Оглавление

  • ПРОЛОГ
  • ГЛАВА 1
  • ГЛАВА 2
  • ГЛАВА 3
  • ГЛАВА 4
  • ГЛАВА 5
  • ГЛАВА 6
  • ГЛАВА 7
  • ГЛАВА 8
  • ГЛАВА 9
  • ГЛАВА 10
  • ГЛАВА 11
  • ГЛАВА 12
  • ГЛАВА 13
  • ГЛАВА 14
  • ГЛАВА 15
  • ГЛАВА 16
  • ГЛАВА 17
  • ГЛАВА 18
  • ГЛАВА 19
  • ГЛАВА 20
  • ГЛАВА 21
  • ГЛАВА 22
  • ГЛАВА 23
  • ГЛАВА 24
  • ГЛАВА 25
  • ГЛАВА 26
  • ГЛАВА 27
  • ГЛАВА 28
  • ГЛАВА 29
  • ГЛАВА 30
  • ГЛАВА 31
  • ГЛАВА 32
  • ГЛАВА 33
  • ГЛАВА 34
  • ГЛАВА 35
  • ГЛАВА 36
  • ГЛАВА 37
  • ГЛАВА 38
  • ГЛАВА 39
  • ГЛАВА 40
  • ГЛАВА 41
  • ГЛАВА 42
  • ГЛАВА 43
  • ГЛАВА 44
  • ГЛАВА 45
  • ГЛАВА 46
  • ГЛАВА 47
  • ГЛАВА 48
  • ГЛАВА 49
  • ГЛАВА 50
  • ГЛАВА 51
  • ГЛАВА 52
  • ГЛАВА 53
  • ГЛАВА 54
  • ГЛАВА 55
  • ГЛАВА 56
  • ГЛАВА 57
  • ГЛАВА 58
  • ГЛАВА 59
  • ГЛАВА 60
  • ГЛАВА 61
  • ГЛАВА 62
  • ГЛАВА 63
  • ГЛАВА 64
  • ГЛАВА 65
  • ГЛАВА 66
  • ГЛАВА 67
  • ГЛАВА 68
  • ГЛАВА 69
  • ГЛАВА 70
  • ГЛАВА 71
  • ГЛАВА 72
  • ГЛАВА 73
  • ГЛАВА 74
  • ГЛАВА 75
  • ГЛАВА 76
  • ГЛАВА 77
  • ГЛАВА 78
  • ГЛАВА 79
  • ГЛАВА 80
  • ГЛАВА 81
  • ГЛАВА 82
  • ГЛАВА 83
  • ГЛАВА 84
  • ГЛАВА 85
  • ГЛАВА 86
  • ГЛАВА 87
  • ГЛАВА 88
  • ГЛАВА 89
  • ГЛАВА 90
  • ГЛАВА 91
  • ГЛАВА 92
  • ГЛАВА 93
  • ГЛАВА 94
  • ГЛАВА 95
  • ГЛАВА 96
  • ГЛАВА 97
  • ГЛАВА 98
  • ГЛАВА 99
  • ГЛАВА 100
  • ГЛАВА 101
  • ГЛАВА 102
  • ГЛАВА 103
  • ГЛАВА 104
  • ГЛАВА 105
  • ЭПИЛОГ
  • БЛАГОДАРНОСТИ

    Происхождение (fb2)


    Дэн Браун
    Происхождение

    ПАМЯТИ МОЕЙ МАТЕРИ

    «Мы должны быть готовы избавиться от жизни, которую планировали, чтобы жить жизнью, которая нас ждет»

    Джозеф Кэмпбелл

    Все упомянутые в романе произведения искусства, архитектуры, места действия, научные и религиозные организации реально существуют.

    ПРОЛОГ

    По мере продвижения старинного фуникулера вверх по головокружительному склону Эдмонд Кирш разглядывал зубчатую вершину горы над собой. Вдалеке, построенный прямо в скале, огромный каменный монастырь словно висел в воздухе, волшебным образом сливаясь с вертикальной пропастью.

    Это древнее святилище в Каталонии, Испания, простояло на земле более четырех столетий, никогда не меняя своей первоначальной цели: изолировать своих обитателей от современного мира.

    «По иронии судьбы они станут первыми, кто узнает правду, — подумал Кирш, гадая как они будут реагировать. Исторически наиболее опасными людьми на земле были люди божьи… особенно когда их богам угрожали. И я собираюсь бросить пылающее копье в гнездо шершней».

    Когда поезд достиг вершины горы, Кирш увидел одинокую фигуру, ожидающую его на платформе. Высохший как скелет человек был задрапирован в традиционную католическую пурпурную сутану и белый стихарь, с дзуккетто на голове. Кирш узнал эти грубые черты с фотографий и почувствовал неожиданный всплеск адреналина.

    Вальдеспино встречал меня лично.

    Епископ Антонио Вальдеспино был значимой фигурой в Испании — не только надежным другом и советником самого короля, но и одним из самых ярых и влиятельных защитников страны в вопросе сохранения консервативных католических ценностей и традиционных политических стандартов.

    — Эдмонд Кирш, полагаю? — сказал епископ, когда Кирш сошел с поезда.

    — Каюсь, виновен, — сказал Кирш, улыбаясь и протягивая руку для рукопожатия. — Епископ Вальдеспино, я хочу поблагодарить вас за организацию этой встречи.

    — Я благодарю вас за этот запрос. — Голос епископа был сильнее, чем ожидал Кирш — ясный и проницательный, как колокол. — Мы не часто встречаемся с мужами науки, особенно с такими как вы. Сюда, пожалуйста.

    Пока Вальдеспино вел Кирша через платформу, холодный горный воздух теребил сутану епископа.

    — Признаюсь, — сказал Вальдеспино, — я представлял вас иначе. Я ожидал ученого, но вы же… — Он посмотрел на изящный костюм Китон К50 и туфли Страус Баркер с презрением. — Стиляга, я правильно говорю?

    Кирш вежливо улыбнулся. Слово «стиляга» не употреблялось уже несколько десятилетий.

    — Читая ваш список заслуг, — сказал епископ, — я все еще не совсем уверен, что они ваши.

    — Я специализируюсь на теории игр и компьютерном моделировании.

    — Значит, вы создаете компьютерные игры, в которые играют дети?

    Кирш ощутил, как епископ изображал невежество, пытаясь казаться старомодным. Точнее, Кирш знал: Вальдеспино пугающе хорошо разбирался в технологиях и часто предупреждал других об их опасности.

    — Нет, сэр, на самом деле теория игр — область математики, которая изучает закономерности для прогнозирования будущего.

    — Ах, да. Кажется, я читал, что несколько лет назад вы предсказали европейский финансовый кризис? Когда никто не послушал, вы спасли ситуацию, создав компьютерную программу, которая вытащила ЕС из мертвых. Как звучит ваша знаменитая цитата? «Мне тридцать три — как Христу, когда он воскрес из мертвых».

    Кирш съежился.

    — Скверная аналогия, ваша светлость. Я был молод.

    — Молод? — усмехнулся епископ. — А сколько же вам лет… может быть, сорок?

    — Именно.

    Старик улыбнулся. Сильный ветер продолжал вздымать его сутану.

    — Кроткие, как предполагалось, унаследуют землю, но вместо этого она отошла молодым — технически повернутым, тем, кто смотрит в мониторы, а не в собственные души. Должен признать, никогда не предполагал, что я встречу молодого человека, выступающего истцом. Они называют вас пророком.

    — Не таким хорошим, как хотелось бы, ваша милость, — ответил Кирш. — Когда я просил о встрече с вами и вашими коллегами, я допустил лишь двадцатипроцентную вероятность вашего согласия.

    — И как я сказал моим коллегам, набожные всегда могут извлечь выгоду из слушания неверующих. Ведь слушая голос дьявола, мы больше ценим голос Бога. — Старик улыбнулся. — Я шучу, конечно. Прошу простить мое стареющее чувство юмора. Порой, я не контролирую, что говорю.

    С этими словами епископ Вальдеспино прошел вперед.

    — Нас ждут. Сюда, пожалуйста.

    Кирш смотрел на пункт назначения, исполинская крепость из серого камня, взгроможденная на краю отвесной скалы, погруженной на тысячи футов в пышный ковер лесистых предгорий. Не обращая внимания на высоту, Кирш отвел взор от бездны и последовал за епископом по неровной тропинке, концентрируясь на грядущей встрече.

    Кирш просил аудиенцию у трех значимых религиозных глав, которые только что проводили здесь конференцию.

    Парламент мировых религий.

    С 1893 года сотни представителей духовенства из почти тридцати мировых религий собирались в разных местах каждые несколько лет, чтобы провести неделю, занимаясь межконфессиональным общением. Среди участников были многочисленные влиятельные христианские священники, еврейские раввины и исламские муллы со всего мира, а также индуистские пуджари, буддийские бхикху, джайны, сикхи и другие.

    Самопровозглашенной целью парламента стало «гармоничное развитие всех религий мира, построение взаимоотношений между различными духовностями и празднование общности всех верований».

    Благородная затея, подумал Кирш, несмотря на ее бесполезность — бессмысленные поиски случайных точек пересечения среди сумбура древних сказаний, басен и мифов.

    Когда епископ Вальдеспино вел его по тропе, Кирш смотрел на склон горы с саркастической мыслью. Моисей поднялся на гору, чтобы принять Слово Божье… а я поднимаюсь на гору, чтобы совершить абсолютно противоположное.

    Мотивацией Кирша для восхождения на эту гору, уверял он себя, служила одна из этических норм, но он знал, что питает его визит великая доза гордыни, которую он очень хотел ощутить, сидя лицом к лицу с этими клириками и предсказывая их неизбежную кончину.

    Своей правдой нас уже не накормишь.

    — Я просмотрел ваше резюме, — внезапно сказал епископ, взглянув на Кирша. — Я вижу, что вы выпускник Гарвардского университета?

    — Бакалавр. Да.

    — Понятно. Недавно я прочел, что впервые в истории Гарварда контингент абитуриентов состоит больше из атеистов и агностиков, чем из относящих себя к какой-либо религии. Это довольно показательная статистика, мистер Кирш.

    Что сказать, Кирш хотел ответить, что студенты становятся все умнее.

    Ветер вздымался сильнее, когда они дошли до древнего каменного здания. В тусклом свете на входе воздух был грузным, с густым ароматом горящего ладана. Двое мужчин проскользнули сквозь лабиринт темных коридоров, глаза Кирша пытались приспособиться, пока он следовал за епископом. Наконец, они пришли к необычно маленькой деревянной двери. Епископ постучал, наклонился и вошел, приглашая гостя войти следом.

    Кирш нерешительно переступил порог.

    Он очутился в прямоугольной палате, высокие стены которой изобиловали древними томами в кожаных переплетах. Дополнительные отдельно стоящие книжные полки выступали из стен словно ребра, чередующиеся с жужжащими и шипящими чугунными радиаторами, придавая комнате жуткое впечатление, что она живая. Кирш поднял глаза к украшенному перилами балкону, окружавшему второй ярус, и несомненно понял, где он находится.

    Он понимал и поразился, что его допустили в знаменитую библиотеку монастыря Монсеррат. Эта священная комната, согласно слухам, содержала исключительно редкие тексты, доступные посвятившим свои жизни Богу монахам, уединившимся на этой горе.

    — Вы просили о секретности, — сказал епископ. — Это наше самое конфиденциальное место. Мало кто из посторонних входил сюда.

    — Благодарю за особую привилегию.

    Кирш последовал за епископом к большому деревянному столу, за которым сидели в ожидании двое немолодых мужчин. Человек слева выглядел пожилым, у него были уставшие глаза и спутанная белая борода. На нем был мятый черный костюм, белая рубашка и фетровая шляпа.

    — Это раввин Иегуда Ковеш, — сказал епископ. — Он видный иудаистский философ, написал много трудов по каббалистической космологии.

    Кирш потянулся через стол и вежливо пожал руку раввину Ковешу.

    — Рад с вами познакомиться, сэр, — сказал Кирш. — Читал ваши книги по каббале. Не могу сказать, что все понял, но я их прочел.

    Ковеш дружелюбно кивнул, легкими касаниями платка вытерев увлажнившиеся глаза.

    — А это, — продолжал епископ, приблизившись к другому мужчине, — достопочтенный Аллама Саид аль-Фадл.

    Преподобный исламский мыслитель встал и широко улыбнулся. Он был невысоким и коренастым, с добродушным лицом, которое, казалось, контрастировало с его темными, проникновенными глазами. Облачен он был в непритязательную белую рясу.

    — Кстати, мистер Кирш, я прочел ваши предсказания о будущем человечества. Не сказал бы, что согласен с ними, но я их прочел.

    Кирш любезно улыбнулся и пожал этому человеку руку.

    — И наш гость, Эдмонд Кирш, — подвел итог епископ, обращаясь к двум своим коллегам, — как вы знаете, весьма уважаемый специалист по компьютерам, теории игр, изобретатель и своего рода пророк в мире технологий. Учитывая его достижения, я был озадачен просьбой, с которой он обратился к нам троим. Поэтому сейчас я предоставлю мистеру Киршу возможность объяснить, с чем он к нам пожаловал.

    С этими словами епископ Вальдеспино уселся между двумя своими коллегами, сложил руки и выжидательно уставился на Кирша. Все трое были обращены к нему подобно членам трибунала, что создавало атмосферу скорее инквизиции, нежели дружеской беседы ученых. Епископ, как уже понял Кирш, даже не поставил для него стул.

    Кирш чувствовал себя более смущенным, чем напуганным, когда изучал этих трех людей перед ним. Это была Святая Троица, как я просил. Трое мудрецов.

    Поймав момент, чтобы собраться с силами, Кирш подошел к окну и посмотрел на захватывающую панораму внизу. Солнечное лоскутное одеяло старинных пастбищ, простирающихся через глубокую долину, переходило к массивным вершинам горного хребта Кольсерола. А тем временем на горизонте, где-то над Балеарским морем, собиралась пугающая гряда грозовых облаков.

    Очень кстати, подумал Кирш, ощутив смятение, которое скоро он вызовет в этом зале и в окружающем мире.

    — Господа, — начал он, резко повернувшись к присутствующим. — Я полагаю, епископ Вальдеспино уже передал вам мою просьбу о конфиденциальности. Прежде чем мы продолжим, я хочу лишь прояснить: то, чем я сейчас с вами поделюсь, должно быть сохранено в строжайшей тайне. Попросту говоря, я прошу всех вас об обете молчания. Договорились?

    Все трое кивнули в молчаливом согласии, которое, по мнению Кирша, было излишним. Они сами захотят скрыть эту информацию, а не распространять ее.

    — Сегодня я пришел сюда потому, — начал Кирш, — что сделал научное открытие, которое вас ошеломит. Я стремился к нему многие годы, в надежде дать ответы на два основополагающих вопроса человеческого бытия. Теперь, когда мне это удалось, я пришел именно сюда, потому что полагаю, что эта информация окажет глубокое воздействие на верующих всего мира, что, весьма вероятно, приведет к сдвигам, которые я могу описать, скажем так, только как разрушительные. На данный момент я единственный человек в мире, владеющий информацией, которую я вам вскоре раскрою.

    Кирш полез в свой костюм и вытащил огромный смартфон, который он сделал для удовлетворения своих собственных уникальных потребностей. У смартфона был яркий мозаичный чехол, с помощью которого он установил смартфон перед тремя мужчинами, как телевизор. Через мгновение он будет использовать его, чтобы связать смартфон с ультрабезопастным сервером, введя пароль из сорока семи символов и получить потоковую видеопрезентацию для них.

    — То, что вам предстоит увидеть, сказал Кирш, — лишь наброски заявления, с которым я надеюсь обратиться к миру — возможно, через месяц или около того. Но прежде я хочу проконсультироваться с наиболее влиятельными религиозными мыслителями мира, чтобы получить представление о том, как эта новость будет воспринята теми, на кого она подействует прежде всего.

    Епископ шумно вздохнул, скорее со скучающим, чем с озабоченным видом.

    — Интригующее вступление, мистер Кирш. Вы говорите так, будто то, что собираетесь показать нам, сотрясет устои мировых религий.

    Кирш оглядел древнее хранилище священных текстов. Это не сотрясет ваши устои. Это их разрушит.

    Кирш взглянул на сидящих перед ним мужей. Они еще не знали о том, что всего через три дня Кирш планировал обнародовать свое открытие на тщательно организованном событии. И когда он это сделает, люди во всем мире поймут, что у учений всех религий действительно есть одна общая черта.

    Они все ошибались.

    ГЛАВА 1

    Профессор Роберт Лэнгдон пристально посмотрел на сорокафутовую собаку, сидящую на площади. Мех животного представлял собой живой ковер из травы и ароматных цветов.

    «Я бы тебя полюбил, — подумал он. — Честно».

    Лэнгдон немного задумался об этом существе, а затем продолжил движение по подвесной дорожке, спустившись по обширной террасе лестницы, чьи неровные ступени были предназначены для того, чтобы выбить прибывшего посетителя из его обычного ритма походки. Миссия выполнена, решил Лэнгдон, чуть не споткнувшись из-за нерегулярных шагов.

    В конце лестницы Лэнгдон вынужден был остановиться, чтобы посмотреть на массивный объект, неясно вырисовывавшийся впереди.

    Теперь я видел все.

    Перед ним возвышалась паучиха Черная вдова, ее тонкие железные ноги поддерживали луковичное тело, по крайней мере, на высоте тридцати футов. Внизу живота паучихи висел мешочек с сеткой из проволоки, наполненный стеклянными шарами.

    — Ее зовут Маман, — послышался голос.

    Лэнгдон опустил взгляд и увидел стройного мужчину, стоявшего внизу у паучихи. Тот был в черном парчовом шервани, и у него были комичные, с завитушками, усы — почти как у Сальвадора Дали.

    — Меня зовут Фернандо, — продолжал он, — и я здесь для того, чтобы проводить вас в музей. Мужчина внимательно разглядывал набор ярлыков с именами на столике перед собой. — Могу я узнать ваше имя?

    — Конечно. Роберт Лэнгдон.

    У мужчины глаза на лоб полезли.

    — Ой, простите! Я не узнал вас, сэр!

    Я и сам себя едва узнаю, подумал Лэнгдон, с важным видом приблизившись в своем галстуке-бабочке, во фраке с черными фалдами и белым жилетом. Выгляжу как участник группы «Виффенпуф». Классический фрак у Лэнгдона был тридцатилетней давности и сохранился со времен его членства в принстонском клубе «Плющ», однако благодаря его привычке регулярно заниматься плаванием, он по-прежнему неплохо облегал фигуру. В спешке пакуя вещи, он снял с вешалки в шкафу не тот чехол, и его обычный смокинг остался на месте.

    — В приглашении было сказано «в черно-белом», — сказал Лэнгдон. — Надеюсь, фрак этому соответствует?

    — Фрак классический! Вы выглядите эффектно! — человек подскочил и тщательно приколол именной ярлык к лацкану жакета Лэнгдона.

    — Встретить вас — большая честь, — продолжал человек с усами. — Вы, конечно же, бывали здесь?

    Лэнгдон пристально смотрел между лап паучихи на сверкающее здание.

    — Вообще-то, смею сказать, никогда не был.

    — Не может быть! — человек нарочито опешил. — Вы не любитель современного искусства?

    Лэнгдону всегда нравилось современное искусство — прежде всего исследование того, почему конкретные произведения были восприняты как шедевры: капельные картины Джексона Поллока; «Банки супа Кэмпбелл» Энди Уорхолла; цветные прямоугольники Марка Ротко. Тем не менее, Лэнгдону было гораздо удобнее обсуждать религиозную символику Иеронима Босха или манеру Франсиско де Гойи.

    — Я скорее приверженец классицизма, — ответил Лэнгдон. — Да Винчи мне ближе, чем Кунинг.

    — Но да Винчи и Кунинг так похожи!

    Лэнгдон сдержанно улыбнулся.

    — Тогда мне явно придется чуть больше узнать о Кунинге.

    — Что ж, вы пришли в подходящее место! — человек сделал взмах рукой в направлении огромного здания. — В этом музее вы найдете одну из лучших в мире коллекций современного искусства! Очень надеюсь, что вам понравится.

    — Я тоже надеюсь, — ответил Лэнгдон. — Вот только хотел бы я знать, зачем я здесь.

    — Как вы, так и все остальные! — человек от души рассмеялся, мотая головой. — Пригласивший вас весьма скрытен в отношении цели сегодняшнего мероприятия. Даже персонал музея не знает, в чем тут дело. В загадочности — весь интерес, слухи зашкаливают! В здании несколько сотен гостей — множество знакомых лиц — и никто понятия не имеет о повестке дня нынешнего вечера!

    Теперь Лэнгдон усмехнулся. Очень немногие люди на земле могли бы позволить себе браваду для отправки приглашений в последнюю минуту, когда бы их прочитали: в субботу вечером. Будьте там. Доверьтесь мне. И даже меньшее было бы уговорить сотни VIP-персон бросить все и отправиться в северную Испанию, чтобы принять участие в этом мероприятии.

    Лэнгдон вышел из-под паучихи и пошел дальше по дорожке, поглядывая на реющий впереди огромный красный флаг.

    ВЕЧЕР С

    ЭДМОНДОМ КИРШЕМ

    «Эдмонд, конечно, никогда не испытывал недостатка в уверенности», — подумал удивленный Лэнгдон.

    Лет двадцать назад юный Эдди Кирш был у Лэнгдона одним из первых студентов в Гарвардском университете — лохматый заядлый компьютерщик, интерес которого к кодированию привел его к Лэнгдону на семинар «Коды, шифры и язык символов». Утонченность интеллекта Кирша произвела на Лэнгдона глубокое впечатление, и хотя Кирш в конце концов отверг архаичный мир семиотики ради сияющих перспектив компьютерной техники, у них с Лэнгдоном сложилась связка «студент-преподаватель», которая удерживала их в контакте последние два десятилетия, прошедшие с момента окончания Киршем университета.

    Ныне ученик превзошел учителя, подумал Лэнгдон. На несколько световых лет.

    Теперь Эдмонд Кирш был известным всему миру одиночкой с миллиардным состоянием — компьютерный специалист, футурист, изобретатель и предприниматель. К своим сорока годам он дал рождение ряду удивительных передовых технологий, каждая из которых стала большим скачком вперед в столь разных областях, как робототехника, изучение мозга, искусственный интеллект и нанотехнологии. А его точные предсказания будущих научных прорывов создали вокруг этого человека ореол таинственности.

    Лэнгдон подозревал, что пугающая способность Эдмонда к прогнозированию проистекает из его невероятно обширных знаний об окружавшем его мире. Ибо насколько Лэнгдон помнил, Эдмонд всегда был ненасытным библиофилом — читал все, что под руку попадет. Страсть этого человека к книгам и его способность поглощать их содержание превосходили все, с чем когда-либо сталкивался Лэнгдон.

    В течение последних нескольких лет Кирш жил преимущественно в Испании, приписывая свой выбор постоянному любовному роману со старинным шармом страны, архитектурой авангарда, эксцентричными джин барами и отличной погодой.

    Раз в году, когда Кирш возвращался в Кембридж выступить в медиа¬лаборатории при Массачусетском технологическом институте, Лэнгдон присоединялся к нему за едой в одном из популярных в Бостоне заведений, о которых Лэнгдон никогда не слышал. Их беседы были вовсе не о технологиях; все, что Кирш когда-либо хотел обсудить, касалось искусства.

    — Вы — моя связь с культурой, Роберт, — зачастую шутил Кирш. — Мой собственный бакалавр искусств!

    Этот игривый намек на семейное положение Лэнгдона был особенно ироничен тем, что исходил от собрата-холостяка, отвергавшего единобрачие как «вызов в адрес эволюции» и сфотографировавшегося за многие годы с множеством супермоделей.

    Зная репутацию Кирша как новатора в области компьютерных технологий, можно было легко представить его себе застегнутым на все пуговицы технарем. Но он, вопреки такому представлению, рядился в образ поп-идола, вращающегося в кругу знаменитостей, одевающегося по последней моде, слушающего загадочную музыку андерграунда и собравшего обширную коллекцию бесценной импрессионистской и современной живописи. Кирш часто присылал Лэнгдону имейлы, чтобы попросить у него совета по новейшим произведениям искусства, которые он намечал приобрести для коллекции.

    А затем тот поступал строго вопреки совету, припоминал Лэнгдон.

    Около года назад Кирш удивил Лэнгдона, спросив его не об искусстве, а о Боге — странной теме для самозваного атеиста. За тарелкой ребрышек крюдо* в «Тигровой маме» в Бостоне, Кирш расспрашивал Лэнгдона об основных устоях различных мировых религий, в частности их разных историй об Акте Творения.

    * Вяленые ребрышки

    Лэнгдон дал ему полный обзор бытующих мнений, из истории Бытия, разделяемой иудаизмом, христианством и исламом, на всем протяжении истории индуизма о Брахме, вавилонской сказке о Мардуке и других.

    — Мне любопытно, — сказал Лэнгдон, когда они вышли из ресторана. — Почему футурист так интересуется прошлым? Значит ли это, что наш знаменитый атеист наконец нашел Бога?

    Эдмонд рассмеялся.

    — Досужие домыслы! Я просто оцениваю своих конкурентов, Роберт.

    Лэнгдон улыбнулся. Классика.

    — Наука и религия друг другу не конкуренты, это два разных языка, которые пытаются рассказать одну и ту же истину. В этом мире есть место для обоих.

    После этой встречи Эдмонд не было видно почти год. И затем, три дня назад Лэнгдон получил конверт FedEx с авиабилетом, бронью в гостинице и запиской от Эдмонда, где приглашал его присутствовать на сегодняшнем мероприятии. Было написано: «Роберт, для меня будет честью, если кто-кто, а ты сможешь присутствовать. Твое понимание во время нашей последней беседы помогло сделать эту ночь возможной».

    Лэнгдон недоумевал. Ничто в этой беседе даже отдаленно не относилось к мероприятию, которое будет вести футурист.

    В конверте FedEx было еще черно-белое изображение двоих людей, стоящих лицом к лицу. Кирш написал Лэнгдону коротенькое стихотворение.

    «Роберт,

    В мое лицо гляди ты смело —

    И я восполню все пробелы.

    Эдмонд.»

    Лэнгдон улыбнулся, увидев эту картинку — толковая аллюзия на эпизод, к которому Лэнгдон имел отношение несколькими годами ранее. В промежутке между двумя лицами просматривался силуэт Святого Грааля, иначе — чаши Грааля.

    Сейчас Лэнгдон стоял неподалеку от музея и непрочь был узнать, о чем собирается заявить его бывший студент. Легкий ветерок колыхал фалды его фрака, когда он продвигался по цементированной дорожке вдоль набережной реки Нервьон, которая когда-то была водной артерией процветающего промышленного города. В воздухе едва сквозил запах меди.

    Когда Лэнгдон повернул по этой дорожке, он наконец позволил себе взглянуть на этот огромный, сияющий музей. Его архитектуру было невозможно оценить, окинув одним взглядом. Вместо этого его пристальный взгляд двигался взад и вперед этих эксцентричных продолговатых форм.

    Это здание не просто нарушает правила. Оно их полностью игнорирует. Для Эдмонда — самое подходящее место.

    Музей Гуггенхайма в Бильбао, Испания, был похож на инопланетную галлюцинацию — кружащийся коллаж из деформированных металлических форм, которые, казалось, были подперты друг к другу почти случайным образом. Растянутая в длину, хаотичная масса фигур была покрыта более чем тридцатью тысячами титановых плит, которые сверкали, как рыбные чешуйки, и придавали структуре одновременно органическое и внеземное ощущение, как будто какой-то футуристический левиафан вылез из воды на солнечный берег реки.

    Когда в 1997 году со здания впервые сняли леса, газета «Нью-Йоркер» провозгласила архитектора Фрэнка Гери создателем корабля фантастической мечты, волнообразной формы и в плаще из титана», в то время как другие критики по всему миру восторгались: «Величайшее здание нашего времени!», «Сверкание ртути!», «Потрясающее архитектурное достижение!»

    C момента открытия этого музея были воздвигнуты десятки деконструктивистских зданий — концертный зал имени Диснея в Лос-Анжелесе, «Мир БМВ» в Мюнхене и даже новая библиотека в альма-матер самого Лэнгдона. Для каждого характерны были нетрадиционная архитектура и способы постройки, и все же Лэнгдон сомневался, что хоть какое-то из них сравнится глубиной производимого потрясения с музеем Гуггенхайма в Бильбао.

    По мере приближения Лэнгдона к зданию казалось, что с каждым шагом облицованный фасад видоизменяется, являя новую сущность при всякой смене ракурса. Теперь стала видимой самая значительная иллюзия музея. Невероятно, но в этой перспективе огромное сооружение казалось буквально плывущим по воде, по волнам обширной, будто бесконечной лагуны, плескавшейся о наружные стены музея.

    Лэнгдон на мгновение остановился, чтобы подивиться этому эффекту, а затем направился через лагуну по простенькому пешеходному мосту, дугой раскинутому над водным простором. Он едва дошел до середины, как его потревожил громкий, шипящий звук. Он исходил откуда-то из-под ног. Он резко остановился в тот самый момент, когда из-под перехода повалили клубы вихреобразного тумана. Завеса густого тумана выросла вокруг него и затем перекатами понеслась через лагуну, подкатываясь к музею и охватывая основание всей его конструкции.

    «Туманная скульптура», — подумал Лэнгдон.

    Он читал об этой работе японской художницы Фуджико Накая. «Скульптура» считалась революционной, так как была создана из видимого воздуха — стены тумана, которая материализовалась, а затем рассеивалась с течением времени. И так как ветер и атмосферные условия всегда были разными, при новом появлении скульптура выглядела каждый раз по-разному.

    Шипение моста прекратилось, и Лэнгдон смотрел теперь, как стена тумана тихо установилась через всю лагуну, свертываясь и расползаясь, будто у тумана были свои намерения. Эффект был неосязаемым и одновременно сбивающим с толку. Теперь казалось, что весь музей парит над водой, невесомо покоясь на облаке — призрачный корабль, заблудившийся в море.

    Как только Лэнгдон собрался продолжить свой путь, спокойную поверхность вод сотрясла серия мелких извержений. Неожиданно небо за пределами лагуны прострелили пять огненных столбов, непрерывно громыхая, подобно ракетным двигателям, пронзившим отягощенный туманом воздух, и создавая яркие отсветы на титановых пластинах облицовки музея.

    Личные архитектурные вкусы Лэнгдона больше тяготели к классическому стилю музеев типа Лувра или Прадо, и все же, когда он смотрел, как над лагуной парят туман и пламя, ему думалось, что нет места более подходящего, чем этот сверхсовременный музей, для проведения мероприятия человеком, любившим искусство и новаторство, имевшим столь ясный взгляд на будущее.

    Теперь, прогуливаясь по туману, Лэнгдон обнаружил вход в музей — зловещая черная дыра в структуре рептилии. Когда он приблизился к порогу, у Лэнгдона возникло неловкое чувство, что он входит в рот дракона.

    ГЛАВА 2

    Адмирал военно-морского флота Луис Авила сидел на стуле опустевшего бара в чуждом ему городе. Он устал от поездки и только прилетел в город после работы, из-за которой оказался за многие тысячи миль всего за двенадцать часов. Он потягивал вторую порцию тоника и рассматривал множество разноцветных бутылок позади барной стойки.

    Любой мужчина способен блюсти трезвость в пустыне, но в оазисе лишь твердый духом может усидеть не разомкнув губ.

    Почти год Авила не размыкал губ на зов дьявола. Глядя на свое отражение в увешанном зеркалами баре, он позволил себе редкий момент согласия с образом, бросавшим ему ответный взгляд.

    Авила был одним из тех средиземноморских мужчин-счастливчиков, которым старение было к лицу. Спустя годы его жесткая черная щетина превратилась в выдающуюся бороду с проседью, огненные черные глаза стали излучать спокойную уверенность, а упругая оливковая кожа высушенная солнцем и испещренная морщинками придавала ему вид человека, который постоянно щурится на море.

    Даже в 63 года его тело выглядело худым и подтянутым — впечатляющее телосложение, которое в дальнейшем было только подчеркнуто сшитой на заказ формой. В данный момент Авила был одет в свой белый военный мундир — царственно выглядевший наряд, состоящий из двубортного белого кителя, широких черных погон, множества медалей за службу, накрахмаленной белой рубашки со стоячим воротничком, а также украшенных шелком белых широких брюк.

    Может «Непобедимаая армада» впредь и не будет самой могущественной на планете, но мы все еще знаем, как должен выглядеть офицер.

    Адмирал уже несколько лет не надевал этот мундир — но предстоял особый вечер, а ранее, когда он прогуливался по улицам этого безвестного городка, рад был благосклонным взглядам женщин, как и тому, что мужчинами ему выделена была широкая койка.

    Все уважают тех, кто живет по уставу.

    — Повторить тоник? — спросила симпатичная барменша. Ей было за тридцать, фигуристая, с игривой улыбкой.

    Авила отрицательно помотал головой.

    — Нет, спасибо.

    Этот бар был совсем пуст, и Авила ощущал на себе восхищенный взгляд барменши. Приятно было вновь стать замечаемым. «Я вернулся из бездны».

    Ужасающее событие, пятью годами ранее буквально разрушившее жизнь Авилы, беспрерывно металось в закоулках его сознания — всего одно оглушительное мгновение, когда земля разверзлась и поглотила его целиком.

    Кафедральный собор в Севилье.

    Пасхальное утро.

    Андалузское солнце струилось сквозь витраж, разбрызгивая калейдоскопы цвета сияющими всплесками на каменный интерьер собора. Радостно и торжественно прогремели органные трубы, когда тысячи верующих праздновали чудо воскрешения.

    Авила встал на колени рядом с перилами Причастия, его сердце наполнилось благодарностью. После долгой службы в море он был благословлен величайшим божьим даром — семьей. Широко улыбаясь, Авила обернулся через плечо на свою молодую жену Марию, которая все еще сидела на скамье. На позднем сроке беременности она не могла много ходить. Сидящий рядом с ней их трехлетний сын Пепе взволнованно помахал отцу. Авила подмигнул мальчику, и Мария тепло улыбнулась мужу.

    — Слава тебе, Господи, — подумал Авила, оборачиваясь к перилам, чтобы приложиться к чаше.

    Мгновение спустя старинный собор пронзил оглушительный взрыв.

    В мгновение ока его мир был сожжен дотла.

    Взрывная волна отбросила Авилу на алтарную ограду, его тело раздавило волной обломков и останков людских тел. Когда он пришел в сознание, то не мог дышать из-за густого дыма, и на какой-то момент не мог понять, где находится и что случилось.

    Потом, сквозь звон в ушах, он услышал страдальческие стоны. Авила вскарабкался на ноги, постепенно с ужасом понимая где находится. Он уверял себя, что это все кошмарный сон. Пошатываясь, он прошел сквозь задымленный собор, пробрался мимо стонущих и изувеченных жертв, и спотыкаясь в отчаянии побрел туда, где всего пару минут назад ему улыбались жена и сын.

    Там не осталось ничего.

    Ни скамеек. Ни людей.

    Только кровавые останки на обугленном каменном полу.

    К счастью ужасное воспоминание прервал резкий стук дребезжащей двери бара. Авила схватил свой тоник и быстро глотнул, отмахиваясь от темноты, как уже был вынужден делать много раз.

    Дверь открылась так широко, что Авила смог увидеть двух плотных мужчин, ввалившихся внутрь. Они фальшиво напевали ирландскую песню, на них были надеты зеленые футбольные майки, с трудом натянутые на их животы. Вероятно, игра закончилась в пользу ирландских гостей.

    «Приму это как сигнал,» — подумал Авила, поднимаясь. Он попросил счет, но барменша подмигнула ему и отмахнулась. Авила поблагодарил ее и повернулся с намерением уйти.

    — Черт побери! — воскликнул один из вошедших, уставившись на впечатляющий мундир. — Это же король Испании!

    Двое мужчин разразились хохотом и двинулись к нему.

    Авила попытался обогнуть их и выйти, но тот, что был покрупнее, схватил его за руку и потянул обратно к барному стулу.

    — Погодите, Ваше величество! Мы проделали долгий путь до Испании и намерены выпить кружечку с ее королем!

    Авила покосился на грязную руку, обхватившую его свежевыглаженный рукав.

    — Отпустите, — сказал он тихо. — Мне нужно идти.

    — Нет… вам нужно остаться и выпить пива, дружище. — Мужчина усугубил хватку, а его друг принялся тыкать грязным пальцем в медали на груди Авилы. — Похоже, вы просто герой, папаша. — Человек потянул к себе одну из самых важных наград Авилы. — Средневековая булава? Так вы рыцарь сияющих доспехов?! — Он загоготал.

    «Терпимость» — напомнил себе Авила. Ему встречалось множество подобных мужчин — туповатых, несчастливых душ, которые никогда ни за что не боролись, мужчин, которые слепо злоупотребляли своей свободой и правами, за которые так рьяно сражались их предки.

    — Вообще-то, — спокойно ответил Авила, — булава — это символ испанского морского отдела спецопераций.

    — Спецопераций? — переспросил мужчина с поддельным содроганием. — Впечатляет. А что насчет этого символа? — он указал на правую руку Авилы.

    Авила посмотрел на свою ладонь. В середине мягкой плоти была черная татуировка — символ, датировавшийся 14-тым столетием.

    «Эта метка служит мне защитой,» — подумал Авила, глядя на эмблему. Хотя мне она не понадобится.

    — Не важно, — сказал хулиган, наконец отпуская руку Авилы и обращая свое внимание на барменшу. — А ты симпатичная, — сказал он. — Ты испанка на 100 %?

    — Да, — сказала она снисходительно.

    — В тебе нет ничего ирландского?

    — Нет.

    — А хотела бы? — он забился в истерике.

    — Оставь ее в покое, — скомандовал Авила.

    Мужчина повернулся, сверкая глазами.

    Второй головорез сильно толкнул Авилу в грудь.

    — Пытаешься указывать нам, что делать?

    Авила глубоко вздохнул, чувствуя себя усталым после долгого путешествия, он махнул рукой в сторону бара.

    — Джентльмены, прошу, садитесь. Я куплю вам пиво.

    «Я рада, что он остается», — подумала барменша. Хотя она была в состоянии позаботиться о себе сама, но то, как спокойно он разговаривал с этими двумя животными, заставило ее почувствовать себя слабовольной, она надеялась, что он останется до закрытия.

    Офицер заказал два пива, и еще один тоник для себя, возвращаясь на свое место у бара. Двое футбольных хулиганов сели по разные стороны от него.

    — Тоник? — усмехнулся один. — Я думал, мы пьем вместе.

    Офицер одарил барменшу усталой улыбкой и выпил тоник.

    — Боюсь, у меня назначена встреча, — сказал офицер, поднимаясь на ноги. — Наслаждайтесь выпивкой.

    Когда он встал, те двое, будто сговорившись, крепко ухватили его ручищами за плечи и водворили обратно на стул. В глазах офицера сверкнула и затем померкла вспышка гнева.

    — Дедуля, не думаю, что ты хочешь оставить свою девушку наедине с нами, — головорез посмотрел на нее и сделал отвратительное движение языком.

    На одно долгое мгновение офицер тихо сел, а потом засунул руку в карман.

    Оба мужчины схватили его.

    — Эй, что ты творишь?

    Очень медленно офицер достал из кармана телефон и что-то сказал по- испански мужчине. Они смотрели на него непонимающе, и он перешел обратно на английский.

    — Простите. Мне нужно позвонить своей жене и сказать, что я задержусь. Кажется, мне придется пробыть здесь немного дольше.

    — Вот это разговор, приятель, — сказал тот что покрупнее, осушил свой пивной стакан и громко поставил его на стол. — Еще один!

    Когда барменша наполняла их стаканы еще раз, она увидела в зеркале, что офицер нажал несколько кнопок на своем телефоне и прижал его к уху. На том конце ему ответили, и он начал говорить на беглом испанском.

    — Le llamo desde el bar Molly Malone*, — говорил офицер, читая название и адрес бара на лежащем перед ним подносе. — Calle Particular de Estraunza, ocho**. Он мгновение подождал и затем продолжил. — Necesitamos ayuda inmediatamente. Hay dos hombres heridos***. — Тут он повесил трубку.

    * Я звоню из бара "Молли Мэлоун" (исп.)

    ** Улица Эстраунсы, восемь. (исп.)

    *** Нам срочно нужна помощь. Есть двое раненых. (исп.)

    ^Dos hombres heridos?* У барменши подскочил пульс. Двое раненых?

    * Двое раненых? (исп.)

    Не успела она осознать им сказанное, как произошло непонятное — офицер развернулся вправо, направив сокрушительный удар локтем снизу в нос бандита покрупнее, с отвратительным хрустом. Лицо этого человека залило кровью, и он упал навзничь. Не успел второй отреагировать, как офицер вновь развернулся, на сей раз — влево, врезав локтем ему по горлу так, что тот рухнул спиной со стула.

    Потрясенная барменша уставилась на лежавших на полу двух мужчин, один из которых визжал в агонии, а другой задыхался и теребил горло.

    Офицер медленно встал. С жутким спокойствием он убрал свой кошелек и положил банкноту в сто евро на стойку.

    — Мои извинения, — сказал он ей на испанском. — Полиция скоро приедет вам на помощь. — После этого он повернулся и ушел.

    Выйдя из бара, адмирал Авила вдохнул ночного воздуха и пошел по аллее Масарредо в направлении реки. Звук полицейских сирен становился все ближе, и он скользнул в тень, чтобы пропустить представителей власти. Предстояла серьезная работа, и в тот вечер Авила не мог себе позволить дальнейших затруднений.

    Регент дал четкие указания по поводу сегодняшней миссии.

    Для Авилы исполнение приказов Регента не вызывало беспокойства. Никакого принятия решений. Никакого чувства вины. Простое действие. После карьеры, которая только и подразумевала отдачу приказов, было облегчением отказаться от штурвала и дать другим управлять кораблем.

    В этой войне я пехотинец.

    Несколько дней назад, когда Регент поделился с ним волнующим секретом, Авила не видел другого выхода кроме как посвятить всего себя этому делу. Жестокость задания прошлой ночи преследовали его, но все же он знал, его действия будут прощены.

    Праведность существует во многих формах.

    И еще наступит смерть до того как день закончится.

    Когда Авила вышел на открытую площадь у набережной реки, он поднял взгляд на огромное сооружение. То было волнообразное нагромождение извращенных форм, покрытое металлическими пластинами — будто два тысячелетия развития архитектуры вышвырнули в окно ради всеобщего хаоса.

    Некоторые называют это музеем. Я называю это чудовищем.

    Сосредоточившись на своих мыслях, Авила пересек площадь, проделывая извилистый путь между рядами экзотичных скульптур перед музеем Гуггенхайма в Бильбао. Когда он приблизился к его зданию, увидел десятки посетителей, расхаживавших в изысканных черно-белых одеждах.

    Безбожники собрались.

    Но вечер пойдет не так как все думают.

    Он поправил фуражку адмирала и разгладил китель, мысленно настроил себя на задание, которое было впереди. Сегодняшний день был частью гораздо большей миссии — крестовый поход праведности.

    Когда Авила пересекал площадь перед входом в музей, он осторожно коснулся четок в своем кармане.

    ГЛАВА 3

    Атриум музея смотрелся как футуристический собор.

    Зайдя внутрь, взгляд Лэнгдона тут же устремился к небесам, восходя по группе колоссальных белых колонн вдоль возвышающегося стеклянного занавеса и поднимающихся на двести футов к сводчатому потолку, усеянному точечными галогенными светильниками, излучающими яркий, чисто-белый свет. В воздухе, пересекая небеса, была развешена сеть узких мостиков и балконов, пестревшая одетыми в черное и белое посетителями, которые заходили в верхние галереи и останавливались у высоких окон полюбоваться раскинувшейся внизу лагуной. Неподалеку вниз по стене бесшумно скользил стеклянный лифт, возвращаясь на землю и забирая новых посетителей.

    Лэнгдон никогда не видел подобного музея. Даже акустика казалась чужеродной. Вместо традиционного благоговейного шепота, создаваемого звукозаглушающей отделкой, это место было живым. Здесь везде доносилось эхо шепота, создаваемого голосами, просачивающимися через камень и стекло. Для Лэнгдона единственным знакомым чувством было ощущение стерильного привкуса на основании языка; воздух музея везде одинаков — дотошно отфильтрован от взвешенных частиц и окислителей, а затем увлажнен ионизированной водой 45 %-ой влажности.

    Лэнгдон прошел через ряд удивительно строгих контрольных пунктов, отметив, что вооруженных охранников многовато, и наконец оказался у очередного стола регистрации. Молодая женщина раздавала наушники.

    — ^Audiogrna?*

    *Аудиогид? (исп.)

    Лэнгдон улыбнулся.

    — Нет, спасибо.

    Как только он подошел к столу, женщина остановила его, заговорив на идеальном английском.

    — Простите, сэр, но хозяин вечера, Эдмонд Кирш, попросил всех надеть наушники. Это часть сегодняшнего представления.

    — Хорошо, я возьму одну пару.

    Лэнгдон потянулся за наушниками, но она остановила его, проверяя имя в длинном списке гостей. Когда она нашла его, то выдала наушники с номером, указанным в списке напротив его фамилии.

    — Сегодняшние туры заказаны для каждого посетителя отдельно.

    Серьезно? Лэнгдон посмотрел вокруг. Там были сотни гостей.

    Лэнгдон разглядывал наушники, которые представляли собой

    блестящую металлическую петлю с крохотными подушечками на концах. Видимо, заметив его озадаченный взгляд, та самая молодая женщина подошла к нему, чтобы помочь.

    — Они нового типа, — поведала она, помогая надеть устройство. — Подушечки с датчиками не закладываются в уши, а крепятся на лице. Она разместила петлю сзади у него на голове и расположила подушечки так, чтобы они мягко прижимались к лицу, чуть выше челюстной кости и пониже виска.

    — Но как…

    — Технология передачи звука через кость. Преобразователи направляют звук прямо в кости вашей челюсти, позволяя звуку попасть прямо в ушную раковину. Я их уже примеряла, это действительно здорово — голос слышится будто он у вас в голове. Ну и вдобавок уши у вас свободны для обычных разговоров.

    Очень умно.

    Технологию изобретел мистер Кирш больше десятилетия назад. Теперь она доступна многим производителям потребительских наушников.

    «Надеюсь, что Людвиг ван Бетховен получит свой откат,» — подумал Лэнгдон, вполне уверенный, что оригинальным изобретателем технологии передачи костями звука являлся композитор восемнадцатого века, который, став глухим, обнаружил, что мог прикрепить металлический стержень к своему фортепьяно и укусив его, пока играл, прекрасно слышал вибрации в своей челюстной кости.

    — Мы надеемся, вам понравится экскурсия, — сказала женщина. — У вас есть примерно час, чтобы исследовать музей перед презентацией. Ваш аудиогид предупредит вас, когда настанет время подниматься наверх в зрительный зал.

    — Спасибо. Нужно ли мне что-нибудь нажать, чтобы…

    — Нет. Устройство активируется самостоятельно. Ваша экскурсия начнется, как только вы начнете двигаться.

    — Ну да, конечно же, — с улыбкой ответил Лэнгдон. Он направился к выходу через атриум, продвигаясь к кучке посетителей, которые ждали лифт и у которых тоже были похожие наушники, прижатые к костям челюсти.

    Когда он проходил середину атриума, у него в голове послышался мужской голос.

    — Добрый вечер, приветствую вас в музее Гуггенхайма в Бильбао.

    Лэнгдон понимал: это голос в его наушниках, но все же замер и

    оглянулся. Эффект был поразительным — в точности как его описала та молодая женщина — будто кто-то находится в твоей голове.

    — От всей души приветствую вас, профессор Лэнгдон. — Голос был дружеским и приятным, с бойким британским акцентом. — Меня зовут Уинстон, мне предоставлена честь быть в этот вечер вашим гидом.

    Кому они поручили это записать — Хью Гранту?

    — В этот вечер, — продолжал бодрый голос, — вы можете свободно перемещаться как вам вздумается, куда захотите, а я постараюсь просветить вас на предмет того, что вы разглядываете.

    По-видимому, в дополнение к энергичному рассказчику, индивидуальным записям и технологии передачи звука с использованием костной проводимости, каждая гарнитура была оснащена системой навигации для точного определения местоположения посетителя в музее и, следовательно, для генерирования комментариев.

    — Я прекрасно понимаю, сэр, — добавил этот голос, — что как профессор в области искусств, вы один из самых наших просвещенных гостей, и вероятно, вам не особенно понадобится моя помощь. Хуже того, возможно вы будете вовсе не согласны с моим анализом некоторых произведений! — Голос неловко поперхнулся.

    В самом деле? Кто написал этот текст? Веселый тон и персональный подход надо было признать приятной мелочью, но Лэнгдон не мог себе представить, какое же количество усилий потребовалось для индивидуальной настройки работы сотен пар наушников.

    К счастью, голос поутих, как будто исчерпав свой запрограммированный приветственный монолог.

    Лэнгдон кинул взгляд через атриум на очередное красное знамя, подвешенное над толпой.

    ЭДМОНД КИРШ

    СЕГОДНЯ МЫ ДВИЖЕМСЯ ВПЕРЕД

    Что Эдмонд собирается объявить миру?

    Лэнгдон посмотрел в сторону лифтов, где в скоплении беседующих гостей находились двое знаменитых основателей интернет-компаний, видный индийский актер и еще разные хорошо одетые важные персоны, которых Лэнгдон, как ему казалось, знал — но он ошибался. Ощутив одновременно отсутствие желания и свою неподготовленность к беседам на темы соцсетей и индийского кино, Лэнгдон двинулся в противоположном направлении, в сторону внушительного произведения современного искусства, стоявшего у дальней стены.

    Эта инсталяция гнездилась в затемненном гроте и состояла из девяти конвейерных лент, тянувшихся из щелей в полу и уходивших вверх, исчезая в щелях потолка. Произведение выглядело как девять движущихся дорожек, проложенных по вертикальной плоскости. Каждый из конвейеров нес на себе подсвеченное послание, прокручиваемое в направлении небес.

    Я молюсь вслух… Я чувствую твой запах на своей коже… Я произношу твое имя.

    Однако, когда Лэнгдон подошел ближе, он обнаружил, что движущиеся ленты на самом деле неподвижны; иллюзия движения создавалась «покрытием» из крохотных светодиодных огоньков, расположенном на каждом из вертикальных лучей. Огоньки включались в быстрой последовательности и образовывали слова, возникавшие из пола, двигавшиеся вверх по лучу и исчезавшие в потолке.

    Я кричу… Там была кровь… Никто мне не сказал.

    Лэнгдон передвигался между этими вертикальными лучами и вокруг них, вбирая в себя все смыслы.

    — Это вызывающее произведение, — объявил аудиогид, внезапно вернувшись. — Оно называется «Инсталляция для Бильбао» и создано концептуальной художницей Дженни Холзер. Оно состоит из девяти светодиодных табло, каждое высотой в сорок футов, которые высвечивают цитаты на баскском, испанском и английском — все они связаны с ужасами СПИДа и болью за уже ушедших.

    Лэнгдон не мог не признать, что эффект был гипнотическим и несколько удручающим.

    — Возможно, вы уже видели работы Дженни Холзер?

    Лэнгдон чувствовал себя загипнотизированным текстом, двигающимся ввысь.

    Я зарываю свою голову… Я зарываю твою голову… Я хороню тебя.

    — Мистер Лэнгдон? — вещал голос у него в голове. — Вы меня слышите? Наушники у вас работают?

    Лэнгдона мигом отвлекло от мыслей. — Что, простите? Алло?

    — Алло, да, — ответил голос. — Я полагаю, мы уже поприветствовали друг друга? Просто хочу проверить, слышим ли мы друг друга.

    — Я… я приношу извинения, — пробормотал Лэнгдон, отвернувшись от экспоната и направив взгляд через атриум. — Я думал, это вы в записи! Не осознал, что на линии реальный человек.

    Лэнгдон представил себе поделенное на отсеки пространство, наводненное армией кураторов, оснащенных наушниками и музейными каталогами.

    — Ничего страшного, сэр. Я буду вашим персональным гидом на этот вечер. В ваших наушниках есть и микрофон. Программой предусмотрен интерактивный опыт, так что мы с вами сможем побеседовать об искусстве.

    Теперь Лэнгдон увидел, что и другие гости разговаривают через свои наушники. Даже пришедшие парами, казалось, были слегка разлучены и обменивались отрешенными взглядами, продолжая частные переговоры с персональными гидами.

    — У каждого гостя свой личный гид?

    — Да, сэр. Сегодня мы индивидуально ведем триста восемнадцать гостей.

    — Невероятно!

    — Ну, как вы знаете, Эдмонд Кирш активно интересуется искусством и новыми технологиями. Эту систему он разработал специально для музеев, в надежде заменить ей групповые экскурсии, которые он презирает. Таким способом каждый посетитель получает персональную экскурсию, передвигается в удобном ему темпе, может задавать вопросы, которые он постеснялся бы задать в группе. Это и впрямь более доверительное и глубокое общение.

    — Не хочу показаться старомодным, но почему не провести каждого посетителя лично?

    — Сложно организовать, — отвечал человек. — Привести на музейное мероприятие персональных гидов означало бы удвоение количества людей на имеющйся площади и неизбежно уменьшило бы вдвое возможное число посетителей. Более того, какафония одновременно вещающих гидов отвлекала бы людей. Идея была в том, чтобы дискуссия шла непрерывно. Одна из целей искусства, как неизменно говорит мистер Кирш — налаживать диалог.

    — Полностью согласен, — отозвался Лэнгдон, — потому-то люди зачастую и приходят в музей с девушкой или с другом. Эти наушники можно воспринять как нечто антисоциальное.

    — Что ж, — ответил англичанин, — если прийти с девушкой или с другом, то все наушники можно закрепить за одним помощником и получить удовольствие от совместной беседы. Управляющая программа весьма совершенна.

    — Похоже, у вас на все есть ответ.

    — В общем-то, это моя работа. — Гид смущенно рассмеялся и резко сменил тему. — Знаете, профессор, если вы пройдете через атриум к окнам, то увидите самую большую в музее картину.

    Двигаясь через атриум, Лэнгдон прошел мимо очаровательной пары лет тридцати в одинаковых бейсболках. Вместо фирменного логотипа переднюю часть кепок украшал удивительный символ.

    Это был символ, который хорошо знал Лэнгдон, и все же он никогда не видел его на кепке. В последние годы эта сильно стилизованная буква А стала универсальным символом для одной из самых быстрорастущих и все более востребованных демографических групп на планете — атеистов, которые с каждым днем начали выступать все решительнее против того, что они считали опасностями религиозных убеждений.

    У атеистов есть собственные бейсбольные кепки?

    Разглядывая всех этих технически подкованных гениев, находящихся вокруг него, Лэнгдон напомнил себе, что многие из этих молодых аналитических умов, вероятно, очень антирелигиозны, как и Эдмонд. Сегодняшняя аудитория была не совсем «домашней толпой» для профессора религиозной символогии.

    ГЛАВА 4

    ConspiracyNet.com

    СРОЧНЫЕ НОВОСТИ

    Обновление: кликнув по этой ссылке, можно посмотреть «10 лучших сюжетов дня» от ConspiracyNet. И еще у нас прямо сейчас разворачивается совершенно новый сюжет!

    ИНТРИГУЮЩЕЕ ЗАЯВЛЕНИЕ ЭДМОНДА КИРША?

    Сегодня вечером технологические титаны наводнили Бильбао (Испания), чтобы посетить VIP-мероприятие, организованное футуристом Эдмондом Киршем в музее Гуггенхайма. Меры безопасности чрезвычайно серьезные, и гостям не сообщили цель мероприятия, но ConspiracyNet получил подсказку от инсайдера. Предполагается выступление Эдмонда Кирша, который планирует удивить своих гостей важным научным заявлением. ConspiracyNet продолжает следить за этой историей и будет публиковать новости по мере их поступления.

    ГЛАВА 5

    Крупнейшая синагога в Европе расположена в Будапеште на улице Доханы. В построенном в мавританском стиле храме с массивными двойными шпилями есть места для более чем трех тысяч верующих — со скамейками внизу для мужчин и балконами для женщин.

    Снаружи в саду, в общем могильнике, захоронены тела сотен венгерских евреев, погибших во время ужасов нацистской оккупации. На кладбище есть примечательное Древо жизни — металлическая скульптура, изображающая плачущую иву, на листьях которой начертаны имена жертв. Когда дует ветер, металлические листья соприкасаются друг с другом и звенят с жутким эхом над священной землей.

    Уже более трех десятков лет главным духовником Большой синагоги является видный толкователь Талмуда и каббалист, раввин Иегуда Ковеш, который, несмотря на свой преклонный возраст и пошатнувшееся здоровье, остается активным членом иудаистского сообщества как в Венгрии, так и во всем мире.

    Когда солнце по другую сторону Дуная зашло, раввин Ковеш вышел из синагоги. Он проделал путь мимо бутиков и таинственных «руинных баров» улицы Догани, направляясь к своему дому номер 15 на площади Марциуса, что в двух шагах от моста Эржебет, соединяющего старинные города Буда и Пешт, которые официально объединились в 1873 году.

    Близились празнества Песаха — для Ковеша обычно это было лучшее время в году — и все же с момента своего возвращения на прошлой неделе из Парламента мировых религий он ощущал непостижимое беспокойство.

    Лучше бы я туда не ездил.

    Та необычная встреча с епископом Вальдеспино, Алламой Саидом аль- Фадлом и футуристом Эдмондом Киршем на целых три дня погрузила Ковеша в размышления.

    Теперь, когда Ковеш приехал домой, он направился прямо во внутренний садик дома и отпер свой haziko* — домик, служивший ему местом уединения и занятий.

    * Коттедж (венг.)

    В домике была одна комната с высокими книжными стеллажами, прогибавшимися под тяжестью религиозных книг. Ковеш прошел к письменному столу и сел, нахмурясь при виде беспорядка перед собой.

    Если бы кто-нибудь увидел мой стол на этой неделе, подумали бы, что я потерял рассудок.

    По всей рабочей поверхности стола были разбросаны с полдюжины невразумительных религиозных текстов с прикрепленными заметками на бумаге с липким слоем. Сзади стояли раскрытыми на деревянных подставках три тяжелых тома — Тора на древнееврейском, арамейском и английском языках — в каждом томе была открыта одна и та же книга.

    Сотворение мира.

    В начале было…

    Разумеется, Ковеш мог бы продекламировать Сотворение мира наизусть, на всех трех языках; читать он стал бы, скорее, научный комментарий к Зохару или современную теорию каббалистической космологии. Для ученого уровня Ковеша изучать сотворение мира — это было бы как Эйнштейну вернуться к школьной арифметике. Тем не менее, именно этим раввин занимался всю неделю, а блокнот у него на столе был истерзан неистовыми потоками записей от руки, таких неряшливых, что Ковеш и сам едва был в состоянии их разобрать.

    Похоже, я превратился в сумасшедшего.

    Ковеш начал с Торы — с Сотворения мира, история которого одинаково трактуется иудеями и христианами. В начале Бог создал небо и землю. Затем он обратился к наставлениям Талмуда, перечитывая богословские толкования Маасе Берешита — Акта творения. После этого погрузился в Мидраш, размышляя над комментариями почитаемых толкователей, которые пытались объяснить общепризнанные противоречия в традиционной истории о Сотворении. И под конец Ковеш углубился в мистическое каббалистское учение Зохар, в котором непознаваемый Бог проявляется в десяти разных воплощениях, иначе, измерениях, расположенных вдоль каналов, именуемых Древом жизни, из которого расцвели четыре отдельных вселенных.

    Скрытая сложность вероучений, образующих иудаизм, Ковешу всегда импонировала — напоминание Бога о том, что человечеству не дано понимание сути вещей. И даже теперь, после просмотра презентации Кирша и осмысления простоты и ясности его открытия, у Ковеша было ощущение, будто последние три дня он провел копаясь в собрании устаревших противоречий. В какой-то момент ему ничего не оставалось, как отложить старинные тексты и пуститься в долгую прогулку по берегу Дуная, чтобы собраться с мыслями.

    В конечном итоге Ковеш почти смирился с горькой правдой: работа Кирша может оказать опустошающее влияние на души истинно верующих во всем мире. Это откровение ученого дерзко противоречило всем устоявшимся религиозным доктринам, причем в мучительно простой и убедительной форме.

    «Не могу забыть то последнее изображение,» — подумал Ковеш, вспоминая удручающий итог презентации Кирша, которую они смотрели на его огромном телефоне. Эта новость повлияет на любого человека, не только на религиозного.

    Сейчас, несмотря на несколько дней размышлений, раввин Ковеш, по его ощущениям, все еще не приблизился к пониманию того, что делать с предоставленной Киршем информацией.

    Он сомневался и в том, что Вальдеспино с аль-Фадлом пришли к какой- либо ясности. Два дня назад эти трое общались по телефону, но разговор не был продуктивным.

    — Друзья мои, — начал Вальдеспино. — Очевидно, презентация мистера Кирша была возмутительна… во многих аспектах. Я убеждал его позвонить и обсудить ее со мной подпробнее, но он замолчал. Теперь, я полагаю, нам нужно принять решение.

    — Я свое решение принял, — сказал аль-Фадл. — Мы не можем сидеть сложа руки. Нужно взять ситуацию под контроль. У Кирша в привлекательную для публики форму облечено презрение к религии, и он обставит свое открытие так, чтобы нанести максимальный ущерб будущему всякой веры. Мы должны действовать активно. Нужно самим объявить об этом открытии. Незамедлительно. Нужно выставить его в должном свете, чтобы смягчить удар, и сделать его, насколько возможно, безопасным для верующих и духовенства.

    — Как я понимаю, мы обсуждали вопрос публичности, — сказал Вальдеспино, — но к сожалению, я не могу себе представить, как можно донести эту информацию безопасным способом. — Он тяжело вздохнул. — Еще есть проблема нашего обязательства перед мистером Киршем в сохранении его секрета.

    — Верно, — ответил аль-Фадл, — и мне тоже не хочется нарушать то обещание, но мне кажется, мы должны выбрать меньшее из зол и действовать во имя более важного блага. мы подверглись нападкам — мусульмане, иудаисты, христиане, индуисты, приверженца всех подобных религий — и принимая во внимание, что наши верования сходятся в фундаментальных истинах, которые ставит под сомнение мистер Кирш, мы просто обязаны представить этот материал способом, который не нанесет вреда нашим сообществам.

    — Боюсь, что от этого не будет никакого толку, — сказал Вальдеспино.

    — Если тешить себя иллюзией, что можно предать гласности новость от Кирша, то единственный жизнеспособный подход — вызвать сомнение в его открытии — чтобы дискредитировать его до того, как он обнародует свое послание.

    — Эдмонда Кирша? — возразил аль-Фадл. — Блистательного ученого, который никогда и ни в чем не ошибался? Разве не были мы все вместе на встрече с Киршем? Его презентация была убедительна.

    — Не убедительнее презентаций Галилея, Бруно или Коперника в свое время, — пробормотал Вальдеспино. — Религии уже попадали в столь затруднительное положение. Просто наука опять постучалась к нам в дверь.

    — Только на более глубоком уровне, чем открытия физики и астрономии! — воскликнул аль-Фадл. — Кирш бросает вызов основам всего

    — всем фундаментальным истинам, в которые мы верим! Как угодно можно трактовать историю, но не забывайте, что несмотря на всяческие попытки вашего Ватикана заставить молчать людей, подобных Галилею, его наука в конечном счете взяла верх. Это сделает и Кирш. И нет способа это предотвратить.

    Наступила глубокая тишина.

    — Моя позиция по вопросу проста, — сказал Вальдеспино. — Я сожалею, что Эдмонд Кирш сделал такое открытие. Боюсь, что мы не готовы совладать с его находками. И я бы с уверенностью предпочел, чтобы эта информация не вышла на свет Божий. — Он выдержал паузу. — В то же время, я верю, что мировые события происходят по провидению Божию. Может быть, в результате молитвы Бог обратится к мистеру Киршу и убедит его изменить решение о предании гласности этого открытия.

    Аль-Фадл усмехнулся.

    — Не думаю, что мистер Кирш — человек, способный услышать глас Божий.

    — Пожалуй, — ответил Вальдеспино. — Но чудеса случаются каждый день.

    Аль-Фадл горячо парировал:

    — При всем уважении, если вы не молитесь о том, чтобы Бог покарал Кирша прежде, чем тот объявит…

    — Господа! — вмешался Ковеш в попытке смягчить растущую напряженность. — Наше решение не требует спешки. Прямо сегодня нам не нужен консенсус. Мистер Кирш сказал, что до его заявления еще месяц. Могу я предложить, чтобы мы обдумали порознь этот вопрос и снова поговорили через несколько дней? Возможно, должное направление проявится само, через размышления.

    — Мудрый совет, — ответил Вальдеспино.

    — Нам не стоит это откладывать, — предупредил аль-Фадл. — Давайте снова поговорим по телефону ровно через два дня.

    — Договорились, — сказал Вальдеспино. — Можем тогда же вынести наше окончательное решение.

    Это было два дня назад, а теперь наступило время их следующего намеченного разговора.

    Уединившийся в кабинете своего каттеджа раввин Ковеш все больше беспокоился. Намеченный на сегодня телефонный звонок задерживался уже почти на десять минут.

    Наконец, зазвонил телефон, и Ковеш схватил трубку.

    — Здравствуйте, раввин, — сказал епископ с видимым беспокойством. — Извините, что задержался. — Тут он сделал паузу. — Боюсь, что Аллама аль-Фадл не присоединится к нашему телефонному разговору.

    — Вот как? — с удивлением воскликнул Ковеш. — Все ли в порядке?

    — Не знаю. Я весь день пытаюсь с ним связаться, но Аллама будто… исчез. Никто из его коллег не знает, где он.

    Ковеш похолодел.

    — Это настораживает.

    — Согласен. Надеюсь, с ним все в порядке. К сожалению, у меня есть еще одна новость. Епископ сделал паузу, тон его голоса сделался еще более мрачным. — Я только что узнал, что Эдмонд Кирш проводит мероприятие с целью поделиться своим открытием с миром… уже сегодня вечером.

    — Сегодня?! — недоуменно вопросил Ковеш. — Он же говорил, через месяц!

    — Да, — сказал Вальдеспино. — Он солгал.

    ГЛАВА 6

    В НАУШНИКАХ ЛЭНГДОНА эхом отдавался приятный голос Уинстона.

    — Прямо перед глазами, профессор, вы увидите крупнейшее полотно нашей коллекции, хотя многие гости не сразу его заметят.

    Лэнгдон пристально взглянул через атриум музея, но не увидел ничего кроме стеклянной стены которая открывала вид сверху на лагуну.

    — Простите, видимо, я отношусь к здешнему большинству. Я не вижу картины.

    — Ну так она выставлена весьма нетрадиционным способом, — смеясь, ответил Уинстон. — Холст расположен не на стене, а на полу.

    Можно было и догадаться, подумал Лэнгдон, опуская взгляд и приблизившись настолько, чтобы увидеть прямоугольных очертаний холст, небрежно распростертый по каменному полу у его ног.

    Огромное полотно содержало всего один цвет — монохромное темно¬голубое поле — и зрители стояли по его периметру, уставившись на него сверху вниз, будто всматриваясь в небольшой пруд.

    — Площадь этой картины — примерно шесть тысяч квадратных футов, — пояснил Уинстон.

    Лэнгдон прикинул, что это в десять раз больше площади его квартиры в Кембридже.

    — Картина работы Ива Кляйна, известная под неформальным названием «Бассейн».

    Лэнгдон не мог не признать, что насыщенный оттенок этого голубого цвета давал ему ощущение, будто он готов нырнуть прямо в холст.

    — Этот цвет изобрел Кляйн, — продолжал Уинстон. — Он называется международным синим цветом Кляйна, и он утверждал, что глубина этого цвета обусловила нематериальность и безграничность его личного утопического мировосприятия.

    Лэнгдон почувствовал, что теперь Уинстон читал по сценарию.

    — Кляйн известен прежде всего своими картинами в синих тонах, но известен еще и своей вызывающей трюковой фотографией, названной «Прыжок в пустоту», которая привела к панике при публикации в 1960 году.

    Лэнгдон уже видел «Прыжок в пустоту» в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Фотография не просто приводила в легкое замешательство — на ней был отображен хорошо одетый мужчина, совершающий свой последний прыжок с высотного здания, ныряя прямо на мостовую. На самом деле изображение было фототрюком — блестяще продуманным и дьявольски ретушированным при помощи бритвенного лезвия, задолго до появления «Фотошопа».

    — Вдобавок, — сказал Уинстон, — Кляйн сочинил еще и музыкальную пьесу «Монотонная тишина», в которой симфоническим оркестром целых двадцать минут исполняется единственный ре-мажорный аккорд.

    — И люди это слушают?

    — Тысячами собираются. Первая часть состоит всего из одного аккорда. Во второй части оркестр сидит неподвижно и исполняет «полную тишину» в течение двадцати минут.

    — Вы, наверное, шутите?

    — Нет, я вполне серьезно. В защиту произведения можно сказать, что оно было, пожалуй, не настолько скучным, как это можно себе представить; на сцене были еще и три обнаженные женщины, густо намазанные голубой краской и катающиеся поблизости по гигантским холстам.

    Хотя Лэнгдон посвятил лучшие годы своей карьеры изучению живописи, его беспокоило, что он толком не научился оценивать произведения, предлагавшиеся мировым авангардом. Привлекательность современного искусства оставалась для него загадкой.

    — Не хотелось бы проявить неуважение, Уинстон, но должен вам сказать, что мне зачастую трудно определить, где современная живопись, а где просто экзотика.

    Ответил Уинстон невозмутимо.

    — Что ж, такой вопрос часто возникает, не так ли? В вашем мире классического искусства произведения почитают за искусство их выполнения художником — а именно, насколько искусно он прикладывает кисть к холсту или долото к камню. В современном же искусстве шедевр зачастую заключен в идее, а не в исполнении. Например, кто угодно смог бы сочинить сорокаминутную симфонию состоящую всего из одного аккорда и тишины, но идея эта возникла именно у Ива Кляйна.

    — Неплохое объяснение.

    — Разумеется, скульптура FOG* — типичный пример концептуального искусства. У художницы возникла идея — пропустить под мостом перфорированные трубы и напустить на лагуну туман — однако создано произведение было местными водопроводчиками. — Тут Уинстон сделал паузу. — Хотя я лично ставлю высшие баллы художнице — за использование носителя в качестве кода.

    * Туман (англ.)

    — Fog — это аббревиатура?

    — Да. Зашифрованное посвящение архитектору здания музея.

    — Фрэнку Гери?

    — Фрэнку О. Гери*, — поправил его Уинстон.

    * Frank O. Gehry

    — Умно.

    Когда Лэнгдон направился к окнам, Уинстон произнес:

    — Отсюда у вас хороший вид на паучиху. Вы уже видели «Маман» по дороге сюда?

    Лэнгдон посмотрел в окно через лагуну на огромную скульптуру паучихи на площади. — Да, такую пропустить трудно.

    — Из вашего тона я заключаю, что вы — не ее поклонник.

    — Пытаюсь стать таковым, — Лэнгдон призадумался. — Как любитель классики, я здесь немного не в своей тарелке.

    — Интересно, — сказал Уинстон. — А я предполагал, что вы больше, чем кто-либо, оцените «Маман». Она ведь прекрасный пример классического представления о сочетаемости предметов. По существу, вы могли бы при желании использовать ее в преподавательской аудитории при очередном изложении этой концепции.

    Лэнгдон разглядывал паучиху, не находя ничего подобного. Когда доходило до преподавания сочетаемости, он предпочитал что-либо более традиционное.

    — Думаю, я обошелся бы скульптурой Давида.

    — Да, Микеланджело — это золотой стандарт, — причмокнув, отозвался Уинстон, — он блестяще расположил Давида в женоподобном контрапосте, расслабленным запястьем придерживающего незаряженную пращу, что придает ему женственную уязвимость. И все же глаза Давида излучают убийственную решимость, его сухожилия и вены вздуты от предвкушения убийства Голиафа. Работа одновременно нежная и убийственно сильная.

    Лэнгдон был впечатлен описанием и пожелал, чтобы у его собственных учеников было четкое понимание шедевра Микеланджело.

    — «Маман» не отличается от «Давида» — заметил Уинстон. — Столь же дерзкое сочетание противоположных архетипических принципов. В природе «черная вдова» — существо пугливое, хищница, которая завлекает свои жертвы в паутину и убивает их. Хоть она и убийца, здесь она изображена с развившимся яичным мешком, приготовившейся дать новую жизнь, что делает ее хищницей и основательницей рода одновременно — мощный стан, возвышающийся на невероятно стройных лапах, что придает ей и силу и хрупкость. Маман можно было бы назвать Давидом наших дней, если позволите.

    — Не позволю, — улыбнувшись, отозвался Лэнгдон, — но должен признать, ваш анализ дает мне пищу для размышлений.

    — Хорошо, тогда давайте, я покажу вам всего один, заключительный экспонат. Вышло так, что это оригинал работы Эдмонда Кирша.

    — Вот как? Я и не знал, что Эдмонд — художник.

    Уинстон рассмеялся.

    — Я предоставлю вам самому об этом судить.

    Лэнгдон позволил Уинстону провести себя мимо окон к вместительной нише, где перед висевшим на стене большим комом высушенной грязи уже собралась группа гостей. Поначалу сей ком затвердевшей глины напомнил Лэнгдону ископаемый музейный экспонат. Но в этой грязи не было окаменелостей. Вместо этого в ней были грубо выгравированные отметины, похожие на такие, что мог бы вывести ребенок палкой в незастывшем цементе.

    Толпа не впечатлилась.

    — Это сделал Эдмонд? — заропотала одетая в норку женщина с увеличенными ботоксом губами. — Не понимаю.

    В Лэнгдоне проснулся преподаватель.

    — Вообще-то, это весьма умно, — вмешался он. — Пока что это мой любимый экспонат во всем музее.

    Женщина повернулась, взглянув на него чуть ли не с презрением.

    — Да неужели? Так просветите же меня.

    — С удовольствием. — Лэнгдон приблизился к группе отметин, грубо нацарапанных на поверхности глины.

    — Ну, прежде всего, — сказал Лэнгдон, — Эдмонд гравировал этот кусок глины в знак почтения к самому раннему письменному языку человечества — клинописи.

    Женщина моргнула, с неуверенностью разглядывая.

    — Три глубоких отметины в середине, — продолжил Лэнгдон, отображают слово «рыба» на ассирийском. Это называется пиктограммой. Если внимательно посмотреть, можно представить устремленный вправо открытый рыбий рот, а также треугольные чешуйки на ее теле.

    Собравшаяся толпа подняла головы, изучая вновь эту работу.

    — А если вы посмотрите сюда, — сказал Лэнгдон, указав на ряд углублений слева от рыбы, — то увидите, что Эдмонд сделал отпечатки в грязи, чтобы представить исторический эволюционный путь рыбы на землю.

    Головы начали с благодарностью кивать.

    — И наконец, — сказал Лэнгдон, — асимметричная звездочка справа — символ, который оказывается потребляет рыба — является одним из самых старых исторических символов для Бога.

    Накачанная ботоксом женщина обернулась и хмуро посмотрела на него.

    — Рыба ест Бога?

    — Очевидно, так. Это — игривая версия Дарвинской рыбы — эволюционная религия потребления. — Лэнгдон непринужденно пожал плечами. — Как я сказал, довольно умно.

    Уходя Лэнгдон слышал, как за спиной бормотала толпа, а Уинстон рассмеялся.

    — Очень забавно, профессор! Эдмонд оценил бы вашу импровизированную лекцию. Не многие люди могут это расшифровать.

    — Что ж, — сказал Лэнгдон, — вообще-то это моя работа.

    — Да, и теперь я понимаю, почему мистер Кирш попросил меня считать вас экстра-специальным гостем. На самом деле он попросил меня показать вам то, что не придется испытать сегодня вечером ни одному из гостей.

    — Боже, и что же это будет?

    — Направо от главных окон вы видите коридор, который огорожен?

    Лэнгдон пристально посмотрел направо.

    — Вижу.

    — Хорошо. Прошу следуйте за мной.

    С сомнением Лэнгдон повиновался последовательным инструкциям Уинстона. Он пошел к входу в коридор, и убедившись дважды, что никто не наблюдает, осторожно протиснулся за стойки и проскользнул по коридору с глаз долой.

    Теперь, оставив слева толпу атриума, Лэнгдон прошел тридцать футов к металлической двери с цифровой клавиатурой.

    — Наберите эти шесть цифр, — сказал Уинстон, сообщив Лэнгдону код.

    Лэнгдон ввел код, и дверь открылась.

    — Отлично, профессор, прошу входите.

    Лэнгдон постоял минуту, сомневаясь, что ожидать. Наконец, собравшись с духом, он открыл дверь. Пространство внутри было абсолютно темным.

    — Я включу для вас свет, — сказал Уинстон. — Прошу входите и закройте дверь.

    Лэнгдон медленно зашел, вглядываясь в темноту. Он закрыл за собой дверь, и замок щелкнул.

    Постепенно по краям комнаты начал загораться мягкий свет, освещая необычайно похожее на пещеру пространство — одиночную зияющую камеру, вроде самолетного ангара для парка аэробусов.

    — 34 тысячи квадратных метров, — сообщил Уинстон.

    Комната полностью затмевала атриум.

    Когда свет разгорелся ярче, Лэнгдон увидел группу массивных форм на полу — семь или восемь призрачных силуэтов — словно динозавров, пасущихся в ночи.

    — Что, черт побери, я вижу перед собой? — потребовал объяснить Лэнгдон.

    — Это называется «Материя времени». — Улыбающийся голос Уинстона прозвучал в наушниках Лэнгдона. — Это самое тяжелое произведение искусства в музее. Более двух миллионов фунтов.

    Лэнгдон по-прежнему проявлял нетерпение.

    — Но почему я здесь один?

    — Как я говорил, мистер Кирш попросил показать вам эти замечательные объекты.

    Свет разгорелся до полной силы, наполняя обширное пространство мягким свечением, и Лэнгдон в недоумении уставился на развернувшуюся перед ним сцену.

    Он вошел в параллельную вселенную.

    ГЛАВА 7

    АДМИРАЛ ЛУИС АВИЛА прибыл к пропускному пункту музея и взглянул на часы — убедиться, что явился в назначенное время.

    Точно вовремя.

    Он представил свой Documento Nacional de Identidad* сотрудникам, ведущим список гостей. На мгновение пульс у Авилы ускорился — когда его фамилия не нашлась в списке. Наконец, ее нашли в самом низу — как добавленную в последний момент — и Авиле позволили войти.

    * Государственное удостоверение личности (исп.)

    «Точно, как обещал мне Регент». Как он совершил этот подвиг, Авила понятия не имел. Список гостей сегодняшнего вечера был железным.

    Он проследовал к металлодетектору, где достал телефон и положил его на поднос. Потом с величайшей осторожностью извлек из кармана кителя необычайно громоздкий комплект четочных бусин и выложил его поверх телефона.

    «Спокойно, говорил он себе. Очень спокойно».

    Охранник сделал ему знак пройти через металлодетектор и перенес поднос с личными предметами на другую сторону.

    — Que rosario tan bonito,* — заметил охранник, любуясь металлическими четками, состоявшими из прочной цепочки с бусинами и толстого скругленного креста.

    * Какие красивые четки (исп.)

    — Gracias,* — ответил Авила. Я их сам собрал.

    * Спасибо (исп.)

    Авила прошел через детектор без инцидентов. С другой стороны он забрал свой телефон и четки, аккуратно сунул их в карман, а потом проследовал на второй контрольный пункт, где ему предоставили необычную звуковую гарнитуру.

    «Аудиоэкскурсия мне не нужна, — подумал он. — Мне нужно сделать свое дело».

    Пройдя через атриум, он осторожно выбросил гарнитуру в мусорную корзину.

    Сердце его заколотилось, когда он окинул взглядом здание в поиске уединенного места для встречи с Регентом, чтобы дать ему знать о своем благополучном проходе внутрь.

    «Во имя Бога, страны и короля, — подумал он. Но во имя Бога прежде всего».

    В этот момент, в самой глубине лунной пустыни за пределами Дубая, достопочтенный семидесятивосьмилетний Аллама, Саид аль-Фадл, напрягся в агонии, проползая по глубокому песку. Он не мог ползти дальше.

    Кожа аль-Фадла была сожжена и вздулась, его горло настолько пересохло, что он едва мог перевести дыхание. Песчаные ветры ослепили его несколько часов назад, и все же он полз. В какой-то момент он подумал, что услышал отдаленный звук багги, но возможно это было просто завывание ветра. Вера аль-Фадла в то, что Бог спасет его, уже давно прошла. Грифы больше не кружили; они шли рядом с ним.

    Убивший вчера аль-Фадла высокий испанец не произнес ни слова, когда пригнал машину Алламы в эту огромную пустыню. По прошествии часа езды испанец остановился и выкинул аль-Фадла из машины, оставив его в темноте без еды и воды.

    Похититель аль-Фадла не оставил никаких указаний о своей личности или каких-либо объяснений своим действиям. Единственный возможный намек замеченный аль-Фадлом: странная метка на правой ладони человека — символ, который он не узнал.

    Часами аль-Фадл пробирался сквозь песок и бесцельно кричал о помощи. Теперь, когда вконец обезвоженный клерик рухнул в обжигающий песок и почувствовал, как его сердце останавливается, он задал себе тот же вопрос, который он задавал часами.

    «Возможно, кто-то хочет моей смерти?»

    Пугало то, что он смог придумать лишь один логичный ответ.

    ГЛАВА 8

    Взгляд Роберта Лэнгдона скользил от одной колоссальной формы к другой. Каждый объект представлял из себя устремленный вверх лист закаленной стали, элегантно закрученный и рискованно установленный на свой край, уравновешивающий сам себя и создающий свободно стоящую стену. Дугообразные стены почти в пятнадцать футов высотой были закручены в разные текучие формы — волнистую ленту, открытый круг, свободный локон.

    — «Материя времени», — повторил Уинстон. И художник — Ричард Серра. Использование стен неподдерживаемого типа в такой тяжелой среде создает иллюзию нестабильности. Но на самом деле все они очень надежны. Представьте, что долларовая банкнота скручивается вокруг карандаша. Как только карандаш удалить, свернутая купюра совершенно спокойно останется стоять на собственном крае, удерживаемая своей геометрией.

    Лэнгдон сделал паузу и пристально посмотрел вверх на огромный круг рядом с собой. Он был изготовлен из окисленного металла жженого медного оттенка и сырого, органического качества. Этот кусок создавал одновременно иллюзию большой силы и тонкого чувства равновесия.

    — Профессор, вы заметили, как эта первая форма не до конца смыкается?

    Лэнгдон продолжил движение по кругу и увидел, что концы стены не совсем сходятся, как будто ребенок попытался нарисовать круг, но пропустил точку соединения.

    — Перекошенное соединение создает проход, который привлекает посетителя внутрь, чтобы исследовать отрицательное пространство.

    «Если только этот посетитель не страдает клаустрофобией» — подумал Лэнгдон, быстро продвигаясь.

    — Так же, — произнес Уинстон, — вы видите перед собой три волнистые стальные ленты, образующие условно параллельную конструкцию и располагающиеся достаточно близко, чтобы сформировать два змеевидных туннеля длиной более ста футов. Их называют Змеей, и нашим юным посетителям нравится бегать через нее. Более того, двое посетителей, стоящие по разным концам, могут говорить шепотом и идеально слышать друг друга, будто стоят лицом к лицу.

    — Поразительно, Уинстон, но вы можете объяснить, зачем Эдмонд попросил вас показать мне эту галерею. Он знает, что я не понимаю таких вещей.

    Уинстон ответил:

    — Он просил показать вам кое-что определенное под названием Закрученная спираль, которая располагается в дальнем правом углу. Вы видите ее?

    Лэнгдон прищурился. Та самая, что виднеется в полумиле отсюда?

    — Да, вижу.

    — Прекрасно, давайте подойдем ближе.

    Предварительно осмотрев огромное пространство вокруг, Лэнгдон направился к отдаленной спирали, пока Уинстон продолжал говорить.

    — Слышал, профессор, что Эдмонд Кирш — ярый поклонник вашей деятельности, в частности ваших мыслей о взаимодействии всевозможных религиозных традиций на протяжении истории, их эволюции и того, как это отражалось в искусстве. Во многих аспектах область теории игр и прогнозирующих вычислений Эдмонда весьма схожа — анализируется рост различных систем и предсказывается их развитие с течением времени.

    — Что ж, он явный эксперт в этом. В конце концов, его называют современным Нострадамусом.

    — Да. Хотя сравнение немного оскорбительно, на мой взгляд.

    — Почему вы так говорите? — возразил Лэнгдон. — Нострадамус — самый известный предсказатель всех времен.

    — Не хочу спорить, профессор, но Нострадамус написал около тысячи расплывчато сформулированных катренов, которые больше четырех столетий использовались в изобретательных статьях суеверных людей, ищущих смысл там, где его нет… все, от Второй мировой войны до смерти принцессы Дианы и атаки на Всемирный торговый центр. Полный абсурд. Для сравнения, Эдмонд Кирш опубликовал ограниченное число очень конкретных прогнозов, которые сбылись за крайне малый промежуток времени — облачные вычисления, беспилотные автомобили, процессор, работающий лишь на пяти атомах. Мистер Кирш — не Нострадамус.

    «Признаю, — подумал Лэнгдон. — Отмечалось, что Эдмонд Кирш вызывал сильную лояльность среди тех, с кем работал, и, видимо, Уинстон был одним из преданных последователей Кирша».

    — Вам нравится моя экскурсия? — спросил Уинстон, меняя тему.

    — И очень даже. Браво Эдмонду за совершенствование технологии дистанционных экскурсий.

    — Да, эта система была мечтой Эдмонда много лет, и он потратил бесчисленное количество времени и денег, разрабатывая ее в тайне.

    — В самом деле? Технология не кажется такой уж сложной. Должен признать, сначала я был настроен скептически, но вы меня убедили — это была довольно интересная беседа.

    — Великодушно с вашей стороны, однако, я надеюсь, что сейчас не испорчу все, раскрыв правду. Боюсь, я был не до конца честен с вами.

    — Простите?

    — Прежде всего, мое настоящее имя Арт, а не Уинстон.

    Лэнгдон засмеялся.

    — Экскурсовод музея по имени Арт?* Ну, я не осуждаю вас за использование псевдонима. Рад знакомству, Арт.

    * Art — искусство (англ.)

    — Более того, когда вы спросили, почему я просто не сопровождаю вас лично, я дал определенный ответ: мистер Кирш не хочет собирать большую толпу в музее. Но ответ был неполным. Есть еще одна причина, по которой мы разговариваем через гарнитуру, а не лично. — Он сделал паузу. — По сути я неспособен к физическому передвижению.

    — Ох… мне очень жаль. — Лэнгдон представил Арта, сидящего в инвалидном кресле в контакт-центре, и сожалел, что тот будет чувствовать неловкость, объясняя свое состояние.

    — Не нужно жалеть меня. Уверяю вас, ноги будут выглядеть достаточно странно. Видите ли, я не такой, каким вы меня представляете.

    Лэнгдон замедлил шаг.

    — О чем это вы?

    — «Арт» не совсем имя, это аббревиатура. Сокращение от «artificial»*, хотя мистер Кирш предпочитает слово «синтетический». — Голос замолчал на мгновение. — Правда в том, профессор, что сегодня вы взаимодействовали с синтетическим экскурсоводом. Своего рода компьютером.

    * artificial — искусственный (англ.)

    Лэнгдон в недоумении оглянулся по сторонам.

    — Это какая-то шутка?

    — Вовсе нет, профессор. Я вполне серьезно. Эдмонд Кирш провел десятилетие и потратил почти миллиард долларов в области синтетического разума, и сегодня вы один из первых воспользовались плодами его труда. Всю вашу экскурсию провел искусственный гид. Я не человек.

    Лэнгдон на мгновение не поверил в это. Стиль речи и грамматика были идеальными, и за исключением слегка неловкого смеха он казался прекрасным оратором, с которым когда-либо в своей жизни сталкивался Лэнгдон. Кроме того, сегодня их шутки охватывали широкий и специфический ряд тем.

    «Я под наблюдением, — понял теперь Лэнгдон, осматривая стены в поисках скрытых видеокамер. Он подозревал, что оказался невольным участником странной части «эмпирического искусства» — искусно устроенного театра абсурда. — Словно крыса в лабиринте».

    — Мне от этого не совсем комфортно, — объявил Лэнгдон, и его голос раздался эхом по пустынной галерее.

    — Примите мои извинения, — сказал Уинстон. — Это понятно. Я ожидал, что эта новость вам покажется сложной для восприятия. Полагаю, именно поэтому Эдмонд попросил меня привести вас сюда в частное пространство, отдельно от остальных. Эта информация не раскрывается другим гостям.

    Взгляд Лэнгдона блуждал в тусклом пространстве в поисках других людей.

    — Как вы, без сомнения, знаете, — продолжал голос, неистово озадаченный дискомфортом Лэнгдона, — человеческий мозг — это двоичная система — связи между нейронами либо работают, либо нет — они включены или выключены, как компьютерный переключатель. У мозга более ста триллионов переключателей, а это значит, что создание мозга — это не столько вопрос технологии, сколько вопрос масштаба.

    Лэнгдон едва слушал. Он снова пошел, сосредоточив внимание на знаке «Выход» со стрелкой, указывающей на дальний конец галереи.

    — Профессор, я понимаю, при сходстве моего голоса с человеческим трудно воспринять его, как воспроизведенный машиной, но на самом деле речь — легкая часть. Даже устройство для чтения электронной книги за девяносто девять долларов выполняет вполне достойную работу по имитации человеческой речи. Эдмонд же инвестировал миллиарды.

    Лэнгдон остановился.

    — Если вы компьютер, скажите мне вот что. На какой отметке остановился промышленный индекс Доу-Джонса на момент закрытия двадцать четвертого августа 1974 года?

    — Это была суббота, — незамедлительно ответил голос. — Так что торги не открывались.

    Лэнгдон почувствовал легкий озноб. Он выбрал дату в шутку. Один из побочных эффектов его эйдетической памяти заключался в том, что даты навсегда укладывались в его голове. В ту субботу праздновали день рождения его лучшей подруги, и Лэнгдон отлично помнил праздник у бассейна. На Хелене Вули было синее бикини.

    — Однако, — немедленно добавил голос, — в предыдущий день, пятницу, двадцать третьего августа, промышленный индекс Доу-Джонса остановился на момент закрытия на отметке 686.80, ниже на 17.83 пункта с потерей 2.53 процента.

    Лэнгдон на мгновение потерял дар речи.

    — Я с радостью подожду, — зазвенел голос, — если вы захотите проверить данные на своем смартфоне. Хотя мне ничего не остается, как отметить в этом иронию.

    — Но… я не…

    — Проблема с искусственным интеллектом, — продолжил голос с легким британским акцентом, который теперь казался более странным чем когда-либо, — это не быстрый доступ к данным, которые действительно довольно просты, а скорее способность различить, как данные связаны и запутаны — я полагаю, этим вы выделяетесь, разве нет? Взаимосвязь идей? Это одна из причин, по которой мистер Кирш хотел проверить мои способности именно на вас.

    — Проверить? — переспросил Лэнгдон. — Меня?

    — Вовсе нет. — Опять этот неловкий смех. — Проверить меня. Проверить, смогу ли я убедить вас, что я человек.

    — Тест Тьюринга.

    — Точно.

    Тест Тьюринга, припомнил Лэнгдон, это испытание, предложенное дешифровщиком Аланом Тьюрингом для оценки способности машины вести себя идентично человеку. По сути судья (человек) слушал разговор между машиной и человеком. И если судье не удавалось определить кто из участников человек, тогда полагали, что тест Тьюринга пройден. Знаменитое испытание Тьюринга прошло в 2014 году в Королевском обществе Лондона. С тех пор технология искусственного интеллекта прогрессировала с ослепительной скоростью.

    — До сих пор сегодня, — продолжил голос, — ни один из наших гостей ничего не заподозрил. Они все наслаждались.

    — Погодите, все здесь сегодня разговаривают с компьютером?!

    — Технически, все говорят со мной. Я в состоянии легко решить несколько задач. Вы слышите мой голос по умолчанию — голос, который предпочитает Эдмонд — но другие слышат другие голоса или языки. На основе ваших данных как американского ученого, мужчины я по умолчанию выбрал для вас британский мужской акцент. Я предсказал, что это вызовет больше доверия, чем, например, молодая женщина с южным протяжным произношением.

    Он только что назвал меня шовинистом?

    Лэнгдон вспомнил о популярной записи, распространенной в интернете несколько лет назад: руководителю бюро журнала Time Magazine Майклу Шереру позвонил телемаркетинговый робот с пугающе человеческим голосом, и Шерер опубликовал запись онлайн-звонка, чтобы все могли послушать.

    Это было много лет назад, осознал Лэнгдон.

    Лэнгдон знал, что Кирш много лет занимался искусственным интеллектом, время от времени появляясь на обложках журналов, чтобы объявить о различных прорывах. Видимо, его детище «Уинстон» олицетворяло текущее положение дел Кирша.

    — Понимаю, все происходит быстро, — продолжил голос, — но мистер Кирш поручил показать вам спираль, рядом с которой вы сейчас стоите. Он просил вас войти внутрь и добраться до самого центра.

    Лэнгдон всмотрелся в узкий извилистый проход и почувствовал, как мышцы сжимаются. Эдмонд задумал студенческий розыгрыш?

    — Можете просто сказать, что там? Я не большой поклонник тесных пространств.

    — Интересно, я не знал этого о вас.

    — Я не упомянул о клаустрофобии в своей онлайн-биографии, — подловил себя Лэнгдон, все еще с трудом понимая, что говорит с машиной.

    — Вам не стоит бояться. В центре спирали достаточно много пространства, и мистер Кирш хотел, чтобы вы увидели именно центр. Но прежде чем войти, Эдмонд попросил вас снять гарнитуру и оставить ее здесь на полу.

    Лэнгдон посмотрел на ужасающую конструкцию и засомневался.

    — Вы не идете со мной?

    — Видимо, нет.

    — Знаете, все это очень странно, и я не совсем…

    — Профессор, учитывая, что Эдмонд привел вас на все это событие, есть небольшая просьба, чтобы вы немного приблизились к этому произведению искусства. Дети делают это каждый день и выживают.

    Лэнгдона никогда не отчитывал компьютер, если это было на самом деле, но резкий комментарий возымел желаемый эффект. Он снял наушники и аккуратно положил их на пол, поворачиваясь к входу в спираль. Высокие стены образовывали узкий изгибающийся каньон, который скрывался из вида, исчезая во тьме.

    — Ничего не случится, — сказал он ни к кому не обращаясь.

    Лэнгдон глубоко вздохнул и вошел в каньон.

    Дорожка извивалась дальше, чем он себе представлял, извиваясь без конца, и Лэнгдон вскоре уже не знал, сколько поворотов он сделал. При каждом повороте по часовой стрелке проход становился все теснее и широкие плечи Лэнгдона теперь почти касались стен. Дыши, Роберт. Казалось, как будто наклонные металлические листы могут рухнуть внутрь в любой момент и раздавить его под тоннами стали.

    Зачем я это делаю?

    Лэнгдон хотел было развернуться и пойти обратно, но через мгновение проход резко закончился и вывел его на большое открытое пространство. Как и было обещано, комната оказалась больше, чем он ожидал. Лэнгдон быстро вышел из туннеля в открытое пространство и выдохнул, обнимая голый пол и высокие металлические стены, снова размышляя, была ли это какая-то сложная поверхностная мистификация.

    Где-то снаружи щелкнула дверь, и быстрые шаги эхом отдавались за высокими стенами. Кто-то вошел в галерею и прошел через соседнюю дверь, которую видел Лэнгдон. Шаги подошли к спирали, а затем начали кружить вокруг Лэнгдона и становились все громче с каждым поворотом. Кто-то входил в спираль.

    Лэнгдон отошел назад и стоял лицом к проходу, а шаги продолжали кружить и приближаться. Отрывистый звук усиливался, пока внезапно из туннеля не появился человек. Он был невысоким и стройным, с бледной кожей, пронзительным взглядом и непослушной копной черных волос.

    Лэнгдон долго смотрел с каменным лицом на мужчину, а затем, наконец, широко улыбнулся во все лицо.

    — Великий Эдмонд Кирш как всегда появился красиво.

    — Только один шанс произвести первое впечатление, — приветливо ответил Кирш. — Я скучал по тебе, Роберт. Спасибо, что пришел.

    Двое мужчин обменялись сердечными объятиями. Похлопывая своего старого друга по спине, Лэнгдон почувствовал, что Кирш похудел.

    — Ты потерял вес, — произнес Лэнгдон.

    — Я стал веганом, — ответил Кирш. — Легче, чем шарик.

    Лэнгдон рассмеялся.

    — Ну, приятно видеть тебя. И, как обычно, ты заставил меня почувствовать себя слишком разодетым.

    — Кто, я? — Кирш взглянул на свои черные зауженные джинсы, отутюженную белую футболку с треугольным вырезом и кожаную куртку «пилот». — Это от кутюр.

    — Белые шлепанцы от кутюр?

    — Шлепанцы?! Они от итальянца Феррагамо.

    — И полагаю, стоят дороже всего моего костюма.

    Эдмонд подошел и осмотрел этикетку классического пиджака Лэнгдона.

    — На самом деле, — сказал он, тепло улыбаясь, — это довольно приятные фраки. Это близко.

    — Должен сказать тебе, Эдмонд, твой искусственный друг Уинстон… очень выбивает из колеи.

    Кирш засиял.

    — Невероятно, правда? Ты не поверишь, что мне удалось совершить с искусственным интеллектом в этом году — беспрецедентный прорыв. Я разработал собственные технологии, позволяющие машинам решать проблемы и самостоятельно контролировать себя совершенно новыми способами.

    Лэнгдон заметил, что за прошлый год вокруг мальчишеских глаз Эдмонда появились глубокие складки. Мужчина выглядел усталым.

    — Эдмонд, ты не хочешь рассказать, почему привел меня сюда?

    — В Бильбао или в спираль Ричарда Серра?

    — Давай начнем со спирали, — ответил Лэнгдон. — Ты знаешь, что у меня клаустрофобия.

    — Точно. Сегодня все выталкивало людей из их зоны комфорта, — сказал он с ухмылкой.

    — Это всегда твоя особенность.

    — Кроме того, — добавил Кирш, — мне нужно было поговорить с тобой, и я не хотел, чтобы меня заметили перед шоу.

    — Потому что рок-звезды никогда не общаются с гостями до концерта?

    — Правильно! — в шутку ответил Кирш. — Рок-звезды по волшебству появляются на сцене в клубах дыма.

    Свет наверху внезапно погас и снова включился. Кирш приподнял рукав и посмотрел на часы. Потом он взглянул на Лэнгдона, выражение его лица внезапно стало серьезным.

    — Роберт, у нас мало времени. Сегодня вечером потрясающий случай для меня. В сущности, это станет необыкновенной возможностью для всего человечества.

    Лэнгдон почувствовал нетерпение.

    — Недавно я сделал научное открытие, — сказал Эдмонд. — Это прорыв, который будет иметь далеко идущие последствия. Почти никто на земле не знает об этом, и сегодня вечером — очень скоро — я выступлю с обращением к миру и объявлю о том, что я открыл.

    — Я не знаю, что сказать, — ответил Лэнгдон. — Это звучит восхитительно.

    Эдмонд понизил голос, и его тон стал необычайно напряженным.

    — Прежде чем обнародовать эту информацию, Роберт, мне нужен твой совет. — Он сделал паузу. — Боюсь, от этого может зависеть моя жизнь.

    ГЛАВА 9

    Молчание установилось между двумя мужчинами внутри спирали.

    — Мне нужен твой совет… Боюсь, моя жизнь зависит от этого.

    Слова Эдмонда тяжело повисли в воздухе и Лэнгдон увидел беспокойство в глазах друга.

    — Эдмонд? Что происходит? Что с тобой?

    Свет над головой погас и снова включился, но Эдмонд не обратил на это внимания.

    — Для меня это был значимый год, — начал он, переходя на шепот. — Я работал в одиночку над крупным проектом, который привел к инновационному открытию.

    — Звучит замечательно.

    Кирш кивнул.

    — Это действительно так, и словами трудно описать, до чего я счастлив поделиться сегодня этим открытием с миром. Оно приведет к серьезной смене парадигм. Я не преувеличиваю, когда говорю, что последствия моего открытия будут соразмерны революции Коперника.

    На мгновение Лэнгдон подумал, что его друг шутит, но выражение лица Эдмонда оставалось предельно серьезным.

    «Коперника? Смирение никогда не являлось одной из сильных сторон Эдмонда, но это утверждение прозвучало почти нелепо». Николай Коперник был отцом гелиоцентрической модели (верил в то, что планеты вращаются вокруг Солнца), которая разожгла научную революцию в 1500-х годах и полностью уничтожила давнее учение церкви о том, что человечество занимало центр Вселенной Бога. Его открытие церковь осуждала в течение трех столетий, но ущерб был нанесен, и мир навсегда переменился.

    — Я вижу, ты скептически настроен, — сказал Эдмонд. — Лучше, если бы я сказал Дарвина?

    Лэнгдон улыбнулся.

    — То же самое.

    — Ладно, тогда позволь спросить вот что: каковы два фундаментальных вопроса, которые возникали перед человечеством за всю историю?

    Лэнгдон задумался.

    — Ну, вопросы наверно такие: «Как все это начиналось?» и «Откуда мы появились?»

    — Точно. И второй вопрос — просто вспомогательный для этого. Не «откуда мы родом», а…

    — Куда мы движемся?

    — Да! Эти две тайны лежат в основе человеческого опыта. Откуда мы появились? Куда мы движемся? Создание и предназначение человека. Это общечеловеческие тайны. Взгляд Эдмонда заострился, и он выжидающе посмотрел на Лэнгдона.

    — Роберт, открытие, которое я сделал… оно очень четко отвечает на оба этих вопроса.

    Лэнгдон зацепился за слова Эдмонда и за их безрассудные последствия.

    — Я… не знаю, что сказать.

    — Нет необходимости что-то говорить. Я надеюсь, что вы и я сможем найти время, чтобы поглубже подискутировать на презентации сегодня вечером, но на данный момент мне необходимо поговорить с вами о темной стороне всего этого — потенциальных последствий открытия.

    — Ты думаешь о возможных последствиях?

    — Без сомнения. Отвечая на эти вопросы, я поставил себя в прямой конфликт с веками установленными духовными учениями. Вопросы человеческого мироздания и человеческого предназначения традиционно являются областью религии. Я незваный гость, и религиям мира не понравится то, что я собираюсь объявить.

    — Интересно, — ответил Лэнгдон. — Так поэтому ты провел со мной два часа, толкуя о религии за обедом в Бостоне в прошлом году?

    — Именно так. Ты можешь припомнить мое личное поручительство, данное тебе — о том, что в нашей жизни религиозные мифы будут практически сметены научными прорывами.

    Лэнгдон кивнул. Забыть трудно. Смелость декларации Кирша запечатлелась один-в-один в живой памяти Лэнгдона.

    — Я помню. И я возразил, что религия переживала достижения науки на протяжении тысячелетий и что она служила важной цели в обществе, и хотя религия может эволюционировать, она никогда не отомрет.

    — Точно. Я уже сказал тебе, что нашел цель своей жизни — использовать научную истину для искоренения мифа о религии.

    — Да, сильно сказано.

    — И ты бросил мне вызов, Роберт. Ты утверждал, что всякий раз, когда я сталкивался с «научной истиной», которая противоречила или умаляла принципы религии, я должен был обсудить ее с религиозным ученым в надежде, что я пойму, что наука и религия часто пытаются пересказать одну и ту же историю двумя разными языками.

    — Я помню. Ученые и духовники часто пользуются разными словарями, чтобы описать одни и те же тайны Вселенной. Конфликты часто связаны с семантикой, а не с субстанцией.

    — Что ж, я последовал твоему совету, — сказал Кирш. — Ия советовался с духовными лидерами по поводу моего последнего открытия.

    — Правда?

    — Ты знаком с Парламентом мировых религий?

    — Конечно.

    Лэнгдон был большим энтузиастом группы по продвижению межконфессионального обсуждения.

    — По чистой случайности, — сказал Кирш, — парламент провел в этом году свою встречу за пределами Барселоны, примерно в часе езды от моего дома, в аббатстве Монсеррат.

    Потрясающее место, подумал Лэнгдон, побывавший на вершине горы святилища много лет назад.

    — Когда я услышал, что это происходило в течение той же недели, я планировал сделать это крупное научное заявление, я не знаю, я…

    — Ты подумал, не знамение ли это Божие?

    Кирш засмеялся.

    — Что-то вроде этого. Поэтому я позвонил им.

    На Лэнгдона это произвело впечатление.

    — Ты обратился ко всему парламенту?

    — Нет! Слишком опасно. Я не хотел, чтобы эта информация просочилась прежде чем я смог сам о ней объявить, поэтому я запланировал встречу только с тремя из них — по одному представителю от христианства, ислама и иудаизма. Наша четверка встретилась для частной беседы в библиотеке.

    — Поразительно, что они пустили тебя в библиотеку, — с удивлением сказал Лэнгдон. — Я слышал, что это святое место.

    — Я сказал им, что мне нужно укромное место для встречи — никаких телефонов, никаких камер, никаких посторонних. Они провели меня в эту библиотеку. Прежде чем что-либо сказать им, я попросил их согласиться на обет молчания. Они подчинились. На сегодняшний день они — единственные люди на земле, которые что-то знают о моем открытии.

    — Захватывающе. И как они реагировали, когда ты рассказывал им?

    Кирш выглядел сконфуженным.

    — Возможно, я провел встречу далеко не идеально. Ты знаешь меня, Роберт, когда вспыхивают страсти, дипломатия не мое занятие.

    — Да, я читал, что тебе не мешает заняться некоторыми тренировками деликатности, — сказал Лэнгдон со смехом. — Как Стиву Джобсу и многим другим гениальным провидцам.

    — Итак, в соответствии с моей тягой к откровенности, я начал наш разговор сразу сказав им правду, — что я всегда считал религию формой массового заблуждения, и что, будучи ученым, мне было трудно принять тот факт, что миллиарды умных люди опираются на свою веру, чтобы получить утешение и руководство. Когда они спросили, почему я советовался с людьми, которых я, по-видимому, мало уважаю, я сказал им, что пытался оценить их реакцию на мое открытие, чтобы представить, как это будет воспринято религиозным миром, когда я сделаю это достоянием общественности.

    — Дипломат, как всегда — сказал Лэнгдон, морщась. — Ты знаешь, что временами честность — это не самая лучшая политика?

    Кирш взмахнул рукой.

    — Мои мысли о религии широко известны. Я думал, что они оценят прозрачность. Тем не менее, после этого я представил им свою работу, подробно объяснил, что я обнаружил, и как это все изменило. Я даже достал свой телефон и показал им видео, которое, я бы сказал, просто обескураживает. Они лишились дара речи.

    — Они, должно быть, что-то сказали, — подсказал Лэнгдон, чувствуя еще большее желание узнать, что Кирш мог бы им открыть.

    — Я надеялся на беседу, но христианский клирик заставил замолчать двух других, прежде чем они смогли вымолвить хотя бы слово. Он призвал меня пересмотреть вопрос об информировании общественности. Я сказал ему, что подумаю об этом в будущем месяце.

    — Но ты собираешься это обнародовать сегодня вечером.

    — Я знаю. Я сказал им, что мое заявление состоится через несколько недель, чтобы они не запаниковали или не попытались вмешаться.

    — А когда они выяснили про сегодняшнюю презентацию? — спросил Лэнгдон.

    — Их это не удивит. Одного из них, в частности. — Кирш встретился глазами с Лэнгдоном. — Священник, организовавший нашу встречу — епископ Антонио Вальдеспино. Ты знаешь его?

    Лэнгдон напрягся.

    — Из Мадрида?

    Кирш кивнул.

    — Он самый.

    «Вероятно, это не идеальная аудитория для радикального атеизма Эдмонда,» — подумал Лэнгдон. Вальдеспино считался могущественной фигурой в Испанской католической церкви, известной своими глубоко консервативными взглядами и сильным влиянием на короля Испании.

    — В этом году он принимал гостей от имени парламента, — сказал Кирш, — и, следовательно, как и говорил, был организатором встречи. Он предложил прийти лично, а я попросил его пригласить представителей ислама и иудаизма.

    Свет над головой опять потух.

    Кирш тяжело вздохнул, понизив голос.

    — Роберт, я хотел поговорить с тобой до своего выступления, потому что мне нужен совет. Мне нужно знать, считаешь ли ты епископа Вальдеспино опасным.

    — Опасным? — переспросил Лэнгдон. — В каком смысле?

    — Я показал ему то, что представляет угрозу его миру, и хочу знать, считаешь ли ты, что мне угрожает физическая опасность с его стороны.

    Лэнгдон тут же покачал головой.

    — Нет, это невозможно. Я не знаю, что ты ему сказал, но Вальдеспино — это столп испанского католицизма, и его связи с королевской семьей в Испании делают его чрезвычайно влиятельным… но он священник, а не киллер. Он обладает политической властью. Он может прочесть вам проповедь, но мне было бы сложно поверить, что тебе грозит какая-либо физическая опасность с его стороны.

    Кирш выглядел нерешительным.

    — Надо было видеть, как он смотрел на меня, когда я покидал Монсеррат.

    — Ты сидел в священной библиотеке монастыря и говорил епископу, что все его мировоззрение бред! — воскликнул Лэнгдон. — Ты ожидал, что он предложит тебе чай с пирожными?

    — Нет, — признался Эдмонд, — но я также не ожидал, что он оставит мне голосовое сообщение с угрозой после нашей встречи.

    — Епископ Вальдеспино звонил тебе?

    Кирш просунул руку в свою кожаную куртку и достал необычайно большой смартфон. У него был яркий бирюзовый корпус, украшенный повторяющимся шестиугольным рисунком, в котором Лэнгдон узнал знаменитый плиточный узор, созданный каталонским архитектором- модернистом Антонио Гауди.

    — Послушай, — сказал Кирш, нажимая несколько кнопок и поднимая трубку. Из динамика послышался трескучий четкий голос пожилого человека, его интонация была холодной и безжизненно-серьезной:

    Мистер Кирш, это епископ Антонио Вальдеспино. Как вам известно, я принял нашу встречу сегодня утром с глубоким беспокойством, как и двое моих коллег. Я настоятельно призываю вас немедленно позвонить мне, чтобы мы могли обсудить дальнейшее, и я снова предупреждаю вас об опасности публикации этой информации. Если вы не позвоните, то имейте в виду, что мои коллеги и я рассмотрим превентивное заявление и поделимся вашими открытиями, перефразируя их, дискредитируя и попытаемся дать обратный ход тому несказанному ущербу, который вы собираетесь причинить миру… вред, который вы явно не можете предвидеть. Я жду вашего звонка, и настоятельно рекомендую вам не подвергать сомнению мое решение.

    На этом сообщение заканчивалось.

    Лэнгдон не мог не признать, что его озадачил агрессивный тон Вальдеспино, и все же это сообщение голосовой почты не столько испугало его, сколько углубило его интерес к предстоящему заявлению Эдмонда.

    — И как же ты ответил?

    — Я не ответил, — сказал Эдмонд, засовывая телефон в карман. — Я видел в этом лишь простую угрозу. Я был уверен, что они захотят похоронить эту информацию, а не обнародовать ее сами. Более того, я знал, что неожиданное сообщение о программе сегодняшнего вечера, застанет их врасплох, поэтому меня не слишком обеспокоили их превентивные действия. Он сделал паузу, глядя на Лэнгдона. — Теперь… я не знаю, что-то в интонации его голоса… это просто пришло мне на ум…

    — Беспокоишься, что тебе грозит опасность? Сегодня вечером?

    — Нет, нет, список гостей жестко откорректирован, и в здании отличная охрана. Меня больше беспокоит то, что происходит при выходе на публику. Эдмонд вдруг пожалел, что упомянул об этом. — Это глупо. Мандраж перед выходом. Я просто хотел удостовериться в твоей интуиции.

    Лэнгдон изучающе посмотрел на своего друга. Эдмонд выглядел необычайно бледным и обеспокоенным.

    — Чутье подсказывает мне, что Вальдеспино никогда не поставит тебя в опасносное положение, как бы ты ни сердился на него.

    Опять приглушили свет, теперь сильнее.

    — Ладно, спасибо. — Кирш посмотрел на часы. — Мне нужно идти, но мы сможем встретиться позже? У этого открытия есть аспекты, которые я хотел бы обсудить.

    — Несомненно.

    — Отлично. После презентации наступит некоторый хаос, и чтобы сбежать от этого безобразия и поговорить, нам понадобится уединенное место. — Эдмонд достал визитку и принялся что-то писать на обороте. — После презентации останови такси и дай эту карточку водителю. Любой здешний таксист поймет, куда тебя отвезти. — И он вручил визитку Лэнгдону.

    Лэнгдон ожидал увидеть на обороте адрес местного отеля или ресторана. Вместо этого он увидел нечто больше похожее на шифр.

    BIO-EC346

    — Извини, вот это отдать таксисту?

    — Да, он поймет, куда ехать. Я скажу тамошней охране, чтобы тебя ждали, а я подъеду как только смогу.

    «Охране?» — Лэнгдон нахмурился, строя предположения — не является ли BIO-EC346 кодовым наименованием тайного научного клуба.

    — Удручающе простой код, друг мой. — Он подмигнул. — Ты как никто другой его раскусишь. И кстати, чтобы не оставаться без охраны, ты на моей сегодняшней презентации будешь играть кое-какую роль.

    Лэнгдон удивился.

    — Какую такую роль?

    — Не беспокойся. Делать ничего не понадобится.

    С этими словами Эдмонд Кирш направился через весь этаж к выходу по спиральной лестнице.

    — Мне нужно пробраться через служебный ход — а тебя Уинстон проведет наверх. — Он сделал паузу и обернулся. — Увидимся после мероприятия. Будем надеяться, что ты прав насчет Вальдеспино.

    — Расслабься, Эдмонд. Сосредоточься на своей презентации. Клерикалы тебе нисколько не опасны, — уверил его Лэнгдон.

    Непохоже было, чтобы Кирша это убедило.

    — Возможно, Роберт, ты изменишь свое мнение, когда услышишь, что я скоро скажу.

    ГЛАВА 10

    «Священный Престол» Римско-католической архиепархии Мадрида — Катедраль-де-ла-Альмудена — это основательный неоклассический собор, расположенный рядом с Королевским дворцом Мадрида. Построенный на месте древней мечети, собор Альмудена получил свое название от арабского аль-мудайна, что означает «цитадель».

    Согласно легенде, когда Альфонсо VI отвоевал Мадрид у мусульман в 1083 году, он стал одержим идеей переноса потерянной ценной иконы Девы Марии, погребенной в стенах цитадели для сохранности. Не в силах найти спрятанную Богоматерь, Альфонсо истово молился, пока часть стены цитадели не развалилась от взрыва и не открыла икону, до сих пор освещенную горящими свечами, с которыми она была захоронена много веков назад.

    Сегодня Дева Альмудена является святой покровительницей Мадрида, а паломники и туристы стекаются к мессе, считая привилегией молиться в соборе Альмудена перед ее образом. Драматическое местоположение церкви, разделяющее главную площадь Королевского дворца, обеспечивает дополнительную привлекательность для прихожан: возможность мельком взглянуть на входящих и выходящих из дворца.

    Вечером, в глубине собора, молодой аколит в панике метался по коридору.

    Где епископ Вальдеспино?!

    Служба вот-вот начнется!

    На протяжении десятилетий епископ Антонио Вальдеспино был главным священником и смотрителем этого собора. Давний друг и духовный советник короля, Вальдеспино был откровенным и набожным приверженцем традиций и почти не терпел обновлений. Невероятно, восьмидесятидвухлетний епископ по-прежнему надевал кандалы в течение Страстной недели и присоединялся к верующим, несущим иконы по улицам города.

    Вальдеспино, в отличие от всех, никогда не опаздывает на мессу.

    Аколит был с епископом двадцать минут назад в ризнице, как обычно помогая ему с мантией. Как только они закончили, епископ получил речь и без единого слова спешно вышел.

    Куда он делся?

    Проверив святилище, ризницу и даже частную уборную епископа, аколит теперь бросился по коридору в административную часть собора, чтобы проверить офис епископа.

    Он услышал, как вдалеке загромыхала органная труба.

    Начинается церемониальный гимн!

    Аколит скользнул в прихожую личного кабинета епископа и под закрытой дверью сквозь щель с испугом увидел лучик света. Он что, здесь?!

    Аколит тихо постучал.

    — ^Excelencia Reverendisima?*

    * Ваше высокопреосвященство? (исп.)

    Ответа не последовало.

    Постучав уже громче, он выкрикнул:

    — j^Su Excelencia?!*

    * Ваше превосходительство!? (исп.)

    По-прежнему без ответа.

    Опасаясь за здоровье старика, аколит повернул ручку и открыл дверь.

    — jCielos!* — охнул аколит, заглянул в личные покои.

    * О, боже! (исп.)

    Епископ Вальдеспино сидел за своим столом из красного дерева, уставившись в светящийся экран ноутбука. Святая митра все еще была у него на голове, внизу подстелена риза, а подбородок попросту упирался в стену. Аколит откашлялся.

    — La santa misa esta…*

    * Святая месса началась(исп.)

    — Preparada*, — оборвал его епископ, неподвижно уставившись в экран. — Padre Derida me sustituye.*

    * Все готово. Отец Дерида заменит меня(исп.)

    Аколит уставился в недоумении. Отец Дерида заменит? Молодому священнику не подобает наблюдать за субботней вечерней мессой.

    — jVete ya!* — выпалил Вальдеспино, не поднимая глаз. — Y cierra la puerta*.

    * Уходи! И закрой дверь.(исп.)

    В страхе парень послушался и немедленно скрылся, закрыв за собой дверь.

    Возвращаясь к звукам органа, аколит с удивлением размышлял, что на компьютере может настолько сильно отвлекать епископа от его обязанностей перед Богом.

    В это самое время адмирал Авила протискивался сквозь нарастающую толпу в атриуме Музея Гуггенхайма, с удивлением лицезрея гостей, беседующих через поблескивающие наушники. Звуковая экскурсия по музею была явно в виде двустороннего общения.

    Он рад был, что отказался от этого устройства.

    Сегодня никаких отвлекающих факторов.

    Он проверил часы и посмотрел на лифты. Они уже были заполнены гостями и направлялись наверх, на главное событие, поэтому Авила выбрал лестницу. Поднимаясь, он почувствовал те же волны скептицизма, что испытал прошлой ночью. Неужели я действительно стал человеком, способным убивать? Безбожные души, уничтожившие жену и ребенка, изменили его. «Мои действия одобрены высшей властью, — напомнил он себе. — В том, что я делаю, есть справедливость».

    Когда Авила поднялся до первой остановки, его взгляд привлекла женщина на ближайшем подвесном переходе. Новая испанская знаменитость, подумал он, разглядывая известную красавицу.

    Она была в облегающем белом платье с черной диагональной полосой, элегантно пересекавшей тело. Ее стройная фигура, пышные темные волосы и изящная осанка были восхитительны, и Авила заметил, что не один он на нее смотрит.

    В дополнение к одобрительным взглядам других гостей женщина в белом обратила на себя внимание двух холеных офицеров безопасности, которые внимательно следили за ней. Мужчины двигались с осторожной уверенностью пантеры и были одеты в синие пиджаки с вышитыми гербами и большими буквами GR*.

    * Guardia Real^OT.) — Королевская гвардия, независимое подразделение Вооруженных сил Испании, отвечающее за защиту короля Испании и членов его семьи.

    Авила не удивился их присутствию, и все же от их вида его пульс ускорился. Как бывший член испанских вооруженных сил он прекрасно знал, что означает GR. Эти два охранника были вооружены и хорошо обучены, как и любые телохранители на земле.

    Раз они здесь, надо мне соблюдать все предосторожности, сказал себе Авила.

    — Эй! — рявкнул мужской голос прямо позади него.

    Авила развернулся.

    Застенчивый мужчина в смокинге и черной ковбойской шляпе широко улыбнулся ему.

    — Великолепный костюм! — отметил мужчина, указывая на военную форму Авилы. — Где достать такой?

    Авила пристально посмотрел, непроизвольно сжав кулаки. «Только прослужив всю жизнь и жертвуя собой,» — подумал он.

    — No hablo ingles,* — подернув плечами ответил Авила и продолжил подниматься вверх по лестнице.

    * Я не говорю по-английски(исп.)

    На втором этаже Авила обнаружил длинный коридор и по указателям проследовал в туалет в дальнем конце. Он собирался войти, но свет в музее погас и снова включился — первый легкий толчок, побуждающий гостей начать движение наверх для презентации.

    Авила вошел в пустой туалет, выбрал последнюю кабинку и заперся внутри. Наедине теперь он почувствовал, как знакомые демоны пытаются проникнуть внутрь него, угрожая затянуть его в пропасть.

    Пять лет, а воспоминания по-прежнему преследуют меня.

    Авила с негодованием отмахнулся от ужасов своего сознания и достал из кармана четки. Нежно повесил их на дверной крючок для плаща. Пока бусины и распятие мирно покоились перед ним, он любовался своей ручной работой. Благочестивый верующий мог бы ужаснуться тому, что кто-то посмел осквернить четки созданием подобного предмета. Пусть так, но регент заверил Авилу, что в неспокойные времена позволительны некоторые послабления в правилах отпущения грехов.

    Коли причина столь свята, Бог наверняка простит, обещал Регент.

    Авиле обещано было не только спасение души, но и избавление тела от сил зла. Он взглянул на татуировку на своей ладони.

    Подобно древней хризме Христа изображение было символом, полностью составленным из букв. Авила три дня назад набил его крепкой желчью и иглой, в точности как его проинструктировали, и красное пятно еще болело. Если его схватят, заверил его Регент, нужно лишь показать ладонь налетчикам и в течение часа его отпустят.

    Регент сказал, что мы занимаем самые высокие уровни управления. Авила уже становился свидетелем их ошеломительного влияния, и у него возникало ощущение, будто вокруг него защитная аура. Авила надеялся в один прекрасный день вступить в ряды этой элиты, но в данный момент он принимал за честь хоть какое-то участие в этом.

    В одиночестве в ванной Авила достал свой телефон и набрал данный ему секретный номер.

    — ^Si?* — ответил голос на первой линии.

    * Да?(исп.)

    — Estoy en posicion,* ответил Авила в ожидании последних указаний.

    * Я на месте (исп.)

    — Bien,* — сказал Регент. — Tendras una sola oportunidad. Aprovecharla sera crucial.*

    * Хорошо. У вас будет всего один шанс. Промедление будет провалом. (исп.)

    ГЛАВА 11

    В тридцати километрах по береговой линии от сверкающих небоскребов Дубая, искусственных островов и знаменитых вилл для вечеринок, находится город Шарджа — ультраконсервативная исламская культурная столица Объединенных Арабских Эмиратов.

    Обладая более чем шестью сотнями мечетей и лучшими университетами в регионе, Шарджа позиционирует себя как венец духовности и обучения — позиция, подпитываемая огромными запасами нефти и правителем, который ставит образование своего народа превыше всего.

    Этим вечером семья любимого Аллама из Шарджи, Саида аль-Фадла, собралась уединенным кругом, чтобы провести ночное бдение. Вместо того, чтобы предаться традиционному чтению корана, соответствующего ночной молитве, они молились о возвращении их нежно любимого отца, дяди и мужа, которые вчера бесследно и таинственно исчезли.

    Местная пресса только что объявила, что один из коллег Саида утверждает, что нормальный уравновешенный алламах казался «странно взволнованным» по возвращении из Парламента мировых религий два дня назад. Кроме того, коллега сказал, что он подслушал Сайэда, вступившим в жаркий спор по телефону вскоре после своего возвращения. Спор был на английском языке, и поэтому не очень хорошо понятым, но коллега клялся, что слышал, как Сайд неоднократно упоминал одно имя.

    Эдмонд Кирш.

    ГЛАВА 12

    Мысли прокручивались в голове Лэнгдона, когда он вышел из спиральной структуры. Его разговор с Киршем был одновременно захватывающим и тревожным. Даже если претензии Кирша и преувеличены, компьютерный ученый явно обнаружил то, что по его мнению вызовет сдвиг парадигмы в мире.

    Открытие столь же важное, как и результаты Коперника?

    Когда Лэнгдон наконец вышел из закрученной скульптуры, у него слегка закружилась голова. Он поднял наушники, которые оставил на полу.

    — Уинстон? — сказал он, включая устройство. — Алло?

    Слабый щелчок, и компьютеризированный британский гид вернулся.

    — Алло, профессор. Да, я здесь. Мистер Кирш попросил меня отвезти вас наверх на служебном лифте, потому что для возвращения в атриум слишком мало времени. Еще он подумал, что вы по достоинству оцените наш вместительный лифт.

    — Любезно с его стороны. Он знает, что у меня клаустрофобия.

    — Теперь я тоже знаю. И я запомню это.

    Уинстон направил Лэнгдона через боковую дверь в бетонный коридор и к лифту. Как было обещано, кабина лифта оказалась огромной, определенно спроектированной для перевозки негабаритных произведений искусства.

    — Верхняя кнопка, — сказал Уинстон, когда Лэнгдон вошел внутрь. — Третий этаж.

    Когда они добрались до места, Лэнгдон вышел.

    — Порядок, — радостный голос Уинстона ворвался в наушники Лэнгдона. — Мы пройдем через галерею слева от вас. Это самый прямой путь в зрительный зал.

    Следуя указаниями Уинстона, Лэнгдон прошел через обширную галерею, демонстрирующую ряд необычных художественных инсталляций: стальную пушку, вероятно, стреляющую в глиняные глобусы из красного воска на белой стене; каноэ из проволочной сетки, которое явно не плавало; целый миниатюрный город, выполненный из полированных металлических блоков.

    Когда они пересекли галерею в направлении к выходу, Лэнгдон в полном недоумении уставился на господствовавший в пространстве массивный объект.

    «Формально, — решил он, — я нашел самый странный объект в музее».

    Охватывая ширину всего зала, множество волков в динамичных позах бежали длинной вереницей по галерее, где подпрыгивали высоко в воздух и сталкивались с прозрачной стеклянной стеной, в результате чего образовалась куча мертвых волков.

    — Инсталляция называется «В лоб», — объяснил Уинстон непринужденно. — Девяносто девять волков врезаются вслепую в стену, символизируя менталитет стада, отсутствие смелости в отклонении от нормы.

    Ирония символизма поразила Лэнгдона. «Подозреваю, что Эдмонд сегодня будет резко отклоняться от нормы».

    — Теперь, если вы пройдете еще вперед, — сказал Уинстон, — то увидите выход слева от этой красочной ромбовидной фигуры. Это один из любимых художников Эдмонда.

    Лэнгдон заметил яркую картину впереди и мгновенно узнал фирменные закорючки, основные цвета и игривый плавающий глаз.

    «Жоан Миро,» — подумал Лэнгдон, которому всегда нравились игривые работы знаменитого барселонца, похожие на гибрид детской книжки- раскраски и сюрреалистического витражного окна.

    Лэнгдона привлекла деталь, он ненадолго остановился и увидел, что поверхность выглядела абсолютно гладкой, без видимых мазков.

    — Это репродукция?

    — Нет, это оригинал, — ответил Уинстон.

    Лэнгдон присмотрелся. Работа была явно напечатана крупноформатным принтером.

    — Уинстон, это печать. Даже не на холсте.

    — Я не работаю на холсте, — ответил Уинстон. — Я создаю искусство практически, а затем Эдмонд распечатывает это мне.

    — Погодите, — недоверчиво сказал Лэнгдон. — Это ваше?

    — Да, я попытался подражать стилю Жоан Миро.

    — Заметно, — сказал Лэнгдон. — Вы даже подписали — Миро.

    — Нет, — сказал Уинстон. — Посмотрите внимательно. Я подписался Миро — без ударения. На испанском языке слово miro означает «я смотрю».

    — Умно, — должен был признать Лэнгдон, увидев одинокий глаз в стиле Миро, глядящий на зрителя из центра творения Уинстона.

    — Эдмонд попросил меня создать автопортрет, и вот что, что я придумал.

    Это ваш автопортрет? Лэнгдон снова взглянул на скопление неровных крючков. Вы, должно быть, очень странный компьютер.

    Лэнгдон недавно прочитал о бурной реакции Эдмонда по поводу обучения компьютеров созданию алгоритмического искусства — то есть искусства, создаваемого сложными компьютерными программами. Это вызвало неудобный вопрос: если компьютер создает искусство, кто художник — компьютер или программист? В Массачусетском технологическом институте недавняя выставка высокоразвитого алгоритмического искусства поставила в неудобное положение гуманитарный курс Гарварда: делает ли искусство нас людьми?

    — Я еще сочиняю музыку, — подхватил Уинстон. — Попросите Эдмона немного поиграть для вас, если любопытно. Сейчас, однако, нужно поспешить. Презентация начнется в ближайшее время.

    Лэнгдон вышел из галереи и оказался на высоком подиуме с видом на главный атриум. На противоположной стороне обширного пространства ассистенты подталкивали несколько последних запаздывающих гостей из лифтов, направляя их в сторону Лэнгдона к дверному проему впереди.

    — Сегодняшняя программа запланирована на несколько минут, — сказал Уинстон. — Вы видите вход в презентационное пространство?

    — Вижу. Оно как раз впереди.

    — Отлично. И последнее. Когда войдете, увидите емкости для сбора наушников. Эдмонд попросил вас не возвращать свои, а сохранить. Так после программы я смогу вывести вас из музея через черный ход, где вы избежите толпы и обязательно найдете такси.

    Лэнгдон представил странную серию букв и цифр, которые Эдмонд нацарапал на визитной карточке и сказал отдать таксисту.

    — Уинстон, Эдмонд написал лишь «BIO-EC346». Он назвал это крайне простым кодом.

    — Он говорит правду, — быстро ответил Уинстон. — Теперь, профессор, программа вот-вот начнется. Надеюсь, вам понравится презентация мистера Кирша, и я с нетерпением жду вас после этого.

    После внезапного щелчка Уинстон исчез.

    Лэнгдон приблизился к входным дверям, снял наушники и засунул крошечное устройство в карман фрака. Затем он поспешил на вход с последними гостями, и двери за ним закрылись.

    Он снова оказался в неожиданном месте.

    Мы простоим всю презентацию?

    Лэнгдон представил, как толпа собралась в удобной аудитории с креслами послушать заявление Эдмонда, но вместо этого сотни гостей стояли в тесном, белоснежном пространстве галереи. В помещении не наблюдалось художественных работ и никаких кресел — лишь подиум у дальней стены, окруженный большим жидкокристаллическим экраном с надписью:

    Программа начнется через 2 минуты 7 секунд.

    Лэнгдон чувствовал предвкушение, и его глаза продолжили движение по экрану до второй строки текста, которую ему пришлось прочитать дважды:

    Количество удаленных участников: 1 953 694

    Два миллиона человек?

    Кирш сказал Лэнгдону, что будет транслировать свое заявление в прямом эфире, но эти цифры казались непостижимыми, а число участников на бегущей строке росло все быстрее с каждым мгновением.

    Улыбка расцвела на лице Лэнгдона. Его бывший ученик, безусловно, постарался для себя. Стоял лишь вопрос: о чем, черт возьми, собирался сказать Эдмонд?

    ГЛАВА 13

    В пустыне Мунлит к востоку от Дубая, гоночная машина Sand Viper 1100 для езды по песку вильнула влево и остановилась, погнав вздымающуюся завесу песка прямо к мощным фарам.

    Подросток за рулем сорвал свои очки и уставился на цель, которую он почти проехал. Полный дурных предчувствий, он вылез из машины и подошел к темной фигуре на песке.

    Разумеется, это было именно то, что и казалось.

    Там, в свете фар, лежало неподвижное человеческое тело, растянувшееся на песке лицом вниз.

    — Мархаба? — окликнул его парень. — Привет?

    Ответа не последовало.

    Юноша мог сказать, что этот человек был одет в свою одежду — традиционную чечскую шляпу и свободного покроя тоб — и мужчина выглядел упитанным и приземистым. Его следы уже давно были засыпаны песком, так же как и следы шин или намеки на то, как он мог так далеко зайти в открытую пустыню.

    — Мархаба? — повторил юноша.

    Без ответа.

    Не зная, что еще сделать, мальчик вытянул ногу и осторожно тронул лежащего человека. Хотя его тело и было полным, плоть казалась тугой и плотной, уже подсушенной ветром и солнцем.

    Определенно мертв.

    Юноша наклонился, потянул его за плечо и перевернул на спину. Безжизненные глаза мужчины смотрели в небеса. Лицо и борода были обсыпаны песком, но даже грязным он выглядел как-то дружелюбно, будто знакомым, вроде любимого дяди или дедушки.

    Рядом раздался рокот полдюжины квадроциклов и багги. Катавшиеся по дюнам друзья мальчика вернулись проверить, все ли с ним в порядке. Машины взревели над хребтом и скользнули вниз к песчаным барханам.

    Все припарковались, сняли свои очки и шлемы и собрались вокруг жуткой находки — иссохшего трупа. Один из мальчиков взволнованно заговорил, узнав в мертвом человеке знаменитого Аллама Саида аль-Фадла — ученого и религиозного лидера, который время от времени выступал в университете.

    — Мата Алайна ан «нафаль»? — спросил он громко. — Что мы должны делать?

    Мальчики встали кругом и молча уставились на труп. Потом они отреагировали так же, как реагируют подростки по всему миру. Они вытащили свои телефоны и начали щелкать, чтобы послать фото друзьям.

    ГЛАВА 14

    Стоя плечом к плечу с гостями, столпившимися вокруг трибуны, Роберт Лэнгдон с изумлением наблюдал, как цифры на экране непрерывно росли.

    Удаленных участников в данный момент: 2.527.664 человека.

    Обсуждение на заднем фоне тесного помещения переросло в слабым шум: голоса сотен гостей жужжали в предвкушении, от восторга многие делали последние звонки или твиты о своем местонахождении.

    На подиум поднялся техник и постучал по микрофону.

    — Дамы и господа, мы уже просили вас отключить свои мобильные устройства. На сей раз мы заблокируем сотовую связь и Wi-Fi на время этого мероприятия.

    Многие гости все еще были погружены в свои телефоны, и они вмиг оказались без связи. У многих был изумлённый вид, будто они только что стали свидетелями демонстрации какой-то загадочной технологии от Кирша, способной магическим образом обрубить все связи с внешним миром.

    Лэнгдон знал, что устроить это можно за пятьсот долларов, потраченных в магазине электроники. Он был одним из нескольких профессоров в Гарварде, которые теперь при помощи портативных устройств технологии сотовой блокировки превращали свои аудитории в «мертвую зону», не давая своим студентам пользоваться телефонами во время занятий.

    Сейчас занял свою позицию оператор с камерой на плече, которую он направил на подиум. Свет в помещении потускнел.

    На ЖК-дисплее появилась надпись:

    Через 38 секунд начнется прямая трансляция

    Удаленных участников в данный момент: 2.857.914 человек

    Лэнгдон с изумлением смотрел на счетчик посетителей. Казалось, что он растет быстрее, чем государственный долг США, и он счел почти невозможным пересчитать три миллиона людей, которые в этот самый момент сидят дома и наблюдают за прямой трансляцией того, что здесь должно произойти.

    — Тридцать секунд, — сухо объявил техник через микрофон.

    В стене за подиумом открылась узкая дверь, и в толпе тут же послышался шепот, все с нетерпением ждали появления великого Эдмонда Кирша.

    Но Эдмонд так и не материализовался.

    Дверь оставалась открытой почти десять секунд.

    Затем появилась элегантная женщина, которая направилась к подиуму. Она была вызывающе красива: высокая и стройная, с длинными черными волосами, в облегающем белом платье с черной полосой по диагонали. Казалось, она без всяких усилий дрейфует через зал. Оказавшись в центральной части сцены, она подогнала по высоте микрофон, глубоко вздохнула и одарила присутствующих терпеливой улыбкой, ожидая, пока отсчитывается время.

    Прямая трансляция начнется через 10 секунд

    Женщина на мгновение закрыла глаза, будто собираясь с мыслями, затем снова их открыла, обретя уверенный вид.

    Оператор держал поднятыми пять пальцев.

    Четыре, три, два…

    Когда женщина подняла глаза к камере, аудитория полностью утихла. На ЖК-дисплее всплыло изображение ее лица. Она приковала к себе внимание присутствующих одухотворенными темными глазами, невзначай отведя приядь волос со своей оливкового оттенка щеки.

    — Всем добрый вечер, — начала она хорошо поставленным, приятным голосом с легким испанским акцентом. — Меня зовут Амбра Видаль.

    В комнате разразился необычайно громкий взрыв аплодисментов, показывающих, что многие люди знают, кто она.

    — j F elicidades! * — крикнул кто-то. — Поздравляем!

    * Поздравляем!(исп.)

    Женщина покраснела, и Лэнгдон почувствовал, что есть такое, чего он не знает.

    — Дамы и господа, — быстро и с напором сказала она, — в течение последних пяти лет я была директором этого музея Гуггенхайма в Бильбао, и сегодня я здесь, чтобы поприветствовать вас на этом невероятно особенном вечере, представленном поистине замечательным человеком.

    Толпа увлеченно апплодировала, и Лэнгдон к ней присоединился.

    — Эдмонд Кирш не только щедрый покровитель этого музея, но и настоящий друг. Для меня было особой привилегией и честью, столь тесно работать с ним в течение последних нескольких месяцев, чтобы спланировать события этого вечера. Я только что проверила, что социальные сети гудят по всему миру! Поскольку многие из вас, без сомнения, слышали о том, что Эдмонд Кирш планирует сегодня сделать важное научное заявление — открытие, благодаря которому, по его мнению, навсегда запомнят как человека, внесшего самый большой вклад в мире.

    Ропот восхищения пробежал по залу.

    Темноволосая женщина игриво улыбнулась.

    — Разумеется, я умоляла Эдмонда рассказать мне, что он такое открыл, но он отказался даже намекнуть.

    За взрывом смеха последовали новые апплодисменты.

    — Сегодняшнее особое мероприятие будет проходить на английском языке, — продолжила она. — Родной язык Кирша, хотя для тех из вас, кто физически присутствует здесь, мы предлагаем перевод в режиме реального времени на более чем двадцать языков.

    Включился экран, и Амбра добавила:

    — И если кто-нибудь когда-нибудь сомневался в самоуверенности Эдмонда, вот автоматизированный пресс-релиз, который вышел пятнадцать минут назад в социальные сети по всему миру.

    Лэнгдон посмотрел на ЖК-дисплей.

    Сегодня: Прямой эфир. 20:00 по среднеевропейскому времени.

    Футурист Эдмонд Кирш объявит об открытии, которое навсегда изменит лицо науки.

    «Так вот как получают три миллиона зрителей за считанные минуты,» — смекнул Лэнгдон.

    Снова обратив внимание на подиум, Лэнгдон заметил двух человек, которых раньше не увидел — пара охранников с каменными физиономиями, которые с пристальным вниманием разглядывали боковую стенку, наблюдая за толпой. Лэнгдон с удивлением заметил монограмму с буквами на их синих пиджаках.

    Guardia Real?! Зачем здесь сегодня королевская охрана?

    Казалось маловероятным, что здесь мог присутствовать кто-либо из членов королевской семьи; будучи строгими католиками, царственные особы почти наверняка уклонились бы от публичного появления в одном месте с атеистом вроде Эдмонда Кирша.

    Король Испании, как парламентский монарх, обладал очень ограниченной официальной властью, и все же он сохранял огромное влияние на сердца и умы своего народа. Для миллионов испанцев корона по-прежнему была символом глубокой католической традиции католических королей и Золотого века Испании. Королевский дворец Мадрида все еще сиял как духовный компас и памятник долгой истории стойкого религиозного убеждения.

    Лэнгдон слышал, как говорили в Испании: «Парламент правит, но господствует король». На протяжении веков цари, председательствовавшие на дипломатических мероприятиях Испании, были глубоко набожными, консервативными католиками. «И нынешний король не стал исключением,» — подумал Лэнгдон, прочитав о глубоких религиозных убеждениях человека и консервативных ценностях.

    В последние месяцы стареющий монарх, как сообщается, был прикован к постели и умирал, а его страна теперь готовится к возможному переходу власти к его единственному сыну Хулиану. По словам прессы, принц Хулиан был чем-то вроде «вещи в себе» и в течение долгого времени спокойно существовал в тени своего отца. А теперь страна задавалась вопросом, каким правителем он может оказаться.

    «Неужели принц Хулиан послал агентов Гвардии, чтобы разузнать о событии Эдмонда?» В памяти Лэнгдона снова промелькнул угрожающий тон голосовой почты Эдмонда от епископа Вальдеспино. Несмотря на опасения Лэнгдон чувствовал, что атмосфера в зале была дружелюбной, восторженной и безопасной. Он вспомнил, как Эдмонд сказал ему, что безопасность сегодняшнего дня невероятно основательная, поэтому, возможно, появление Королевской гвардии Испании стало дополнительной защитой для гарантии, что вечер пройдет гладко.

    — Для тех из вас, кто знаком со страстью Эдмонда Кирша к драматизму, — продолжала Амбра Видаль, — вы знаете, что он никогда не планировал надолго оставлять нас в этой стерильной комнате.

    Она направилась к закрытым двойным дверям в дальней стене помещения.

    — За этими дверями Эдмонд Кирш организовал экспериментальное пространство, в котором сегодня представят его динамическую мультимедийную презентацию. Она полностью автоматизирована с использованием компьютеров и будет транслироваться на весь мир в реальном времени. — Она сделала паузу и сверилась со своими золотыми часами. — Сегодняшнее мероприятие тщательно регламентировано, и Эдмонд попросил меня провести вас внутрь, чтобы мы смогли начать ровно в 08:15, то есть всего через несколько минут. — Она указала на двойные двери. — Так что пожалуйста, дамы и господа, проходите, и мы увидим, что нам приготовил удивительный Эдмонд Кирш.

    По команде двойные двери распахнулись.

    Лэнгдон взглянул в ту сторону, ожидая увидеть следущую галерею. Вместо этого он поразился увиденному. За дверьми оказался глубокий темный туннель.

    Адмирал Авила отпрянул назад, когда толпы гостей начали проталкиваться в тускло освещенный проход. Когда он заглянул в туннель, то с радостью увидел, что внутри темно.

    Темнота значительно облегчит его задачу.

    Прикоснувшись к четкам в кармане, он собрался с мыслями, прокручивая детали, которые только что были получены относительно его миссии.

    Сроки будут иметь решающее значение.

    ГЛАВА 15

    Модная черная ткань была натянута через поддерживающие арки, туннель около двадцати футов в ширину мягко поднимался вверх и отходил влево. Пол туннеля был покрыт плисовым черным ковром, и только две осветительных полосы вдоль основания стен обеспечивали подсветку.

    — Обувь, пожалуйста, — прошептал ассистент новоприбывшим. — Пожалуйста, все снимите обувь и несите ее с собой.

    Лэнгдон снял свои лакированные, классические туфли, и его ноги в носках глубоко погрузились в удивительно мягкий ковер. Он чувствовал, как его тело инстинктивно расслабляется. Вокруг слышались вздохи признательности.

    Когда он неслышно шел дальше по коридору, Лэнгдон наконец увидел цель — черный занавес, где гостей приветствовали ассистенты и прежде чем провести их за занавес вручили каждому из них нечто похожее на плотное пляжное полотенце.

    Внутри туннеля прежний гул ожидания теперь сменился неопределенной тишиной. Когда Лэнгдон подошел к занавесу, ассистент вручил ему сложенный кусок ткани, который, как он понял, был не пляжным полотенцем, а довольно маленьким плисовым одеялом с подушкой, зашитой с одного конца. Лэнгдон поблагодарил преподавателя и прошел в помещение за занавес.

    Уже во второй раз за этот вечер он был сбит с мыслей. Хотя Лэнгдон и не мог бы сказать, что он рассчитывал увидеть за занавесом, скорее всего, это было совсем не похоже на то, что предстало перед ним.

    Мы… на открытом воздухе?

    Лэнгдон стоял на краю широкого поля. Над ним простиралось ослепительное небо звезд, а в отдалении тонкий серп луны как раз вставал из- за одинокого клена. Стрекотали сверчки и теплый ветерок ласкал его лицо, доносящийся воздух, был насыщен земным ароматом свежесрезанной травы под его ногами.

    — Сэр? — шепотом проговорил ассистент, взяв его за руку и проведя на поле. — Пожалуйста, найдите здесь место на траве. Разложите свое одеяло и наслаждайтесь.

    Лэнгдон вышел на поле вместе с другими столь же ошеломленными гостями, большинство из которых теперь выбирали участки на огромной лужайке, чтобы разложить свои одеяла. Ухоженное травянистое пространство было размером с хоккейную площадку и обсажено деревьями, овсяницей и болотным камышом, шуршавшим на ветру.

    Лэнгдону потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что вся эта иллюзия — потрясающее произведение искусства.

    «Я нахожусь внутри тщательно продуманного планетария», — подумал он, поражаясь безупречному вниманию к мелочам.

    Наполненное звездами небо было проекцией с луной, бегущими облаками и пологими холмами. Шорох деревьев и травы звучал по-настоящему — либо превосходные подделки, либо небольшой лес живых растений в скрытых горшках. Этот неясный периметр из растительности умно замаскировал огромные размеры помещения, создавая впечатление естественной среды.

    Лэнгдон присел на корточки и потрогал траву, которая была мягкой и похожей на настоящую, но совершенно сухой. Он читал о новых синтетических торфах, которые обманывали даже профессиональных спортсменов, и все же Кирш продвинулся дальше и создал слегка неровную почву с небольшими низинами и холмами, как на настоящем лугу.

    Лэнгдон вспомнил, как впервые его обманули чувства. Ребенком он дрейфовал в маленькой лодке через лунную гавань, где пиратский корабль с оглушительной пальбой из пушек ввязался в битву. Детским умом Лэнгдон не мог понять, что он вообще не был в гавани. На самом деле он был в пещерном подземном театре, затопленном водой для создания иллюзии классического диснеевского мира с пиратами Карибского моря.

    Сегодня эффект был потрясающе реалистичным, и в окружении гостей Лэнгдон видел, что их удивление и восторг отразились на его собственном. Он должен был отдать должное Эдмонду — не столько за создание этой удивительной иллюзии, но и за то, что убедил сотни взрослых людей сбросить свою модную обувь, лечь на газон и взглянуть на небеса.

    «Мы делали так, когда были детьми, но в какой-то момент перестали».

    Лэнгдон прилег и положил голову на подушку, позволяя своему телу раствориться в мягкой траве.

    Над головой мерцали звезды, и на мгновение Лэнгдон снова стал подростком, лежащим на пышных фервеях гольф-поля «Болд Пик» в полночь со своим лучшим другом, размышляя о тайнах жизни. «Если повезет, — подумал Лэнгдон, — Эдмонд Кирш сможет разгадать сегодня вечером некоторые из этих тайн для нас».

    В задней части театра адмирал Луис Авила заключительно осмотрел комнату и молча двинулся назад, проскользнув незамеченным через тот же занавес, через который он только что вошел. Один во входном туннеле, он провел рукой вдоль матерчатых стен, пока не нашел шов. Как можно тише, он открыл застежку на липучке, шагнул через стену, и закрыл ткань за собой.

    Все иллюзии испарились.

    Авила уже не стоял на лужайке.

    Он оказался в огромном прямоугольном пространстве, в котором преобладал растянутый овальный пузырь. Комната, построенная в комнате. Конструкция перед ним — своего рода куполообразный театр — была окружен возвышающимся каркасом строительных лесов, который поддерживал клубок кабелей, фонарей и звуковых колонок. Мерцающая масса видеопроекторов, направленная внутрь, светила в унисон широкими лучами света вниз на полупрозрачную поверхность купола и создавала внутри иллюзию звездного неба и пологих холмов.

    Авила оценил театральность Кирша, хотя этот футурист и представить себе не мог, насколько драматичным вскоре окажется это вечер.

    «Помни, что стоит на кону. Ты солдат справедливой войны. Часть великого целого».

    Авила мысленно прорепетировал эту миссию множество раз. Сейчас он полез в карман и достал свои большие четки. В это мгновение из расположенного выше комплекта динамиков прогремел мужской голос, подобно гласу Божию.

    — Добрый вечер, друзья. Меня зовут Эдмонд Кирш.

    ГЛАВА 16

    В Будапеште раввин Ковеш нервно расхаживал в полумраке своего кабинета. Схватив пульт от телевизора, он с тревогой переключал каналы в ожидании дальнейших новостей от епископа Вальдеспино.

    Несколько новостных каналов телевидения прервали свои регулярные программы в течение последних десяти минут в ожидании прямого эфира из Гуггенхайма. Комментаторы обсуждали достижения Кирша и строили предположения о его таинственном грядущем сообщении. Ковеш съежился от этого интереса, нарастающего до лавинообразного уровня.

    Я уже видел это сообщение.

    Три дня назад, на горе Монсеррат Эдмонд Кирш предварительно просмотрел предполагаемую «грубую» версию для Ковеша, Аль-Фадла и Вальдеспино. Теперь, по предположению Ковеша, миру предстоит посмотреть ту же самую программу.

    «Сегодня вечером все изменится,» — печально подумал он.

    Зазвонил телефон и прервал раздумья Ковеша. Он схватил телефонную трубку.

    Вальдеспино начал без предисловия.

    — Иегуда, боюсь, что у меня плохие новости. Мрачным голосом он передал странное сообщение, которое только что получено из Объединенных Арабских Эмиратов.

    Ковеш в ужасе закрыл рот.

    — Аллама аль-Фадл… совершил суицид?

    — Вот как это преподносят власти. Его обнаружили совсем недавно, в глубокой пустыне… как будто он просто отправился туда умирать. Вальдеспино сделал паузу. — Могу лишь предположить, что напряжение последних дней оказалось для него чересчур тяжким.

    Ковеш рассмотрел такую возможность, столкнувшись с волной горя и сумятицей. Он тоже боролся с последствиями открытия Кирша, и все же мысль о том, что Аллама аль-Фадл убьет себя в отчаянии, показалась ему совершенно маловероятной.

    — Что-то тут не так, — объявил Ковеш. — Я не верю, что он мог совершить такое.

    Вальдеспино долго молчал.

    — Я рад, что вы это сказали, — наконец согласился он. — Должен признаться, мне тоже трудно поверить, что это было самоубийство.

    — Тогда… кто ответит за это?

    — Все, кто хотел, чтобы открытие Эдмонда Кирша оставалось тайной, — быстро ответил епископ. — Кто как и мы верил в то, что его заявление состоится еще через несколько недель.

    — Но Кирш сказал, что никто не знает об этом открытии! — возразил Ковеш. — Только вы, Аллама аль-Фадл и я.

    — Возможно, Кирш тоже солгал. Но даже если трое из нас единственные, которых он назвал, не забывайте, как отчаянно наш друг Саид аль-Фадл хотел это предать гласности. Возможно, что Аллама поделился информацией об открытии Кирша с коллегой в Эмиратах. И может как и я этот коллега посчитал, что открытие Кирша будет иметь опасные последствия.

    — Что это значит? — сердито потребовал объяснения раввин. — Что помощник аль-Фадла убил его, чтобы не предавать это огласке? Это смешно!

    — Раввин, — спокойно ответил епископ, — конечно, я не знаю, что случилось. Я просто пытаюсь найти ответы, как и вы.

    Ковеш выдохнул.

    — Извините. Я все еще пытаюсь переварить новости о смерти Саида.

    — Я тоже. И если Саида убили из-за этой информации, тогда нужно быть осторожными. Возможно, мы с вами тоже под прицелом.

    Ковеш подумал об этом.

    — Как только новости станут общедоступными, к нам потеряют интерес.

    — Правда, но об этом еще не объявили.

    — Ваше Преосвященство, заявление прозвучит через минуту. Все станции транслируют его.

    — Да… — Вальдеспино устало вздохнул. — Кажется, придется признать, что мои молитвы остались без ответа.

    Ковеш задавался вопросом, буквально ли епископ молился о том, чтобы Бог вмешался и изменил мнение Кирша.

    — Даже когда это станет достоянием публики, — сказал Вальдеспино, — мы все равно в опасности. Я подозреваю, что Кирш с удовольствием расскажет миру, что он консультировался с религиозными лидерами три дня назад. Мне теперь интересно, был ли внешний вид этической прозрачности его истинным мотивом для созыва собрания. И если он упомянет наши имена, вы и я станем объектом пристального внимания и даже критики, возможно, со стороны нашей паствы, которые посчитают, что мы должны были принять меры. Простите, я просто…

    Епископ колебался, как будто хотел сказать нечто большее.

    — В чем дело? — потребовал объяснения Ковеш.

    — Мы можем обсудить это позже. Я позвоню вам снова, когда увидим, как Кирш справляется с презентацией. А пока не выходите. Заприте двери. Ни с кем не разговаривайте. И будьте осторожны.

    — Вы обеспокоили меня, Антонио.

    — Я не хотел, — ответил Вальдеспино. — Мы можем лишь ждать и наблюдать, как отреагирует мир. Все в руках Божьих.

    ГЛАВА 17

    На «Приветливом лужке» в музее Гуггенхайма стало тихо после того, как голос Эдмонда Кирша опустился с небес. Сотни гостей, раскинувшихся на одеялах, уставились в ослепительное звездное небо. Роберт Лэнгдон лежал у центра поля в состоянии растущего ожидания.

    — Позвольте нам снова сегодня быть детьми, — продолжал голос Кирша. — Разрешите нам полежать под звездами, и широко распахнуть наши умы для всех возможностей.

    Лэнгдон почувствовал, как волнение охватило толпу.

    — Сегодня вечером, давайте будем похожими на древних исследователей, — заявил Кирш, — на тех, кто оставил все позади и отправился через огромные океаны… на тех, кто впервые мельком увидел землю, которую никогда ранее не видел… на тех, кто пал на колени в трепетном осознании, что мир оказался намного больше, чем осмелилась признавать их философия. Их давние представления о мире рассыпались перед лицом нового открытия. Таким сегодня будет наше мышление.

    «Впечатляюще, — размышлял Лэнгдон, — любопытно, был ли заранее записан дикторский текст Эдмонда, или это сам Кирш за кулисами читал сценарий».

    — Друзья мои, — раздался голос Эдмонда над ними… — Мы собрались сегодня вечером, чтобы услышать новости о важном открытии. Я прошу снисходительно дать мне возможность выступить на сцене. Сегодня, как и во всех переменах в человеческой философии, крайне важно понять исторический контекст, в котором рождается подобный момент.

    Прямо во время реплики, вдалеке прогремел гром, Лэнгдон почувствовал глубокий звук низких частот из громкоговорителей, бробурчавших в его кишке.

    — Чтобы помочь нам лучше акклиматизироваться сегодня вечером, — продолжал Эдмонд, — на наше счастье, с нами сегодня известный ученый — легенда в мире символов, кодов, истории, религии и искусства, а также и мой дорогой друг. Дамы и господа, пожалуйста, поприветствуйте профессора Гарвардского университета Роберта Лэнгдона.

    Лэнгдон привстал на локтях, когда толпа восторженно захлопала, и звезды над головой растворились в широком формате большой аудитории, заполненной людьми. На сцене Лэнгдон ходил взад и вперед перед восхищенной аудиторией в своем фраке от Харриса Твида.

    «Именно эту роль Эдмонд и упомянул,» — подумал он, беспокойно усевшись в траву.

    «Первобытные люди, — объяснял Лэнгдон с экрана, — связывали удивление перед непонятным с мирозданием, особенно с теми явлениями, которые они не могли рационально понять. Чтобы решить эти тайны, они создали огромный пантеон богов и богинь, чтобы объяснить все, что было за пределами их понимания, — гром, приливы, землетрясения, вулканы, бесплодие, язвы и даже любовь».

    «Это сюрреалистично,» — подумал Лэнгдон, лежа на спине и уставившись на самого себя.

    «Для древних греков отлив и прилив океана объяснялись изменением настроения Посейдона». На потолке образ Лэнгдона размывался, но его голос продолжал рассказывать.

    Изображения ошеломляющего океанского прибоя материализовались, сотрясая всю комнату. Лэнгдон с удивлением наблюдал, как грохочущие волны превратились в пустынную вьюжную тундру с сугробами. Откуда-то над лугом пролетел холодный ветер.

    «Сезонный приход зимы, — продолжал голос Лэнгдона, — был вызван печалью планеты из-за ежегодного похищения Персефоны в подземное царство».

    Теперь воздух снова стал теплее, и из-за снежного пейзажа поднялась гора, поднимающаяся все выше и выше, ее вершина извергала искры, дым и лаву.

    «Римляне, — вещал Лэнгдон, — считали, что вулканы являются домом Вулкана — кузнеца богов, — которые работали в гигантской кузнице под горой, из-за чего из дымохода извергалось пламя».

    На Лэнгдона мимолетно пахнуло дуновением серы и он поразился, как Эдмонд превратил лекцию Лэнгдона в мультисенсорный опыт.

    Грохот вулкана резко прервался. В тишине снова начали стрекотать сверчки, и теплый ветерок с запахом травы подул на луг.

    «Древние придумали бесчисленных богов, — объяснял голос Лэнгдона, — чтобы трактовать не только тайны своей планеты, но и тайны их собственных тел».

    А высоко вновь появились мерцающие созвездия звезд с наложеннными на них рисунками различных богов, их представляющих.

    «Бесплодие вызывалось падением покровительства богини Юноны. Любовь была результатом нападения Эроса. Эпидемии объясняли как наказание, посланное Аполлоном».

    Новые созвездия теперь зажигаются вместе с изображениями новых богов.

    «Если вы читали мои книги, — продолжал голос Лэнгдона, — вы поймете как я использую термин «Бог пробелов». То есть, когда древние испытывали недостатки в своем понимании окружающего их мира, они заполняли эти пробелы Богом».

    Теперь небо заполнилось массивным коллажем из картин и статуй, изображающих дюжины древних божеств.

    «Бесчисленные боги заполнили бесчисленные бреши, — сказал Лэнгдон. — И все же на протяжении веков возрастало научное знание. — Коллаж из математических и технических символов наводнил небо над головой. — Поскольку в нашем понимании бреши природного мира постепенно исчезали, наш пантеон богов начал сокращаться».

    На потолке, образ Посейдона вышел на первый план.

    «К примеру, когда мы узнали, что приливы были вызваны лунными циклами, в Посейдоне больше не было необходимости, и мы избавились от него, как от олицетворения глупого мифа непросвещенного времени».

    Изображение Посейдона развеялось в клубе дыма.

    «Как вы знаете, та же участь постигла всех богов, умирающих один за другим, поскольку они изжили свое значение для наших эволюционирующих умов».

    Наверху образы богов начали исчезать один за другим — боги грома, землетрясения, язв и так далее.

    Когда количество рисунков стало уменьшаться, Лэнгдон добавил:

    «Но не заблуждайтесь по этому поводу. Эти боги не «уходили спокойно в ночи»; это неприятный процесс для культуры — отказываться от своих божеств. Духовные убеждения глубоко укоренились в нашей психике еще с юных лет теми, кого мы любим и, в большинстве своем, доверяем — нашим родителям, нашим учителям, нашим религиозным лидерам. Поэтому любые религиозные сдвиги проходят в течение поколений, и не без глубоких страхов, а часто и кровопролития».

    Звук грохочущих мечей и криков теперь сопроводил постепенное исчезновение богов, чьи образы исчезали один за другим. Наконец, остался образ единственного бога — иконописное морщинистое лицо с белоснежной бородой.

    «Зевс… — огласил Лэнгдон своим сильным голосом. — Бог всех богов. Самый грозный и почитаемый всеми языческими божествами. Зевс, больше чем любой другой бог, сопротивлялся своему собственному вымиранию, усиливая жестокую битву против смерти своего собственного образа точно так же, как до этого были заменены более ранние боги, чье место занял Зевс».

    На потолке промелькнули изображения Стоунхенджа, шумерских клинописных табличек и Великих Пирамид Египта. Затем вернулся бюст Зевса.

    «Последователи Зевса были настолько стойко отстаивали своего Бога, что у завоевавшей христианской веры не было другого выбора, кроме как принять лицо Зевса как лицо нового Бога».

    На потолке бородатый бюст Зевса гармонично реформировался во фрески того же бородатого лица, что и у христианского Бога, как изображено в «Создании Адама» Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы.

    «Сегодня мы больше не верим в такие истории вроде Зевса — мальчике, воспитанным козлом и наделенным даром власти одноглазыми существами, называемыми Циклопами. Для нас, с учетом современного мышления, эти сказки были классифицированы как мифологические причудливые вымышленные истории, которые бегло знакомят нас с интересным взглядом на наше суеверное прошлое».

    На потолке теперь красовалась фотография пыльной библиотечной полки, где в темноте, томились кожаные тома по древней мифологии рядом с книгами по космотеизму, Баал, Инана, Осирис и бесчисленными ранними книгами по теологии.

    «Сейчас все по-другому! — сказал глубокий голос Лэнгдона. — Мы люди нового времени».

    В небе появились новые изображения — блестящие и сверкающие фотографии космических исследований… компьютерные чипы… медицинская лаборатория… ускоритель частиц… устремленные ввысь струи.

    — Мы интеллектуально развитые и технологически опытные люди. Мы не верим в гигантских кузнецов, работающих под вулканами или богов, которые контролируют приливы или времена года. Мы не такие, как наши древние предки.

    «Или такие?» — Лэнгдон прошептал это в душе, шевеля губами вместе с воспроизведением.

    «Или такие? — пробормотал Лэнгдон с экрана над головой. — Мы считаем себя современными рациональными людьми, но самое широкое распространение нашего вида религии включает в себя целый ряд магических утверждений — людей, необъяснимо воскресших из мертвых, чудесных непорочных зачатий, мстительных богов, посылающих язвы и наводнения, мистических обещаний загробной жизни в облаках — на небесах или огненном аду».

    Когда Лэнгдон говорил, на потолке мелькали известные христианские образы Воскресения, Девы Марии, Ноев ковчега, расступившегося Красного моря, небес и ада.

    «Итак, на мгновение, — сказал Лэнгдон, — представим себе реакцию будущих историков и антропологов человечества. С точки зрения перспективы они будут оглядываться назад на наши религиозные убеждения и классифицировать их как мифологии невежественного времени? Будут ли они смотреть на наших богов так, как мы смотрим на Зевса? Будут ли они собирать наши священные писания и избавляться от них, засунув на эту пыльную книжную полку истории?»

    Вопрос надолго повис в темноте.

    А затем, голос Эдмонда Кирша внезапно нарушил тишину.

    — Да, профессор, — пророкотал с высоты голос футуриста. — Я верю, что все так и произойдет. Я верю, что будущие поколения спросят себя, как такой технологически развитый вид, как наш, мог поверить в то, чему учат нас современные религии.

    Голос Кирша усилился, и новая серия изображений развернулась на потолке — Адам и Ева, женщина, закутанная в паранджу, индийское хождение по углям.

    — Я считаю, что посмотрев на наши нынешние традиции, — заявил Кирш, — будущие поколения придут к выводу, что мы жили в непросвещенное время. В качестве доказательства они укажут на наше убеждение в том, что мы были созданы Богом в волшебном саду или что наш всемогущий Творец требует, чтобы женщины закрывали головы, или что мы рискуем, сжигая собственные тела в честь наших богов.

    Появилось больше изображений — быстрый монтаж фотографий, изображающих религиозные обряды со всего мира — от экзорцизмов и крещений до пирсинга и жертвоприношения животных. Слайд-шоу завершилось глубоким тревожным видео индийского клирика, висящего с крошечным младенцем над краем пятидесятифутовой башни. Внезапно клирик отпустил младенца, и ребенок упал с высоты пятьдесят футов прямо на растянутое одеяло, которое радостные жители деревни держали как пожарную сетку.

    «Падение с Гришнешварского храма,» — подумал Лэнгдон, вспоминая, как некоторые считают, что это приносит божественную милость к ребенку.

    К счастью, тревожащее видео подошло к концу.

    Теперь, в полной темноте над головой резонировал голос Кирша.

    — Как может быть, что современный человеческий ум способен точно анализировать логику и одновременно позволяет нам принимать религиозные принципы, которые должны рушиться даже при малейшем рациональном анализе?

    Над головой вновь развернулось блестящее звездное небо.

    — Как выясняется, — заключил Эдмонд, — ответ довольно прост.

    Звезды в небе снова стали ярче и значительнее. Между звездами появились связующие нити, образующие с виду бесконечную сеть связанных между собой узлов.

    «Нейроны,» — понял Лэнгдон, как только Эдмонд начал говорить.

    — Человеческий мозг, — объявил Эдмонд. — Почему он верит в то, во что верит?

    В воздухе вспыхнули несколько узлов, посылая импульсы электричества через волокна к другим нейронам.

    — Подобно органическому компьютеру, — продолжал Эдмонд, — ваш мозг имеет операционную систему — набор правил, которые организуют и определяют всю хаотическую информацию на входе, которая передается в течение всего дня, — язык, запоминающаяся мелодия, сирена, вкус шоколада. Как вы можете себе представить, поток поступающей информации бешено и неумолимо расширяется, и ваш мозг должен осознать все это. На самом деле, именно программирование операционной системы вашего мозга определяет ваше восприятие реальности. К сожалению, это шутка, потому что тот, кто писал программу для человеческого мозга имел извращенное чувство юмора. Другими словами, не наша вина, что мы верим в бредовые вещи, в которые верим.

    Связи между нейронами над головой шипели, и в мозгу пузырились знакомые изображения: астрологические карты; Иисус, идущий по воде; основатель саентологии Л. Рон Хаббард; египетский бог Осирис; индуистский четырехрукий Бог-слон, Ганеша; и мраморная статуя Девы Марии буквально плачет слезами.

    — И, как программист, я должен спросить себя: «Какая странная операционная система создаст такой нелогичный результат? Если бы мы могли заглянуть в человеческий разум и прочитать его операционную систему, мы бы нашли нечто подобное».

    Четыре слова появились в гигантском тексте над головой:

    ПРЕЗИРАЙ ХАОС.

    СОЗДАВАЙ ПОРЯДОК.

    — Это базовая программа нашего мозга, — сказал Эдмонд. — И поэтому, это именно то, к чему склонны люди. Против хаоса. И за порядок.

    Внезапно комната задрожала от какофонии диссонирующих фортепианных звуков, словно ребенок застучал по клавиатуре. Лэнгдон и окружающие его невольно напряглись.

    Эдмонд попытался перекричать какофонию.

    — Этот звук, когда кто-то барабанит на пианино, совершенно невыносим! И все же, если мы возьмем те же ноты и организуем их в лучшем порядке…

    Бессистемный грохот музыкальных звуков мгновенно прекратился, вытесненный успокаивающей мелодией «Лунного света» Дебюсси.

    Лэнгдон почувствовал, что его мышцы расслабились, и напряжение в комнате, казалось, улетучилось.

    — Наши мозги радуются, — сказал Эдмонд. — Те же ноты. Тот же инструмент. Но Дебюсси создает порядок. И это такая же радость — создавать порядок, который побуждает людей собирать головоломки или выравнивать картины, висящие на стене. Наша предрасположенность к организации записана в нашей ДНК, и поэтому вовсе не удивительно, что величайшее творение, созданное человеческим разумом — это компьютер, разработанный специально для того, чтобы помочь нам установить порядок из хаоса. Фактически, слово на испанском языке, означающее компьютер — ordenador, т. е. буквально, «создающий порядок».

    Появилось изображение массивного суперкомпьютера с молодым человеком, сидящим в своем одиночном терминале.

    — Представьте, что у вас есть мощный компьютер с доступом ко всей информации в мире. Вам разрешено задавать этому компьютеру любые вопросы, которые вам нравятся. Вероятность предполагает, что вы, в конце концов, зададите один из двух фундаментальных вопросов, которые занимали людей с той поры, как мы впервые стали осознавать себя.

    Мужчина сделал набор в терминале, и появился текст.

    «Откуда мы появились?»

    «Куда мы движемся?»

    — Другими словами, — сказал Эдмонд, — вы спросите о нашем происхождении и нашей судьбе. И когда вы зададите эти вопросы, это будет ответом компьютера.

    Терминал вспыхнул.

    НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ ДЛЯ ТОЧНОГО ОТВЕТА.

    — Не очень любезно, — сказал Кирш, — но, по крайней мере, честно.

    Возникло изображение человеческого мозга.

    — Однако, если вы спросите этот маленький биологический компьютер — «откуда мы появились?» — произойдет кое-что еще.

    Из мозга струился поток религиозных образов — вот Бог протягивает руку, чтобы вдохнуть в Адама жизнь, Прометей, изгоняющий первобытного человека из грязи, Брахма, создающий людей из разных частей его собственного тела, африканский бог, разделяющий облака и опускающий двоих людей на землю, норвежский бог, создающий из коряги мужчину и женщину.

    — А теперь спросите, — сказал Эдмонд, — «куда мы движемся?»

    Большинство изображений проистекает из мозга — девственно чистые небеса, огнедышащий ад, иероглифы египетской Книги Мертвых, каменная резьба астральных выступов, греческие изображения на Элизианских полях, каббалистические описания нешамот Гильгула, диаграммы реинкарнации из буддизма и индуизм, теософские круги Саммерлэнда.

    «Для человеческого мозга, — пояснил Эдмонд, — любой ответ лучше, чем никакой. Мы испытываем колоссальный дискомфорт, когда сталкиваемся с «недостатком характеристик», и поэтому наши мозги придумывают данные, предлагая нам, по крайней мере, иллюзию создания порядка — создавая несметное число философий, мифологий и религий, чтобы убедить нас в том, что в невидимом мире действительно есть порядок и организация».

    Пока продолжали появляться религиозные образы, Эдмонд говорил со все нарастающей интенсивностью.

    «Откуда мы появились? Куда мы движемся? Эти фундаментальные вопросы человеческого бытия всегда преследовали меня, и годами я мечтал найти ответы». Эдмонд сделал паузу, его тон стал печальным. «Трагически, из-за религиозной догмы, миллионы людей считают, что они уже знают ответы на эти главные вопросы. И поскольку не каждая религия предлагает одни и те же ответы, целые культуры в конечном итоге воюют за то чьи ответы являются правильными, а какие версии история Бога являются Единственно Истинной Историей».

    Возвышавшийся экран наводнился изображениями стрельбы и разрывающихся минометных снарядов — жестокий монтаж из фотографий, отображавших религиозные войны, за этим последовали изображения рыдающих беженцев, семей переселенцев и убитых граждан.

    «С начала религиозной истории человеческий род был вовлечен в бесконечный перекрестный огонь — с атеистами, христианами, мусульманами, евреями, индусами, приверженцами всех религий, и единственное, что объединяет нас всех, — это наше глубокое стремление к миру».

    Грохочущие образы войны исчезли и на смену им появилось молчаливое небо мерцающих звезд.

    «Представьте себе, что произойдет, если мы чудесным образом узнаем ответы на главные вопросы жизни… если мы все внезапно взглянем на одно и то же безошибочное доказательство и поймем, что у нас нет выбора, кроме как распахнуть объятия и принять это… всем вместе, как человеческому роду».

    На экране появился образ священника, он закрыл глаза в молитве.

    — Духовные вопросы всегда было сферой религии, побуждающей нас слепо верить в ее учения, даже если в них мало логики.

    Появился коллаж, изображающий горячо верующих, всех с закрытыми глазами, поющих, поклоняющихся, воспевающих, молящихся.

    — Но вера, — заявил Эдмонд, — по своему определению, требует доверия к чему-то невидимому и неопределенному, принимая как факт нечто, чему нет эмпирических доказательств. И поэтому, понятно, все мы вкладываем нашу веру в разные понятия, потому что нет универсальной истины. — Он сделал паузу. — Однако…

    Изображения на потолке растворялись в одной фотографии, студентки, с широко открытыми глазами и сосредоточенным взглядом смотрящей в микроскоп.

    «Наука — это антитеза веры», — продолжил Кирш. «Наука, по определению, является попыткой найти физическое доказательство того, что пока неизвестно или еще не определено, и отвергнуть суеверие и неправильное восприятие в пользу наблюдаемых фактов. Когда наука предлагает ответ, этот ответ универсален. Люди не идут на войну; они сплачиваются».

    Теперь экран воспроизводил исторические кадры из лабораторий в НАСА, ЦЕРНе и в других местах — где ученые разных рас вскакивали в общей радости и обнимались, когда выявлялись новые фрагменты информации.

    «Друзья мои, — прошептал Эдмонд, — я сделал много предсказаний в своей жизни. И сегодня вечером я собираюсь сделать еще одно. — Он медленно вздохнул. — Эра религии подходит к концу, — сказал он, — и наступает эра науки».

    В комнате воцарилась тишина.

    «И сегодня, человечество подошло к свершению квантового скачка в этом направлении».

    Эти слова вызвал неожиданную дрожь у Лэнгдона. Каким бы ни было это таинственное открытие, Эдмонд явно создавал почву для серьезного столкновения между ним и религиями мира.

    ГЛАВА 18

    ConspiracyNet.com

    НОВОСТИ ОТ ЭДМОНДА КИРША

    БУДУЩЕЕ БЕЗ РЕЛИГИИ?

    В прямом эфире, за которым в настоящий момент следят беспрецедентных три миллиона онлайн-зрителей, футурист Эдмонд Кирш намерен объявить о научном открытии, которое предполагает дать ответ на два самых давних вопроса человечества.

    После заранее записанного увлекательного введения от лица Гарвардского профессора Роберта Лэнгдона Эдмонд Кирш подверг нелицеприятной критике религиозные убеждения и смело предположил, что «век религии подходит к концу».

    Сегодня вечером известный атеист выглядит немного более сдержанным и почтительным, чем обычно. Для просмотра прошлых антирелигиозных тирад Кирша нажмите здесь.

    ГЛАВА 19

    Адмирал Авила занял положение за матерчатой стеной куполообразного театра, спрятавшись от взглядов за лабиринтом лесов. Оставшись внизу, чтобы не было видно тени, он теперь укрылся всего в нескольких дюймах от внешней оболочки стены возле передней части зрительного зала.

    Он молча полез в карман и достал четки.

    Все нужно сделать вовремя.

    Перебирая руками нить с бусинами, он нащупал тяжелое металлическое распятие, довольный, что охранники с металлодетекторами внизу, едва бросив взгляд, позволили этому предмету проскользнуть мимо них.

    Бритвенным лезвием, припрятанным в основании распятия, адмирал Авила прорезал в матерчатой стене вертикальную шестидюймовую щель, аккуратно раздвинул ткань и заглянул через нее в иной мир — покрытое паркетом поле, где сотни гостей возлежали на одеялах и пристально смотрели вверх, на звезды.

    Они и представить не могут, что их ждет.

    Авила был рад увидеть, что два агента Королевской гвардии заняли позиции спереди, на противоположной стороне поля, возле правого угла аудитории. Они стояли пристально наблюдая, незаметно укрывшись в тени деревьев. В тусклом свете они не разглядят Авилу, пока не станет слишком поздно.

    Кроме охранников рядом с ними находилась только директор музея Амбра Видаль, которая, кажется, испытывала неловкость, наблюдая за представлением Кирша.

    Довольный своей позицией, Авила закрыл щель и переключил свое внимание на распятие. Как и у большинства крестов, у него было две коротких линии, которые составляли поперечный стержень. Однако на этом кресте поперечные линии прикреплялись магнитом к вертикальному стержню и могли быть удалены.

    Авила схватил одну из перекладин крестовины и изогнул ее. Часть креста выскользнула из рук, и оттуда выпал маленький предмет. Авила сделал то же самое с другой стороны, оставив распятие безруким — теперь это был лишь прямоугольник металла на тяжелой цепи.

    Он спрятал четки обратно в карман для сохранности. Вкоре они мне понадобятся. Теперь он сосредоточился на двух маленьких предметах, спрятанных внутри перекладин креста.

    Две пули ближнего действия.

    Авила протянул руку за спину, пошарил за поясом и вытащил из-за спины предмет, который он пронес контрабандой под кителем.

    Прошло несколько лет с тех пор, как американский ребенок по имени Коди Уилсон разработал «Освободитель» — первый трехмерный полимерный пистолет — существенно улучшенной технологии. Новое керамико¬полимерное огнестрельное оружие все еще не обладало большой мощностью, но чего ему не хватало, оно с лихвой восполняло незаметностью для металлоискателей.

    Мне нужно лишь приблизиться.

    Если все пойдет по плану, его нынешнее местоположение окажется идеальным.

    Регент каким-то образом получил информацию о точном расположении и последовательности событий в этот вечер… и ясно дал понять, как должна выполняться миссия Авилы. Результаты окажутся жестокими, но теперь став свидетелем безбожного предисловия Эдмонда Кирша, Авила почувствовал уверенность в том, что его грехи сегодня будут прощены.

    Регент сказал ему, что наши враги ведут войну. Мы должны убивать или окажемся убитыми сами.

    Стоя у дальней стены в правом переднем углу зрительного зала, Амбра Видаль надеялась, что она не выглядит так же неловко, как она себя чувствовала.

    Эдмонд сказал мне, что это научная программа.

    Американский футурист никогда не стеснялся своего отвращения к религии, но Амбра никогда не думала, что в сегодняшней презентации проявится такая враждебность.

    Эдмонд отказался ознакомить меня с ней.

    Разумеется, без последствий с членами музейного совета не обойдется, но проблемы Амбры сейчас были гораздо более личными.

    Пару недель назад Амбра рассказала очень влиятельному человеку о ее причастности к сегодняшнему событию. Мужчина настоятельно призвал ее не участвовать. Он предупредил об опасностях размещения презентации без каких-либо знаний о ее содержании — особенно если она подготовлена известным иконоборцем Эдмондом Киршем.

    «Он фактически приказал мне все отменить, — вспомнила она. — Но его самодовольный тон слишком меня разозлил, и я не послушалась».

    Теперь Амбра стояла одна под звездным небом и представляла, как этот человек где-то сидит и смотрит эту прямую трансляцию, обхватив голову руками.

    «Конечно, он смотрит, — подумала она. Реальный вопрос: отругает ли он?»

    Внутри собора Альмудена епископ Вальдеспино сидел за своим столом, пристально глядя в свой ноутбук. Он не сомневался, что все в соседнем Королевском дворце тоже смотрят эту программу, особенно принц Хулиан, следующий в очереди на трон Испании.

    Принц был готов взорваться.

    Сегодня вечером один из самых уважаемых музеев Испании в сотрудничестве с выдающимся американским атеистом транслировал то, что религиозные эксперты уже называют «кощунственным, антихристианским рекламным трюком». Еще больше раздувая пламя споров, принимающая сегодняшнее мероприятие директор музея была одной самых из самых известных знаменитостей в Испании — эффектная Амбра Видаль — женщина, которая последние два месяца лидировала в заголовках испанских новостей и наслаждалась обожанием всей страны. Невероятно, что мисс Видал решила поставить все под угрозу, поддержав полномасштабную атаку на Бога.

    Принцу Хулиану придется это прокомментировать.

    Его предстоящая представительская роль как суверенного католического лидера Испании будет лишь малой частью проблемы, с которой ему придется столкнуться в борьбе с сегодняшним событием. Гораздо большая озабоченность заключалась в том, что в прошлом месяце принц Хулиан сделал радостное заявление, и Амбра Видаль сразу стала центром внимания всей страны.

    Он объявил об их помолвке.

    ГЛАВА 20

    РОБЕРТ ЛЭНГДОН чувствовал себя неловко из-за того, как разворачивались события этого вечера.

    Презентация Эдмонда чуть не стала опасным и публичным разоблачением веры в целом. Лэнгдон спрашивал себя, неужели Эдмонд почему-то забыл, что он обращается не только к группе ученых-агностиков в этой комнате, но и к миллионам людей во всем мире, которые смотрели презентацию онлайн.

    Конечно, эта презентация проводилась, чтобы разжечь споры.

    Лэнгдон беспокоился о своем участии в программе, и, хотя Эдмонд, конечно, имел в виду видео как часть презентации, Лэнгдон стал причиной непроизвольной вспышки для религиозных споров в прошлом… и он предпочел не повторять печальный опыт.

    Однако, Кирш, предпринял преднамеренное аудиовизуальное нападение на религию, и Лэнгдон теперь начинал переосмысливать свое беспечное пренебрежение к голосовому сообщению Эдмонда, полученному от епископа Вальдеспино.

    Голос Эдмонда вновь заполнил пространство, визуальные образы вверху перетекли в коллаж из религиозных символов со всего мира.

    — Должен признать, — продекламировал голос Эдмонда, — у меня были сомнения по поводу сегодняшнего заявления, в частности, из-за того, как оно может повлиять на веру людей. — Он сделал паузу. — Поэтому три дня назад я предпринял нечто для себя нетипичное. Пытаясь проявить уважение к религиозным точкам зрения и оценить, как мое открытие может быть воспринято людьми разных вероисповеданий, я тактично проконсультировался с тремя видными религиозными деятелями — толкователями ислама, христианства и иудаизма — и поделился с ними своим открытием.

    По залу эхом разошелся приглушенный ропот.

    — Как я и ожидал, все трое отреагировали с глубочайшим удивлением, и да, даже прогневались по поводу того, что я им раскрыл. И хотя реакция была отрицательной, я хочу их поблагодарить, что они любезно со мной встретились. В их интересах я не буду раскрывать их имена, но сегодня хочу обратиться к ним непосредственно и поблагодарить их за то, что они не пытались вмешаться в ход этой презентации.

    Он сделал паузу.

    — Видит бог, у них была возможность это сделать.

    Лэнгдон слушал и удивлялся, до чего искусно Эдмонд проходил по тонкой линии, оставаясь на своей территории. Решение Эдмонда встретиться с религиозными лидерами предполагало открытость, доверие и сопричастность, которыми этот футурист не славился. Встреча в Монсеррате, как теперь склонен был думать Лэнгдон, отчасти была исследовательской миссией, а отчасти — рекламным маневром.

    Неплохая заявка на то, чтобы остаться неподсудным, подумал он.

    — Исторически, — продолжал Эдмонд, — религиозный пыл всегда подавлял научный прогресс, поэтому сегодня я умоляю религиозных деятелей по всему миру отнестись ко всему сдержанно, с пониманием того, что я сейчас скажу. Пожалуйста, давайте не будем повторять кровавого насилия, происходившего в истории.

    Изображения на потолке плавно перетекли в нарисованный старинный город, окруженный стенами — это был столичный город совершенно круглой формы, расположенный на берегах реки, протекающей через пустыню.

    Лэнгдон с ходу распознал древний Багдад, необычная круговая планировка которого подкреплялась тремя концентрическими стенами с зубцами и амбразурами наверху.

    — В восьмом веке, — сказал Эдмонд, — город Багдад стал выделяться как крупнейший в мире центр знаний, принимавший к изучению в своих университетах и библиотеках все религии, философские течения и отрасли науки. На протяжении пяти столетий исходивший из города поток научных открытий был таким, какого мир прежде не видел, и его влияние до сих пор ощущается в современной культуре.

    Наверху вновь появилось звездное небо, на сей раз рядом со многими звездами были приписаны их названия: Вега, Бетельгейзе, Ригель,

    Альгдебаран, Денгеб, Акраб, Китальфа.

    — Все эти названия происходят из арабского языка, — сказал Эдмонд. — На сегодняшний день более двух третей всех звезд на небе имеют взятые из него названия — потому что они были открыты астрономами из арабского мира.

    Небо быстро заполнилось таким количеством звезд с арабскими названиями, что они практически заслонили небосвод. И вновь названия погасли, оставив лишь небесный простор.

    — И, конечно, если мы хотим посчитать звезды…

    Рядом с самыми яркими звездами начали появляться одна за другой римские цифры.

    I, II, III, IV, V…

    Потом числа неожиданно исчезли.

    — Мы не используем римские цифры, — сказал Эдмонд. — Мы используем арабские.

    Нумерация опять появилась с использования арабской системы нумерации.

    1, 2, 3, 4, 5…

    — Вы также узнаете эти исламские изобретения, — сказал Эдмонд. — И все мы по-прежнему используем их арабские названия.

    Слово АЛГЕБРА всплыло на небе, окруженное серией многопараметрических уравнений. Затем появилось слово АЛГОРИТМ с разнообразным набором формул. Затем АЗИМУТ с диаграммой, изображающей углы на горизонте Земли. Поток ускорился… ЗЕНИТ,

    АЛХИМИЯ, ХИМИЯ, ШИФР, ЭЛИКСИР, АЛКОГОЛЬ, АЛКАЛИН, ЗЕРО…

    Когда появлялись знакомые арабские слова, Лэнгдон подумал, насколько трагично, что так много американцев представляли Багдад просто одним из тех многих пыльных, раздираемых войной городов Ближнего Востока в новостях, даже не догадываясь, что он когда-то был центром человеческого научного прогресса.

    — К концу одиннадцатого столетия, — сказал Эдмонд, — в Багдаде и вокруг него имело место величайшее на Земле интеллектуальное исследование и открытие. Затем, почти за одну ночь, все изменилось. Блестящий ученый по имени Хамид аль-Газали, который теперь считается одним из самых влиятельных мусульман в истории, написал ряд убедительных текстов, ставящих под сомнение логику Платона и Аристотеля, и объявил математику «философией дьявола». Таково стечение событий, которые подрывают научное мышление. Изучение богословия стало обязательным, и в конечном итоге все исламское научное движение рухнуло.

    Научные термины наверху испарились и их сменили изображения исламских религиозных текстов.

    — Откровение заменило исследование. И по сей день исламский научный мир все еще пытается восстановиться. — Эдмонд сделал паузу. — Конечно, христианский научный мир не стал лучше.

    На потолке появились портреты астрономов Коперника, Галилея и Бруно.

    — Систематические убийства церкви, тюремное заключение и осуждение некоторых из самых блестящих научных умов в истории задерживали прогресс человечества, по крайней мере, на столетие. К счастью, сегодня, с нашим лучшим пониманием преимуществ науки церковь смягчила свои атаки… Эдмонд вздохнул. — А смягчила ли?

    Появился логотип в виде земного шара с распятием и со словами:

    Мадридская декларация о науке и жизни

    — Прямо здесь, в Испании, Всемирная федерация католических медицинских ассоциаций недавно объявила войну генной инженерии, заявив, что «наука не имеет души» и поэтому должна быть ограничена Церковью.

    Логотип земного шара теперь трансформировался в другой круговой образ — в схему огромного ускорителя частиц.

    И вот наконец сверхпроводящий суперколлайдер из Техаса, который стал самым крупным в мире коллайдером частиц, с возможностью изучения самого момента Творения. Эту машину, по иронии судьбы, разместили в самом сердце Библейского пояса Америки.

    Изображение растворилось в массивном кольцеобразном бетонном сооружении, раскинувшемся в техасской пустыне. Установку построили лишь наполовину, она покрылась пылью и грязью, и ее по-видимому, бросили.

    Американский суперколлайдер мог дать человечеству огромное расширенное представление о вселенной, но проект отменили из-за перерасхода средств и политического давления от некоторых пугающих источников.

    В сводке новостей появился молодой телеведущий, размахивающий бестселлером «Божественная часть» и сердито выкрикивающий: «Мы должны искать Бога в наших сердцах! Не внутри атомов! Миллиардные расходы на этот абсурдный эксперимент — это позор штата Техас и оскорбление Бога!

    Голос Эдмонда вернулся.

    — Описанные мною конфликты, в которых религиозное суеверие превзошло разум — это просто стычки в продолжающейся войне.

    Потолок внезапно вспыхнул коллажем суровых фотографий из жизни современного общества — линии пикетчиков за стенами генетических исследовательских лабораторий, священник, поджигающий себя на конференции по трансгуманизму, евангелисты, трясущие кулаками и удерживающие над головой книгу Бытия, рыба Иисуса, поедающая рыбу Дарвина, гневные религиозные рекламные щиты, осуждающие исследования стволовых клеток, права геев и аборты, и тут же гневные рекламные щиты в ответ.

    Лежа в темноте, Лэнгдон чувствовал, как колотилось его сердце. На мгновение он подумал, что трава под ним дрожит, как будто приближается поезд метро. Затем, когда вибрация стала сильнее, он понял, что земля действительно дрожит. Глубинная грохочущая вибрация сотрясала траву под спиной, и весь купол трясся от рева.

    Лэнгдон узнал этот рев. Это был звук грохочущих речных порогов, транслировавшихся через акустическую систему, проложенную под дерном. Он почувствовал холодный, влажный туман, обвивающий тело и опускающийся на лицо, словно он лежал посреди бушующей реки.

    — Слышите этот звук? — Эдмонд перекрикивал грохочущие пороги.

    — Это неотвратимая волна реки научного познания!

    Водный поток зарокотал еще громче, и Лэнгдон ощутил щеками влагу от тумана.

    — С тех пор, как человек впервые открыл огонь, — крикнул Эдмонд, — эта река набирает силу. Каждое открытие становилось инструментом, с помощью которого мы делали новые открытия, каждый раз добавляя к этой реке капли. Сегодня мы движемся на гребне цунами, потопа, который бушует впереди с непреодолимой силой!

    Зал еще больше затрепетал.

    — Откуда мы произошли?! — возопил Эдмонд. — К чему мы идем?! Нашим уделом всегда было находить ответ! Наши методы исследований развиваются в прогрессии тысячелетиями!

    Туман и ветер пронеслись по залу, и грохот реки достиг почти оглушительной высоты.

    — Подумайте об этом! — объявил Эдмонд. — Древним людям потребовалось более миллиона лет, чтобы перейти от добывания огня к изобретению колеса. Затем понадобилось всего несколько тысяч лет, чтобы придумать печатный станок. Затем — всего пару сотен лет, чтобы построить телескоп. В последующие столетия за постоянно сокращающиеся промежутки времени мы проскочили от парового двигателя к газовым автомобилям, и даже к космическому «Шаттлу»! И потом потребовалось всего два десятилетия для начала модификаций нашей ДНК!

    — Сейчас мы измеряем научный прогресс несколькими месяцами, продвигаясь непостижимыми темпами, — воскликнул Кирш. — Потребуется немного времени, и сегодняшний самый быстрый суперкомпьютер будет выглядеть как счеты; сегодняшние самые современные хирургические методы покажутся варварскими; а сегодняшние источники энергии покажутся такими же странными, как использование свечи для освещения комнаты!

    Голос Эдмонда и рев падающей воды продолжались в грозовой темноте.

    — Древним грекам пришлось оглядываться назад для изучения древней культуры, но нам нужно оглянуться назад лишь на одно поколение, чтобы обнаружить живших без технологий, которые мы считаем сегодня само собой разумеющимися. Сроки развития человека сжимаются; пространство, разделяющее «древнее» и «современное», ни к чему не сводится. И по этой причине я даю вам слово, что следующие несколько лет в развитии человека будут шокирующими, разрушительными и полностью невообразимыми!

    Грохотавшая река стихла без предупреждения.

    Вновь показалось звездное небо. Вернулись теплый ветерок и сверчки.

    Казалось, гости в зале выдохнули в унисон.

    В резкой тишине Эдмонд заговорил шепотом.

    — Друзья мои, — тихо сказал он. — Я знаю, вы здесь потому, что я обещал вам открытие. Благодарю вас за то, что позволили мне небольшое вступление. Теперь давайте сбросим оковы нашего старого мышления. Пришло время поделиться с вами сенсационным открытием.

    С этими словами, наползая со всех сторон спустился туман, а небо над головой засветилось как перед рассветом, слабо освещая публику внизу.

    Внезапно засиял прожектор и резко развернулся в конец зала. В течение нескольких мгновений почти все гости сидели, отклоняясь назад сквозь туман в ожидании, что хозяин вечера появится во плоти. Однако через несколько секунд прожектор развернулся обратно в сторону передней части зала.

    Присутствующие повернулись вслед за ним.

    Впереди, улыбаясь в пылающем свете, стоял Эдмонд Кирш. Его руки уверенно опирались на трибуну, которой несколько секунд назад там не было.

    — Добрый вечер, друзья, — любезно сказал великий шоумен, когда туман начал подниматься.

    Через считанные секунды люди были на ногах и устроили организатору вечера оглушительные овации. К ним присоединился и Лэнгдон, который не в силах был сдерживать улыбку.

    В духе Эдмонда было явиться в клубах дыма.

    Несмотря на антагонистический характер по отношению к религиозной вере, до сих пор сегодняшняя презентация была экскурсией, смелой и непоколебимой, как и сам человек. Лэнгдон теперь понял, почему растущее население мира вольнодумцев так боготворило Эдмонда.

    По крайней мере, он высказывает свое мнение, как многие другие не посмеют. Когда лицо Эдмонда появилось на экране над головой, Лэнгдон заметил, что он выглядел гораздо менее бледным, чем прежде, явно загримированный профессионалом. Тем не менее, Лэнгдон чувствовал, что его друг измотан.

    Аплодисменты звучали так громко, что Лэнгдон едва ощутил вибрацию в нагрудном кармане. Инстинктивно он потянулся за телефоном, но внезапно понял, что выключил его. Странно, что вибрировало другое устройство в кармане — из наушников очень громко раздавался голос Уинстона.

    Неподходящее время.

    Лэнгдон вытащил наушники из кармана фрака и надел их на голову. В тот момент, когда устройство коснулось его лица, поставленный голос Уинстона материализовался в голове Лэнгдона.

    — … фессор Лэнгдон? Вы здесь? Телефоны отключены. Вы моя единственная связь. Профессор Лэнгдон?!

    — Да — Уинстон? Я здесь, — ответил Лэнгдон, перекрикивая шум аплодисментов.

    — Слава богу, — произнес Уинстон. — Слушайте внимательно. Возможно, у нас серьезная проблема.

    ГЛАВА 21

    Как человек, переживший бесчисленные мгновения триумфа на мировой арене, Эдмонд Кирш был всегда нацелен на успех, но он редко испытывал полное удовлетворение. Однако в это мгновение, стоя на трибуне, срывая дикие овации в свой адрес, Эдмонд позволил себе волнующую радость от предвкушения, что он собирается изменить мир.

    — Садитесь, друзья мои, — приказал он им. — Лучшее еще впереди.

    Когда туман рассеялся, Эдмонд сопротивлялся желанию взглянуть вверх, где, как он знал, его лицо проецируется на потолке крупным планом, и которое также видно миллионам людей во всем мире.

    «Это момент глобального масштаба, — подумал он с гордостью. — Он переходит границы, классы и вероучения».

    Эдмонд взглянул налево, чтобы поблагодарить Амбру Видаль, которая следила за всем из-за угла и без устали работала с ним, чтобы подготовить это зрелище на высшем уровне. Однако, к его удивлению, Амбра не смотрела на него. Вместо этого она уставилась в толпу, на ее лице застыла маска беспокойства.

    «Что-то идет не так,» — подумала Амбра, наблюдая из-за кулис.

    В центре комнаты высокий, элегантно одетый человек пробивался сквозь толпу, размахивая руками и направлялся в сторону Амбры.

    «Это Роберт Лэнгдон,» — поняла она, признав американского профессора из видео Кирша.

    Лэнгдон быстро приближался, и оба агента Амбры из Гвардии немедленно отошли от стены, собираясь в нужный момент перехватить его.

    «Чего он хочет?!» Амбра почувствовала тревогу в выражении лица Лэнгдона.

    Она развернулась к стоявшему на трибуне Эдмонду, пытаясь понять, заметил ли он это беспокойство, но Эдмонд Кирш не смотрел на публику. К ужасу, он смотрел прямо на нее.

    «Эдмонд! Что-то не так!»

    В это мгновение, оглушительный треск эхом отозвался внутри купола, и голова Эдмонда качнулась назад. Амбра с ужасом увидела, как на лбу Эдмонда расцвела красная воронка. Его глаза слегка закатились, но руки крепко держались за трибуну, в то время как тело словно застыло. Какое-то мгновение он балансировал с маской недоумения на лице, а затем, словно падающее дерево, его тело отклонилось в сторону и упало на пол. Забрызганная кровью голова тяжело подпрыгнула на искусственном дерне, когда он ударился о землю.

    Прежде чем Амбра смогла осознать увиденное, она почувствовала, как один из агентов Гвардии крепко схватил ее.

    Время остановилось.

    А затем… вавилонское столпотворение.

    Освещенная сияющей проекцией окровавленного трупа Эдмонда нахлынувшая волна гостей устремилась в заднюю часть зала, пытаясь избежать повторной стрельбы.

    Когда вокруг него вспыхнул хаос, парализованный от шока Роберт Лэнгдон почувствовал себя прикованным к месту. Неподалеку лежал его друг, скрючившийся на боку, все еще обращенный к аудитории, из пулевого отверстия на лбу лилась красная кровь. Жуткое, безжизненное лицо Эдмонда освещалось ярким светом прожектора телевизионной камеры, которая стояла без присмотра на штативе, и по-видимому, все еще транслировала в прямом эфире на куполообразный потолок, а также и миру.

    Двигаясь словно во сне, Лэнгдон почувствовал, что бежит к телевизионной камере и отворачивает ее наверх, отводя объектив от Эдмонда. Затем он повернулся и посмотрел на толпу бегущих к трибуне гостей и на своего лежавшего друга, зная наверняка, что Эдмонда больше нет.

    «Боже мой… Я пытался предупредить тебя, Эдмонд, но предупреждение Уинстона пришло слишком поздно».

    Неподалеку от лежащего на земле тела Эдмонда, Лэнгдон увидел, что агент Гвардии защитил Амбру Видаль. Лэнгдон поспешил прямо к ней, но агент инстинктивно отреагировал; он поднялся, сделал три больших шага и двинулся всем своим телом на Лэнгдона.

    Плечо охранника врезалось в грудину Лэнгдона, выбивая последние глотки воздуха из легких Лэнгдона и пропуская ударную волну боли через его тело, когда он пролетел по воздуху и тяжело приземлился на искусственный газон. Прежде чем он успел вздохнуть, мощные руки перевернули его на живот, скрутили левую руку за спиной и прижали железную ладонь к затылку, оставив Лэнгдона полностью обездвиженным и со вдавленной в газон левой щекой.

    — Вы знали об этом до того, как это произошло, — крикнул охранник. — Как вы с этим связаны!

    В двадцати ярдах от него, агент Королевской гвардии Рафа Диас пробирался сквозь толпы бегущих гостей, пытаясь добраться до боковой стены, где он увидел вспышку выстрела.

    «Амбра Видаль в безопасности», — сказал он себе, увидев, как его партнер пригнул ее к полу и прикрыл своим телом. Кроме того, Диас был уверен, что ничего для жертвы он уже сделать не мог. Эдмонд Кирш был мертв, прежде чем он ударился о землю.

    «Жутковато,» — отметил Диас, похоже, один из гостей заранее предупреждал о нападении, бросившись к трибуне всего за минуту до выстрела.

    Какая бы ни была причина, Диас знал, что это может подождать.

    На данный момент у него была только одна задача.

    Захватить стрелка.

    Когда Диас прибыл на место вспышки, он обнаружил прорезь в матерчатой стене и просунул руку в отверстие, яростно разрывая дыру до самого пола и вылезая из купола в лабиринт подмостков.

    Слева от него агент увидел фигуру — одетый в белую военную форму высокий мужчина бежал к аварийному выходу у дальней стороны огромного пространства. Через мгновение бегущая фигура метнулась в дверь и исчезла.

    Диас бросился в погоню, пробираясь через электронику за пределами купола, и наконец прорвался через дверь на бетонную лестницу. Он посмотрел вниз через перила и увидел беглеца двумя этажами ниже, стремительно сбегающего вниз с головокружительной быстротой. Диас помчался за ним, прыгая сразу через пять ступенек. Где-то внизу громко бухнула входная дверь, а затем снова захлопнулась.

    Он вышел из здания!

    Добравшись до первого этажа, Диас побежал к выходу — пара двойных дверей с горизонтальными планками для нажима — и всем весом навалился на них. Двери, вместо того, чтобы с легкостью распахнуться, как наверху, приоткрылись всего на дюйм, а затем остановились. Тело Диаса врезалось в стену из стали, и он приземлился в кучу, а в его плече вспыхнула жгучая боль.

    Отряхнувшись, он поднялся и снова попытался разобраться с дверьми.

    Они достаточно приоткрылись, позволяя ему увидеть проблему.

    Как ни странно, наружные дверные ручки были закручены петлей из проволоки, а снаружи намотана вышитая бисером лента. Раздражение Диаса усилилось, когда он понял, что узор ленты был ему знаком, как и любому хорошему испанскому католику.

    Это четки?

    Собрав все свои силы, превозмогая боль, Диас снова направился к двери, но нить с бусинами никак не разрывалась. Он снова уставился в узкое отверстие, озадаченный наличием четок, а также неспособностью разорвать ее.

    — ^Hola?* — крикнул он через дверь. — j^Hay alguien?!**

    * Эй?(исп.)

    ** Есть там кто-нибудь?(исп.)

    Тишина.

    Через щель в двери Диас мог разглядеть высокую бетонную стену и заброшенную служебную дорожку. Шансы, что кто-то придет и снимет петлю, были невелики. Не видя другого выхода, он вытащил из кобуры пистолет, спрятанный под пиджаком. Он взвел курок и просунул ствол через щель в дверном проеме, потом надавил стволом в нить четок.

    — Я стреляю пулей в святые четки? Que Dios me perdone.*

    * Бог меня простит (исп.)

    Оставшиеся части распятия разлетелись вверх-вниз перед глазами Диаса.

    Он нажал на курок.

    На цементной площадке прогремел звук выстрела, и двери распахнулись. Нить с четками порвалась, и Диас шатаясь двинулся вперед по пустой дорожке, а аккуратные бусинки подпрыгивали вокруг него на тротуаре.

    Убийца в белом исчез.

    В сотне метров адмирал Луис Авила молча сидел на заднем сиденье черного «Рено», который только что отъехал от музея.

    Прочные при растяжении волокна вектран, на которые Авила натянул четки, выполнили свою работу, задержав преследователей достаточно надолго.

    И сейчас я исчезаю.

    Когда автомобиль Авилы набирая скорость промчался на северо-запад вдоль извилистой реки Нервион и слился с колонной быстроходных автомобилей на Авенида Абандобарра, адмирал Авила наконец позволил себе выдохнуть.

    Его сегодняшняя миссия не могла пройти более гладко.

    В его голове звучали радостные мелодии гимна Ориаменди — его лирическая поэзия вековой давности, которую когда-то пели в кровопролитной битве прямо здесь, в Бильбао. jPor Dios, por la Patria y el Rey! * — Авила мысленно запел. — За Бога, за Родную Землю и Короля!

    * За Бога, за родную землю и короля!

    Боевой клич был давно забыт… но война только начиналась.

    ГЛАВА 22

    МАДРИДСКИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ — крупнейший королевский дворец Европы, а также один из самых впечатляющих архитектурных синтезов классического и барочного стилей. Воздвигнутый на месте мавританского замка девятого века, трехэтажный фасад дворца с колоннами занимает всю ширину в пять сотен футов шириной обширной Оружейной площади, на которой он стоит. Интерьер — ошеломляющий лабиринт из 3418 комнат, которые занимают почти полтора миллиона квадратных метров площади. Салоны, спальни и коридоры украшены коллекцией бесценного религиозного искусства, в том числе шедеврами Веласкеса, Гойи и Рубенса.

    В течение многих поколений дворец был частной резиденцией испанских королей и королев. Однако теперь его использовали для государственных мероприятий, а королевская семья поселилась в более неформальном и уединенном дворце Зарзуэла за городом.

    Тем не менее, в последние месяцы официальный дворец в Мадриде стал постоянной резиденцией для наследного принца Хулиана — сорокадвухлетнего будущего короля Испании, который въехал во дворец по воле своих кураторов, хотевших чтобы Хулиан «стал более заметным для страны» в этот мрачный период до его возможной коронации.

    Отец принца Хулиана, нынешний король, уже несколько месяцев был прикован к постели смертельной болезнью на последней стадии. Когда умственные способности умирающего короля сильно пошатнулись, во дворце началась медленная передача власти и подготовка к возведению принца на трон, как только его отец покинет мир иной. При неизбежном изменении в руководстве испанцы обратили свои взоры на наследного принца Хулиана с единственным вопросом на уме:

    Каким же он окажется правителем?

    Принц Хулиан всегда был осторожным и осмотрительным ребенком, несущим вес своей возможной верховной власти с детства. Мать Хулиана умерла от осложнений после преждевременных родов второго ребенка, и король, к удивлению многих, предпочел больше не вступать в повторный брак, оставив Хулиана единственным наследником испанского престола.

    «Наследник без запаса» — так британские таблоиды холодно называли принца.

    Поскольку Хулиан повзрослел под крылом своего глубоко консервативного отца, большинство приверженных традициям испанцев считали, что он продолжит суровую традицию своих королей по сохранению достоинства испанской короны путем поддержания установленных конвенций, торжественно отмечая церемонии и, прежде всего, сохраняя при этом уважительное отношение к богатой католической истории Испании.

    На протяжении веков наследие католических королей служило духовным центром Испании. В последние годы, однако, казалось, что корень веры в стране пошатнулся, и Испания оказалась в тисках жестокой борьбы между древним и совершенно новым.

    Все большее число либералов теперь наводнило блоги и социальные сети слухами о том, что как только Хулиан, наконец, сможет выйти из тени своего отца, он раскроет свое истинное «я» — и появится смелый, прогрессивный, светский лидер, наконец, желающий следовать примеру многих европейских стран и полностью отменить монархию.

    Отец Хулиана был очень активен в роли короля, оставляя сыну небольшую нишу для участия в политике. Король открыто заявлял, что по его мнению Хулиан должен наслаждаться своей молодостью, и только после того, как принц женится и устроится, будет логично заняться государственными делами.

    И поэтому первые 40 лет Хулиана, бесконечно отраженных в испанской прессе — это жизнь частных школ, верховая езда, перерезание ленты, сбор средств и мировые путешествия. Несмотря на то, что он не совершил ничего примечательного в своей жизни, принц Хулиан несомненно был самым завидным холостяком Испании.

    На протяжении многих лет красивый сорокадвухлетний принц публично появлялся с бесчисленными кандидатками, и хотя у него была репутация безнадежного романтика, никто еще так и не украл его сердце. Однако, в последние месяцы Хулиан несколько раз был замечен с красивой женщиной, которая несмотря на внешность бывшей модели на самом деле была весьма уважаемым директором Музея Гуггенхайма в Бильбао.

    СМИ немедленно окрестили Амбру Видаль «идеальной парой для прогрессивного короля». Она была культурной, успешной и самое главное — не отпрыском одной из благородных семей Испании. Амбра Видал была из народа.

    Принц, по-видимому, согласился с их оценкой, и после очень короткого ухаживания Хулиан сделал ей предложение — самым неожиданным и романтичным способом — и Амбра Видаль приняла предложение.

    В последующие недели пресса ежедневно сообщала об Амбре Видаль, отмечая, что она представляла из себя гораздо больше, чем просто красивое лицо. Она быстро показала себя горячо независимой женщиной, которая несмотря на планы стать будущей королевой-супругой Испании категорически отказала Королевской гвардии вмешиваться в ее ежедневный график и не позволила своим агентам защищать ее нигде, кроме как на крупных публичных мероприятиях.

    Когда командир Королевской гвардии осторожно предложил Амбре сменить одежду на более консервативную и менее облегающую, Амбра публично пошутила, сказав, что она получила выговор от командира «Guardarropia Real» — Королевского шифоньера.

    Либеральные журналы тиражировали ее лицо на всех обложках. «Прекрасное будущее Испании!» Когда она отказывалась от интервью, они приветствовали ее «независимость»; когда соглашалась на интервью — приветствовали ее «общедоступность».

    Консервативные журналы, наоборот, высмеивали новую нахальную королеву, которая испытывала жажду власти беспринципного человека и могла оказать опасное влияние на будущего короля. В качестве доказательства они приводили пример ее вопиющего пренебрежения к репутации принца.

    Их первоначальная озабоченность сконцентрировалась на привычке Амбры называть принца Хулиана только первым именем, избегая традиционной привычки обращаться к нему как Don Julian* или su alteza*.

    * дон Хулиан или Ваше высочество(исп.)

    Однако их вторая проблема оказалась гораздо более серьезной. В течение последних нескольких недель график работы Амбры сделал ее почти полностью недоступной для принца, и все же ее неоднократно видели в Бильбао, обедавшей возле музея с откровенным атеистом — американским технологом Эдмондом Киршем.

    Несмотря на настоятельное объяснение Амбры о том, что обед — это просто запланированная встреча с одним из основных спонсоров музея, источники во дворце предположили, что кровь Хулиана начинала закипать.

    Не то, чтобы кто-то мог обвинить его.

    Правда в том, что сногшибательная невеста Хулиана — всего лишь через несколько недель после их помолвки — предпочла проводить большую часть своего времени с другим мужчиной.

    ГЛАВА 23

    Лицо Лэнгдона оставалось оставалось припечатанным в дерн. Вес навалившегося на него агента оказался сокрушительным.

    Странно, он ничего не чувствовал.

    Эмоции Лэнгдона были разрозненными и застывшими — сплетение грусти, страха и возмущения. Одного из самых блестящих умов в мире и дорогого друга только что публично казнили самым жестоким образом. Его убили всего за несколько минут до того, как он объявил о величайшем открытии своей жизни.

    Лэнгдон теперь понял, что трагическая потеря человеческой жизни сопровождалась второй потерей — научной.

    Теперь мир может так никогда и не узнать об открытии Эдмонда.

    Лэнгдон покраснел от внезапного гнева, за которым последовала стальная решимость.

    Я сделаю все возможное, чтобы найти виновного. Я восславлю твое наследие, Эдмонд. Я найду способ поделиться твоим открытием с миром.

    — Вы знали, — прошептал голос охранника возле его уха. — Вы направлялись к трибуне, будто ожидали, что что-то случится.

    — Меня… предупредили, — Лэнгдон с трудом перевел дыхание.

    — Кто предупредил?

    Лэнгдон почувствовал, как датчик наушника на его щеке повис и перекосился. «Наушники на моем лице… это автоматизированный гид. Компьютер Эдмонда Кирша предупредил меня. Он нашел нарушение в списке гостей — отставной адмирал испанского флота».

    Голова охранника оказалась достаточно близко к уху Лэнгдона, и он услышал, как в звуковом наушнике раздался треск. Голос в передатчике был задыхающимся и настойчивым, и хотя испанский Лэнгдона был посредственным, он услышал достаточно, чтобы расшифровать плохие новости.

    .. el asesino ha huido…

    Убийца сбежал…

    … salida bloqueada.

    Выход заблокирован.

    … uniforme militar blanco. *

    *…белая военная форма…(исп.)

    Когда прозвучали слова «военная форма», охранник прижимавший Лэнгдона ослабил давление. — Морская форма? — спросил он своего напарника. — Белая… Как у адмирала?

    Ответ был утвердительным.

    «Морская форма,» — понял Лэнгдон. Уинстон был прав.

    Охранник ослабил хватку и выпустил Лэнгдона.

    — Перевернись.

    Лэнгдон болезненно скривился от боли в спине и приподнялся на локтях. Его голова кружилась, грудь была в синяках.

    — Не двигаться, — сказал гвардеец.

    Лэнгдон и не собирался двигаться; стоявший над ним офицер состоял из двухсот фунтов твердых мышц, и он уже продемонстрировал, что к своей работе относится серьезно.

    — Немедленно! — пролаял охранник в свое радио, продолжая требовать срочную поддержку со стороны местных властей и блокпостов вокруг музея.

    Местная полиция… блокирование дорог…

    Со своей позиции на полу Лэнгдон видел Амбру Видаль, все еще находившуюся на земле у боковой стены. Она попыталась встать, но споткнулась и рухнула на четвереньки.

    Кто-то помогает ей!

    Охранник теперь кричал через купол, казалось, конкретно не обращаясь ни к кому. «jLuces! jY cobertura de movil!» Мне нужны свет и телефонная связь!»

    Лэнгдон потянулся и выровнял датчик своих наушников.

    — Уинстон, вы здесь?

    Охранник повернулся, странно взглянув на Лэнгдона.

    — Я здесь. — Голос Уинстона казался безликим.

    — Уинстон, Эдмонда убили. Нам нужно снова включить свет. Нужно восстановить сотовую связь. Можете ли вы это проконтролировать? Или связаться с кем-нибудь, кто может?

    Спустя несколько секунд прожектора под куполом внезапно зажглись, растворяя магическую иллюзию лунной лужайки и освещая пустынное пространство искусственного дерна с разбросанными забытыми одеялами.

    Охранник, казалось, поразился кажущейся мощности Лэнгдона. Через мгновение он потянулся и поставил Лэнгдона на ноги. Двое мужчин столкнулись друг с другом в сумерках.

    Агент был высоким, одинакового роста с Лэнгдоном, с бритой головой и мускулистым телом, которое вырисовывалось под синим пиджаком. На бедном лице с невыразительными чертами выделялись острые глаза, в настоящий момент как лазер сфокусированные на Лэнгдоне.

    — Ты был сегодня на видео. Ты — Роберт Лэнгдон.

    — Да. Эдмонд Кирш был моим студентом и другом.

    — Я агент Фонсека из Королевской гвардии, — объявил он на идеальном английском языке. — Расскажи, как узнал про военно-морскую форму.

    Лэнгдон повернулся к телу Эдмонда, неподвижно лежащему на траве рядом с трибуной. Амбра Видаль опустилась на колени рядом с телом вместе с двумя охранниками музея и фельдшером из персонала, который уже отказался от усилий по его оживлению. Амбра осторожно накрыла труп одеялом.

    «Ясно, Эдмонда больше нет».

    Лэнгдон почувствовал тошноту, не в силах отвести взгляд от своего убитого друга.

    — Мы не можем ему помочь, — рявкнул охранник. — Расскажи мне, откуда ты узнал.

    Лэнгдон посмотрел на охранника, чей тон не оставил места для сомнений. Это был приказ.

    Лэнгдон быстро пересказал информацию от Уинстона — программа отследила, что один из гостей отказался от наушников и экскурсовод нашел их в мусорной корзине. Затем проверили, какому гостю назначили эти наушники, и с тревогой обнаружили, что он оказался в списке гостей в последнюю минуту.

    — Это невозможно. — Глаза гвардейца прищурились. — Список гостей был утвержден вчера. Все прошли проверку.

    — Но не этот человек, — проговорил голос Уинстона в наушниках Лэнгдона. — Я побеспокоился и проверил имя гостя. Выяснилось, что он — бывший адмирал испанского флота, списанный за алкоголизм и посттравматический стресс, перенесенный в результате теракта в Севилье пять лет назад.

    Лэнгдон передал эту информацию гвардейцу.

    — Взрыв собора? — охранник смотрел недоверчиво.

    — Более того, — сказал Уинстон Лэнгдону, — я обнаружил, что между офицером и мистером Киршем вообще нет никакой связи, это меня обеспокоило, поэтому я связался с охраной музея, чтобы объявить тревогу, но без более убедительной информации они отказались прерывать мероприятие Эдмонда — особенно когда оно транслировалось на весь мир. Зная как упорно Эдмонд работал над сегодняшней программой, их логика показалась мне убедительной, поэтому я незамедлительно связался с вами, Роберт, в надежде, что вы сможете обнаружить этого мужчину, чтобы я смог тайно направить на него охрану. Я должен был предпринять более решительные меры. Я подвел Эдмонда.

    Лэнгдона несколько нервировало, что компьютерный гид Эдмонда испытывал чувство вины. Он оглянулся на прикрытое тело Эдмонда и увидел, как приближается Амбра Видаль.

    Фонсека проигнорировал ее и сконцентрировал внимание непосредственно на Лэнгдоне.

    — Компьютер назвал имя того военно-морского офицера? — спросил он.

    Лэнгдон кивнул.

    — Его имя адмирал Луис Авила.

    Когда он произнес это имя, Амбра остановилась и уставилась на Лэнгдона с ужасом на лице.

    Фонсека заметил ее реакцию и тут же двинулся к ней.

    — Мисс Видаль? Вам знакомо это имя?

    Казалось, Амбра не могла ответить. Она опустила взгляд и уставилась в пол, будто только что увидела призрак.

    — Мисс Видаль, — повторил Фонсека. — Адмирал Луис Авила, вам знакомо это имя?

    Ошеломленное выражение лица Амбры оставляло мало сомнений в том, что она действительно знала убийцу. После короткого ступора она дважды моргнула, и ее темные глаза начали проясняться, как будто она выходила из транса. — Нет… мне незнакомо это имя, — прошептала она, взглянув на Лэнгдона, а затем снова на своего охранника. — Я просто… потрясена, что убийцей оказался офицер испанского флота.

    «Она лжет, — Лэнгдон это почувствовал, не понимая для чего она пытается скрыть свою реакцию. — Я видел это. Она узнала это имя».

    — Кто отвечал за список гостей?! — потребовал ответа Фонсека, делая еще один шаг к Амбре. — Кто добавил имя этого человека в списки?

    Губы Амбры задрожали.

    — Я… Я понятия не имею…

    Вопросы охранника были прерваны неожиданной какофонией звуков наперебой звонящих сотовых телефонов. Уинстон, очевидно, нашел способ восстановить сотовую связь, и один из звонящих сейчас телефонов находился в кармане пиджака Фонсеки.

    Агент Гвардии достал свой телефон и, увидев имя звонящего, глубоко вздохнул.

    — Ambra Vidal esta a salvo,* — объявил он.

    * Амбра Видаль в безопасности(исп.)

    Амбра Видаль в безопасности. Лэнгдон взглянул на сильно расстроенную женщину. Она уже смотрела на него. Когда их глаза встретились, они долго смотрели друг на друга.

    Затем Лэнгдон услышал голос Уинстона в своих наушниках.

    — Профессор, — прошептал Уинстон. — Амбра Видаль прекрасно знает, как Луис Авила попал в список гостей. Она собственноручно добавила его имя.

    Лэнгдону понадобилось мгновение, чтобы осмыслить эту информацию.

    «Амбра Видаль собственноручно внесла имя убийцы в список гостей?»

    «И сейчас она лжет относительно этого?»

    Прежде чем Лэнгдон смог полностью уяснить эту информацию, Фонсека передал свой мобильный телефон Амбре.

    И тут агент сказал:

    — Дон Хулиан хочет поговорить с вами.

    Казалось, что Амбра чуть ли не отпрянула от телефона.

    — Скажите ему, что я порядке, — ответила она. — Я позвоню ему несколько позже.

    На лице охранника отразилось крайнее недоверие. Он прикрыл телефон и прошептал Амбре:

    — Su alteza Don Julian, el principe, ha pedidо…*

    * Его Королевское Высочество дон Хулиан, принц, просит (исп.)

    — Меня не волнует, что он принц, — отозвалась она. — Если он хочет стать моим мужем, ему придется давать мне свободу, когда это нужно. Я только что стала свидетелем убийства, и мне нужна передышка! Скажите ему, что я скоро ему позвоню.

    Фонсека уставился на женщину, его глаза вспыхивали от возмущения, граничащим с презрением. Затем он повернулся и ушел, чтобы продолжить свой телефонный разговор наедине.

    Для Лэнгдона причудливый диалог разрешил одну маленькую тайну. «Амбра Видаль помолвлена с испанским принцем Хулианом?» Эта новость объясняла ее известность, а также наличие Королевской гвардии, хотя, конечно, не объясняла отказ ответить на вызов своего жениха. Принц, должно быть, волновался до смерти, если видел все это по телевидению.

    Почти мгновенно Лэнгдона поразило второе, гораздо более темное откровение.

    «Боже мой! Амбра Видаль связана с Мадридским Королевским дворцом».

    Неожиданная догадка пронзила его, когда он вспомнил об угрожающей голосовой почте Эдмонду от епископа Вальдеспино.

    ГЛАВА 24

    В двухстах ярдах от Королевского дворца Мадрида, внутри Кафедрального собора Альмудена, у епископа Вальдеспино на мгновение перехватило дыхание. Он все еще не снял церемониальную мантию и сидел перед своим офисным ноутбуком, прикованный к трансляции из Бильбао.

    Это будет масштабная новость.

    Из всего он понял лишь, что мировые СМИ уже вышли из себя. Главные выпуски новостей по очереди показывали авторитетов в области науки и религии, рассуждающих о презентации Кирша. Остальные высказывали гипотезы о том, кто убил Эдмонда Кирша и почему. Судя по всему средства массовой информации сошлись во мнении о чьей-то серьезной заинтересованности в том, чтобы открытие Кирша никогда не увидело свет.

    После долгого раздумья Вальдеспино достал свой мобильный телефон и позвонил.

    Раввин Ковеш ответил на первый звонок.

    — Ужасно! — Голос раввина был близок к крику. — Я видел по телевизору! Нам нужно сейчас же обратиться к властям и рассказать им, что мы знаем!

    — Раввин, — ответил Вальдеспино размеренным тоном. — Я согласен, что это ужасающий поворот событий. Но прежде чем мы начнем действовать, нужно подумать.

    — Здесь не о чем думать! — выпалил Ковеш. — Ясно, кто-то не остановится ни перед чем, чтобы похоронить открытие Кирша, а они мясники! Я убежден, что именно они убили и Саида. Они наверняка знают кто мы и скоро придут к нам. У нас с вами есть моральное обязательство пойти к властям и рассказать, что сказал нам Кирш.

    — Моральное обязательство? — с сомнением спросил Вальдеспино. — Похоже, вы хотите сделать информацию общедоступной, а посему ни у кого нет мотива, чтобы заставить нас с вами замолчать.

    — Конечно, наша безопасность — это серьезный фактор, — согласился раввин, — но у нас также есть моральное обязательство перед миром. Я понимаю, это открытие поставит под сомнение некоторые фундаментальные религиозные убеждения, но есть одна вещь, которую я узнал за свою долгую жизнь: вера всегда выживает, даже перед лицом великих лишений. Я убежден, что вера переживет и это, даже если мы раскроем выводы Кирша.

    — Я слышу вас, друг мой, — наконец сказал епископ, сохраняя как можно более примирительный тон. — Я слышу решимость в вашем голосе и уважаю ваше мнение. Мне хочется, чтобы вы знали, что я открыт для обсуждения и даже для размышлений. И все же, умоляю вас, если мы хотим объявить об этом открытии миру, давайте сделаем это вместе. При свете дня. С честью. Не от безысходности по пятам этого ужасного убийства. Давайте спланируем его, отрепетируем и правильно отредактируем новости.

    Ковеш ничего не сказал, но Вальдеспино слышал дыхание старика.

    — Раввин, — продолжал епископ, — в настоящий момент единственной самой насущной проблемой является наша личная безопасность. Мы имеем дело с убийцами, и если вы делаете себя излишне заметным, например, отправляясь в органы власти или на телевизионную станцию — это может закончиться насилием. В особенности я боюсь за вас. У меня есть защита внутри дворцового комплекса, но у вас… вы ведь совсем одиноки в Будапеште! Совершенно ясно, что открытие Кирша — это вопрос жизни и смерти. Пожалуйста, позвольте мне позаботиться о вашей защите, Иегуда.

    Ковеш помолчал.

    — Из Мадрида? Но как это возможно…

    — В моем распоряжении имеются некоторые ресурсы по обеспечению безопасности королевской семьи. Оставайтесь дома и запирайте двери. Я попрошу, чтобы два агента Королевской гвардии помогли вам собраться и привезли в Мадрид, где мы будем уверены, что вы окажетесь в безопасности в дворцовом комплексе, и где мы с вами можем сесть лицом к лицу и обсудить, как двигаться вперед наилучшим образом.

    — А если я приеду в Мадрид, — осторожно сказал раввин, — и мы с вами не сможем договориться о том, как действовать?

    — Мы договоримся, — заверил его епископ. — Знаю, я старомоден, но я тоже реалист, как и вы. А вместе мы найдем наилучший план действий. Я верю в это.

    — А если вашу веру признают ошибочной? — давил Ковеш.

    Вальдеспино почувствовал спазм в желудке. На мгновение он

    замешкался, выдохнул и ответил как можно спокойнее.

    — Иегуда, если в конечном итоге мы с вами не сможем найти решения, то расстанемся друзьями, и каждый будет делать то, что считает нужным. Даю вам слово.

    — Благодарю вас, — ответил Ковеш. — Я последую вашему совету и приеду в Мадрид.

    — Хорошо. А пока заприте двери и ни с кем не разговаривайте. Упакуйте сумку, и по телефону мы договоримся о деталях, когда они у меня будут. — Вальдеспино сделал паузу. — И не теряйте веры. Скоро увидимся.

    Вальдеспино повесил трубку, чувствуя страх в своем сердце; он подозревал, что дальнейший контроль над Ковешем потребует большего, чем просто призыва к рациональности и осмотрительности.

    Ковеш запаниковал… в точности как это было у Саида.

    Они оба не смогли увидеть картину шире.

    Вальдеспино закрыл свой ноутбук, спрятал его под мышку и двинулся по темному святилищу. Все еще не сняв церемониальной мантии, он вышел из собора в вечернюю прохладу и направился через площадь к сверкающему белому фасаду Королевского дворца.

    Над главным входом Вальдеспино увидел герб Испании — гербовый щит в окружении Геркулесовых столбов* и древний девиз ПЛЮС УЛЬТРА, что означает «за пределы». Некоторые полагали, что фраза касалась многовековых поисков Испанией возможностей расширить империю во времена золотого века. Другие полагали, что это отражало давнюю веру страны в то, что за пределами земной существует и жизнь небесная.

    * название, использовавшееся в Античности для обозначения высот, обрамляющих вход в Гибралтарский пролив.

    В любом случае, Вальдеспино чувствовал, что девиз теряет свою актуальность с каждым днем. Когда он увидел развевающийся высоко над дворцом испанский флаг, он грустно вздохнул и его мысли вновь обратились к больному королю.

    Я буду скучать по нему, когда его не станет.

    Я так многим ему обязан.

    В течение нескольких месяцев епископ ежедневно посещал любимого друга, прикованного к постели во Дворце Сарсуэла на окраине города. Несколько дней назад король призвал Вальдеспино к своему изголовью, и ему показалось, что король чем-то глубоко обеспокоен.

    — Антонио, — прошептал король. — Я боюсь, что помолвка моего сына оказалась… слишком поспешной.

    «Безумной, более точное определение,» — подумал Вальдеспино.

    Два месяца принц принц доверил Вальдеспино новость, что намеревается сделать предложение Амбре Видаль, хотя познакомился с ней не так давно. Ошеломленный епископ призывал Хулиана к осмотрительности. Принц убеждал, что влюблен, и его отец заслужил увидеть своего единственного сына женатым. Кроме того он сказал, если они с Амброй создадут семью, ее возраст не позволяет слишком долго ждать.

    Вальдеспино мягко улыбнулся королю.

    — Да, я согласен. Предложение дона Хулиана застало всех нас врасплох. Но он только хотел сделать вас счастливым.

    — У него есть долг перед своей страной, — сказал король решительно, — а вовсе не перед отцом. И хотя мисс Видаль прекрасна, мы ее толком не знаем, для нас она посторонний человек. Я сомневаюсь в ее мотивах при принятии предложения дона Хулиана. Это было слишком поспешно, и честная женщина отвергла бы его.

    — Вы правы, — ответил Вальдеспино, хотя для защиты Амбры дон Хулиан дал ей небольшой выбор.

    Король осторожно потянулся и взял костлявую руку епископа в свою.

    — Друг мой, я не знаю, как прошло время. Мы с вами уже старые люди и я хочу поблагодарить вас. Вы давали мне мудрые советы в течение многих лет, когда я потерял жену, в период изменений в нашей стране, и я многое получил благодаря силе вашей убежденности.

    — Наша дружба — честь, которую я буду хранить вечно.

    Король слабо улыбнулся.

    — Антонио, я знаю, что вы приносили жертвы, чтобы остаться со мной. Например, Рим.

    Вальдеспино пожал плечами.

    — Если бы я стал кардиналом — это не приблизило бы меня к Богу. Мое место всегда было здесь, с вами.

    — Ваша преданность была благословением.

    — А я никогда не забуду то сочувствие, которое вы выказывали мне все эти годы.

    Король прикрыл глаза и крепко сжал руку епископа.

    — Антонио… Я беспокоюсь. Мой сын скоро окажется у руля мощного корабля, корабля, который он не подготовил к навигации. Пожалуйста, направляйте его. Будьте его путеводной звездой. Держите вашу твердую руку поверх его руля, особенно в трудных морях. Прежде всего, если он отклонится с курса, я прошу вас помочь ему найти свой путь назад… назад ко всему непорочному.

    — Аминь, — прошептал епископ. — Я даю вам слово.

    И теперь, прохладным вечером проходя через площадь, Вальдеспино поднял глаза к небесам. «Ваше Величество, пожалуйста, знайте, что я сделаю все возможное, чтобы выполнить ваши последние пожелания».

    Вальдеспино успокоился, зная, что король слишком слаб, чтобы смотреть телевизор. Если бы он увидел сегодняшнюю трансляцию из Бильбао, он бы умер на месте, увидев к чему пришла его любимая страна.

    Вальдеспино был прав- за железными воротами, по всему Калле де Байлен каналы связи собирали и расширяли свои спутниковые башни.

    «Стервятники», — подумал Вальдеспино; вечерний воздух проникал под его одеяния.

    ГЛАВА 25

    «Еще будет время оплакивать, — сказал себе Лэнгдон, отбиваясь от сильных эмоций. — Сейчас настало время действовать».

    Лэнгдон уже попросил Уинстона поискать музейную охрану материалы для сбора информации, которая может оказаться полезной в поимке стрелка. Затем он тихо добавил, что Уинстон должен поискать какие-либо связи между епископом Вальдеспино и Авилой.

    Агент Фонсека возвратился, все еще разговаривая по телефону.

    — SL. si, — говорил он. Claro. Inmediatemente.* Он закончил разговор и обратил внимание на ошеломленную Амбру, стоявшую рядом.

    * Да… да. Конечно. Немедленно.(исп.)

    — Мисс Видаль, мы уходим, — объявил Фонсека резким тоном. — Дон Хулиан потребовал немедленно доставить вас в целости и сохранности в Королевский дворец.

    Тело Амбры заметно напряглось.

    — Я не брошу так Эдмонда! — Она указала на сваленный под одеялом

    труп.

    — Местные власти возьмут на себя этот вопрос, — ответил Фонсека. — И коронер уже в пути. К мистеру Киршу отнесутся с уважением и с большой осторожностью. А сейчас нам нужно уходить. Мы боимся, что вы в опасности.

    — Безусловно, я не в опасности! — объявила Амбра, подходя к нему. — У убийцы была прекрасная возможность застрелить меня, но этого не произошло. Ясно, что ему был нужен Эдмонд!

    — Мисс Видаль! — Вены на шее Фонсеки дернулись. — Вы нужны принцу в Мадриде. Он беспокоится о вашей безопасности.

    — Нет, — выпалила она. — Он беспокоится о политических последствиях.

    Фонсека медленно выдохнул и понизил голос.

    — Мисс Видаль, сегодняшнее происшествие стало ужасным ударом для Испании. Это ужасный удар для принца. Ваше мероприятие было неудачным решением.

    Внезапно в голове Лэнгдона заговорил голос Уинстона.

    — Профессор? Группа безопасности музея проанализировала наружные камеры наблюдения. Кажется, они что-то нашли.

    Лэнгдон прослушал, а затем махнул рукой Фонсеке, прерывая нотацию агента Амбре.

    — Сэр, компьютер сообщил, что на одной из камер на крыше музея есть частичная фотография верхней части отъезжающего автомобиля.

    — О? — Фонсека выглядел удивленным.

    Лэнгдон передал информацию, полученную им от Уинстона.

    — Черный седан, выезжающий через служебный проезд… номерные знаки, которые невозможно разобрать под таким высоким углом… необычный стикер на лобовом стекле.

    — А что за стикер? — задал вопрос Фонсека. — Мы можем предупредить местные власти, чтобы объявить розыск.

    — Стикер, — ответил Уинстон в голове Лэнгдона, — я его не узнал, но сравнил форму со всеми известными символами в мире и получил единственное соответствие.

    Лэнгдон поразился тому, как быстро Уинстон смог все это выяснить.

    — Полученное совпадение, — сказал Уинстон, — древний алхимический символ амальгамации.*

    * Амальгамация (Amalgamation) — процесс соединения или объединения нескольких объектов в одной форме. Составление амальгамы или сплава металла с ртутью. Также означает любой союз металлов.

    Что за ерунда? Лэнгдон ожидал логотип гаража или политической организации.

    — На автомобильном стикере изображен символ… амальгамации?

    Фонсека выглядел явно запутавшимся.

    — Должно быть тут какая-то ошибка, Уинстон, — сказал Лэнгдон. — Зачем кому-то показывать символ алхимического процесса?

    — Я не знаю, — ответил Уинстон. — Это единственное совпадение, которое я получил, а я показываю девяносто девять процентов соответствий.

    В образной памяти Лэнгдона быстро всплыл алхимический символ амальгамации.

    — Уинстон, опишите, что вы видите на стекле автомобиля.

    Компьютер немедленно ответил.

    — Символ состоит из одной вертикальной линии, пересеченной тремя поперечными. В верхней части вертикальной линии находится обращенная вверх арка.

    Точно. Лэнгдон нахмурился.

    — Арка наверху — есть ли на ней завершающие элементы?

    — Да. Короткая горизонтальная линия завершает каждое ответвление арки.

    Хорошо, тогда это амальгамация.

    Лэнгдон на мгновение оторопел.

    — Уинстон, вы можете отправить нам фотографию из базы безопасности?

    — Безусловно.

    — Пошлите ее на мой телефон, — потребовал Фонсека.

    Лэнгдон передал Уинстону номер мобильного телефона агента, и через мгновение аппарат Фонсеки зажужжал. Все собрались вокруг агента и смотрели на зернистое черно-белое фото. Это был снимок вида сверху черного седана в пустынном служебном проезде.

    И в самом деле, в левом нижнем углу лобового стекла Лэнгдон увидел стикер с определенным символом, который описал Уинстон.

    Амальгамация. Что за чушь!

    Озадаченный Лэнгдон потянулся к телефону и кончиками пальцев попытался увеличить фотографию на экране Фонсеки. Наклонившись, он более подробно изучал изображение.

    И тут Лэнгдон решил задачу.

    — Это не амальгамация, — объявил он.

    Хотя изображение было очень близко к описанному Уинстоном, оно было не таким же. Как и в символогии, разница между «близким» и «точным» может быть такой же, как разница между нацистской свастикой и буддийским символом процветания.

    Вот почему человеческий разум иногда лучше, чем компьютер.

    — Тут не один стикер, — заявил Лэнгдон. — Это два разных стикера, частично наслаивающихся один на другой. Нижний стикер — это особое распятие, называемое папским крестом. Как раз сейчас он очень популярен.

    С избранием самого либерального понтифика в истории Ватикана тысячи людей во всем мире оказали поддержку новой политике папы, выставляя тройной крест даже в родном городе Лэнгдона Кембридже в штате Массачусетс.

    — U-образный символ сверху, — сказал Лэнгдон, — полностью отдельный стикер.

    — Теперь я вижу, что вы правы, — сказал Уинстон. — Я найду номер телефона этой компании.

    И снова Лэнгдон поразился быстроте Уинстона. Он уже определил логотип компании?

    — Отлично, — сказал Лэнгдон. — Если мы позвоним им, они смогут отследить машину.

    Фонсека выглядел озадаченным.

    — Отследить машину! Но как?

    — Эту машину для побега арендовали, — сказал Лэнгтон, указывая на стилизованную букву U на лобовом стекле. — Это Uber.

    ГЛАВА 26

    Судя по недоверчивому взгляду широко раскрытых глаз на лице Фонсеки, Лэнгдон не мог сказать, что удивило агента больше: быстрая расшифровка стикера на лобовом стекле или странный выбор машины адмирала Авилы. «Он нанял Uber,» — подумал Лэнгдон, так и не определившись, был этот шаг блестящим или невероятно близоруким.

    Вездесущая уберовская услуга «водитель по заказу» завоевала весь мир штурмом за последние несколько лет. Через смартфон любой желающий прокатиться мог мгновенно связаться с растущей армией водителей Uber, которые делают дополнительные деньги, предоставляя свои автомобили в качестве импровизированных такси. Только недавно легализованный в Испании Uber потребовал, чтобы его испанские водители поместили логотип Uber на своих лобовых стеклах. Видимо, водитель этого автомобиля Uber был также поклонником нового папы.

    — Агент Фонсека, — сказал Лэнгдон. — Уинстон говорит, что он взял на себя смелость отправить изображения машины для побега местным властям для распространения на блокпостах.

    Рот Фонсеки приоткрылся, и Лэнгдон почувствовал, что этот высококвалифицированный агент не привык играть в кошки-мышки. Фонсека, как будто сомневался, поблагодарить ли Уинстона или сказать ему, чтобы не лез не в свое дело.

    — И теперь он набирает номер экстренной службы Uber.

    — Нет! — скомандовал Фонсека. — Дайте мне номер и я позвоню сам. Uber с большей вероятностью поможет старшему чину Королевской гвардии, чем компьютеру.

    Лэнгдон вынужден был признать, что Фонсека, вероятно, прав. Кроме того, было бы гораздо лучше, чтобы Гвардия помогала в розыске, а не растрачивала свои навыки, отправляя Амбру в Мадрид.

    Получив номер от Уинстона, Фонсека набрал его, и у Лэнгдона появилась уверенность в том, что они смогут поймать убийцу за считанные минуты. Определенные транспортные средства были в центре бизнеса Uber; любой клиент со смартфоном мог буквально за минуту получить доступ к точному местоположению каждого водителя Uber на свете. Фонсеке нужно было лишь попросить компанию найти водителя, который только что взял пассажира за Музеем Гуггенхайма.

    — jHostia!* — выругался Фонсека. — Automatizada*. — Он набрал номер на клавиатуре и ждал, очевидно прослушивая список опций меню. — Профессор, как только я доберусь до Uber и договорюсь об отслеживании автомобиля, я передам это дело местным властям, чтобы мы с агентом Диасом могли доставить вас и мисс Видаль в Мадрид.

    *Черт! Автомат.(исп.)

    — Меня? — удивился Лэнгдон. — Нет, я не могу к вам присоединиться.

    — Вы можете и вы это сделаете, — объявил Фонсека. — Как и ваша компьютерная игрушка, — добавил он, указав на наушники Лэнгдона.

    — Простите, — ответил Лэнгдон и его тон стал жестким. — Я не могу сопровождать вас до Мадрида.

    — Это странно, — ответил Фонсека. — Я думал, вы профессор Гарварда?

    Лэнгдон бросил на него недоуменный взгляд.

    — Так оно и есть.

    — Хорошо, — огрызнулся Фонсека. — Тогда полагаю, у вас хватит мозгов, чтобы понять — у вас нет выбора.

    С этим агент отступил, вернувшись к своему телефонному звонку. Лэнгдон наблюдал за ним. «Какого черта?»

    — Профессор? — Амбра подошла очень близко к Лэнгдону и зашептала сзади. — Мне необходимо, чтобы вы выслушали меня. Это очень важно.

    Лэнгдон обернулся, и увидел, что лицо Амбры было пронизано глубоким страхом. Кажется ее тихий шок прошел, и голос казался отчаянным и ясным.

    — Профессор, — сказала она. — Эдмонд проявил к вам огромное уважение, включив в свое выступление. По этой причине я могу вам доверять. Мне нужно кое-что вам рассказать.

    Лэнгдон с сомнением глянул на нее.

    — Убийство Эдмонда было моей ошибкой, — прошептала она, ее глубокие карие глаза наполнились слезами.

    — Прошу прощения?

    Амбра нервно посмотрела на Фонсеку, который сейчас был вне зоны слышимости.

    — Список приглашенных, — сказала она, возвращаясь к Лэнгдону. — Дополнен в последнюю минуту. Имя, которое было добавлено?

    — Да, Луис Авила.

    — Я лично добавила это имя, — призналась она, и ее голос надломился.

    — Это я!

    «Уинстон был прав…» — ошеломленно подумал Лэнгдон.

    — Из-за меня убили Эдмонда, — сказала она уже на грани слез. — Я позволила убийце проникнуть в это здание.

    — Подождите, — сказал Лэнгдон, положив руку на ее дрожащее плечо.

    — Просто поговорите со мной. Почему вы добавили его имя?

    Амбра бросила еще один тревожный взгляд на Фонсеку, который все еще висел на телефоне на расстоянии двадцати ярдов.

    — Профессор, я получила в последнюю минуту просьбу от одного человека, которому глубоко доверяю. Он попросил меня добавить имя адмирала Авилы в список гостей в порядке личной услуги. Просьба была получена всего лишь за несколько минут до открытия, я была занята и поэтому и добавила имя не задумываясь. Я имею в виду, что он был адмиралом на флоте! Откуда я могла знать? — Она снова посмотрела на труп Эдмонда и прикрыла рот тонкой рукой. — А теперь…

    — Амбра, — прошептал Лэнгдон. — Кто тот человек, что попросил вас добавить имя в список?

    Амбра с трудом сглотнула.

    — Это был мой жених… наследный принц Испании. Дон Хулиан.

    Лэнгдон недоверчиво уставился на нее, пытаясь переварить эти слова.

    Директор Гуггенхайма только что заявила, что наследный принц Испании помог организовать убийство Эдмонда Кирша. Это невозможно.

    — Я уверена, что во дворце никак не ожидали, что я узнаю личность убийцы, — сказала она. — Но теперь, когда я знаю… боюсь, я оказалась в опасности.

    Лэнгдон положил руку ей на плечо.

    — Здесь вы в полной безопасности.

    — Нет, — решительно прошептала она. — В этом есть кое-что такое, чего вы не понимаете. Нам с вами нужно выйти. Немедленно!

    — Мы не можем бежать, — возразил Лэнгдон. — Мы никогда не…

    — Пожалуйста, послушайте меня, — настаивала она. — Я знаю как помочь Эдмонду.

    — Прошу прощенияя? — Лэнгдон почувствовал, что она все еще в шоке. — Эдмонду невозможно помочь.

    — Нет, можно, — настаивала она, ее тон был ясным. — Но сначала нам нужно попасть в его дом в Барселоне.

    — О чем вы говорите?

    — Пожалуйста, просто внимательно выслушайте меня. Я знаю, Эдмонд хотел, чтобы мы это сделали.

    В течение следующих пятнадцати секунд Амбра Видаль тихим голосом разговаривала с Лэнгдоном. Когда она говорила, Лэнгдон чувствовал, как учащается его пульс.

    «Боже мой, — думал он. — Она права. Это все меняет».

    Закончив, Амбра вызывающе посмотрела на него.

    — Теперь вы понимаете почему нам нужно уходить?

    Лэнгдон без колебаний кивнул.

    — Уинстон, — сказал он в микрофон. — Ты слышал, что сказала мне Амбра?

    — Да, профессор.

    — Ты уже знал об этом?

    — Нет.

    Лэнгдон очень внимательно проговорил свои последующие слова.

    — Уинстон, не знаю, могут ли компьютеры испытывать верность к своим создателям, но если сможешь, это твой момент истины. Нам по-настоящему понадобится твоя помощь.

    ГЛАВА 27

    Направляясь к трибуне, Лэнгдон одним глазом следил за Фонсекой, до сих пор погруженным в свой телефонный звонок в Uber. Он наблюдал, как Амбра небрежно двигалась к центру купола, на ходу разговаривая по телефону — или, по крайней мере, притворялась, что разговаривает — именно так предполагал Лэнгдон.

    «Скажите Фонсеке, что вы решили позвонить принцу Хулиану».

    Когда Лэнгдон вышел на трибуну, он нехотя перевел взгляд на съежившуюся фигуру на полу. Эдмонд. Лэнгдон осторожно откинул одеяло, которым Амбра прикрыла его. Когда-то яркие глаза Эдмонда казались теперь двумя безжизненными прорезями под багряной дырой на лбу. Лэнгдон вздрогнул от ужасного видения, его сердце заколотилось от потери и ярости.

    На мгновение Лэнгдон вспомнил молодого черноволосого студента, который вошел в его класс, полный надежд и таланта, и который так много сделал за такое короткое время. Ужасно, что сегодня вечером кто-то убил этого удивительно одаренного человека, почти наверняка в попытке похоронить его открытие навсегда.

    «И если я не приму решительных действий, — понял Лэнгдон, — величайшее достижение моего ученика никогда не увидит свет».

    Встав так, чтобы трибуна частично блокировала поле зрения Фонсеки, Лэнгдон опустился на колени рядом с телом Эдмонда, закрыл ему глаза, сложил его руки на груди и принял благоговейную молитвенную позу.

    Ирония молитвы над атеистом вызывала у Лэнгдона едва ли не улыбку. «Знаю, Эдмонд, тебе меньше чем кому-либо нужно, чтобы за тебя кто-то молился. Не беспокойся, друг мой, вообще-то, я не ради молитвы пришел».

    Склоняясь над Эдмондом и опускаясь на колени, Лэнгдон боролся с нарастающим страхом. «Я тебя уверял, что епископ не опасен. Если окажется, что Вальдеспино к этому причастен…» Лэнгдон гнал эту мысль из головы.

    Убедившись, что Фонсека заметил как он молится, Лэнгдон очень осторожно наклонился вперед, потянулся к внутреннему карману кожаной куртки Эдмонда и вынул огромный бирюзовый телефон.

    Он быстро оглянулся на Фонсеку. Он по-прежнему разговаривал по телефону и теперь как будто меньше интересовался Лэнгдоном, чем Амброй, с виду поглощенной собственным телефонным звонком и все дальше и дальше отходившей от Фонсеки.

    Лэнгдон вернулся к телефону Эдмонда и попытался успокоить дыхание.

    Еще одна вещь, которую нужно сделать.

    Он осторожно потянулся и поднял правую руку Эдмонда. Она уже окоченела. Подведя телефон к кончикам пальцев Эдмонда, Лэнгдон осторожно нажал указательным пальцем друга на диск распознавания отпечатков пальцев.

    Телефон щелкнул и разблокировался.

    Лэнгдон быстро прокрутил меню настроек и отключил функцию защиты паролем. Постоянная разблокировка. Затем он сунул телефон в карман своего фрака и снова накрыл тело Эдмонда одеялом.

    Вдалеке завывали сирены, а Амбра стояла одна в центре опустевшей аудитории и прижимала сотовый телефон к уху. Она притворялась, что поглощена разговором, хотя прекрасно понимала, что на нее не отрывая взгляда смотрит Фонсека.

    Поспеши, Роберт.

    Минуту назад американский профессор бросился в бой после того, как Амбра поделилась с ним недавним разговором, который у нее произошел с Эдмондом Киршем. Амбра сказала Лэнгдону, что две ночи назад, в этом самом зале, они с Эдмондом допоздна работали над заключительной частью презентации, когда Эдмонд сделал перерыв среди ночи, чтобы выпить свой третий коктейль из шпината. Амбра заметила, как он устал.

    — Должна сказать, Эдмонд, — произнесла она, — я не уверена, что эта веганская диета работает на вас. Вы выглядите бледным и слишком худым.

    — Слишком худым? — засмеялся он. — Кто бы говорил!

    — Я не настолько худа!

    — На грани. — Он игриво подмигнул ее возмущенной реакции. — А относительно моей бледности — дайте мне отдохнуть. Я компьютерный зануда, который сидит весь день у светящего ЖК-экрана.

    — Ну хорошо, через два дня вы обратитесь ко всему миру, и небольшой загар вам не повредит. Либо выходите завтра на улицу, либо изобретайте экран компьютера, который придаст вам загар.

    — Неплохая идея, — сказал он под впечатлением. — Вы должны это запатентовать. — Он засмеялся, а затем снова вернулся к этому вопросу. — Значит, вы четко знаете порядок событий на субботний вечер?

    Амбра кивнула, взглянув на сценарий.

    — Я приветствую людей в вестибюле, а затем мы все проходим в эту аудиторию для вашего вступительного видео, после чего вы волшебным образом появляетесь на трибуне. Она указала на переднюю часть зала. — А потом с трибуны вы выступите с заявлением.

    — Отлично, — сказал Эдмонд, — только с одним маленьким дополнением. Он усмехнулся. — Когда я выступлю с трибуны, то сделаем еще антракт — у меня будет возможность лично поприветствовать своих гостей, позволить каждому размять ноги и немного подготовить их к дальнейшему. А уже потом я начну вторую половину вечера — мультимедийную презентацию, объясняющую мое открытие.

    — Так само заявление предварительно записано? Как вступление?

    — Да, я закончил его несколько дней назад. У нас визуальная культура — мультимедиа-презентации всегда более захватывающие, чем научные лекции с трибуны.

    — Вы точно не просто ученый, — сказала Амбра, — но я согласна. С нетерпением жду этого.

    Амбра знала, что в интересах безопасности презентация Эдмонда хранилась на его собственных, проверенных серверах, расположенных дистанционно. Предполагалось транслировать все на проекционную систему потоковым методом из удаленного места.

    — Когда перейдем ко второй части, — спросила она, — кто запустит презентацию, вы или я?

    — Я все буду делать сам, — ответил он, доставая телефон. — При помощи вот этого. — Он продемонстрировал увеличенный смартфон с бирюзовым футляром в стиле Гауди. — Все это по сценарию. Я просто связываюсь со своим удаленным сервером через шифрованное соединение…

    Эдмонд нажал несколько кнопок, и громкоговоритель на телефоне однократно прозвенел и соединился.

    Ответил компьютеризированный женский голос.

    — Добрый вечер, Эдмонд. Я жду вашего пароля.

    Эдмонд улыбнулся.

    — А затем, когда весь мир замрет в ожидании, я введу на телефоне свой пароль, и мое открытие будет вживую транслироваться здесь в зале и одновременно по всему миру.

    — Звучит впечатляюще, — произнесла Амбра. — Если, конечно, вы не забудете свой пароль.

    — Это было бы некстати, да.

    — Надеюсь, вы записали его? — с иронией произнесла она.

    — Богохульство, — сказал Эдмонд смеясь. — Программисты никогда не записывают пароли. И все же не волнуйтесь. Мой — всего лишь сорок семь знаков. Я уверен, что не забуду его.

    Глаза Амбры расширились от удивления.

    — Сорок семь?! Вы не помните даже PIN из четырех цифр для музейной карты безопасности! Как вы собираетесь вспомнить сорок семь случайных знаков?

    Он снова посмеялся над ее тревогой.

    — Я не собираюсь; они не случайные. — Он понизил свой голос. — Мой пароль на самом деле — отрывок из любимого стихотворения.

    Амбра почувствовала смущение.

    — Вы использовали стихотворный отрывок в качестве пароля?

    — А почему нет? В моем любимом стихотворном отрывке ровно сорок семь букв.

    — Ну, это не совсем безопасно.

    — Да? Вы думаете, что сможете угадать мои любимые поэтические строчки?

    — Я вообще не знала, что вам нравится поэзия.

    — Вот именно. Даже если бы кто-то узнал, что мой пароль — отрывок из стихотворения, и даже угадал точный отрывок из миллионов возможностей, им все равно пришлось бы угадывать очень длинный номер телефона моего безопасного сервера.

    — Используя скоростной набор на своем телефоне?

    — Да, телефон, имеющий свой PIN-код доступа и никогда не покидающий моего нагрудного кармана.

    Амбра вскинула руки, весело улыбаясь.

    — Ладно, вы босс, — сказала она. — Кстати, кто ваш любимый поэт?

    — Хороший вопрос, — сказал он, покачивая пальцем. — Вам придется подождать до субботы. Стихотворный отрывок, который я выбрал, совершенен. — Он усмехнулся. — Речь идет о будущем, о пророчестве, и к моей радости это уже происходит.

    Теперь, когда ее мысли вернулись к настоящему, Амбра оглянулась на тело Эдмонда и с волнением почувствовала, что не видит Лэнгдона.

    Где он?!

    Встревожившись, она теперь заметила второго офицера Гвардии, агента Диаса, и вернулась под купол через разрез в матерчатой стене. Диас осмотрел купол, а затем начал двигаться прямо к Амбре.

    Он никогда не выпустит меня отсюда!

    Внезапно Лэнгдон оказался рядом с ней. Он осторожно положил ладонь ей на спину и направляя ее, они вдвоем быстро стали продвигаться к дальнему концу купола — через проход, в который все вошли.

    — Мисс Видаль! — закричал Диас. — Куда вы вдвоем идете?!

    — Мы скоро вернемся, — отозвался Лэнгдон, ускоряясь через пустынное пространство, двигаясь по прямой линии к задней части зала и к выходному туннелю.

    — Мистер Лэнгдон! — Это был голос агента Фонсеки, кричащий им в спину. — Вам запрещено покидать этот зал!

    Амбра почувствовала, как Лэнгдон уверенно прижал руку к ее спине.

    — Уинстон, — прошептал Лэнгдон в наушники. — Давай!

    Через мгновение купол погрузился в темноту.

    ГЛАВА 28

    АГЕНТ ФОНСЕКА и его партнер Диас помчались через затемненный купол, освещая путь фонариками сотового телефона и погружаясь в тоннель, через который только что исчезли Лэнгдон и Амбра.

    На полпути через тоннель Фонсека нашел телефон Амбры, лежащий на покрытом коврами полу. Это потрясло его.

    Амбра выбросила свой телефон?

    Королевская гвардия использовала с разрешения Амбры очень простое приложение для постоянного отслеживания ее местоположения. Могло быть только одно объяснение тому, что она бросила свой телефон: она хотела избежать их защиты.

    Понимание заставило Фонсеку сильно понервничать, хотя и не так, как перспектива сообщить своему боссу о том, что будущая супруга короля Испании пропала. Командующий Гвардии был навязчивым и беспощадным, когда дело доходило до защиты интересов принца. Сегодня вечером командир лично дал Фонсеке простейшую из директив: «Обеспечьте Амбре Видаль безопасность и освободите от проблем на все время».

    «Я не могу обеспечить ей безопасность, если не знаю где она!»

    Два агента поспешили к концу тоннеля и оказались в темном вестибюле, который сейчас выглядел как сборище привидений — масса бледных, потрясенных лиц, подсвеченных экранами сотовых телефонов, разговаривающих с внешним миром и рассказывающих о том, что они только что увидели.

    — Включите свет! — закричали несколько человек.

    Телефон Фонсеки зазвонил и он ответил.

    — Агент Фонсека, говорит музейная охрана, — отрывисто произнес молодой голос на испанском. — Нам известно, что вы остались без света. Очевидно, это компьютерный сбой. Мы включим питание через минуту.

    — Внутреннее аварийное питание работает? — требовательно спросил Фонсека, зная что все камеры оборудованы ночным видением.

    — Да, работает.

    Фонсека осмотрел затемненное пространство.

    — Амбра Видаль только что вошла в холл возле главного кинозала. Вам видно, куда она пошла?

    — Одну минуту, пожалуйста.

    Фонсека ждал, сердце колотилось от разочарования. Он только что получил сообщение, что Uber испытывает трудности с отслеживанием машины с убийцей.

    Неужели что-нибудь еще сегодня пойдет не так?

    Как назло сегодня он впервые сопровождал Амбру Видаль. Обычно, как старшего офицера, Фонсеку назначали только самому принцу Хулиану, а утром босс отвел его в сторону и сообщил: «Сегодня вечером мисс Видаль проводит мероприятие против воли принца Хулиана. Вам предстоит сопровождать ее и удостовериться, что она в безопасности».

    Фонсека никогда не предполагал, что мероприятие, которое организовала Амбра, обернется всесторонними нападками на религию, а кульминацией станет убийство на глазах общественности. Он все еще пытался переварить сердитый отказ Амбры принять звонок обеспокоенного принца Хулиана.

    Все это казалось немыслимым, и все же ее странное поведение только усугублялось. Судя по всему, Амбра Видаль пыталась избавиться от службы сопровождения, так ей удалось сбежать с американским профессором.

    Если принц Хулиан узнает об этом…

    — Агент Фонсека? — Голос женщины из службы безопасности вернулся. — Нам видно, что мисс Видаль с компаньоном вышли из холла. Они спустились вниз на подвесной мостик и только что вошли в галерею, где размещена выставка «Клетки» Луиз Буржуа. Выйдя из двери, поверните направо, вторая галерея справа от вас.

    — Спасибо! Продолжайте следить за ними.

    Фонсека и Диас пробежали вестибюль и вышли на узкий мостик. Далеко внизу они видели толпы гостей, быстро двигающихся через фойе к выходам.

    Справа, точно как обещала служба безопасности, Фонсека увидел вход в большую галерею. На выставочном указателе он прочитал: КЛЕТКИ.

    Галерея была просторной и располагала коллекцией странных, похожих на клетку загонов, в каждом из которых располагалось по аморфной белой скульптуре.

    — Мисс Видаль! Мистер Лэнгдон! — выкрикнул Фонсека.

    Не получив ответа, двое агентов начали поиски.

    Отставая на несколько залов от агентов Гвардии, Лэнгдон и Амбра осторожно пробирались вблизи зрительного зала с куполом сквозь лабиринт лесов и молча проделывая путь к слабо светившейся вдалеке надписи «Выход».

    Их действия за последнюю минуту были путанными — потому что Лэнгдон с Уинстоном совместно придумывали обманные ходы.

    По указанию Лэнгдона Уинстон вырубил свет и погрузил купол в темноту. Лэнгдон сделал мысленный снимок расстояния между их положением и выходом из туннеля, его оценка почти идеальна. В устье тоннеля Амбра швырнула свой телефон в затемненный проход. Затем, вместо того чтобы войти в проход, они развернулись, оставаясь внутри купола, и вернулись назад вдоль внутренней стены, прощупывая рукамии ткань, пока не нашли разорванное отверстие, через которое вышел агент Гвардии, преследуя убийцу Эдмонда. Пройдя через отверстие в матерчатой стене, они пробрались к внешней стене зала и двинулись к освещенному знаку, обозначавшему лестницу аварийного выхода.

    Лэнгдон с удивлением вспомнил, как быстро Уинстон решился помочь им.

    — Если заявление Эдмонда можно извлечь паролем, — сказал Уинстон, — тогда мы должны найти его и немедленно использовать. Моя первоначальная задача заключалась в том, чтобы помочь сегодня Эдмонду всеми способами выступить успешно. Очевидно, я его подвел, и все, что я могу сделать для исправления этой ошибки, я сделаю.

    Лэнгдон собирался поблагодарить его, но Уинстон отключился, не вздохнув. Слова лились из Уинстона не по-человечески быстрыми темпами, как аудиокнига, включенная на быстрой скорости.

    — Если бы я сам смог получить доступ к презентации Эдмонда, — сказал Уинстон, — я бы сделал это немедленно, но как вы слышали, она хранится дистанционно на безопасном сервере. Похоже, для передачи его заявления миру нужен лишь его личный телефон и пароль. Я уже искал все опубликованные стихотворные отрывки в сорок семь букв, и к сожалению число возможностей исчисляется сотнями тысяч, если не больше, зависит от того, как разрываются строфы.

    Более того, в связи с тем, что интерфейсы программы Эдмонда обычно блокируют вход пользователя после неудачной попытки введения пароля, грубый перебор возможных паролей невозможен. Поэтому остаётся единственный вариант: мы должны отыскать его пароль иным способом. Я согласен с госпожой Видаль, что вам нужно немедленно попасть домой к Эдмонду в Барселоне. Представляется логичным, что если у него была любимая стихотворная строка, то у него могла быть и книга с тем самым стихотворением, и возможно, он каким-то образом обозначил в ней свой любимый отрывок.

    Поэтому я могу просчитать с большой вероятностью, что Эдмонд захотел бы, чтобы вы отправились в Барселону, отыскали его пароль и с его помощью опубликовали бы его обращение, как это было запланировано. Кроме того, я теперь определил, что поступивший в последнюю минуту телефонный звонок с запросом включить адмирала Авилу в список гостей и в самом деле исходил из королевского дворца в Мадриде, как и утверждала госпожа Видаль. По этой причине я решил, что нам нельзя доверять агентам Королевской гвардии, и я найду способ направить их в другую сторону и тем облегчить вам бегство.

    Невероятно, но выходит, что Уинстон нашел способ это сделать.

    Лэнгдон с Амброй теперь уже добрались до запасного выхода, где Лэнгдон тихонько открыл дверь, прошел через нее вслед за Амброй и закрыл дверь с другой стороны.

    — Хорошо, — сказал голос Уинстона, снова материализуясь в голове Лэнгдона. — Вы на лестничной клетке.

    — А агенты Гвардии? — спросил Лэнгдон.

    — Далеко, — ответил Уинстон. — В настоящее время я разговариваю с ними, представляясь сотрудником службы музейной охраны и неправильно направляю их в галерею в дальнем конце здания.

    «Невероятно,» — подумал Лэнгдон, — успокаивающе кивая Амбре.

    — Все хорошо.

    — Спуститесь по лестнице на первый этаж, — сказал Уинстон, — и выйдите из музея. Пожалуйста, помните, как только выйдете из здания, музейные наушники перестанут работать и связь со мной прервется.

    «Черт». Лэнгдон не подумал об этом.

    — Уинстон, — поспешно сказал он, — вы знаете, что Эдмонд поделился своим открытием с рядом религиозных лидеров на прошлой неделе?

    — Это кажется маловероятным, — ответил Уинстон, — хотя его вступление сегодня явно показало, что работа имеет глубокие религиозные последствия, поэтому, возможно, он хотел обсудить свои выводы с лидерами в этой области?

    — Я думаю, что да. Один из них, однако, епископ Вальдеспино из Мадрида.

    — Интересно. Я вижу многочисленные ссылки в Интернете, утверждающие что он очень близкий советник короля Испании.

    — Да, и вот еще что, — сказал Лэнгдон. — Вы знали, что Эдмонд получил голосовую почту с угрозами от Вальдеспино после их встречи?

    — Я не знал. Должно быть, она поступила по выделенной линии.

    — Эдмонд включал почту мне. Вальдеспино призвал его отменить свою презентацию, а также предупредил, что священнослужители, с которыми консультировался Эдмонд, рассматривали превентивное заявление, чтобы как-то ему помешать, пока он не выступил на публике. — Лэнгдон замедлил ход по лестнице, позволив Амбре продвигаться вперед. Он понизил голос. — Вы нашли какую-нибудь связь между Вальдеспино и адмиралом Авилой?

    Уинстон помолчал несколько секунд.

    — Я не нашел прямой связи, но это не значит, что ее не существует. Это просто означает, что она не задокументирована.

    Они подошли к нижнему этажу.

    — Профессор, если позволите… — сказал Уинстон. — Принимая во внимание события этого вечера, логика предполагает, что мощные силы намерены похоронить открытие Эдмонда.

    Принимая во внимание, что его презентация назвала вас человеком, чьи идеи вдохновили его на открытие, враги Эдмонда могут посчитать вас опасной проблемой.

    Лэнгдон никогда не думал о такой возможности и внезапно почувствовал опасность, когда он достиг первого этажа. Амбра уже была там и распахнула металлическую дверь.

    — Когда вы выйдете, — сказал Уинстон, — то окажетесь в переулке. Двигайтесь налево вокруг здания и идите к реке. Оттуда я помогу вам добраться до места, которое мы обсуждали.

    «BIO-EC346,» — подумал Лэнгдон, убеждая Уинстона доставить их туда. То самое место, где мы с Эдмондом собирались встретиться после этого события. Лэнгдон окончательно расшифровал код, понимая, что BIO-EC346 не какой-то секретный научный клуб. Оказалось, это нечто гораздо более мирское. Тем не менее, он надеялся, что код станет ключом к их побегу из Бильбао.

    «Если бы удалось добраться незаметно… — подумал он, зная что скоро повсюду будут дорожные пробки. — Нам нужно двигаться быстро».

    Когда Лэнгдон и Амбра переступили порог и вдохнули прохладный ночной воздух, Лэнгдон поразился, увидев, на что похожи бусинки четок, разбросанные по земле. У него не было времени раздумывать, почему. Уинстон все еще говорил.

    — Как только доберетесь до реки, — сказал его голос, — идите к аллее под мостом Ла Сальве и ждите, пока…

    В наушниках Лэнгдона внезапно раздался оглушительный шум.

    — Уинстон? — закричал Лэнгдон. — Ждать, пока что?!

    Но Уинстон отключился, и металлическая дверь захлопнулась за ними.

    ГЛАВА 29

    Далеко на юг, на окраине Бильбао, седан Uber мчался вдоль шоссе AP- 68 по пути к Мадриду. На заднем сиденье адмирал Авила снял свой белый китель и военно-морскую фуражку, наслаждаясь чувством свободы, расслабившись и размышляя над своим простым спасением.

    Точно как обещал Регент.

    Почти немедленно после посадки в машину Uber, Авила достал пистолет и прижал его к затылку дрожащего водителя. По команде Авилы водитель выбросил свой смартфон из окна, разорвав единственную связь с главным офисом компании.

    Затем Авила прошерстил кошелек водителя, запомнив его домашний адрес и имена жены и двух детей. «Делай, как я говорю, — сказал ему Авила, или твоя семья умрет. Руки мужчины на руле побледнели, и Авила знал, что у него есть преданный водитель на ночь.

    «Теперь меня не отследить,» — подумал Авила, так как полицейские машины с воющими сиренами мчались в противоположном направлении.

    Когда машина с двинулась на юг, Авила настроился на долгую поездку, наслаждаясь полученным адреналином. «Я отлично послужил делу,» — подумал он. Он взглянул на татуировку на ладони, понимая, что ее защита, оказалась ненужной предосторожностью. По крайней мере на данный момент.

    Будучи уверенным, что испуганный водитель Uber повиновался приказам, Авила опустил пистолет. Когда автомобиль помчался к Мадриду, он еще раз пристально посмотрел на два стикера на лобовом стекле автомобиля.

    «Каковы шансы?» — подумал он.

    Первый стикер ожидаемый — логотип Uber. Однако, второй стикер стал знаком свыше.

    Папский крест. Символ был повсюду сегодня — католики по всей Европе показывали солидарность с новым папой, одобряя широкую либерализацию и модернизацию церкви.

    Авиле доставило удовольствие направить пистолет на человека, оказавшегося по иронии судьбы приверженцем либерального папы. Он был потрясен тем, как ленивые массы обожали этого нового понтифика, который позволял последователям Христа привередливо выбирать со «шведского стола» законы божьи, определяя, какие правила приемлемы для них, а какие нет. Почти всю ночь в Ватикане обсуждались вопросы контроля над рождаемостью, гомосексуальные браки, женщины-священники и другие либеральные темы. Кажется, что две тысячи лет традиций испарились в мгновение ока.

    «К счастью, есть еще те, кто борется за старые убеждения».

    Авила слышал аккорды гимна Ориаменди, звучащие в его голове.

    «И я имею честь служить им».

    ГЛАВА 30

    Испанские старейшие и самые элитные силы безопасности — Королевская гвардия — имеют крепкие традиции, которые восходят к средневековым временам. Агенты Гвардии считают своим священным долгом перед Богом гарантировать безопасность королевской семьи, защищать королевскую собственность и королевскую честь.

    Командующий Диего Гарса — надзиратель почти двухтысячных войск Гвардии — шестидесяти лет, низкорослый и худой, со смуглым цветом лица, крошечными глазками и жидкими черными волосами, гладко зачесанными на рябой затылок. Черты лица, напоминающие грызуна, и крошечный рост делали Гарсу почти незаметным в толпе, что помогало скрывать его огромное влияние в стенах дворца.

    Гарса давно понял, что истинная власть проистекает не из физических сил, а от политического влияния. Командование Королевской гвардией, конечно, давало ему власть, но именно благодаря дальновидной политической сообразительности Гарсу признавали вхожим во дворец человеком по широкому спектру вопросов, как личных, так и профессиональных.

    Будучи надежным хранителем секретов, Гарса никогда не допускал утечек. Его репутация человека неизменно осмотрительного, как и непревзойденная способность решать деликатные проблемы, сделали его незаменимым для короля. Однако теперь Гарса и прочие придворные стояли перед неясной перспективой, ибо стареющий испанский монарх доживал во дворце Сарсуэла свои последние дни.

    На протяжении более четырех десятилетий король управлял неспокойной страной и установил парламентскую монархию после тридцати шести лет кровавой диктатуры правления ультраконсервативного генерала Франсиско Франко. После смерти Франко в 1975 году король попытался работать рука об руку с правительством для укрепления демократических процессов в Испании, медленно двигая страну обратно влево.

    Молодежь считала, что изменения проходили слишком медленно.

    Стареющим традиционалистам изменения казались кощунственными.

    Многие представители испанского истеблишмента все еще отчаянно защищали консервативную доктрину Франко, особенно его взгляд на католицизм как на «государственную религию» и моральную основу нации. Однако быстро растущее число молодежи в Испании решительно сопротивлялось этой точке зрения — беспардонно осуждая лицемерие организованной религии и лоббируя большее разделение церкви и государства.

    Теперь, достигнув зрелости, принц был готов взойти на трон. Но никто не знал, к какому направлению будет склоняться новый король. На протяжении десятилетий принц Хулиан выполнял достойную восхищения работу по выполнению своих безликих церемониальных обязанностей, подчиняясь отцовскому мнению в вопросах политики и ни разу не касаясь информации о своих личных убеждениях. Хотя большинство аналитиков подозревали, что он будет гораздо либеральнее, чем его отец, на самом деле не было никакого способа узнать это наверняка.

    Однако, сегодня вечером эта завеса приподнимется.

    В свете шокирующих событий в Бильбао и неспособности короля выступить публично по состоянию здоровья, принцу не оставалось ничего другого, как дать оценку печальным событиям вечера.

    Несколько высокопоставленных правительственных чиновников, в том числе и президент страны, уже осудили убийство, проницательно воздерживаясь от дальнейших комментариев, пока Королевский дворец не сделал заявление, тем самым возложив весь беспорядок на принца Хулиана. Это не стало сюрпризом для Гарсы; причастность к событиям будущей королевы Амбры Видаль обернулась политической гранатой, к которой никто не хотел притрагиваться.

    «Сегодняшний вечер — испытание для принца Хулиана, — думал Гарса, спешно поднимаясь по парадной лестнице к королевским аппартаментам. — Его понадобится направлять, а в условиях недееспособности его отца руководство должно исходить от меня».

    Гарса прошагал весь коридор и наконец подошел к двери резиденции принца. Сделал глубокий вдох и постучал.

    «Странно, — подумал он, не получив ответа. — Я ведь знаю, он там. По данным агента Фонсеки в Бильбао, принц Хулиан только что звонил из резиденции и пытался связаться с Амброй Видаль — убедиться, что она в безопасности, а это — хвала небесам — так и было».

    Гарса снова постучал, чувствуя беспокойство, когда ему снова не ответили.

    Он поспешно отпер дверь.

    — Дон Хулиан? — позвал он, входя в комнату.

    В апартаментах было темно, за исключением мерцающего света телевизора в гостиной.

    — Здравствуйте!

    Гарса поспешил войти и увидел стоящего в темноте принца Хулиана — неподвижный силуэт, повернувшийся лицом к эркерному окну. Он был безупречно одет в сшитый на заказ костюм, который надевал на сегодняшние вечерние встречи, и еще не снял галстука.

    Молчаливо наблюдая, Гарса обеспокоился похожим на транс состоянием принца. Кажется, эта критическая ситуация потрясла его.

    Гарса откашлялся, давая знать о своем присутствии.

    Когда принц наконец заговорил, он сделал это, не отрываясь от окна.

    — Когда я позвонил Амбре, — сказал он, — она отказалась со мной разговаривать, — тон Джулиана казался скорее озадаченным, а не обиженным.

    Гарса не знал как ответить. Учитывая события ночи, казалось непостижимым, что Хулиана беспокоили его отношения с Амброй — помолвка, которая была неудачно задумана прямо с самого начала.

    — Я полагаю, что мисс Видаль все еще в шоке, — тихо предположил Гарса. — Агент Фонсека доставит ее вам сегодня вечером. Тогда вы сможете поговорить. И позвольте просто добавить, какое облегчение знать, что она в безопасности.

    Принц Хулиан рассеянно кивнул.

    — За убийцей следят, — сказал Гарса, пытаясь сменить тему. — Фонсека уверяет меня, что террориста скоро посадят в тюрьму. Он использовал слово «террорист» намеренно в надежде вырвать принца из оцепенения.

    Принц лишь еще раз кивнул.

    — Президент опроверг факт убийства, — продолжал Гарса, — но правительство рассчитывает на ваш дальнейший комментарий… с учетом причастности Амбры к этому происшествию. — Гарса помедлил. — Я понимаю, что ситуация неловкая, учитывая вашу помолвку, но я бы посоветовал вам просто сказать, что больше всего вы цените в своей невесте независимость, и хотя вы знаете, что она не разделяет политических убеждений Эдмонда Кирша, вы восхищаетесь тем, как она выполняет свои обязанности директора музея. Я бы с удовольствием написал для вас что- нибудь, вы не против? Нам нужно вовремя сделать заявление, чтобы успеть к утренним новостям.

    Хулиан неотрывно смотрел в окно.

    — Я хотел, чтобы епископ Вальдеспино участвовал в любом заявлении, которое мы делаем.

    Гарса сжал зубы и подавил в себе недовольство. Пост-франкистская Испания была государством светским (estado aconfesional), это означало, что больше не было государственной религии, а церковь не должна вмешиваться в политику. Однако благодаря близкой дружбе Вальдеспино с королем епископ имел необыкновенно большое влияние на повседневную жизнь дворца. К сожалению, твердая линия поведения и религиозное рвение Вальдеспино оставляли мало места для дипломатии и такта, которые требовались для преодоления возникшего в тот вечер критического положения.

    Нам нужны тонкость и такт, а не догматизм с фейерверками!

    Гарса давно усвоил, что за набожным обликом Вальдеспино кроется простая истина: епископ Вальдеспино служил прежде всего собственным нуждам, а потом уже Богу. До недавнего времени Гарса мог закрывать на это глаза, но сейчас, с изменением баланса сил во дворце, видение того, как епископ заискивает перед Хулианом, стала причиной для серьезной озабоченности.

    Вальдеспино слишком близок к принцу.

    Гарса знал, что Хулиан всегда считал епископа «семьей» — скорее верным дядей, чем религиозным авторитетом. Как ближайшему доверенному лицу короля, Вальдеспино было поручено наблюдать за нравственным развитием молодого Хулиана, и он делал это с самоотверженностью и рвением, проверяя всех наставников Хулиана, представляя ему доктрины веры и даже консультируя его по сердечным вопросам. Теперь, спустя годы, даже когда Хулиан и Вальдеспино не виделись с глазу на глаз, их связь оставалась глубоко кровной.

    — Дон Хулиан, — спокойно сказал Гарса, — я чувствую, что с сегодняшней ситуацией мы с вами должны справиться сами.

    — Разве? — провозгласил позади него мужской голос из темноты.

    Гарса развернулся и остолбенел, увидев в тени одетый в мантию призрак.

    Вальдеспино.

    — Должен сказать, командующий, — прошипел Вальдеспино, — я думал, что вы все поймете, насколько сегодня вам нужен я.

    — Это политическая ситуация, — заявил Гарса твердо, — не религиозная.

    Вальдеспино ерничал.

    — Факт подобного заявления говорит мне, что я сильно переоценил вашу политическую хватку. Если хотите знать мое мнение, есть только один подходящий ответ в такой критический момент. Мы должны немедленно заверить нацию, что принц Хулиан является глубоко религиозным человеком, и что будущий король Испании — набожный католик.

    — Я согласен… и мы включим упоминание о вере дона Хулиана в любое заявление, которое он делает.

    — И когда принц Хулиан предстанет перед прессой, понадоблюсь я, стоящий рядом с ним, положив руку на его плечо — мощный символ прочности его уз с Церковью. Этот единственный образ сделает больше для успокоения нации, чем любые слова, которые вы напишете.

    Гарса ощетинился.

    — Мир только что стал в прямом эфире свидетелем жестокого убийства на испанской земле, — заявил Вальдеспино. — Во времена насилия ничто так не успокаивает, как рука Бога.

    ГЛАВА 31

    Мост Сечени или Цепной мост — один из восьми мостов Будапешта, протянувшийся на более тысячу футов через Дунай. Как символ связи между Востоком и Западом, мост считается одним из самых красивых в мире.

    «Что я делаю? — раздумывал раввин Ковеш, глядя через перила в водоворот черной воды внизу. — Епископ советовал мне оставаться дома».

    Ковеш знал, что не должен был выходить, и все же, когда он чувствовал себя неуютно, что-то такое в самом мосте всегда притягивало к нему. В течение многих лет он по ночам приходил сюда поразмыслить и любовался бессмертным видом. На Востоке, в Пеште, гордо возвышался освещенный фасад Дворца Грешам, стоявшего напротив колоколен базилики св. Иштвана. На Западе, в Буде, на вершине Замкового холма, тянулись крепостные стены Будайской крепости. И к северу, на берегу Дуная, раскинулись элегантные шпили здания парламента, самого большого во всей Венгрии.

    Однако Ковеш подозревал, что не только из-за красивого вида его постоянно тянуло на Цепной мост. Было еще кое-что другое.

    Навесные замки.

    Вдоль перил моста и сплетения проводов висели сотни замков — на каждом пара инициалов, и все они навечно прикованы к мосту.

    Традиция заключалась в том, что на этом мосту встречались двое влюбленных, писали свои инициалы на замке, прикрепляли замок к мосту, а затем бросали ключ в глубокую воду, где он будет покоиться вечно, как символ их вечной связи.

    «Простейшее из обещаний,» — подумал Ковеш, касаясь одного из болтающихся замков. Моя душа прикована к твоей душе навсегда.

    Всякий раз, когда Ковешу нужно было напомнить себе, что в мире существует безграничная любовь, он приходил к этим замкам. И сегодня была одна из таких ночей. Когда он смотрел вниз в бурлящую воду, ему казалось, что мир для него стал двигаться слишком быстро. «Возможно, здесь мне больше не место».

    Что когда-то считалось тихими моментами одиночества в жизни — несколько минут езды в пустом автобусе, или прогулка до работы, или ожидание встречи — теперь стало невозможным, и люди непроизвольно потянулись за своими телефонами, наушниками и играми, неспособные бороться с захватывающим притяжением технологий. Чудеса прошлого уходили прочь, побежденные постоянным голодом ко всем новшествам.

    Теперь, когда Иегуда Ковеш смотрел вниз в воду, он чувствовал себя все более утомленным. Его видение как будто размылось, и перед ним появились жуткие, аморфные фигуры, движущиеся под водой. Река внезапно оказалась похожей на клубящийся туман из существ, оживающих в глубине.

    — A viz el, — прознес голос за его спиной. — Живая вода.

    Раввин обернулся и увидел мальчика с вьющимися волосами и глазами, полными надежд. Мальчик напомнил Иегуде себя в молодые годы.

    — Прошу прощения? — сказал раввин.

    Мальчик открыл рот, чтобы заговорить, но вместо языка из его горла вырвалось электронное жужжание и ослепительный белый свет вспыхнул в его глазах.

    Раввин Ковеш проснулся от удушья, сидя выпрямившись в своем кресле.

    — Oy gevalt!*

    * О, боже!(идиш)

    Телефон на его столе разрывался, и старый раввин развернулся, в панике разглядывая свой кабинет. К счастью, он был совершенно один. Он чувствовал, как бешено колотилось его сердце.

    — Какой странный сон, — подумал он, пытаясь восстановить дыхание.

    Телефон настойчиво звонил, и Ковеш знал, что в такой час это наверняка

    епископ Вальдеспино с вопросом насчет своей транспортировки в Мадрид.

    — Епископ Вальдеспино, — ответил раввин, все еще чувствуя себя сбитым с толку. — Какие новости?

    — Раввин Иегуда Ковеш? — спросил незнакомый голос. — Вы меня не знаете, и мне не хочется вас пугать, но вы должны внимательно выслушать меня.

    Неожиданно Ковеш насторожился.

    Голос был женский, но каким-то образом видоизмененный, и звучал искаженно. Звонивший говорил по-английски с небольшим испанским акцентом.

    — Я меняю свой голос ради сохранения тайны. Я прошу прощения за это, но через мгновение вы поймете, почему.

    — Кто это? — спросил Ковеш.

    — Я ревностный хранитель — кто не приемлет пытающихся скрыть правду от общественности.

    — Я… не понимаю.

    — Раввин Ковеш, я знаю, что вы присутствовали на частной встрече с Эдмондом Киршем, епископом Вальдеспино и Алламой Саидом аль-Фадлом три дня назад в монастыре Монсеррат.

    «Откуда она это знает?»

    — Кроме того, я знаю, что Эдмонд Кирш предоставил вам троим обширную информацию о своем недавнем научном открытии… а вы теперь вступили в заговор, чтобы скрыть это.

    — Что?

    — Если не отнесетесь серьезно к моим словам, я предвижу, что вы окажетесь мертвым уже к утру, устраненный длинной рукой епископа Вальдеспино. — Звонящая остановилась. — Как Эдмонд Кирш и ваш друг Саид аль-Фадл.

    ГЛАВА 32

    Мост Ла Сальве в Бильбао через реку Нервион проходит в такой билизости к музею Гуггенхейма, что эти два сооружения порой выглядят слившимися в одно. Сразу узнаваемый по своей уникальной центральной опоре — возвышающейся ярко-красной стойке в форме гигантской буквы «Н»

    — мост взял свое название Ла Сальве (спасение) из народных сказаний о моряках, возвращавшихся с моря по этой реке и произносивших благодарственные молитвы за благополучное возвращение домой.

    Выйдя с задней стороны здания, Лэнгдон и Амбра быстро преодолели короткое расстояние от музея до речной набережной и теперь ждали, как и требовал Уинстон, на тротуаре, в тени, прямо под мостом.

    «Чего ждали?» Недоумевавший Лэнгдон задавался таким вопросом.

    Когда они пробыли в этом сумраке какое-то время, Лэнгдон заметил дрожь в стройной фигуре Амбры под облегающим вечерним платьем. Он снял свой фрак и накинул ей на плечи, расправив ткань ей по рукам.

    Ничего не сказав, она вдруг повернулась лицом к нему.

    На мгновение Лэнгдон опасался, что он переступил границу, но на лице Амбры не было неудовольствия, а скорее благодарность.

    — Спасибо, — прошептала она, пристально глядя на него. — Спасибо, что помогли мне.

    Неотрывно глядя ему в глаза, Амбра Видаль приблизилась, взяла Лэнгдона за руки и сжала их так, будто пыталась впитать тепло и спокойствие, которые он мог ей дать.

    Затем столь же быстро она отпустила его руки.

    — Извините, — прошептала она. — Conducta impropia*, как сказала бы моя мама.

    * неправильно повела себя (исп.)

    Лэнгдон одобрительно усмехнулся.

    — Смягчающие обстоятельства, как сказала бы моя мама.

    Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла недолгой.

    — Я чувствую себя совершенно разбитой, — сказала она, отведя взгляд.

    — То, что сегодня произошло с Эдмондом…

    — Это ужасно… чудовищно, — сказал Лэнгдон, понимая, что все еще слишком потрясен, чтобы полностью выразить свои эмоции.

    Амбра задумчиво смотрела на воду. — А мысль, что к этому причастен мой жених, дон Хулиан…

    Лэнгдон услышал ощущение предательства в ее голосе и не знал, что ответить.

    — Понимаю, как это выглядит, — сказал он, мягко касаясь этой деликатной темы, — но мы точно этого не знаем. Возможно, принца Хулиана и не уведомляли заранее о сегодняшнем убийстве. Убийца мог действовать в одиночку или работать не на принца, а на кого-то другого. Неубедительным выглядит, что будущий король Испании стал дирижировать публичным убийством гражданина своей страны — особенно если это можно отследить и выйти прямо на него.

    — Отследить его можно было только потому, что Уинстон догадался о включении Авилы в список гостей в последний момент. Возможно, Хулиан считал, что никто не вычислит нажавшего на курок.

    Лэнгдону пришлось признать, что у нее были основания так думать.

    — Мне ни в коем случае нельзя было обсуждать с Хулианом презентацию Эдмонда, — сказала Амбра, вновь повернувшись к нему. — Он отговаривал меня участвовать в ней, и я попыталась его уверить, что моя роль будет минимальной, что все там — не более чем видеопроекция. Кажется, я даже сказала Хулиану, что Эдмонд будет управлять презентацией своего открытия со смартфона. — Она сделала паузу. — А значит, если они выяснят, что мы забрали телефон Эдмонда, то поймут, что его открытие все еще может быть обнародовано. И я просто не знаю, как далеко Хулиан зайдет, чтобы этому помешать.

    Лэнгдон задержал взгляд на этой красивой женщине.

    — Вы что, совсем не доверяете своему жениху?

    Амбра глубоко вздохнула.

    — Правда в том, что я знаю его не настолько хорошо, как вы могли бы подумать.

    — Тогда почему вы согласились выйти за него?

    — Очень просто, Хулиан поставил меня в положение, в котором у меня не было выбора.

    Не успел Лэнгдон ответить, как цемент у них под ногами завибрировал от низкого гула, отдаваясь в углублении ниши под мостом. Этот звук все нарастал. Похоже, источник его был с правой от них стороны, вверх по течению реки.

    Лэнгдон обернулся и увидел, как к ним быстро приближается темный силуэт — моторная лодка двигалась с выключенными огнями. Когда она оказалась вблизи высокой цементированной пристани, то замедлила ход и стала причаливать прямо рядом с ними.

    Лэнгдон посмотрел вниз на судно и покачал головой. До этого момента он сомневался, насколько можно было доверять компьютеризированному гиду Эдмонда, но сейчас, увидев, что к берегу приближается желтое водное такси, осознал, что Уинстон — лучшее, что у них сейчас могло быть.

    Взъерошенный капитан жестами приглашал их на борт.

    — Ваш англичанин, он мне звонил, — сказал этот мужчина. — Сказал, что важный клиент заплатит втридорога за… как это у вас называется… Velocidad y discrecion?* Я это делать — видите? Нет огней!

    * Скорость и осторожность (исп.)

    — Да, спасибо, — ответил Лэнгдон. Разумно, Уинстон. Скорость и осторожность.

    Вышел капитан и помог Амбре взобраться на борт, а когда она скрылась в небольшой каюте, чтобы согреться, он широко улыбнулся Лэнгдону.

    — Это и есть та важная особа? Сеньорита Амбра Видаль?

    — Velocidad y discretion,* — напомнил ему Лэнгдон.

    * Скорость и осторожность (исп.)

    — jSi, si! Okay!* — капитан метнулся к штурвалу и запустил двигатели. Через несколько секунд лодка уже скользила сквозь тьму по реке Нервион в западном направлении.

    * Да, да! Все верно!

    С борта лодки, обращенного в сторону порта, Лэнгдону видна была «черная вдова» у музея Гуггенхейма, жутковато подсвечиваемая мигалками полицейских машин. Над головой со стрекотом пронесся по небу вертолет для съемки новостей.

    «Это первый из множества,» — заподозрил Лэнгдон.

    Лэнгдон достал из кармана брюк шифр-карту Эдмонда. BIO-EC346. Эдмонд говорил передать ее таксисту, хотя Эдмонд, вероятно, не мог предположить, что средством передвижения окажется водное такси.

    — Наш британский друг… — крикнул Лэнгдон капитану сквозь звук ревущих двигателей. — Я полагаю, он сказал вам, куда мы собираемся?

    — Да, да! Я предупредил его, что на лодке смогу доставить вас почти туда, но он сказал, что для вас не проблема пройти триста метров, да?

    — Хорошо. И как далеко отсюда?

    Мужчина указал на шоссе, которое бежало вдоль реки справа.

    — Дорожный знак показывает семь километров, но на лодке чуть больше.

    Лэнгдон взглянул на освещенный знак на шоссе.

    АЭРОПОРТ БИЛЬБАО (BIO) 7 КМ

    Он с сожалением улыбнулся голосу Эдмонда в своей голове. Это очень простой код, Роберт. Эдмонд был прав, и когда Лэнгдон наконец разгадал его сегодня вечером, он смутился, что это заняло у него столько времени.

    BIO действительно был кодом, хотя расшифровать его было не сложнее, чем аналогичные коды со всего мира: BOS, LAX, JFK.

    BIO — код местного аэропорта.

    Остальная часть кода Эдмонда мгновенно встала на свои места.

    EC346.

    Лэнгдон никогда не видел частный самолет Эдмонда, но он знал, что самолет существует, и он ничуть не сомневался, что код страны на борту испанского самолета начинается с буквы E — Espana.

    EC346 — частный самолет.

    Ясно, что если таксист отвезет его в аэропорт Бильбао, Лэнгдон сможет предъявить карту Эдмонда службе безопасности и его отправят прямо в частный самолет Эдмонда.

    «Надеюсь, Уинстон связался с пилотами и предупредил их, что мы приедем,» — подумал Лэнгдон, оглядываясь назад в сторону музея, который становился все меньше и меньше.

    Лэнгдон подумал зайти в салон и присоединиться к Амбре, но на свежем воздухе хорошо дышалось, и он решил оставить ей пару минут на сборы наедине.

    «Я тоже могу воспользоваться моментом,» — подумал он, двигаясь к носу.

    На носу лодки, когда ветер трепал его волосы, Лэнгдон развязал галстук- бабочку и положил его в карман. Затем он расстегнул верхнюю пуговицу воротника и вздохнул настолько глубоко, насколько мог, позволяя ночному воздуху заполнить легкие.

    «Эдмонд, — подумал он. — Что ты наделал?»

    ГЛАВА 33

    Командуюший Диего Гарса негодовал, расхаживая в темноте по апартаментам принца Хулиана и терпел самодовольную лекцию епископа.

    «Вы вторглись в чужие владения, — хотелось выкрикнуть Гарсе Вальдеспино. — Это не ваша сфера!»

    И снова епископ Вальдеспино вмешался в дворцовую политику. Материализовавшись как призрак в темноте апартаментов Хулиана, Вальдеспино в полном церковном одеянии читал страстную проповедь Хулиану о значении испанских традиций, преданной религиозности прошлых царей и королев и утешительном влиянии Церкви во времена кризиса.

    «Сейчас не время,» — кипел Гарса.

    Сегодня вечером принцу Хулиану нужно будет выполнить деликатную работу по связям с общественностью, и главное для Гарсы было отвлечь его от попыток Вальдеспино навязать религиозную повестку дня.

    Жужжание телефона Гарсы весьма кстати прервало монолог епископа.

    — Si, dime*, — громко ответил Гарса, встав между принцем и епископом. — ^Que tal va?**

    * Да, говорите (исп.)

    ** Кто это? (исп.)

    — Сэр, это агент Фонсека из Бильбао, — выпалил звонивший на испанском языке. — Боюсь, нам не удастся захватить стрелка. Автомобильная компания, которая по нашему мнению отслеживает его, потеряла контакт. Стрелок, кажется, предвидел наши действия.

    Гарса унял свой гнев и спокойно выдохнул, стараясь не выдать голосом свое истинное настроение.

    — Я понимаю, — ответил он ровным голосом. — В данный момент вас должна беспокоить лишь мисс Видаль. Принц ожидает увидеть ее, и я уверил его, что вскоре вы ее доставите.

    Долгое молчание установилось на линии. Слишком долгое.

    — Командующий? — спросил Фонсека с осторожностью. — Я сожалею, сэр, но у меня плохие новости на этом фронте. Кажется, что мисс Видаль с американским профессором покинули здание — он сделал паузу — без нас.

    Гарса чуть не выронил телефон.

    — Простите, можете… повторить?

    — Да, сэр. Мисс Видаль с Робертом Лэнгдоном ускользнули и здания. Мисс Видаль намеренно бросила свой телефон, поэтому мы не смогли отследить ее. Мы понятия не имеем, куда они направились.

    Гарса почувствовал, как у него отвисла челюсть, и принц теперь уставился на него, явно озадаченный. Вальдеспино тоже наклонился, чтобы послушать, а его брови приподнялись, обнаруживая неподдельный интерес.

    — А, так это прекрасная новость! — неожиданно выпалил Гарса, кивая с убедительным видом. — Хорошая работа. Вечером мы всех вас увидим.

    Давайте только уточним инструкции по доставке и меры безопасности. Одну минуту, пожалуйста.

    Гарса прикрыл телефон и улыбнулся принцу.

    — Все хорошо. Я только отойду в другую комнату разобраться с подробностями, чтобы вы могли спокойно поговорить.

    Гарса вынужден был оставить принца наедине с Вальдеспино, но этот звонок был не из тех, на которые можно было ответить при ком-либо из этих двоих, и он пошел в одну из гостевых комнат, зашел в нее и закрыл дверь.

    — ^Que diablos ha pasado? — возбужденно заговорил он в телефон. — Что произошло, черт возьми?

    Фонсека изложил историю, похожую на полнейшую выдумку.

    — Свет вырубился? — допытывался Гарса. — Компьютер прикинулся охранником и дал вам ложную информацию? Как я должен на это реагировать?

    — Понимаю, что это трудно себе представить, сэр, но именно так и произошло. Чего мы не можем понять, так это почему компьютер вдруг переменился.

    — Переменился?! Это же компьютер, черт возьми!

    — Я имею в виду, что до этого компьютер очень помог — опознать стрелявшего по имени, в попытке предотвратить убийство, и помог выяснить, что машина, на которой тот бежал — такси «Убер». Потом же ни с того, ни с сего, он, казалось, стал работать против нас. Мы можем только утверждать, что этот Роберт Лэнгдон наверняка что-то ему сказал, раз уж после разговора компьютера с ним все переменилось.

    И я теперь состязаюсь с компьютером? Гарса подумал, что становится староват для современного мира.

    — Думаю, мне не нужно вам объяснять, агент Фонтека, как разочаровался бы принц, и лично, и в политическом смысле, если бы выяснилось, что его невеста сбежала с американцем, и что Королевская гвардия была обманута компьютером.

    — Мы остро осознаем это.

    — Есть у вас какие-нибудь догадки, что побудило их обоих бежать? Это выглядит абсолютно безосновательно и безрассудно.

    — Профессор Лэнгдон был довольно настойчив, когда я сказал ему, что он должен вечером поехать с нами в Мадрид. Он ясно дал понять, что не хочет ехать.

    И так он ускользнул с места убийства? Гарса чувствовал, что-то еще происходит, но не мог представить что.

    — Внимательно выслушайте меня. Абсолютно важно найти Амбру Видаль и вернуть ее во дворец, пока какая-либо информация не просочилась.

    — Я понимаю, сэр, но мы с Диасом здесь всего два агента. Мы не можем обыскать весь Бильбао одни. Нам нужна поддержка местных властей, нужно получить доступ к камерам движения, авиационная поддержка, все возможности…

    — Вовсе нет! — ответил Гарса. — Нам ни к чему неловкая ситуация. Выполняйте свою работу. Сами найдите их и верните мисс Видаль под нашу опеку как можно скорее.

    — Есть, сэр.

    Гарса повесил трубку, разуверившись во всем.

    Когда он вышел из комнаты, по коридору к нему спешно направилась бледная молодая женщина. Она была в обычных своих очках в стиле бутылки из-под кока-колы, в бежевых брюках-юбке и с беспокойством теребила компьютерный планшет.

    «Боже упаси, — подумал Гарса. — Не сейчас».

    Моника Мартин была во дворце новым и самым молодым «координатором по общественным связям» — в должностные обязанности на этом посту входило взаимодействие с прессой, стратегическое планирование связей с общественностью и работа директора по связям — все это Мартин осуществляла, пребывая в состоянии постоянной настороженности.

    В свои двадцать шесть лет Мартин имела диплом в области массовых коммуникаций от Мадридского университета Комплутенсе, по окончании прошла двухлетнюю стажировку в одном из лучших компьютерных вузов мира — в пекинском университете Цинхуа, и затем устроилась на престижную работу по общественным связям в Grupo Planeta, после чего занимала ведущий пост по «связям» на испанском телеканале Antena 3.

    В прошлом году в отчаянной попытке установить цифровой контакт с молодым поколением испанцев и поспевать за ширящимся влиянием «твиттера», «фейсбука», блогов и сетевой прессы, из дворца уволили опытного профессионала по общественным связям, имевшего десятки лет опыта работы с печатью и иными средствами информации, и заменили его этой технически подкованной выскочкой.

    Гарса знал, что Мартин всем обязана была принцу.

    Включение этой молодой особы в штат персонала дворца было одним из немногих вкладов принца Хулиана в его дела — редкий случай, когда они с отцом проявили власть. Мартин считалась одной из лучших в этом деле, но Гарса считал, что ее паранойя и нервная энергичность крайне утомительны.

    — Теории заговора, — объявила ему Мартин, приближаясь и помахивая планшетом, — сплошь и рядом проявляют себя взрывным образом.

    Гарса недоверчиво посмотрел на своего координатора по общественным связям. «У меня озабоченный вид?» Для беспокойства у него сегодня были дела поважнее, чем слухи о заговоре.

    — Вы не могли бы мне поведать, с чего это вы расхаживаете по королевской резиденции?

    — В аппаратной только что запинговали ваш GPS. — Она указала на телефон, закрепленный на ремне Гарсы.

    Гарса закрыл глаза и выдохнул, подавляя в себе раздражение. В добавление к координатору общественных связей, во дворце недавно внедрили новый «отдел электронной безопасности», который обеспечивал группу Гарсы службой GPS, цифровыми средствами наблюдения, профайлинга и предварительного анализа данных. С каждым днем персонал Гарсы становился разнообразнее и моложе.

    Аппаратная у нас выглядит как компьютерный центр при колледже.

    Очевидно, что новоиспеченная технология, которая использовалась для слежки за агентами Гвардии, отслеживала и самого Гарсу. Его обескураживала мысль, что кучка юнцов в подвале знает о его местонахождении в любой момент времени.

    — Я пришла лично к вам, — сказала Мартин, держа наготове планшет, — потому что знала: вы захотите это увидеть.

    Гарса выхватил у нее планшет и уставился на экран, изучая подборку фото и биографические данные седобородого испанца, в котором распознали стрелка из Бильбао — флотского адмирала Луиса Авилу.

    — Идет множество кривотолков, — сказала Мартин, — и много чего выводят из того, что Авила в прошлом работал на королевскую семью.

    — Авила работал на Военно-морские силы! — сбивчиво ответил Гарса.

    — Да, но формально, король командует вооруженными силами…

    — А вот здесь — остановитесь, — потребовал Гарса, всучив ей обратно планшет. — Предположение, что король каким-то образом связан с террористическим актом — абсурдная натяжка, придуманная помешанными на теории заговора, и оно никакого отношения не имееет к нашей сегодняшней ситуации. Давайте же будем считать, что нам повезло, и вернемся к работе. В конце концов, этот псих мог убить и супруга королевы, но вместо этого предпочёл убить американского атеиста. В общем-то, не так уж и плохо вышло!

    Молодая женщина не отступала.

    — Есть кое-что еще, сэр, имеющее отношение к королевской семье. Я не хотела сразу вас огорошить.

    Пока Мартин говорила, пальцы ее перемещались по планшету, выводя на другой сайт.

    — Вот фото, несколько дней лежащее в сети, но его никто не заметил. Теперь, когда всё связанное с Эдмондом Киршем, мгновенно подхватывается, это фото стало появляться в новостях.

    Она вручила планшет Гарсе.

    Гарса просмотрел заголовок: «Это последнее фото футуриста Эдмонда Кирша?»

    На расплывчатой фотографии Кирш был одет в темный костюм и стоял на каменистом обрыве опасного вида утеса.

    — Это фото сделано три дня назад, — сказала Мартин, — когда Кирш посещал аббатство Монсеррат. Местный рабочий узнал Кирша и сделал снимок. После сегодняшнего убийства Кирша этот рабочий заново выложил это фото как самую последнюю фотографию этого человека.

    — И какое это имеет к нам отношение? — с расстановкой спросил Гарса.

    — Прокрутите к следующей фотографии.

    Гарса прокрутил. Увидев следующее фото, он невольно отошел и застыл у стены.

    — Этого… этого не может быть.

    На версии этой же фотографии с расширенным углом зрения видно было, что Эдмонд Кирш стоит рядом с высоким человеком в традиционной пурпурной католической сутане. Этим человеком был епископ Вальдеспино.

    — Это правда, сэр, — подтвердил Мартин. — Вальдеспино встречался с Киршем несколько дней назад.

    — Но… — Гарсия заколебался, на мгновение потеряв дар речи. — Но почему епископ не захотел об этом упомянуть? Тем более при том, что сегодня произошло!

    Мартин заговорщически кивнула.

    — Вот поэтому я и предпочла сначала поговорить свами.

    Вальдеспино встречался с Киршем! У Гарсы это в голове не укладывалось. И епископ уклонился от упоминания об этом? Новость была тревожная, и Гарсе захотелось предупредить принца.

    — К сожалению, — сказала молодая женщина, — есть много чего еще. Она снова занялась своим планшетом.

    — Командующий? — Из гостиной внезапно послышался голос Вальдеспино. — Есть новости о доставке госпожи Видаль?

    Голова Моники Мартин дернулась вверх, глаза ее расширились.

    — Это епископ? — зашептала она. — Вальдеспино здесь, в резиденции?

    — Да. Даёт советы принцу.

    — Командующий! — снова позвал Вальдеспино. — Вы здесь?

    — Поверьте, — взолнованно прошептала Мартин, — есть еще информация, которая вам нужна прямо сейчас — до того, как вы пообщаетесь с епископом или принцем. Вам нужно мне довериться, если я говорю, что сегодняшний кризис скажется на нас серьёзнее, чем вы можете себе представить.

    Гарса на мгновение присмотрелся к своей координаторше по связям с общественностью и принял решение.

    — Внизу, в библиотеке. Приду к вам туда через минуту.

    Мартин кивнула и тихо скрылась.

    Оставшись один, Гарса глубоко вздохнул и расслабил мышцы лица, в надежде стереть следы растущего гнева и недоумения. Успокоившись, бодро зашел обратно в гостиную.

    — С госпожой Видаль все в порядке, — входя, объявил Гарса с улыбкой. — Она будет здесь позже. Я спущусь в отдел безопасности лично уточнить подробности её доставки.

    Гарса подчёркнуто кивнул Хулиану и повернулся к епископу Вальдеспино. — Я скоро вернусь. Не уходите.

    С этим он развернулся и удалился.

    Когда Гарса вышел из апартаментов, епископ уставился ему вслед нахмурившись.

    — Что-нибудь случилось? — спросил принц, глядя в глаза епископу.

    — Да, — ответил Вальдеспино. — Я выслушиваю исповеди уже пятьдесят лет. Я могу отличить ложь на слух.

    ГЛАВА 34

    ConspiracyNet.com

    ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ

    ОНЛАЙН-СООБЩЕСТВО ВЗОРВАЛОСЬ ОТ ВОПРОСОВ

    После убийства Эдмонда Кирша он-лайн сообщество последователей футуриста разразилось шквалом гипотез по двум насущным вопросам.

    В ЧЕМ ЗАКЛЮЧАЛОСЬ ОТКРЫТИЕ КИРША?

    КТО УБИЛ ЕГО И ПОЧЕМУ?

    Что касается открытия Кирша, гипотезы уже наводнили Интернет и охватывают широкий круг тем — от Дарвина до инопланетян, креационизма и других.

    Мотивы этого убийства еще неизвестны, но в числе гипотез религиозный фанатизм, корпоративный шпионаж и ревность.

    ConspiracyNet была обещана эксклюзивная информация об убийце, и мы поделимся ею с вами, как только она поступит.

    ГЛАВА 35

    Амбра Видаль стояла одна в кабине водного такси, закутавшись во фрак Роберта Лэнгдона. Минуту назад, когда Лэнгдон спросил, почему она согласилась выйти замуж за человека, которого она едва знала, Амбра честно ответила.

    У меня не было выбора.

    При всем произошедшем, ей в тот вечер невыносимо было мысленно возвращаться к своей неудачной помолвке с Хулианом.

    «Я оказалась в ловушке».

    «Я до сих пор еще в ловушке».

    Теперь, глядя на свое отражение в грязном окне, Амбра почувствовала, как ее охватывает гнетущее ощущение одиночества. Амбра Видаль была не из тех, что опускаются до жалости к себе, но в тот момент сердце ее ощутило беспомощность движения по течению. «Я помолвлена с человеком, каким-то образом замешанным в жестоком убийстве».

    Принц определил судьбу Эдмонда одним телефонным звонком всего за час до самого события. Амбра отчаянно готовилась к приезду гостей, когда ворвался молодой сотрудник, взволнованно размахивая бумагой.

    — jSenora Vidal! jMensaje para usted!*

    * Сеньора Видаль! Сообщение для вас! (исп.)

    Девушка была взволнована и объяснила, задыхаясь, по-испански, что на стойку регистрации музея должен поступить важный звонок.

    — Наш определитель номера, — нараспев сказала она, — показал что это Королевский дворец в Мадриде, и, конечно, я ответила! И этот звонок был из офиса принца Хулиана!

    — Они позвонили в регистратуру? — спросила Амбра. — У них же есть номер моего сотового.

    — Ассистент принца сказал, что он попытался позвонить на мобильный, — объяснил сотрудница, — но они не смогли дозвониться.

    Амбра проверила свой телефон. Странно. Пропущенного звонка нет. Потом она поняла, что техники только что проверяли систему помех сотовой связи в музее, и помощник Хулиана, должно быть, позвонил, когда ее телефон был отключен.

    — Кажется, принцу сегодня был звонок от очень важного друга в Бильбао, который хочет присутствовать на сегодняшнем мероприятии. — Девушка протянула Амбре бумажку. — Надеюсь, вы сможете добавить еще одно имя в список гостей сегодняшнего вечера?

    Амбра посмотрела на сообщение.

    «Адмирал Луис Авила (в отставке)».

    Испанская армада.

    «Отставной офицер испанского флота?»

    — Они оставили номер и сказали, что вы можете непосредственно перезвонить, если захотите это обсудить, но Хулиан отправился на встречу, поэтому, возможно, вы не сможете поговорить лично с ним. Но звонивший настаивал, что принц надеется, это лишь просьба, а не поручение.

    «Поручение? — мысленно возмутилась Амбра. — Учитывая, что вы уже поставили меня перед фактом?»

    — Я позабочусь об этом, — сказала Амбра. — Спасибо.

    Молодая сотрудница танцующей походкой пошла прочь, как будто она просто передала слово Самого Бога. Амбра с недовольством восприняла просьбу принца, раздраженная тем, что он счел нужным оказывать на нее свое влияние подобным образом, особенно после столь жесткого лоббирования против ее участия в сегодняшнем мероприятии.

    «Опять же, ты не оставляешь мне выбора,» — подумала она.

    Если она проигнорирует эту просьбу, результатом будет неприятная стычка с видным морским офицером у входной двери. Событие сегодняшнего дня было тщательно отрежиссировано и вызвало беспрецедентное освещение в средствах массовой информации. Мне совсем ни к чему досадный конфликт с одним из могущественных друзей Хулиана.

    Адмирала Авилу не проверяли и не заносили в «согласованный» список, но Амбра подозревала, что требование проверки безопасности было и ненужным, и потенциально оскорбительным с ее стороны. В конце концов, человек был выдающимся военно-морским офицером с достаточным влиянием, и вполне мог взять телефон и позвонить в Королевский дворец, попросив будущего короля об услуге.

    И поэтому, столкнувшись с напряженным графиком, Амбра приняла единственное возможное решение. Она вписала имя адмирала Авилы в гостевой список у входной двери, а также добавила его в документированную базу данных, чтобы можно было настроить наушники для этого нового гостя.

    Затем она вернулась к работе.

    «А сейчас Эдмонд мертв,» — подумала Амбра, возвращаясь к действительности в темноте водного такси. Когда она попыталась освободиться от болезненных воспоминаний, ей пришла в голову странная мысль.

    «Я никогда не разговаривала с Хулианом напрямую… Все сообщения передавались через третьих лиц».

    Эта идея принесла с собой маленький лучик надежды.

    «Возможно, Роберт был прав? И может быть, Хулиан невиновен?»

    Она задумалась на какое-то время, а затем поспешила наружу.

    Она обнаружила американского профессора стоящим в одиночестве на носу лодки, положившего руки на перила и вглядывающегося в ночь. Амбра присоединилась к нему, и поразилась, увидев, что катер покинул основное русло реки Нервион и теперь скользил на север вдоль небольшого притока, который еще меньше казался рекой, чем опасный канал с высокими грязными берегами. Мелководье и ограниченное пространство заставили Амбру занервничать, но капитан лодки казался невозмутимым, мчась по узкой речной долине с максимальной скоростью и включенными носовыми огнями, освещающими путь.

    Она быстро рассказала Лэнгдону о звонке из офиса принца Хулиана.

    — Мне известно лишь, что на стойку регистрации музея позвонили из Королевского дворца в Мадриде. Технически, этот звонок мог быть от любого, кто назвался помощником Хулиана.

    Лэнгдон кивнул.

    — Возможно, поэтому человек решил передать вам просьбу, а не поговорить с вами напрямую. Есть идея, кто это мог быть? — Учитывая историю Эдмонда с Вальдеспино, Лэнгдон склонялся заподозрить самого епископа.

    — Это мог быть любой, — сказала Амбра. — Сейчас во дворце сложные времена. Когда Хулиан займет центральное место, многие старые советники попытаются извлечь для себя пользу и завоевать его расположение. Страна меняется, и я думаю, что многие из старой гвардии отчаянно хотят сохранить власть.

    — Кто бы ни был замешан, — сказал Лэнгдон, — будем надеяться, они не догадаются, что мы пытаемся найти пароль Эдмонда и опубликовать его открытие.

    Произнеся эти слова, Лэнгдон почувствовал суровую простоту их задачи.

    Он также ощутил откровенную опасность.

    Эдмонда убили, чтобы не дать ему обнародовать эту информацию.

    На мгновение Лэнгдон подумал, что безопасней всего просто полететь прямо домой из аэропорта и пусть кто-нибудь другой всем этим занимается.

    «Безопасней всего — да, — подумал он, — но это не вариант…»

    Лэнгдон почувствовал глубокое чувство долга перед своим старым учеником и одновременно моральное возмущение, что научный прорыв могут подвергнуть жестокой цензуре. Он также чувствовал глубокий интеллектуальный интерес к тому, что же именно обнаружил Эдмонд.

    И наконец, Лэнгдон узнал о существовании Амбры Видаль.

    Женщина явно пребывала в кризисе, и когда она посмотрела ему в глаза, умоляя о помощи, Лэнгдон ощутил в ней бездонный колодец личной убежденности и уверенности в себе… но он также видел тяжелый покров страха и сожаления. Он чувствовал, что там есть секреты, темные и глубоко спрятанные. Она обращается за помощью.

    Амбра внезапно подняла глаза, словно ощутив мысли Лэнгдона.

    — Вы похоже замерзли, — сказала она. — Нужно вернуть вам фрак.

    Он мягко улыбнулся.

    — Я в порядке.

    — Думаете покинуть Испанию как только доберемся до аэропорта?

    Лэнгдон засмеялся.

    — Собственно говоря, это пришло мне в голову.

    — Пожалуйста, не надо. — Она потянулась к перилам и коснулась своей мягкой ладонью его руки. — Я не уверена, что мы наблюдали сегодня вечером. Вы были близки с Эдмондом, и он неоднократно рассказывал мне, насколько ценит вашу дружбу и доверяет вашему мнению. Я боюсь, Роберт, и я действительно думаю, что не смогу справиться с этим в одиночку.

    Мелькнувшая беспечная откровенность Амбры, поразила Лэнгдона, но также и очаровала.

    — Хорошо, — кивнув сказал он. — По правде говоря, мы с вами обязаны Эдмонду и научному сообществу найти этот пароль и опубликовать его работу.

    Амбра мягко улыбнулась.

    — Спасибо.

    Лэнгдон взглянул назад.

    — Я думаю, ваши агенты-гвардейцы уже поняли, что мы покинули музей.

    — Не сомневаюсь. А Уинстон был довольно впечатляющим, правда?

    — Сногсшибательным, — ответил Лэнгдон, только сейчас начиная улавливать тот прорыв, который совершил Эдмонд в разработке искусственного интеллекта. Что бы из себя ни представляли «собственные передовые технологии» Эдмонда, ясно, что он готовился возвестить о совсем новом мире взаимодействия человека с компьютером.

    Сегодня вечером Уинстон оказался верным слугой своего создателя, а также бесценным союзником Лэнгдона и Амбры. В течение нескольких минут Уинстон обнаружил угрозу в списке гостей, попытался сорвать убийство Эдмонда, определил автомобиль с убийцей и облегчил побег Лэнгдона и Амбры из музея.

    — Будем надеяться, Уинстон позвонил заранее, чтобы предупредить пилотов Эдмонда, — сказал Лэнгдон.

    — Я уверена, что так оно и было, — сказала Амбра. — Но вы правы. Я должна позвонить Уинстону, чтобы еще раз проверить.

    — Постойте, — удивился Лэнгдон. — Вы можете позвонить Уинстону? Когда мы покинули музей и вышли за пределы связи, я подумал…

    Амбра засмеялась и покачала головой.

    — Роберт, Уинстон физически не базировался внутри Гуггенхайма; он находился в секретном компьютерном устройстве где-то в отдалении. Вы правда думаете, что Эдмонд мог создать такой ресурс как Уинстон, но не мог общаться с ним в любое время и в любой точке мира? Эдмонд все время разговаривал с Уинстоном — дома, во время путешествия, отправляясь на прогулку. Они могли в любой момент наладить контакт простым телефонным звонком. Я видела как Эдмонд часами болтал с Уинстоном. Эдмонд пользовался им как личным помощником — чтобы заказать столик на обед, координировать свои действия с пилотами, делать все что угодно, правда. На самом деле, когда мы монтировали выставку в музее, я довольно часто разговаривала с Уинстоном по телефону.

    Амбра полезла в карман фрака Лэнгдона, вытащила покрытый бирюзой телефон Эдмонда и включила его. Лэнгдон отключил его в музее, чтобы сохранить заряд батареи.

    — Вам тоже нужно включить свой телефон, — сказала она, — так мы оба будем иметь доступ к Уинстону.

    — Вы не боитесь, что нас можно будет отследить, если мы их включим?

    Амбра покачала головой.

    — У властей не было времени, чтобы издать необходимый судебный указ. Поэтому думаю, стоит рискнуть, особенно если Уинстон сможет сообщить нам последние данные о продвижении Гвардии и о ситуации в аэропорту.

    Лэнгдон с трудом включил телефон и наблюдал как он оживает. Когда экран вернулся к жизни, он прищурился от яркого света и почувствовал приступ уязвимости, как будто мгновенно обнаружил местонахождение всех спутников в пространстве.

    «Ты слишком насмотрелся шпионских фильмов,» — сказал он себе.

    Внезапно телефон Лэнгдона начал позванивать и вибрировать. Полился поток сообщений, поступивших сегодня вечером. К своему изумлению Лэнгдон получил более двухсот сообщений и электронных писем с тех пор, как отключил телефон.

    Когда он просмотрел ящик, то увидел, что все сообщения получены от друзей и коллег. Предыдущие электронные письма имели поздравительные заголовки — отличная лекция! Не могу поверить, что вы там! Но потом, внезапно, тон заголовков стал тревожным и глубоко обеспокоенным, в том числе сообщение от его книжного редактора Джонаса Фаукмана: «О,ГОСПОДИ — РОБЕРТ, ВЫ В ПОРЯДКЕ?!» Лэнгдон никогда не видел, чтобы его научный редактор использовал все заглавные буквы или двойную пунктуацию.

    До сих пор Лэнгдон чувствовал себя фантастически невидимым в темноте водных артерий Бильбао, как будто музей был угасающим сном.

    «Это по всему миру,» — понял он. Новости о загадочном открытии Кирша и жестокое убийство… вместе с моим именем и лицом.

    — Уинстон пытался связаться с нами, — сказала Амбра, глядя на мигание сотового телефона Кирша. — Эдмонд получил пятьдесят три пропущенных звонка за последние полчаса, все от одного и того же абонента с интервалом в тридцать секунд каждый. — Она усмехнулась. — Стабильное упорство — это одно из многих достоинств Уинстона.

    И как раз в этот момент зазвонил телефон Эдмонда.

    Лэнгдон улыбнулся, глядя на Амбру.

    — Интересно, кто это.

    Она протянула ему телефон.

    — Ответьте.

    Лэнгдон взял телефон и нажал на кнопку динамика.

    — Алло?

    — Профессор Лэнгдон, — раздался голос Уинстона со знакомым британским акцентом. — Я рад, что мы снова общаемся. Я пытался связаться с вами.

    — Да, это видно, — ответил Лэнгдон, впечатленный тем, что компьютер звучал так спокойно и невозмутимо после пятидесяти трех неудачных вызовов подряд.

    — Существуют некоторые обстоятельства, — сказал Уинстон. — Есть вероятность, что властям аэропорта еще до вашего приезда сообщат ваши имена. Еще раз предлагаю вам внимательно следить за моими указаниями.

    — Мы в твоих руках, Уинстон, — сказал Лэнгдон. — Скажи нам, что делать.

    — Прежде всего, профессор, — сказал Уинстон, — если вы еще не выбросили свой мобильный телефон, нужно немедленно это сделать.

    — Правда? — Лэнгдон крепче сжал телефон. — Разве властям не требуется судебного приказа прежде чем…

    — Возможно, так делается на американском полицейском шоу, но вы имеете дело с испанской Королевской гвардией и Королевским дворцом. Они сделают то, что необходимо.

    Лэнгдон посмотрел на свой телефон, чувствуя странное нежелание расставаться с ним. Там вся моя жизнь.

    — А что насчет телефона Эдмонда? — спросила Амбра с тревогой в голосе.

    — Его не отследить, — ответил Уинстон. — Эдмонда всегда беспокоила возможность взлома при промышленном шпионаже. Он сам написал программу маскировки IMEI/IMSI, которая изменяет значения С2 на его телефоне для обмана любых средств GPS-перехвата.

    «Кто бы сомневался, — подумал Лэнгдон. — Для гения, создавшего Уинстона, обмануть местную телефонную компанию — сущий пустяк».

    Лэнгдон нахмурился, глядя на свой явно не столь совершенный телефон. И тут Амбра наклонилась и отобрала у него телефон. Не сказав ни слова, она протянула руку за перила и отпустила его. Лэнгдон смотрел, как телефон стремительно полетел вниз и со всплеском погрузился в темные воды реки Нервион. Когда он исчез под водой, Лэнгдон почувствовал острую боль утраты и долго оглядывался на него с продолжавшей движение лодки.

    — Роберт, — прошептала Амбра, — просто вспомните мудрые слова диснеевской принцессы Эльзы.

    Лэнгдон обернулся.

    — Что, простите?

    Амбра мягко улыбнулась.

    — «Отпусти и забудь».

    ГЛАВА 36

    — SU MISION TODAVfA no ha terminado, — вещал голос в телефоне Авилы. — Ваша миссия еще не закончена.

    Авила сидел выпрямившись на заднем сидении такси «Убер» и слушал новости от своего нанимателя.

    — У нас возникло неожиданное затруднение, — сказал его собеседник на беглом испанском. — Нам нужно перенаправить вас в Барселону. Прямо сейчас.

    «В Барселону?» Авиле было сказано, что для дальнейших услуг он будет ездить в Мадрид.

    — У нас есть основания полагать, — продолжал этот голос, — что двое коллег мистера Кирша сегодня вечером выезжают в Барселону, рассчитывая найти способ удаленно запустить презентацию Кирша.

    Авила напрягся.

    — Это возможно?

    — Мы пока не знаем, но если им это удастся, то очевидно, это обесценит ваш тяжкий труд. Мне срочно нужен человек, который находился бы в Барселоне. Добирайтесь туда как можно скорее, и позвоните мне.

    На этих словах связь отключилась.

    Эту плохую новость Авила странным образом хорошо воспринял. «Я по- прежнему нужен». До Барселоны было дальше, чем до Мадрида, но все равно лишь несколько часов по ночной магистрали на полной скорости. Не теряя ни минуты, Авила поднял пистолет и приставил его к голове шофера из «Убера». Руки мужчины явно сжали руль крепче.

    — Llevame a Barcelona,* — скомандовал Авила.

    * Вези меня в Барселону(исп.)

    Водитель отправился к следующему выезду на Витория-Гастейс, постепенно ускоряясь на шоссе А-1 и направляясь на восток. В этот час по дороге мчались лишь грохочущие тракторные прицепы, чтобы завершить свои рейсы в Памплону, в Уэску, в Льейду и, наконец, в один из крупнейших портовых городов на Средиземном море — в Барселону.

    Авиле с трудом верилось в эту странную череду событий, которые вывели его к этому моменту. «Из глубин величайшего отчаяния я вознесся к моменту своего блистательного служения».

    На одно темное мгновение Авила вернулся в эту бездонную преисподнюю. Ползая по заполненному дымом алтарю в Севильском соборе в поисках окровавленных тел своей жены и ребенка, он понял тогда, что они ушли навсегда.

    Несколько недель после того теракта Авила не покидал своего дома. Лежал, дрожа на своем диване, просыпался истязаемый бесконечным кошмаром из огненных демонов, которые волокли его в мрачную бездну, охватывая тоской, гневом и удушающим чувством вины.

    — Эта бездна — чистилище, — шептала приставленная к нему монахиня, одна из тех сотен подготовленных психологов, которые помогали выжившим пережить горе. — Ваша душа застряла в мрачном чистилище. Нужно найти способ простить тех, кто это сделал, иначе гнев поглотит вас. — Она перекрестила его. — Ваше спасение — только в прощении.

    Прощение? Авила попытался заговорить, но демоны сдавили ему горло. В то мгновение месть показалась единственным спасением. Но кому месть? Никто так и не заявил о своей ответственности за тот взрыв.

    — Я понимаю, что акты религиозного терроризма кажутся непростительными, — продолжала монахиня. — И все же, может быть полезно вспомнить, что наша собственная вера развернула многовековую инквизицию во имя нашего Бога. Мы убили невинных женщин и детей во имя наших убеждений. Для этого нам пришлось просить прощения у мира и у самих себя. И со временем мы исцелились.

    Потом она прочитала ему из Библии: «Никогда не сопротивляйся злодею. Если кто-то ударит тебя по правой щеке, обрати к нему и другую. Возлюби врагов своих, твори добро тем, кто тебя ненавидит, благословляй проклинающих тебя, молись за предающих тебя».

    Этой ночью в одиночестве и боли Авила уставился в зеркало. Оттуда на него смотрел незнакомец. Слова монахини никак не помогли облегчить боль.

    Прощение? Повернуться и другой щекой?

    Я стал свидетелем зла, за которое нет прощения!

    В порыве ярости Авила врезал кулаком по зеркалу, вдребезги разбив стекло, и рыдая от отчаяния рухнул на пол ванной комнаты.

    Будучи кадровым морским офицером, Авила всегда владел собой — образец дисциплины, чести и субординации — но того человека уже не было. За несколько недель Авила погрузился в туман, заглушая боль мощной смесью выпивки и назначенных лекарств. Вскоре его потребность в успокоительном действии препаратов распространилась и на короткие часы бодрствования, опустив его до враждебного всем затворника.

    В течение нескольких месяцев испанский флот тихо заставил его уйти в отставку. Когда-то мощный линкор теперь застрял в сухом доке. Авила знал, что больше никогда не выйдет в море. Флот, которому он отдал свою жизнь, оставил ему лишь скромную пенсию, на которую он едва мог жить.

    «Мне пятьдесят восемь лет, — понял он. — И у меня ничего нет».

    Он проводил дни, сидя в одиночестве в гостиной, смотрел телевизор, пил водку и ждал появления хоть какого-нибудь луча света. «La hora mas oscura es justo antes del amanecer,»* — говорил он себе снова и снова. Но старая флотская поговорка снова и снова доказывала обратное. «Самый темный час не только до рассвета, — чувствовал он. — Рассвет никогда не наступит».

    * Самый темный час до рассвета(исп.)

    Дождливым утром в четверг в свой пятьдесят девятый день рождения, глядя на пустую бутылку водки и предупреждение о выселении, Авила собрался с духом, открыл шкаф, взял свой военно-морской пистолет, зарядил его и приставил ствол к виску.

    — Perdoname,* — прошептал он и закрыл глаза. Затем он нажал курок. Взрыв был намного тише, чем он себе представлял. Скорее щелчок, чем выстрел.

    * Прости меня(исп.)

    Жестоко, пистолет не выстрелил. Годы в пыльном шкафу, без чистки, по-видимому, сделали свое дело с дешевым церемониальным пистолетом адмирала. Казалось, даже этот простой акт трусости был выше возможностей Авилы.

    В гневе он швырнул пистолет об стену. На этот раз в комнате раздался выстрел. Авила почувствовала жгучее тепло, разорвавшее его голень, и хмельной туман через мгновение отозвался ослепительной болью. Он с криком упал на пол, сжимая кровоточащую ногу.

    Соседи в панике стучали в дверь, вопили сирены, и Авила вскоре оказался в больнице Сан-Лазаро провинции Севильи и пытался объяснить, как собирался убить себя, стреляя в ногу.

    На следующее утро, когда адмирал Луис Авила лежал в восстановительной палате разбитый и униженный, к нему пришел посетитель.

    — Вы паршивый стрелок, — сказал молодой человек на испанском. — Не удивительно, что вас отправили на пенсию.

    Прежде чем Авила ответил, мужчина распахнул оконные шторы и впустил солнечный свет. Авила закрыл глаза и теперь увидел, что парень был мускулистым и коротко стриженым. На нем была футболка с изображением лица Иисуса.

    — Меня зовут Марко, — представился он с андалузским акцентом. — Я ваш тренер по реабилитации. Меня назначили к вам, потому что у нас есть кое- что общее.

    — Военный? — спросил Авила, отметив его дерзкое поведение.

    — Нет. Парень закрыл глаза с Авилой. — Я был там в то воскресное утро. В соборе. Террористическая атака.

    Авила смотрел с недоверием.

    — Ты был там?

    Парень потянулся и с усилием поднял ногу, обнажив протезную конечность.

    — Я понял, что вы прошли через ад, но я играл в полупрофессиональный футбол, поэтому не ожидайте от меня слишком большого сочувствия. Я скорее из парней вроде «бог помогает тем, кто помогает себе сам».

    Прежде чем Авила понял что случилось, Марко втянул его в кресло- коляску, повез через холл в маленький тренажерный зал и подкатил между парой параллельных брусьев.

    — Это будет больно, — сказал парень, но попробуйте добраться до другого конца. Просто сделайте это один раз. Потом можете позавтракать.

    Боль была мучительной, но Авила не собирался жаловаться кому-то с одной ногой. Поэтому, используя руки, чтобы перенести большую часть своего веса, он проделал весь путь до конца брусьев.

    — Прекрасно, — похвалил Марко. — Теперь сделайте еще раз.

    — Но ты сказал…

    — Да, я солгал. Сделайте еще раз.

    Авила ошеломленно посмотрел на парня. Адмирал не получал приказов в течение многих лет, и, как ни странно, он нашел в этом что-то новое. Это заставило его почувствовать себя молодым — как он чувствовал себя новобранцем много лет назад. Авила развернулся и начал перебираться назад.

    — Скажите мне, — произнес Марко. — Вы по-прежнему ходите на мессу в Севильский собор?

    — Никогда.

    — Из-за страха?

    Авила отрицательно покачал головой.

    — Из-за гнева.

    Марко рассмеялся.

    — Да, давайте угадаю. Монахиня сказала вам простить террористов?

    Авила ненадолго остановился на брусьях.

    — Точно!

    — Мне тоже. Я пытался. Невозможно. Монахиня дала нам плохой совет. — Он рассмеялся.

    Авила посмотрел на рубашку Иисуса молодого человека.

    — Но похоже, что ты все еще…

    — О да, я точно все еще христианин. Более набожный, чем когда-либо. Мне посчастливилось найти свою миссию — помогать жертвам врагов Бога.

    — Благородное дело, — завистливо сказал Авила, чувствуя, что его собственная жизнь без семьи и военно-морского флота стала бесцельной.

    — Прекрасный человек помог мне вернуться к Богу, — продолжил Марко. — Этот человек, между прочим, был папой. Я встречал его лично много раз.

    — Прости… папой?

    — Да.

    — Что… главой католической церкви?

    — Да. Если хотите, я мог бы организовать встречу для вас.

    Авила уставился на парня как на сумасшедшего.

    — Ты можешь устроить мне аудиенцию с папой?

    Марко выглядел обиженным.

    — Я понимаю, что вы крупный морской офицер, и не представляете, что искалеченный тренер по физподготовке из Севильи имеет доступ к наместнику Христа, но я говорю вам правду. Если хотите, я могу устроить встречу с ним. Вероятно, он поможет и вам найти свой путь назад, как он помог мне.

    Авила облокотился на параллельные брусья, не зная, как ответить. Он боготворил тогдашнего папу — убежденного консервативного лидера, который проповедовал строгий традиционализм и идеологический догматизм. К сожалению, на него со всех сторон обрушивался огонь критики меняющегося земного шара, и ходили слухи, что он скоро предпочтет уйти в отставку перед лицом растущего либерального давления.

    — Для меня было бы честью встретиться с ним, конечно, но…

    — Хорошо, — вмешался Марко. — Я постараюсь договориться на завтра.

    Авила никогда не представлял себе, что уже на следующий день он будет сидеть в безопасном святилище лицом к лицу с могущественным лидером, который преподаст ему самый вдохновляющий религиозный урок в его жизни.

    Дорог к спасению много.

    Прощение — не единственный путь.

    ГЛАВА 37

    Расположенная на первом этаже Мадридского дворца королевская библиотека представляет собой впечатляющие богато украшенные ряды секций, содержащих тысячи бесценных томов, в том числе иллюминированный часослов королевы Изабеллы, личные Библии нескольких королей и железный кодекс эпохи Альфонсо XI.

    Гарса поспешно вошел, не желая надолго оставлять наверху принца в лапах Вальдеспино. Он все еще пытался переварить новость о том, что Вальдеспино встречался с Киршем лишь несколько дней назад и решил сохранить эту встречу в тайне. Даже в свете презентации Кирша и сегодняшнего убийства?

    Гарса пробрался через плотную темноту библиотеки к координатору по связям с общественностью Монике Мартин, которая ждала его в полутьме и держала мерцающий планшет.

    — Я понимаю, что вы заняты, сэр, — сказала Мартин, — но у нас очень напряженная по времени ситуация. Я поднялась наверх и разыскала вас, потому что наш центр безопасности получил тревожную электронную почту от ConspiracyNet.com.

    — От кого?

    — ConspiracyNet популярный сайт теории заговора. Журналистика дрянная, и все написано на уровне ребенка, но у них есть миллионы последователей. На мой взгляд, они подбрасывают фейковые новости, но сайт вполне уважаемый в среде теоретиков заговора.

    По мнению Гарсы, термины «вполне уважаемый» и «теория заговора» казались взаимоисключающими.

    — Они всю ночь копались в ситуации с Киршем, — продолжала Мартин. — Я не знаю, где они получают информацию, но сайт стал центром для новостных блоггеров и теоретиков заговора. Даже сети обращаются к ним за последними новостями.

    — Переходите к делу, — поторопил Гарса.

    — У ConspiracyNet есть новая информация, касающаяся дворца, — сказала Мартин, поправляя очки на лице. — Они хотят через десять минут это обсудить и дадут нам возможность заранее прокомментировать.

    Г арcа недоверчиво уставился на молодую женщину.

    — Королевский дворец не комментирует сенсационные сплетни!

    — По крайней мере посмотрите на это, сэр. — Мартин протянула свой планшет.

    Гарса схватил планшет и обнаружил, что смотрит на вторую фотографию адмирала флота Луиса Авилы. Фотография была неформальной, будто сделанной случайно, и запечатлела Авилу при полном параде, вышагивающего в белой форме перед картиной. Казалось, его выхватил объектив посетителя музея, который пытался сфотографировать произведение искусства и непроизвольно захватил Авилу, случайно оказавшегося в кадре.

    — Я знаю, как выглядит Авила, — отрезал Гарса, стремясь поскорее вернуться к принцу и Вальдеспино. — Зачем вы мне его показываете?

    — Перейдите к следующей фотографии.

    Гарса смотрел дальше. На следующем экране была показана увеличенная фотография — увеличение было сфокусировано на правой руке адмирала, развернутой перед ним. Гарса сразу увидел на ладони Авилы метку. Оказалось, это была татуировка.

    Гарса долго смотрел на изображение. Этот символ он хорошо знал, как и многие испанцы, особенно старшего поколения.

    Это был знак Франко.

    Выгравированный во многих местах Испании в середине двадцатого века символ стал синонимом ультраконсервативной диктатуры генерала Франсиско Франко, чей жестокий режим выступал за национализм, авторитаризм, милитаризм, антилиберализм и национальный католицизм.

    Гарса знал, что этот древний символ состоял из шести букв. Если сложить их вместе, они означали одно слово на латыни — слово, прекрасно определяющее самооценку Франко.

    Триумфатор.

    Безжалостный, жестокий и бескомпромиссный Франсиско Франко пришел к власти при военной поддержке нацистской Германии и Италии Муссолини. Он уничтожил тысячи своих противников, а потом захватил полный контроль над страной в 1939 году и провозгласил себя Эль-Каудильо — испанским эквивалентом фюрера. Во время Гражданской войны и в первые годы диктатуры те, кто осмеливался противостоять ему, исчезли в концентрационных лагерях, где он истребил около трехсот тысяч человек.

    Изображая себя защитником «католической Испании» и врагом безбожного коммунизма, Франко придерживался ярко выраженного мужского подхода, официально исключая женщин из многих разрядов власти в обществе, с трудом разрешая им право на профессуру, судейство, банковские счета, и даже право на уход от жестокого мужа. Он аннулировал все браки, которые не были оформлены согласно католической доктрине, и помимо других ограничений, он объявил вне закона развод, контрацепцию, аборты и гомосексуализм.

    К счастью, сейчас все изменилось.

    Несмотря на это, Гарcа был ошеломлен тем, как быстро нация забыла один из самых темных периодов в своей истории.

    Испанский pacto de olvido (общенациональный политический договор, провозгласивший «забыть все» произошедшее при жестоком правлении Франко) означал, что школьники в Испании мало что знали о правлении диктатора. Опрос в Испании показал, что подростки гораздо больше знают об актере Джеймсе Франко, чем о диктаторе Франсиско Франко.

    Однако старшие поколения никогда не забудут. Этот знак VICTOR, похожий на нацистскую свастику, все еще вызывает страх в сердцах тех пожилых людей, кто помнит эти жестокие годы. По сей день озабоченные люди предупреждали, что в высших кругах испанского правительства и католической церкви по-прежнему существует тайная фракция сторонников франкистов — тайное братство традиционалистов поклялось вернуть Испанию к крайне правым убеждениям прошлого века.

    Гарса должен был признать, что многие видевшие хаос и духовную апатию современной Испании старики считали, что страну можно спасти только более сильной государственной верой, более авторитарным правительством и навязыванием более четких моральных принципов.

    — Посмотрите на нашу молодежь! — кричали они. — Они все плывут по течению!

    В последние месяцы, когда испанский трон вскоре должен был перейти к более молодому принцу Хулиану, среди традиционалистов возник страх, что и сам Королевский дворец вскоре станет еще одним голосом прогрессивных перемен в стране. Их беспокойство подогревалось недавней помолвкой принца с Амброй Видаль, которая была не только басконкой, но и откровенным агностиком, и которая став королевой Испании, несомненно повлияет на взгляды принца в вопросах церкви и государства.

    Гарса знал, что это опасные дни. Спорная точка между прошлым и будущим.

    Наряду с углублением религиозного разногласия, Испания также оказалась на политическом распутье. Сохранит ли страна своего монарха? Или королевскую корону навсегда отменят, как это случилось в Австрии, Венгрии и многих других европейских странах? Только время покажет. На улицах умудренные опытом традиционалисты махали испанскими флагами, а молодые члены прогрессивной партии с гордостью надевали антимонархические цвета — фиолетовый, желтый и красный — цвета старого республиканского флага.

    Хулиан унаследует пороховую бочку.

    — Когда я впервые увидела татуировку Франко, — сказала Мартин, привлекая внимание Гарсы к планшету, — я подумала, что это цифровая обработка фотографии, знаете, хитрый ход, чтобы подлить масла в огонь. Все сайты теории заговоров конкурируют за потоки информации, и каналы связи франкистов получат массовую реакцию, особенно сегодня вечером, учитывая антихристианский характер презентации Кирша.

    Гарса знал, что она была права. Теоретики заговора сходят с ума по этому поводу.

    Мартин указала на планшет.

    — Прочтите комментарии, которые они намерены запустить.

    С чувством страха Гарса взглянул на длинный текст, сопровождающий фотографию.

    ConspiracyNet.com

    ЭДМОНД КИРШ. ОБНОВЛЕНИЕ.

    Несмотря на первоначальные подозрения, что убийство Эдмонда Кирша было действием религиозных фанатиков, открытие этого ультраконсервативного франкистского символа свидетельствует о том, что убийство также может иметь политические мотивы. Есть подозрения, что консервативные игроки в высших эшелонах испанского правительства, возможно, даже в самом Королевском дворце теперь борются за контроль в вакууме власти, вызванном отсутствием короля и его неминуемой смертью…

    — Отвратительно, — прочитав, гневно рявкнул Гарса. — И все эти предположения из-за татуировки? Это ровным счетом ничего не значит. За исключением присутствия Амбры Видаль на съемках, эта ситуация не имеет ничего общего с политикой Королевского дворца. Без комментариев.

    — Сэр, — настаивала Мартин. — Если вы будете добры и прочтете остальную часть комментария, вы увидите, что они пытаются напрямую связать епископа Вальдеспино с адмиралом Авилой. Они предполагают, что епископ может быть тайным франкистом, который годами наушничал королю, не давая ему провести радикальные изменения в стране. — Она сделала паузу. — Это утверждение набирает силу в Интернете.

    И опять у Гарсы не было слов. Он больше не признавал мир, в котором жил.

    Липовые новости теперь имеют такой же вес, как и настоящие.

    Гарса посмотрел на Мартин, изо всех сил стараясь говорить спокойно.

    — Моника, это все выдумки блогеров-фантастов для собственного развлечения. Могу вас заверить, что Вальдеспино не франкист. Он служил правителю на протяжении десятилетий, и он никак не связан с убийцей Франко. Во дворце подобное не комментируется. Я ясно выразился? — Гарса направился к двери, желая вернуться к принцу и Вальдеспино.

    — Сэр, подождите! — Мартин потянулась и схватила его за руку.

    Гарса остановился, с возмущением глядя на руку молодой сотрудницы.

    Мартин тут же отступила.

    — Извините, сэр, но ConspiracyNet также прислал нам запись телефонного разговора, только что состоявшегося в Будапеште. — Она нервно заморгала за своими толстыми очками. — Вам это тоже не понравится.

    ГЛАВА 38

    Моего начальника злодейски убили.

    Капитан Джош Сигел почувствовал, как его руки дрожали на джойстике, когда он направил «Гольфстрим^550» Эдмонда Кирша в сторону главной взлетно-посадочной полосы в аэропорту Бильбао.

    «Я не в состоянии лететь,» — подумал он, зная, что его второй пилот был в таком же потрясении, как и он.

    Сигел пилотировал частные самолеты для Эдмонда Кирша в течение многих лет, и сегодняшнее шокирующее убийство Эдмонда стало моральным потрясением. Час назад Сигел и его помощник сидели в зале ожидания аэропорта, наблюдая за живым показом из Музея Гуггенхайма.

    — Типичный сценарий Эдмонда, — пошутил Сигел под впечатлением от способности босса притягивать огромную толпу. Когда он смотрел программу Кирша, то обнаружил, что как и другие зрители в зале с любопытством наклонился вперед, пока в одно мгновение вечер не обернулся ужасной трагедией.

    После произошедшего Сигел и его помощник сидели в оцепенении, наблюдая за телевизионным репортажем и раздумывая, что им делать дальше.

    Десять минут спустя зазвонил телефон Сигела; звонил личный помощник Эдмонда, Уинстон. Сигел никогда не встречал его, и хотя британец казался немного «белой вороной», Сигел привык координировать полеты с ним.

    — Если вы еще не видели телевизионную трансляцию, — сказал Уинстон, — включите телевизор.

    — Мы ее видели, — сказал Сигел. — Мы оба подавлены.

    — Нам нужно, чтобы вы вернули самолет в Барселону, — сказал Уинстон, с холодной расчетливостью в тоне оценивая только что произошедшее. — Подготовьтесь ко взлету, и я вскоре с вами свяжусь. Пожалуйста, не взлетайте, пока мы не поговорим.

    Сигел понятия не имел, совпали бы указания Уинстона с пожеланиями Эдмонда или нет, но в тот момент он был благодарен за любые попытки руководства.

    По указаниям Уинстона Сигел и второй пилот заполнили летное задание на полет в Барселону без пассажиров — «порожний рейс», как его называют в бизнесе — а затем выкатились из ангара и начали свои предполетные проверки по списку.

    Прошли полчаса, прежде чем Уинстон перезвонил.

    — Вы подготовились ко взлету?

    — Да.

    — Хорошо. Я полагаю, вы как обычно, будете взлетать с полосы западного направления?

    — Да, верно.

    Сигел временами обнаруживал, что Уинстон до раздражения дотошен и обескураживающе хорошо информирован.

    — Свяжитесь, пожалуйста, с контрольной вышкой и запросите разрешение на взлет. Подкатывайтесь к дальнему краю аэродрома, но не выезжайте на взлетную полосу.

    — Мне остановиться на подъездном пути?

    — Да, всего на одну миинуту. Пожалуйста, дайте мне знать, когда будете там.

    Сигел и второй пилот удивленно переглянулись. Просьба Уинстона была совершенно непонятной.

    Возможно, с контрольльной вышки что-то прояснят на этот счет.

    Тем не менее, Сигел направлял самолет мимо разных трапов и дорог к взлетно-посадочной полосе на западном краю аэропорта. Он теперь рулил последнюю сотню метров по подъездной дороге, где тротуар поворачивал на девяносто градусов вправо и сливался с восточной взлетно-посадочной полосой.

    — Уинстон, — произнес Сигел, глядя на высокое ограждение безопасности из сетки рабицы, окружавшее периметр аэропорта. — Мы у конца подъездной рампы.

    — Пожалуйста, оставайтесь там, — сказал Уинстон. — Я с вами свяжусь.

    «Я не могу здесь ждать!» — подумал Сигел, пытаясь понять, что к чертям задумал Уинстон. К счастью, камера заднего обзора «Г ольфстрима» не показала никаких самолетов сзади, по крайней мере Сигел не блокировал движение. Единственными огнями были огни контрольной вышки — слабое свечение на другом конце взлетно-посадочной полосы, почти в двух милях от него.

    Прошла минута.

    — Говорит диспетчерская служба, — затрещал голос в наушниках. — ЕС346, вам дано разрешение на взлет с полосы номер один. Повторяю, взлет разрешен.

    Сигел хотел лишь одного — взлететь, но он по-прежнему ждал указаний от помощника Эдмонда.

    — Спасибо, диспечерская, — сказал он. — Нам нужно здесь задержаться еще на минуту. Надо проверить еще один предупредительный сигнал.

    — Вас понял. Сообщите, пожалуйста, о готовности.

    ГЛАВА 39

    — Здесь? — Капитан водного такси удивился. — Вы хотите остановиться здесь? Аэропорт гораздо дальше. Я довезу вас туда.

    — Спасибо, мы выйдем здесь, — ответил Лэнгдон, следуя совету Уинстона.

    Капитан пожал плечами и остановил лодку рядом с небольшим мостом, обозначенным PUERTO BIDEA. Здесь берег реки зарос высокой травой и выглядел более или менее доступным. Амбра уже выходила из лодки и поднималась по склону.

    — Сколько мы вам должны? — спросил Лэнгдон капитана.

    — Ничего, — ответил он. — Ваш британец уже заплатил мне. Кредитной картой. Тройную сумму.

    «Уинстон уже заплатил». Лэнгдону было все еще непривычно иметь дело с компьютерным помощником. Это как пользоваться навороченным сири.

    Лэнгдон понял, что способности Уинстона не должны удивлять, учитывая ежедневные отчеты об искусственном интеллекте, выполняющем всевозможные сложные задачи, включая написание романов — одна такая книга чуть не выиграла японскую литературную премию.

    Лэнгдон поблагодарил капитана и выпрыгнул из лодки на набережную. Прежде чем подняться по холму он вернулся к недоумевающему капитану, поднял указательный палец к губам и сказал:

    — Discretion, por favor*.

    * Осторожно, пожалуйста(исп.)

    — Si, si,* — уверил капитан его, закрыв глаза. — jNo he visto nada!*

    * Да, да. Я ничего не видел!(исп.)

    С этим Лэнгдон поспешил вверх по склону, пересек подъездные пути и присоединился к Амбре на краю сонной деревенской дороги, окруженной причудливыми магазинами.

    — Согласно карте, — звенел голос Уинстона по громкой связи, — вы должны быть на перекрестке Пуэрто-Бидеа и водного пути Рио Асуа. Вы видите небольшую кольцевую развязку в центре города?

    — Я вижу, — ответила Амбра.

    — Хорошо. Съехав с кольцевой развязки, вы найдете небольшую дорогу под названием Beike Bidea. Следуйте по ней от центра деревни.

    Через две минуты Лэнгдон и Амбра покинули деревню и быстро поехали по пустынной проселочной дороге, где каменные фермерские дома стояли на просторах травянистых пастбищ. Когда они углубились в сельскую местность, Лэнгдон почувствовал, что что-то не так. Справа, на расстоянии, над гребнем небольшого холма, небо светилось туманным куполом со световым загрязнением.

    — Если это огни терминала, — сказал Лэнгдон, — мы очень далеко.

    — Терминал в трех километрах от вашего текущего положения, — ответил Уинстон.

    Амбра и Лэнгдон обменялись испуганными взглядами. Уинстон сказал им, что прогулка займет всего восемь минут.

    — Согласно спутниковым снимкам Google, — продолжал Уинстон, — справа от вас должно быть большое поле. Через него можно пройти?

    Лэнгдон оглянулся на сенокос справа, который слегка поднимался вверх в направлении огней терминала.

    — Конечно, мы можем туда забраться, — сказал Лэнгдон, — но три километра потребуют…

    — Просто поднимитесь на холм, профессор, и точно следуйте моим указаниям. — Тон Уинстона был вежливым и безэмоциональным, и все же Лэнгдон понял, что его только что пожурили.

    — Хорошая работа, — прошептала Амбра с удивлением, когда поднялась на холм. — Из всего, что я слышала от Уинстона, это было очень похоже на раздражение.

    — EC346, говорит диспетчерская служба, — произнес голос в наушниках Сигела. — Вы должны либо очистить подъездной путь, либо взлететь, либо вернуться в ангар для ремонта. Какой у вас статус?

    — Пока еще работаем над этим, — солгал Сигел, взглянув на свою камеру заднего вида. Самолетов нет — лишь слабые огни контрольной вышки в отдалении. — Мне просто нужна еще одна минута.

    — Вас понял. Держите нас в курсе.

    Второй пилот похлопал Сигела по плечу и указал на лобовое стекло.

    Сигел последовал за взглядом своего партнера, но увидел лишь высокий забор перед самолетом. Внезапно, по другую сторону барьерной сетки, перед ним возникло призрачное видение. Что за черт?

    На темном поле за забором из черноты материализовались два призрачных силуэта, выступив над гребнем холма, и двинулись прямо к самолету. Когда фигуры подошли ближе, Сигел увидел характерный диагональный черный шарф на белом платье, которое он видел раньше по телевизору.

    Это Амбра Видаль?

    Иногда Амбра прилетала с Киршем, и ^гел всегда чувствовал в сердце трепет, когда на борту находилась поразительная испанская красавица. Он не мог понять, что она, бога ради, делала за пределами аэропорта Бильбао.

    Сопровождавший Амбру высокий мужчина был одет в официальную черно-белую одежду, и Сигел вспомнил, что он тоже был участником вечерней программы.

    Американский профессор Роберт Лэнгдон.

    Голос Уинстона внезапно вернулся.

    — Мистер Сигел, сейчас вы увидите двух человек по другую сторону забора, и несомненно вы узнаете их обоих. Сигелу показалось, что манера британца сверхъестественно спокойная. — Пожалуйста, знайте, есть обстоятельства, которые я не могу полностью объяснить, но попрошу вас выполнить мои пожелания от имени мистера Кирша. — Уинстон на краткое мгновение взял паузу. — Вам сейчас необходимоо знать следующее: люди, убившие Эдмонда Кирша, теперь пытаются убить Амбру Видаль и Роберта Лэнгдона. Чтобы они оказались в безопасности, потребуется ваша помощь.

    — Но… конечно, — пробормотал Сигел, пытаясь обработать информацию.

    — Мисс Видаль и профессор Лэнгдон должны подняться на борт самолета прямо сейчас.

    — Прямо отсюда?! — спросил Сигел.

    — Я осведомлен о технической значимости пересмотренного пассажирского манифеста, но…

    — Вы в курсе такой технической детали, как ограждение безопасности в десять футов в окружении аэропорта?!

    — Конечно, — сказал Уинстон очень спокойно. — Мистер Сигел, я понимаю, что мы с вами проработали всего несколько месяцев, но нужно чтобы вы мне доверяли. Я собираюсь предложить вам именно то, что хотел бы Эдмонд от вас в этой ситуации.

    Сигел слушал с недоверием, пока Уинстон излагал свой план.

    — То, что вы предлагаете, невозможно! — утверждал Сигел.

    — Напротив, — сказал Уинстон, — это вполне возможно. Осевая нагрузка каждого двигателя составляет более пятнадцати тысяч фунтов, а ваш носовой конус рассчитан на то, чтобы выдержать семьсот миль…

    — Меня не волнует физика, — огрызнулся Сигел. — Меня беспокоит законность — и то, что мой пилот может лишиться лицензии!

    — Я благодарен вам, мистер Сигел, — абсолютно спокойно ответил Уинстон. — Но будущая супруга короля Испании сейчас находится в серьезной опасности. Ваши действия помогут спасти ей жизнь. Поверьте мне, когда правда станет известна, вы получите не выговор, а медаль от короля.

    Стоя в глубокой траве, Лэнгдон и Амбра пристально посмотрели на высокий защитный забор, освещенный головными огнями самолета.

    По просьбе Уинстона они отступили от забора, так как реактивные двигатели завращались, и самолет покатился вперед. Вместо того, чтобы следовать по траектории подъездной рампы, самолет продолжал двигаться прямо к ним, пересек маркированные линии безопасности и выкатился на асфальтовую кромку. Он замедлился и еле полз, приближаясь все ближе и ближе к забору.

    Лэнгдон теперь увидел, что носовой конус самолета полностью поравнялся с одним из тяжелых стальных опорных столбов забора. Массивный носовой конус соединился с вертикальным столбом, реактивные двигатели все это время слегка вращались.

    Лэнгдон ожидал большего от удара, но, видимо, два двигателя Роллс- Ройс и сорокатонный реактивный самолет были помощней, чем мог выдержать этот заборный столб. С металлическим стоном столб наклонился к ним, потянув за собой огромный кусок асфальта, прикрепленный к его основанию, как сплетенные в клубок корни вывернутого дерева.

    Лэнгдон подбежал и схватил упавший забор, потянув его вниз, чтобы они с Амброй перебрались через него. Пока они нерешительно ступили на асфальт, был развернут трап самолета и пилот в форме махнул, приглашая их на борт.

    Амбра внимательно посмотрела на Лэнгдона.

    — Все еще сомневаетесь в Уинстоне?

    У Лэнгдона не было слов.

    Они поспешили вверх по лестнице и вошли в роскошную кабину. Лэнгдон услышал, как второй пилот в кабине разговаривал с контрольной вышкой.

    — Да, диспетчерская, слышу вас, — говорил пилот, — но ваш наземный радиолокатор должно быть деформирован. Мы не покидали подъездной рампы. Повторяю, мы все еще находимся прямо на подъездной рампе. Наш предупреждающий сигнал выключен, и мы готовы к взлету.

    Второй пилот захлопнул дверь, пилот включил обратную тягу, медленно двигая самолет назад от провисающего забора. Затем самолет начал широкий разворот обратно на взлетно-посадочную полосу.

    Сидя напротив Амбры, Роберт Лэнгдон на мгновение закрыл глаза и выдохнул. Двигатели взревели, и он почувствовал давление ускорения, когда самолет понесся по взлетно-посадочной полосе.

    Спустя несколько секунд самолет взмыл в небо и упорно направился на юго-восток, пробираясь ночью в сторону Барселоны.

    ГЛАВА 40

    Раввин Иегуда Ковеш бросился из своего кабинета, пересек сад и выскользнув через входную дверь своего дома, спустился по ступенькам к тротуару.

    «Дома уже стало небезопасно, — подумал раввин. Его сердце бешено колотилось. — Нужно добраться до синагоги».

    Синагога на улице Дохань была не только святилищем для Ковеша, но и настоящей крепостью. Заграждения, колючие изгороди и круглосуточная охрана служили острым напоминанием о долгой истории антисемитизма в Будапеште. Сегодня Ковеш порадовался, что держит у себя ключи от этой цитадели.

    Синагога находилась в пятнадцати минутах ходьбы от его дома — мирная прогулка, которую Ковеш совершал каждый день, — но отправившись сегодня по улице Кошут Лайош, он чувствовал лишь страх. Опустив голову, Ковеш осторожно разглядывал тени перед собой.

    Почти сразу он увидел такое, что заставило его занервничать — темную сгорбленную фигуру на скамейке на другой стороне улицы.

    Человек могучего телосложения, в голубых джинсах и бейсбольной кепке небрежно тыкал в свой смартфон и его бородатое лицо освещалось сверкающим экраном.

    «Он явно не из этого района,» — понял Ковеш, ускоряя шаг.

    Мужчина в бейсбольной кепке на мгновение взглянул на Ковеша и вернулся к своему телефону. Ковеш заторопился. Пройдя квартал, рабби нервно оглянулся. К своему ужасу он увидел, что человека в бейсболке уже не было на скамейке. Тот пересек улицу и шел по тротуару за Ковешем.

    «Он преследует меня!» Ноги старого раввина задвигались быстрее, а дыхание участилось. Он понял, что выход из дома был ужасной ошибкой.

    «Вальдеспино призывал меня оставаться дома! Кому я решил довериться?»

    Ковеш планировал подождать, пока приедут люди Вальдеспино и отправят его в Мадрид, но телефонный звонок изменил все. В его душе быстро проросли темные семена сомнений.

    Женщина по телефону предостерегла его: епископ посылает людей не привезти вас, а скорее убрать — так как он убрал Саида аль-Фадла. Затем она представила настолько убедительные доказательства, что Ковеш запаниковал и решил спасаться бегством.

    Торопливо шагая по тротуару, Ковеш опасался, что вообще не доберется до синагоги. Человек в бейсболке по-прежнему следовал за ним, держась от раввина примерно в пятидесяти метрах.

    Оглушительный визг прорезал ночной воздух, и Ковеш от неожиданности подпрыгнул. С облегчением он понял, что звук исходил от городского автобуса, затормозившего на остановке в его квартале. Ковешу показалось, что его послал сам Бог, он бросился к автобусу и залез внутрь.

    Автобус заполнили шумные студенты колледжа, и двое из них вежливо уступили переднее место Ковешу.

    — Koszonom, — прохрипел раввин, затаив дыхание. — Спасибо.

    * Спасибо (венг.)

    Однако, не успел автобус тронуться, как мужчина в джинсах и бейсбольной кепке подбежал сзади к автобусу и проталкиваясь едва успел подняться в салон.

    Ковеш оцепенел, но мужчина даже не взглянув прошел мимо и сел позади него. В отражении на лобовом стекле раввин увидел, что он снова обратился к своему смартфону, по-видимому, поглощенный какой-то видеоигрой.

    «Не будь параноиком, Иегуда, — упрекнул он себя. — Ты ему не интересен».

    Когда автобус прибыл на остановку на улице Дохань, Ковеш с тоской посмотрел на шпили синагоги всего в нескольких кварталах от него, и все же не смог заставить себя покинуть казавшийся безопасным переполненный автобус.

    «Если я выйду, и мужчина последует за мной…»

    Ковеш остался на месте, вероятно решив, что ему будет безопасней в толпе. «Я могу просто покататься на автобусе и перевести дыхание,» — подумал он, хотя теперь сожалел, что не воспользовался туалетом перед тем, как спешно покинул дом.

    Только через несколько минут, когда автобус отъехал от улицы Дохань, раввин Ковеш осознал страшный промах в своем плане.

    Это субботняя ночь, и все пассажиры — дети.

    Ковеш теперь понял, что все пассажиры этого автобуса почти наверняка выйдут в одном и том же месте — на одной остановке, в самом центре еврейского квартала Будапешта.

    После Второй мировой войны этот район был превращен в руины, но разрушенные сооружения стали центром одного из самых ярких барных районов Европы — знаменитых «руинных баров» — ночных клубов, расположенных в полуразрушенных зданиях. По выходным толпы студентов и туристов собирались здесь и устраивали вечеринку в разбомбленных остовах покрытых граффити складов и старых особняков, которые теперь оборудованы новейшими звуковыми системами, красочным освещением и эклектичным искусством.

    Когда автобус визжа тормозами доехал до следующей остановки, все студенты естественно высадились. Человек в кепке остался сидеть сзади, по- прежнему погруженный в свой телефон. Инстинкт подсказал Ковешу выйти как можно быстрее, поэтому он вскочил, поспешил вдоль прохода и смешался с толпой студентов на улице.

    Автобус урча отъехал, но потом вдруг остановился, его дверь с шипением открылась и выпустила последнего пассажира — мужчину в бейсбольной кепке. Ковеш вновь почувствовал как резко участился его пульс, а мужчина так ни разу и не взглянул на раввина. Вместо этого он повернулся спиной к толпе и быстро пошел в другую сторону, на ходу разговаривая с кем- то по телефону.

    «Перестань выдумывать,» — сказал себе Ковеш, пытаясь спокойно дышать.

    Автобус отправился дальше, и ученики сразу же начали растекаться по улице к барам. Для безопасности раввин Ковеш оставался с ними как можно дольше, но в конце концов, резко оторвавшись, отправился в сторону синагоги.

    Он сказал себе, что это всего лишь несколько кварталов, не обращая внимания на тяжесть в ногах и усиливающееся давление в мочевом пузыре.

    «Руинные бары» были заполнены, их шумные клиенты выплескивались на улицы. Звуки электронной музыки пульсировали вокруг Ковеша, и острый запах пива наполнял воздух, смешиваясь со сладковатым дымом сигарет «Сопиана» и венгерской выпечки кюртешкалач.

    Приблизившись к углу, Ковеша не отпускало жуткое чувство, что за ним следили. Он замедлил шаг и украдкой бросил еще один взгляд назад. К счастью, мужчину в джинсах и бейсболке нигде не было видно.

    Затаившаяся фигура в затемненном подъезде оставалась неподвижной в течение долгих десяти секунд, а потом осторожно выглянула из тени за угол.

    «Удачная попытка, старик,» — подумал он, зная, что исчез из поля зрения как раз вовремя.

    Мужчина дважды проверил шприц в кармане. Затем вышел из тени, поправил бейсболку и поспешил вслед за своим объектом.

    ГЛАВА 41

    Командующий Гвардии Диего Гарса бросился в жилые апартаменты, схватив компьютерный планшет Моники Мартин.

    На планшете была запись телефонного звонка — беседа между венгерским раввином по имени Иегуда Ковеш и каким-то человеком, предупреждающим об опасности — и шокирующее содержание записи подтолкнуло командующего Гарсу к нескольким важным решениям.

    Не имело значения, стоял Вальдеспино за плановым убийством, заявленным этим осведомителем, или нет. Гарса знал, что если запись станет публичной, репутация Вальдеспино будет навсегда уничтожена.

    Я должен предупредить принца и уберечь его от последствий.

    Нужно удалить Вальдеспино из дворца, прежде чем всплывет эта история.

    В политике репутация была всем. Справедливо или нет, но информационные посредники собирались сделать Вальдеспино «козлом отпущения». Совершенно очевидно, что наследный принц не должен появляться рядом с епископом.

    Координатор по связям с общественностью Моника Мартин настоятельно советовала Гарсе, чтобы принц немедленно выступил с заявлением, иначе рискует выглядеть соучастником.

    Гарса знал, что она права. Мы должны представить Хулиана на телевидении. Немедленно.

    Гарса поднялся на верхнюю ступеньку лестницы и, затаив дыхание, прошел по коридору к апартаментам Хулиана, поглядывая на планшет в руке.

    В дополнение к изображению франкистской татуировки и записи телефонного звонка раввина надвигающаяся утечка данных через ConspiracyNet включала третье и последнее разоблачение — то, о котором предупреждала Мартин, окажется самым провокационным из всех.

    Созвездие данных — она назвала их так, — описав то, что составило подборку, казалось бы случайных и разрозненных точечных данных или дутых фактов, которые предлагалось проанализировать теоретикам заговора и связать эффективными путями для создания возможных «комбинаций».

    «Это не лучше, чем дурацкие гороскопы! — злился он. — Составлять фигурки животных из случайного расположения звезд!»

    К сожалению, точечные данные ConspiracyNet, которые были отображены на планшете в руке Гарсы, казалось, были специально сформулированы для объединения в одно созвездие, и с точки зрения дворца оно было не очень красивым.

    ConspiracyNet.com

    Предательское убийство Кирша.

    ЧТО НАМ ИЗВЕСТНО О НЕМ

    • Эдмонд Кирш поделился своим научным открытием с тремя религиозными лидерами — епископом Антонио Вальдеспино, Алламой Саидом аль-Фадлом и раввином Иегудой Ковешем.

    • Кирш и аль-Фадл оба мертвы, а раввин Иегуда Ковеш больше не отвечает по своему домашний телефону и, похоже, пропал без вести.

    • Епископ Вальдеспино жив и здоров, и в последний раз его видели, когда он пересекал площадь к Королевскому дворцу.

    • Убийца Кирша, как установлено адмирал флота Луис Авила, имеет татуировку на теле, которая связывает его с фракцией ультраконсервативных франкистов. (Является ли епископ Вальдеспино, известный консерватор, франкистом?)

    • И, наконец, согласно источникам в Гуггенхайме, список гостей мероприятия был уже закрыт, и все же имя убийцы Луиса Авилы было добавлено в последнюю минуту по просьбе некой персоны из Королевского дворца. (Человек, подавший эту просьбу — будущая супруга короля Амбра Видаль.)

    ConspiracyNet хотел бы признать существенный и постоянный вклад гражданского независимого наблюдателя monte@iglesia.org в эту историю.

    ^Monte@iglesia.org?

    Гарса уже понял, что адрес электронной почты наверняка поддельный. Iglesia.org был известным евангельским католическим сайтом в Испании, онлайн-сообществом священников, мирян и учеников, которые исповедывали учение Иисуса. Информатор, похоже, подделал домен, чтобы заявления поступали от iglesia.org.

    «Умно,» — подумал Гарса, зная, что епископ Вальдеспино глубоко восхищался благочестивыми католиками, стоящими за сайтом. Гарса пытался понять, был ли этот онлайн-помощник тем же информатором, который звонил раввину.

    Добравшись до двери апартаментов, Гарса обдумывал как преподнести дурные новости принцу. День начался вполне нормально, и вдруг оказалось, что дворец втянули в войну с призраками. Безликий информатор по имени Монте? Набор символических знаков? И что еще хуже, Гарса до сих пор не имел никаких новостей о положении дел Амбры Видаль и Роберта Лэнгдона.

    «Только Бог нам поможет, если пресса узнает о вызывающих действия Амбры сегодня вечером».

    Командующий вошел без стука.

    — Принц Хулиан? — окликнул он, торопясь в гостиную. — Мне нужна минутка, чтобы поговорить с вами наедине.

    Гарса дошел до гостиной и остановился.

    Комната оказалась пустой.

    — Дон Хулиан? — окликнул он, возвращаясь к кухне. — Епископ Вальдеспино?

    Гарса обыскал все апартаменты, но принц и Вальдеспино исчезли.

    Он тут же позвонил на сотовый телефон принца и поразился, услышав телефонный звонок. Звук был слабым, но телефон находился где-то в апартаментах. Гарса снова позвонил и услышал приглушенный звонок. На этот раз он уловил звук, исходящий от маленькой картины на стене, за которой, как ему известно, скрывался встроенный сейф.

    «Хулиан запер свой телефон в сейфе?»

    Гарса не поверил, что принц оставил свой телефон в ту ночь, когда связь была настолько необходимой.

    «И куда они могли пойти?»

    Гарса тут же попробовал позвонить на сотовый номер Вальдеспино в надежде, что епископ ответит. К его полнейшему удивлению, второй приглушенный звук донесся из сейфа.

    «Вальдеспино тоже оставил свой телефон?»

    В нарастающей панике, с безумным взором Гарса выскочил из апартаментов. В течение нескольких минут он с криками носился по коридорам и искал вверху и внизу.

    Они не могли улетучиться в воздухе!

    Когда Гарса наконец остановился, то обнаружил, что затаив дыхание стоит у основания элегантной величественной лестницы Сабатини. Он опустил голову, признав свое поражение. Планшет в его руках уже отключился, а на почерневшем экране виднелось лишь отражение потолочной фрески прямо над головой.

    Жестокая ирония. Фреска оказалась шедевром Джаквинто — святыней под защитой Испании.

    ГЛАВА 42

    Когда самолет «Гольфстрим^550» поднялся на крейсерскую высоту, Роберт Лэнгдон безучастно смотрел в иллюминатор и пытался собраться с мыслями. Последние два часа стали вихрем эмоций — начиная с острых ощущений от презентации Эдмонда и заканчивая непередаваемым ужасом от произошедшего на глазах страшного убийства. И чем больше Лэнгдон пытался постичь тайну презентации Эдмонда, тем больше она ускользала.

    Какую тайну открыл Эдмонд?

    «Откуда мы появились?» «Куда мы движемся?»

    Слова Эдмонда в спиральной скульптуре всплыли в памяти Лэнгдона: «Роберт, мое открытие… оно очень четко отвечает на оба этих вопроса».

    Эдмонд утверждал, что раскрыл две величайшие тайны жизни, и, тем не менее, Лэнгдон задавался вопросом, неужели новости Эдмонда были настолько опасно разрушительными, что кто-то убил его, чтобы он замолчал?

    Лэнгдон в точности знал, что Эдмонд имел в виду происхождение человека и человеческую судьбу.

    Что за шокирующее происхождение раскрыл Эдмонд?

    Что за загадочную судьбу?

    Эдмонд как известно оптимистично и жизнерадостно смотрел на будущее, поэтому казалось маловероятным что его предсказание было чем-то апокалиптичным. Тогда что мог предсказать Эдмонд такого, что так глубоко обеспокоило духовенство?

    — Роберт? — Амбра появилась рядом с ним с горячей чашкой кофе. — Вы сказали, черный?

    — Отлично, да, спасибо. — Лэнгдон с благодарностью принял кружку, надеясь, что немного кофеина поможет разобраться в его запутанных мыслях.

    Амбра уселась напротив него и налила себе стакан красного вина из элегантной рифленой бутылки.

    — Эдмонд держит на борту заначку «Шато Монтроз». Думается, жаль его транжирить.

    Лэнгдон пробовал «Монтроз» один-единственный раз, в старинном тайном погребке под Тринити-колледжем в Дублине, во время изучения иллюминированной рукописи, известной как «Келлская книга».

    Амбра держала свой бокал двумя руками, и, поднеся его к губам, она посмотрела на Лэнгдона через край бокала. И снова он оказался странно обезоружен естественной элегантностью женщины.

    — Я думала, — сказала она. — Вы упомянули ранее, что Эдмонд был в Бостоне и расспрашивал вас о различных историях сотворения мира?

    — Да, около года назад. Его интересовало как основные религии отвечали на вопрос «Откуда мы появились?»

    — Так может с этого и начнем? — спросила она. — Может, нам удастся разгадать над чем он работал?

    — Я не против начать с азов, — ответил Лэнгдон, — но я не понимаю, что нужно разгадывать. Есть только две теории о нашем происхождении — религиозное понятие о том, что Бог создал человека, и дарвиновская модель, где утверждается, что мы выползли из первобытной грязи и в конечном итоге превратились в человека.

    — А что, если Эдмонд обнаружил третью возможность? — спросила Амбра и ее карие глаза вспыхнули. — А что, если это часть его открытия? А если он доказал, что человеческий род не произошел ни от Адама с Евой, ни путем дарвиновской эволюции?

    Лэнгдон должен был признать, что такое открытие — альтернативный рассказ о человеческом происхождении — будет разрушительным, но он просто не мог себе представить, что такое возможно. — Теория эволюции Дарвина чрезвычайно хорошо выстроена, — сказал он, — потому что она основана на научно-установленном факте и наглядно иллюстрирует, как развиваются и адаптируются организмы к своей среде с течением времени. Теория эволюции общепризнана самыми острыми умами в науке.

    — Так ли это? — сомневалась Амбра. — Мне встречались книги, утверждающие что Дарвин полностью ошибался.

    — Она права, — вмешался Уинстон с телефона, который заряжался на столе между ними. — За последние два десятилетия опубликовано более пятидесяти книг.

    Лэнгдон забыл, что Уинстон с ними.

    — Некоторые из этих книг стали бестселлерами, — добавил Уинстон. — «Что перепутал Дарвин»… «Поражение дарвинизма»… «Черный ящик Дарвина»… «Дарвин на суде»… «Темная сторона Чарльза Дар…»

    — Да, — прервал Лэнгдон, полностью осознавая значительную коллекцию книг, претендующих на опровержение Дарвина. — Я действительно не так давно прочитал две из них.

    — И? — нажимала Амбра.

    Лэнгдон вежливо улыбнулся.

    — Что ж, не могу говорить про все книги, но эти прочитанные мною две исходили из фундаментальной христианской точки зрения. В одной даже выдвинуто предположение, что древние ископаемые поместил в землю Бог, чтобы проверить нашу веру.

    Амбра нахмурилась.

    — Понятно, значит они не повлияли на ваши мысли.

    — Нет, но они меня заинтересовали, и поэтому я поинтересовался мнением профессора биологии Гарварда о книгах. — Лэнгдон улыбнулся. — Профессор, кстати — покойный Стивен Дж. Гулд.

    — Откуда мне знакомо это имя? — спросила Амбра.

    — Стивен Дж. Гулд, — сразу отозвался Уинстон. — Известный эволюционный биолог и палеонтолог. Его теория «акцентированного равновесия» объяснила некоторые пробелы в палеонтологической летописи и помогла поддержать модель эволюции Дарвина.

    — Гулд просто усмехнулся, — сказал Лэнгдон, — и сказал, что большинство антидарвиновских книг опубликовал Институт исследований о сотворении мира — организация, которая судя по их информационным материалам, рассматривает Библию как непогрешимый буквальный отчет об историческом и научном факте.

    — Значит, — сказал Уинстон, — они считают, что «Неопалимая купина» может разговаривать, что Ной разместил все живые существа в одной лодке, и что люди превратились в соляные столбы. Не самая убедительная основа для научно-исследовательской организации.

    — Правда, — сказал Лэнгдон, — кроме того есть некоторые нерелигиозные книги, которые пытаются дискредитировать Дарвина с исторической точки зрения, обвиняя его в краже теории у французского натуралиста Жан-Батиста Ламарка, кто первым предположил, что организмы трансформировались для выживания в окружающей среде.

    — Это утверждение не относится к делу, профессор, — сказал Уинстон. — Виновность или невиновность Дарвина в плагиате не имеет никакого отношения к правильности его эволюционной теории.

    — Я не могу с этим поспорить, — сказала Амбра. — Итак, Роберт, полагаю, если бы вы спросили профессора Гулда «Откуда мы произошли?», он без сомнения ответил бы, что мы эволюционировали от обезьян.

    Лэнгдон кивнул.

    — Я кое-что здесь перефразировал, но Гулд по существу заверил меня, что в среде настоящих ученых нет никаких сомнений в том, что произошла эволюция. Эмпирически мы можем наблюдать этот процесс. Он считает, что лучше спросить по-другому: почему происходит эволюция? И как все это началось?

    — Он предлагал какие-либо ответы? — спросила Амбра.

    — Ничего, что я мог бы понять, но он проиллюстрировал свою точку зрения мысленным экспериментом. Это называется «бесконечный коридор». — Лэнгдон сделал паузу, отпив еще глоток кофе.

    — Да, полезная иллюстрация, — вмешался Уинстон, прежде чем Лэнгдон смог что-то сказать. — Это происходит так: представьте, что вы идете по длинному коридору — коридор такой длинный, что невозможно понять, откуда вы пришли или куда идете.

    Лэнгдон кивнул, впечатленный широтой познаний Уинстона.

    — Затем за спиной, вдалеке, — продолжал Уинстон, — вы слышите звук прыгающего мяча. Разумеется, развернувшись, вы увидите как подпрыгивающий мяч приближается к вам. Вот он все ближе и ближе, пока наконец не проскакивает мимо вас, продолжая прыгать в таком же темпе, и скрывается из виду.

    — Верно, — сказал Лэнгдон. — Вопрос не в том: подпрыгивает ли мяч? Потому что ясно, что мяч подпрыгивает. Мы можем это наблюдать. Вопрос в том, почему он подпрыгивает? Как он начал прыгать? Кто-то ударил его? Или это особый мяч, которому просто нравится прыгать? Работают ли в этом коридоре такие законы физики, что у мяча нет другого выбора, кроме как вечно прыгать?

    — Мысль Гулда заключается в том, что как и в случае с эволюцией мы не можем заглянуть далеко в прошлое, чтобы понять как начался процесс, — закончил Уинстон.

    — Именно, — сказал Лэнгдон. — Мы можем лишь наблюдать за тем, как это происходит.

    — Конечно, это похоже на теорию понимания Большого Взрыва. — сказал Уинстон. — Космологи разработали изящные формулы для описания расширяющейся Вселенной в любой момент времени «Т» как в прошлом, так и в будущем. Однако, когда они пытаются заглянуть назад в то время, когда произошел Большой взрыв, где T равно нулю, математики сходят с ума, описывая то, что кажется мистической частичкой бесконечного тепла и бесконечной плотности.

    Лэнгдон и Амбра потрясенно посмотрели друг на друга.

    — И снова верно, — подтвердил Лэнгдон. — А поскольку человеческий разум не способен справиться с «бесконечностью», большинство ученых теперь обсуждают Вселенную только с точки зрения моментов после Большого взрыва, где Т больше нуля, это гарантирует, что математика не станет мистической.

    Один из коллег Лэнгдона по Гарварду — серьезный профессор физики — настолько устал от философии, которую обсуждали на семинаре «Происхождение Вселенной», что он, наконец, повесил знак на двери своей аудитории.

    «В моем классе, T > 0.

    Для всех запросов, где T = 0, пожалуйста, обращайтесь в Религиозный Департамент.»

    — Как насчет панспермии? — спросил Уинстон. — Представление о том, что жизнь на земле была засеяна с другой планеты метеорной или космической пылью? Панспермия считается научно обоснованной возможностью объяснить существование жизни на земле.

    — Даже если это правда, — предположил Лэнгдон, — теория не отвечает, как началась жизнь во Вселенной. Мы просто пинаем банку по дороге, игнорируем происхождение прыгающего мяча и откладываем главный вопрос: «Откуда взялась жизнь?»

    Уинстон замолчал.

    Амбра потягивала вино, удивляясь их взаимодействию.

    Когда «Гольфстрим^550» достиг высоты и выровнялся, Лэнгдон понял, что будет означать для всего мира, если Эдмонд действительно найдет ответ на вековой вопрос: откуда мы появились?

    И все же, по словам Эдмонда, этот ответ был лишь частью тайны.

    В чем бы не заключалась истина, Эдмонд защитил детали своего открытия внушительным паролем — единственный отрывок стихотворения длиной в сорок семь строк. Если все пойдет по плану, Лэнгдон с Амброй скоро раскроют его в доме Эдмонда в Барселоне.

    ГЛАВА 43

    Спустя почти десятилетие после создания «темная паутина» остается загадкой для подавляющего большинства пользователей интернета. Недоступная через традиционные поисковые системы, эта зловещая тень во Всемирной паутине обеспечивает анонимный доступ к потрясающему меню незаконных товаров и услуг.

    С момента скромного начала размещения информации на сервере «Шелковый путь» (первый черный рынок онлайн продажи наркотиков) темная паутина превратилась в массивную сеть преступных сайтов, занимающихся продажей оружия, детской порнографией, раскрытием политических секретов и даже профессиональным наймом, включая проституток, хакеров, шпионов, террористов и убийц.

    Каждую неделю темная паутина размещала буквально миллионы сделок, и сегодня вечером, за пределами руинных баров Будапешта одна из таких сделок должна была завершиться.

    Человек в бейсболке и синих джинсах незаметно двинулся вдоль улицы Казинцы, оставаясь в тени и отслеживая свою жертву. За последние несколько лет такие операции стали его хлебом с маслом и всегда обсуждались в нескольких популярных сетях — Unfriendly Solution, Hitman Network и BesaMafia.

    Наемные убийства стали миллиардной индустрией и росли с каждым днем, в первую очередь благодаря гарантии теневой паутиной анонимных переговоров и неуловимой оплате через биткоин. Самыми популярными стали страховое мошенничество, неудачное бизнес-партнерство или брачные разборки, но рациональное обоснование никогда не беспокоило человека, выполняющего эту работу.

    «Никаких вопросов, — оборвал свои размышления убийца. — Это негласное правило, по которому работает мой бизнес».

    Сегодняшнюю работу он принял несколько дней назад. Его анонимный работодатель предложил ему 150 000 евро за то, чтобы он вел наблюдение за домом старого раввина и оставался «на линии» в случае, если возникнет необходимость действовать. В данном случае действовать означало проникнуть в дом человека и сделать инъекцию хлорида калия, что привело бы к немедленной смерти от очевидного сердечного приступа.

    Сегодня вечером неожиданно раввин покинул свой дом посреди ночи и уехал на городском автобусе в злачный район. Убийца проследил за ним, а затем использовал зашифрованную программу наложения на своем смартфоне, чтобы сообщить своему работодателю о разработке.

    «Мишень вышла из дома. Отправилась в район баров. Возможно, чтобы с кем-то встретиться?»

    Ответ его работодателя последовал почти незамедлительно.

    «Привести в исполнение.»

    Что начиналось как наружное наблюдение, среди руинных баров и темных переулков стало смертельной игрой в кошки-мышки.

    Раввин Иегуда Ковеш, вспотев и запыхавшись, пробирался по улице Казинцы. Его легкие горели и казалось, что его стареющий мочевой пузырь вот-вот лопнет.

    «Мне бы в туалет и хоть немного отдохнуть,» — подумал он, останавливаясь среди толпы, собирающейся возле бара «Симпла» — одного из самых больших и самых известных руин-баров Будапешта. Среди здешних постоянных клиентов присутствовала такая пестрая мешанина возрастов и профессий, что никто не обратил внимания на старого раввина.

    «Я задержусь здесь на минутку,» — решил он, направляясь к бару.

    Некогда впечатляющий каменный особняк с элегантными балконами и высокими окнами, бар «Симпла» теперь превратился в полуразрушенный остов, покрытый граффити. Когда Ковеш миновал широкий портик этой роскошной городской резиденции, он прошел через дверной проем с надписью: EGG-ESH-AY-GED-REH!

    Через мгновение он понял, что это не что иное, как фонетическое написание венгерского слова egeszsegedre, означающее «за ваше здоровье!».

    Войдя, Ковеш недоверчиво оглядел пещероподобный интерьер бара. Заброшенный особняк был построен вокруг просторного двора, усеянного самыми странными предметами, которые когда-либо видел раввин: диван, сооруженный из ванны; катающиеся на велосипедах манекены, подвешенные в воздухе; и седло восточно-германского «Трабанта», которое теперь служило импровизированным сиденьем для завсегдатаев.

    Двор окружали высокие стены. Их пестрой мозаикой покрывали аэрозольные рисунки-граффити, плакаты советской эпохи, классические скульптуры и свисающие с балконов ползучие растения, а внутри под громкую музыку покачивались завсегдатаи. В воздухе пахло сигаретами и пивом. Молодежь без стеснения целовалась у всех на виду, а остальные сдержанно курили трубочки и рюмками пили палинку, популярный фруктовый бренди из Венгрии.

    Ковеш всегда считал иронией, что несмотря на то что люди были самым высшим Божьим творением, они в сущности оставались животными. Их поведение в значительной степени зависит от земных благ. Мы ублажаем наши физические тела в надежде, что это коснется и души. Ковеш тратил большую часть своего времени, консультируя тех, кто злоупотреблял животным искушением тела (прежде всего пища и секс), и с ростом интернет- зависимости и дешевых синтетических наркотиков его работа становилась все сложнее с каждым днем.

    Единственным земным благом, необходимым Ковешу в данный момент, была туалетная комната, и поэтому он встревожился, увидев в глубине очередь из десяти человек. Не в силах ждать, он осторожно поднялся по лестнице, где как ему сказали, он найдет множество других туалетов. На втором этаже особняка раввин пробрался через лабиринт примыкающих гостиных и спален, всех с собственным небольшим баром или зоной отдыха. Он спросил одного из барменов о ванной, и мужчина указал на дальний коридор, добраться куда по-видимому можно было вдоль балконной дорожки, выходящей во внутренний двор.

    Ковеш быстро направился к балкону, положил для равновесия руку на перила и двигался вдоль них. На ходу он рассеянно посматривал на шумный двор внизу, где целое море молодежи двигалось в такт ритмичной музыке.

    Затем Ковеш увидел его.

    Похолодев, он остановился.

    Там, в середине толпы, мужчина в бейсболке и джинсах смотрел прямо на него. На какое-то короткое мгновение оба человека закрыли глаза. Затем со скоростью пантеры человек в кепке приступил к действиям, и расталкивая завсегдатаев, помчался вверх по лестнице.

    Убийца поднялся по лестнице, тщательно изучая каждое лицо, мимо которого проходил. Бар «Симпла» был ему достаточно знаком, и он быстро направился к балкону, где стояла его жертва.

    Раввин исчез.

    «Ты не попался мне на пути, — подумал убийца, — а это значит, что ты пробрался куда-то внутрь здания».

    Переведя взгляд на затемненный коридор впереди, убийца улыбнулся. Теперь он точно знает, где попытается спрятаться его жертва.

    В коридоре было тесно и пахло мочой. В дальнем конце была перекошенная деревянная дверь.

    Убийца громко протопал по коридору и стукнул в дверь.

    Тишина.

    Он постучал снова.

    Низкий голос внутри проворчал, что комната занята.

    — Bocsasson meg! *

    * Прошу прощения! (венг.)

    Убийца извинился оживленным голосом и сделал вид, что пошел прочь. Затем он тихонько развернулся и вернулся к двери, прижимая ухо к дереву. Он услышал как внутри раввин в отчаянии шепчет по-венгерски.

    — Кто-то пытается убить меня! Он был около моего дома! Сейчас он поймал меня в ловушку в баре «Симпла» в Будапеште! Пожалуйста! Пришлите помощь!

    По-видимому, его мишень набрала 112 — будапештский эквивалент 911. Время ответа было заведомо долгим, но тем не менее убийца услышал достаточно.

    Оглянувшись назад и убедившись, что вокруг никого нет, он придвинул свое мускулистое плечо к двери, откинулся назад и надавил на дверь под громовые раскаты музыки.

    Старая защелка развалилась с первой же попытки. Дверь распахнулась. Убийца вошел внутрь, закрыл за собой дверь и оказался лицом к лицу со своей жертвой.

    Сжавшийся в углу человек выглядел одновременно смущенным и напуганным.

    Убийца взял телефон раввина, отключил звонок и бросил телефон в туалет.

    — К-кто послал вас? — заикаясь спросил раввин.

    — Прелесть моей ситуации заключается в том, что я не знаю, — ответил мужчина, — да и нет способа узнать.

    Старик хрипел, сильно потея. Выпучив глаза, он вдруг начал задыхаться, вытянул руки и схватился за свою грудь обеими руками.

    «Неужели? — подумал убийца с улыбкой. — У него сердечный приступ?»

    Старик корчился и задыхался на полу ванной, его глаза умоляли о сострадании, лицо покраснело, и он схватился за грудь. Наконец, он упал лицом вниз на грязную плитку и лежал в судорогах. Содержимое его мочевого пузыря опорожнилось в штаны, и теперь струйка мочи побежала по полу.

    Наконец раввин успокоился.

    Убийца присел на корточки и прислушался к дыханию. Звука не было.

    Затем он встал, ухмыляясь. «Ты значительно упростил мне работу».

    С этой мыслью убийца шагнул к двери.

    Легкие раввина Ковеша жаждали воздуха.

    Он только что сыграл представление всей своей жизни.

    Пребывая почти в бессознательном состоянии, он неподвижно лежал и слушал, как шаги нападавшего пересекли пол в ванной. Дверь со скрипом открылась, а затем щелкнув закрылась.

    Тишина.

    Ковеш заставил себя подождать еще пару секунд и убедился, что нападавший удалился по коридору. Затем, не в силах ждать еще одно мгновение Ковеш выдохнул и глубоко задышал. Даже спертый воздух ванной комнаты казался спасением.

    Медленно он открыл глаза, его видение было туманным от недостатка кислорода. Когда Ковеш поднял пульсирующую голову, его зрение прояснилось. К его недоумению он увидел внутри темную фигуру, стоящую прямо у закрытой двери.

    Человек в бейсболке улыбался, глядя на него.

    Ковеш замер. Он не покидал комнату.

    Убийца сделал два длинных шага к раввину, железными тисками охватил старика за шею и впечатал лицом в плитку пола.

    — Ты можешь задержать дыхание, — прорычал убийца, — но ты не можешь остановить свое сердце. Он рассмеялся. — Не волнуйся, я помогу тебе в этом.

    Спустя мгновение в шею Ковеша вонзилась жгучая точка тепла. Казалось, что расплавленный огонь течет вниз по его горлу и наверх по черепу. На этот раз, когда схватило сердце, он знал — это по-настоящему.

    Посвятив большую часть своей жизни изучению тайны Шамаима — месту обитания Бога и умерших праведников — раввин Иегуда Ковеш понял, что от всех ответов его отделяет лишь последний удар сердца.

    ГЛАВА 44

    Одна в просторной туалетной комнате самолета G550, Амбра Видаль стояла у раковины, и теплая вода мягко текла у нее по рукам. Она пристально смотрела в зеркало, едва узнавая себя в отражении.

    «Что я наделала?»

    Она сделала еще один глоток вина, с грустью вспоминая свою прежнюю жизнь всего несколько месяцев назад — непубличную, одинокую, сосредоточенную на музейной работе, но все это уже в прошлом. Она тотчас исчезла с предложением Хулиана.

    «Нет, — упрекнула она себя. — Эта жизнь испарилась в тот момент, когда ты согласилась».

    Ужас сегодняшнего убийства вызывал чувство тошноты, и теперь ее логический ум со страхом оценивал последствия.

    Я пригласила убийцу Эдмонда в музей.

    Меня кто-то обманул во дворце.

    И теперь я слишком много знаю.

    Не было никаких доказательств, что принц Хулиан стоял за кровавым убийством, и о том, что он даже знал о плане убийства. Тем не менее, Амбра достаточно знала о внутренней кухне дворца и подозревала, что ничего подобного не произошло бы без ведома принца, без его благословения.

    Я слишком много сказала Хулиану.

    В последние недели Амбра пчувствовала растущую потребность оправдываться за каждую секунду, проведенную вдали от своего ревнивого жениха, и поэтому она лично делилась с Хулианом тем, что знала о предстоящей презентации Эдмонда. Теперь Амбра опасалась, что ее открытость стала безрассудством.

    Амбра выключила воду и вытерла руки, потянулась за своим бокалом и осушила последние несколько капель. В зеркале перед ней она увидела незнакомку — когда-то уверенного профессионала, а теперь переполненной сожалением и стыдом.

    Ошибки, которые я совершила за несколько коротких месяцев…

    Она мыслями вернулась в то время и подумала, что могла бы сделать иначе. Четыре месяца назад дождливым вечером в Мадриде Амбра присутствовала на мероприятии по сбору денег в Музее современного искусства Рейны-Софии…

    Большинство гостей переместились в зал 206.06, чтобы увидеть самую известную музейную работу — «Г ернику», огромное полотно Пикассо длиной в двадцать пять футов, посвященное ужасной бомбардировке небольшого баскского города во время испанской гражданской войны.

    Вместо этого она приняла решение ускользнуть в тихую галерею и насладиться работой одной из своих любимых испанских художниц, Марухи Мальо, женщины-сюрреалиста из Галисии, успех которой в 1930-х помог покончить с дискриминацией женщин-художниц в Испании.

    Амбра стояла в одиночестве, любуясь Ла Вербеной, политической сатирой, наполненной сложными символами. И вдруг за спиной раздался глубокий голос.

    — Es casi tan guapa como th, — произнес мужчина. — Она почти так же прекрасна, как и вы.

    Серьезно? Амбра смотрела прямо вперед и сопротивлялась желанию закатить глаза. На подобных мероприятиях музей иногда больше похож на нелепый пикап-бар для соблазнителей, чем на культурный центр.

    — ^Que crees que significa? — голос за ее спиной был настойчив. — Как вы думаете, что это значит?

    — Понятия не имею, — солгала она в надежде, что разговор на английском может заставить человека двигаться дальше. — Мне просто нравится.

    — Мне тоже нравится, — ответил мужчина на английском почти без акцента. — Мальо опередила свое время. К сожалению, для нетренированного глаза, поверхностная красота этой живописи может скрыть более глубокие субстанции. — Он сделал паузу. — Я предполагаю, что такая женщина как вы должна сталкиваться с этой проблемой все время.

    Амбра застонала. Неужели такие фразы действительно действуют на женщин? Натянуто улыбнувшись, она обернулась, чтобы избавиться от мужчины.

    — Сэр, это мило с вашей стороны, но…

    Амбра Видаль замерла на полуслове.

    Смотревший ей в лицо человек, был кем-то, кого она видела по телевидению и в журналах всю жизнь.

    — О, — запнулась Амбра. — Вы…

    — Чудовищный? — отважился красавец. — Неуклюже смелый? Извините, я живу закрытой жизнью, и не очень хорошо разбираюсь в этом. — Он улыбнулся и вежливо протянул руку. — Меня зовут Хулиан.

    — Кажется, я знаю ваше имя, — сказала Амбра, краснея, когда пожимала руку принцу Хулиану, будущему королю Испании. Он был намного выше, чем она себе представляла, с мягкими глазами и уверенной улыбкой. — Я не знала, что вы будете здесь сегодня вечером, — продолжила она, быстро восстановив свое самообладание. — Я скорее бы представила вас в Прадо, знаете, Гойя, Веласкес… классика.

    — В смысле консервативным и старомодным? — Он добродушно рассмеялся. — Думаю, вы путаете меня с отцом. Мне всегда нравились Мало и Миро.

    Амбра и принц проговорили несколько минут, и она впечатлилась его познаниями в искусстве. С другой стороны человек рос в Королевском дворце Мадрида, который обладал одной из самых прекрасных коллекций Испании; вероятно, у него в детской висели оригинальные картины Эль Греко.

    — Я понимаю, что это будет выглядеть так, — сказал принц, протягивая ей визитную карточку с золотым тиснением, — но я хотел бы, чтобы вы присоединились ко мне на ужине завтра вечером. Мой прямой номер есть на карточке. Просто дайте мне знать.

    — На ужине? — улыбнулась Амбра. — Но вы даже не знаете моего имени.

    — Амбра Видаль, — ответил он с легкостью. — Вам тридцать девять лет. Вы имеете степень в области истории искусств университета Саламанка. Вы директор нашего музея Гуггенхайма в Бильбао. Вы недавно высказались по поводу спора вокруг Луиса Квилеса, чьи работы, я согласен, наглядно отражают ужасы современной жизни и может и не подходят для маленьких детей, но я не уверен, что согласен с вами в том, что его работы похожи на работы Бэнкси. Вы никогда не были замужем. У вас нет детей. И вы фантастически выглядите в черном.

    У Амбры отвисла челюсть.

    — Господи. Такой подход правда работает?

    — Понятия не имею, — сказал он с улыбкой. — Полагаю, мы выясним.

    Как будто по команде из ниоткуда возникли два агента Королевской гвардии и увели принца общаться с некоторыми VIP-персонами.

    Амбра зажала визитку в руке и почувствовал то, чего не чувствовала годами. Бабочки. Принц пригласил меня на свидание?

    Амбра была неуклюжим подростком, и мальчики, которые приглашали ее погулять, всегда чувствовали себя с ней на равных. Уже позже, когда ее красота расцвела, Амбра внезапно почувствовала, что мужчины робеют в ее присутствии, стесняются и слишком почтительны. Однако сегодня вечером влиятельный человек смело шагнул к ней и полностью взял инициативу на себя. Она почувствовала себя женщиной. И молодой.

    На следующий вечер водитель забрал Амбру в отеле и отвез ее в Королевский дворец, где она оказалась рядом с принцем в компании двух десятков других гостей, многих из которых она знала из социальных сетей или из политики. Принц представил ее как своего «прекрасного нового друга» и ловко начал разговор об искусстве, в котором Амбра могла участвовать полностью. У нее было ощущение, что ее слушают, но странно, она действительно не возражала. Она чувствовала себя польщенной.

    В конце вечера Хулиан отвел ее в сторону и прошептал:

    — Надеюсь, тебе понравилось. С удовольствием увидел бы тебя снова. — Он улыбнулся. — Как насчет вечера четверга?

    — Спасибо, — ответила Амбра, — но боюсь, что утром я улетаю в Бильбао.

    — Тогда я тоже полечу, — сказал он. — Ты была в ресторане «Экстанобе»?

    Амбре пришлось рассмеяться. «Экстанобе» был одним из самых востребованных ресторанов Бильбао. Любимый поклонниками искусства со всего мира, ресторан мог похвастаться авангардным декором и красочной кухней, которая заставляла обедающих почувствовать, как будто их окружал пейзаж, написанный Марком Шагалом.

    — Это было бы прекрасно, — услышала она себя.

    В «Экстанобе» над стильно представленными тарелками обжаренного в сумахе тунца и трюфельной спаржи, Хулиан раскрыл политические проблемы, с которыми он столкнулся, пытаясь выйти из тени своего больного отца, а также о личном давлении, которое он испытывал по вопросу продолжения королевского рода. Амбра признала в нем невинность маленького маленького мальчика, но также увидела стремления лидера с пылкой страстью к своей стране. Она нашла это сочетание заманчивым.

    В ту ночь, когда охранники Хулиана отвезли его обратно в частный самолет, Амбра знала, что ее поразили.

    «Ты почти не знаешь его, — напомнила она себе. — Не торопись».

    Следующие несколько месяцев, казалось, прошли как мгновение, когда Амбра и Хулиан видели друг друга постоянно — обеды во дворце, пикники на территории его усадьбы, даже утренние сеансы в кино. Их связь была непринужденной, и Амбра никогда не была так счастлива. Хулиан был восхитительно старомодным, часто держал ее за руку или украдкой нежно целовал, но никогда не пересекал обычные границы, и Амбра оценила его прекрасные манеры.

    Однажды солнечным утром три недели назад Амбра оказалась в Мадриде, где должна была появиться в части утреннего телешоу о предстоящих выставках музея Гуггенхайма. Прямую трансляцию выпуска новостей RTVE смотрели миллионы по всей стране, и Амбра немного опасалась прямого эфира, но знала, что это обеспечит превосходный национальный охват для музея.

    Ночью перед шоу они с Хулианом встретились на чрезвычайно обычном ужине в траттории Malatesta и затем ускользнули спокойно через парк Буэн- Ретиро. Наблюдая за прогуливающимися семьями и множеством детей, смеющихся и бегающих вокруг, Амбра почувствовала себя полностью в мире, потерянном во времени.

    — Ты любишь детей? — спросил Хулиан.

    — Я обожаю их, — честно ответила она. — На самом деле, иногда я чувствую, что дети — единственное, чего не хватает в моей жизни.

    Хулиан широко улыбнулся.

    — У меня такое же чувство.

    В тот момент, когда он посмотрел на нее как-то иначе, Амбра вдруг поняла, почему Хулиан задал вопрос. Волна страха охватила ее, и голос в голове закричал: «Скажи ему! СКАЖИ СЕЙЧАС!»

    Она попыталась заговорить, но не вымолвила ни звука.

    — Что с тобой? — глядя с беспокойством спросил он.

    Амбра улыбнулась.

    — Это из-за шоу Telediario. Я немного нервничаю.

    — Выдохни. Все будет отлично.

    Хулиан широко улыбнулся, затем наклонился вперед и быстро поцеловал ее в губы.


    На следующее утро, в семь тридцать Амбра оказалась в телевизионном павильоне и участвовала в удивительно приятной беседе в эфире с тремя очаровательными гостями Telediario. Она была настолько увлечена своим энтузиазмом в отношении Гуггенхайма, что едва замечала телевизионные камеры и зрителей в студии, и не вспоминала, что пять миллионов человек смотрят передачу дома.

    — Gracias, Ambra, y muy interesante,* — сказала женщина ведущая, когда фрагмент передачи завершился. — Un gran placer conocerte.*

    * Спасибо, Амбра, очень интересно. Рада познакомиться с вами.

    Амбра кивнула в знак благодарности и ждала окончания интервью.

    Странно, женщина скромно ей улыбнулась и развернувшись обратилась к аудитории непосредственно в студии.

    — Сегодня утром, — начала она на испанском языке, — совершенно особый гость нанес неожиданный визит в студию Telediario, и мы хотели бы пригласить его.

    Все три гостьи встали и захлопали. Высокий, элегантный мужчина появился на съемочной площадке. Когда зрители увидели его, они вскочили на ноги с бурными приветствиями.

    Шокированная Амбра тоже встала.

    — Хулиан?

    Принц Хулиан помахал толпе и вежливо пожал руки трем хозяевам. Затем он подошел и встал рядом с Амрой, обняв ее.

    — Мой отец всегда был романтиком, — сказал он по-испански, глядя прямо в камеру и обращаясьпрямо к зрителям. — Когда моя мать умерла, он никогда не переставал любить ее. Я унаследовал его романтизм, и я верю, что когда человек находит любовь, становится ясно в одно мгновение. Он посмотрел на Амбру и тепло улыбнулся. — И вот… — Джулиан отошел и посмотрел ей в глаза.

    Когда Амбра поняла, что чуть не произошло, она не поверила и ее словно парализовало. Хулиан! Что ты делаешь?

    Без предупреждения, наследный принц Испании внезапно опустился на колени перед ней.

    — Амбра Видаль, я прошу тебя не как принц, а просто как влюбленный мужчина. — Он посмотрел на нее туманными глазами, и камеры повернулись, чтобы показать крупным планом его лицо. — Я люблю тебя. Ты выйдешь за меня?

    Аудитория и хозяева шоу все вздохнули от радости, и Амбра почувствовала, что миллионы глаз по всей стране сосредоточены на ней. Кровь бросилась к ее лицу, и кожа внезапно загорелась огнем. Когда она посмотрела на Хулиана, ее сердце начало дико колотиться, тысяча мыслей промчались у нее в голове.

    «Как ты мог поставить меня в такое положение?! Мы только недавно познакомились! Есть вещи, о которых я не рассказала о себе… вещи, которые могут изменить все!»

    Амбра понятия не имела, как долго простояла в тихой панике, но наконец один из хозяев неловко рассмеялся и сказал:

    — Кажется, что мисс Видаль в трансе! Мисс Видаль? Красивый принц стоит перед вами и превозносит свою любовь перед всем миром!

    Амбра искала в уме какой-нибудь изящный выход. Она слышала лишь молчание и знала, что ее поймали в ловушку. Был только один путь, которым мог закончиться этот момент на публике.

    — Я колеблюсь, потому что не могу представить счастливый конец у этой сказки. — Она расслабила плечи и тепло улыбнулась Хулиану. — Конечно, я выйду за вас, принц Хулиан.

    Студия разразилась бурными аплодисментами.

    Хулиан встал и взял Амбру на руки. Они обнялись и Амбра поняла, что до этого они никогда не делились долгими объятиями.

    Две минуты спустя они вдвоем сидели на заднем сиденье его лимузина.

    — Мне кажется, я напугал тебя, — сказал Хулиан. — Прости. Я пытался быть романтичным. У меня к тебе сильные чувства, и…

    — Хулиан, — энергично вмешалась Амбра, — у меня к тебе тоже сильные чувства, но ты поставил меня в ужасное положение! Я никогда не думала, что ты так быстро сделаешь предложение! Мы едва друг друга знаем. Мне нужно многое рассказать тебе — важные вещи о моем прошлом.

    — Ничто в прошлом не имеет значения.

    — Это может иметь значение. Большое.

    Он улыбнулся и покачал головой.

    — Я люблю тебя. Это не имеет значения. Доверься мне.

    Амбра изучающе посмотрела на мужчину перед собой. Ладно тогда. Она абсолютно не хотела, чтобы так повернулся разговор, но он не оставил ей выбора.

    — Ну, вот, Хулиан. Когда я была маленькой девочкой, у меня была ужасная инфекция, которая чуть не унесла мою жизнь.

    — Понятно.

    Пока Амбра говорила, она почувствовала поднимающуюся глубоко в ней пустоту.

    — И в результате мечта всей моей жизни иметь детей… останется лишь мечтой.

    — Я не понимаю.

    — Хулиан, — сказала она ровно. — Я не могу иметь детей. Проблемы со здоровьем в детстве оставили меня бесплодной. Я всегда хотела детей, но я не могу иметь собственного ребенка. Прости. Я знаю, насколько это важно для тебя, но ты только что сделал предложение женщине, которая не может дать тебе наследника.

    Хулиан побелел.

    Амбра закрыла глаза и хотела, чтобы он говорил. Хулиан, это мгновение, когда ты держишь меня, скажи мне, что все хорошо. В это самое мгновение скажи мне, что не имеет значения, и что несмотря ни на что любишь меня.

    А потом это случилось.

    Хулиан слегка отстранился от нее.

    В это мгновение Амбра поняла, что все кончено.

    ГЛАВА 45

    ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ Гвардии по электронной безопасности располагалось в лабиринте комнат без окон на подземном уровне Королевского дворца. Намеренно изолированный от дворцовых обширных казарм и склада оружия Гвардии, главный офис подразделения состоял из дюжины компьютерных кабинетов, одного телефонного узла и стены мониторов безопасности. Штат из восьми человек — все моложе тридцати пяти — отвечал за обеспечение безопасности коммуникационных сетей для штата Королевского дворца и Королевской Гвардии, а также за управление и поддержку электронного наблюдения для самого дворца.

    Сегодня вечером, как всегда, в подвальных комнатах было душно, сильно пахло приготовленной в микроволновке лапшой и попкорном. Громко жужжали люминесцентные лампы.

    «Вот где я просила организовать мне офис,» — подумала Мартин.

    Хотя «координатор по связям с общественностью» фактически не являлся сотрудником Гвардии, работа Мартин требовала доступа к мощным компьютерам и технически подкованному штату; поэтому подразделение электронной безопасности казалось более подходящим домом для нее, чем слабо оборудованный офис наверху.

    «Сегодня, — подумала Мартин, — мне понадобятся все имеющиеся технологии».

    В течение прошедших нескольких месяцев ее основной задачей было помогать дворцу сосредоточиться во время постепенной передачи власти принцу Хулиану. Это было нелегко. Смена лидеров открыла возможность для протестующих высказываться против монархии.

    Согласно конституции Испании, монархия стала «символом непреклонного единства и постоянства Испании». Но Мартин знала, что в Испании какое-то время не было единства. В 1931 году Вторая республика ознаменовала конец монархии, а затем путч генерала Франко в 1936 году вверг страну в гражданскую войну.

    Хотя сегодня восстановленная монархия считалась либеральной демократией, многие либералы продолжали считать короля устаревшим пережитком репрессивного религиозно-военного прошлого, а также ежедневным напоминанием о том, что у Испании все еще есть возможность полностью присоединиться к современному миру.

    В этом месяце информационные сообщения Моники Мартин включали обычный образ короля как любимого символа, который не обладал реальной властью. Конечно, это был грубый обман, когда суверен был главнокомандующим вооруженными силами, а также главой государства.

    «Главой государства, — подумала Мартин, — в стране, где разделение между церковью и государством всегда было спорным». Тесные отношения больного короля с епископом Вальдеспино были занозой в боку секуляристов и либералов на протяжении многих лет.

    «А потом есть принц Хулиан,» — подумала она.

    Мартин знала, что обязана своей работой принцу, но он недавно усложнил эту работу. Несколько недель назад принц совершил наихудший просчет в пиаре, с которым когда-либо приходилось сталкиваться Мартин.

    На национальном телевидении принц Хулиан встал на колени и сделал нелепое предложение Амбре Видаль. Этот мучительный момент мог превратиться в ужасно неловкую ситуацию, если бы Амбра отказалась выйти за него замуж, но к счастью у нее хватило благоразумия этого не делать.

    К сожалению, после этого Амбра Видаль показала себя более беспомощной, чем ожидал Хулиан, и последствия ее неприличного поведения в этом месяце стали одной из главных проблем Мартин в пиаре.

    Однако, сегодня небрежность Амбры казалась почти забытой. Мощная волна активности СМИ, вызванная событиями в Бильбао, разрасталась до беспрецедентной величины. В прошлый час вирусное распространение теорий заговора захватило мир штурмом, включая несколько новых гипотез с участием епископа Вальдеспино.

    Самым значительным событием стало убийство в музее Гуггенхайма, когда убийце предоставили доступ на событие Кирша «по приказу кого-то из Королевского дворца». Эта угасающая новость вызвала лавину теорий заговора, обвинив прикованного к постели короля и епископа Вальдеспино в заговоре с убийством Эдмонда Кирша — виртуального полубога в цифровом мире и любимого американского героя, который решил жить в Испании.

    «Это уничтожит Вальдеспино,» — подумала Мартин.

    — Всем внимание! — крикнул Гарса, входя в диспетчерскую. — Принц Хулиан и епископ Вальдеспино вместе где-то здесь на территории! Проверьте все каналы безопасности и найдите их. Немедленно!

    Командующий бросился в кабинет Мартин и спокойно ознакомил ее насчет ситуации с принцем и епископом.

    — Ушли? — сказала она, недоверчиво. — И оставили свои телефоны в сейфе принца?

    Гарса пожал плечами.

    — Очевидно, мы не можем их отследить.

    — Ну так лучше бы нам их найти, — заявила Мартин. — Принцу Хулиану нужно срочно сделать заявление, ему нужно дистанцироваться от Вальдеспино, насколько это возможно. — Она выложила последние новости.

    Тепрь наступил черед Гарсы проявить недоверчивость.

    — Все это слухи. Чтобы за этим убийством стоял Вальдеспино — такого и быть не могло.

    — Может, и так, но похоже, убийство связано с католической церковью. Толькло что кое-кто нашёл прямую связь между стрелявшим и одним высокопоставленным духовным лицом. Взгляните. — Мартин подняла последние обновления с сайта ConspiracyNet, которые опять были со ссылкой на скандалистов под наименованием monte@iglesia.org. — Это появилось в сети несколько минут назад.

    Гарса присел и начал читать обновление.

    — Папа! — возмутился он. — Авила имеет личную связь с…

    — Читайте дальше.

    Когда Гарса закончил, он отступил от экрана и несколько раз моргнул глазами, словно пытаясь проснуться от плохого сна.

    В этот момент из диспетчерской позвонил мужской голос. — Командующий Гарса? Я их нашел!

    Гарса и Мартин поспешили к кабинету агента Суреша Бхаллы, специалиста по наблюдению индийского происхождения, который указал на канал безопасности на мониторе, на котором виднелись две фигуры — один в развевающейся мантии епископа, а другой в строгом костюме. Похоже, они гуляли по лесистой тропе.

    — Восточный сад, — сказал Суреш. — Две минуты назад.

    — Они вышли из здания?! — потребовал ответа Гарса.

    — Погодите, сэр. — Суреш переслал отснятый материал, в котором удалось проследить за епископом и принцем с нескольких камер, расположенных в интервалом по всему комплексу дворца, когда эти двое вышли из сада и шли через крытый внутренний дворик.

    — Куда они направляются?!

    Мартин прекрасно понимала, куда они направлялись, и заметила, что Вальдеспино избрал обходной маршрут, кругами, при котором они оставались вне досягаемости грузовиков прессы, находившихся на главной полощади.

    Как она и предполагала, Вальдеспино с Хулианом пришли к южному служебному входу собора Альмудена, где епископ отпер дверь и завел туда принца. Дверь захлопнулась, и эти двое скрылись.

    Гарса безмолвно смотрел на экран, явно пытаясь осознать, что же он только что увидел.

    — Держите меня в курсе, — наконец, сказал он и знаком отвел Мартин в сторону.

    Как только они оказались вне зоны слышимости, Гарса прошептал:

    — Не представляю, как епископ Вальдеспино убедил принца Хулиана выйти вслед за собой из дворца, как и оставить свой телефон, но принц явно ничего не знал об этих обвинениях в адрес Вальдеспино, иначе он бы от этого дистанцировался.

    — Согласна, — сказала Мартин, — и мне очень не хотелось бы спекулировать на тему, куда в конечном счете ведет игра епископа, но… — Тут она остановилась.

    — Но что? — нетерпеливо задал вопрос Гарса.

    Мартин вздохнула.

    — Кажется, Вальдеспино только что захватил чрезвычайно ценного заложника.

    Примерно в 250 милях к северу, внутри атриума Музея Гуггенхайма начал жужжать телефон агента Фонсеки. Это был шестой раз за двадцать минут. Когда он взглянул на идентификатор звонящего, он почувствовал, как его тело напряглось.

    — ^Si?* — ответил он, и его сердце забилось.

    * Да?(исп.)

    Голос на линии говорил по-испански, медленно и осторожно.

    — Агент Фонсека, как вам хорошо известно, будущая супруга короля Испании совершила некоторые ужасные ошибки, связавшись с неверными людьми и вызвав значительное замешательство в Королевском дворце. Чтобы избежать дальнейших неприятностей, крайне важно вернуть ее во дворец как можно скорее.

    — Боюсь, что местонахождение мисс Видаль в настоящее время неизвестно.

    — Сорок минут назад самолет Эдмонда Кирша вылетел из аэропорта Бильбао, направлявшегося в Барселону, — сказал голос. — Я считаю, что мисс Видаль была на этом самолете.

    — Как вы это узнали? — выпалил Фонсека и тут же пожалел о своем дерзком тоне.

    — Если бы вы выполняли свою работу, — резко ответил голос, — то тоже бы это знали. Я хочу, чтобы вы с напарником немедленно отправились за ней. Прямо сейчас в аэропорту Бильбао подается военный борт.

    — Если мисс Видаль находится на этом самолете, — сказал Фонсека, — вероятно, она путешествует с американским профессором Робертом Лэнгдоном.

    — Да, — сердито сказал звонящий. — Я понятия не имею, как этот человек убедил мисс Видаль отказаться от безопасности и убежать с ним, но мистер Лэнгдон явно несет ответственность. Ваша миссия — найти мисс Видали и вернуть ее, при необходимости силой.

    — А если вмешается Лэнгдон?

    Наступило тяжелое молчание.

    — Приложите все усилия, чтобы ограничить побочный ущерб, — ответил звонящий, — но критическая ситуация достаточно серьезная, так что профессор Лэнгдон будет приемлемой жертвой.

    ГЛАВА 46

    ConspiracyNet.com

    ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ

    ОТКРЫТИЕ КИРША СТАНОВИТСЯ ПОПУЛЯРНЫМ!

    Научное заявление Эдмонда Кирша начиналось сегодня как онлайн- презентация, которая привлекла ошеломительное число из трех миллионов онлайн-зрителей. Однако после его убийства, история Кирша теперь напрямую охватывает основные сети всего мира с текущим просмотром, который оценивается более чем в 80 млн. зрителей.

    ГЛАВА 47

    Когда «Гольфстрим^550» Кирша пошел на снижение в Барселоне, Роберт Лэнгдон выпил вторую кружку кофе и посмотрел на остатки импровизированного ночного перекуса, который они с Амброй только что позаимствовали из кухни Эдмонда — орешки, рисовые лепешки и ассорти «вегетарианских баров», которые все для него казались одинаковыми на вкус.

    По другую сторону стола Амбра только что допила второй стакан красного вина и выглядела гораздо более расслабленной.

    — Спасибо за то, что выслушали меня, — несколько застенчиво сказала она. — Естественно, я ни с кем не могу поговорить о Хулиане.

    Лэнгдон понимающе кивнул, услышав рассказ о неловком предложении Хулиана ей по телевидению. У нее не было выбора, согласился Лэнгдон, прекрасно зная, что Амбра не могла рисковать и посрамить будущего короля Испании на национальном телевидении.

    — Очевидно, если бы я знала, что он так скоро сделает предложение, я бы сказала ему, что у меня не может быть детей. Но все это произошло без предупреждения. — Она покачала головой и печально посмотрела в окно. — Я думала, что он мне нравится. Я не знаю, может быть, это было так волнующе…

    — Высокий, смуглый, красивый принц? — Лэнгдон отважился на кривую усмешку.

    Амбра тихо рассмеялась и повернулась к нему.

    — У него действительно все это есть. Я не знаю, но он мне показался хорошим человеком. Возможно, скрытный, но романтик — это не тот человек, который мог бы иметь отношение к убийству Эдмонда.

    Лэнгдон подозревал, что она права. Принц мало что выиграл от смерти Эдмонда, и не было никаких веских доказательств для предположения, что принц как-то причастен — единственный телефонный звонок неизвестно от кого из дворца с просьбой в последний момент занести имя адмирала Авилы в список гостей. На данный момент епископ Вальдеспино казался самым очевидным подозреваемым. Он был посвящен в суть открытия Эдмонда раньше и готовил план это предотвратить, как никто другой понимая насколько разрушительным это открытие может оказаться для авторитета мировых религий.

    — Совершенно понятно, что я не могу выйти замуж за Хулиана, — тихо сказала Амбра. — Я продолжаю думать, что теперь он разорвет помолвку, узнав, что я не могу иметь детей. Его род владеет короной уже почти четыре последних столетия. Что-то подсказывает мне, что директор музея из Бильбао не причина прерывать родословную.

    В динамике над головой раздался треск, и пилоты объявили, что пора готовиться к посадке в Барселоне.

    Взволнованная своими размышлениями о принце, Амбра встала и начала прибирать кабину, ополаскивая стаканы на кухне и удаляя несъеденную еду.

    — Профессор, — заговорил Уинстон из телефона Эдмонда на столе, — я считаю необходимым сообщить вам, что появилась новая информация, которая теперь распространяется в сети — доказательство, свидетельствующее о тайной связи между епископом Вальдеспино и убийцей адмиралом Авилой.

    Лэнгдона встревожила эта новость.

    — К сожалению, есть еще, — добавил Уинстон. — Как вы знаете, на тайной встрече Кирша с епископом Вальдеспино присутствовали двое других религиозных лидеров — известный раввин и популярный имам. Вчера вечером имама нашли мертвым в пустыне неподалеку от Дубая. И в последние несколько минут из Будапешта пришли тревожные новости: похоже, раввина нашли мертвым от явного сердечного приступа.

    Лэнгдон был потрясен.

    — Блоггеры, — сказал Уинстон, — уже подвергают сомнению случайные совпадения сроков их смерти.

    Лэнгдон кивнул в безмолвном недоверии. Так или иначе, епископ Антонио Вальдеспино был теперь единственным живым человеком на земле, который знал суть открытия Кирша.

    Когда «Гольфстрим^550» коснулся уединенной взлетно-посадочной полосы в аэропорту Сабадель в предгорьях Барселоны, Амбра с облегчением не увидела признаков ожидающих папарацци или прессы.

    По словам Эдмонда, чтобы избежать столкновения с фанатами звезд в аэропорту Эль-Прат в Барселоне, он решил держать свой самолет в этом маленьком аэропорту для реактивных самолетов.

    Амбра знала, что это не настоящая причина.

    В действительности Эдмонд любил внимание и признавался, что держит свой самолет на Сабаделе только для того, чтобы оправдать поездку домой по извилистым дорогам в своем любимом спортивном автомобиле — модели «Тесла X P90D», которую якобы подарил ему Элон Муск. Рассказывают, что Эдмонд однажды предложил своим пилотам-реактивщикам устроить гонки на взлетно-посадочной полосе — «Гольфстрим» против «Теслы», но его пилоты сделали математическую выкладку и отказались.

    «Я буду скучать по Эдмонду, — подумала Амбра. — Да, он был самоуверенным и дерзким, но его блестящее воображение заслужило гораздо больше от жизни, чем то, что случилось с ним сегодня вечером. Я просто надеюсь, что мы сможем воздать ему должное, опубликовав его открытие».

    Когда самолет прибыл в личный ангар Эдмонда и заглушил мотор, Амбра увидела, что все здесь спокойно. Видимо, она и профессор Лэнгдон все еще летели анонимно.

    Пройдя по трапу самолета, Амбра глубоко вздохнула, пытаясь привести в порядок свои мысли. Второй бокал вина ударил в голову, и она пожалела что выпила его. Спустившись на цементный пол ангара, она слегка покачнулась и почувствовала на своем плече поддерживающую ее сильную руку Лэнгдона.

    — Спасибо, — прошептала она, улыбнувшись профессору, который выглядел благодаря двум чашкам кофе бодрым и энергичным.

    — Нам нужно как можно скорее скрыться из поля зрения — сказал Лэнгдон, глядя на гладкий черный внедорожник, припаркованный в углу. — Я полагаю, это тот автомобиль, о котором вы мне рассказывали?

    Она кивнула.

    — Тайная любовь Эдмонда.

    — Странный номерной знак.

    Амбра посмотрела на престижный номерной знак и хмыкнула.

    E-WAVE

    — Ну да, — пояснила она, — Эдмонд сказал мне, что Google и NASA недавно приобрели потрясающий суперкомпьютер под названием D-Wave — один из первых в мире «квантовых» компьютеров. Он пытался объяснить мне, но это было довольно сложно — что-то о суперпозициях и квантовой механике и создании совершенно нового класса машин. Во всяком случае, Эдмонд сказал, что хочет построить нечто такое, что затмит D-Wave. Он планировал назвать свой новый компьютер E-Wave.

    «Е значит Эдмонд,» — подумал Лэнгдон.

    «И Е — это один шаг за пределы D,» — подумала Амбра, вспоминая историю Эдмонда о знаменитом компьютере в 2001 году: космическая одиссея, которая, согласно городской легенде, получила название HAL, потому что каждое письмо шло в алфавитном порядке, на одно письмо опережая IBM.

    — А ключ от машины? — спросил Лэнгдон. — Вы сказали, что знаете, где он его прячет.

    — Он не пользуется ключом. Амбра взяла телефон Эдмонда. — Он показал мне это, когда мы приезжали сюда в прошлом месяце. Она коснулась экрана телефона, запустила приложение Tesla и выбрала команду вызова.

    В углу ангара мгновенно вспыхнули фары джипа, и «Тесла» без малейшего звука плавно проскользнула рядом с ними и остановилась.

    Лэнгдон поднял голову и выглядел испуганным от перспективы ехать в самоуправляемой машине.

    — Не волнуйтесь, — заверила его Амбра. — Я позволю вам порулить до квартиры Эдмонда.

    Лэнгдон кивнул в знак согласия и пошел в сторону водительского сиденья. Обходя машину спереди, он остановился и уставился на номерной знак, а затем громко рассмеялся.

    Амбра точно знала, что его так позабавило — рамка с лицензионным номером Эдмонда: И ГИК УНАСЛЕДУЕТ ЗЕМЛЮ.

    — На такое способен только Эдмонд, — сказал Лэнгдон, залезая за руль. — Утонченность никогда не была его сильной стороной.

    — Он любил эту машину, — сказала Амбра, садясь рядом с Лэнгдоном. — Полностью электрифицированная и быстрее «Феррари».

    Лэнгдон пожал плечами, глядя на высокотехнологичную приборную панель. — Я не любитель автомобилей.

    Амбра улыбнулась.

    — Станете.

    ГЛАВА 48

    Пока такси «Убер» с Авилой мчалось во тьме на восток, адмирал спрашивал себя, сколько раз в течение всей морской службы он останавливался в Барселоне.

    Его предыдущая жизнь представлялась теперь далеким миром, закончившимся взрывом в Севилье. Судьба была жестокой и непредсказуемой любовницей, и в то же время казалось, что сейчас она достигла жутковатого равновесия. Та же судьба, разорвавшая его душу в Севильском кафедральном соборе, теперь предоставила ему вторую жизнь — перезагрузка, рожденная в святых стенах совсем другого собора.

    По иронии судьбы, человек, который подобрал его там, был простым физиотерапевтом по имени Марко.

    — Встреча с папой? — спросил Авила своего наставника несколько месяцев назад, когда Марко впервые предложил эту идею. — Завтра? В Риме?

    — Завтра в Испании, — ответил Марко. — Папа здесь.

    Авила смотрел на него так, словно тот был сумасшедшим.

    — Но в СМИ ничего не говорится о том, что Его Святейшество находится в Испании.

    — Немного доверия, адмирал, — смеясь ответил Марко. — Разве у вас есть какие-то дела на завтра?

    Авила глянул вниз на свою раненую ногу.

    — Мы выйдем в девять, — напомнил Марко. — Обещаю, что наша небольшая поездка будет гораздо менее болезненной, чем восстановление.

    Следующим утром Авила, одетый в военно-морскую форму, которую Марко доставил из дома моряка, схватил пару костылей и прихрамывая добрался до машины Марко — старый «Фиат». Марко выехал из больницы и направился в южном направлении по Авенида-де-ла-Раса. В конечном итоге он покинул город и, проехав по скоростной трассе N-IV, устремился на юг.

    — Куда мы едем? — неожиданно встревожившись спросил Авила.

    — Расслабьтесь, — улыбаясь сказал Марко. — Просто доверьтесь мне. Это займет всего лишь полчаса.

    Авила знал, что на трассе N-IV не было ничего, кроме выжженных пастбищ, по меньшей мере еще на 150 километров. Он начинал думать, что совершил ужасную ошибку. Через полчаса езды они подъехали к жуткому городу-призраку Эль-Торбикасс — некогда процветающей фермерской деревне, население которой недавно сократилось до нуля. На какую планету он меня везет?! Марко проехал еще несколько минут, затем съехал с этой дороги и повернул на север.

    — Видите это? — спросил Марко, указывая на поле под паром вдалеке.

    Авила ничего не увидел. Либо молодой наставник страдал галлюцинациями, либо старели глаза Авилы.

    — Разве это не удивительно? — объявил Марко.

    Авила прищурился на солнце и наконец увидел темный силуэт, возвышающийся на фоне пейзажа. Когда они подъехали ближе, его глаза недоверчиво расширились.

    — Это… собор?

    Масштабы здания выглядели так, как он мог ожидать от Мадрида или Парижа. Авила прожил всю свою жизнь в Севилье, но никогда не знал о соборе здесь, в чистом поле. Чем ближе они подъезжали, тем более впечатляющим казалось здание, его огромные цементные стены обеспечивали такой уровень безопасности, которую Авила видел только в Ватикане.

    Марко выехал с главного шоссе и поехал по короткой подъездной дороге к собору, приближаясь к возвышающимся железным воротам, которые блокировали их путь. Когда они остановились, Марко достал ламинированную карточку из бардачка и положил ее на приборную панель.

    Охранник подошел, посмотрел на карточку, а затем заглянул в автомобиль и широко заулыбался, когда увидел Марко.

    — Bienvenidos,* — сказал охранник. — ^Que tal, Marco?*

    * Добро пожаловать. Как ты, Марко?

    Двое мужчин обменялись рукопожатием, и Марко представил адмирала Авилу.

    — Ha venido a conocer al papa, — сказал Марко охраннику. — Он пришел на встречу с папой.

    Охранник кивнул, любуясь медалями на униформе Авилы и махнул им. Когда огромные ворота распахнулись, Авила почувствовал, что входит в средневековый замок.

    У стремящегося ввысь собора, который появился перед ними, было восемь шпилевых башен, каждая с трехъярусной колокольней. В основе структуры храма было трио огромных куполов, снаружи облицованных темно¬коричневым и белым камнем, что создавало необычное ощущение современности.

    Авила опустил взгляд на подъездную дорогу, которая разветвлялась на три проезда, из которых каждый подчеркивался аллеей из высоких пальм. К его удивлению, все пространство загромождено было припаркованным транспортом — сотнями единиц — шикарными седанами, обветшалыми автобусами, заляпанными грязью мопедами… всем, что можно себе представить.

    Марко миновал их все и подъехал к переднему дворику храма, где их машину заметил охранник, который посмотрел на часы и указал им рукой на пустое парковочное место, явно для них зарезервированное.

    — Мы немного опаздываем, — сказал Марко. — Нам нужно поторопиться внутрь.

    Авила собирался ответить, но слова застряли у него в горле.

    Он только что увидел знак перед собором:

    ПАЛЬМАРИАНСКИЙ КАТОЛИЧЕСКИЙ СОБОР

    Боже мой! Авила почувствовал, что отступает. Я слышал об этом соборе!

    Он повернулся к Марко, пытаясь контролировать стук своего сердца.

    — Это твой собор, Марко? — Авила старалася говорить спокойнее. — Ты… пальмарианец?

    Марко улыбнулся.

    — Вы произносите это слово, как будто это какая-то болезнь. Я просто набожный католик, который считает, что Рим заблудился.

    Авила снова посмотрел вверх на собор. Странное заявление Марко о знакомстве с папой вдруг стало понятным. Папа находится здесь, в Испании.

    Несколько лет назад телевизионная сеть Canal Sur выпустила документальный фильм под названием «Темная церковь», целью которого было раскрыть некоторые из секретов Пальмарианской церкви. Авила был ошеломлен, узнав о существовании странной церкви, не говоря уже о ее растущей пастве и влиянии.

    Как известно, Пальмарианская церковь была основана после того, как некоторые местные жители утверждали, что стали свидетелями серии мистических видений в близлежащем поле. Предположительно, Дева Мария явилась им и предупредила, что католическая церковь изобилует «ересью модернизма» и что настоящую веру нужно защищать.

    Дева Мария призвала палмарианцев создать альтернативную церковь и осудить нынешнего папу Римского как ложного папу. Эта убежденность в том, что папа Ватикана был не действительным понтификом, известна как седевакантизм — вера в то, что «место» Святого Петра буквально «пусто».

    Более того, пальмарианцы утверждали, что есть свидетельства что «истинный» папа был на самом деле их собственным основателем — человеком по имени Клементе Домингес и Гомес, который взял имя Папа Григорий XVII. При папе Григории — «антипапе», по мнению господствующих католиков, — Пальмарианская церковь неуклонно росла. В 2005 году, когда папа Григорий умер во время проведения пасхальной массы, его сторонники провозгласили сроки его смерти чудодейственным знаком сверху, подтверждающим что этот человек фактически был связан непосредственно с Богом.

    Теперь, когда Авила пристально посмотрел на огромный собор, он не мог не заметить, что здание выглядит зловещим.

    Кто бы ни был нынешний противник папы римского, я не заинтересован во встрече с ним.

    В дополнение к критике своих смелых заявлений о папстве, Пальмарианская церковь подверглась обвинениям в «промывании мозгов», культовом запугивании и даже ответственности за несколько таинственных смертей, в том числе прихожанки церкви Бриджит Кросси, которая, по словам адвокатов ее семьи, «не смогла спастись одной из Пальмарианских церквей в Ирландии».

    Авила не хотел обижать своего нового друга, но это было совсем не то, чего он ожидал от сегодняшней поездки. — Марко, — сказал он с извиняющимся вздохом, — извини, но я не думаю, что смогу это сделать».

    — У меня было чувство, что вы собираетесь это сказать, — ответил как будто невозмутимо Марко. — И я признаю, что у меня была такая же реакция, когда я впервые приехал сюда. Я тоже слышал все сплетни и темные слухи, но могу заверить вас, это не более чем клеветническая кампания, возглавляемая Ватиканом.

    «Можно ли ли обвинять их? — раздумывал Авила. — Ваша церковь объявила их незаконными!»

    — Риму нужна была причина, чтобы отлучить нас, поэтому они сфабриковали ложь. В течение многих лет Ватикан распространял дезинформацию о пальмарианцах

    Авила оценил великолепный собор в богом забытом месте. В этом было что-то странное.

    — Я в замешательстве, — сказал он. — Если у вас нет связей с Ватиканом, откуда к вам поступают деньги?

    Марко улыбнулся.

    — Вы поразитесь количеству тайных последователей пальмарианцев среди католического духовенства. В Испании существует множество консервативных католических приходов, которые не одобряют либеральных изменений, исходящих из Рима, и они спокойно направляют деньги в такие церкви, как наша, где соблюдаются традиционные ценности.

    Ответ был неожиданным, но это было верно для Авилы. Он также ощутил нарастающий раскол в Католической Церкви — раскол между теми, кто считал, что Церкви нужно модернизироваться или умереть, и теми, кто верил, что истинная цель Церкви заключалась в том, чтобы оставаться непоколебимой перед лицом развивающегося мира.

    — Нынешний папа — замечательный человек, — сказал Марко. — Я рассказал ему вашу историю, и он сказал, что для него большая честь приветствовать награжденного военного офицера в нашем соборе и встретиться с вами лично сегодня после службы. Как и у его предшественника, у него был военный опыт, прежде чем прийти к Богу, и он понимает, что вы переживаете. Я действительно думаю, что его точка зрения может помочь вам обрести мир.

    Марко открыл дверь, чтобы выйти из машины, но Авила не мог двигаться. Он просто сидел на месте, уставившись на огромное здание, чувствуя вину за укрывательство слепого предрассудка в отношении этих людей. Справедливости ради, кроме слухов он ничего не знал о Пальмарианской церкви, а Ватикан тоже не обходился без скандалов. Более того, собственная церковь Авилы вообще не помогла ему после нападения. «Простите врагов, — сказала ему монахиня. — Подставьте другую щеку».

    — Луис, послушайте меня, — прошептал Марко. — Я понимаю, что я немного обманул вас, но это было с добрыми намерениями… Я хотел, чтобы вы познакомились с этим человеком. Его идеи сильно изменили мою жизнь. После потери ноги я был там же, где вы сейчас. Я хотел умереть. Я погружался во тьму, и слова этого человека дали мне цель. Просто приходите и послушайте, как он проповедует.

    Авила колебался.

    — Я рад за тебя, Марко. Но думаю, я справлюсь сам.

    — Справитесь? — Молодой человек рассмеялся. — Неделю назад вы приставили пистолет к виску и нажали на курок! Вы не в порядке, друг мой.

    «Он прав, — Авила знал, — и через неделю, когда терапия завершится, я вернусь домой одиноким и потерянным».

    — Чего вы боитесь? — настаивал Марко. — Вы морской офицер. Взрослый человек, командовавший кораблем! Вы боитесь, что через десять минут папа будет промывать вам мозги и захватит в заложники?

    «Я не знаю, чего я боюсь,» — подумал Авила, глядя на раненую ногу, чувствуя себя удивительно маленьким и бессильным. Почти всю свою жизнь он был ответственным и отдавал приказы. Он сомневался в перспективе слушать чьи-то приказы.

    — Не обращайте внимания, — наконец сказал Марко, закрепляя ремень безопасности. — Простите. Я вижу, что вам неудобно. Я не хотел давить на вас. — Он потянулся, чтобы завести машину.

    Авила чувствовал себя дураком. Марко был практически ребенком, в три раза младше Авилы, без ноги, пытался помочь другому инвалиду, а Авила ответил неблагодарностью, скептическим настроем и снисходительностью.

    — Нет, — сказал Авила. — Прости меня, Марко. Для меня было бы честью послушать проповедника.

    ГЛАВА 49

    Лобовое стекло Эдмондовой «Теслы» модели Х было расширенным, плавно переходя в крышу автомобиля где-то за головой Лэнгдона, и это создавало у него ложное впечатление, будто он движется сидя внутри стеклянного пузыря.

    Направляя автомобиль вдоль лесистой автомагистрали к северу от Барселоны, Лэнгдон удивился, увидев, насколько он легко управляем при скорости свыше 120 км/ч. Благодаря бесшумному электромотору автомобиля и линейному ускорению, любая скорость ощущалась почти одинаково.

    На сиденье рядом с ним Амбра просматривала Интернет на большом дисплее компьютера на приборной панели автомобиля, передавая Лэнгдону новость, которая обрушилась на весь мир. Сеть интриг постоянно расширялась, в том числе слухи о том, что епископ Вальдеспино собирал средства для «антипапы» из Пальмарианской церкви, который якобы имел военные связи с консервативными карлистами и, по-видимому, отвечал не только за смерть Эдмонда, но и за смерти Саида аль-Фадла и раввина Иегуды Ковеша.

    По мере того как Амбра читала вслух, становилось ясно, что все информационные источники задаются тем же вопросом: что мог открыть Эдмонд Кирш столь угрожающего, что видный епископ и некая секта твердых католиков убили его в попытке не дать ему обнародовать свое заявление?

    — Количество просмотров невероятно велико, — сказала Амбра, оторвавшись от дисплея. — Всеобщий интерес к этой теме беспрецедентен… похоже, весь мир на ней зациклен.

    Тут Лэнгдон понял, что в ужасающем убийстве Эдмонда был, пожалуй, неким зловещим образом и утешительный момент. Аудитория Кирша по всему миру выросла далеко за пределы той, которую он мог себе представить. Даже сейчас, после смерти, Эдмонд приковывал к себе внимание всего мира.

    Осознание этого придало Лэнгдону еще большую решимость осуществить свою цель — отыскать сорокасемибуквенный пароль Эдмонда и запустить по всему миру его презентацию.

    — От Хулиана еще нет заявления, — удивилась Амбра. — Ни одного слова из Королевского дворца. Это довольно странно. У меня был личный опыт работы с координатором по связям с общественностью Моникой Мартин, и она всегда выступала за прозрачность и обмен информацией, прежде чем пресса сможет ее извратить. Я уверена, что Мартин призывает Хулиана сделать заявление.

    Лэнгдон подозревал, что она права. Учитывая, что СМИ обвиняли главного религиозного советника дворца в заговоре, возможно, даже в убийстве, казалось логичным, что Хулиан должен сделать какое-то заявление, хотя бы сказать, что дворец расследует обвинения.

    — Особенно, — добавил Лэнгдон, — если вы считаете, что будущая супруга короля всей страны стояла рядом с Эдмондом, когда его застрелили.

    Возможно, это были вы, Амбра. Принц должен хотя бы сказать, что ему легче, что вы в безопасности.

    — Вряд ли ему легче, — констатировала она, отключив браузер и откинувшись на кресло.

    Лэнгдон окинул ее взглядом.

    — Ну, как бы то ни было, а я-то уж рад, что вы целы-невредимы. Не уверен, что в одиночку выбрался бы из передряг этого вечера.

    — В одиночку? — раздался голос с акцентом через динамики автомобиля. — Как быстро вы забыли!

    Лэнгдон рассмеялся от возмутительной вспышки Уинстона.

    — Уинстон, действительно ли Эдмонд запрограммировал вас как безопасным, так и небезопасным?

    — Нет, — сказал Уинстон. — Он запрограммировал, чтобы я наблюдал, учился и подражал человеческому поведению. Мой тон был скорее попыткой юмора, который Эдмонд побудил меня развивать. Юмор нельзя запрограммировать… его нужно изучать.

    — Что ж, вы хорошо учитесь.

    — Я? — умолял Уинстон. — Может, вы еще раз повторите это?

    Лэнгдон громко рассмеялся.

    — Как я уже сказал, вы хорошо учитесь.

    Теперь Амбра вернула дисплей панели приборов на свою страницу по умолчанию — навигационную программу, состоящую из спутниковой фотографии, на которой был виден крошечный «аватар» их автомобиля. Лэнгдон увидел, что они углубились через горы Коллсерола и теперь нырнули на шоссе В-20 в сторону Барселоны. К югу от их местоположения, на спутниковой фотографии Лэнгдон заметил как что-то необычное привлекло его внимание — большая зеленая зона в центре городского пейзажа. Зеленое пространство было удлиненным и аморфным, как гигантская амеба.

    — Это парк Гуэль? — спросил он.

    Амбра быстро взглянула на экран и кивнула.

    — Верно подмечено.

    — Эдмонд здесь часто останавливался, — добавил Уинстон, — по дороге из аэропорта домой.

    Лэнгдон не удивился. Парк Гуэль был одним из самых известных шедевров Антонио Гауди — того же архитектора и художника, чью работу Эдмонд показал на своем телефоне. «Гауди очень похож на Эдмонда, — подумал Лэнгдон. — С новаторским видением, для которого обычные правила не подходили».

    Преданный ученик природы, Гауди черпал вдохновение для своих архитектурных творений в естественных формах, обращаясь к «сотворенному Господом миру» за помощью в конструировании текучих биоморфных структур, которые, как зачастую казалось, будто сами произрастали из почвы. У природы нет прямых линий — такое высказывание когда-то приписали Гауди — и действительно, в его работах тоже было очень мало прямых линий.

    Гауди часто называли основоположником «живой архитектуры» и «биологического дизайна». Он изобрел невидимые техники плотницких работ, работ по металлу, стеклу и керамике, чтобы «обшивать» свои здания поразительными, красочными оболочками.

    Даже теперь, почти через столетие после смерти Гауди, в Барселону со всего мира едут туристы, чтобы получить представление о его неподражаемом модернистском стиле. В числе его работ парки, общественные здания, частные особняки и конечно же, его величайшее творение — собор Sagrada Familia — огромный католический храм, устремленные в небо шпили которого в стиле «морских губок» стали доминантой очертаний Барселоны на фоне неба, и который критики провозгласили как «не похожий ни на что в истории мирового искусства».

    Лэнгдон всегда восхищался дерзновенным взглядом Гауди на собор Sagrada Famflia («Святое семейство») — сооружение столь огромное, что оно не достроено и по сей день, почти через 140 лет после закладки.

    В тот вечер Лэнгдон, глядя из машины на родственные образы из созданного Гауди знаменитого парка Гуэль, вспоминал, как посетил этот парк еще студентом университета — ту пешую прогулку в выдуманную страну переплетающихся древообразных колонн, поддерживающих высотные переходы, облакоподобные бесформенные скамейки, гроты с фонтанами, напоминающими драконов и рыб и волнообразную белую стену, кажущуюся столь текучей, будто это хлещет хвост некоего гигантского одноклеточного существа.

    — Эдмонду у Гауди все нравилось, — продолжал Уинстон, — в частности, его концепция природы как изначального искусства.

    Лэнгдон снова мысленно соприкоснулся с открытием Эдмонда. Природа. Естество. Сотворение мира. На ум пришла знаменитая «барселонская плитка» Гауди — шестиугольные тротуарные плитки, предназначенные для мощения пешеходной зоны улиц города. Каждая плитка имела один и тот же вихреобразный узор из внешне бессмысленных завитков, и все же, когда их уложили и повернули как было задумано, появлялся поразительный узор — подводный морской пейзаж, оставлявший впечатление присутствия планктона, микроорганизмов и флоры морского дна — La Sopa Primordial (первичный бульон), как часто называют этот узор местные жители.

    «Первичный бульон Гауди», — подумал Лэнгдон, вновь озадаченный тем, насколько верно увязывалась Барселона с интересом Эдмонда к происхождению жизни. Основная научная теория состояла в том, что жизнь на Земле началась в первичном бульоне — в ранних океанах, которые богато насыщали химическими элементами вулканы, которые бурлили один вблизи другого, постоянно атакуемые разрядами молний от нескончаемых гроз… до тех пор, пока вдруг, подобно какому-то микроскопическому голему, не пришло к жизни первое одноклеточное создание.

    — Амбра, — сказал Лэнгдон, — вы музейный куратор — должно быть, вы часто говорили с Эдмондом об искусстве. Он когда-нибудь говорил вам конкретно, что именно его привлекало в творчестве Гауди?

    — Только то, что упомянул Уинстон, — ответила она. — Его архитектура создает ощущение, будто она создавалась самой природой. Гроты у Гауди кажутся высеченными ветром и дождем, его опорные колонны будто произрастают из земли, а его черепичная кладка напоминает деятельность примитивных морских организмов. — Она пожала плечами. — Какой бы ни была причина, Эдмонд восхищался Гауди в достаточной мере, чтобы переехать в Испанию.

    Лэнгдон удивленно окинул ее взглядом. Он знал, что Эдмонд владел недвижимостью в нескольких странах мира, но в последние годы предпочел поселиться в Испании.

    — Хотите сказать, что Эдмонд сюда переехал под влиянием искусства Гауди?

    — Я полагаю, да, — ответила Амбра. — Как-то раз я его спросила: «А почему Испания?» — и он поведал мне, что у него была редкая возможность арендовать здесь уникальное жилье, не похожее ни на какое другое в мире. Думаю, он имел в виду свою квартиру.

    — Где же его квартира?

    — Роберт, Эдмонд жил в Каса Мила.

    Лэнгдон не поверил услышанному.

    — В Каса Мила?

    — В ней, единственной и неповторимой, — ответила она, кивнув. — В прошлом году он арендовал в качестве своей квартиры пентхаус последнего этажа.

    Лэнгдону понадобилось время, чтобы переварить новости. Каса Мила было одним из самых известных зданий Гауди — ослепительно оригинальный дом, чьи многоуровневые фасадные и волнообразные каменные балконы напоминали раскопанную гору, и здание получило популярное название «Ла Педрера» — «каменоломня».

    — Разве последний этаж — это не музей Гауди? — спросил Лэнгдон, припоминая один из своих прошлых приездов.

    — Да, — подтвердил Уинстон. — Но Эдмонд пожертвовал деньги ЮНЕСКО, которая защищает дом как объект Всемирного наследия, и они согласились временно закрыть его и позволили жить там два года. В конце концов, в Барселоне нет недостатка в искусстве Гауди.

    Эдмонд жил в экспозиции музея Гауди в Каса Мила? Лэнгдон был озадачен. И он переехал только на два года?

    Уинстон включился в разговор.

    — Эдмонд даже помог Каса Мила создать новое образовательное видео о своей архитектуре. Это стоит посмотреть.

    — Видео и в самом деле весьма эффектно, — согласилась Амбра, наклонившись и коснувшись экрана браузера. Появилась клавиатура, и она набрала: Lapedrera.com. Вам надо это посмотреть.

    — Я вроде как за рулем, — ответил Лэнгдон.

    Амбра потянулась к рулевой колонке и слегка потянула за маленький рычаг. Лэнгдон почувствовал, как рулевое колесо внезапно застыло в его руках и сразу же заметил, что машина, как будто направляет себя сама, оставаясь идеально в центре своей полосы.

    — Автопилот, — сказала она.

    Эффект был довольно пугающим, и Лэнгдон не мог не оставить руки, парящие над рулем, и ногу над тормозом.

    — Расслабьтесь. — Амбра подошла и для успокоения положила руку ему на плечо. — Это гораздо безопаснее, чем человек-водитель.

    Неохотно Лэнгдон опустил руки на колени.

    — Вот так. — Она улыбнулась. — Теперь вы можете посмотреть видео Каса Мила.

    Видео началось с драматической съемки на малой высоте рокочущего прибоя, словно снятого с вертолета, летящего всего в нескольких футах над открытым океаном. На расстоянии показался остров — каменная гора с отвесными скалами, которая поднималась на сотни футов над грохочущими волнами.

    Текст проявился на фоне гор.

    Ла Педреру создал не Гауди.

    В течение следующих тридцати секунд Лэнгдон наблюдал, как прибой начал вырезать гору и рождался своеобразный органичный облик Каса Мила. Затем океан ворвался внутрь, создавая пустоты и пещероподобные комнаты, в которых водопады вырезали лестницы, виноград рос, закручиваясь в железные перила, а мхи росли ниже, укрывая ковром полы.

    Наконец, камера вернулась обратно в море и показала знаменитый образ Каса Мила, «каменоломню», вырезанную в массивной горе.

    Ла Педрера — шедевр природы

    Лэнгдон должен был признать, что у Эдмонда было особое драматическое чутье. Просматривая это видео, созданное с помощью компьютера, ему снова захотелось вернуться в известное здание.

    Обратив взгляд вновь на дорогу, Лэнгдон потянулся вниз и отключил автопилот, вернув управление себе.

    — Будем надеяться, в квартире Эдмонда есть то, что мы ищем. Нам нужно найти пароль.

    ГЛАВА 50

    КОМАНДУЮЩИЙ ДИЕГО ГАРСА повел своих четырех вооруженных агентов Гвардии прямо через центр Пласа-де-ла-Армериа, не отрываясь глядя вперед и не обращая внимания на шумные СМИ за забором, нацеливших на него через решетку телевизионные камеры и требуя комментариев.

    Во всяком случае, они увидят, что кто-то принимает меры.

    Когда он и его команда прибыли в собор, главный вход был заперт — неудивительно в этот час — и Гарса начал стучать в дверь ручкой своего пистолета.

    Ответа не последовало.

    Он продолжал стучать.

    Наконец, замки повернулись, и дверь распахнулась. Гарса оказался лицом к лицу с уборщицей, которая выглядела по-видимому встревоженной маленькой армией за дверью.

    — Где епископ Вальдеспино? — потребовал Гарса.

    — Я… я не знаю, — ответила женщина.

    — Я знаю, что епископ здесь, — заявил Гарса. — И он с принцем Хулианом. Вы их не видели?

    Она покачала головой.

    — Я только приехала. Я убираюсь вечером по субботам после…

    Гарса протолкнулся мимо нее, направляя своих людей разойтись по

    темному собору.

    — Закройте дверь, — сказал Гарса уборщице. — И не мешайте.

    С этими словами он поднял оружие и направился прямо в кабинет Вальдеспино.

    Через площадь, в диспетчерской подвального здания дворца, Моника Мартин стояла у кулера с водой и потягивала длинную сигарету. Благодаря либеральному «политически правильному» движению, охватывающему Испанию, курение в дворцовых офисах было запрещено, но с лавиной предполагаемых преступлений, обрушившихся на дворец сегодня вечером, Мартин решила, что немного пассивного курения вполне допустимо.

    Все пять новостных станций на приглушенных телевизорах расположились в один ряд перед тем, как она продолжила свое живое освещение убийства Эдмонда Кирша, грубо проигрывая отснятый материал его жестокого убийства снова и снова. Конечно, каждой ретрансляции предшествовало обычное предупреждение.

    ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Следующая запись содержит графические изображения, которые не предназначены для просмотра всеми зрителями.

    «Бессовестно,» — подумала она, зная, что эти предупреждения не восприимчивы к сетевым мерам предосторожности, а скорее умная реклама, чтобы никто не менял канал.

    Мартин еще раз затянулась сигаретй, просматривая различные сети, большинство из которых выдавали информацию о растущих теориях заговора с заголовками «Последние новости» и бегущей строкой.

    Футурист убит церковью?

    Научное открытие потеряно навсегда?

    Убийство заказано королевской семьей?

    — Вы должны сообщать новости, — проворчала она. А не распространять порочные слухи в форме вопросов.

    Мартин всегда верила в важность ответственной журналистики как краеугольного камня свободы и демократии, и поэтому ее регулярно разочаровывали журналисты, которые подстрекали к спорам, передавая явно абсурдные идеи — все это время избегая юридических последствий, просто превращая каждое смехотворное заявление в главный вопрос.

    Даже уважаемые научные каналы так поступали, спрашивая своих зрителей: «Возможно ли, что этот храм в Перу был построен древними пришельцами?»

    Нет! Мартин хотелось кричать на телевизор. Это чертовски невозможно! Перестаньте задавать идиотские вопросы!

    На одном из телевизионных экранов она увидела, что CNN пытается по возможности сохранять уважение.

    Помним Эдмонда Кирша.

    Пророк. Провидец. Творец.

    Мартин взяла пульт и увеличила громкость.

    «…человек, который любил искусство, технологии и инновации, — грустно заявили в новостях. — Человек, чья почти мистическая способность предсказывать будущее сделала его известным. По словам коллег, все предсказания, сделанные Эдмондом Киршем в области информатики, стали реальностью».

    «Правильно, Дэвид, — вмешалась соведущая. — Я просто хочу, чтобы мы могли сказать то же самое про его личные предсказания».

    Теперь они запустили архивные кадры крепкого, загорелого Эдмонда Кирша, дающего пресс-конференцию на тротуаре у Рокфеллер-центра в Нью- Йорке. «Сегодня мне тридцать лет, — сказал Эдмонд, — и моя ожидаемая продолжительность жизни всего шестьдесят восемь лет. Однако, с будущими достижениями в области медицины, технологий долголетия и регенерации теломера, я предсказываю, что доживу до своего сто десятого дня рождения. На самом деле, я настолько уверен в этом факте, что просто забронировал «Радужную комнату» для вечеринки в честь 110-летия». Кирш улыбнулся и посмотрел на верхнюю часть здания. «Я только что оплатил весь счет на восемьдесят лет вперед, включая поправку на инфляцию».

    Соведущая вернулась, мрачно вздохнув. «Как говорится в старой поговорке: «Мужчины планируют, а Бог смеется».

    «Верно, — подхватил ведущий. — И на вершине интриги, связанной с гибелью Кирша — лавина спекуляций о природе его открытия. Он пристально посмотрел на камеру. — «Откуда мы появились? Куда мы движемя? Два увлекательных вопроса».

    «И чтобы ответить на эти вопросы, — взволнованно добавила ведущая,

    — к нам присоединились две очень опытные женщины — епископальный министр из Вермонта и эволюционный биолог из Лос-Анджелеса. Мы вернемся после перерыва и узнаем их мнение».

    Мартин уже знала их мнение — полярные противоположности, или их бы не пригласили на ваше шоу. Несомненно, министр скажет что-то вроде: «Мы пришли от Бога, и мы уйдем к Богу», а биолог ответит: «Мы эволюционировали от обезьян, и мы вымрем».

    Они ничего не докажут. За исключением того, что мы, зрители, будем смотреть лишь то, что достаточно раздули.

    — Моника! — крикнул Суреш поблизости.

    Мартин повернулась и увидела, как директор электронной безопасности огибает угол и практически бежит.

    — В чем дело? — спросила она.

    — Епископ Вальдеспино только что позвонил мне, — сказал он, затаив дыхание.

    Она приглушила телевизор.

    — Епископ позвонил… вам? Он рассказал, черт побери что он делает?!

    Суреш покачал головой.

    — Я не спрашивал, а он не рассказал. Он звонил с вопросом, могу ли я проверить кое-что на ваших телефонных серверах.

    — Я не понимаю.

    — Вы знаете, что ConspiracyNet теперь сообщает, что кто-то из этого дворца звонил в Гуггенхайм незадолго до сегодняшнего события — с просьбой к Амбре Видаль добавить имя Авилы в список гостей?

    — Да. И я попросила вас разобраться с этим.

    — Хорошо, Вальдеспино поддержал ваш запрос. Он позвонил и спросил, могу ли я войти в распределительный щит дворца и найти запись этого звонка. Он хотел узнать, могу ли я выяснить, где во дворце его организовали, чтобы лучше представить, кто здесь мог этот звонок совершить.

    Мартин смутилась, подумав, что сам Вальдеспино был наиболее вероятным подозреваемым.

    По информации Гуггенхайма, — продолжал Суреш, — на стойке регистрации вечером раздался звонок с основного номера Мадридского Королевского дворца, незадолго до этого события. Что зафиксировано в их телефонных журналах. Но вот проблема. Я заглянул в наши журналы коммутатора, чтобы проверить исходящие звонки с той же отметкой времени.

    — Он покачал головой. — Ничего. Ни одного звонка. Кто-то удалил запись звонка из дворца в Гуггенхайм.

    Мартин долгое время изучала своего коллегу.

    — У кого есть доступ, чтобы сделать это?

    — Именно это Вальдеспино спросил меня. И поэтому я сказал ему правду. Я сказал, что как глава электронной безопасности мог удалить запись, но я этого не делал. И что единственным человеком, имеющим разрешение и доступ к этим записям, является командующий Гарса.

    Мартин удивилась.

    — Вы думаете, Гарса сунулся в наши телефонные записи?

    — Это имеет смысла, — сказал Суреш. — В конце концов, работа Гарсы заключается в защите дворца, и теперь, если есть какое-либо расследование в отношении дворца, этого звонка никогда не было. С технической точки зрения, мы имеем правдоподобное отрицание. Удаление записи проходит долгий путь, чтобы снять дворец с крючка.

    — С крючка? — спросила Мартин. — Нет сомнений, что этот звонок был! Амбра внесла Авилу в список гостей! И стойка регистрации Гуггенхайма проверит…

    — Правда, но теперь чему поверят больше — слову молодого человека за стойкой регистрации в музее или всему Королевскому дворцу? Что касается наших записей, то этого вызова просто не было.

    Стандартное суждение Суреша показалось слишком оптимистичным для Мартин.

    — И вы все это рассказали Вальдеспино?

    — Это правда. Я сказал ему, что, если Гарса действительно звонил, похоже, Гарса и удалил его, пытаясь защитить дворец. — Суреш сделал паузу. — Но когда я повесил трубку после разговора с епископом, я понял кое-что еще.

    — И что же?

    — Технически, есть третий человек с доступом к серверу. — Суреш нервно оглянулся в комнате и подошел ближе. — Коды регистрации принца Хулиана дают ему полный доступ ко всем системам.

    Мартин уставилась.

    — Это нелепо.

    — Я знаю, это кажется нелепым, — произнес он, — но принц находился во дворце, один в своих апартаментах, когда был совершен звонок. Он мог легко позвонить, а затем войти на сервер и удалить запись. Программное обеспечение просто в использовании, а принц намного лучше разбирается в технологиях, чем думают люди.

    — Суреш, — огрызнулась Мартин, — вы действительно думаете, что принц Хулиан, будущий король Испании, лично отправил убийцу в Музей Гуггенхайма к Эдмонду Киршу?

    — Я не знаю, — сказал он. — Я лишь говорю, что это возможно.

    — Зачем принцу Хулиану делать такие вещи?!

    — Ради бога, вы не должны задавать подобные вопросы. Вспомните всю плохую прессу, с которой приходилось иметь дело, о том что Амбра и Эдмонд Кирш проводят время вместе? Рассказ о том, как он полетел с ней в свою квартиру в Барселоне?

    — Они работали! Это был бизнес!

    — Политика — это все видимость, — сказал Суреш. — Вы научили меня этому. И мы с вами знаем, что публичное предложение о женитьбе принца не сработало для него так, как он себе представлял.

    Телефон Суреша запищал, и он прочитал входящее сообщение, а лицо его при этом отражало недоверие.

    — Что там? — потребовала Мартин.

    Не говоря ни слова, Суреш повернулся и побежал что есть силы к центру безопасности.

    — Суреш! — Мартин загасила сигарету и побежала за ним, нагнав его у одного из рабочих мест его службы безопасности, где один из техников просматривал зернистую пленку записи наблюдения.

    — На что мы смотрим? — требовательно спросила Мартин.

    — Это задний выход из кафедрального собора, сказал техник. — Пять минут тому назад.

    Мартин и Суреш наклонились и смотрели как на видеоролике молодой аколит вышел сзади из собора, поспешил вдоль относительно тихой Калле Майор, разблокировал старый потрепанный «Опель-седан» и забрался внутрь.

    «Ладно, — подумала Мартин, — он идет домой после мессы. И что тут такого?»

    На экране «Опель» выехал, проехал короткое расстояние, а затем неожиданно припарковался к задним воротам собора — тем же воротам, через которые только что вышел аколит. Почти мгновенно две темные фигуры низко пригнувшись выскользнули через ворота и прыгнули на заднее сиденье машины аколита. Два пассажира были, без сомнения, епископом Вальдеспино и принцем Хулианом.

    Спустя несколько мгновений, «Опель» ускользнул, исчез из-за угла и из поля зрения.

    ГЛАВА 51

    Возвышающийся как необтесанная гора на углу Каррер-де-Провенса и Песедж де Грасиэ, шедевр Гауди 1906 года, известный как Каса Мила — это наполовину жилой дом и наполовину нестареющее произведение искусства.

    Задуманный Гауди как бесконечная кривая, девятиэтажная структура сразу узнаваема своим вздымающимся фасадом из известняка. Его отклоняющиеся балконы и неравномерная геометрия придают зданию природную ауру, как будто тысячелетия буйных ветров вырезали впадины и изгибы, как в пустынном каньоне.

    Хотя шокирующий модернистский дизайн Гауди поначалу не приняли, Каса Мила повсеместно восхвалялась искусствоведами и быстро стала одной из самых ярких архитектурных драгоценностей Барселоны. В течение трех десятилетий Пере Мила, бизнесмен, который заказал здание, проживал вместе с женой в обширной главных апартаментах, сдавая в аренду двадцать оставшихся квартир здания. До сих пор Каса Мила на Песедж де Грасиэ 92 считается одним из самых эксклюзивных и востребованных адресов во всей Испании.

    Когда Роберт Лэнгдон направил «Теслу» Кирша по элегантной усаженной деревьями аллее, он почувствовал, что приближается. Песедж де Грасиэ был Барселонской версией Елисейских полей в Париже — самой широкой и грандиозной авеню, безупречно благоустроенной и с выстроившимися вдоль дизайнерскими бутиками.

    Шанель… Гуччи… Картье… Лоншан…

    Наконец, в двухстах метрах отсюда Лэнгдон увидел его.

    Мягко подсвеченный снизу, бледный, изразцовый известняк и продолговатые балконы Каса Мила мгновенно выделили его среди прямолинейных соседей — как будто красивый кусок океанского коралла выбросило на берег и он остался лежать на пляже, сделанном из шлакоблоков.

    — Этого я и боялась, — сказала Амбра, нетерпеливо показывая пальцем куда-то вниз по элегантной авеню. — Посмотрите.

    Лэнгдон опустил взгляд на широкий тротуар перед Каса Милой. Похоже, перед зданием припарковались полдюжины грузовиков прессы, и множество репортеров давали прямые репортажи с использованием резиденции Кирша в качестве фона. Несколько агентов безопасности держали толпу подальше от входа. Смерть Эдмонда, похоже, превратилась в связанную с Киршем новость.

    Лэнгдон осмотрел Песедж де Грасиэ в поисках парковки, но места не нашлось, и движение не прекращалось.

    — Поехали туда, — поторопил он Амбру, понимая, что у него нет выбора, кроме как проехать мимо того угла, где столпились представители прессы.

    Амбра нырнула вниз, присев на корточки и скрывшись из вида. Лэнгдон отвернул голову, когда они приезжали мимо угла, где стояла толпа.

    — Похоже, они все столпились у центрального входа, — сказал он. — Нам ни за что не пробраться внутрь.

    — Возьми правее, вмешался Уинстон с ноткой веселой уверенности. — Я учел, что это может произойти.

    Блоггер Гектор Маркано печально посмотрел на верхний этаж Каса Мила, все еще пытаясь принять, что Эдмонда Кирша действительно больше нет.

    В течение трех лет Гектор докладывал о технологиях для Barcinno.com — популярной совместной платформы для предпринимателей Барселоны и передовых стартапов. Он чувствовал себя почти работающим у ног самого Зевса, когда великий Эдмонд Кирш жил здесь, в Барселоне.

    Гектор впервые встретился с Киршем более года назад, когда легендарный футурист любезно согласился выступить на флагманском ежемесячном мероприятии Barcinno — FuckUp Night — семинар, в котором дико успешный предприниматель открыто говорил о своих самых больших неудачах. Кирш застенчиво признался в толпе, что за шесть месяцев он потратил более 400 миллионов долларов, преследуя мечту построить то, что он назвал E-Wave — квантовый компьютер с такой скоростью процессора, что будет способствовать беспрецедентным достижениям во всех науках, особенно в комплексе системного моделирования.

    — Боюсь, — признавался Эдмонд, — что мой квантовый скачок в создании квантовых компьютеров пока что привел в квантовое никуда.

    Сегодня вечером, когда Гектор услышал о планах Кирша объявить о потрясающем открытии, его взволновала мысль, что это может быть связано с E-Wave. Он нашел ключ к тому, чтобы заставить его работать? Но после философской преамбулы Кирша, Гектор понял, что открытие какое-то другое.

    «Интересно, узнаем ли мы когда-нибудь, что он открыл,» — подумал Гектор с тяжелым сердцем от того, что в дом Кирша он пришел не блог вести, а отдать ему последние почести.

    — E-Wave! — выкрикнул кто-то рядом. — E-Wave!

    Вся собравшаяся вокруг Гектора толпа начала показывать и нацеливать свои камеры на гладкую черную «Теслу», которая теперь медленно пробиралась на площадь и приближалась к толпе с яркими галогенными фарами.

    Гектор с удивлением уставился на знакомый автомобиль.

    Машина Кирша Тесла X с ее номерным знаком E-Wave была известна в Барселоне, как «папамобиль» в Риме. Кирш часто показывал двойную парковку на Каррер-де-Провенса напротив ювелирного магазина DANiEL ViOR, вылезая, чтобы подписать автограф, а затем пугая толпу, устанавливал автопарковку на своем автомобиле, направляя пустое транспортное средство по заранее запрограммированному маршруту по улице и через широкий тротуар. Датчики обнаруживали пешеходов или любые препятствия. И наконец машина добиралась до ворот гаража, которые открывались и медленно сворачивала вниз по спиральному пандусу в частный гараж под Каса Мила.

    Хотя стандартной возможностью любой модели «Теслы» была самопарковка — открывание дверей гаража, заезд прямо на место и самоотключение — Эдмонд высокомерно взломал систему управления своей «Теслы», чтобы заложить в нее более сложный маршрут.

    И все в интересах этого шоу.

    Но в этот вечер зрелище было гораздо более странным. Кирша не было в живых, однако его машина только что появилась, медленно двигаясь по улице Каррер-де-Провенса, затем через тротуар, поравнялась с дверью элегантного гаража и медленно продвигалась вперед по мере того, как люди расступались.

    К машине бросились журналисты и фотографы, всматриваясь сквозь густо тонированные окна и вскрикивая от удивления.

    — Там пусто! Нет никого за рулем! Откуда она взялась?!

    Ранее охранники Каса Мила были свидетелями этого трюка, и удержали людей подальше от «Теслы» и от двери гаража, пока она открывалась.

    Для Гектора вид пустой машины Эдмонда, ползущей к гаражу, вызвал образы скорбящей собаки, возвращающейся домой после потери своего хозяина.

    Как призрак «Тесла» тихо пробралась через дверь гаража, и толпа разразилась эмоциональными аплодисментами, увидев любимую машину Эдмонда, как это было раньше уже много раз. Машина начала спуск по спиральному пандусу в самую первую подземную парковку Барселоны.

    — Я не знала, что ты такой клаустрофоб, — прошептала Амбра, лежа рядом с Лэнгдоном на полу «Теслы». Они втиснулись в небольшой участок между вторым и третьим рядом сидений, скрывшись под черным виниловым чехлом, который Амбра вытащила из грузового пространства, невидимые сквозь тонированные окна.

    — Перебьюсь, — Лэнгдон с трудом преодолевал дрожь, больше озабоченный самоходной машиной, чем своей фобией. Он ощущал, как машина спускается по крутому спиральному пандусу и опасался, что она в любой момент может разбиться.

    Двумя минутами ранее, когда они парой припарковались на Каррер-де- Провенса, у ювелирного магазина DANiEL ViOR, Уинстон дал им предельно ясные указания.

    Амбра и Лэнгдон, не покидая машины, пробрались на третий ряд сидений, и затем, Амбра нажав лишь кнопку на смартфоне, активировала систему автоматической парковки автомобиля.

    В наступившей темноте Лэнгдон ощутил, как машина сама медленно движется по улице. А поскольку в стесненномом пространстве тело Амбры оказалось прижатым к нему, он невольно вспомнил свой первый опыт пребывания на заднем сиденье машины с хорошенькой девушкой. «Тогда это было более волнительным,» — подумал он, и в этом была ирония, если учесть, что сейчас он лежал в самоходной машине с будущей королевой Испании.

    Лэнгдон почувствовал, как машина выпрямилась на дне пандуса, сделала несколько медленных поворотов, а затем проскользила до полной остановки.

    — Вы прибыли, — объявил Уинстон.

    Немедленно Амбра отдернула брезент и осторожно села, всматриваясь в окно.

    — Ясно, — сказала она, выпрыгивая.

    Лэнгдон вышел за ней, с облегчением стоя на открытом воздухе в гараже.

    — Лифты находятся в главном фойе, — сказала Амбра, указывая на извилистую рампу въезда в гараж.

    Однако взгляд Лэнгдона внезапно захватило совершенно неожиданное зрелище. Здесь, в этом подземном гараже, на цементной стене прямо напротив парковочного места Эдмонда висела в элегантной раме картина с приморским пейзажем.

    — Амбра? — сказал Лэнгдон. — Эдмонд украсил свое место для парковки живописью?

    Она кивнула.

    — Я задавала ему тот же вопрос. Он сказал мне, что каждый вечер его радушно приветствовала дома сияющая красота.

    Лэнгдон усмехнулся. Холостяки.

    — Этого художника Эдмонд безмерно уважал, — сказал Уинстон, его голос, теперь автоматически перешел в сотовый телефон Кирша в руке Амбры.

    — Вы узнаете его?

    Лэнгдон не узнал. Картина, казалось, представляла из себя ничто иное как искусный акварельный морской пейзаж — просто обычный авангардистский вкус Эдмонда.

    — Это Черчилль, — сказала Амбра. Эдмонд все время цитировал его.

    Черчилль. Лэнгдону понадобилось мгновение, чтобы понять, что она

    имела в виду самого Уинстона Черчилля, знаменитого британского государственного деятеля, который, помимо того, что был военным героем, историком, оратором и лауреатом Нобелевской премии, был художником замечательного таланта. Лэнгдон теперь вспомнил, как Эдмонд цитировал британского премьер-министра однажды в ответ на комментарий, который кто-то сделал о религиозных людях, ненавидивших его: «У вас есть враги? Хорошо. Это значит, что вы что-то отстаивали!»

    — Именно разнообразие талантов Черчилля наиболее впечатлило Эдмонда, — сказал Уинстон. — Люди редко проявляют профессионализм в таком широком спектре деятельности.

    — И поэтому Эдмонд назвал тебя «Уинстон»?

    — Да, — ответил компьютер. — Высокая оценка от Эдмонда.

    «Рад, что я спросил,» — подумал Лэнгдон, предположив, что имя Уинстон намек на Уотсона — компьютер IBM, который доминировал над the Jeopardy (опасность), телевизионной игрой десятилетней давности. Без сомнения, Уотсон теперь считался примитивной, одноклеточной бактерией в эволюционных масштабах синтетического интеллекта.

    — Что ж, хорошо, — сказал Лэнгдон, наблюдая за местонахождением лифтов. — Поднимемся наверх и попробуем найти то, зачем мы пришли сюда.

    В этот самый момент, в Мадриде, в Соборе Альмудена, командующий Диего Гарса, сжимая телефон, недоверчиво слушал, как координатор по связям с общественностью дворца Моника Мартин сообщала ему обновленную информацию.

    Вальдеспино и принц Хулиан покинули безопасный дворец?

    Гарса не мог представить, что они себе думают.

    Они ездят по Мадриду в машине аколита? Это сумасшествие.

    — Мы можем связаться с транспортными ведомствами, — сказала Мартин. — Суреш считает, что они могут использовать камеры движения для отслеживания…

    — Нет! — объявил Гарса. — Оповещение любого о том, что принц находится вне дворца без охраны слишком опасно! Его безопасность — наша главная забота.

    — Ясно, сэр, — сказала Мартин внезапно смущенным тоном. — Вы должны еще кое-что знать. Речь идет о пропавшей записии телефонного звонка.

    — Постойте, — сказал Гарса, отвлекшись на появление четырех агентов своей гвардии, которые, к его удивлению, подошли и окружили его. И прежде чем Гарса смог как-то отреагировать, агенты обезоружили его, отобрав пистолет, а также телефон.

    — Командующий Гарса, — сказал его ведущий агент, сохраняя каменное лицо. — У меня прямой приказ поместить вас под арест.

    ГЛАВА 52

    Каса Мила построена в виде знака бесконечности — бесконечная кривая, которая удваивается и образует две волнообразные пропасти, которые проникают в здание. Каждый из этих световых колодцев под открытым небом глубиной почти в сто футов, смятых, как частично рухнувшая труба, и с воздуха напоминают два массивных водосточных колодца в крыше здания.

    Из того места в основании осветительного колодца, где стоял Лэнгдон, смотреть в направлении неба было решительно некомфортно — казалось, будто находишься в пасти огромного зверя.

    Под ногами Лэнгдона каменный пол был наклонным и неровным. Спиральная лестница поднималась вверх по внутренней части шахты, ее перила выполненные из решеток из кованого железа, которые имитировали неровные каналы морской губки. Маленькие джунгли из скручивающих лоз и парящих пальм рассыпались по перилам, словно собирались обвить все пространство.

    «Живая архитектура,» — размышлял Лэнгдон, удивляясь способности Гауди наполнять свою работу почти биологическим качеством.

    Взгляд Лэнгдона снова поднялся выше по краям «ущелья», оценивая изогнутые стены, где палитра из коричневых и зеленых плиток смешивалась с приглушенными фресками, изображающими растения и цветы, которые как будто тянулись к продолговатому участку ночного неба на верхней части открытой шахты.

    — Лифты находятся там, — прошептала Амбра, ведя его по краю внутреннего двора. — Квартира Эдмонда на самом верху.

    Когда они сели на неудобный маленький лифт, Лэнгдон вообразил чердак на верхнем этаже здания, который он однажды посетил, чтобы увидеть небольшую выставку Гауди. Как он вспомнил, чердак Каса Мила был темной, извилистой группой комнат с очень небольшим количеством окон.

    — Эдмонд мог позволить себе жить где угодно, — сказал Лэнгдон, когда лифт начал подниматься. — Я все еще не могу поверить, что он нашел пристанище на каком-то чердаке.

    — Да, странный выбор для места проживания, — согласилась Амбра. — Но вы же знаете, что Эдмонд был довольно своеобразным человеком.

    Когда лифт достиг верхнего этажа, они высадились в элегантном холле и поднялись по ещё одной винтовой лестнице к частному владению в самом верху здания.

    — Ну вот, — сказала Амбра, направившись к глянцевой металлической двери без какой-либо ручки или замочной скважины. Этот футуристического вида вход выглядел в этом здании совершенно неуместным и явно был устроен Эдмондом.

    — Вы говорили, что знаете, где он прятал ключ? — поинтересовался Лэнгдон.

    Амбра достала телефон Эдмонда.

    — Видимо, там же, где он прятал всё остальное.

    Она прижала телефон к металлической двери, которая издала три гудка, и Лэнгдон услышал, как в положение открывания сдвигаются несколько ригелей. Амбра убрала телефон в карман и распахнула дверь.

    — Только после вас, — сказала она претенциозно.

    Лэнгдон переступил порог в слабо освещённую прихожую, стены и потолок которой были из светлого кирпича. Пол был каменный, а воздух казался спёртым.

    Когда он прошел через лестничную площадку в открытое пространство за ее пределами, то оказался лицом к лицу с массивной картиной, которая висела на задней стене, безупречно подсвеченная светодиодными музейными лампами.

    Увидев это произведение, Лэнгдон остановился как вкопанный.

    — Боже мой, неужели это… оригинал?

    Амбра улыбнулась.

    — Да, я хотела было в самолёте об этом упомянуть, но решила сделать вам сюрприз.

    Потеряв дар речи, Лэнгдон приблизился к шедевру. Полотно было двенадати футов в длину и более четырёх футов высотой — гораздо больше, чем ему запомнилось, когда Лэнгдон увидел его ещё в бостонском Музее изящных искусств. "Я слышал, что оно было продано анонимному коллекционеру, но мне и в голову не приходило, что Эдмонду!"

    — Когда я впервые увидела это в квартире, — сказала Амбра, — то поверить не могла, что Эдмонду интересен этот стиль живописи. но теперь, когда я знаю, над чем он в этом году работал, картина выглядит зловещим образом уместной.

    Лэнгдон кивнул, всё ещё не веря глазам своим.

    Этот знаменитый шедевр был одним из самых значительных произведений французского пост-импрессиониста Поля Гогена — революционного художника, олицетворявшего в конце 19 века движение символизма и во многом проложившего дорогу современному искусству.

    Когда Лэнгдон двигался к картине, его сразу поразило, как подобная палитра Гогена похожа на палитру Каса Мила, смесь природной зелени, коричневого и синего, также изображающих очень натуралистическую сцену.

    Несмотря на занимательные группы людей и животных, изображенных на картине Гогена, взгляд Лэнгдона мгновенно переместился в верхний левый угол — на яркое желтое пятно, на котором было написано название этой работы.

    Лэнгдон прочёл эти слова, не веря глазам своим:

    D’ou Venons Nous / Que Sommes Nous / Ou Allons Nous.

    Откуда мы появились? Кто мы? Куда мы движемся?

    Лэнгдону стало интересно: видимо, тот факт, что Эдмонд сталкивался с этими вопросами ежедневно при возвращении домой, каким-то образом способствовало его вдохновению.

    Амбра присоединилась к стоявшему перед полотном Лэнгдону.

    — По словам самого Эдмонда, он хотел, чтобы эти вопросы его вдохновляли всякий раз, как он входит в дом.

    "Такого не упустишь из виду", — подумал Лэнгдон.

    Увидев, что Эдмонд разместил шедевр на самом видном месте, Лэнгдон подумал, может ли сама картина заговорить о его открытии. На первый взгляд тема картины казалась слишком примитивной для намека на передовое научное открытие. Широкими неровными мазками изображены таитянские джунгли, населенные множеством аборигенов и животных.

    Лэнгдон очень хорошо знал эту картину, и насколько он помнил, Гоген заложил смысл таким образом, чтобы картина «читалась» справа налево, с точностью до наоборот от стандартного французского письма. Таким образом, взгляд Лэнгдона быстро прошелся по знакомым фигурам на полотне, расположенным в обратном порядке.

    На краю справа новорожденный спал на валуне, представляя начало жизни. Откуда мы появились?

    В середине группа людей разных возрастов выполняла повседневные дела. Кто мы?

    И слева, дряхлая старуха сидела одна, глубоко задумавшись, как будто размышляла о своей собственной смертности. Куда мы движемся?

    Лэнгдон удивился, что не подумал об этой картине сразу, когда Эдмонд впервые описал суть своего открытия. Каково наше происхождение? Какова наша судьба?

    Лэнгдон оглядел другие элементы картины: собаки, кошки и птицы, которые, казалось, ничего не делали; статуя примитивной богини на заднем плане; горы, переплетенные корни и деревья. И, конечно же, знаменитая гогеновская «странная белая птица», которая сидела рядом с пожилой женщиной и, по словам художника, представляла «бесполезность слов».

    «Бесполезны или нет, — подумал Лэнгдон, — именно за словами мы сюда пришли. Желательно длиной в сорок семь знаков».

    На мгновение он подумал, может ли необычное название картины относиться непосредственно к искомому паролю из сорока семи букв, но быстрый счет как на французском, так и на английском языке не складывался.

    — Ладно, мы ищем поэтические строчки, — с надеждой сказал Лэнгдон.

    — К библиотеке Эдмонда сюда, — сообщила ему Амбра. Она указала влево, по широкому коридору, который, как видел Лэнгдон, был обставлен элегантной мебелью для дома с вкраплениями различных артефактов Гауди и изображений.

    «Эдмонд живет в музее?» Лэнгдон все еще не мог этого понять. Верхний этаж Каса Мила был не самым лучшим местом для дома, которое он когда- либо видел. Построенный полностью из камня и кирпича, он был по существу сплошным ребристым туннелем — петлей из 270 параболических арок различной высоты, каждая около ярда. Было очень мало окон, и атмосфера казалась сухой и стерильной, по-видимому сильно обработанной для защиты артефактов Гауди.

    — Я присоединюсь к тебе через мгновение, — сказал Лэнгдон. — Для начала, я собираюсь найти уборную Эдмонда.

    Амбра неловко взглянула на вход.

    — Эдмонд всегда просил меня использовать уборную в нижнем вестибюле… он по какой-то причине ревностно охранял тайну ванной комнаты в своей квартире.

    — Это холостяцкая квартира, и, вероятно, в его уборной жуткий беспорядок, и он попросту стеснялся.

    Амбра улыбнулась.

    — Ну, я думаю, это туда. — Она указала в противоположном направлении от библиотеки, по очень темному туннелю.

    — Спасибо. Я быстро.

    Амбра направилась к кабинету Эдмонда, а Лэнгдон пошел в противоположном направлении, пробираясь по узкому коридору — впечатляющему туннелю из кирпичных арок, который напоминал ему о подземном гроте или средневековых катакомбах. Как призрак он двигался по каменному туннелю. В основании каждой параболической арки ряды слабых чувствительных к движению огней освещали его путь.

    Лэнгдон прошел изящное опространство для чтения, небольшое пространство для тренировок и даже буфетную, все перемешалось с различными таблицами отображения рисунков Гауди, архитектурными эскизами и трехмерными моделями его проектов.

    Однако, проходя подсвеченный стол биологических артефактов, Лэнгдон остановился, удивленный содержанием — окаменелостью доисторической рыбы, изящной раковиной-корабликом и извивающимся скелетом змеи. Через мгновение Лэнгдон предположил, что Эдмонд, должно быть, сам устроил этот научный показ, возможно, связанный с изучением происхождения жизни. Затем Лэнгдон увидел аннотацию на корпусе и понял, что эти экспонаты принадлежали Гауди и вторят различным архитектурным особенностям этого дома: рыбные чешуйки — мозаичные узоры на стенах, раковина — закручивающаяся рампа в гараже, а скелет змеи с его сотнями близко расположенных ребер — именно этот самый коридор.

    Сопровождающими на дисплее были скромные слова архитектора:

    «В мире ничего не изобретено, все создано природой.

    Оригинальность — это возвращение к истокам».

    АНТОНИО ГАУДИ

    Лэнгдон опустил взгляд на извилистый коридор с рифлеными сводами и снова почувствовал, что стоит внутри живого существа.

    «Идеальный дом для Эдмонда, — заключил он. — Искусство, вдохновляемое наукой».

    Когда Лэнгдон прошел по первому изгибу змеевидного туннеля, пространство расширилось и включились светильники, реагирующие на движение. Его взгляд сразу же привлек огромный стеклянный выставочный шкаф в центре зала.

    «Подвесная модель», — подумал он, всегда удивляясь этим оригинальным прототипам Гауди. «Подвесная» было архитектурным термином, который относится к кривой, образованной шнуром, свободно висящим между двумя неподвижными точками — как гамак или бархатная веревка, подвешенная между двумя стойками в театре.

    В подвесной модели перед Лэнгдоном десятки цепей были подвешены из верхней части застекленного стенда — в результате длинные отрезки сползали вниз, а затем возвращались назад, образуя безвольноо висящие У- образные формы. Поскольку гравитационное напряжение было инверсией гравитационного сжатия, Гауди мог изучить точную форму, принимаемую естественно висящими под своим весом цепями, и он мог имитировать формы для решения архитектурных задач гравитационного сжатия.

    «Но для этого потребуется волшебное зеркало,» — размышлял Лэнгдон, двигаясь к застекленнному стенду. Как и ожидалось, пол шкафа оказался зеркальным, и когда он вгляделся в отражение, то увидел магический эффект. Вся модель перевернулась с ног на голову, и висячие петли стали парящими шпилями.

    В этом шкафу, как понял Лэнгдон, он увидел перевернутый вид возвышающегося храма Святого Семейства Гауди, чьи мягко покатые шпили вполне возможно были придуманы с использованием именно этой модели.

    Пройдя дальше по коридору, Лэнгдон оказался в элегантном спальном пространстве с антикварной кроватью с балдахином, шкафом из вишневого дерева и инкрустированным комодом. Стены украшали дизайнерские эскизы Гауди, которые как понял Лэнгдон, были скорее музейными экспонатами.

    Единственным художественным экспонатом, добавленным в это помещение, оказалась громадная каллиграфически выполненная цитата над постелью Эдмонда. Лэнгдон прочитал первые три слова и тут же понял, откуда это.

    «Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц!»

    НИЦШЕ

    Слова «Бог умер» были самыми знаменитыми словами, написанными Фридрихом Ницше, известным немецким философом и атеистом 19 века. Ницше был печально известным благодаря своей жесткой критике религии, но в тоже время и благодаря своим размышлениям о науке, в особенности, о теории эволюции Дарвина, который, по его мнению, переносил человечество на грань нигилизма, осознавая тот факт, что жизнь не имела ни какого-либо смысла, ни какой-либо высокой цели, и не дает прямых доказательств существования Бога.

    Глядя на эту цитату над кроватью, Лэнгдон подумал, что, возможно, Эдмонд, несмотря на все его антирелигиозные выпады, мог бы бороться со своей собственной ролью в попытке избавить мир Бога.

    Цитата из Ницше, помнилось Лэнгдону, заканчивалась словами:

    «Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его?»

    Эта смелая идея чтобы человек стал Богом, чтобы убить Бога лежала в основе теории Ницше, и как понял Лэнгдон, возможно, частично объясняла комплексы Бога, испытываемые столь многими гениями новаторских технологий, как Эдмонд. Убивающие Бога… должны быть богами.

    В ходе осмысления этой концепции Лэнгдона настигло еще одно озарение.

    Ницше был не только философом — он был еще поэтом!

    У самого Лэнгдона имелась книга Ницше «Павлин и буйвол», сборник из 275 стихотворений и афоризмов, которые предлагали мысли о Боге, смерти и человеческом разуме.

    Лэнгдон быстро подсчитал знаки в выделенной цитате. Они не подходили, и все же в нем вспыхнул всплеск надежды. Может быть Ницше тот поэт, строчки которого мы ищем? Если да, то найдется ли книга Ницше в кабинете Эдмонда? В любом случае, Лэнгдон попросил Уинстона получить доступ к онлайн-сборнику стихов Ницше и проверить строчки, содержащие сорок семь символов.

    В стремлении вернуться к Амбре и поделиться с ней мыслями Лэнгдон прошел через спальню в видневшуюся за ней туалетную комнату.

    Когда он вошел, зажегся свет и перед ним предстала элегантно обставленная ванная комната с раковиной на пьедестале, отдельной душевой кабиной и туалетом.

    Взгляд Лэнгдона сразу привлек невысокий старинный столик, заваленный туалетными принадлежностями и предметами личной гигиены. Когда он разглядел, что было на столике, то сделал судорожный вдох и отступил.

    О, боже. Эдмонд… нет.

    Стол перед ним выглядел в точности как подпольная нарко-лаборатория. На нем были использованные шприцы, пузырьки с таблетками, пустые капсулы и даже тряпку с пятнами крови.

    У Лэнгдона упало сердце.

    Эдмонд принимал наркотики?

    Лэнгдон знал, что наркотическая зависимость уже стала нормой в наши дни, даже среди богатых и знаменитых людей. О чем тут говорить, если сегодня героин стоил дешевле пива, а люди принимали опиоидные обезболивающие словно ибупрофен.

    Наркотическая зависимость Эдмонда могла бы объяснить его недавнюю потерю в весе, подумал Лэнгдон, прикидывая, не изображал ли он из себя вегана только для того, чтобы оправдать свою худобу и запавшие глаза.

    Подойдя к столу, Лэнгдон взял один из пузырьков, и прочитал наклейку с рецептом, ожидая увидеть там что-то из распространенных опиоидов, таких как Оксиконтин или Оксикодон.

    Но вместо этого прочитал: Доцетаксел.

    Озадачившись, он взял другой пузырек: Гемцитабин.

    «Что это за препараты?» — задал себе вопрос Лэнгдон, беря в руки третий пузырек: флюороурацил. Лэнгдон застыл на месте. Он слышал об этом препарата от коллеги в Гарварде, и ощутил внезапную волну страха. Мгновение спустя он заметил брошюру, валяющуюся среди пузырьков. Ее название гласило: «Замедляет ли веганство рак поджелудочной железы?»

    У Лэнгдона отвисла челюсть, настолько он был ошеломлен.

    Эдмонд не был наркозависимым.

    Он тайно боролся со смертельным раком.

    ГЛАВА 53

    Амбра Видаль стояла в мягком свете чердачного помещения и глаза ее скользнули по книжным стеллажам, расставленным вдоль стен библиотеки Эдмонда.

    «Его коллекция больше, чем мне казалось».

    Эдмонд превратил широкий участок изогнутого коридора в потрясающую библиотеку, построив полки между вертикальными опорами сводов Гауди. Его библиотека оказалась неожиданно большой и ухоженной, особенно учитывая предположительные планы Эдмонда прожить здесь всего два года.

    «Похоже, он переехал навсегда».

    Разлядывая переполненные полки, Амбра поняла, что найти любимые стихи Эдмонда будет гораздо сложнее, чем предполагалось. Когда она продолжала идти вдоль полок, просматривая корешки книг, то не увидела ничего, кроме научных томов о космологии, сознании и искусственном интеллекте:

    «БОЛЬШАЯ КАРТИНА»

    «СИЛЫ ПРИРОДЫ»

    «ПРОИСХОЖДЕНИЯ СОЗНАНИЯ»

    «БИОЛОГИЯ УБЕЖДЕНИЙ»

    «ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ АЛГОРИТМЫ»

    «НАШЕ ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ»

    Она подошла к концу одной секции и шагнула вокруг архитектурного ребра в следующую секцию с полками. Здесь она обнаружила широкий спектр научных тем — термодинамику, начальную химию, психологию.

    Никакой поэзии.

    Заметив, что Уинстон некоторое время молчал, Амбра вытащила сотовый телефон Кирша.

    — Уинстон? Мы все еще на связи?

    — Я здесь, — зазвучал его голос с акцентом.

    — Действительно ли Эдмонд читал все эти книги в своей библиотеке?

    — Я так считаю, да, — ответил Уинстон. — Он был ненасытным потребителем текста и назвал эту библиотеку своей трофейной комнатой знаний.

    — А нет ли здесь, случайно, раздела с поэзией?

    — Единственные известные мне названия — это научно-популярная литература, которую меня просили читать в формате электронной книги, поэтому мы с Эдмондом могли обсудить их содержание. Как я подозреваю, это было скорее упражнение для моего образования, чем для него. К сожалению, у меня нет всей этой коллекции, поэтому единственный способ найти искомое — это физический поиск.

    — Я понимаю.

    — Пока вы ищите, мне кажется, есть одна вещь, которая может вас заинтересовать — последние новости из Мадрида относительно вашего жениха, принца Хулиана.

    — Что происходит? — потребовала Амбра, резко останавливаясь. Ее по- прежнему захлестывали эмоции из=за возможной причастности Хулиана к убийству Кирша. «Нет доказательств, — напомнила она себе. — Ничто не подтверждает, что Хулиан помог внести имя Авилы в список гостей».

    — Только что сообщили, — сказал Уинстон, — что за Королевским дворцом собралась шумная демонстрация. Продолжают поступать доказательства, что убийство Эдмонда было тайно организовано епископом Вальдеспино, вероятно, с помощью кого-то из дворца, может даже принца. Сторонники Кирша теперь пикетируют. Взгляните.

    Смартфон Эдмонда начал показывать видео злобных протестующих у ворот дворца. Один из них нес плакат на английском языке, который гласил: «ПОНТИЙ ПИЛАТ УБИЛ ВАШЕГО ПРОРОКА — ВЫ УБИЛИ НАШЕГО!

    Другие несли расписанные из баллончиков простыни, украшенные однословным боевым лозунгом «jAPOSTAS^A!»*, с логотипом, который в настоящее время копируется с нарастающей частотой на тротуарах Мадрида.

    * Отрекитесь!(исп.)

    Отступничество стало популярным лозунгом для либеральной молодежи Испании. Отрекитесь от Церкви!

    — А Хулиан сделал заявление? — спросила Амбра.

    — В этом-то и проблема, — ответил Уинстон. — Ни единого слова ни от Хулиана, ни от священника, ни от кого во дворце. Продолжительное молчание сделало всех подозрительными. Теории заговора процветают, а национальная пресса пестрит вопросами где вы и почему до сих пор публично не прокомментировали эту критическую ситуацию?

    — Я?! — От этой мысли Амбра пришла в ужас.

    — Вы свидетель убийства. Вы будущая супруга короля и любовь всей жизни принца Хулиана. Народ хочет слышать от вас, что принц Хулиан точно непричастен.

    Нутром Амбра чувствовала, что Хулиан не мог знать об убийстве Эдмонда; когда она подумала про ухаживания, то вспомнила нежного и искреннего человека, поистине наивного и импульсивного романтика, но уж точно не убийцу.

    — Аналогичные вопросы сейчас всплывают о профессоре Лэнгдоне, — сказал Уинстон. — СМИ начали спрашивать, почему профессор исчез без комментариев, особенно после того, как он так заметно выступил в презентации Эдмонда. В нескольких блогах о теории заговора утверждается, что его исчезновение действительно может быть связано с участием в убийстве Кирша.

    — Но это безумие!

    — Тема набирает силу. Теория проистекает из прошлых поисков Лэнгдона о Святом Граале и родословной Христа. По-видимому, салические потомки Христа имеют исторические связи с движением карлистов, а татуировка убийцы…

    — Стоп, прервала его Амбра. — Это полнейший абсурд.

    — И все же другие размышляют о том, что Лэнгдон исчез, потому что сегодня он стал мишенью. Каждый стал «диванным» детективом. В настоящий момент большая часть мира объединяется и хочет выяснить, какие тайны раскрыл Эдмонд… и кто хотел заставить его замолчать.

    Внимание Амбры привлек звук шагов Лэнгдона, бодро приближавшегося по извилистому коридору. Она обернулась, как только он показался из-за угла.

    — Амбра? — позвал он с напряжением в голосе. — Вы знали, что Эдмонд был серьезно болен?

    — Болен? — спросила она пораженно. — Нет.

    Лэнгдон рассказал ей о том, что обнаружил в ванной комнате Эдмонда.

    Амбра была потрясена.

    Рак поджелудочной железы? Вот почему Эдмонд был таким бледным и худым?

    Невероятно, но Эдмонд никому и словом не обмолвился о своей болезни. Только сейчас Амбра поняла, почему он так самозабвенно посвящал себя работе в последние несколько месяцев. Эдмонд знал, что дни его сочтены, и ему просто может не хватить времени.

    — Уинстон, — обратилась она. — Ты слышал что-нибудь о болезни Эдмонда?

    — Да, — ответил Уинстон без колебаний. — Он держал это при себе. Узнав о своем недуге почти два года назад, он тут же кардинально изменил стиль питания, одновременно увеличив интенсивность работы. Он также переехал сюда, на чердак, где он мог дышать воздухом, пропитанным искусством. И Эдмонд тут был защищен от ультрафиолетового излучения: ему необходимо было жить в полумраке насколько это возможно, так как принимаемые им медикаменты повысили его светочувствительность.

    Эдмонду удалось с большим запасом пережить сроки, предсказанные его врачами. Но в последнее время он начал сдавать. Основываясь на эмпирических сведениях по раку поджелудочной железы, которые я собрал по базам данных всего мира, я проанализировал ухудшение состояния Эдмонда и подсчитал, что жить ему оставалось девять дней.

    «Девять дней», — подумала Амбра, одолеваемая чувством вины за то, что подшучивала над Эдмондом по поводу его веганской диеты. Этот человек был болен; он без устали спешил организовать свой последний момент славы, пока его время не ушло. Осознание этого печального обстоятельства только усилило решимость Амбры найти то стихотворение и завершить начатое Эдмондом.

    — Я все еще не нашла ни одной книги со стихами, — сказала она Лэнгдону. — Пока сплошная научная литература.

    — Думаю, поэтом, которого мы ищем, может оказаться Фридрих Ницше, — сказал Лэнгдон и поведал ей о помещенной в рамку цитате над постелью Эдмонда. — Конкретно в этой цитате не сорок семь букв, но из нее явно следует, что Эдмонд был почитателем Ницше.

    — Уинстон, сказала Амбра, — не мог бы ты пройтись по сборнику поэзии Ницше, и выделить те строки, которые содержат ровно сорок семь букв?

    — Конечно, — ответил Уинстон. — Немецкие оригиналы или английские переводы?

    Амбра застыла в неуверенности.

    — Начните с английского, — подсказал Лэнгдон. Эдмонд планировал вводить стихотворные строчки на свой телефон, а на его клавиатуре было бы непросто ввести какие-нибудь немецкие буквы или эсцеты.

    Амбра кивнула. Умная мысль.

    — У меня уже есть результат, — почти сразу сообщил Уинстон. — Я прошерстил около трехсот стихотворений, переведенных на английский, и нашел в них сто девяносто две строчки, которые содержат по сорок семь букв.

    Лэнгдон вздохнул.

    — Так много?

    — Уинстон, — вмешалась Амбра. — Эдмонд охарактеризовал свои любимые стихи как пророчество… предсказание о будущем… которое уже сбылось. Вы нашли что-нибудь соответствующее этому описанию?

    — Простите, — ответил Уинстон. — Я здесь не вижу ничего, что похоже на пророчество. Лингвистически говоря, рассматриваемые строки все извлекаются из более длинных строф и кажутся неполными мыслями. Нужно ли прислать их вам?

    — Их слишком много, — сказал Лэнгдон. — Нам нужно найти бумажную книгу и надеяться, что Эдмонд каким-то образом отметил свою любимую строчку.

    — Тогда я предлагаю вам поспешить, — сказал Уинстон. — Кажется, ваше присутствие здесь уже больше не секрет.

    — Почему вы настаиваете на этом? — требовательно спросил Лэнгдон.

    — По местным новостям говорят, что в Барселонском аэропорту Эль Прат только что приземлился военный самолет и что из него высадились два агента королевской гвардии.

    На окраине Мадрида епископ Вальдеспино чувствовал благодарность за то, что сбежал из дворца, пока вход для него туда не закрыли. Сидя вместе с Хулианом в тесноте на заднем сиденье крошечного «Опель-седана» своего аколита, Вальдеспино надеялся, что принятые кулуарно отчаянные меры помогут ему восстановить контроль над потерянным курсом.

    — Ла-Касита-дель-Принсипи, — приказал Вальдеспино аколиту, когда молодой человек увозил их из дворца.

    Дом принца располагался в уединенном сельском районе в сорока минутах от Мадрида. Скорее особняк, чем дом, он служил в качестве частной резиденции для наследника испанского престола с середины 18 века — уединенное место, где юноши могут быть юношами, прежде чем приступить к серьезному делу по управлению страной. Вальдеспино заверил Хулиана, что удалиться в свой коттедж будет гораздо безопаснее, чем оставаться сегодня во дворце.

    «Вот только в коттежд я Хулиана не повезу,» — решил епископ, окидывая взглядом принца, который пристально смотрел куда-то из окна машины — видимо, глубоко задумавшись.

    Вальдеспино не мог понятть, в самом ли деле принц столь наивен, каким кажется, или подобно отцу Хулиан овладел навыком являть миру только ту свою сторону, которую хотел показать.

    ГЛАВА 54

    Гарса почувствовал, что руки слишком плотно зажали его запястья.

    «Серьезные ребята,» — подумал он, все еще смущенный действиями агентов своей Гвардии.

    — Что, черт возьми, происходит?! — снова потребовал Гарса, когда его люди вышли из собора в ночной воздух на площади.

    Ответа не последовало.

    Когда сопровождающие переместились по широкому пространству к дворцу, Гарса понял, что рядом с передними воротами расположилось множество телевизионных камер и демонстрантов.

    — По крайней мере, отведите меня обратно, — сказал он ведущему его человеку. — Не превращайте это в публичное зрелище.

    Солдаты проигнорировали его просьбу и надавили, заставляя Гарсу идти прямо через площадь. Через несколько секунд голоса за воротами начали кричать, и ярко горящие прожектора повернулись к нему. Ослепленный и вспотевший, Гарса заставил себя принять спокойное выражение лица и высоко поднял голову, когда гвардия провела его в нескольких ярдах от ворот, прямо мимо кричащих операторов и репортеров.

    На Гарсу обрушилась какофония голосов: ему посыпались вопросы со всех сторон.

    — За что вас арестовали?

    — Что вы сделали, господин командующий?

    Причастны ли вы к убийству Эдмонда Кирша?

    Гарса был уверен в том, что агенты проведут его через толпу репортеров, даже не глядя в их сторону, но, к своему ужасу, агенты резко остановились, держа его под обстрелом телекамер. Со стороны дворца, стремительно шагая по площади, к ним приближалась знакомая фигура, одетая в брючный костюм.

    Это была Моника Мартин.

    Гарса не сомневался в том, что она будет просто ошеломлена, увидев его в такой передряге.

    Однако когда Мартин прибыла, она посмотрела на него не с удивлением, а с презрением Охранники силой развернули Гарсу лицом к репортерам.

    Моника Мартин подняла руку чтобы немного успокоить толпу собравшихся, потом вытащила небольшой листок бумаги из кармана. Поправляя очки с толстыми стеклами, она зачитала заявления прямо в телекамеры.

    — Настоящим уведомляю, — начала она, что Королевский дворец арестовывает Командующего Диего Гарсу за убийство Эдмонда Кирша, а также, за попытки впутать в это преступление Епископа Вальдеспино.

    Прежде, чем Гарса мог осознать эти нелепые обвинения, охранники поволокли его к дворцу. Уходя, он мог слышать, как Моника Мартин продолжила свое выступление.

    — Что касается нашей будущей королевы, Амбры Видаль, — произнесла она, — и Американского профессора Роберта Лэнгдона, боюсь, у меня очень тревожные новости.

    Внизу во дворце директор электронной безопасности Суреш Бхалла стоял перед телевизором, прикованный к прямой трансляцией импровизированной пресс-конференции Моники Мартин на площади.

    Она выглядела несчастной.

    Всего пять минут назад в кабинете Мартин раздался личный телефонный звонок. Она разговаривала приглушенным голосом и делала аккуратные пометки. Шестьдесят секунд спустя она появилась и выглядела настолько потрясенной, какой Суреш никогда не видел ее. Без объяснений Мартин обнародовала свои записи прямо на площади, обратившись к средствам массовой информации.

    Независимо от того, были ли ее утверждения точными, одно было наверняка — человек, который заказал это заявление, только что подверг Роберта Лэнгдона очень серьезной опасности.

    «Кто же отдал Монике такое распоряжение?» — удивился Суреш.

    Пока он пытался понять странное поведение координатора по пиару, на компьютер поступил сигнал о входящем сообщении. Суреш подошел, посмотрел на экран и остолбенел, увидев, кто его написал.

    monte@iglesia.org*

    * iglesia — церковь(исп.)

    «Информатор,» — подумал Суреш.

    Это был тот же самый человек, который всю ночь кормил информацией ConspiracyNet. И теперь, по какой-то причине, этот человек напрямую связался с Сурешем.

    Осторожно Суреш присел и открыл электронное письмо.

    В нем говорилось:

    «Я добрался до смс-переписки Вальдеспино.

    Ему есть что скрывать.

    Дворец должен получить доступ к его смс-переписке.

    Незамедлительно».

    Встревоженный Суреш перечитал сообщение и затем удалил его.

    Какое-то время он сидел молча, размышляя над возможными вариантами действий.

    Затем, придя к какому-то решению, быстро сгенерировал мастер-ключ для доступа в королевские апартаменты и, никем не замеченный, проскользнул на лестницу.

    ГЛАВА 55

    С растущим нетерпением Лэнгдон пробежался взглядом вдоль собрания книг, выставленных в коридоре Эдмонда.

    Поэзия… здесь есть какая-то поэзия.

    Неожиданное прибытие Гвардии в Барселону запустило опасные тикающие часы, и все же Лэнгдон был уверен, что время не истекло. В конце концов, как только они с Амброй найдут любимую строчку стихов Эдмонда, им понадобится всего несколько секунд, чтобы войти в телефон Эдмонда и запустить презентацию для всего мира. Как намеревался Эдмонд.

    Лэнгдон взглянул на Амбру, которая была на противоположной стороне коридора, дальше, продолжая искать с левой стороны, а Лэнгдон прочесывал правый.

    — Вы что-нибудь видите?

    Амбра покачала головой.

    — Пока что только наука и философия. Нет поэзии. Нет Ницше.

    — Продолжим искать, — сказал ей Лэнгдон, — возвращаясь к своим поискам. В настоящее время он просматривал раздел фолиантов по истории:

    «ПРИВИЛЕГИИ, ГОНЕНИЯ И ПРОРОЧЕСТВА: КАТОЛИЧЕСКАЯ ЦЕРКОВЬ В ИСПАНИИ»

    «МЕЧОМ И КРЕСТОМ: ИСТОРИЧЕСКАЯ ЭВОЛЮЦИЯ

    КАТОЛИЧЕСКОЙ МИРОВОЙ МОНАРХИИ»

    Названия напомнили ему о темной истории, которой Эдмонд поделился несколько лет назад после того, как Лэнгдон прокомментировал, что Эдмонд для американского атеиста страдал необычной одержимостью Испанией и католицизмом. «Моя мать была испанкой по рождению, — ответил Эдмонд категорически. — И страдающей от сознания своей вины католичкой».

    Когда Эдмонд поделился трагической историей о своем детстве и своей матери, Лэнгдон выслушал ее с большим удивлением. Мать Эдмонда, Палома Кальво, как объяснил программист, была дочерью простых рабочих в Кадисе, Испания. В девятнадцать лет она влюбилась в университетского преподавателя из Чикаго, Майкла Кирша, который был в творческом отпуске в Испании, и забеременела. Наблюдая как избегали других не состоящих в браке матерей в ее строгом католическом сообществе, Палома не видела иного выбора, как принять нерешительное предложение мужчины выйти за него замуж и переехать в Чикаго. Вскоре после рождения сына Эдмонда, мужа Паломы насмерть сбил автомобиль, когда он ехал на велосипеде домой после занятий.

    Castigo divino, так называл это ее отец. Божественное наказание.

    Родители Паломы не позволили своей дочери вернуться домой в Кадис и опозорить их семью. Вместо этого они предупредили, что страшные обстоятельства Паломы — явный признак Божьего гнева и что Царство Небесное никогда не примет ее, если она не посвятит свою душу и тело Христу на всю оставшуюся жизнь.

    После рождения Эдмонда Палома работала горничной в мотеле и пыталась вырастить сына изо всех сил. Ночью в своей бедной квартирке она читала Писание и молилась о прощении, но ее лишения только усубились, а вместе с ними и уверенность в том, что Бог еще не удовлетворил ее покаяние.

    В страхе и позоре, Палома через пять лет убедилась, что самым глубоким актом материнской любви, которую можно показать своему ребенку, это предоставить ему новую жизнь, защищенную от божьего наказания за грехи Паломы. И поэтому она отдала пятилетнего Эдмонда в приют, вернулась в Испанию и ушла в монастырь. Эдмонд больше никогда не видел ее.

    Когда ему было десять лет, Эдмонд узнал, что его мать умерла в монастыре во время религиозного поста. Преодолевая физическую боль, она повесилась.

    — Это неприятная история, — сказал Эдмонд Лэнгдону. — В средней школе я узнал эти подробности, и можно себе представить, как непоколебимая фанатичность матери имеет много общего с моим отвращением к религии. Я называю это «Третьим законом о воспитании детей Ньютона»: для каждого безумия существует равное и противоположное безумие.

    Узнав эту историю, Лэнгдон понял, почему Эдмонд был полон гнева и горечи, когда они встретились в первый год его учебы в Гарварде. Лэнгдон также удивился, что Эдмонд ни разу не жаловался на тяжелое детство. Вместо этого он объявил себя готовым к ранним трудностям, потому что это послужило мощной мотивацией для достижения двух целей детства — во- первых, выбраться из нищеты, а во-вторых, разоблачить лицемерие веры, которая по его мнению разрушила жизнь матери.

    «Успешно достиг обе цели,» — подумал Лэнгдон печально, продолжая просматривать квартирную библиотеку.

    Когда он начал просматривать новую секцию книжных полок, то заметил много знакомых названий, большинство из которых относятся к пожизненным опасениям Эдмонда об опасности религии:

    «УБИЙСТВО БОГА»

    «БОГ НЕ ВЕЛИКИЙ»

    «КАРМАННЫЙ АТЕИСТ»

    «ПОСЛАНИЕ ХРИСТИАНСКОЙ НАЦИИ»

    «КОНЕЦ ВЕРЫ»

    «ВИРУС БОГА: КАК РЕЛИГИЯ ЗАРАЖАЕТ НАШИ ЖИЗНИ И КУЛЬТУРУ»

    За последнее десятилетия книги, пропагандирующие рациональность в отношении слепой веры, вошли в списки безусловных бестселлеров. Лэнгдон должен был признать, что культурный сдвиг от религии стал все более заметным — даже в кампусе Гарварда. Недавно в «Вашингтон пост» была опубликована статья о «безбожии в Гарварде», где сообщалось, что впервые за 380-летнюю историю университета в составе первого курса оказалось больше агностиков и атеистов, чем протестантов и католиков.

    Точно так же в западном мире развивались антирелигиозные организации, отталкиваясь от того, что они считали опасностями религиозных догм — американских атеистов, Фонда свободы от религии, Americanhumanist.org, Международного атеистического альянса.

    Лэнгдон никогда не думал об этих группах, пока Эдмонд не рассказал ему о «Брайтс» — глобальной организации, которая, несмотря на свое часто недооцениваемое имя, одобрила натуралистическое мировоззрение без каких- либо сверхъестественных или мистических элементов. В число членов «Брайтс» вошли такие интеллектуалы, как Ричард Докинз, Маргарет Дауни и Даниэль Деннет. По-видимому, растущая армия атеистов теперь готовила очень сильное оружие.

    Лэнгдон обнаружил книги как Докинса, так и Деннета всего несколько минут назад, когда просматривал раздел библиотеки, посвященный эволюции.

    Классика Докинса «Слепой наблюдатель» решительно бросила вызов телеологическому представлению о том, что люди, похожие на сложные часы, могут существовать только в том случае, если у них есть «создатель». Аналогичным образом, одна из книг Деннетта «Опасная идея Дарвина» утверждала, что естественного отбора достаточно, чтобы объяснить эволюцию жизни и что сложные биологические создания могут существовать без помощи божественного творца.

    «Бог не нужен для жизни, — промелькнула у Лэнгдона мысль на презентации Эдмонда. Вопрос «Откуда мы появились?» неожиданно прозвенел в голове Лэнгдона. — Может это и есть часть открытия Эдмонда? — рассуждал он. — Идея, что жизнь существует сама по себе — без Творца?»

    Разумеется, это понятие прямо противоречило любой крупной теории происхождения, отчего Лэнгдону ещё больше захотелось узнать, на правильном ли он пути. Опять же, идея казалась совершенно недоказуемой.

    — Роберт? — позвала его Амбра сзади.

    Лэнгдон повернулся и увидел, что Амбра закончила поиски со своей стороны библиотеки и покачала головой.

    — Здесь ничего, — сказала она. — Сплошная научная литература. Я помогу тебе искать на твоей стороне.

    — Похоже здесь тоже, — ответил Лэнгдон.

    Когда Амбра перешла на сторону библиотеки Лэнгдона, голос Уинстона затрещал в громкоговорителе.

    — Мисс Видаль?

    Амбра взяла телефон Эдмонда.

    — Да?

    — Вам с профессором Лэнгдоном прямо сейчас нужно кое-что посмотреть, — Только что из дворца прозвучало публичное заявление.

    Лэнгдон быстро подошел к Амбре и стоял рядом с ней и наблюдал, как крошечный экран в руке начал транслировать видео.

    Он узнал площадь перед Королевским дворцом в Мадриде, где на мужчину в форме надели наручники и грубо взяли под стражу четыре агента Королевской гвардии. Агенты развернули заключенного к камере, словно чтобы опозорить перед всем миром.

    — Гарса?! — воскликнул Амбра, — Командующий Королевской гвардией под арестом?

    Камера повернулась и показала женщину в очках в массивной оправе, которая вытащила лист бумаги из кармана своего брючного костюма и приготовилась прочитать заявление.

    — Это Моника Мартин, — произнесла Амбра. — Координатор по связям с общественностью. Что происходит?

    Женщина начала читать, произнося каждое слово ясно и отчетливо. «Королевский дворец настоящим арестовывает командующего Диего Гарсу за его роль в убийстве Эдмонда Кирша, а также попытки вовлечь епископа Вальдеспино в это преступление».

    Лэнгдон почувствовал, как Амбра немного пошатнулась рядом с ним, когда Моника Мартин продолжила читать.

    «Что касается нашей будущей королевы, Амбры Видаль, — сказала PR- координатор зловещим тоном, — и американского профессора Роберта Лэнгдона, боюсь, что у меня несколько тревожные новости».

    Лэнгдон и Амбра обменялись изумленным взглядом.

    «Дворец только что получил от службы безопасности мисс Видаль подтвержденную информацию, — продолжила Мартин, — что сегодня вечером мисс Видаль забрал из Музея Гуггенхайма против ее воли Роберт Лэнгдон. Наша Королевская гвардия находится в полной готовности, координируя действия с местными властями в Барселоне, где по нашим сведениям Роберт Лэнгдон держит в заложниках мисс Видаль».

    У Лэнгдона не было слов.

    «Поскольку это формально классифицируется как ситуация с заложниками, общественность настоятельно призывают помочь властям и сообщать любую информацию о местонахождении мисс Видаль или мистера Лэнгдона. К настоящему моменту у дворца больше нет комментариев».

    Репортеры начали выкричкивать вопросы Мартин, которая резко развернулась и пошла ко дворцу.

    — Это… безумие, — запинаясь проговорила Амбра. — Мои агенты видели, что я покинула музей добровольно!

    Лэнгдон уставился на телефон и пытался понять, что он только что увидел. Несмотря на целый поток вопросов в голове, он совершенно отчётливо осознал один ключевой момент.

    «Я в серьезной опасности».

    ГЛАВА 56

    — РОБЕРТ, я так сожалею. — Темные глаза Амбры Видаль были дикими от страха и вины. — Я понятия не имею, кто стоит за этой лживой историей, но они просто подвергают вас огромному риску. — Будущая королева Испании потянулась за телефоном Эдмонда. — Я сейчас позвоню Монике Мартин.

    — Не звоните мисс Мартин, — раздался голос Уинстона с телефона. — Именно этого добивается дворец. Это уловка. Они пытаются выманить вас, втянуть в контакт и выявить ваше местоположение. Подумайте логично. Два ваших агента Гвардии знают, что вас не похитили, и все же они согласились помочь распространить эту ложь и полететь в Барселону, чтобы охотиться на вас? Ясно, что весь дворец вовлечен в это. И с арестованным командиром Королевской гвардии эти приказы исходят от высшего лица.

    Амбра немного вдохнула.

    — Значит… Хулиан?

    — Неизбежный вывод, — сказал Уинстон. — Принц единственный во дворце, кто имеет право арестовать командующего Гарсу.

    Амбра надолго закрыла глаза, и Лэнгдон почувствовал нахлынувшую на нее волну меланхолии, как будто неопровержимое доказательство участия Хулиана убило только что последнюю оставшуюся надежду, что ее жених был лишь невинным наблюдателем всего этого.

    — Это из-за открытия Эдмонда, — заявил Лэнгдон. — Кто-то во дворце знает, что мы пытаемся показать миру видео Эдмонда, и они отчаянно пытаются остановить нас.

    — Возможно, они думали, что работа закончена, когда заставили замолчать Эдмонда, — добавил Уинстон. — Они не понимали, что есть невыясненные вопросы.

    Между ними повисла неловкая тишина.

    — Амбра, — тихо сказал Лэнгдон, — очевидно, я не знаю вашего жениха, но я сильно подозреваю, что епископ Вальдеспино повлиял на Хулиана в этом вопросе. Помните, что Эдмонд и Вальдеспино разошлись во мнениях до того, как началось событие в музее.

    Она с неуверенностью кивнула.

    — В любом случае, вы в опасности.

    Внезапно они услышали слабый звук сирен, раздавшихся издалека.

    Лэнгдон почувствовал, как его пульс ускорился.

    — Нам нужно срочно найти это стихотворение, — заявил он, возобновив поиски на книжных полках. — Запуск презентации Эдмона является ключом к нашей безопасности. Если она станет достоянием общественности, тот, кто пытается заставить нас замолчать, поймет, что слишком поздно.

    — Верно, — сказал Уинстон, — но местные власти все равно будут охотиться за вами, как за похитителем. Вы не будете в безопасности, пока не побьете дворец в своей игре.

    — Как? — потребовала ответа Амбра.

    Уинстон продолжал без колебаний.

    — Дворец использовал средства массовой информации против вас, но это обоюдоострый меч.

    Лэнгдон и Амбра выслушали, как Уинстон быстро изложил очень простой план, и Лэнгдон согласился, что это мгновенно посеет хаос и замешательство среди нападавших.

    — Я сделаю это, — с готовностью согласилась Амбра.

    — Вы уверены? — осторожно спросил ее Лэнгдон. — Пути для отступления не будет.

    — Роберт, — сказала она, — я вовлекла вас в это, и теперь вы в опасности. Дворец имел наглость использовать средства массовой информации в качестве оружия против вас, а теперь я собираюсь направить его против них.

    — Совершенно верно, — добавил Уинстон. — Взявшие меч от меча и умрут.

    Лэнгдон ушам своим не поверил. Действительно ли компьютер Эдмонда просто перефразировал Эсхила? Он подумал, не уместнее ли процитировать Ницше: «Сражающийся с монстрами должен опасаться, чтобы при этом самому не стать монстром».

    Не успел Лэнгдон возразить, как Амбра пошла по коридору с телефоном Эдмонда в руке. — Найди этот пароль, Роберт! — крикнула она через плечо. — Я скоро вернусь.

    Лэнгдон наблюдал, как она исчезает в узкой башне, чья лестница спиралью поднималась на знаменитую и опасную крышу Каса Мила.

    — Будь осторожней! — крикнул он ей вслед.

    Оставшись один в квартире Эдмонда, Лэнгдон посмотрел на извилистый как змея коридор и попытался понять, что он здесь видел — витрины с необычными артефактами, цитату в раме, провозглашающую, что Бог мертв, и бесценного Гогена, который поставил те же вопросы, что задал Эдмонд миру сегодня вечером: «Откуда мы появились?» «Куда мы движемся?»

    Он пока ничего не нашел, что намекнуло бы на возможные ответы Эдмонда на эти вопросы. До сих пор поиск в библиотеке Лэнгдона дал только один том, который казался потенциально актуальным — «Необъяснимое искусство», книга фотографий таинственных искусственных сооружений, включая Стоунхендж, статуи на острове Пасхи, и растянувшиеся в Наске «рисунки пустыни» — геоглифы, нарисованные на такой массивной скале, что их заметили только с воздуха.

    «Это особо не поможет,» — решил он, и возобновил поиски.

    Сирены на улице выли все громче.

    ГЛАВА 57

    — Не такое уж я чудовище, — заявил Авила, со вздохом облегчения, стоя у грязного писсуара в зоне отдыха на шоссе N-240.

    Рядом с ним стоял водитель «Убера», который дрожал и видимо, слишком нервничал, не в силах помочиться.

    — Вы угрожали… моей семье.

    — Если будете хорошо себя вести, уверяю вас, с ней ничего не случится, — отвечал Авила. — Просто отвезите меня в Барселону, высадите, и мы расстанемся друзьями. Я верну вам бумажник, забуду ваш домашний адрес, и вам больше не придется обо мне вспоминать.

    Водитель смотрел прямо вперед, его губы дрожали.

    — Вы человек верующий, — сказал Авила. — Я видел католический крест у вас на лобовом стекле. И что бы вы ни думали обо мне, вы можете найти успокоение в том, что сегодня делаете божье дело. — Авила закончил мочиться. — Пути Господни неисповедимы.

    Авила отошел и проверил керамический пистолет, засунутый за ремень. Он был заряжен единственной оставшейся у него пулей. Авила не знал, понадобится ли пистолет в тот вечер.

    Он подошел к раковине и пустил воду на ладони, рассматривая набитую на том месте Регентом татуировку, на случай если его схватят. «Излишняя предосторожность,» — подумал Авила, чувствуя себя теперь бесстрастным духом, передвигающимся в ночи.

    Он поднял глаза к грязному зеркалу и ужаснулся своей внешности. Последний раз Авила видел себя одетым в белую форму с накрахмаленныйм воротником и в военно-морской фуражке. Теперь, раздевшись он походил больше на водителя грузовика — надел лишь футболку с треугольным вырезом и одолжил бейсболку у водителя.

    По злой иронии, взъерошенный человек в зеркале напомнил Авиле, как он выглядел во времена пьянства и самонеприятия, наступившие вслед за взрывом, от которого погибла его семья.

    «Я был в бездонной яме».

    Он знал, что поворотным моментом стал день, когда его физиотерапевт Марко обманом убедил его ехать за город встречать «папу».

    Авила никогда не забудет, как подходил к мрачным шпилям пальмарианской церкви, проходил через высокие ворота безопасности и входил в собор через утреннюю мессу, где толпы прихожан стояли на коленях в молитве.

    Через высокие окна из цветного стекла в святилище попадал естественный свет, и воздух сильно пах ладаном. Когда Авила увидел позолоченные алтари и полированные деревянные церковные скамьи, он понял, что слухи о крупном богатстве Пальмарианской церкви оказались правдой. Она была так же красива как любой встречавшийся Авиле собор, и все же он знал, что эта католическая церковь непохожа на любую другую.

    Пальмарианцы — заклятые враги Ватикана.

    Стоя с Марко с задней стороны собора, Авила пристально посмотрел на паству и задумался, как оказалось возможным процветание этой секты после явного щеголяния оппозицией Риму. По-видимому, обвинение пальмарианцами Ватикана в растущем либерализме вызвало отклик у верующих, которые жаждали более консервативной интерпретации веры.

    Ковыляя вдоль прохода на костылях, Авила почувствовал себя несчастным калекой, совершившим паломничество к господу в надежде на чудодейственное средство. Помощник приветствовал Марко и подвел двух мужчин к огороженным сиденьям в самом первом ряду. Приближающиеся прихожане с любопытством наблюдали, кто удостоился такого особого отношения. Авила пожелал, чтобы Марко не убеждал его надевать парадную военно-морскую форму.

    «Я думал, что встречаюсь с папой».

    Авила сел и поднял глаза к главному алтарю, где молодой прихожанин в костюме читал выдержки из Библии. Авила узнал отрывок — Евангелие от Марка.

    «И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши». (Евангелие От Марка 11:25)

    «Больше прощения?» — подумал Авила, нахмурясь. Он вспомнил, как тысячу раз слышал этот призыв от психотерапевтов и монахинь месяцами после террористической атаки.

    Чтение закончилось, и в святилище раздались глубокие аккорды органа. Прихожане одновременно поднялись, и Авила неохотно поднялся на ноги, вздрогнув от боли. Скрытая дверь за алтарем открылась, и появилась фигура, посылая волну восхищения в толпу.

    Мужчине на вид было за пятьдесят — осанистый и царственный, хорошего сложения и с неотразимым взором. На нем была белая сутана, золотая стола, вышитая фашья и украшенная бриллиантами папская митра. Он приближался к пастве с вытянутыми вперед руками; казалось, он парил на пути к центру алтаря.

    — А вот и он, — восхищенно прошептал Марко. — Папа четырнацдатый, Непорочный.

    Он называет себя Папой Иннокентием XIV? Пальмарианцы, как знал Авила, признали легитимность каждого папы вплоть до Павла VI, который умер в 1978 году.

    — Мы как раз вовремя, — сказал Марко. — Он готов начать свою проповедь.

    Папа двинулся к центру поднятого алтаря, обойдя кафедру проповедника и спустился вниз, чтобы стоять на одном уровне с прихожанами. Он поправил свой петличный микрофон, вытянул руки и тепло улыбнулся.

    — Доброе утро, — проговорил он шепотом.

    Паства хором ответила. — Доброе утро!

    Папа продолжал отходить от алтаря, приближаясь к пастве.

    — Мы только что послушали Евангелие от Марка, — начал он, — отрывок, который выбрал я лично, так как этим утром я бы хотел поговорить о прощении.

    Папа приблизился к Авиле и остановился в проходе около него в нескольких дюймах. Он ни разу не посмотрел вниз. Авила с тревогой взглянул на Марко, который ответил ему взволнованным поклоном.

    — Мы все боремся с прощением, — обратился папа к прихожанам. — И это потому, что бывают случаи, когда преступления против нас кажутся непростительными. Когда кто-то убивает невинных людей из-за чистой ненависти, должны ли мы поступать так, как учат нас некоторые церкви, и подставить другую щеку? — В зале установилась мертвая тишина, и папа еще больше понизил голос. Когда антихристианский экстремист взрывает бомбу во время утренней мессы в Севильском кафедральном соборе, и эта бомба убивает невинных матерей и детей, как от нас можно ожидать прощения? Бомбардировка — это акт войны. Войны не только против католиков. Войны не только против христиан. А войны против добродетели… против самого Бога!

    Авила закрыл глаза, пытаясь подавить ужасные воспоминания того утра, и вся ярость и страдания всколыхнули его сердце. Когда его гнев усилился, Авила внезапно почувствовал нежную руку папы на плече. Авила открыл глаза, но папа не смотрел на него. Несмотря на это, прикосновение показалось твердым и успокаивающим.

    — Давайте не будем забывать про наш красный террор, — продолжил папа, не убирая руку с плеча Авилы. — Во время гражданской войны враги божьи сожгли церкви и монастыри Испании, убили более шести тысяч священников и пытали сотни монахинь, заставляя сестер глотать четки перед изнасилованием и бросали их в угольные шахты умирать. — Он сделал паузу, чтобы смысл этих слов дошел. — Такая ненависть со временем не исчезает; наоборот, она гложет, усиливается, готовая развиться снова, подобно раку. Мои друзья, предупреждаю вас, зло поглотит нас всех, если мы не будем бороться силой. Мы никогда не победим зло, если наш боевой клич — «прощение».

    «Он прав, — подумал Авила, убедившись непосредственно в армии, что «мягкость» в отношении дурного поведения лучше всего гарантирует рост преступлений».

    — Полагаю, — продолжил папа, — что в некоторых случаях прощение становится опасным. Когда мы прощаем зло в мире, мы позволяемем злу расти и распространяться. Когда мы реагируем на акт войны актом милосердия, мы поощряем наших врагов совершать дальнейшие акты насилия. Наступают времена, когда мы должны поступить так, как делал Иисус, и насильно перевернуть столы с деньгами и крикнуть: «Этому не бывать!»*

    * И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей, и говорил им: написано, — дом Мой домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников. (Евангелие по Матфею, 21:12–13)

    «Согласен!» — хотел крикнуть Авила, когда паства одобрительно кивнула.

    — Но принимаем ли мы меры? — спросил папа. — Поступает католическая церковь в Риме так, как сделал Иисус? Нет. Сегодня мы противоставляем самому темному злу в мире не что иное, как нашу способность прощать, любить и сострадать. И поэтому мы разрешаем, нет, мы поощряем рост зла. В ответ на неоднократные преступления против нас мы деликатно излагаем наши опасения политически правильным языком, напоминая друг другу, что злым человек является только из-за трудного детства или бедной жизни или от преступлений пострадали его близкие — и поэтому его ненависть не его вина. Я говорю, достаточно! Зло есть зло! Мы все должны бороться в жизни!

    Паства взорвалась спонтанными аплодисментами, чегоо Авила никогда не наблюдал во время католической службы.

    — Сегодня я решил говорить о прощении, — продолжмл папа, все еще держась за плечо Авилы, — потому что сегодня среди нас специальный гость. Я хотел бы поблагодарить адмирала Луиса Авилу за то, что он почтил нас своим присутствием. Он уважаемый и награжденный медалями за службу офицер испанской армии, и он столкнулся с немыслимым злом. Как и все мы, он боролся с прощением.

    Не успел Авила возразить, как папа подробно изложил в ярких деталях борьбу Авилы за жизнь — потерю семьи в результате теракта, злоупотребление алкоголем, и наконец, его неудачную попытку самоубийства. Начальная реакция Авилы была гневом на Марко за нарушение доверия, но теперь, слушая свою собственную историю, он почувствовал странную уверенность в себе. Это стало публичным признанием того, что он дошел до самого дна, но каким-то чудом выжил.

    — Я говорю всем вам, — произнес папа, — что Бог вмешался в жизнь адмирала Авилы и спас его… для более высокой цели.

    При этом пальмарианский папа Иннокентий XIV повернулся и впервые посмотрел на Авилу. Его глубокие глаза, казалось, пронзили душу Авилы, и он почувствовал себя настолько наэлектризованным, как не чувствовал годами.

    — Адмирал Авила, — сказал папа, — я считаю, что трагическая потеря, которую вы пережили, не поддается прощению. Я считаю, что ваш постоянный гнев, ваше праведное стремление к мести нельзя подавить, подставляя другую щеку.

    Так не должно быть! Ваша боль станет катализатором собственного спасения. Мы здесь чтобы помочь вам! Любить вас! Держаться рядом и помогать трансформировать ваш гнев в мощную силу добра в мире! Хвала Богу!

    — Хвала Богу! — эхом отозвалась паства.

    — Адмирал Авила, — продолжал папа, еще более пристально глядя ему в глаза. — Каков девиз «Непобедимой армады»?

    — Pro Deo et patria,* — немедленно ответил Авила.

    * За Бога и отечество(лат.)

    — Да, Pro Deo et patria. За Бога и отечество. Для нас большая честь, что сегодня присутствует заслуженный военно-морской офицер, который так верно служил своей стране. Папа сделал паузу, наклонившись вперед. — Но… как насчет Бога?

    Авила посмотрел в пронзительные глаза мужчины и внезапно почувствовал равновесие.

    — Ваша жизнь не закончилась, адмирал, — прошептал папа. — Ваша работа не выполнена. Вот почему Бог сохранил вам жизнь. Ваша миссия выполнена лишь наполовину. Вы послужили стране, да… но еще не послужили Богу!

    Авила почувствовал как будто его ударила пуля.

    — Да пребудет мир с вами, — провозгласил Папа.

    — С миром принимаем, — ответила паства.

    Авила внезапно оказался в окружении моря доброжелателей, высказывающих невероятную поддержку, которую он никогда не испытывал. Он искал в глазах прихожан любые следы культового фанатизма, которого боялся, но увидел лишь оптимизм, доброжелательность и искреннюю страсть в выполнении богоугодных дел… как раз того, чего ему не хватало, как понял Авила.

    С этого дня с помощью Марко и его новой группы друзей Авила начал свой долгий путь из бездонной ямы отчаяния. Он вернулся к суровым тренировкам, ел полноценную пищу и, самое главное, вновь открыл свою веру.

    После нескольких месяцев, когда его физиотерапия завершилась, Марко подарил Авиле Библию в кожаном переплете, в которой он отметил около десятка цитат.

    Авила перелистнул наугад несколько из них.

    ПОСЛАНИЕ К РИМЛЯНАМ 13:4

    «ибо [начальник] есть Божий слуга, тебе на добро».

    «Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое».

    ПСАЛОМ 94:1

    «Боже отмщений, Господи, Боже отмщений, яви Себя!»

    ВТОРОЕ ПОСЛАНИЕ К ТИМОФЕЮ, ГЛАВА 3

    «Итак переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа»

    — Помните, — сказал ему Марко с улыбкой. — Когда в мире возникает зло, Бог действует на каждого из нас по-разному, проявляя свою волю на земле. Прощение — не единственный путь к спасению.

    ГЛАВА 58

    ConspiracyNet.com

    ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ

    КТО БЫ ВЫ НИ БЫЛИ — РАССКАЖИТЕ НАМ БОЛЬШЕ!

    Сегодня самопровозглашенный гражданский независимый наблюдатель monte@iglesia.org предоставил ошеломляющее количество секретной информации для ConspiracyNet.com.

    Благодарим!

    Поскольку данные «Монте» до сих пор демонстрировали такой высокий уровень надежности и секретного доступа, мы уверенно выдвигаем эту очень скромную просьбу:

    МОНТЕ, КТО БЫ ВЫ НИ БЫЛИ, ЕСЛИ У ВАС ЕСТЬ КАКАЯ-ТО ИНФОРМАЦИЯ О ПРЕРВАННОЙ ПРЕЗЕНТАЦИИ КИРША, ПОЖАЛУЙСТА ПОДЕЛИТЕСЬ!

    #ОТКУДАМЫПОЯВИЛИСЬ

    #КУДА МЫ ДВИЖЕМСЯ

    БЛАГОДАРИМ.

    Все мы здесь на ConspiracyNet

    ГЛАВА 59

    Просматривая несколько заключительных секций библиотеки Эдмонда, Роберт Лэнгдон почувствовал, как надежды тают. Двухцветные полицейские сирены на улице звучали громче и громче, и наконец внезапно остановились прямо перед Каса Мила. Через крошечные окна квартиры Лэнгдон увидел вспышки полицейских мигалок.

    «Мы в ловушке, — осознал он. — И если не найдем состоящий из сорока семи букв пароль, то не сможем выбраться».

    К сожалению, Лэнгдон еще не увидел ни одной книги со стихами.

    Полки в последней секции были глубже остальных и оказывается, на них размещалась коллекция книг большого формата по искусству. Лэнгдон торопливо продвигаясь вдоль стены и просматривая названия, увидел книги, отражавшие страсть Эдмонда к моднейшему и новейшему в современном искусстве.

    СЕРРА… КУНС… ХЕРСТ… БРУГЕРА… БАСКИЯ… БЭНКСИ…

    АБРАМОВИЧ*

    * Имеется в виду Марина Абрамович, югославский мастер перформанса.

    Собрание резко закончилось на серии небольших томов, и Лэнгдон остановился в надежде найти книгу со стихами.

    Ничего.

    Книги здесь являлись комментариями и критикой абстрактного искусства, и Лэнгдон заметил несколько названий, которые Лэнгдон посылал ему просмотреть.

    «НА ЧТО ВЫ СМОТРИТЕ?»

    «ПОЧЕМУ ПЯТИЛЕТНИЕ НЕ МОГЛИ ЭТОГО СДЕЛАТЬ»

    «КАК ПЕРЕЖИТЬ СОВРЕМЕННОЕ ИСКУССТВО»

    «Я все еще пытаюсь пережить его», — подумал Лэнгдон, быстро продолжая движение. Он зашел с другого края, просматривая следующую секцию.

    «Книги по современному искусству», — размышлял Лэнгдон. Едва взглянув, он уже понял, что данная группа книг посвящена более раннему периоду. Во всяком случае, мы возвращаемся к тому периоду, в котором я понимаю искусство.

    Глаза Лэнгдона быстро перемещались вдоль книжных корешков с биографиями и солидными каталогами импрессионистов, кубистов и сюрреалистов, ошеломивших мир между 1870 и 1960 годами и полностью пересмотревших искусство.

    ВАН ГОГ… СЕРА… ПИКАССО… МУНК… МАТИСС… МАГРИТТ… КЛИМТ… КАНДИНСКИЙ… ДЖОНС… ХОКНИ… ГОГЕН… ДЮШАН… ДЕГА… ШАГАЛ… СЕЗАНН… КЭССЕТТ… БРАК… АРП… АЛЬБЕРС…

    Эта секция заканчивалась на последней арке, и Лэнгдон прошел мимо и оказался в последнем разделе библиотеки. Тома здесь были посвящены группе художников, которых Эдмонд в присутствии Лэнгдона любил называть «школой ужасно скучных белых парней» — по существу, все что предшествовало модернистскому движению середины девятнадцатого века.

    В отличие от Эдмонда, именно здесь Лэнгдон почувствовал себя как дома, в окружении старых мастеров.

    ВЕРМЕЕР… ВЕЛАСКЕС… ТИЦИАН… ТИНТОРЕТТО… РУБЕНС… РЕМБРАНДТ… РАФАЭЛЬ… ПУССЕН… МИКЕЛАНДЖЕЛО… ЛИППИ… ГОЙЯ… ДЖОТТО… ГИРЛАНДАЙО… ЭЛЬ ГРЕКО… ДЮРЕР… ДА ВИНЧИ… КОРО… КАРАВАДЖО… БОТИЧЕЛЛИ… БОСХ…

    Несколько футов последней полки занимал большой стеклянный шкаф, запечатанный тяжелым замком. Лэнгдон посмотрел сквозь стекло и увидел старинную кожаную коробку внутри — защитный футляр для массивной антикварной книги. Текст на внешней стороне коробки был едва различим, но Лэнгдону удалось расшифровать заголовок тома внутри.

    «Боже мой, — подумал он, осознавая почему эта книга была спрятана подальше от глаз посетителей. — Она, вероятно, стоит целое состояние».

    Лэнгдон знал о существовании нескольких ранних, более ценных изданий знаменитой работы этого автора.

    «Не удивительно, что Эдмонд инвестировал деньги в книгу,» — подумал он, вспоминая, как Эдмонд когда-то называл этого британского художника «единственным премодернистом с хоть каким-то воображением». Лэнгдон не согласился, но несомненно он понимал особую привязанность Эдмонда к этому художнику. Они оба сделаны из одного теста.

    Лэнгдон присел и вгляделся сквозь стекло на позолоченную надпись на коробке: «Полные работы Уильяма Блейка».

    «Уильям Блейк, — размышлял Лэнгдон. — Эдмонд Кирш девятнадцатого века».

    Блейк был своеобразным гением — плодовитым светилом, чей стиль живописи оказался необыкновенно прогрессивным. Некоторые полагали, что он волшебным образом увидел будущее во сне. Его пропитанные символами религиозные иллюстрации изображали ангелов, демонов, сатану, бога, мифических существ, библейские темы и пантеон божеств из его собственных духовных иллюзий.

    Как и Киршу Блейку нравилось вспупать в спор с христианством, оспаривая его.

    Эта мысль заставила Лэнгдона вскочить.

    Уильям Блейк.

    Он вздрогнул.

    Обнаружение книг Блейка среди великого множества других художников, заставило Лэнгдона упустить один из важных фактов об этом мистическом гении.

    Блейк был не только художником и иллюстратором…

    Он был еще и плодовитым поэтом.

    Лэнгдон на мгновение ощутил учащение пульса. Значительная часть стихов Блейка была написана в поддержку революционных идей, что вполне соответствовало взглядам Кирша. По существу, некоторые наиболее известные афоризмы Блейка из сатанистских работ вроде «Соития рая с адом» будто были сформулированы лично Эдмондом.

    «ВСЕ РЕЛИГИИ ОДИНАКОВЫ»

    «ЕСТЕСТВЕННОЙ РЕЛИГИИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ»

    Лэнгдон теперь вспомнил описание Эдмондом своего любимого стихотворного отрывка. Он сказал Амбре, что это «пророчество». Лэнгдон не знал ни одного поэта в истории, который мог считаться скорее пророком, чем Уильямом Блейком, написавшим в 1790-х годах два темных и зловещих стихотворения:

    «АМЕРИКА: ПРОРОЧЕСТВО»

    «ЕВРОПА: ПРОРОЧЕСТВО»

    У Лэнгдона в библиотеке были обе эти книги — элегантные репродукции рукописей стихов Блейка и сопровождающие их не менее изящные иллюстрации.

    Лэнгдон высмотрел большую кожаную коробку в шкафу.

    Оригинальные издания «Пророчеств» Блейка должны быть опубликованы в виде крупноформатных иллюминированных рукописей.

    Лелея надежду, Лэнгдон присел на корточки перед шкафом, чувствуя, что кожаная коробка вполне может содержать то, ради чего они с Амброй пришли сюда — чтобы найти стихотворение с пророчеством, содержащееся в отрывке из сорока семи символов. Единственный вопрос заключался теперь в том, каким образом Эдмонд отметил свой любимый отрывок.

    Лэнгдон протянул руку и потянул за ручку шкафа.

    Заперто.

    Он взглянул на винтовую лестницу, раздумывая, не подняться ли ему просто наверх, и не попросить ли Уинстона пробежаться по всей поэзии Блейка. Звук сирен сменился отдаленным гулом лопастей вертолета, и голосами на лестничной клетке у входной двери Эдмонда.

    Они уже здесь.

    Лэнгдон посмотрел на шкаф и заметил слабый зеленоватый оттенок современного УФ-стекла музейного класса.

    Он скинул свой фрак и держал его над стеклом, развернулся и без колебаний ударил локтем в стекло. С приглушенным хрустом дверь шкафа разбилась. Осторожно Лэнгдон потянулся через зубчатые осколки, отпирая дверь. Затем он распахнул дверь и осторожно вынул кожаную коробку.

    Еще не успев положить коробку на пол, Лэнгдон понял: что-то тут не так. Коробка была слишком легкой. Получалось, что полное собрание сочинений Блейка почти ничего не весило.

    Лэнгдон поставил коробку и аккуратно открыл крышку.

    Его опасения подтвердились: коробка была пуста.

    Он выдохнул, глядя в пустую коробку. «Где же, черт возьми, книга-ключ Эдмонда?!»

    Лэнгдон уже собирался закрыть коробку, как вдруг увидел кое-что неожиданное, приклеенное скотчем к внутренней поверхности крышки — тонкий картон для заметок цвета слоновой кости с элегантным тиснением.

    Лэнгдон прочитал текст на карточке.

    Затем прочитал его снова в полном недоверии.

    Несколько секунд спустя, он уже мчался по винтовой лестнице вверх, по направлению к крыше.

    В этот самый момент на втором этаже Мадридского Королевского Дворца, директор по электронной безопасности Суреш Балла тихо пробирался по частным апартаментам принца Хулиана. Найдя стенной сейф, он ввел код разблокировки, предназначенный для случаев крайней необходимости.

    Сейф распахнулся.

    Внутри Суреш увидел два телефона — смартфон с безопасной связью, выданный дворцом и принадлежащий принцу Хулиану, и айфон, который по мнению Суреша, принадлежал епископу Вальдеспино.

    Он схватил айфон.

    «Неужто я и вправду это делаю?»

    У него в голове снова возникло сообщение с адреса monte@iglesia.org.

    «Я добрался до СМС-переписки Вальдеспино.

    Ему есть что скрывать.

    Дворец должен получить доступ к его СМС-переписке.

    Незамедлительно».

    Суреш задумался, какие секреты откроются при обнародовании СМС- переписки епископа… и почему информатор решил предостеречь об этом дворец.

    Возможно, он пытается защитить дворец от побочного ущерба?

    Суреш знал: если есть информация, представляющая опасность для королевской семьи, его работа заключалась в доступе к ней.

    Он уже подумал о получении экстренного вызова в суд, но риски с пиаром и промедление сделали это нецелесообразным. К счастью, Суреш имел в запасе гораздо более осторожные и целесообразные методы.

    Держа смартфон Вальдеспино, он нажал кнопку «домой» и экран загорелся.

    Защищено паролем.

    «Да нет проблем».

    — Привет, Сири, — сказал Суреш, держа телефон у самого рта. — Который сейчас час?

    Все еще находясь в режиме блокировки, телефон показывал часы. На экране с часами Суреш запустил последовательность простых команд, выбрав для часов новую временную зону, запросил определение зоны через СМС, добавив фото, а затем, вместо того, чтобы отправить это сообщение, нажал кнопку возврата на домашнюю страницу.

    Клик.

    И смартфон уже разблокирован.

    «Этот простой трюк со взломом делает «ютубу» честь», подумал Суреш, которого позабавило, что владельцы айфонов верят в конфиденциальность, даваемую паролем.

    Теперь имея полный доступ к смартфону Вальдеспино, Суреш отрыл приложение iMessage и приготовился к тому, что ему придется восстанавливать удаленные СМС-сообщения, обращаясь к архивам облачного хранилища iCloud.

    Разумеется, история СМС-переписки епископа в телефоне была абсолютно пустой.

    Не считая одного сообщения — он заметил входящую эсэмэску, поступившую пару часов назад с заблокированного номера.

    Суреш ткнул, чтобы открыть ее, и прочел послание из трех строчек. На мгновение ему показалось, что у него галлюцинация.

    Этого не может быть!

    Суреш перечитал сообщение. Оно полностью доказывало причастность Вальдеспино к немыслимому предательству и обману.

    Не говоря уже о самонадеянности, ошеломленный Суреш подумал, насколько этот старик-епископ чувствовал себя неуязвимым, чтобы отправить такое СМС-сообщение.

    Если это сообщение станет достоянием общественности…

    Суреш вздрогнул от такого предположения и стремительно побежал по лестнице в поисках Моники Мартин.

    ГЛАВА 60

    Когда вертолет EC145 проносился низко над городом, агент Диас смотрел вниз на море огней. Несмотря на поздний час, он видел мерцание телевизоров и компьютеров в большинстве окон квартир, разукрасивших город слабой синей дымкой.

    Весь мир наблюдал за развитием событий.

    Это заставило его нервничать. Он чувствовал, что эта ночь резко вышла из-под контроля, и опасался, что нарастающая критическая ситуация может закончиться печально.

    Агент Фонсека впереди него что-то крикнул и указал вперед. Диас кивнул, сразу заметив свою цель.

    Трудно промахнуться.

    Даже издали трудно было не узнать вращающиеся синие полицейские мигалки.

    Да поможет нам бог.

    Как опасался Диас, Касу Милу оцепили местные полицейские машины. Власти Барселоны отреагировали на анонимный вызов по поводу объявления прессы Моники Мартин из Королевского дворца.

    Роберт Лэнгдон похитил будущую королеву Испании.

    Королевский дворец просит народ оказать помощь в их поимке.

    «Наглая ложь. — Диас знал это. — Своими собственными глазами я видел, что они покидали музей Гуггенхайма вместе».

    Хотя уловка Мартин подействовала, она затеяла невероятно опасную игру. Общественная охота с привлечением местных властей была рискованной — не только для Роберта Лэнгдона, но и для будущей королевы, у которой теперь значительно повысились шансы попасть под перекрестный огонь кучки местных полицейских. Если дворец задался целью обеспечить безопасность будущей королевы, то определенно это делается не таким.

    Командующий Гарса никогда бы не позволил этой ситуации зайти так далеко.

    Арест Гарсы оставался загадкой для Диаса, который нисколько не сомневался в том, что все обвинения против его командира были сфабрикованы от начала и до конца, равно как и против Лэнгдона.

    Тем не менее, Фонсека принял вызов и получил приказы.

    Приказы, отданные минуя Гарсу.

    Когда вертолет приблизился к Каса Мила, агент Диас осмотрелся и понял, что нет безопасного места для приземления. Широкий проспект и угловая площадь перед зданием были заполнены грузовиками прессы, полицейскими машинами и толпой зрителей.

    Диас посмотрел на знаменитую крышу здания — волнистый рисунок восьми наклонных дорожек и лестниц, которые нависли над зданием, и откуда посетителям открывались захватывающие виды Барселоны… а также виды сквозь два зияющих световых колодца здания, каждый из которых уходил на глубину в девять этажей до внутренних дворов.

    Тут негде посадить вертолет.

    В дополнение к вздымающимся склонам и впадинам рельефа поверхность крыши защищали возвышающиеся дымоходы Гауди, напоминающие футуристические шахматные фигуры — часовые в шлемах, которые якобы так впечатлили кинорежиссера Джорджа Лукаса, что он использовал их в качестве моделей для своих угрожающих штурмовиков в «Звездных войнах».

    Диас оглянулся, чтобы осмотреть соседние здания для возможной посадки, но его взгляд внезапно приковало неожиданное зрелище на Каса Миле.

    Маленькая фигура стояла среди огромных статуй.

    Направленные вверх с площади телевизионные софиты осветили забравшегося на перила у края крыши человека, одетого в белое. На мгновение зрелище напомнило Диасу о том, как он видел папу на балконе над площадью Святого Петра, обратившегося к своим адептам.

    Но это был не Папа Римский.

    Это была красивая женщина, одетая в до боли знакомое белое платье.

    Амбра Видаль ничего не видела сквозь яркий свет софитов, но слышала, как вертолет приближается и знала, что время истекает. В отчаянии она наклонилась над перилами и попыталась крикнуть в толпу СМИ.

    Ее слова поглотил рев двигателей вертолета.

    Уинстон предсказал, что телевизионщики на улице направят свои камеры вверх, когда заметят Амбру на краю крыши. Действительно, именно так и произошло, и все же Амбра знала, что план Уинстона провалился.

    «Они не слышат ни слова из того, что я говорю».

    Крыша Каса Мила располагалась слишком высоко над бурлящим движением и хаосом внизу. И теперь грохот вертолета угрожал полностью заглушить все.

    — Меня не похитили! — снова закричала Амбра, набрав побольше воздуха. — Заявление Королевского дворца о Роберте Лэнгдоне было неточным! Я не заложник!

    «Вы — будущая королева Испании, — ранее напомнил ей Уинстон. — Если вы прекратите эту охоту, власти остановятся на своем пути. Ваше заявление создаст полное замешательство. Никто не будет знать, каким приказам следовать».

    Амбра знала, что Уинстон прав, но ее слова потерялись в рокоте винтов над шумной толпой.

    Внезапно небо разразилось громовым воем. Амбра отскочила назад от перил, когда вертолет приблизился и резко остановился, зависнув прямо перед ней. Двери фюзеляжа широко распахнулись, и два знакомых лица пристально посмотрели на нее — агент Фонсека и Диас.

    К ужасу Амбры агент Фонсека поднял какое-то устройство и нацелил прямо ей в голову. На мгновение странные мысли пронеслись у нее голове. Хулиан хочет моей смерти. Я бесплодная женщина. Я не могу дать ему наследника. Убить меня — единственный способ избежать этой помолвки.

    Амбра отшатнулась от угрожающего на вид устройства, сжимая сотовый телефон Эдмонда в одной руке и вытянув для равновесия другую. Но когда она отставила назад ногу, земля как будто исчезла. На мгновение она почувствовала только пустое пространство, где ожидала твердый бетон. Ее тело извивалось в попытке восстановить равновесие, но она почувствовала, как боком катится по короткому лестничному пролету.

    Левым локтем она ударилась о бетон, и рухнула сама мгновение спустя. Тем не менее, Амбра Видаль не испытывала боли. Все ее внимание переключилось на предмет, который вылетел из ее руки — огромный бирюзовый мобильный телефон Эдмонда.

    «О, боже, нет!»

    Она с ужасом наблюдала, как телефон отскочил по бетону, подпрыгивая вниз по лестнице к краю девятиэтажного крутого спуска во внутренний двор здания. Она бросилась к телефону, но он исчез под защитным ограждением, упав в пропасть.

    Наша связь с Уинстоном…!

    Амбра поползла за ним, оказавшись у ограждения как раз в то время, когда телефон Эдмонда упал на красивый каменный пол вестибюля, где с оглушительным треском разлетелся фонтаном мерцающих осколков из стекла и металла.

    В одно мгновение Уинстон исчез.

    Взбираясь по ступеням, Лэнгдон вырвался из лестничного колодца на крышу Каса Мила. Он оказался посреди оглушительного водоворота. Рядом со зданием завис вертолет, а Амбры нигде не было видно.

    Ошеломленный Лэнгдон огляделся. Где она? Он забыл, какая странная эта крыша — кривобокие перила… крутые лестницы… бетонные солдаты… бездонные ямы.

    — Амбра!

    Заметив ее, он почувствовал скачок страха. Амбра Видаль лежала, рухнув на бетон у края светового колодца.

    Когда Лэнгдон помчался вверх и поднялся к ней, пуля резко просвистела мимо его головы и ударилась сзади о бетон.

    Господи! Лэнгдон упал на колени и пополз на нижний этаж, и еще две пули пролетели над его головой. На мгновение он подумал, что выстрелы раздаются из вертолета, но когда взбирался к Амбре, то увидел, как из другой башни, расположенной на противоположной стороне крыши, появилась толпа полицейских с оружием.

    «Они хотят убить меня, — понял он. — Они думают, что я похитил будущую королеву! Ее объявление на крыше, по-видимому, прошло неуслышанным».

    Когда Лэнгдон посмотрел на Амбру всего в десяти ярдах от него, он понял, что ее рука кровоточит. Боже мой, в нее стреляли! Еще одна пуля проплыла над его головой, когда Амбра начала цепляться за перила, которые окружали крутой спуск во внутренний двор. Она изо всех сил пыталась подтянуться вверх.

    — Оставайтесь внизу! — выкрикнул Лэнгдон, пробираясь к Амбре и согнувшись загораживая ее тело. Он поднял глаза на высокие, шлемовидные фигуры штурмовиков, которые усеяли периметр крыши, как молчаливые стражи.

    Наверху раздался оглушительный рев, и вокруг поднялся буйный ветер. Вертолет опускался и парил над огромной шахтой рядом с ними, загоражива линию видимости полиции.

    — jDejen de disparar! — раздался через мегафон голос из вертолета. — jEnfunden las armas!* — Прекратите стрельбу! Сложите оружие!

    Прямо перед Лэнгдоном и Амброй агент Диас присел на корточки рядом с открытой дверью, одной ногой балансируя на полозе, и протягивал им руку.

    — Запрыгивайте! — закричал он.

    Лэнгдон почувствовал как внизу отпрянула Амбра.

    — Быстрей! — заорал Диас, перекрикивая оглушительный рев двигателей.

    Агент указал на безопасные перила светового колодца, призывая подняться на них, схватить его за руку и совершить короткий прыжок через пропасть в парящий вертолет.

    Лэнгодн слишком долго колебался.

    Диас выхватил мегафон у Фонсеки и направил его прямо в лицо Лэнгдону.

    — ПРОФЕССОР, БЫСТРО ПРЫГАЙТЕ В ВЕРТОЛЕТ! — Голос агента прозвучал словно гром. — У МЕСТНОЙ ПОЛИЦИИ ПРИКАЗ СТРЕЛЯТЬ В ВАС НА ПОРАЖЕНИЕ! МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ВЫ НЕ ПОХИЩАЛИ МИСС ВИДАЛЬ! ДАВАЙТЕ ОБА НА БОРТ, ЖИВО — ПОКА НИКОГО НЕ УБИЛИ!

    ГЛАВА 61

    ПОД ЗАВЫВАЮЩИЙ ВЕТЕР Амбра почувствовала, как руки Лэнгдона поднимают ее и направляют к Диасу, протягивающему руку из зависшего вертолета.

    Она была слишком изумлена, чтобы хоть как-то возразить.

    — У нее кровь! — закричал Лэгдон, забравшись на борт вслед за Амброй.

    Внезапно вертолет взмыл ввысь, удаляясь от волнистой крыши и оставляя позади небольшую армию приведенных в замешательство полицейских, которые неотрывно смотрели вверх.

    Фонсека закрыл дверь фюзеляжа и проследовал вперед, к пилотам. Диас скользнул на сиденье рядом с Амброй, чтобы осмотреть ее руку.

    — Это всего лишь царапина, — сказала она безучастно.

    — Я поищу аптечку. — Диас направился в заднюю часть кабины.

    Лэгдон сидел напротив Амбры, повернувшись к ней лицом. Теперь, когда они остались наедине друг с другом, он встретился с ней глазами, и, слегка улыбнувшись, сказал:

    — Я рад, что ты в порядке.

    Амбра слабо кивнула в ответ, и, даже не успела поблагодарить Лэнгдона, как он подавшись вперед, со своего места, начал ей возбужденно шептать на ухо.

    — Кажется, я нашел нашего загадочноо поэта, — воскликнул он. В глазах его теплилась надежда. — Это Уильям Блейк. Вот только экземпляра собрания сочинений не оказалось в библиотеке Эдмонда… но многие стихи Блейка — это пророчества! — Лэнгдон протянул руку. — Дай мне, пожалуйста, телефон Эдмонда, я попрошу Уинстона пробежаться по все работам Блейка и найти в них строчку длиной в сорок семь букв.

    Амбра посмотрела на ладонь, протянутую Лэнгдоном, и почувствовала себя виноватой. Она потянулась и взяла его руку в свою. — Роберт, — сказала она со вздохом, полным сожаления и раскаяния, — у нас больше нет телефона Эдмонда. Я уронила его с крыши здания.

    Лэнгдон посмотрел на нее, и Амбра увидела, что он смертельно побледнел. «Мне жаль, Роберт». Она явно видела, что он изо всех сил пытается переварить эту новость, и понять, насколько далеко от цели отбросила их потеря Уинстона.

    Сидя в кабине пилотов, Фонсека орал в телефон — Подтверждаю! Они оба на борту и в полной безопасности. Готовьте самолет в Мадрид. Я свяжусь с дворцом и дам им знать.

    — Не беспокойтесь! — прокричала Амбра агенту. — Я не собираюсь ехать во дворец.

    Фонсека, прикрыв рукой телефон, повернулся в своем кресле и посмотрел на нее. — Вы определенно должны это сделать. Мой приказ на сегодня — обеспечение вашей полной безопасности. Вы всегда должны быть под моей охраной. И вообще, вам повезло, что я прибыл вовремя, чтобы спасти вас.

    — Спасти?! — требовательно уточнила Амбра. — Если это было спасение, то это было необходимо только потому, что дворец скормил прессе дезинформацию, о том, что якобы профессор Лэнгдон меня похитил, а это, как вы знаете, неправда! Неужели принц Хулиан настолько отчаянный человек, что готов рискнуть жизнью невинного человека? Не говоря уже о моей жизни…

    Фонсека посмотрел на нее и повернулся обратно в своем кресле.

    Диас вернулся только сейчас, держа в руках аптечку.

    — Мисс Видаль, сказал он, садясь рядом с ней. — Пожалуйста поймите, что сегодня наша цепочка субординации немного нарушилась из-за ареста командующего Гарсы. Тем не менее, я хочу вас проинформировать: принц Хулиан никак не причастен к тому, что было сказано собравшимся у дворца журналистам. В реальности, мы даже не можем ручаться, что принц в курсе всего происходящего в данный момент. Мы уже почти час никак не можем с ним связаться.

    — Что? — Амбра уставилась на него. — Где же он?

    — Его текущее местонахождение неизвестно, — ответил Диас, — Но выйдя на связь с нами вечером, он предельно ясно выразился. Принц хочет, чтобы вы были в безопасности.

    — Если это правда, — заявил Лэнгдон, резко отвлекаясь от своих размышлений, — то доставив мисс Видаль во дворец, мы соверши