакомые и привлекательные песни, которые мои слушатели тщательно конспектировали, был вынужден делать их каждый день, по просьбе политуправления полка, то есть по просьбе комиссара Тарасова. Дошло до того что мой график командованием полков был составлен на две недели вперед, есть даже выезд в соседние части, были такие просьбы, присылали к нам делегатов.

Получив разрешение, я вернулся к МиГу, и стал готовить его к взлету. Стоявший на крыле лейтенант Лазарев, один из тех кто пригнал технику, показывал какие нужно проводить предполетные проверки, и подготовку к взлету.

Выведя самолет на взлетную полосу, я дал газу. По сравнению с ЛаГГом длина пробега была заметна больше, да и управление так же было не простое. Нарезая круги над аэродромом, я поднимался на высоту. На семи тысячах, я пожалел что не догадался заранее обсудить декомпрессионный костюм, нужно будет им заняться при посадке, а пока попробуем что может тот аппарат.

Сперва я осторожно делал виражи, но поняв что машина «держит», стал крутиться более жестко и уверено.

– «Малой», я «Липа». Северо‑запада на девяти тысячах идет дальний разведчик, приказываю уничтожить.

– «Липа», я «Малой», вас понял. Курс двенадцать.

Выйдя из мертвой петли и дождавшись пока перестанут перед глазами крутиться звездочками повел самолет в ту сторону, куда мне приказали.

«М‑да, полегче надо было. Все‑таки высота, а я сразу из штопора, петлю Нестерова сделал. Нужно озаботиться костюмом, нужно!»

Разведчика я засек на десяти тысячах, мундштук, что я вставил в рот, позволял мне дышать, но вот в гимнастерке было холодно, я даже стал замерзать.

«Взлетел на пятнадцать минут покрутиться, а тут такое. Блин, да я так замерзну!»

Однако повезло, длинный инверсионный след, четко показывал, где шел разведчик. Что было странно шел он не на предельной высоте, может не успел набрать?

«Ну сейчас собьем и быстренько дамой!» – подумал я беря ручку на себя, чтобы еще набрать высоту, и встретить немца.

Скорость была о‑го‑го, когда я догнал немца со стороны хвоста. Увернувшись от очереди стрелка‑радиста я нажал на гашетки. Длинный дымные трассы потянулись к «Ju.86P‑2». Пилот ловко увел разведчик из под моего огня и мне пришлось уйти в сторону чтобы не попасть на прицел к стрелкам. Насколько я помнил на подобных типах стояло аж семь пулеметов. Пришлось снова набирать высоту и заходить со стороны солнца, чтобы не дать стрелкам прицельно оборонять самолет. И снова не удача, на этот раз мои очереди прошлись по крылу, верткого самолета, но мне пришлось снова отходить и набирать выросту, чтобы атаковать. Рисковать зря я не собирался. Мне нужен был целый самолет. Спина несмотря на холод была мокрой от пота, когда я заходил снова, на этот раз немец несмотря на то что постоянно крутился, не смог уйти от меня, и его левый мотор задымил от попаданий. Дальше было проще длинная очередь по кабине, и сорвавшийся в штопор «Юнкерс» оставляя дымный след, спиралью понесся вниз.

– «Липа», я «Малой». Разведчик сбит. Падает в квадрате шесть‑одиннадцать. Визуально наблюдаю два парашюта, вышлите поисковую группу.

– Малой», я «Липа». Вас поняли. Возвращайтесь.

– «Липа», я «Малой», вас понял, возвращаюсь.

Мне пришлось снизиться до трех тысяч, чтобы лететь в более‑менее нормальных условиях.

«Сажусь, и сразу горячего чая. Хотя…!»

– «Липа», я «Малой». Просьба при посадке организовать горячего чаю. Очень замерз.

– «Малой», я «Липа». Вас понял. Встречаем.

Садиться пришлось тоже на высокой, как мне казалось скорости, такова уж была особенность Мигов. Подогнав самолет к капониру, я быстро выбрался из кабины и схватил кружку с чаем, что мне подала Люба, и с урчанием стал поглощать, пока меня ощупывала Марина проверяя температуру.

– Осторожно, горячий, – с запозданием предупредила меня Люба.

– Ничего, самое то, – ответил я с улыбкой.

– Как аппарат? – спросил осматривающий Миг Семеныч.

– Хреново. Я на этот… девушки прошу прощения заткните ушки, ага спасибо, так вот, я на это еба. й разведчик три раза заходил. Что за хрень там с оружием? Такое впечатление как будто из пистолета стрелял, тот же эффект. Пока двигатель не поджег, никак сбить не мог, хотя попадания были и немало.

В это время к нам подошел Сомин со всеми летчиками нашей группы и у нас завязался разговор о тактике применения Мигов. В конце разговора мы сошлись на мнении что на все аппараты надо поставить авиационные пушки и пусковые установки для эРэСов.

– Смолин идет. Сейчас опять рапорт требовать будет, – сказал я и допив вторую кружку, отдал ее Любе, после чего встал, и оправив форму, приготовился вместе с остальными встречать начальство.

– Товарищ старший лейтенант, нужно спросить у него, когда наконец приедут механики для нашей необычной шестерки, – сказал я стоявшему рядом Сомину. Тут я попал в точку, лезть во внутренности ТА‑3, нам запрещалось, для этого были высланы работники КБ, которые будут осматривать и ремонтировать машины в боевых условиях, но их все не было. Хотя специалисты должны были прибыть в тот же день что и самолеты, только вечером, а не утром, но их все не было.

Вылететь на ТА в ознакомительный полет мне не разрешили. Специалисты так и не прибыли, а без предполетного осмотра, выпускать летчика в воздух, было запрещено.

– Темнеет, товарищ лейтенант, – посмотрев на пока еще светлый небосклон сказал сержант Лапоть, когда мы шли от стоянки самолетов.

– Точно. Ладно, иди отдыхай, а мне еще к концерту готовиться. Запашный хочет наших гостей‑перегонщиков удивить. Так что нужно выложиться на все сто.

– Ага, отдыхай. Прошлый раз не успел, так все лучшие места заняли, пришлось на дерево лезть.

– Тогда иди место занимай. Концерт начнется через сорок минут.

– Ага, ясно. А кто девушек встречать будет?

– Каких еще девушек?

– У нас тут рядом медсанбат расположился, так их комиссар Тарасов пригласил, познакомиться, да и музыку послушать, неужто не слышали?

– Не слышал. Как‑то не до того было. Хм, пойду к парням, начну подготавливаться.

У меня уже была своя группа. Трое, умеющих играть на музыкальных инструментах. Мы быстро разучили простые мелодии, так что теперь у меня было музыкальное сопровождение, из гитары, баяна, и трех барабанов, что сумел сохранить один из бойцов музыкального взвода. Не фонтан конечно, но мне хватало.

Когда почти полностью стемнело, мы подхватив свои инструменты, направились к большой поляне в глубине леса, которую выбрали несколько дней назад для концертов. И от аэродрома два километра, и свет можно зажигать, правда специально назначенные бойцы сразу глушат светильники при любом подозрительно шуме, пока бог миловал, налетов не было.

Сперва мы услышали гам собравшихся людей и только выйдя на открытое место, мы подошли к сцене, сбитой бойцами из досок, и поднявшись на нее осмотрелись. По самым смелым прикидкам, народу собралось тут не меньше чем четыреста человек. И если учитывать что я никогда не собирал больше трехсот, значит было много пришлых. В первых рядах на лавках сидели начальство с важными гостями, я там заметил пару незнакомых майоров, и наших перегонщиков. Девушки в основном кучковались у больших, незнамо откуда привезенных громкоговорителей, рядом с несколькими фонарями освещающих танцевальную площадку, и ждали танцев. Пока парни проверяли инструмент, я подхватив подаренную мне три дня назад гитару, подошел к микрофону, и постучав по нему, привлекая внимание, просто сказал:

– Добрый вечер товарищи. Начинаем наш концерт:

Для меня нет тебя прекрасней, Но ловлю я твой взор напрасно, Как виденье, неуловима, Каждый день ты проходишь мимо.


Как виденье, неуловима,

Каждый день ты проходишь мимо.

А я повторяю вновь и вновь:

Не умирай любовь, не умирай любовь, не умирай любовь!

Юрий Антонов

 

Я не пел военных песен. Люди и так на войне. Я пел простые жизненные песни, которые отвлекали людей от смерти и потерь.


Выйду ночью в поле с конем

Ночкой темной тихо пойдем

Мы пойдем с конем по полю вдвоем

Мы пойдем с конем по полю вдвоем

Мы пойдем с конем по полю вдвоем

Мы пойдем с конем по полю вдвоем

Ночью в поле звезд благодать

В поле никого не видать

Только мы с конем по полю идем

Только мы с конем по полю идем

Только мы с конем по полю идем.

группа «Любэ»

 

Закончив Кобзоном:


А у нас во дворе

Есть девчонка одна –

Между шумных подруг

Неприметна она.

Никому из ребят

Неприметна она.

Я гляжу ей вслед –

Ничего в ней нет.

А я все гляжу,

Глаз не отвожу.

Есть дружок у меня –

Я с ним с детства знаком,

Но о ней я молчу

Даже с лучшим дружком.

Почему‑то молчу

Даже с лучшим дружком.

Я гляжу ей вслед –

Ничего в ней нет.

А я все гляжу,

Глаз не отвожу.


Двухчасовой концерт закончился в полдвенадцатого ночи, на этот раз тоже повезло, его не прерывали, и он закончился вполне благополучно. Гости из других частей уезжали вполне довольные, и радостные. Мы с парнями возвращались на аэродром, когда шедший слева Олег Мясоедов, барабанщик, спросил:

– Товарищ лейтенант, а откуда у вас эти песни?

– Нравятся?

– Да, особенно эта, про «Коня», или вот «Алиса»

– Пишу да пою. В голову приходят вот я их в тетрадку то, и записываю, а некоторые нет…

– А сколько вы песен написали, вот мы тридцать слышали, вы только их поете.

– Я пою те, что попроще. А так у меня их не меньше двухсот написано.

– Ого, – загалдели мои спутники. Шли мы толпой человек в сорок. Тут были и мои музыканты, и слушатели в основном из моей группы, и другие присоединившиеся, так что слышали все.

– А спойте какую‑нибудь, которую мы не слышали, – стали простить меня мои спутники.

– У меня горло пересохло, хриплю уже.

– Ну пожалуйста, товарищ лейтенант, – узнал я голос нашей официантки Любы.

– Ну хорошо, слушайте эту.

Мы расположились где‑то в двухстах метрах от наших землянок, и я, глотнув воды, поданной мне кем‑то в темноты, спел им «Дрессировщика», благо хрипел почти как Боярский. Что ни говори, а они таки заставили спеть ее на бис, и только потом скрепя сердце отпустили. И почему все концерты заканчиваются так одинаково?

Утром приехали специалисты из КБ, которые устроившись в специально приготовленных для них землянках, стали возиться с самолетами. Старшим у них был сам авиаконструктор и создатель этих машин Таиров.

Пилоты, назначенные на машины осматривали их, восхищаясь огневой мощью, все‑таки оно состояло из одной крупнокалиберной пушки «ШФК‑37» калибра 37 мм, двух 23‑мм пушек, и двух пулеметов «ШКАС», а это не фунт изюма, а реальная мощь. Блин, мне эти машины нравились все больше и больше.

– Всеволод Константинович, когда вы все‑таки дадите разрешение на ознакомительный вылет? Мне хотелось бы погонять его на виражах, проверить устойчивость, и систему управления, не сложна ли она для переучивания на новую машину, – спросил я у Таирова.

– Через полчаса. Сейчас Павел закончит осматривать «шестерку» и вполне можете пробовать.

– Хорошо. Вы не знаете что там с установкой трофейной радиостанции на самолет?

– Этим Борис Фельдман, занимается. Это его специфика, насколько я знаю. Там есть некоторые проблемы, но они решаемы, все самолеты будут радиофицированы, если будут радиостанции.

Вылетов пока не было, и я, пользуясь этим решил облетать одну из ТА‑3. Пока самолет готовили, я поболтал с конструктором.

Оказалось, опытных вариантов машин было создано десять, то есть без моторов вооружения и оснастки, но только две из них доукомплектованных допустили к испытаниям. Из‑за войны их опробование понемногу стали сворачивать, вот Всеволод Константинович и подсуетился с боевой проверкой, с помощью своего родственника, и товарищей в штабе ВВС, которые подали докладную записку Сталину. Именно он приказал отправить все машины в наш полк, видимо из‑за меня, Таиров прямо не сказал, просто намекнул. И только по счастливой случайности оказалось что дивизией командует родственник конструктора. Быстро дооснастив остовы машин, и погоняв их, Всеволод Константинович отправил самолеты своим ходом на наш аэродром, а сам двинулся со своими людьми поездом и машинами, так они и оказались у нас.

Аппарат мне понравился, делая виражи на десяти тысяч, в летном комбинезоне, я дважды одни и те же ошибки не повторяю, так что мне было довольно комфортно.

– Смотрите, в штопор свалился, – выкрикнул кто‑то из персонала КБ.

Сотрудники КБ с Всеволодом Константиновичем тревожно следили за всеми маневрами едва видневшегося самолета, и срыв в штопор, заставил поволноваться их. ТА‑3, было детищем не только Таирова, но и их тоже, и работники переживали не меньше отца машины.

– Не видно, упал похоже, – упавшим тоном выдохнул один из спецов, когда самолет стал не виден из‑за деревьев. Все ожидали толчка земли, от упавшего в двух километрах самолета. Или звука взрыва, но вместо этого, неожиданно, ревя обеими моторами. Над ними пронеслась стремительная тень и крутнувшись вокруг своей оси стала снова набирать высоту, как вдруг у самолета заглох один мотор. Было видно, как пилот пытается справиться со сразу ставшей неуклюжей машины, сменившей на свои элегантные порхания на резкие рывки.

– Черт! Рации нет, нужно немедленно дать приказ на посадку, – громко скомандовал кто‑то рядом. Обернувшись, Всеволод Константинович увидел командира одного из полков, с которым познакомился всего пару часов назад.

– Дежурный, ракету! – скомандовал майор Запашный.

Самолет, в это время выпустив шасси пытался набрать высоту, но потом после ракеты стал планировать на ВПП. Вот он коснулся полосы и покатился по ней, но тут вдруг неожиданно запустился заглохший мотор, и «тройка» снова стала набирать высоту, оторвавшись от полосы. На трехстах метрах у нее снова заглох мотор, но на этот раз другой, уже правый.

– Да он тестирует полетные характеристики при одном работающем моторе, – догадался кто‑то.

– Спасибо, я уже понял, – ответил Всеволод Константинович.

Покрутившись над аэродромом еще минут десять Суворов повел машину на посадку, но и тут он не обошелся без привычного «выпендрежа», как сказал один из местных. Крутнувшись вокруг оси, почти у самой земли, лейтенант, показывая великолепные летные данные, посадил тяжелый истребитель на три точки.

Подогнав машину к капониру, я заглушил оба двигателя, позволив машине катиться, притормозив только у места стоянки.

– Ну как? – это было первым что я услышал как только откинул фонарь. Подставляющий к корпусу лестницу, один из инженеров, вопросительно ожидал моего ответа, как и остальные.

– О! – показал я большой палец, что вызвало вздох облегчения у всех работников КБ.

– Что скажешь, Суворов? – спросил подошедший Запашный. Не знаю почему, но смотрел он на меня не совсем по‑доброму.

– Нормально, товарищ майор. Доложиться?

– В письменном виде непременно. А пока устно.

– Есть устно.

Я спустился на землю и отойдя в сторону запрыгнул на ящик из‑под патронов, осмотревшись, спрыгнул поставил еще один, и снова залез. Балансируя, я начал говорить:

– Самолет хороший. Это, одним словом. А теперь начну говорить что так, и не так: По моему мнению со свободным рулем он продольно устойчив при всех летных центровках, имеет большую поперечную и положительную путевую устойчивости. Это хорошо. Нагрузки на рули и элероны в полете несколько велики. Велика и нагрузка на руль высоты при посадке. Бафтинг на самолете отсутствует. На одном моторе с выпущенными шасси самолет идет со снижением. Полет на одном моторе с убранными шасси возможен. Кабина летчика просторна, обзор вперед и вверх хороший, вбок недостаточный, вниз неудовлетворительный, назад отрицательный. Винтомоторная группа самолета работает надежно. Подходы хорошие. Охлаждение моторов на всех режимах достаточное. Посадочные приспособления: шасси, щитки, тормоза – работают надежно. Что мне нравиться в этой машине – это мощное стрелково‑пушечное вооружение, сильное бронирование экипажа, высокая живучесть винтомоторной группы за счет установки двух моторов воздушного охлаждения, способность производить все фигуры высшего пилотажа. Безопасность при потере скорости, нет тенденции к сваливанию на крыло, возможность продолжения полета с убранными шасси на одном моторе. Что не понравилось – это значительные усилия на ручку руля высоты при посадке, большие нагрузки на ногу, без пользования триммером при полете на одном моторе, плохое конструктивное и производственное выполнение фонаря, ухудшающее обзор, плохой обзор в стороны и назад. По моему личному мнению, такой самолет пригодился бы не только для борьбы с немецкими мотомехколоннами, но и для обеспечения ночных рейдов самолетов дальней авиации, блокировка аэродромов противника. Подавление ПВО, и в авиации ВМФ при выполнении задач по дальнему прикрытию морских конвоев, разведки и бомбоштурмовых ударов по малоразмерным судам противника. В общем, самолет мне понравился. Хороший аппарат. У меня все.

Пожав руку Таирову, за машину, я направился в штаб, где после составления докладной записки, направился обедать. Вернувшись, приступил к занятиям по воздушной тактике и стратегии, мы решили произвести первый совместный полет, благо работники КБ, привезли немало запасных моторов, уж не знаю откуда их добыл Таиров.

Что и говорить первый блин был комом. Усугубляло учебный полет еще и то, что радиостанции стояли только на моей машине и Сомина, что было явно недостаточно. Немецкий шлемофон в сеточку, плотно облегал виски, и четкость передачи была просто изумительна, по крайней мере слышимость была получше наших радиостанций. По моему совету у штаба повесили динамик, и теперь любой мог слышать наши переговоры. Как же я пожалел о своем совете, когда мы приземлились обратно. Оказываться ругаться могу не только я, но и командиры.

– Так все собрались? – спросил Запашный, обведя всю группу, всех десять пилотов взглядом.

– Ну что начинаем разборку первого учебного вылета. Сомин есть что сказать? Нет? Суворов? Ну кто бы сомневался. Приступай, лейтенант.

Встав так чтобы меня все видели, я быстро разнес все что было в первый наш учебный полет. Про лететь парами я даже не заикался, первый он и есть первый, летчики знакомились с машинами, и если к тем шести летчикам, что летали на «тройках» у меня особых замечаний не было, то к тем, что летали на Мигах, были, и немало.

– Блин, я же вам объяснял какое на МиГах дубовое управление. Это не «ишачки» которые реагируют на каждое движение. Это МиГи!!! Забудьте, чему вас учили на «чайках» и «ишачках». Тут совсем другое управление. Я блин, командую разворот все вдруг, так время на это потрачено было… Я даже голос сорвал. Давайте все заново. Сейчас все садятся в кабины своих машин и привыкают к управлению, многократно повторяя все те движения что вы должны делать во время полета, чтобы хоть немного выработался рефлекс…. Да, даже вы товарищ старший лейтенант, тоже должны последовать примеру своих подчиненных. А я спать.

За день, все‑таки был один вылет бомбардировщиков на поддержку наших наземных войск, но без меня. Командование решило не прерывать наши тренировки. Порадовало одно, завтра прибывают запчасти к ЛаГГу. А в девять вечера меня разбудили, было время очередного концерта.

Пять дней нам дали на ознакомление с машинами и совместные полеты. С моей легкой руки ТА‑3 обзавелись двумя названиями, это «таиры», «тройки» и «троечки», что прошло на ура.

За это время на все МиГи успели поставить радиостанции, что существенно повышало сплоченность пар, и облегчало учебу в воздухе. На «тройки» успели поставить только три радиостанции. Сомину и ведущим пар. «Таиры» тоже были разбиты на пары, как и наши Миги.

Полки вели боевую работу, были потери, были победы. Кто‑то не вернулся, кто‑то прихромал, или приехал на попутной машине, но нас не трогали. Пришло шестнадцать новых машин, переданных из внутренних округов. Они немедленно включились в работу, и под прикрытием «чаек» Запашного, уходили на бомбежку.

Я видел, что к концу четвертого, и вначале пятого дня, выполнять виражи пары стали все увереннее и увереннее. Прочувствовать и получить уверенность в себе помогли нам сами немцы, устроив налет на наш аэродром, причем идиоты выбрали такое время когда мы были в воздухе.

Обе группы в это время тренировались согласно ранее намеченному плану, в атаках на тихоходный разведчик Р‑5, который выделил майор Запашный. И надо сказать что парни действовали все более уверенно, а не как раньше. Первые атаки парами, а потом в азарте уже кучей малой. И никакие ведь вопли на них не действовали. Нам с Сомином с трудом тогда удалось успокоить их, и все равно, то один, то другой вырывался из строя, но через некоторое время возвращался на место. Умнеют паразиты. Не любят они наряды.

– «Кубик», я «Лето». К «точке» на пяти тысячах, четырьмя звеньями подходят двенадцать «Хе». В сопровождении четырех «Ме‑109», шедших выше на триста метров над строем «Хе». Приказываю атаковать, – послышался в эфире голос дежурного. Не знаю, что наши инженеры сделали с экранированием моторов, но помех почти не было.

Позывной «Кубик» был у Сомина, и так как он старший, вызов шел к нему.

«Вот сейчас и узнаем, чему я вас учил!» – подумал я, выравнивая МиГ, и замер в ожидании приказа.

– «Малой», я «Кубик». Прикрытие на вас. Командуй. Я беру «хейнкелей». Устроим им «град» и «карусель». «Тройки» за мной.

– Я «Малой», вас понял. «Синие» за мной. «Карп», первым атакуешь мессеры, работаем «качелями», мы во второй очереди.

На МиГах были теперь свои экипажи. Командир звена я, с сержантом Лапоть в ведомых. И старший сержант Карпов, из безлошадных, которого нам дал майор Запашный. Ведомый у него был сержант Валиков, тот, который не попал к нам при первом наборе. Дав газу мы вырвались вперед и стали с ходу брать высоту, на восьми тысячах пришлось использовать кислород в баллонах. Чтобы приказать что‑нибудь, мне приходилось на миг вытаскивать мундштук, после вставлять его обратно. Но как бы то ни было, опередив сбросивших скорость «троечки» на километр, мы первыми оказались над аэродромом, на который уже надвигался строй «хейнкелей». Наша цель беспокойно крутились чуть в стороне, двумя километрами ниже, но вот они с разворота стали тоже набирать высоту. Проигнорировав бомбардировщиков, мы бросились к «худым».

Карпов с ходу спикировал на неуспевших набрать скорость немцев. Атаки не получилось, пара которую он атаковал, ушла в сторону, но хотя бы перестала набирать высоту. Пользуясь тем, что у него большая скорость, Карпов прибавил газу и выйдя из пике, стал набирать высоту, что у него вышло хорошо, снова заняв позицию для атаки, это и называлось «качелями». Следующими были мы.

– Атака!

Бросив Миг в пике, я вдарил по гашеткам. В отличии от Карпова, я не промазал.

– «Карп». Добей подранка, мы другой парой займемся.

Вторая пара, на которую первым пикировал Карпов, уже почти набрала высоту, и я поспешил к ним, бросив быстрый взгляд на строй «хейнкелей». Первого взгляда хватило понять, что строя уже не было. Судя по всему Сомов уже устроил им «град», это означало что они подошли и на минимальной дистанции, при атаке, разом выпустили все эРэСы. От двенадцати бомбардировщиков осталось пять, которых сейчас и гоняли наши «таиры», разбившись поодиночке. Сомов уже голос сорвал пытаясь собрать их в месте. На моих глазах огненным комком вниз полетел очередной «хейнкель».

Мессеры решили помочь своим. Та пара, к которым мы шли, неожиданно через крыло пошли вниз, к «тройкам».

– «Кубик», я «Малой». К вам пара мессеров идет. Перехвачу их на подступах, но все равно один может прорваться.

– Понял. Жду… Я «Кубик». Все ко мне!!! … … к … что бы вас …!!!

– «Лапа», я «Малой». Атакуем поодиночке. Твой ведомый, мой ведущий. Понял? Атакуем!

Мы уже падали на пару немцев, которые были ниже нас почти на полкилометра. Перехватить мы их смогли на встречном курсе, у клубка воздушного боя, или проще говоря, избивания боксером младенца. Именно так выглядел бой между «хейнкелями» и «таирами».

Как я и рассчитывал, перехватили мы немцев почти у строя. Мой, вспыхнув, понесся вниз огненным комком, а вот ведомый, которого атаковал сержант Лапоть, хоть и дымил, но летел, правда уже не к бомбовозам, но летел.

– «Лапа», добей его, – приказал я, и пристроился к нему, защищая с хвоста.

– «Карп». Доклад.

– Подранка сбили. Сейчас со вторым возимся упертый черт, никак не догоним.

– Принято.

Лапоть со своим никак не мог закончить. Похоже от волнения, все очереди шли мимо.

– «Лапа», убери пальцы с гашетки. Убрал? Ага, вижу. Теперь глубоко вздохни, еще раз. И спокойно прицелься, он уже потерял скорость и не может так маневрировать. Огонь… Молодец, поздравляю с первым сбитым.

С первым сбитым поздравить пришлось не только сержанта Лапоть, но и других молодых летчиков у которых это был первый учебно‑боевой вылет со встречей с противником. Старший сержант Карпов сбил два мессера, наверное с испугу он все‑таки догнал второго. Один правда ему засчитали как в группе, все‑таки подранок был, а вот второй серьезно его. Сколько сбили «таиры» Сомина подсчитать было трудно, залп эРэСами поставил крест на этом, но то что ни один из самолетов немцев не вернулся домой – это факт. Мне вообще казалось странным количество сбитых эРэСами, точно зная соотношение расхода снарядов и сбитых, а тут одним залпом… М‑да. Это или везение, или все равно везение, опыта подобной стрельбы у них не было, я спрашивал.

Последнего сбили в тридцати километрах от аэродрома. Карпов же и сбил, когда «худого» догнал. Повезло, что у него проблемы с управлением какие‑то были, а не то бы ушел, точно бы ушел.

Наши с аэродрома наблюдали часть боя, только концовка ушла далеко в сторону, но одно то, что на ВПП упало три самолета, давало понять, что учеба шла как надо.

После того как «тройки» сели мы последовали за ними. Когда я подогнал свой МиГ к капониру, выяснилась еще одна новость, уж не знаю какая по счету. Запрет на интервью с меня был снят, и надо же было такому случиться, что когда мы взлетали, в наш полк приехали военные, и не только, корреспонденты. Так что воздушный бой был фактически на их глазах, не знаю сколько пленки они извели, но из всей пишущий братии только один фотограф был доволен, у него была профессиональная камера с мощным объективом. Думаю, именно у него будут самые лучшие снимки. Порадовало одно, теперь у них, кроме меня, было еще девять «жертв». Пусть тоже отдуваются.

От меня не отстали. Сняли на крыле так, чтобы были видны двадцать звездочек на фюзеляже, и пририсовывающего еще одну Степаныча. Правда его со спины сняли, но он и этому был рад.

Постоянные вопросы, щелчки затворов фотоаппаратов, общие снимки, одиночные, на фоне горящих обломков сбитых «хейнкелей». Меня мурыжили часа полтора, пока они после обеда не удалились жутко довольные таким репортажем.

– Даже поесть нормально не дали, – недовольно сказал я, посмотрев вслед уезжающему автобусу.

– Так бойцы. А кто за вас рапорты писать будет? – послышался со спины голос капитана Смолина. Так как мы были переподчинены в полк Никитина, то и все бумаги по вылетам шли через его штаб, так что посмотрев вслед автобусу мы направились вслед за капитаном. В штабе же выяснилось, что журналисты уехали не надолго, тут где‑то рядом упали сразу шесть бомбовозов, это наверное те по которым «таиры» эРэСами залп дали. Пишущая братия оставалась на мой концерт, про который уже знали во всех подробностях.

– Можно мне вот тут встать? – оторвал меня от написания рапорта чей‑то нежно‑девичий голосок.

Удивленно подняв голову, я, как и все тоже посмотрел на непонятно откуда взявшуюся девушку репортера.

– Вот тут можете встать, тут будет удобно, – сразу же заулыбался «вечный дежурный» Виктор. Который действительно стал «вечным». Не знаю как он упросил оставить его в полку со сломанной рукой, но должность дежурного у нас теперь была занята надежно. Руку он сломал дня три назад, когда сел на вынужденную на нейтрально полосе. Самое смешное, при посадке он врезался в подбитый танк. Так в рапорте и написал причину травмы, из‑за тарана танка, что стало долгими спорами в полку и шуток на эту тему.

Девушку я вроде видел среди репортеров. Точно она брала у меня интервью о личной жизни. Но как‑то тихо не смело, в отличии от остальных наглых и напористых, которые быстро затерли ее в сторону.

«А ниче так, симпатичная. В моем вкусе. Главное чтобы Мариночка не заревновала, а то уже вроде как и не встречаемся пока, а молнии глазами метает. Нет, чую пора переходить в активную фазу, ой пора!» – подумал я, возвращаясь к рапорту. Так как я уже набил руку то и закончил первым, так как начал с белого листа, а не с черновиков как остальные.

– Вот, товарищ капитан, закончил, – сказал я вставая и отряхивая галифе от налипшей травы.

Написание рапортов происходило на свежем воздухе, что было правильно, штабная землянка конечно большая, но всех все равно не вместит.

– Ну‑ка… Да, все правильно. Можете идти отдыхать, – сказал Смолин, изучив мой рапорт.

– Я на стоянку, узнаю что там с моим МиГом.

– Ладно. Никитин вернется, поговорить с тобой хотел. Так что далеко не исчезай.

– Хорошо.

Девушка, что‑то пишущая в большой альбом, формата ближе к А‑3, резко закрыла его когда я подошел к ней. Вернее не к ней, а к Сомину.

– Нужно поговорить. Я на стоянке буду, – тихо шепнул я командиру, когда проходил мимо.

На стоянке все было в норме. Бегали оружейники таща длинные ленты крупнокалиберных патронов, для МиГов. Суетились механики осматривая машины, бегали бойцы хозчасти списывая утраты. Все работали. Присев в тени своей машины, где возился Семеныч, с мотористом, что‑то подкручивая под капотом, достал из планшета блокнот, и на восемнадцатой странице стал выкладывать свои мысли.

– Чего звал? – присел рядом Сомин. Кроме него подошел мой ведомый, и еще несколько пилотов, к этому времени я закончил, и подал блокнот.

– О, как? – только и сказал Сомин когда прочитал вступление, но потом вчитавшись только удивленно качал головой.

Пока он изучал мой план, я встал чтобы размять ноги, и тут же увидел ту девчонку репортера которая тихой мышкой устроилась у хвоста самолета, с неизменным альбомом.

– Девушка, вы что‑то потеряли? – спросил я у нее. Судя по удивленным лицам парней, они тоже ее только что заметили.

– А? Н‑нет. Можно мне тут посидеть? Я не помешаю? – с робкой улыбкой спросила она.

– Не помешаете… Да нет, что я говорю? Помешаете конечно! Вы девушка, сходите пока… – наклонившись к Сомину, который не отвлекался даже что бы послушать наш разговор с девушкой:

– Слушай, а если она из этих?

– Из кого? – не понял он, тоже отвечая тихо.

– Ну те, что пальбу устроили на аэродроме? А? Вынюхивает?

Мы оба повернулись к девушке и с подозрением посмотрели на нее.

– Да не может быть, их же проверяли, – с сомнением сказал Сомин.

– Тех тоже проверяли, и что? Лучше при ней ни о чем не говорить.

– Согласен. А куда? Я не дочитал…

– А к Никифорову и пойдем, к тому же он неплохие советы по этой теме дать может.

– Да что он понимает? Хотя да, лучше подстраховаться. Пошли.

– А можно мне с вами, – набравшись смелости спросила девчушка.

«Интересно сколько ей лет? Восемнадцать наверняка, студентка какая? Непонятно. Но черт возьми, она все‑таки в моем вкусе, знают немцы кого подсылать!».

– Да конечно. Пойдемте, – подхватив ее под локоток я ответил с шикарной улыбкой, и тут же увидел Лютикову. Сцена была та еще.

– Вот, блин! Извините!

– Что? – не поняла репортерша.

– Девушка, извините, мы не представлены, Всеволод Суворов.

– Дарья… Миронова. Корреспондент «Комсомольской Правды», – с легкой заминкой ответила она.

– Да? Ну приятно познакомиться. Вы пока пройдите с товарищем старшим лейтенантом, а у меня тут важное делоооо, – крикнул я уже на бегу. Марина уже почти скрылась с глаз за густым кустарником. Судя по ее лицу, когда она резко развернулась чтобы уйти, у нас будет серьезный разговор.

Догнал я ее у бензовоза который загнали под кроны деревьев, и настроившись на ее шаг, стал сочувственно вздыхать.

– Ну что еще? – остановившись, сердито спросила она.

– Да вот хочу пригласить вас, несравненная Марина Викторовна, на Луну полюбоваться в эту прекрасную ночь, – издалека начал я.

– Тебе этих вертихвосток не хватает, которые постоянно около тебя на концертах крутятся? Даже не подойдешь к тебе, сразу шипеть начинают. Или эта малолетняя соплячка? Я тебе зачем? – спросила она, и зашагала дальше.

– Потому что ты мне нравишься. Ну Марин, давай серьезно, что не так?

– Да?.. – остановилась она, и не успев продолжить наш спор стрельнула куда‑то глазками, и вдруг прижалась ко мне и поцеловала в губы. Но мне только предложи, минут пять длился наш поцелуй среди деревьев.

И только когда нам не стало хватать воздуха, мы оторвались друг от друга. Увидев, что она смотрит куда‑то мне за спину, я обернулся. Там были спины удаляющихся бойцов и синее платьице репортерши, которая постоянно оглядывалась. Показалось мне или нет, но на ее глазах были слезы. Отбросив эти мысли в сторону, я снова попытался привлечь Марину к себе, но был бит по рукам.

– Что? – не понял я. То целует, то отгоняет.

– После концерта у меня, – сказала она и развернувшись скрылась среди деревьев. Почесав затылок, я пожал плечами, и направился к опушке, которая находилась метрах в пятидесяти от того места где мы целовались.

«Сдвинулось таки с мертвой точки!» – довольно подумал я.

Посмотрев на заходящее солнце, я отправился вслед за остальными ребятами, пора до конца проработать налеты на немецкие аэродромы. Нанести так сказать ответный удар.

Неожиданно, мой грубый набросок плана, вызвал в части резкий резонанс среди начальства. Примчался командир нашей дивизии полковник Миронов, и взял все в свои руки. Была подключена контрразведка, и госбезопасность. План был переработан и расширен. Заодно я случайно выяснил, что полк майора Запашного, а вернее наша группа были экспериментальными. За всеми моими нововведениями тщательно следили и документировали. Теперь было понятно, почему все что я предлагал, так легко вводилось в жизнь. Все очень просто, наш опыт будет использован для переформирования всех воздушных сил. Истребительных, я имел ввиду.

С помощью трофейной радиостанции стали прослушивать эфир. Два пленных немецких летчика под приглядом переводчиков слушали эфир и записывали все в тетрадку. У немцев был свой сленг, который переводчики учили не отходя с радиопоста. Усилили посты ВНОС, в общем работа пошла. И это за один день. Охрана аэродрома была заметно усилена, я даже видел кое‑где мелькали фуражки пограничников. Была так же усиленна зенитная защита перед самой темнотой, прибыли две батареи зенитных автоматов, из тридцатисемимиллиметровых пушек.

Вечером, перед тем как начало темнеть, бойцы моего звена с Сомином нашли меня в радиоземлянке, где я читал переводы с немецкого языка и пытался создать схему структуры подразделений противника. Судя по данным радиоперехвата, сведенья, что дали нам контрразведчики были хоть и устаревшими на два дня, но рабочими. На нашей полосе фронта работали два крупных немецких аэродрома, я их уже пометил аббревиатурами «А» и «Б».

– Концерт начнется через полчаса. Гости уже направились на поляну, – постучав по стеклу часов, сказал Сомин, как в это время в землянку спустился командир радиовзвода лейтенант Лазарев и сообщил:

– Только что расшифровали. Сегодня пополудни на точку «А», села кампфгруппа. Судя по радиосообщению, она передислоцировалась с Украины чтобы уничтожить советского летчика Суворова позывной «Малой».

– Пора менять позывной, раз его уже немцы знают, – сказал я недовольно, мысленно пробегаясь по методам противодействия.

– Состав известен?

– Нет. Сообщили только о прибытии.

– Угу. Немедленно эти данные командованию. Я к полковнику.

Однако к полковнику я не успел, меня перехватили по пути. Нужно ли говорить в каком состоянии я начинал свой очередной концерт? Ладно, хоть успел шепнуть Сомину чтобы он нашел Миронова.

По просьбе командования полков я выложился полностью, отдавшись всем тем чувствам, что бурлили в крови, когда пел. Танцплощадка была забита танцующими парами, кружившимися под медленную музыку. Несколько песен мне пришлось спеть на бис, многим понравились такие песни как: «Зима» Хиля, или «Под крылом самолета».

Именно последняя, пришлась по душе старшему поколению. Когда я спустился со сцены, по завершению концерта мне впервые подарили цветы, и кто? Та самая девчушка, которая оказалась еще и дочерью командира дивизии. Мне об этом Сомин сказал, когда пытался выяснить кто она такая у Никифорова.

– Спасибо. Как‑то, даже непривычно, у нас обычно бывает наоборот, – улыбнувшись, поблагодарил я ее, пытаясь рассмотреть при свете редких фонарей.

– Пожалуйста… – хотела она было еще что‑то сказать, но тут я увидел полковника Миронова, и рванул к нему.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться?

– Обращайтесь.

– Товарищ полковник, вы получили данные последнего радиоперехвата?

– Да получил. Я так понимаю у вас есть что предложить по этому поводу?

– Да, товарищ полковник. Превентивный удар.

– Пройдемте в штабную землянку, – приказал полковник сразу построжевшим тоном, и в сопровождении своей свиты направился в сторону аэродрома.

Меня попридержал за локоть майор Запашный, и тихо спросил, что я имел ввиду. Быстро на ходу следуя за командирами, я объяснил суть идеи, которую он ухватил очень быстро.

– Хорошая идея, но вылетать нужно… – посмотрел он на часы, – …через пять часов, иначе будет поздно. Я прикажу, что бы пилоты легли спать немедленно.

Моя идея заключалась в том, чтобы нанести удар по одному из аэродромов всей собранной мощью уничтожив первым ударом жилые постройки летного и технического состава, именно они наша главная цель. Без пилотов самолет не взлетит, так что по моему мнению это была правильной идеей. И я даже сумел убедить в этом командование, которое было вынужденно согласиться со мной. Слишком убедительные доводы я привел. Уничтожить самолеты на стоянках конечно хорошо, для отчетности, но и обезопасить себя на будущее тоже было бы неплохо. Жаль, сил не было устроить два набега. Машин хватало только на один полноценный налет. Понятное дело выбор пал на тот, где села кампфгруппа. Пока Миронов получал разрешение в штабе фронта и на согласование в работе с еще двумя полками которые нам выделил штаб, остальные начали работу по подготовке. В дальнейших дискуссиях при разработке плана я не участвовал, меня отправили отсыпаться перед вылетом. Пусть сами рассчитывают скорости разных типов машин чтобы они приходили на аэродром «А» волна за волной. Я оставил склонившихся над картой командиров и отправился к себе в землянку.

А к Марине я так и не попал. Служба.

Разбудили нас в три часа утра. Быстро умывшись и позавтракав, мы в рассевающейся темноте направились к стоянкам самолетов, где уже вовсю кишела жизнь. Были слышны рев моторов взлетающих самолетов. Пошли на взлет первые ласточки, по плану мое звено взлетало на третьей очереди. По подсчетом специалистов, именно на третьей волне к аэродрому «А», подлетит помощь с аэродрома «Б». Так что к этому времени мы уже должны были прикрывать наши машины атакующие аэродром. В первую на страже были «ишачки» соседнего полка, они уже должны были уйти до нашего прихода.

Фактически так и получилось. Первая волна уже шла обратно, вторая работала, когда мы повисли на самом верхнем эшелоне, внимательно следя за воздухом. Аэродрома не было видно, все затянуло дымом пожарищ от горящей техники и построек. Признаков жизни на аэродроме замечено не было, только мелькавшие внизу самолеты, пикирующие к земле. Вторая волна состояла из «чаек», и сейчас они эРэСами работали по стоянке машин, потому как восемнадцать СБ нашего полка и около тридцати машин других полков, которых привел лично Никитин уже хорошо отбомбись по жилым зданиями сравняв их с землей. Так что «чайкам» осталось только работать по практически не тронутым стоянкам с самолетов, которые они сейчас активно штурмовали, благо набрались опыта на атаках мехколонн.

Мы находились на семи тысячах, как получили сигнал от наблюдателя на разведчике, который фотографировал разбитый аэродром, о «мессерах». «Чайки» уже выстроились и уходили к себе, когда появились «худые». Если бы они небыли в прямой видимости мы бы тоже ушли, но оставлять их на растерзания «худым» мы не могли, поэтому приняли бой.

– «Малой», я «Кубик». «Слоеный пирог» как понял?

– Вас понял. «Слоеный пирог»

Сомин выбрал неплохой стиль боя при «пироге», мы сверху они на горизонталях с немцами, мог принести неплохие результаты, но нас было десять против двадцати двух. А это не есть гут.

Немцы летели двумя группами по десять и двенадцать самолетов на четырех тысячах. Мы атаковали тех, что были чуть выше, разбившись на пары, а Сомин другую группу.

В отличии от нас, он сразу использовал все эРэСы при атаке. Это принесло некоторый успех и три огненных комка понеслись в низ, и теперь немцев было семь против шести наших «таиров», которые уже начали боевую карусель. А мы в отличии от группы Сомина эРэСы пока берегли, смысла не было для пуска ракет, вторая группа шла четверками в отличии от первой, так что результатов бы особых не было.

В наушниках был отчетливо слышен мат наших и немцев, ведущих яростный бой, когда мы врезались в первую четверку.

«Есть один!» – подумал я мельком глянув как атакованный мною «худой» лишившись крыла штопором падает вниз. Выйдя из пике, я снизу атаковал вторую четверку, и сходу подбил ведущего, выйдя из атаки, я быстро осмотрелся. Лапоть на хвосте, не отстал. Карпов, крутиться с тройкой немцев, к которым на помощь шла первая четверка, то есть тройка мессеров.

– «Карп», держись, мы идем на помощь. С запада три «худых» подходят, будь осторожен.

Я не успел, когда мы с ведомым подскочили к дерущимся истребителям, из него вывалилось сразу два, один «худой» и один наш МиГ, судя по номеру, это был ведомый Карпова сержант Валиков.

– Прикрой, атакую! – крикнул я ведомому, и сходу кинулся в эту свалку, Карпову приходилось плохо, и мы подоспели почти вовремя. Сбив атакуемый мессер, я вывалился из свалки и осмотрелся, ведомого не было.

– Черт! «Лапа» прыгай, это приказ!!! – только и крикнул я заметив три дымных следа. В одном из них я опознал наш МиГ.

Развернувшись, я бросился обратно, на Карпова накинулось сразу пятеро, от которых, он с трудом отбивался.

– «Карп», левый разворот.

Хитрость в этом развороте было в том, что там находился я и мы повстречались с ним на встречных курсах, как и с немцем, что висел у него на хвосте. Пропустив Карпова под собой, я открыл огонь из пулеметов, на очереди которых и напоролся немец.

– Бросай этих. Идем к Сомину. Ему нужна помощь, – крикнул я по рации, и мы стали пикировать вниз, где на трехкилометровой высоте дрались «таиры» Сомина.

Вторая четверка «худых» из нашей группы не стала связываться с нами, предоставив это дело первой и третьей, а сами кинулись на помощь своим, с которыми бились «троечки».

Форсируя моторы, мы спешили на помощь к Соминцам. Я быстро осмотрелся, пока была возможность. Мессеры висели у нас на хвосте, примерно в километре, следуя за нами. Быстро пересчитав, я понял что от двадцати двух «худых», осталось всего девять. Шесть сбили мы. Четырех я, одного Карпов и одного сержант Валиков. Это мне Карпов сообщил. Получается и «троечки» успели отметиться, сбив семь мессеров.

– В сторону!!! – крикнул я на подлете. Пара «таиров» дернулась в сторону, дав мне возможность для стрельбы. Пара немцев не ожидала, что на них сверху упадет пара МиГов, в эфире стоял такой гам, что даже не знаю как меня услышали, что уж говорить о немцах. С направляющих сорвались ракеты, и понеслись к «худым». Попасть было не сложно, пистолетная дистанция. В ведущего попало сразу три снаряда, отчего он развалился в воздухе. А вот в ведомого я не попал, зато попал Карпов, и «худой» последовал за первым. Выйдя из пике, я с нижней позиции атаковал отбившийся мессер, который успел уйти в сторону, но столкнулся с одним из «таиров» и они вместе кучей обломков понеслись к земле.

– Уходим! Уходим! – услышал я крик Сомина.

Продублировав его, я отбивая постоянные атаки, стал отходить в сторону фронта.

– Уходим все вдруг! – крикнул я по рации. Соминцев мы уже не видели, они были где‑то в стороне, уходя домой. А мы с Карповым который как приклеенный висел у меня на хвосте стали набирать высоту, надейся оторваться на ней от преследования.

Вдруг самолет затрясся, и рядом пронеслась стремительная худая тень. Мотор заглох, и начал потихоньку дымить. Мы не уследили, подошла вторая волна истребителей с аэродрома «Б».

– «Карп», меня подбили, иду на вынужденную. Уходи, это приказ! – крикнул я в микрофон.

Но он не послушал меня, прикрывая от атак, сцепившись с парой немцев. Мы в это время успели подняться до пяти тысяч, когда нас атаковали две пары мессеров, которые пришли на большей высоте. Отдав ручку управления от себя, я ввел МиГ в пике. Прыгать не хотелось, шансов долететь до земли живым, при таком количестве немецкий истребителей на квадратный метр были очень малы. Тем более с такими потерями что они понесли, по любому мстить будут.

Земля быстро приближалась, когда осталось до поверхности около километра, я попытался сбросить фонарь, но не смог этого сделать, его заклинило.

– «Кубик», я «Малой», как слышишь меня, прием! – спросил я в эфир, выведя МиГ в пологое пикирование.

– Я «Кубик», слышу тебя хорошо. Находимся у линии фронта.

– Я подбит. Иду на вынужденную. «Карп» ведет бой с четверкой мессеров.

– Принято. Помочь ничем не могу, боезапаса нет.

– Понял. Рано меня не ждите, долго топать.

Дальше ответа я уже не слышал, приближалась земля. Место для падения было выбрано мною не случайно. Лесной массив до ближайших деревень далеко, немцев рядом нет. Поляна была длинная, и места должно было хватить. Выпусти закрылки, я стал планировать пока не коснулся земли.

– Уффф!!! Вот это посадка! – покачал я головой.

Отстегнув ремни, я попытался снова открыть фонарь, но не смог. Тогда я стал толчками бить по нему плечом, пока он с хрустом не стронулся с места.

– Валить‑валить‑валить, – только и приговаривал я, вывалившись на остатки измочаленного крыла, я хорошо им посшибал молодняк на поляне, что дало потрясающий зубодробительный эффект при посадке. Скинув парашют, я рванул к лесу, придерживая бьющую по бедру кобуру с маузером.

Только я успел добежать до деревьев, как над головой пронеслось несколько теней, послышалось тарахтение пулеметов и на меня посыпались ветки, кора, и другая мелочь.

Отбежав от опушки метров на триста, только тогда я упал под тень одного из деревьев и попытался отдышаться.

Давая организму отдохнуть, я мысленно пробежался по всему, что только что случилось. Задание полностью выполнено, аэродром фактически уничтожен, однако с прикрытием мы перемудрили. Это или командование решило, что мы такие крутые, что сможем продержаться против немецких асов. Или мы, в том, что уже все умеем. Скорее всего, тут были оба варианта, как и недооценка возможностей противника. Потери были ужасающими. Три МиГа, это еще не зная что с Карповым. Две «троечки», я четко видел что уходили только четыре «таира». Удар по самолюбию был сокрушающим. Не спасало даже то, что я сбил пятерых.

– За одного битого трех не битых дают, – простонал я, вспоминая парней.

Я не знал, что сержант Лапоть умудрился долететь на горящем истребителе, до наших позиций. Его полуобгоревшего, севшего на вынужденную, вытащили из кабины ездовые артиллерийского дивизиона. Помощь была оказана вовремя, и Саша Лапоть отправился в далекий путь по множеству госпиталей.

Горевать не было времени, нужно было выбираться к своим. То, что я находился за линей фронта, то есть на немецкой территории я знал прекрасно. Но где я? Как‑то не было времени осмотреться. До наших было минут десять лету. Значит, я находился на расстоянии километров тридцать пять от фронта. Аэродром «А» находился в пятидесяти, значит, отлетел я от него километров на пятнадцать, но это примерно.

Открыв планшет, я достал карту и стал с интересом крутить ее.

– Так! Бой мы вели восточнее с уходом вглубь территорий противника. Потом наше бегство, и вот тут меня подбили… Ну вроде тут! Потом я планировал… Блин, и в каком из этих двух лесов я нахожусь? Так нужно припомнить, с какой стороны была дорога? Вроде с левого плеча, а это значит я вот тут, а фронт тут. Во и поляна есть… Черт, почти сорок километров, и это только по прямой. Блин, далеко нас немцы от своего аэродрома вглубь своих территорий оттянули, далеко! Ладно, не хрен сидеть, почапали.

Убрав карту обратно, я достал пистолет и проверив его сунул за пояс, оттуда как‑то доставать быстрее. Осмотревшись, я направился на восток, домой.

Пока шел по лесу вспомнил свои блуждания с Васечкиным, все это напоминало наши хождения в месте прорыва моторизованных частей Вермахта, только не было со мной парня и болот, а так все тоже самое. Перепрыгнув через ствол упавшего дерева, я направился дальше, как почувствовал запах разложения. Крутнувшись на месте, я попытался определить откуда запах. Принюхиваясь, я вышел на поляну. Прикрыв рукавом комбинезона нос и рот, я быстро осмотрелся. На поляне были трупы советских бойцов. Десятка два по моим прикидкам. Судя по остаткам костра и лежавшего в золе котелка, они встали на ночевку, на это указывало и то, что некоторые продолжали быть укрытыми шинелями и плащ‑палатками. Судя по всему на них наткнулись немцы, и подобравшись ближе в упор расстреляли. За – в моих мыслях играло то, что они забрали все, что было у красноармейцев, и документы, разорванные карманы показывали на это, и оружие. Против – немцы ночью не воюют, а нападение точно было ночью.

Отойдя немного в сторону, встав по ветру, я вздохнул набрав в легкие свежего воздуха и быстро зашагал к поляне рассматривая то, что может мне пригодиться. Первым делом я подхватил котелок с остатками какого‑то варева, он был цел, ну почти, попавшая в ободок пуля не в счет. Потом снял с ветки явно сушившуюся плащ‑палатку, и тоже отнес ее в сторону к котелку, после чего отдышавшись, ринулся обратно. Немцы хорошо прошлись по поляне, но искали все ночью, кое‑что они просмотрели. Так что я стал обладателем полного сидора, который висел на сучке березы немного в стороне, поэтому нападавшие его и не заметили. Больше всего меня в нем привлекло так это сухари. К сожалению, кроме этих самых сухарей, ничего съестного больше не было, но и это хлеб. Свежие портянки, и другой скарб рядового красноармейца меня не привлекли и лишние вещи я выложил. Еще раз осмотревшись я накинул на себя сидор, плащ‑палатку и подхватив котелок направился дальше.

К обеду я вышел на очередную лесную дорогу, но в этот раз она была не заросшая, неезженая, а вполне себе действующая дорога.

Хрустя очередным сухариком, я быстро осмотрелся. Дорога была пуста, но в отдалении было слышно гудение мотора. Перебежав на другую сторону, я залег в кустах на опушке, прикрывшись плащ‑палаткой.

Мне было интересно, что же это ехало. Если какая‑нибудь машина с одним водителем, то был бы шанс отобрать ее и двигаться дальше уже на колесах, честно говоря путь пешком меня уже достал. Да и лес через пару километров, судя по карте, должен был закончиться, а идти по открытой местности тоже не очень хорошая идея.

Наконец звук мотора стал слышен более отчетливо, и из‑за поворота показалась туповатая морда грузовика набитого немецкими солдатами. Как я их увидел? Да очень просто. Тента не было и отчетливо рассмотрел два десятка немцев и… одного советского летчика, который сидел на лавке спиной к кабине.

«Твою мать. Карпов. Сбили‑таки его ушлепки!» – узнал я летчика из своего звена.

Я тоскливо провожал его взглядом пока они не скрылись за очередным поворотом, помочь сержанту я не мог ни чем, хотя… Вскочив, я углубился в лес метров на пятьдесят, и вспомнив свои тренировки по бегу рвану параллельно дороге. Сейчас я помочь ему ничем не мог, но они же должны куда‑то отвезти его? А там посмотрим. Для себя я решил, без Карпова не вернусь.

Как я и думал, лес закончился через пару километров, благо дорога шла в сторону фронта, однако на опушке она поворачивала вправо и уходила вдаль. Выглянув, я увидел не успевшую осесть пыль на дороге, грузовик проехал тут совсем недавно. Приглядевшись, я увидел его вдали, он направлялся в большое село, что находилось на холме.

– Стопроцентно вы уроды там остановитесь, – простонал я пытаясь восстановить дыхание, после чего снова углубившись в лес, побежал дальше к селу.

Опушка леса не доходила до села метров четыреста, отгородившись от него огородами. Найдя подходящее дерево, я сложил вещи, и стал карабкаться наверх. Нужно было узнать, что там происходит в селе. Как я и думал, грузовик стоял рядом с таким же близнецом, у здания сельсовета. Обе машины были пусты, кроме пары часовых я больше никого не увидел.

«А ну да. Обед же» – понял я, глянув на часы. На моих глазах к сельсовету подъехала легковушка, и из нее вылез худощавый офицер. Сельсовет находился метрах в шестистах от меня, но рассмотрел я офицера неплохо, хотя звание не определил, далековато. На дереве я просидел часа три, наблюдая за жизнью села и работоспособностью немцев. Ну что сказать впечатляло, нашего раздолбайства у них не было. Ordnung – что еще сказать. Однако за все время моего пребывания на дереве в образе кукушки, Карпова я так и не увидел. Даже простых пленных не было. Сельские только, и немцы.

– А вот это интересно, – пробормотал я, увидев трех пацанов с удочками, которые шли в мою сторону. Судя по времени, шли они на речку текущую правее метрах в трехстах, на вечерний клев.

– И кто нам поможет? Конечно же свои глаза и уши в стане врагов. Нужно поговорить с пацанами, – решил я и стал быстро спускаться, перебирая затекшими руками и ногами.

Перехватил я их почти у самой воды. Свиснув, привлекая к себе внимание, и махнул рукой, когда они обернулись, настороженно посмотрев на меня.

– Вы кто?

– Советский летчик… Мы так и будем кричать? Может подойдете, а то мы внимание так привлечем?

Мальчишкам было лет по десять, обычные белобрысые пацаны. Переглянувшись, они смело направились к кустам, где я прятался.

Пацанов звали, Андреем, это у которого родинка под губой. Ваня, с шрамом на пересекающую бровь, и Валерка. Они были одноклассниками, учились в пятом «А» классе.

– Мне нужна информация, и я думаю вы в этом мне поможете, – сказал я застегивая комбинезон. Пришлось расстегнуть показать им знаки различия и похвастаться орденом, больно уж недоверчивые мне пионеры попались.

– Это вы про летчика которого привезли на машине? – хитро улыбнувшись спросил Валерка. Мы находились в глубине кустарника, где я и стал их расспрашивать.

– Точно. Сержант Карпов из моего звена. Вы знаете, где он?

– Знаем, мы все знаем! – со значением кивнул Андрей.

– Так это хорошо. Вот тебе блокнот и карандаш, рисуй план села, а особенно как из него незаметно выйти и войти, – сказал я достав из планшета озвученные вещи.

– А вы рассказывайте все!

– Хорошо, – кивнули оба мальчишки, пока Андрей высунув от усердия кончик языка зарисовывал схему.

– Товарищ лейтенант, а это не вы пять немцев сбили над Минском? – спросил Иван.

– Было дело, – признался я.

– Вот я же говорил… У нас ваша фотография в клубе висела, из газеты вырезали, но немцы ее сорвали, – вздохнул Иван.

– Давно они тут?

– Семь дней уже. Коменданта вон назначили.

– Ага, это как Минск взяли двенадцать дней назад, они до вас за пять дошли, понятно.

С Минском кстати, интересная история вышла. На сколько я помню, взяли они его в конце июня, а в этой истории которую я невольно изменил, дата падения обороны города была девятое июля. На десять дней!!! Десять!!! Продержались защитники, и это из‑за правильных разведданных о силах и месте наступления немцев. Насколько я знал, генерал Павлов успел стянуть на острие главного удара немцев все доступные части, особенно артиллерийские и авиационные, и немцы там кровью умылись, но прорвались. Правда много позже чем в моей истории. Вот такие дела. Да и с захватом Могилева у них тоже что‑то дело шло не ах. Тормозили они, тормозили.

– А сколько у вас сейчас сбито? – спросил Иван, с жадным любопытством.

– Двадцать шесть. В этом вылете, когда мы немецкий аэродром раздолбили, я пять истребителей сбил.

– Ого, – восхищенно выдохнули все трое.

– А Карпов, которого немцы в плен взяли, двух, – приписал я сержанту для авторитетности еще одного.

– А почему вас сбили?

– Их больше было. Кучей навалились, – вздохнул я.

– Понятно, – тоже завздыхали мальчишки.

– Ну это все не то. Вы мне лучше расскажите, что у вас в селе творится, и где Карпов?

Переглянувшись, мальчишки начали рассказа. Андрей продолжал чиркать в блокноте, но тоже вставлял свои три копейки.

После того как немцы выбив наших заняли село, и ушли дальше, пришли другие. Они согнали все население на главную площадь и что‑то прогундосили. Тут мальчишки стали спорить, что говорил немец. Помните поговорку про мужика, к которому его слова вернулись через несколько человек совершенно другими, что даже смысл потерялся. Так и здесь, уже несколько дней идет спор о чем была речь. В общем, среди населения главенствовали две версии, кроме мелких конечно. Первая при немцах будет хорошо, это меньшинство. И вторая, живите спокойно, но только выдайте коммунистов. Эту версию подтверждали листовки, которые педантичные немцы расклеили по столбам. Там же сообщалось, что за сдачу будут платить премиальные.

– Но никто к немцам не пошел. Вон у тети Марины раненый красноармеец лежит, все знают, но молчат, – говорил Иван, хмуря брови.

«Расскажут, еще не время. Очень скоро повылезают всякие шкуры, в меньшинстве конечно, но повылезают, и всем все припомнят!» – мысленно вздохнул я.

– У вас тут окопы по огородам идут, бои шли? – спросил я, чтобы сменить тему.

Про Карпова я уже не спрашивал, парни рассказали. Он находился в запертом строении бывшей мастерской, причем не один. Утром привели шестерых, и тоже посадили туда. По словам Валеры, который видел как их вели, это были красноармейцы с двумя командирами. Когда пацаны шли на речку пленные продолжали находиться в мастерской, поэтому я решил устроить слежку.

– Наши дрались как львы, – пафосно начал Валера, – но их танками подавили.

Иван оживился.

– Да они танк немецкий подбили, он там на лугу. Немцы туда все разбитое и подбитое утащили, но нам туда нельзя они охрану поставили, – вздохнул Иван.

– Много техники битой?

– Много. И машины и танки и пушки, некоторые раздавленные, – закивал радостный Иван.

– Чего радуешься дурак, там и наши танки есть, – дал ему затрещину Валера.

– Понятно. Металлолом собирают, – ответил я.

Что бы что‑то спланировать, нужно все знать. Как говорил один… эээ… короче я говорил. Войны не выигрываются без разведки, а у меня тут сидят три ярких представителя этого семейства. Хорошенько измордовав инструкциями Валеру и Ивана, я отправил их в село. Ивана наблюдать издалека за мастерской, где содержат пленных, а Валеру за машинами, и обстановкой в селе.

– Ну, а ты художник, давай объясняй что нарисовал.

В течение получаса я разбирался в тех каракулях что накарябал Андрей, под его объяснения.

– Ну, это я понял. Вот на этом выезде пост с пулеметом и пушкой, я прав? – спросил я тыкая концом карандаша по рисунку.

– Да, я даже не знаю как вы сможете выехать. Может нам отвлечь их?

– Хазер. Молчи потомок камикадзе.

– А?

– Я говорю не нужно таких крайних мер. Вон ты мне скажи, тут через огороды проехать можно?

– Так ведь ограды же!

– Машине похе… безразличны ограды, она их сломает.

– Да? Тогда вот тут можно проехать, ни с одного поста не достанут, и вот тут, а еще тут и вот через огород бабы Вали. Товарищ лейтенант проедите по ее огороду, вредная старуха, ругает нас.

– За яблоками к ней лазите? – понимающе улыбнулся я.

Андрей молча кивнул.

Часам к семи, когда Андрей наловил десяток густерок, пользуясь сразу двумя удочками, прибежал Валера.

– Где товарищ командир? – спросил он.

– Тут я, – ответил я, откинув плащ палатку.

– Товарищ лейтенант, там еще наших летчиков привели.

– Сколько? – нахмурился я.

– Троих.

– Что с техникой?

– Одна машина уехала, но другая стоит, та что кухню возит.

– Кухню? Какую кухню? – заинтересовался я.

– На колесах которая…

– Да я понял. Куда она ездит?

– Не знаю. Далеко, утром уезжает, в обед приезжает.

– Интересная новость. Так, стемнеет через полтора часа, а пока давайте проработаем план, как мне незаметно пробраться мимо ваших собак в центр села, чтобы не одна не гавкнула.

– Не знаю, – растерялся Валера.

– Беда, – покачал я головой в задумчивости.

– Немцы Трезора бабы Вали убили, гавкал он, спать коменданту мешал, там можно пройти, – вытащив из воды еще одну рыбину, откликнулся Андрей.

– Много собак постреляли? – спросил я у Валеры.

– Много. Четыре. У дяди…

– Ты мне лучше скажи, как пройти? – прервал я его.

– Не получиться товарищ командир, все равно на чужого гавкать будут. Их конечно по сараям попрятали, бояться что немцы убьют, но все равно…

– Ну раз нельзя идти ночью, пойдем сейчас, на лай днем я думаю они внимание не обратят. Огородами пойдем.

В селе стояла рота охранного батальона с командиром роты в качестве коменданта. Я это определил по рассказам мальцов. Из всего состава в поселке находилось едва ли два десятка немцев. Те, что привезли Карпова уже уехали, а вот сама рота, вернее почти весь ее личный состав, куда‑то подорвались рано утром, надо ли говорить куда? Думаю меня ищут, или еще кого.

Сообщение о моей вынужденной посадке я передал открытым текстом, так что… Думаю местные охранные части, начальство, накрутило нужным способом, чтобы они поймали меня. Ой‑ой‑ой что будет. Не удивительно, что с таким активным поиском, местные каталажки у комендатур стали забиваться нашими окруженцами. И опять я виноват.

– …где это? – не понял я.

– Вот тут амбар старый, так никого нет, он дяди Игоря, а он на фронте. Дядя Игорь его давно хотел снести, дырявый он и трухлявый весь вот‑вот рухнет, но не успел. Там вас никто искать не будет, и до мастерской, где наших держат всего сто метров. Там можно до ночи спрятаться, – пояснял на карте Валерка, с поддакиваниями Андрейки, который тоже комментировал рассказ, не выпуская из рук удочку. Он продолжал создавать атмосферу спокойствия и лени. Если кто посмотрит сюда, то не заметит ничего странного, ну мальчишка, ну рыбу ловит, обычный пейзаж.

– Ага. Подобраться к нему реально?

– Конечно. Сначала через огород бабы Юли, это вон тот, – показал он пальцем на плетень, огораживающий территорию приусадебного участка довольно большого дома.

– У нее тыква растет, высокая, там ползком незаметно будет. Потом через плетень нужно перебраться через улицу, вот там могут заметить, но мы на страже будем, и скажем когда никого не будет. Потом огородами дяди Кирилла, бабушки, и потом участок дяди Игоря, а там уже амбар. Из него все видно, и площадь, и мастерскую.

– А вещи? – кивнул я на сложенные аккуратно вещи.

– Так мы и отнесем, кто что поймет? – подумав, сказал Валерка.

– Это вроде как с рыбалки идете?

– Ну да. В котелок рыбу, сидор на плечо, а плащ‑палатку свернем. На нас никто и внимание не обратит, тут многие так ходят, – с жаром стал доказывать Валера.

– Ну если только не поймают. Вот что. Вы сперва вещи отнесите, обстановку разведайте, а я подожду. Потом и двинем.

Все получилось так, как мы и планировали. Просчитались только с одним. Был вечер, дневной зной спал, и жители вышли в огороды.

В общем, меня два раза полили, и чуть не пропололи мотыгой, бабка подслеповатая попалась. Когда я добрался до амбара, мокрый и злой, меня там уже ждали мальчишки, причем все трое, причем тихонько ухохатывающиеся в кулачки или ладони. Мои перекаты и прыжки по огородам они видели хорошо, думаю впечатлений мальчишки набрались на всю жизнь.

– Да‑а, на полосе препятствия хуже было, – рухнул я на прошлогоднюю солому.

– Комендант, – сразу тихо сказал Андрей.

Амбар действительно был весь дырявый и просматриваемый насквозь, так что приходилось перемещаться по нему по‑пластунски.

Подобравшись к Андрейке я сдвинул шлемофон на затылок и с интересом посмотрел наружу.

– Который из трех? – спросил я.

У входа стояла легковой полевой Опель, и три офицера рядом с ним.

– Тот который худой самый и высокий, – ответил лежавший справа Валера.

– Ага, а остальные?

– Тот, второй который с животом это из роты, мы не знаем кто это. А третий у нас часто появляется, он с кухней ездит.

С третьем было интересно, до офицеров было метров двести, но то что он скорее всего принадлежит к Люфтваффе понял. Очень интересно.

– С кухней говоришь?

– Да он на мотоцикле приезжал, и пару раз они вместе приезжали, он на мотоцикле и кухня за ним.

Очень интересно. Догадаться, что часть куда ездит кухня принадлежит к ВВС было не трудно, но что это? Аэродром подскока? Судя по привозной кухне вполне может быть. Но кухня? Судя по виду, она была обычной на деревянных колесах, человек на восемьдесят‑сто.

План уже стал проявляться у меня в мыслях как из мастерской, которую охранял одинокий часовой, вывели одного из наших, и отвели внутрь здания комендатуры.

– На допрос повели. Кстати заметили, где конвойные ключ брали?

– Нет.

– А я видел. Висит у двери он. Какая беспечность. Видимо часовой охраняет не только пленных, но и ключ.

– Товарищ лейтенант, а как вы их освобождать будете?

– Завтра узнаете. А сейчас руки в ноги и домой, родители обыскались уже наверное.

– Ну, товарищ лейтенант…

– Никаких ну. Вы своих родителей любите?

– Любим, – кивнули пацаны.

– А теперь представьте, что с ними и с вами сделают немцы, если узнают что вы мне помогали.

– Что сделают?.. – спросил Иван.

– Лучше вам не знать. Давайте идите домой только выбирайтесь осторожно чтобы вас никто не видел.

Мальчишки выбрались через пролом с другой стороны амбара, и скрылись среди лопухов, под которыми я прополз сюда, и исчезли из виду. Понимающие ребята. А я остался ждать темноты, наблюдая за жизнью гарнизона и комендатуры.

Часовых я видел только двух. Один у мастерской с пленными, куда уже привели обратно красноармейца, и второй у входа в комендатуру. Судя по всему, он же охранял еще и машины. Грузовичок, чем‑то похожий на полуторку и легковой Опель, на котором приехали офицеры. Еще стояли два мотоцикла, но они меня не интересовали. Рота в расположение так и не вернулась. Кухня куда‑то ездила, так как вернулась часов в восемь вечера, видимо кормила солдат. Только вот где они?

«Блин, а ведь придется еще и «языка» брать!» – подумал я, и вздохнул.

Действовать я начал ночью, часа в два, когда произошла пересмена. Жутко хотелось спать, но я бодрился, хрустом сухаря на зубах изображая мышь в амбаре.

Наконец смена удалилась, и выждав с полчаса выскользнул из амбара.

Первым моей целью был часовой у машин, который медленно прогуливался под луной. Дождавшись когда на нее на бежит облако, я метнулся вперед под наступившей темнотой.

Нож с легким хрустом вошел немцу в грудь. Мне пришлось чуть наклониться назад, когда я принял на грудь тяжелое тело немца. Его ноги подогнулись, но я не давал ему упасть, продолжая держать на весу. Зажимая одной рукой ему рот, ею же придерживая чтобы он не упал, другой я шевелил ножом в ране отчего ручка стал скользкой от крови. На конец он перестал дергаться и только легкие конвульсии пробегали по телу. Осторожно опустив часового на землю, я еще несколько раз ударил в его ножом в грудь, после чего снял карабин, ремень которого сполз ему на сгиб локтя, и также сняв амуницию, подчистив карманы, убрал все кроме оружия в машину. После чего касаясь рукой стены сельсовета осторожно крался к углу за которым находилась мастерская и охранявший ее последний часовой.

Со вторым было похуже. Если к первому, подкрасться, прикрываясь корпусами машин проблем не было, то со вторым были. Он стоял на открытой площадке, освещаемой масляным светильником, прикрепленным к стене мастерской. И что бы до него добраться, нужно было пробежать пять метров открытого пространства.

Несколько секунд я анализировал ситуацию, и придумал.

Метать ножи я не умел, как‑то пропустил этот момент когда занимался с отцом, но вот бегать… Бегаю я быстро.

Подобранный камешек полетел за спину немца, и зашуршал в кустах. Часовой насторожился, и обернулся в ту сторону, снимая с плеча карабин, но было поздно, пятью гигантскими прыжками я достиг немца и ударил его сцепленными руками под основание шеи.

Немец шумно обрушился на землю. Я испуганно замер оглядываясь.

Упавший на землю карабин не выстрелил, уже хорошо. Быстро подхватив немца за подмышки, я утащил его в сторону от освещаемого участка у двери. После чего подскочив к стене зашарил в поисках ключа. Тут я что‑то задел, и это что‑то полетело в траву у двери.

– Ах ты. Блин! Гоблин безрукий! – не удержался я.

– Командир? Товарищ лейтенант это вы? – услышал я за дверью шепот Карпова.

– Да я, я. Блин ключ уронил. Сейчас найду, – ответил я таким же шепотом, и прислонив карабин к стене, зашарил по траве в поисках ключа.

В мастерской отчетливо зашептали, переговариваясь между собой.

– А ну тихо. Раскудахтались, – зашипел я им в ответ.

Наконец я нашел ключ и вставив его в замок, повернул. Дверь с легким скрипом открылась.

– Сколько вас тут?

– Десять, товарищ лейтенант, – ответил Карпов, первым выходя наружу.

– Хорошо. Держи, – сунул я ему в руки карабин.

Остальные последовали за сержантом.

– Севка привет, – поздоровался кто‑то со мной. Присмотревшись, я узнал одного из наших пилотов в бомбардировочном полку Никитина. Так вот кто эти трое летчиков.

– Привет Кир, вот уж не думал что встречу тебя тут.

– Получилось так, нас тут неподалеку подшибли.

– Ясно, потом расскажешь, – сказал я, и стал быстро командовать:

– Вы двое метнулись к машинам, это вон туда за угол, там немец убитый лежит. Приносите его и закрываете в мастерской. Вы двое берете вот этого, связываете вставляете кляп и грузите в грузовик. Ты идешь за угол я там прислоненный к стене карабин оставил, берешь и встаешь в охранении у машин, все работаем. Быстро‑быстро! – командовал я не взирая на звания.

Сработали мы действительно быстро. Труп немца закрыли в мастерской, пленного в кузов, сами сели в машину.

– У въезда пост, – тихо сказал, прежде чем залезть в кузов неизвестный командир, в его одной уцелевшей зеленой петлице сверкнул прямоугольник.

– Знаю. Все уже продуманно, – ответил я и сел на место водителя.

«Так это стартер, это педали!..» – разглядывая управление подсвечивая фонариком что взял у первого часового. Видимо ему был положен, или просто трофей.

Наконец глубоко вздохов, я повернул ключ и нажал на кнопку стартера, внутренне радуясь что тут электростартер, а не как у полуторки, кривой. Два раза крутнувшись, стартер вдохнул жизнь в двигатель грузовика. Не давая машине прогреться, я выжал заднюю скорость, и стал сдавать назад. Отъехав от стены комендатуры, я развернул машину и включил вторую передачу, от которой машина пара раз дернувшись, стала разгоняться.

С хрустом повалился плетень и мы поехали по грядкам, второй, третий, и мы переехав через параллельную улицу сломав очередную ограду, и чуть на застряв на тыквенной грядке вырвались в чистое поле.

Поле было не очень ровным так что ехали мы не очень быстро, пока не выехали на пересекающую поле дорогу. Вот тут‑то я уж оторвался.

В зеркала заднего вида я видел взлетающие над селом ракеты, но выстрелов не слышал, наверное их заглушал рев прогретого мотора.

«Что мы имеем? Машину, пленный, два карабина, мой маузер и четыре немецкие гранаты – это плюс. Уж не знаю почему у обоих часовых были гранаты, но это могло нам пригодиться. А вот незнание обстановки – это минус!» – поэтому я как только отъехал от села километров на десять, загнал машину в первые попавшиеся кусты и заглушил мотор.

– Что случилось? – спросил сидевший рядом Карпов.

– Куда ехать? Я не знаю, а ты?

– Не знаю, – растерянно ответил Карпов.

– Вот. А пленный знает. Нужно допросить его, – ответил я вылезая из машины.

– Бойцы что там с пленным? – крикну я в кузов.

– Очнулся он, когда по полу катался, мычит что‑то, – ответил мне кто‑то.

– Давай его вытаскивай, допрашивать будем. Кстати кто‑нибудь немецкий знает?

– Ну, я немного, товарищ лейтенант, – ответил другой.

– Все вылезайте, знакомиться будем, – велел я.

Нахлебники попрыгали с кузова, один из них застонал, придерживая раненную руку.

Пока экипаж лейтенанта Ламова вытаскивал немца, я быстро перезнакомился с остальными. Двое оказались танкистами из одного экипажа. Сержант Иванов, командир танка, и мехвод Крапивин. Военврач Фельдман, тот который про пост говорил. И три красноармейца, один из них был ранен в руку, Комов. Другой говорил по‑немецки. Лазарев. Третий представился Быковым, больше я ничего от него не слышал. Кстати второй карабин прихватизировал Иванов.

Допрос немца не продолжался долго. Лазарев хоть и понимал с третьего на пятое, но что нам надо перевести смог.

Как я и думал, кухня ездила на аэродром подскока. На нем базировались четыре «стодевятых», и небольшой обслуживающий персонал, А вот охраняли его всего пятнадцать солдат во главе с унтер‑офицером. Рация, и палатки для пилотов, это все что там находилось. Друг у немца пару раз сопровождал туда кухню, так что более‑менее что там и как, он знал.

– Жаль сил маловато что‑то сделать. Можно было бы захватить технику, – сожалеющее сказал я.

– Кхм, – прочистил горло Иванов.

– Сержант если у тебя есть что сказать, то говори, не смущайся, – сказал я.

– А если будет танк? – спросил он.

– А? – не понял я.

– У нас танк есть. Тут не далеко, – пояснил он.

Почесав затылок для стимуляции мозга, я быстро расспросил Иванова. Оказалось когда его рота попала в окружении, они потыкались туда‑сюда теряя машины и людей, и рванули на восток, прорываясь к своим. За пятидневный марш по немецким тылам они потеряли еще две машины и командира роты. В общем вырваться из устроенной немцами засады смог только его танк с пятью бойцами, ехавшими десантом. Среди них были Комов, Лазарев и Быков. В шести километрах от села у них закончилось горюче. На последних каплях загнав танк в кусты, они замаскировали машину ветками и двинули дальше пешком, где наткнулись на цепь немцев прочесывающих лес, завязалась перестрелка. Два красноармейца и заряжающий погибли, Комов был ранен. Патронов не было, отходить некуда, их уже окружили, вот Иванов как старший по званию и приказал сдаться. По‑моему правильно решение. Так я и сказал.

Доставая из планшета карту, я спросил:

– Где ты говоришь, он у тебя стоит?

– Вот тут, – ткнул он пальцем в нужное место.

Покрутив карту так и эдак, я с недоумением спросил:

– В упор леса не вижу. Ты точно показал?

– Точно. Там леса и не было, я про него ничего не говорил. Там что‑то вроде впадины заросшей высоким кустарником, загнали машину и замаскировали.

– Ну ладно, пусть так будет. Но горючее? Ты же говорил что оно у вас кончилось? С грузовика слить, так на много ли его хватит, может там октан другой?

– Подходит их бензин, мы только на их горючем и ездили. Приметим какую‑нибудь автоколонну, стукнем по ней, потом с баков сливаем, нормально товарищ лейтенант, подходит. А горючее есть, там в кузове двухсотлитровая бочка с бензином, мы проверили точно он.

– Ага, уже интересно. А боезапас?

– К пулеметам по диску было, но мы их собой забрали когда уходили, стало быть нет. А снарядов всего семь, и пять из них бронебойные.

– Н‑да? Ммм. Лазарев ну‑ка спроси у немца, на аэродроме зенитки есть?

– Нет, товарищ лейтенант. Только два пулемета, – ответил он, поговорив с пленным.

– Тоже не обрадовал. Но делать нечего. Гусеницами поработаете. Если что мы сзади из карабинов прикроем. Так все в машину. Иванов давай в кабину дорогу показывать будешь.

Задним ходом выбравшись из кустов, я стал крутить баранку по указаниям Иванова.

Нам повезло, танк еще не нашли.

Следуя указанием вылезших из кузова бойцов, я задом подогнал грузовичок к корме танка. Иванов выпросив у меня фонарик, уже суетился у танка. Пару раз луч света освещал боевую машину, но я никак не мог определить тип.

– Сто‑о‑ой!!! – заорали снаружи, я и не успев нажать на педаль тормоза, как грузовичок с хрустом врезался в танк.

– Нормально. Борт только поломали, – сказал Иванов, когда я выпрыгнул из кабины на поломанные ветки, хрустящие под ногами.

– Ни дня без аварии, – хмыкнул я, под шум из кузова, бойцы с летчиками кантовали бочку к корме, где Крапивин уже открыл баки и разматывал шланг.

– Слушай сержант, что‑то не разгляжу что за танк? – спросил я у Иванова.

– БТ‑5. Обычный, не командирский, – пожал он плечами в ответ на мой вопрос.

– А, понятно. Я не разглядел в темноте.

Пока горючее по шлангу заливалось в бак, Иванов куда‑то делся с одним из бойцов, но скоро они вернулись с несколькими предметами в руках. Оказалось, они сняли с танка замок и прицел с пушки когда уходили, и сейчас возвращали все на место.

Заправив танк, мы согласовали маршрут движения и поехали по дороге.

План был такой. После захвата аэродрома, мы с Карповым улетаем к своим на «мессерах», пленный говорил что там именно они, а остальные крушат все что осталось и прорываются к своим. Благо опыта у Иванова в этом было не мало. Экипаж Ламова уходил вместе с ними. Конечно не хотелось бросать парней, но и оставаться с ними когда была возможность быстро перебраться к своим, то же было не дело. Мы летчики и больше пользы принесем в небе, мы не пехота, не тому обучены.

Первым ехал я, за мной отстав на сто метров танк Иванова, светя чудом уцелевшей фарой.

Бойцы в кузове были наготове, держа в руках гранаты и карабины. Маузер свой я отдал Карпову, который снова сел рядом со мной. Фельдман не подавал признаков жизни, странный он был какой‑то. Рану у Лазарчука посмотрел не внимательно, да и откуда он взялся непонятно. Бойцы его не знали, они познакомились с ним только когда их избитых и безоружных вели в село, там на окраине и повстречали они Фельдмана которого конвоировал всего один солдат. Очень странный военврач. Я на всякий случай посоветовал Ламову присмотреть за непонятным доктором.

– Фонарик светит впереди, – вдруг сказал Карпов.

– Да вижу. Похоже дорожный пост фельджандармерии.

– Что делать будем?

– По обстоятельствам, узнать надо сколько их. Стукни нашим.

Карпов пару раз с силой ударил по потолку. Мы уже проверяли, звук отчетливо был слышен в кузове, так что бойцы предупреждены.

И судя по тому, как машина начала заметно раскачиваться они приготовились к бою. В брезенте над кабиной был прорезана щель, так что парни могли наблюдать за дорогой впереди.

– Пятеро вроде… Нет, точно пятеро. Все с бляхами. Мотоциклы, пулеметы, многовато их.

– Эффект неожиданности. Бей пулеметчиков, – скомандовал я останавливаясь по требованию старшего поста.

Не успел я сползти на пол как загрохотали выстрелы и стали рваться гранаты.

– Что, все что ли? – спросил я старясь переорать рев двигателя подъехавшего в плотную танка.

– Все! – ответно крикнул мне Карпов, заглядывая в кабину через открытую дверь, и протягивая мне мой маузер рукояткой вперед.

Взяв его, я быстро проверил сколько осталось патронов и вылез наружу.

– Не везет тебе Камов, – сказал я бойцу, увидев что Фельдман перевязывает ему вторую руку.

– Бывает, товарищ лейтенант, – морщась, ответил он.

– Ну‑ну. Что там у нас с трофеями? – крикнул я бойцам копошившихся у мотоциклов.

Нашими трофеями стали три карабина, два автомата, два пистолета, и пулемет, снятый с коляски. Мотоциклы мы не тронули, только горючее слили, все равно на них никто не умел ездить.

До аэродрома осталось километра четыре, когда мы пропустили вперед танк Иванова, и последовали за ним.

Уже рассветало, когда мы ворвались на взлетное поле, описанное нам пленным.

Бухнула пушка, и мешки с песком раскидало в стороны. Пулеметное гнездо заволокло пылью, загрохотал пулемет установленный на кабину, из‑за чего мне пришлось остановиться чтобы пулеметчик, стрелок‑радист из экипажа Ламова, смог спокойно работать.

Из палаток как тараканы полезли не одетые немцы, но с оружием в руках. Почти сразу они падали под убийственным огнем пулемета. Что‑что, а с пулеметом младший сержант Морозов работать умел классно, что сейчас и демонстрировал. Вот палатки заслонил корпус танка и он сминая и подминая их под себя, подавил их все вместе с радиостанцией.

Я снова сполз на пол и в перестрелке не участвовал.

– Ты чего? – не понял Карпов, вставляя в пистолет второй магазин.

– Предпочитаю не рисковать понапрасну. Для боя на земле есть пехота вот пусть она и работает, не буду мешать.

– Да? Ну трусом тебя не назовешь конечно, но все равно странно

– Это не трусость, а логика. Если моя помощь нужна я помогу, а нет, то рисковать собой я не буду. Место моей битвы небо.

– Ну ладно, просто, когда еще выпадет возможность пострелять из пистолета по настоящим немцам, – ответил Карпов, выпуская второй магазин.

– Я уже настрелялся, – буркнул я.

Из кузова попрыгали бойцы и под командованием Ламова двинулись вперед проверяя живых и мертвых.

– Нормально. Шестеро ушло в лес, но остальных мы уничтожили. Что с самолетами будем делать? Мы их как ты и просил захватили целыми, – спросил подошедший к машине Ламов.

– Как что? Конечно улетать от сюда. Жалко конечно, что это не транспортник как тот, что мы в прошлый раз угнали, но и это хлеб.

– Транспортник? – улыбаясь спросил он.

– Что? спросил я замедлив к истребителям шаг.

– Ты туда посмотри, – кивнул он на силуэт, накрытый, как и мессеры маскировочной сетью.

– «Шторьх», – узнал я маленький штабной самолетик.

– Ага, там у крайней палатки полковничий френч лежит, похоже вчера прилетел тут и заночевал, – пояснил Ламов.

– Тогда мы с Карповом на «мессерах», а вы на «шторьхе». Как тебе такая идея?

– Я за конечно. Но я на нем не летал, справлюсь?

– Да он в управлении что У‑2, разница не большая.

– Тогда. Пойду‑ка я посмотрю его.

– Ага, давай. Карпов за мной! – крикнул я копошившемуся среди раздавленных палаток и трупов немцев сержанту.

Пока Иванов на танке и бойцы охраняли нас, мы освободили от сети два выбранных истребителя, и запустили моторы.

– Что у тебя? – спросил я у Карпова вставая на крыло его истребителя.

– Никак не разберусь. Как вы запустили мотор, товарищ лейтенант, я видел, а вот система управления…

– Да что тут разбираться? Слушай меня. Вот рукоятка газа…

Объяснив за пару минут что в кабине устроена и как, я направился к «шторьху», пока Карпов осваивался в кабине гоняя мотор в разных режимах. Мессеры были заправлены горючим и боезапасом, как я и рассчитывал, аэродром подскока же, так что нам не надо было суетиться с этим, все было сделано.

С Ламовым было проще чем с Карповым, у «Шторьха» было действительно простое управление. Выведя его на взлетную полосу я показал что и как. Самолет был трехместный, так что весь экипаж влез в него нормально. Штурман, старшина Смелов, хотел было отказаться в пользу Камова. Тот все‑таки был ранен, но у бойца началась форменная истерика, оказалось что у него боязнь высоты, так что усевшись в кабину лейтенант Ламов повел самолет на взлет. После не долгого обсуждения мы решили лететь в рознь, скорости разные так что проводив взглядом оторвавшийся от взлетной полосы самолетик я побежал осматривать лагерь и прощаться с бойцами.

– Прощай, может еще свидимся, – обнял я Иванова. Ламов с экипажем уже попрощались теперь наша с Карповым очередь.

– Ну пока бойцы, – махнул я рукой, и скомандовал.

– По машинам! – после чего мы с карповым побежали к мессерам. Натянув парашюты, мы полезли в кабины. После нашего взлета оставшиеся бойцы должны были уничтожить все оборудование, два оставшихся истребителя, и двинуться дальше к фронту.

– «Карп» ты эфире? – спросил я, проверяя связь.

– Да, товарищ… Да «Малой».

– Идешь первым на взлет, я прокомментирую. Давай.

Под мои советы сержант вывел «худого» на полосу и стал разгоняться.

Проблем с освоением не должно было быть. Именно так мне казалось. Если уж Карпов за такое короткое время смог овладеть МиГом, то что говорить про мессер. Тот в управлении был проще, да и все его недостатки я объяснил, как и достоинства.

Вот худой силуэт истребителя оторвался от полосы и стал набирать высоту. Я следовал за ним, отстав метров на двести, тревожно следя за машиной сержанта впереди.

– Шасси убери. Ага, молодец. Набираем километр и идем к нашим.

Как только мы набрали нужную высоту, я стал показывать сержанту пилотажные фигуры и велел повторять их ему. Сперва осторожно, но потом все быстрее и лучше он осваивал машину. Я и раньше замечал что у Карпова как и у меня быстрое усвояемость машин. На МиГе он стал крутить фигуры высшего пилотажа на третьем вылете, а это рано поверьте мне.

– С нашими бы не встретиться, – сказал Карпов, заняв позицию ведомого. Летели мы уже привычной змейкой, переговариваясь по рации.

– У нас скорость, если что уйдем на вертикаль, это фишка у мессеров, да ты знаешь.

– Ну да, все‑таки на ней интересно летать.

– Да уж… Слушай мне кажется, или там самолеты? – спросил я вглядываясь в мелькавшие силуэты.

– Где?

– Прямо по курсу, на пятьдесят.

– По‑моему это «лаптежники» на кого‑то заходят.

– Приготовься, атакуем. Оружие к бою.

– Есть к бою, – не совсем уверенно ответил Карпов.

Его сомнения были не лишены смысла. Летит в первый раз, а тут еще и атаковать «штуки», а это тоже не очень просто.

Линию фронта мы уже пересекли, это было хорошо заметно, так что уже минут десять летели над своей территорией.

– Вижу шесть. Что скажешь? – спросил я.

– Тоже самое. Шесть их.

– Небо чистое. Расходимся.

Кроме нас тут больше никого не было, так что мы решили разделиться, и атаковать по одиночке. Мощь удара от этого усиливалась.

Сделав горку, я вошел в пике, и открыл огонь по пикирующей на дорогу «штуке». От нескольких выстрелов из пушки ей практически разнесло одно крыло из‑за чего она не выходя из пике вмазалась в землю. Карпов тоже не сидел без дела, подойдя к вышедшему из атаки «лаптежнику» он в упор расстрелял его. Оставляя дымный след, тот понесся к земле. Остальные еще не поняли в чем дело как я кинулся на следующего, тот только выходил из атаки и набирал высоту.

Кинув взгляд вниз, я похолодел. У меня реально пробежала изморозь по спине.

– Сука‑а‑а, там же дети‑и‑и!!!! – заорал я в бешенстве, дав очередь из пулеметов.

Немцы не атаковали военную колонну, что была на виду, их цель длинная веретеница беженцев который уже разбегались по кустам. На дороге стояли четыре автобуса, два из них горели, и лежали раскиданные детские тела рядом. Видимо он расстрелял их когда они выбегали из остановившихся автобусов.

– «Малой». Что случилось? – услышал я тревожный голос Карпова.

– Эти уроды гражданских расстреливают, там четыре автобуса и убитые дети. Тот «лаптежник» у которого дымит мотор их и расстрелял, – ответил я уже спокойным тоном, разворачиваясь для новой атаки.

– Суки!!! – отметился сержант.

– Возьми на себя остальных, этот мой, как понял?

– Понял. Работаю, я уже второго подшиб, сам в прицел влез, осталось два.

Увернувшись от очереди стрелка‑радиста я дал очередь по самолету из‑за чего «штука» пошла к земле планируя. Заметив что подомной улепетывает на бреющем еще одна «штука», я оставив своего бросился к ней, и пушечной очередью вогнал его в землю. Так получилось, что «юнкерс» врезался в землю рядом с орудиями какой‑то артиллерийской части. Самих бойцов не было попрятались, а вот орудия остались на дороге. Пока я сбивал «лаптежника» мой недобиток отстрелив шасси, уже плюхнулся на землю, недалеко от дороги, и оставляя отчетливо видную борозду скользил на пузе.

– Живой сволочь? – воскликнул я увидев как открылся фонарь.

Я видел что к самолету бегут красноармейцы, которые быстро спеленали уродов.

– «Карп» что у тебя?

– Все нормально, догнал последнего и вогнал его в землю. Возвращаюсь. У меня только одна проблема, боезапас кончился.

– Понял. Наши внизу приняли эту тварь, так что шанс поквитаться будет. Давай ко мне. Идем домой.

Поднявшись метров на четыреста, мы полетели к нашему аэродрому, в той же паре. Я ведущий, сержант ведомый. Мне все больше нравился этот немногословный парень с открывшимися у него неплохими летными данными.

Летели мы над дорогой, так было легче ориентироваться. Наше появление вызывало очевидную панику. Раньше я бы посмеялся, но сейчас это вызывало лишь горькую улыбку.

– Командир посмотри справа на параллельную дорогу. Мне мерещиться? – услышал я в эфире голос ведомого. Оторвавшись от наблюдения за дорогой слева, я посмотрел с другой стороны.

А вот там была интересная ситуация. Я увидел на пустой дороге три полуторки набитых красноармейцами, они ехали к нам в тыл, но не это привлекло внимание Карпова, а то что они остановились и вывесили опознавательные знаки. Немецкие кресты на красном фоне. Специально на кабину накинули, чтобы было можно рассмотреть только с воздуха.

– Немецкие диверсанты! – ответил я на удивленный вопрос ведомого.

– Что делать будем? – спросил сержант.

– Что‑что, атакуем конечно. Ты пустой?

– Да, все до железки отстрелял.

– Ясно, будешь наблюдателем. Поднимись метров на пятьсот, и следи за воздухом, а я пройдусь по ним. У меня еще полбоекомплекта. Расходимся.

– Понял, – отзывался ведомый и мелькнув нежно голубым брюхом истребителя пошел на разворот.

Первым заходом я не стал стрелять, просто опустился пониже пролетая над ними, и успокаивающе покачал крыльями машущим руками немцам. Мол, я понял, опознал.

А вот вторым заходом прямо на дорогу, открыл огонь из пушек. Позиция была выбрана более чем удачно. Заходил я на головную машину и пушечные снаряды разорвав кабину и разбрызгав кусками тел в кузове плотно сидящих солдат в разные стороны прошлись и по второй машине. На третью уже не хватило высоты, пришлось выводить мессер из пике.

Расстрелянные машины скрыла пыль, поднятая разорвавшимися на дороге снарядами. Сделав дугу я снова вошел в пике атакуя третью машину, из нее уже попрыгали пассажиры и разбегались в разные стороны. На этот раз я открыл огонь из пулеметов. Глядя как очереди, поднимая пыль пересекают несколько бегущих силуэтов отчего они падают изломанными куклами, я прорычал выводя истребитель из атаки:

– Это вам не безоружных расстреливать. Почувствуйте на себе, что значит воздушные налеты.

В наушниках послышался отчетливый смех.

– Что смешного? – спросил я у ведомого.

– Да я только что понял что немецкий истребитель сбивает своих же, и расстреливает тоже.

– Действительно смешно, – спокойно сказал я, заходя на очередной вираж и бросая мессер вниз. Немцы уже попрятались по кустам, так что моя цель была третья машина, пусть пехом походят.

Расстреляв машину, я вывел истребитель и стал кружить над дорогой высматривая немцев, но в придорожных кустах было тихо.

– Все. Что мог я сделал. Идем к себе.

– Хорошо.

Убедившись, что Карпов занял место ведомого, я повел машину на свой аэродром. Судя по местности, до него осталось километров двадцать.

Привычно зайдя на посадку, я опустился на три точки и покатился к своему капониру, с недоумением оглядываясь. Сомнений не было, еще странным показавшийся мне сверху аэродром, теперь просто подтверждал, что его покинули. Полки опять передислоцировались.

– Пусто, – услышал я голос сержанта.

– Угу. Вижу. Но все равно кто‑то должен остаться. Давай к нашей стоянке рули, там определимся.

Мы подкатили к нашей стоянке, где были пустые капониры, и заглушили двигатели. Откинув фонарь, я встал и осмотрелся снимая с головы шлемофон.

Никого не было, ни движения.

Я скинул парашют, и энергично направился к землянке штаба, как заметил несколько фигурок, которые перебежками двигались к нам. Метнувшись в сторону, я залег за стволом дерева и приготовил пистолет к бою, однако это оказались свои. Я опознал в одном из фигур сержанта Горелова, из охранного взвода. Это он застрелил одного из немецких диверсантов во время попытки моего ареста, так что я хорошо его знал.

– Свои! – крикнул я.

– Какие такие свои?

– Суворов.

– Суворов? Точно?

Повезло, что мы опознали друг друга. Пока бойцы с любопытством осматривали трофейную технику, мы узнали новости.

Полки передислоцировались еще вчера, как только вернулись все машины, что уцелели после налета.

Шесть техников из БАО и три бойца из охранного взвода, собирались вывозить один из поврежденных бомбардировщиков, его не смогли забрать сразу, не было свободного транспорта, вот и приехали за ним, благо была такая возможность.

– Ты не представляешь как мы охренели когда два мессера стали садиться… – рассказывал техник‑лейтенант Камов, помогая рукой. У них был с собой сухпай, так что мы слушали с Карповым с набитыми ртами. Как‑то не было времени поесть, так и улетели голодными, и сейчас наверствовали упущенное.

– И где сейчас наши? – спросил я.

– Карта есть?

– Ага, сейчас достану.

Лейтенант показал на карте, где теперь стоят полки.

– Нормально, всего двадцать пять километров. Горючки хватит, – прикинул я.

– Ладно, я рассказал все что произошло за эти два дня, теперь ваша очередь, – с жадным любопытством спросил Камов. Остальные собрались вокруг нас, слушая мой рассказ, прерываемый вставками Карпова.

Пока я описывал наши приключения под восхищенные возгласы слушателей, стал анализировать, что мне рассказал Камов.

Кроме всех МиГов, не вернулось три «таира». Рассказ вернувшегося с налета Сомова, дал понять, что случилось. Нас ждали, ждали до вечера. Никитин так и сказал:

– Не такой Суворов чтобы задерживаться, вернется он, просто чую, что вернется.

Говорил он конечно Запашному, но один из бойцов подслушал, и этот разговор мигом разнесся по полкам.

Однако я не вернулся. Полки передислоцировались так и не дождавшись нас. Кстати наш вылет вызвал положительную реакцию в верхах. Командование посчитало, что вылет был более чем успешный. Особенно это проявилось, когда проявили снимки что сделал наблюдатель, благо он смог уйти на бреющем.

Самое интересное, наблюдатель сделал не только снимки аэродрома, но и некоторые эпизоды нашего воздушного боя. Это нужно было чтобы определить боевую возможность у «таиров».

– …ну, а как мы сели вы видели.

– Да‑а‑а‑а. Поносило вас, – протянув сказал Камов.

– А ты думал, ни дня без приключений. Война, – ответил я вытирая руки об штанины.

Облизав ложку после тушенки, я вытер ее тряпочкой и убрал в свое привычное место, за голенище сапога.

– У вас связь есть? – спросил я.

– Да откуда. Все уже смотали и убрали, – отмахнулся Камов.

– Вот и мы тоже, сколько не вызываем не отвечают. Может рация не исправна.

– Не знаю. Я когда уезжал все нормально было, да и не заходил я к радистам.

– Тогда мы в часть, может еще на завтрак успеем. Время семь утра всего. И про диверсантов не забывайте, колонну то я расстрелял в десяти километрах отсюда.

– Да понял я, поостережемся. Ну давай тогда, в части увидимся, – пожал мне руку Камов. Распрощавшись с бойцами, мы с напарником сели в мессеры и пошли на взлет.

– По карте, аэродром прямо под нами. Видишь что‑нибудь? – спросил я.

– Нет. Хорошо замаскировались. Опустимся ниже?

– Умный больно. Про зенитки не забывай. Там две батареи теперь, не считая мелочи.

– Что делать будем?

– Уходим в сторону и на бреющем возвращаемся, там они не успеют с ориентироваться, как мы сядем.

– Хорошо.

Так и получилось. Как только мы появились на виду у зениток. Шасси было уже выпущено, и мы спланировав сели на аэродром. Теперь уже были видны стоянки с самолетами укрытых маскировочными сетями и срубленными ветками. Пользуясь не сильно упавшей скоростью, я повернул к тому месту в котором безошибочно опознал как штаб полка. Заглушив двигатель, я позволил истребителю катиться. От леса к нам бежали люди, некоторые с оружием в руках. На ходу откинув фонарь я отстегнул привязные ремни, и встав помахал рукой.

Первым ко мне подбежал Никитин. Нажав на педаль тормоза, я хлопнул по боку истребителя и сказал знаменитую фразу:

– Вот товарищ майор, принимайте аппарат, махнул не глядя.

И непонимающе посмотрел на Никитина, согнувшегося от смеха. Рядом смеялось остальное командование полка. Мне это казалось странным, поэтому я с недоумением посмотрел на командование.

– Качай его ребята! – выкрикнул кто‑то, и не успел я рта открыть, как меня вытащили из кабины и вместе с парашютом стали подбрасывать в воздух.

Почему я вызвал такую странную реакцию мне позже рассказал Никифоров, когда меня перестали кидать в воздух, пытаясь определить умею ли я летать без машины.

Оказалось, Никитину приснился сон, который он рассказал остальным командирам:



* * *


… Занималась утренняя заря. Командиры обоих полков и Никифоров стояли около блиндажа РП. Курили.

– Ладно, отцы командиры, хватит горевать. Может, вернется еще наш найденыш – произнес особист, делая вид, что рассматривает порозовевший горизонт. Услышав в ответ сдавленное шипение он опустил взгляд. Глядя округлившимися глазами ему за спину, майор Запашный тыкал растопыренной ладонью куда‑то в небо, будто отгоняя голубей. Никитин молчал, но вид имел не менее потрясенный.

Резко крутанувшись на пятках, политрук развернулся и застыл, выронив папиросу. Над дальним краем аэродрома, освещаемый розоватым светом утренней зари, кружил танк!

– Т‑э четвертый, – выдохнул Никифоров – е‑о‑о‑о… Немцы! Десант!

И потащил из кобуры ТТ. А немецкий танк, сделав мертвою петлю и бочку, зайдя на полосу с фирменной суворовской спирали, уже катился через поле прямо к РП, погромыхивая гусеницами и постепенно замедляясь. Наконец, в десяти шагах от потрясенных командиров он остановился. Чуть погодя люк на башне откинулся и показалась чумазая, но довольная физиономия Суворова. Высунувшись по пояс и хлопнув левой рукой по броне, тот устало произнес, глядя в глаза Запашному:

– Товарищ майор. Принимайте агрегат, махнул не глядя, – и помотав головой добавил – Но на эту… на это… В общем, на этот утюг я в жизни не сяду! Не разгоняется, вверх не идет, на виражах сыпется…



* * *


Я только тогда понял странную реакцию на мои слова вызвавшую форменную истерику у бойцов и командиров. Оказалось, про сон комполка знали уже все.

Кстати к моему удивлению игры «махнемся не глядя» в то время не существовало. Я это случайно выяснил. Так что с моей легкой руки, сперва в санчасти, а потом уже по полку, дивизии, эпидемией пошла эта игра. Менялось все. Форма, сапоги, губные гармошки. Один лейтенант в штабе дивизии махнул не глядя «лейку» на трофейный мотоцикл. И опять я виноват. Но по крайней мере все знали что означает слова «махнем не глядя».

После того как меня перестали кидать в воздух и потребовали рассказа что с нами случилось, меня перехватил Никифоров и объявил народу что мы все расскажем позже, а пока мы отправляемся к нему.

Все летчики побывавшие в тылу у немцев, проходят через особистов, не обошли эту тему и мы. С Карповым было посложнее, все‑таки он побывал в плену, но и с ним разобрались. Его даже от полетов не отстранили.

Кстати мое сообщение, что экипаж Ламова тоже был с нами и перелетел линию фронта на «шторьхе», вызвал бурную реакцию. Немедленно был оповещен штаб дивизии. Как только они сядут, если уже не сели где‑нибудь, нам сообщат.

Как только Карпов после стандартного опроса вышел из землянки, Никифоров отложив мой планшет в сторону, накинулся на меня. Пришлось поминутно рассказывать, что происходило, как только мы взлетели вчера рано утром с нашего прошлого аэродрома. До последней минуты рассказывать.

Прежде чем начать рассказ, я достал из планшета карту, и сказал:

– Вот в этом месте я расстрелял три полуторки…

– Подожди‑ка, это же наш тыл? – прервав меня, озадаченно сказал Никифоров.

– Ну‑да. Так вот те, кто ехал на них, вывесили опознавательные знаки. Немецкие кресты.

– Диверсанты? – нахмурился собист.

– Скорее всего, да…

– И ты их… – показал он рукой пикирование.

– Ну, и я их… – кивнув головой, повторил я жест Никифорова.

– Здесь?

– Да, вот тут.

– Восемнадцать километров от нас. Сколько уцелело?

– Чуть больше десятка. Я на первом заходе из пушки две передние машины в хлам, а пока разворачивался, пока на новую атаку, эти из третьей разбежались. Ну я пару раз кусты из пулеметов прочесал, да уцелевшую машину поджег, и на аэродром полетел.

– Значит они без транспорта? – делая пометки на карте, спросил он.

– Не думаю, что надолго, – покачал я головой.

Никифоров скривился от моих слов.

– Жди меня тут. Я в штаб, нужно отправить сообщение в особый отдел дивизии.

– Хорошо… Товарищ политрук…

– Да? – с некоторой тревогой спросил меня Никифоров, видимо опасаясь, что я еще сообщу ему что‑то не очень приятное.

– Можно поговорить с комиссаром Тарасовым?

– Зачем?

Вздохнув, я довольно сжато рассказал о погибших детях, и бойцы которые шли по той же дороге, захватили пилотов живыми.

– Где? – спросил он снова открыв карту.

– Вот тут, – ткнул я пальцем.

– Хочешь раздуть это дело? – спросил он у меня.

– Да, – довольно жестко ответил я. У меня перед глазами до сих пор стояла смазанная картинка изломанных детских тел на пыльной дороге.

– Хорошо, жди. Мы подойдем вместе.

Пока Никифоров ходил и передавал сообщения, меня покормили принесенным завтраком.

– Товарищ лейтенант, а вы снова будете выступать? – с жадным любопытством спросила Любаша, раскладывая на столе все, что принесла.

– Разрешат, споем. А что, без меня не пели? Тот же Казаков хорошо поет или…

– Они поют конечно хорошо. Но у вас такие тепло‑душевные получаются, прям за душу берут. Майю из прачечной помните? Из нового пополнения. Так вот, она консерваторию заканчивала, говорит у вас талант певца, очень редкий дар исполнять любую песню как будто она написана для вас. И еще у вас каждый раз новая песня. Многие специально приходят с тетрадками записывают. У нас ночью телефон не замолкает звонят даже из штаба фронта все тексты песен переписывают. Мне Лешка‑телефонист рассказал. Мне вот понравилась про «Вологду». Или вот «Люди встречаются», такая хорошая. А какая сегодня будет? – с детской непосредственностью спросила девушка.

– «Комбат» будет, – с легкой улыбкой ответил я.

– Какая?

– «Комбат», песня так называется.

– А‑а‑а‑а, понятно. Вот каша и блинчики. Компоту налить?

– Угу, – кивнул я, так как говорить набитым ртом уже не мог.

Самое забавное в этих песнях я их не запоминал, как сказал мой учитель, игры на гитаре у меня уникальная память на песни, что один раз услышал я могу произвести в точности через большое количество времени. Дар не дар, но в жизни он мне не раз помогал.

Когда я закончил, Люба убирала тарелки, и вытирала стол, пока я вдыхал свежий воздух у открытого оконного проема землянки, послышались шум движения нескольких человек.

Тарасов пришел не один. С ним кроме Никифорова спустился в землянку и комиссар Ломтев, из полка Запашного. Пропустив мимо выбежавшую наружу официантку, они подошли к столу и расселись по стульям, вопросительно посмотрев на меня. То что я позвал их не просто так они похоже знали, судя по нахмуренным лицам. Скорее всего это Никифоров им сообщил в общих чертах.

Вздохнув я начал свой рассказ.

После комиссаров за меня взялся Никифоров и подошедший Кирилов, особист из нашего полка, то есть майора Запашного. Во время моей нашей посадки его не было в расположении, ездил в штаб дивизии, так что появился он как раз вовремя.

Мурыжили они меня на пару до семи часов вечера, у меня уже язык устал в мельчайших подробностях рассказывать как все происходило.

– Распишись тут, и вот тут, – подал мне карандаш Кириллов, и стопку написанных моих показаний.

Когда я закончил читать все, что там было написано, в землянку спустился дежурный по полку и что‑то прошептал на ухо Никифорову. Бросив на меня быстрый взгляд он отпустил дежурного, и как только я расписался, достал новый чистый листок и сказал:

– А теперь, лейтенант, давай обсудим, что ты расскажешь только что прибывшим военным корреспондентам, которые просто пылают страстью пообщаться с тобой…

Вздохнув, я склонился над столом задумчиво почесав затылок. Фактически ничего думать мне не пришлось все за меня решили особисты.

– Топай давай, – с улыбкой сказал Никифоров, как только я заучил свою речь. Их порадовало, что это меня бросают на растерзание акулам пера, а не их. Проблем с Карповым не было, он находился в штабе, где писал рапорт о вылете, и когда прибыли корреспонденты. Его просто изолировали, и сейчас Кирилов направлялся к нему чтобы он изучил слегка измененную версию наших приключений в тылу.

Во первых, никакие дети мне в селе не помогали. Нам не хотелось чтобы у них были проблемы, так что этот факт мы стерли.

Во вторых, пояснить откуда я умею летать на мессере. Это было не просто, но мы справились. Объяснил, что сидел в кабине трофейного «худого», который я посадил на аэродром еще первых числах июля. Ну, а дальше мои летные данные помогли освоить его в первом же вылете.

В третьих, никакого расстрела немецких диверсантов не было.

Это было все.

Когда я вышел из землянки, меня уже ждал вестовой.

– Товарищ лейтенант, вас уже ждут, – сказал он, и я последовал за ним.

На большой поляне собрались не только корреспонденты, но и все политработники ближайших частей, а также парторги и секретари комсомольской организации. Главным был комиссар Ломтев. Тарасова не было видно, видимо куда‑то уехал по делам. Присутствовали так же свободные от службы из обоих полков.

Меня провели к пеньку, исполнявшего роль трибуны, или пьедестала, если посмотреть с дугой стороны. Встав на него, я огляделся, посмотрев в сотни ожидающих глаз, и сказал:

– Шуток не будет. Война – это кровь и грязь! И я это видел.

После двухчасового общения с корреспондентами и политработниками, которым я также в мельчайших подробностях рассказал про расстрел детей, меня отвели в землянку нашей группы, где я, в первый раз за сегодня, увидел парней.

Вы знаете что такое эмоциональная перегрузка? Это такое чрезмерное эмоциональное, физическое напряжение. Именно это я ощущал, когда на подгибающихся ногах подходил к землянке, сопровождаемый множеством знакомых, некоторые спрашивали, когда начнется концерт, другие какая будет новая песня, третьи просили рассказать как это летать на «мессерах», но я молчал – сил оставалось только чтобы дойти до своей новой лежанки.

«Не рассчитал!» – понял я, когда земля вдруг ударила меня по лицу. Это произошло так неожиданно, что никто не успел меня подхватить.

Очнулся я на следующее утро в санчасти. Открыв глаза, я посмотрел на занавешенный простынями потолок. У нас в землянках так не делалось, потому, что когда садились или взлетали самолеты, частенько, меж плохо подогнанных бревен настила, сыпалась земля.

«Санчасть. Только в санчасти так делается!» – понял я где нахожусь. Первой мыслью было, что там с концертом, но посмотрев на прорубленный в бревнах оконный проем, понял что сейчас середина дня.

– Эй, есть тут кто‑нибудь? – привстав на локте крикнул я.

Почти сразу занавеска на входе откинулась в сторону и в палату заглянул усатый мужичок в халате санитара.

«Не помню такого, это еще кто? Из нового пополнения?» – подумал я озадаченно. Пока я вспоминал санитара, тот успел исчезнуть с глаз, зато почти сразу в плату впорхнула Мариночка в сопровождении тети Гали, ее помощницы.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она пытливо заглядывая мне в глаза, будто опасаясь что я ее обману.

– Прекрасно. Искупаться охота. Что со мной произошло?

– Встань, – велела она.

Я легко крутнувшись на кровати опустил ноги на посыпанный свежей соломой пол, и встал.

– Сделай два шага. Хорошо, теперь обратно. Хм, сделай два приседания.

– Все в порядке? – спросил я после приседаний.

– Моторика движений в норме, – кивнула Марина.

– Ну так я пойду?

– Какой быстрый, – рассмеялась она.

– Пока полное обследование не пройдешь, ни ногой из палаты, – ответила она.

– Головокружения были?

– Да нет вроде.

– Похожие симптомы?

– А‑а‑а‑а. А! Так я два раза у Никифорова чуть не вырубился, так спать было охота. Он мне еще чая наливал чтобы я сильно не зевал, – вспомнил я.

– Это одна из причин. Похоже ты просто заснул, причем очень крепко.

Тетя Галя уже разложила медицинские инструменты и отошла в сторону, ожидая.

Почти час она меня осматривала, рассказывая как ее напугали вчера, когда набежала толпа человек в семьдесят и принесла меня.

– Перевернули все лавки, пока топтались в коридоре, сломали полку, раздавили ведро, и потеряли пилотку. Пока не выгнала никак не могли успокоиться, все спрашивали когда ты в себя придешь, все требовали кровь у них для донорства взять. А выгнала, так в каждом окне по паре лиц за мной наблюдает. Пришлось Никитину пожаловаться что работать мешают. Пока часовых не поставили, работать нормально не давали.

– Ты не ответила, что со мной?

– Сильное перенапряжение, усиленное невысыпанием. Ты ведь эту ночь не спал?

– Нет, а когда? То немцев караулил, то машину водил, а там бой и я опять в воздухе.

– Мне так и сообщили. Так что больной, лечение на два дня вам обеспечено, – хлопнув меня по плечу, сказала Марина.

– Марина Викторовна, а вы знаете о стимулирующих свойствах воды? Если прикоснуться к ней, то телу передается заряд бодрости, а уж если двигаться в ней…

– Ты у меня искупаться отпрашиваешься? – озадаченно спросила она.

– Да, – коротко ответил я.

– А как завернул то подлец, даже я не сразу поняла что он имел ввиду, – обернувшись к тете Гале сказала Марина.

– Ладно, после завтрака иди. Там кто‑то из твоих ожидает, проводит, я предупрежу.

Я даже как‑то не ожидал что меня так легко отпустят, поэтому было растерялся, но быстро взял себя в руки. Подхватив полотенце висевшее на гвоздике, и надев тапочки направился к выходу.

– Сперва в столовую зайди, ты у нас ходячий больной, – вслед крикнула Марина.

Снаружи меня ожидал Карпов, который сидел на скамейке и с удовольствием щурясь, грелся на солнце.

– Как дела? – спросил я выходя наружу.

– Ой, товарищ лейтенант. Вы в порядке? – вскочив, спросил он.

– Ага. Даже взлететь охота. Я имел ввиду, что если махну руками, то взлечу, – пояснил я увидев его недоумевающее лицо.

– Понятно.

– Так, сержант. Я сейчас в столовую, обедать, и на речку…

– Тут нет речки, озеро, – прервав меня пояснил Карпов.

– Один хрен. Купаться же можно?

– Все купаются, – кивнул сержант.

– Наша группа все тут?

– Только Сомин, Морюхов и Горкин остальные остались там…

– Как они?

– Тяжело. Столько за раз потеряли. Но самолеты хвалят, очень хорошие машины. Таиров когда уезжал забрал целый ворох бумаг с их отзывами.

– Понятно. Значит так, я в столовую, ты наших по тихому предупреди, встречаемся у озера. Там и пообщаемся.

После обеда я хотел было отправиться к озеру, как понял что меня уже сопровождают человек двадцать бойцов. Видимо слух, что я ожил и нахожусь в столовой, быстро разнесся по полкам, так что народ постоянно спрашивал о состоянии моего здоровья. Причем серьезно спрашивал, не из праздного любопытства. Было видно что это их действительно беспокоит. Обо мне мало кто так волновался, честно скажу было приятно.

В общем на озеро я пришел с десятком спутников. Заметив своих, которые ожидали меня метрах в сорока в стороне, я попросил не мешать нам, и направился к своим «одногруппникам».

– Лапоть жив, – ошарашил меня Сомов, как только я подошел по ближе.

Вскочив, он крепко обнял меня и сказал:

– Жив чертяка, а мы вас уже похо… Эх, – сказал он дрогнувшим голосом.

Пообнимавшись с остальными парнями, я сел на сухой, нарубленный кем‑то камыш, и спросил:

– Лапоть. Что там с сержантом?

– Сел на вынужденную в пяти километрах от линии фронта. Обгорел он сильно. Врачи говорят у него поражение двадцати процентов кожи. Руки, лицо, шея. В Москву отправили.

– Главное жив, – выдохнул я.

– Это да.

– Расскажи своими словам, что там было. Мы‑то на высоте рубились, вы ниже были, я как‑то не отслеживал ваш бой.

– Да что там говорить. Когда мы разделились, вы наверх ушли, ко второй группе, мы первою атаковали. Выстрелили эРэСами, зона поражения была небольшая. Цель маленькая, подвижная попасть трудно, но нам повезло, взрыватели стояли на удар, да и то, что снаряды были шрапнельные тоже помогло. В общем трех мы снесли, и стали крутиться. То карусель, то качели им устроим. Представляешь одного попадания из пушки хватало чтобы вывести мессер из строя. Я в одного очередь из трех снарядов всадил, так он обломками осыпался.

– Как парни погибли?

– Горелова на вираже срезали, по кабине попали, никакая броня не спасла. Сашку Родимцева, пара сверху атаковала когда мы уходили, потом другая добила, мы помочь не успели, но отомстили, двух в ответ срезали.

– Как Булочкин погиб я видел. Я виноват. Я в мессер стрелял, а он в сторону шарахнулся и врезался в «семерочку» сержанта, и они вместе упали.

Мы почти час общались, вспоминая тот тяжелый день и анализируя наши действия, после чего полезли купаться. Плавали мы без шуток и веселья, не то настроение было, просто купались, мылись можно сказать.

День прошел в отдыхе и восстановительных процедурах, а вот ночью я доказал Марине Викторовне что вполне здоров.

Утром я лежа на белоснежных простынях анализировал эти дни с того момента, как мы вылетели на бомбежку. Командование считает, что вылет был без сомнения успешным, пусть так. Но из восьмидесяти двух самолетов вылетевших в то утро, не вернулось тридцать семь. ТРИДЦАТЬ СЕМЬ!!!

Я не знаю, может это нормально, все‑таки по подсчетам специалистов изучивших снимки, уничтожено более сотни самолетов противника и вся инфраструктура аэродрома. Соотношение потерь конечно в нашу пользу, тем более немецкий пилот со сбитого вчера «хейнкеля», сообщил, что из летного состава аэродрома «А» мало кто выжил. Потери были просто ужасающие. Удар по самолюбию Люфтваффе был силен, даже очень. Не могу даже предположить, что они придумают чтобы отомстить.

Из полка подполковника Запашного не вернулось одиннадцать машин, это если считать нашу группу. Из полка подполковника Никитина, семь. Это в основном от действий зенитных средств, все‑таки именно два полка СБ наносили первый и внезапный удар по жилым постройкам. Зенитки должны были подавить шесть «чаек» но их не хватило, так что немецкие зенитчики хорошо оторвались, пока не подошла вторая волна и не принялась за них.

Дождь наград посыпался на все принимавшие участие в этом налете, части. Не обошло это и нас. Я получил лейтенанта. Карпов остался сержантом, но был представлен к Красной Звезде. Пока ее попридержали до выяснения, как он попал в плен, но не думаю что это надолго.

Сбитые над аэродромом мне не засчитали, записав все в общий список. А вот три «штуки» которых я сбил на мессере, это да, засчитали. Так что мой счет теперь, двадцать четыре лично, и пять в группе.

После завтрака я вернулся к урокам, правда под медицинским наблюдением. После обеда Марина с сожалением сообщила что я совершенно здоров, даже слишком. И отправила меня в свою группу, где меня встретили радостными воплями.

На второй день меня нагрузили, так нагрузили, благо Марина дала разрешение. И снова полет, и снова бой.

А все началось со звонка из штаба дивизии.

Приказ на присвоение новых званий еще не пришел, но все знали о них. Так что несмотря на то что о присвоение отличившимся сообщил сам комдив, пока никто не менял знаки различия. Хотя при докладах демонстративно обращались к командирам согласно будущему приказу.

Меня если честно это смешило. Но я молчал. Сейчас общаясь с «казначеем» нашего полка, который оформлял награждения за сбитые, вписав их на мой счет в сбербанке. С этими призовыми деньгами было как то мутно, то одна сумма то другая. Сберегательная книжка, которую завели на меня постоянно пополнялась, но не опустошалась, тратить было не куда. Пару раз приезжала автолавка, второй раз это было несколько дней назад, и я не успел ничего особо купить, был на вылете. Так что немалые по местным временам деньги мирно лежали на книжке.

Расписавшись в бланке о переводе очередной суммы за последних сбитых, я встав, поблагодарил «казначея» и направился было к выходу, как он меня остановил:

– Товарищ лейтенант, а вот во вчерашнем концерте вы песню пели «Комбат», я там несколько слов не разобрал, не подскажите? – спросил он доставая толстую тетрадь.

«Блин, пора озаботиться авторским правом. Интересно здесь есть соответствующие конторы?» – подумал я, и перечеркнув несколько слов вписал другие.

– Вот так будет правильно, – ответил я.

Время было послеобеденное, через двадцать минут у меня начнутся привычные уже уроки, после которых с командирами обоих полков составление новой методички тактики и стратегии воздушных войн для авиационных школ. Я после некоторых размышлений решил издать их в соавторстве с опытными повоевавшими командирами, так она быстрее пойдет в жизнь. Методичку начали писать не просто так, а по приказу Штаба ВВС после прогремевшего на весь фронт успешного налета на аэродром противника.

На несколько секунд замерев на опушке, я развернулся и энергичным шагом направился к стоянке самолетов. Сегодня к десяти вечера привезли долгожданные запчасти для моего «ястребка», и сейчас я направлялся к месту ремонта, чтобы узнать как там идут дела.

А дела шли по полной. Как такового самолета не было, а были аккуратно разложенные запчасти.

– Ну как? – спросил я у Семеныча, который вместе с еще двумя механиками возились у отстыкованного крыла, вернее остатков крыла, примеряясь как его починить теми материалами что были привезены на трех машинах.

Задумчивый взгляд был мне ответом. Ясно, что не скоро.

– Что? А… дня через три… не раньше. Мы только начали, – был мне невнятный ответ. Было видно, что мой механик полностью ушел в работу.

Еще раз кинув взгляд на остов истребителя, стоявшего на подставках в стороне, я развернулся и направился на опушку леса, где мы проводили наши занятия. Летчики обоих полков уже стали собираться, покуривая перед началом занятий, как у штаба поднялась суета.

– Что случилось? – спросил я у пробегавшего мимо знакомого парторга.

– Из штаба дивизии звонили. Приказали вылететь на самолете с радиостанцией в место прорыва танковых и моторизованных частей.

– Да? – удивился я.

Приказ трудно назвать глупым, разведданные нужны были как воздух, но и обдуманным его тоже не назовешь, скорее отчаянным. Любой знающий командир скажет, что места прорыва охраняется истребительной авиацией свято. Наш случай с удачной авиаразведкой на «пешке» был простой случайностью, который может повторяться так же случайно.

То есть вылетать должны были смертники. Можно было бы послать «таиры», но их не было. После ремонта три уцелевшие «троечки» отправили на Балтику, для дальнейших испытаний, вместе со всей командой и конструктором. Мой случайный экспромт о великолепных данных этого самолета, для атак на морские конвои нашел отклик в верхах, в которые неведомыми путями дошло, что я сказал после первого полета.

К вылету готовили машину комиссара. Шансов уцелеть не было, и добровольцы вышедшие вперед из строя, были смертниками. Я стоял радом с Сомином, когда зачитывали приказ, и вызывали добровольцев.

– Шансов нет, – пробормотал я себе под нос, когда стрелок‑радист комиссара сержант Маликов с бледным лицом делает шаг вперед, зеркально повторяя движения своего командира.

– Разойдись, – донеслась до меня команда комполка, но я не сразу отреагировал на нее, так как пристально смотрел на два капонира, из которых торчали острые носы мессеров.

– Пойдем, – сказал Сомов, взяв меня за рукав гимнастерки.

– А? – не расслышал я, так как в моей голове стремительно закрутились мысли.

– Ты чего? – спросил он.

Большинство, несмотря на команду, расползлись по опушке наблюдая за летчиками, которые получали инструктаж от командования.

Почесав пальцем за ухом, я задумчиво сказал:

– Есть одна идея.

Сомов проследив мой взгляд, аж подпрыгнул.

– Ты что удумал? Слышал, что комдив сегодня сказал?

– Слышал, – буркнул я.

Сегодня прилетал комдив с поздравлениями и инспекцией, вот он и сообщил о том что мессеры у нас заберут. К вечеру должны придти машины, и эвакуировать их. Так что они находились под охраной. Командование даже тут подсуетилось, и с пяти разбитых «худых» был снят уцелевший боезапас и сложен рядом с трофейными машинами. Вдруг пригодиться.

После чего, комдив сообщил о том, что в штаб фронта направлено представление о присвоении мне высокого звания дважды Героя Советского Союза, с награждением второй медалью «Золотая Звезда». И с этим была проблема. Оказалось дважды героям на родине сооружают бронзовый бюст. А мне где? Я сказал об этом Никифорову, дополнив что собираюсь после войны жить в Москве, значит и бюст должен стоять там, пусть думает.

Кинув еще один взгляд на капониры, я вздохнул и сказал Сомову:

– Это единственный шанс, – после чего не слушая возражений, развернулся и побежал к командованию полка.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться, – приложив руку к пилотке, спросил я.

– Обращайтесь, – оторвавшись от карты, измученным голосом ответил Никитин. Место совещания находилось на опушке. Был вынесен стол, и на нем растленна карта, которую сейчас изучал комполка вместе с Тарасовым.

– Товарищ подполковник, шанс исполнить приказ есть только в одном случае, это если воспользоваться трофейным мессером. Мощная радиостанция на истребителе и собранная стационарная, плюс фактическая незаметность среди своих сородичей дает возможность выполнить приказ. Я согласен лететь, более того я требую чтобы отправили меня. На данный момент на аэродроме нет пилота знающего «худого» лучше меня.

В глазах Никитина появилась надежда пополам с радостью.

– Черт возьми Суворов… Спасибо, лейтенант.

Немедленно началась подготовка к вылету, истребитель заправлялся не только горючим, но и боезапасом. Настраивались на отдельную волну станции. В кабине сидел инженер с длинной отверткой и постоянно что‑то бормотал в микрофон, все были заняты делом.

– Вот тут прорыв, пролетаешь, осматриваешься, докладываешь. Наступление началось три часа назад, связь сразу была потерянна, видимо это работа немецких диверсантов в наших тылах. Так что нам кровь из носу надо знать что там происходит. Отправленные делегаты связи и курьеры не вернулись.

Я изучал карту, до места прорыва нужно лететь почти сто километров, далековато от нас.

Прикинув примерный маршрут, я стал запоминать ориентиры, как мне сообщили, что самолет готов.

– Давай Суворов, мы надеемся на тебя, – хлопнув меня по плечу, сказал Никитин.

Вперевалочку я подошел к крылу и с помощью пары механиков, готовивших самолет к вылету, забрался в кабину.

– От винта! – крикнул я запуская мотор.

– Есть от винта, – отскочив в сторону механик махнул рукой. Бойцы вытащили из под колес стопоры, и я проверив все системы, пока мотор прогревался, закрыл фонарь, и после приказа по радио, покатился на ВПП.

Взвыв мотором, истребитель начал разбег и после отрыва, я радостно пропел незамысловатый мотив. Вот я и снова в воздухе.

Поднявшись на километровую высоту, я определившись с ориентирами направил самолет в нужную сторону. Под крылом пролетали небольшие городки, села, деревни, хутора. Синевой отдавали реки, озера, омуты, железнодорожные станции с зенитками, которые я облетел по дуге. Восьмерка наших истребителей возвращавшихся с задания. Нападать на меня они не стали, видимо были пустыми, просто сплотились настороженно наблюдая за мной, и проследовали дальше. Видимо посчитав, что восемь «ишачков» против одного мессера это слишком, и великодушно отпустили меня. Шучу конечно, если серьезно, то уйти от них проблем для меня не было, скорости разные. Пролетев над противотанковым рвом в котором хорошо различимо копошилось множество народу, я полетел дальше.

Через пять минут показались дымы и мелькавшие там черто