Сашка (fb2)


Владимир Поселягин
Сашка

Серия «Наши там» выпускается с 2010 года


© Поселягин В. Г., 2017

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2017

© «Центрполиграф», 2017

* * *

Обычный случай для попаданца: ночные воды реки, удары волн о борта белоснежного катера, удочка, шум квока, натянутая сомом леска и внезапный удар грома со вспышкой молнии в чистом звёздном небе, сводящие на нет радость добычи, которую уже удалось подтянуть к борту. Природа бушует или кто-то там на небе свои божественные игры устраивает? С учётом того, что ни облачка, иначе звёзд не увидел бы, второе как-то само приходит на ум, несмотря на закостенелый атеизм.

– Не понял, откуда гром? – удивился мой помощник, а также старший по техобеспечению моего же яхт-клуба.

В прошлом боцман на разных судах, выйдя на пенсию, старик устроился в моём клубе и взял на себя всю техническую оснастку. Я ни разу не пожалел, что взял Пахомыча на работу, вот только он был чисто гражданским специалистом. На флоте срочником служил, но на транспорте, видимо, слышать такие громы ему не приходилось, в отличие от меня.

– Это не гром, – ответил я, разгибаясь, но крепко удерживая леску, намотав её на бортовой фланец, чтобы не резала руки от рывков сома. – Ты что, никогда артиллерийскую канонаду не слышал?

– Так это учения идут?

– Тут нет полигонов. Странно всё. Может, склад загорелся и боезапас рвётся? Так зарево было бы видно. До Москвы километров сорок, никто тут стрелять не будет. Случилось, похоже, что-то.

– О, там зарево, похоже, действительно склады горят.

Я рассмотрел в темноте движение, Пахомыч указывал направление, как вдруг послышался свист, и рядом метрах в ста в воду ухнул снаряд, вызвав неслабый гейзер, чего просто не могло быть. На складах снаряды даже в нашем бардаке со вкрученными детонаторами не хранят. А в небе две новые вспышки, похоже, ещё два снаряда разорвались. Тут послышался схожий свист приближающегося снаряда.

– Наш! – заорал я. – В воду!

Видимо, от рывка сом стал биться сильнее, да и оглушило его первым разрывом, поэтому он, резко дёрнувшись, натянул леску, и мою руку прижало к леерам катера. Я слышал, как с шумом обрушился в воду Пахомыч, он знал, зря я кричать не буду, слышал, как щёлкнуло лезвие моего складного ножа, который я всегда ношу на поясе в чехольчике, но перерезать леску, что прижала мою руку к штырю, не смог. Просто не успел. А говорили, своего снаряда не услышишь. Только вот что странно: склады залпами не горят, а грохот доносился именно в виде залпов. Могу ошибиться, но будто дивизион «Гвоздик» давал полноценной залп. Что же произошло?


Захрипел, боль в груди всколыхнулась, но стала гаснуть, когда я почувствовал тёплую ладошку у себя на лбу. Чёрт, неужели повезло? Выжил? Но с какими потерями? То, что без ранений не обошлось, это ясно, главное, что руки-ноги целы. Остальное переживём и подремонтируем.

– Как ты, Пахомыч, уцелел? – прохрипел я.

Хрипел и сам не узнавал себя. Проведя языком по зубам, удивился ещё больше. Частокол был не мой, ну не мой, и всё. Непривычный, хотя все зубы на месте. Попытка открыть глаза не увенчалась успехом, похоже, на них была повязка. Однако мой вопросительный хрип не пропал даром. Я даже больше скажу: его явно смогли разобрать, хотя вопрос был маловразумительным.

– Мама, Сашка очнулся! – крикнул тот, кто сидел рядом со мной, куда-то в сторону.

Кричали женским, даже девичьим голоском. Звонким, с бархатными нотками.

Со слухом у меня было всё в порядке, скорее, он даже улучшился и стал чуть ли не музыкальным, и только по этому одному крику я понял, что находимся мы в небольшой комнате: не эхо, а нечто подобное отразилось от стен, потолка и, возможно, пола. Но главное – запах, запах жилого дома, пирогов, керосина, чего-то скисшего, вроде квашеной капусты, и забродившего, явно бражки. Так в больнице пахнуть не могло. Ничего лекарственного унюхать я не смог, даже от повязки. Аналитик я был отличный, поэтому сразу стал раскладывать по полочкам всё, что произошло, мне это как-то привычнее – анализ получался более широким и, скажем так, подробным.

Начнём с тела. Оно не моё, сто процентов. Зовут, похоже, Александром, тут попадание, не придётся привыкать, это хорошо. Пока я размышлял, вернее, только начал это делать, на крик отреагировали, да и другие звуки проявились, на которые я ранее как-то не обратил внимания. Вьюжило, похоже, снаружи – слышалось завывание ветра в печной трубе. Кто-то открыл в соседнем помещении дверь, и до меня донеслась морозная свежесть воздуха, но с примесями… Непонятными примесями народного хозяйства. Что-то вроде взопревшей соломы, помёта кур ну и остального, что может быть в сельском хозяйстве. Уже интересно, не знаю, в кого я попал, но то, что снаружи зима, – это понятно отчётливо.

Неизвестный, по-стариковски кряхтя, стал веником отряхивать валенки. О появившемся идеальном слухе я уже говорил? Так вот, оббивал он именно валенки, да и как веником по ним проходил, я тоже расслышал и без труда распознал. Помимо этих звуков было несколько взрослых голосов, но также множество детских. Мне показалось, что их было больше десятка, но я чуть позже разобрался, что гам исходит от пятерых детей до десяти лет от роду… Хотя нет, шестерых. Подала голос ещё одна девочка. Лет двенадцати вроде. Вот от её голоса будто что-то колыхнулось в груди, родное и тёплое. Непонятно. А всё, что непонятно, настораживает.

Так и не дали мне проанализировать моё состояние. Быстро почему-то собрались все, кто находился в этом неизвестном мне здании, как я подозреваю, обычной деревенской избе. Детишки шушукались, недалече агукал ребёнок, но не младенец, за год точно, слишком звуки издавал осмысленные, хотя и непонятные.

Вдруг послышался девичий шепоток:

– А Сашка проснулся?

Голосок слышался откуда-то ниже моего ложа. Да и оно само было несколько непривычным. Мало того что шею колол явно мех, видимо, что-то подстелили под меня, так ещё этот мех подогревался снизу. Я был в лёгком поту. Хм, если бы я не знал, что живу в двадцать первом веке, подумал бы, что лежу на печке на меховой шкуре. Однако и тело другое. Перенос? Вполне возможно, значит, и печка тоже возможна. Пока остановимся на этом, и нужно что-то решать с неизвестными аборигенами. Определиться на местности – что делать. Одно понятно: наилучший выход – это потеря памяти. Я не большой любитель книг, но о попаданцах читать приходилось в редкие моменты, так что тему знал. Тем более что-то давило в левую сторону головы и там чувствовалось заметное онемение со всполохами лёгкой боли. Не обычной головной, а как при травмах или ранениях. В жизни у меня всякое случалось. Плечо ныло, ещё в нескольких местах тянуло.

– Проснулся, – пробормотал я. – Что с моими глазами? Руки-ноги чувствую, уже шевелил ими, а с глазами что?

– Ожил! – Радостный многоголосый гул дал мне возможность и без зрения определить, кто стоит рядом.

Точно – старушка лет близко к семидесяти, старичок, что всё аськал – ась да ась. Женщина лет тридцати пяти по голосу, сыночком меня называла, видимо, это тело ранее принадлежало её сыну. Потом голосок девушки, моей сиделки, примерно лет двадцати, но тут я могу ошибиться. Дальше снова девчонка лет двенадцати, следом две девчушки лет восьми, возможно, погодки. Ещё были мальчишка и две девчушки, возраст не определю, но точно ещё маленькие, а если вспомнить ещё ребёнка в соседнем помещении, получалось, со мной девять детей. Неплохо. Если родные, то мать-героиня девять живёт, без разговоров.

Всё это пронеслось молнией в мыслях, анализ занял секунды две максимум, так что буря объяснений, по-другому это было не назвать, меня не смела. Почувствовав касание на лице, я увидел, как повязку приподнимают на лоб. Свет – о счастье! Свет керосиновой лампы, значит, мой нос не обманул, была лампа, но главное – зрение.

Я был ранен, причём подстрелен бандитами, когда прикрывал нашего раненого участкового Дмитрия Пантелеевича Пахомова. Видимо, когда я задавал вопрос о Пахомыче, его восприняли по отношению к участковому. С тремя ранениями он лежал в своей хате деревеньки, и там сейчас был привезённый из райцентра отцом Сашки врач.

В общем, как я понял, дело было так: Сашка возвращался с охоты на лыжах – двух зайцев взял, сейчас бульончику принесут подкрепиться, второго зайца семье участкового отдали, чтобы раненого главу семьи кормить – и сразу направился на выстрелы. Опытный охотник – ещё бы, отец лесник – сразу вычленил в выстрелах, что стреляют из наганов и ТТ. Последний был только у участкового. Выстрелы слышались на дороге, которая вела к складам леспромхоза. Сашка рванул на помощь и подоспел вовремя. Банда, что налетела на бухгалтерию леспромхоза и взяла кассу, на свою беду, возвращаясь, повстречалась с участковым на узкой лесной зимней дороге. Кто палить первым начал, никто разобрать не смог, но Сашка из своей мелкокалиберной винтовки убил четверых из шести бандитов. У всех аккуратные дырочки в висках. Поляковский почерк. Я уже без особого удивления узнал, что не только по имени схож с бывшим хозяином тела, но и по фамилии. Вот только по отчеству совпадения не было. Отец у Сашки – Кондрат, а у меня – Михаил.

Пятый бандит был участковым застрелен, а вот шестой оказался на удивление упорным, палил не переставая, будто имел с собой вагон патронов. При перестрелке три пули схлопотал участковый. Но он ранен был, ещё когда пешим вышел к саням бандитов, не подозревая, кого несёт ему навстречу. Уже будучи раненным, возницу снять умудрился да лошадь ранить, а тут и Сашка подоспел. Вот с ним чуть хуже. Четыре попадания. Одна в плечо, нужна операция, пулю вынимать, другая по касательной по спине, третья попала в приклад винтовки, разбив его, от удара пули тот приложился по боку, похоже, пара рёбер сломана, ну и самое лёгкое, на мой взгляд, по касательной по голове. Там мелочь, череп цел, но зато можно использовать ранение для имитации амнезии. Вырвав клок волос, пуля улетела, но теперь у меня был железобетонный повод говорить, что никого не помню. Это было правдой, я реально никого вокруг не знал.

Всё это вываливалось таким скопом, что было трудно вычленить что-то членораздельное, но я старался, и даже получалось. Меня ругали, хвалили, пара девчушек всхлипывала, жалея. Старичок одобрительно покряхтывал, старушка кончиком головного платка утирала слёзы. Осматривая всех – не ошибся с количеством, полом и возрастом, – кто столпился у печки, всё же лежал я на печке, негромко спросил у всех присутствующих. Не громко.

– А вы кто?

И мой вроде невинный вопрос вызвал гробовое молчание в избе.


Потянувшись, я нагнулся, подхватил тушку филина и, закрепив её на палке, побежал лёгкой трусцой в сторону нашей деревни. М-да, всё же прижился и акклиматизировался, если это можно так назвать. Было ли тяжело? Было, не скрою, ещё тяжелее было поставить себя, именно так. Все эти месяцы до конца весны только этим и занимался. Совсем недавно отзвенели весенние ручьи и вокруг зацвело.

Добежав до лосиной кормушки, посмотрел следы, отец попросил, он сюда не успевал. Были лоси, под утро, а сейчас время к вечеру. Устроившись в стороне на поваленном дереве, я достал из небольшой котомки остатки обеда и стал ужинать, хотя можно сказать – полдничать. Пока крепкие молодые зубы перемалывали слегка зачерствевший хлеб с салом, перья чеснока и зелёный лук, сорванный сегодня с огорода, я прокручивал в памяти всё с момента попадания в это новое своё тело. Прошлый владелец так и не проявился, и я понял, что не проявится никогда. Но перед уходом он мне много что подарил. Об этом чуть позже.

Так вот, попал я в тело Александра Кондратьевича Полякова, причём, похоже, попал в тот момент, когда он получил по касательной ранение головы. Очнулся я на печке спустя шесть часов. Об этом тоже чуть позже. Семья Поляковых была большой, хотя для местных – обычной. Глава семьи, Кондрат Гаврилович Поляков, – лесник. Мать, Анна Георгиевна Полякова, – счетовод в леспромхозе. Во время нападения банды она была дома, выхаживала простывшую дочь Татьяну, старшего ребёнка в семье – симпатичную дивчину семнадцати лет. В этом году она окончила школу и готовилась поступать по велению отца в сельскохозяйственный техникум в Ленинграде. Теперь всей семьёй её собирали, завтра отъезжаем.

Следующие дети у Поляковых были двойняшки – это Сашка, теперь уже я, и Марина. За последние пять месяцев я уже несколько свыкся, что являюсь именно Сашкой, сыном лесника и лучшим следопытом района. И у меня сестра Марина. Мы очень похожи и так же не различимы по характеру. Мой изменился, это видели все, причём изменился кардинально. Сашка всё же был добряком. В принципе я тоже, но добрым остался только по отношению к семье, а на остальных мне было начхать. С семьёй я свыкся, можно сказать, полюбил, но именно сестра меня выхаживала. Сложные у нас с ней отношения. Говорят, двойняшки, как и близнецы, чувствуют друг друга. Марина, видимо, имела какую-то связь с братом, а тут её не стало. Пришлось приложить немало сил, чтобы стать в семье своим, сблизиться с Мариной. Я её действительно теперь считал родной.

Дальше идут две сестрёнки: девяти лет Валентина и восьми – Лукерья. Второй сын – Дмитрий, семи лет, мелкий пострелёнок, которому до всего есть дело, так что приглядываю за ним, не без этого, обучаю всему, а то в бабском окружении растёт. После братишки ещё три сестрички. Ольга пяти лет, Анька четырёх и Наташа – через пару месяцев два будет. Это ещё не всё, судя по большому животу матери, семейство снова увеличится, и произойдёт это месяца через два. Я думал, при знакомстве с семьёй детей было восемь, но нет, с Татьяной – девять, а с новым ребёнком будет десять.

Помимо них в семействе были бабушка с дедушкой со стороны отца. Дед, Гаврила Иванович, бывший артиллерийский унтер, контуженный в войну. Последствия видны и сейчас. Иногда он замирает и, как в припадке, трясёт головой. Такое бывает в моменты сильных волнений, а так старичок как все, седой да бородатый. Ольга Пафнутьевна, бабушка, мастерица на все руки, и именно на неё было возложено всё хозяйство по дому и присмотр за маленькими. Если бы не Таня и Марина, трудно было бы ей. А так помогают, когда не в школе. В последнее время к этому стали и Валю с Лушей привлекать, взрослеют девчата.

Зимой, примерно за четыре месяца до ранения Сашки, сгорел дом Поляковых. Тогда полдеревни выгорело, лютый ветер был, искры во все стороны летели. Раньше в деревне с два десятка домов было, а теперь всего семь. Хорошо, дом бабушки с дедушкой на окраине стоял, туда и переселились. Земляные полы в хате деда меня до сих пор убивают, а им привычно. Дом разделён на две комнатушки с печкой посередине, она и для обогрева, и для готовки. Именно на ней я очнулся. Как мы в этой избе помещались, сложно сказать, но теперь хоть знаю, что такое «спят друг на друге».

Так вот, всё началось после ранения. Похоже, именно тогда я и был переселён в тело почившего Сашки. Когда очнулся и вдруг выяснилось, что никого не узнаю, в хату в сопровождении отца как раз пришёл врач из больницы, что в райцентре находилась. Он меня осмотрел, опросил и с отцом с печки перенёс на общий кухонный стол. Ему ламп нанесли побольше. Он выгнал почти всех на улицу, дал мне понюхать какой-то дряни и прямо на столе провёл операцию – довольно качественно извлёк пулю, ничего не повредив. Вон, рука в порядке. Он же и упомянул такой диагноз – амнезия. Это я на следующий день узнал, когда очнулся после операции. Доктор часто к нам приходил, а когда я снова стал ходить в школу, то уже ездил к нему на осмотр.

Рассказывать подробно, как я познавал мир, не буду, уточню главное. То, что время не моё, я уже понял: был январь сорок первого года. Тысяча девятьсот сорок первого года. Находились мы в Ленинградской области, в двенадцати километрах от озера Чудского и в шести от реки Нарвы. До школы в районном посёлке Сланцы ходили через лес, это на лыжах шесть километров напрямки, а по дороге все пятнадцать будет. Малые под присмотром бабушки. Родители, как и большая часть жителей, работали в леспромхозе, его склады и контора находились у перекрёстка дорог, в паре километров от нашей деревни. Почему бандиты именно к нам свернули, не скажу, видимо, через деревню хотели проскочить. Один из них, пока мы, раненные, кровью истекали, умудрился уйти с частью добычи. К счастью, довольно быстро у места боя оказался верхом почтальон, он-то и помог участковому, ну и меня по стонам нашёл. На повозку погрузил, распряг мёртвую лошадь, свою завёл – и в деревню.

Я уже смирился с моим перемещением, хотя в первое время злился, и лёгкая тень досады до сих пор иногда поднимается в душе. Сейчас даже интересно всё стало, а в первое время очень тоскливо было и тяжело. На что я променял свою жизнь? У меня вообще всё было в порядке. Я не говорю – хорошо, хотя это определение тоже подходит, просто не люблю так говорить. Порядок – как на флоте, это по мне определение. Да, я сам поднял себя, поднялся, силой, волей и упорством сделал себя. Да и что рассказывать? Жизнь как у всех: родители, семья, школа, армия, Кавказ, вторая чеченская, которую зацепил краем. Всё было. Потом работа, тяжёлая, отказывая себе во многом. Преодолел и этот рубеж. В олигархи не выскочил, да и не нужно мне было, но всё в порядке. Свой яхт-клуб, названный моей же дворовой кличкой «Адмирал». Были причины. Любимая жена. Чего ещё надо? Живи и радуйся. Я именно это и делал, заслужил своим потом и кровью.

О подобном перемещении даже не подозревал. Однако случившегося не изменить, я это отчётливо понял недели через две, когда отходил после операции. Ещё теплилась надежда на возможность возвращения, но её становилось всё меньше и меньше. Как-то внезапно озарило, что всё, назад пути не будет. А так, если я и рефлексовал, то семье старался этого не показывать, мне проще забиться в угол, чтобы пережить всплески эмоций, но не делать этого на людях. Не терплю и не люблю.

Именно тогда я понял: нужно вживаться в этот мир и что-то делать. Как и любой попаданец, имел знания о будущем, а историю я помнил хорошо, имел светлую голову и довольно неплохую память, однако бежать с криками и сообщать об этом… Не знаю, что будет, но если даже поверят, то сидеть где-то взаперти и работать вроде оракула мне не хотелось категорически. Хотя держал в уме как запасной путь в жизни, может, и подойдёт, но только в крайнем случае. Не хочу, чтобы меня постоянно держали под контролем, если даже выдоив на знания, отпустят обратно к семье. Вольная птица – это обо мне.

Рыбаком я был страстным, чего не отнять – того не отнять, но и охотой баловался, не без этого, однако только тут мне открылись новые горизонты. И сейчас стоит рассказать о том, что я всё же получил от Сашки, а это для меня как подарок с небес, и отказываться от него в здравом уме я даже не мыслил. Так вот, у Сашки было умение, хорошо развитое отцом, ну и, видимо, им самим. Это я говорю – умение, но на самом деле это был самый настоящий Дар, подарок с небес, причём в двух направлениях. Первый и, на мой взгляд, самый важный – Сашка был лучшим стрелком нашей области, да и, думаю, соседних тоже. Положить в шестилетнем возрасте мелкокалиберную пулю точно в голову кабану с четырёхсот метров, при том что у его любимой винтовки ТОЗ-8 прицельная дальность едва двести пятьдесят метров, – это нужно иметь огромный опыт и везение, но всё перекрывал тот самый Дар, данный природой. Правда, пуля вреда кабану не нанесла, лишь вырубила ненадолго, потом он, очнувшись, сбежал. Слабая убойная сила. И Сашка постоянно выдавал такие результаты в стрельбе, доказывая, что первый выстрел – не случайность.

Он был не только великолепным стрелком, но и следопытом. Когда я уже со всеми познакомился и заканчивал лечение, отец озаботился, не растерял ли я умения, а к тому моменту я уже отождествлял себя как Сашку. Не сказать, что мимикрировал, скорее просто вживался в роль, и многочисленные сестрёнки и единственный брат мне в этом изрядно помогли. Вот сейчас вспомнил о них – и как будто тёплая волна прошла по сердцу. За эти месяцы они реально стали родными, и я их постараюсь никогда не бросить. По собственной воле, конечно.

Отец был серьёзным бородатым мужиком и, несмотря на большую занятость, находил время пообщаться со мной, поговорить. Когда я начал ходить, тот с одобрением воспринял мои пробежки вокруг нашего участка. Он был большой, метров четыреста. Тропинку в снегу натоптал я серьёзную. А для детворы это было лишь веселье, вдогонку со мной бегали. Отец, когда увидел, лишь одобрительно усмехнулся в бороду и велел переходить на лыжи, а потом и в лес потащил. Хотел понять, растерял я свои навыки или нет. К моему на тот момент огромному удивлению, оказалось, что нет. Пока шли, отец тыкал пальцем в следы, что нам попадались, спрашивал, что это. Проводил таким образом экзамен, и сдал я его блестяще. Вот ведь, да я даже половины животного мира этого района не знал, а тут откуда-то всплывали из глубин, похоже, не моей памяти нужные слова, и я отвечал, и, судя по счастливому лицу отца, отвечал правильно. Причём не только кто прошёл, но и когда и куда. Сам от себя такого не ожидал.

Мы вышли на большую вытянутую поляну, явно возникшую при пожарище. Когда мы покинули дом, отец велел мне взять винтовку, которую я каждый день чистил и осматривал, привыкая, да с десяток патронов. Больше отец выделять для тренировки не хотел. Деревенские мы, один выстрел – одна добыча, и никак иначе. В засаде можно сидеть хоть сутки, но только один выстрел – и без добычи не возвращайся. В чём-то отца я понимал, так что старательно целился. А он с каждым разом уносил мишени всё дальше. На четырёхстах метрах я уже не был уверен в результате. Но попал, три пули – и все в цель. Сам не ожидал. Винтовка была неновая, не сказать что расстрелянная в хлам, но, похоже, скоро и до этого дойдёт, однако всё на месте, ложе крепко держится, так что пока послужит. Да и уж больно удобная она для меня – и лёгкая, чуть больше трёх кило, и ухватистая. Ложе теперь было ореховым, отец выстругал новое из запаса высушенного дерева: моё старое было разбито пулей.

После того дня я уже почти каждый день уходил в лес, тренировался. Сашка отцу был помощником, и я, поначалу получая мелкие задания, вернулся в струю, в которой раньше тот жил. Он был пареньком крепким, тренированным, но как-то однобоко тренированным. Охотник и следопыт. Бой с ножом, которым я владел на уровне армейских знаний, у него не был развит, тут уже я старался. Даже обломок косы превратил в метательный нож и учился, учился и учился. Из леса возвращался редко без добычи. Ну не встречалась. Шёл бы на охоту, то что-нибудь да добыл, а так, выполняя поручения отца, больше знакомился с лесом. Нравилось мне здесь. Отец, когда заново знакомил с лесом, показал границы своего участка. Часть по реке Нарве шла. По весне, когда снег сошёл, мы с отцом уже иногда покидали дом на двое, а то и на трое суток, и уже знал, где можно ходить и где нет. Обширный у отца участок, за день не обойдёшь. Даже болотина в одном месте, с топями.

Навык Сашки в охоте и умении ходить по следу я перенял, причём, судя по довольному виду отца, перенял полностью. Мы не раз загоны устраивали на разную дичь, кабанов или лосей. Я больше загонщиком был. Когда важные люди на охоту к отцу приезжали, он там старшим был, я особо старался на глаза не лезть. Моя добыча в основном была из мелкой дичи – зайцы, лисы, волка пару раз брал, да только повывели их в окрестностях. Кабан уже редкость, всего раз и было, да и крупная пока не для Сашки. Тупо не дотащить до дому, тяжело. К тому же лесники мы больше, а не охотники, чтобы постоянно с дичью возвращаться. Раненое животное добить, из капкана браконьера достать – это да, а чтобы чисто охотиться, то не всегда получалось. Кстати, зайца, что я сегодня взял, как раз из капкана браконьера достал. Капкан же, замаскировав, установил как ловушку, где следы браконьера проходили, чтобы он сам напоролся. Отец такие мои методы не одобрял, более того, ещё и запрещал их, но я всегда действовал по-своему. Капкан мелкий, вряд ли повредит ногу, но намёк лиходею будет ясный.

Вот так я ходил по лесу, сначала на лыжах, потом, когда снег сошёл, уже в крепких сапогах. Кстати, пора менять, уже тесными становились. Не расходишься. Я сейчас в таком возрасте, что рост скачет только так.

По первому Дару, данному Сашке природой, вроде всё, теперь о втором. Музыкальный слух. Я сам в принципе музыку люблю, тем более жена была профессиональная певица, но тут мой уровень вообще подскочил. У Сашки была гитара, подарок отца на одиннадцатилетие, но она сгорела в доме вместе со всем имуществом. Повезло, что крики соседей всё семейство тогда на ноги подняли, и они успели выскочить уже из горевшего дома, кашляя от дыма. Причём в основном в чём мать родила. Так-то семейство у нас, похоже, крепкое было, не сказать, что зажиточное, но крепкое. Ничего из имущества практически спасти не удалось. Сашка вытащил из дома лишь ящик с оружием и патронами. Пока отец выводил из конюшни служебных лошадей и телегу.

В дом деда пришлось вселяться в уже студёные дождливые дни осени. Одеждой и едой помогали другие соседи. Повезло, что при пожаре обошлось без жертв, ожоги у многих были, но никто не погиб. Некоторые семейства-погорельцы покинули деревню, по родственникам разъехались. А сейчас уже от дороги видно шесть новых срубов, стоящих на опорных быках, среди них и наш дом. Отец с охоткой рубил нам новую избу. Я в этом тоже участвовал. У соседей уже под крышу начали подводить, но отец не спешил, и правильно делал. Печник работал внутри и поднимал две печи, кухонную и отопительную. Когда трубы поднимет до нужно уровня, тогда и крышу будем заводить. В этот раз отец твёрдо решил: железную крышу делать, не соломенную, как раньше. Даже с кем-то насчёт кровельного железа смог договориться. Обменом, живых денег в деревне почти не видели. А на обмен было что, отец ведь и бортничеством занимался.

Хорошо, во время пожара погреб и ледник уцелели, было чем прокормиться в студёную зиму. Да и живность дворовая уцелела. Включая собак. А у отца их было пять. Один дворовый пёс, Шарик, в будке на привязи жил, и четыре охотничьи лайки.

Три сейчас с отцом ушли, его второй день нет, а вот одна, молодая сучка, была со мной. Белкой звали. Я сижу и ем, а её нет, непорядок. Уже должна объявиться. Может, что интересное нашла? Действительно нашла, выскочила из-за деревьев и по только-только проклюнувшейся травке рванула ко мне с добычей в пасти. Птичку умудрилась отловить. Так что на мою еду псина не претендовала, улеглась неподалёку и тоже захрустела, изредка отфыркиваясь от перьев.

Так, что-то я отвлёкся. У Сашки, действительно, был второй Дар. Гитара сгорела, но мне уже все уши протрещали, какой тот самоучка, как он хорошо, даже великолепно сам научился играть на гитаре, даже ноты разбирает. Проверить было сложно, несмотря на одарённую жену, сам я в музыке разбирался… скажем так, где попса и где рок, понять смогу, любил, кстати, последний, в остальном всё сложно. А тут Татьяна принесла вдруг гитару. Одолжила у одноклассницы, а та – у брата. На три дня. Я попробовал, так, с большим сомнением, и понял: всё, пропал. Теперь я понимал жену, что это такое. Знаете, как было тяжело отдавать гитару через три дня, но пришлось. Отец тоже не чужд музыки, особенно когда струны не звенели, а пели. Играл я по памяти, причём музыку из своего родного мира, собирая огромное количество слушателей. Необычная для тех она была, заводная. Даже исполнил несколько композиций жены, Екатерины Даниловой, если кто не слышал, Интернет – наше всё. Странно даже, не думал, что по памяти смогу всё исполнить, а ведь смог, и легко. Вот такой был дар у Сашки. Гитару отец реально сейчас не мог позволить, такие траты, мы дом строили, так что это моё дело, сам добуду.

Вживался я в новую роль не сказать что со скрипом, но реально было тяжело, столько экзаменаторов вокруг, пристально следящих за мной, особенно из младших родичей, донося родителям о любом моём странном поведении. Ну да ладно, вжился, благо амнезия помогала сгладить многие углы, да и отец был доволен, главные умения остались, а остальное нарастёт. На ноги встал и быстро пришёл в норму. Для него я мало изменился. Вот мне роль Сашки была не сказать что по нраву, тем более на будущее были огромные планы.

Как я уже говорил, сообщать кому-либо о себе я не хотел категорически, прекрасно понимая, чем это может закончиться, а свободу, даже такую иллюзорную, терять не хотел. И начал по-новому ставить себя. Это было не просто, но постепенно мнение родных и окружающих о себе менял. Всё же я был руководителем, именно руководителем, не только работягой, иначе не поднялся бы, так что по-тихому, не торопя коней, я стал создавать мнение у родни, что не последний человек в семье. Причём достиг довольно заметных успехов, если даже отец со мной советуется относительно постройки дома. Кое-что я знал и действительно давал дельные советы. Так что уважением стал пользоваться даже большим, чем Сашка до меня. Поверьте, это немаловажно для моих планов.

То, что Таня поедет учиться, да не куда-нибудь, а в Ленинград, на семейном совете было решено ещё год назад. Отец, кстати, тоже в Ленинграде учился. Сестра в принципе была не против, хотя сама мне призналась – любила мне поплакаться в жилетку, – что мечтает стать детским врачом, но раз отец сказал в лесохозяйственный техникум, значит, туда и пойдёт. Однако пожар изменил и эти планы: средств, чтобы отправить дочь учиться, у родителей попросту не стало. Именно это и оплакивала Таня: она и учиться хотела, и город посмотреть. Вот тут я и сказал решающее слово, собрав семейный совет: нужно отправлять Таню учиться. Сейчас или никогда, позже будет поздно. Аргументов выложил много. Дед с бабкой были только за. Готовы всё отдать, лишь бы вывести старшую внучку в люди. Отец же с матерью сомневались. Была причина. У матери всего одно выходное платье было, да ещё то, в чём она по дому ходила и на работу, остальное забрал пожар. У Тани вообще одно платье, в школу в нём ходила. Экзамены чтобы сдать, платье матери брала. Так что бедны мы были как церковные мыши. Ну не совсем прямо так, но близко. Всё уходило на постройку дома, а его, кровь из носу, нужно построить до осени. Вон, доски ждём для пола и потолка. Для стропил уже есть. И ведь не скажешь им, что бессмысленно это: не будем мы в нём жить, костьми лягу, а не будем, однако тайну я хранил при себе. В моих планах летом покинуть эти края, причём со всей семьёй и навсегда, но после начала войны. А вот перебраться я планировал в Москву, сложная и долгая дорога предстоит. Однако сначала нужно ко всему этому подготовиться. Этим я и занимался. А пока строились.

Всё же я смог убедить и родителей. Более того, даже уверил, что лично сопровожу Таню до Ленинграда и помогу ей устроиться не только в техникум, но и на такую работу, чтобы было время на учёбу. Стипендию, конечно, никто не отменял, но помогать мы ей фактически не будем, так что на пропитание Таня должна заработать сама, та была согласна даже с этим. Девчонка действительно была боевая, работящая, острая на язык, отличница и аккуратистка. В общем, устрою её и, убедившись, что она освоилась, вернусь обратно. К моменту совета я уже имел некоторый авторитет, все знали, что слов на ветер не бросаю, да и вообще вёл себя серьёзно, поэтому почти неделю шли разговоры, пока отец не дал добро. Ещё убедило их то, что денег нам нужно по минимуму, крохи. Только на дорогу. Дальше Таня, устроившись на работу, начнёт кормить себя сама. Вот еды нам планировали дать побольше. И завтра мы покидаем нашу деревеньку и отправляемся в путь. Отец на телеге добросит нас до райцентра, там посадит на поезд, и дальше двинем в плацкартном вагоне до Ленинграда. В Сланцах, куда мы ходили в школу, была железная дорога, в основном там проходили товарные и грузовые составы, но раз в сутки проходил поезд на Ленинград и обратно. Посёлок был новым, отстроенным не так давно, с десяток лет назад, у месторождения горючего сланца.

Версия с Ленинградом и техникумом – для родителей. Мы же поедем в Москву. Я понимаю, что денег нет, но эту проблему я решу, это как раз в моей компетенции. Так что Москва, медицинский институт, надежда, что Таня переживёт эту войну и станет дипломированным специалистом. А уж родителям я по возвращении объясню, что так надо, найду нужные слова. Не думаю, что мама будет возражать, она как раз одобрит, врач в семье – это хорошо, хотя отец расстроится. Смену себе растил. Кстати, если он думает, что я пойду по его стопам, то зря, я выбрал себе ту же профессию. Не наскоком, после долгих раздумий я тоже решил стать врачом, у меня ведь снова всё будущее впереди, можно выбирать, принимая взвешенное решение. В прошлую свою молодость о будущем я как-то не задумывался, а сейчас ещё как подумал! Взрослый мужик в теле пацана, да и повадки это выдавали, дед не раз задумчиво поглядывал на меня. А так нужная и необходимая профессия. Так что пусть на других надеется, детей у него много, а я пас.

Причина отправиться в Москву – думаю, Танюша возражать не будет, да что не будет, уверен, она и пешком туда согласится идти, лишь бы мечту осуществить – была не только в ней. У меня были свои обстоятельства посетить Златоглавую. Сообщать о себе я не хотел, но вот гложило в груди, томила не то чтобы тоска, но что-то вроде неопределённости. Ну не могу я вот так прикусить язык и молчать. Нужно дать информацию, нужно, но так, чтобы на меня не вышли. Нельзя допустить катастроф с фронтами, блокадой Ленинграда и остальными бедствиями, нельзя. Так что у меня один выход: написать письмо и отправить его не Сталину, а Берии, и если оно до него дойдёт и он поверит в написанное и проверит, то сам решит, передавать его дальше или нет. Правда, как только поймёт, что информация верна, искать меня будут по-серьёзному, но надеюсь, всё же не найдут.

Стряхнув крошки с брюк, я поправил котомку и, встав, подхватив прислонённую к стволу винтовку, направился к дороге, что вела к нашей деревне. Тут до неё близко. Выйду недалеко от места боя, где был ранен, а скорее всего, убит Сашка, – я занял опустевшее место, в этом я уже уверен. Естественно, я тщательно осмотрел место боя, когда более-менее встал на ноги. Меня сюда Димка, братишка, сопроводил. Теперь стало понятно, почему были ранены участковый и Сашка. Не самое удобное место попалось. Бой вёлся со стрельбой практически в упор. В этом месте дорога спускалась в небольшую балку, там сейчас огромная лужа, и выныривала из-за густых кустов, голых из-за зимы. Так что встреча бандитов с участковым была неожиданной для обеих сторон. Так и разгорелся бой. Как объяснил Пахомыч, он пропустил бы их, не сообразив, что это банда, но те первыми стрелять начали. И он достал из кармана полушубка свой ТТ и разрядил магазин. Снег – укрытие плохое, так что получал ранение за ранением, когда подоспел Сашка, и бандиты, решив, что с участковым покончено, переключились на него. Деревья тут заросли густым кустарником, так что, чтобы тщательно и прицельно бить, нужно было выйти на опушку, что свело преимущество винтовки по дальнобойности на нет, и та была почти на равных с револьверами. Бандиты действительно частили, а Сашка стрелял редко и точно. Если бы не берёза, за которой он укрывался – я специально осмотрел её ствол, с десяток пуль засело, – кончили бы пацана, без вариантов. А тот, может, охотник и хороший, но не боец, совсем не боец. Ничего в тактике не понимает. Я пока на месте крутился, с пяток подходящих мест для обороны обнаружил. Кстати, пули я выковырял, отцу на дробь.

Выйдя на дорогу, я обернулся и посмотрел в ту сторону, где за поворотом было место боя, в котором мне в действительности поучаствовать не пришлось, хотя все лавры победителя достались именно мне. А как же, помимо благодарностей от начальника районной милиции мне торжественно была вручена грамота юного помощника милиции и дарственный подарок. Хотелось бы часы, но нет, это был посеребрённый милицейский свисток. Ничего, часы я себе тоже добуду. Редкость в это время они, даже у отца их не было, а вот у участкового были. На дороге я обнаружил знакомую фигуру в длинной тёмно-синей шинели с рядом пуговиц, перетянутой портупеей. Участковый наш оклемался и уже вернулся к службе. Это он, стараясь не забрызгаться и обходя лужи, шагал в сторону деревни. Так что я остановился, вместе дойдём. Белка, сев рядом, прижалась к ноге, и я стал поглаживать ей макушку, отчего псина млела.

Когда участковый подошёл к моему сухому островку, сбивая грязь с сапог, протянул руку, здороваясь. Рукопожатие у него было уверенное и крепкое.

– Смотрю, удачно сходил? – кивнул он на глухаря и на зайца.

– Да, глухаря сам снял, зайца из капкана браконьера достал. Завтра мы с Таней уезжаем в Ленинград, мама решила курицу зарезать, нам в дорогу сварить, но я решил в лес за дичью сходить, так что спас несушку. Повезло, вспорхнул с ветки, снял его на лету, а то пришлось бы на верхушку за добычей лезть, а так сам к ногам упал, Белка принесла.

Молодая псина, услышав своё имя, посмотрела на меня. А мы, общаясь, неторопливо пошли к деревне. Сразу привлекали к себе внимание свежие срубы, на всех велись работы, и до нас доносился перестук топоров. Дом участкового от пожара не пострадал, но он приютил одну из семей на зиму, так что у них тоже было тесно. Сейчас-то полегче, я вон сам перебрался на сеновал, сплю там, закутавшись в толстое одеяло, ночами-то холодало. Да ещё Димка, что хвостиком направился следом за мной, подогревал с одной стороны. А так нормально, свежий воздух, здоровая пища, что ещё нужно организму? Так что тренировки свои я не забросил, и мешок, висевший у нужника, околачивал, и пробежки совершал, совершенствовался, так сказать, физически. Однако и ножом учился работать. Кстати, участковый в этом деле оказался искусным мастером, даже не ожидал, и, заметив мои тренировки, подумал и взял всё в свои руки. Так что за три месяца он мне поставил удары, ну и дал основы. Дальше уже учился я сам, уходя в лес. Тренировал кисти обеих рук и доводил удары до автоматизма. Теперь я мог и защищаться от ножа и выходить с ним против противника, даже нескольких, если только те одного со мной возраста. Со взрослыми тоже можно, но сложнее. Отличный учитель оказался участковый.

А вот с самодельным боксёрским мешком сразу не задалось: начал было учиться наносить удары и сразу заметил снижение точности при стрельбе. В общем, не желая повредить руки и пальцы, бросил это дело и перешёл к захватам и разным броскам, вроде как через бедро. То есть драться учился. Тот же участковый ещё и самбистом оказался, но недоученным, но в драку мне лезть противопоказано, руки могу повредить, чего я не хотел категорически. Так что тут или нож, или винтовка, в обоих случаях у противника никаких шансов. А нож теперь я всегда ношу с собой, даже в школу с ним ходил.

По школе и учёбе скажу так: я в принципе помнил многое из школьной программы своей ещё той жизни, так что, почитав учебники и конспекты, а мы с Мариной сидели за одной партой, смог вернуться в учебную струю. Более того, даже улучшил показатели, Сашка при всех своих плюсах был троечником, а я вышел в отличники.

Экзамены должны быть позже, но я поговорил с директором, ну и, конечно, с сестрой, и та сдала экзамены экстерном, благо сестрица у меня была подготовлена хорошо и училась на «отлично». Я не хотел менять все планы из-за того, что экзамены в школе и последний звонок произойдёт как раз в канун войны. Из-за этого и мы с Мариной сдали экзамены раньше. Сложнее было не договориться с директрисой, а чтобы родители об этом сразу не узнали, а когда узнали, было поздно. Вот так Танька вчера получила аттестат, и мы решили не откладывать наш отъезд в Ленинград. Наши документы с Мариной о школьных оценках за этот год мы получим после моего возвращения. А с Таней мы надеялись успеть к началу работы приёмной комиссии в нужный вуз.

У дома деда мы с участковым расстались, тот направился к себе, а я, открыв калитку и запуская Белку во двор, вошёл на наше подворье. Передав глухаря бабушке, которая сразу потащила его разделывать, прошёл к покосившемуся амбару. Зайца повесил на натянутую верёвку, бабушка им чуть позже займётся. Строения у деда были старыми. Отец ранее планировал снести здесь на подворье всё и отстроить ещё один дом – или Танюше к свадьбе, или уже мне, однако повезло, разобрать ничего не успели и нам было где пережить эту зиму. Во время пожара Сашка вытащил из дома крепкий ящик, оббитый жестью, оружейный. Выбор был тяжёл у парня, и я его понимал. В одной руке ящик волоком тащил, в другой не менее серьёзное богатство – сапоги, которые сейчас на мне. Гитара со всем остальным сгорела. Одежда, что сейчас на мне, это уже или помощь соседей, или родители в райцентре приобрели.

Я подошёл к оружейному ящику, отпер его, достал средства для чистки, занялся винтовкой. Не выглядывая из амбара, через открытую дверцу спросил у бабушки:

– Бабуль, а что, отец уже вернулся? Его двустволка на месте.

– В обед ещё пришёл. Сейчас на стройке, рубит. С топором ушёл и с Егором, помощником своим.

– Понятно.

То, что отец вернулся, было заметно и по лайкам во дворе, Белка сразу к ним рванула. Закончив с чисткой, я узнал, как дела по дому, и пошёл на стройку. Отец обрадовался моему приходу и, вытирая пот со лба, спросил:

– Как сходил?

Рассказав о следах у кормушки, добавил, что достал живого зайца из капкана, но главное – взял глухаря, причём на лету.

– Один патрон потратил?

Вопрос был в тему, патроны отец получал бесплатно по своей линии охотоводства. Но мало, так что приходилось их экономить. А вот гильзы я всегда собирал и убирал в коробку. Отец их сдавал.

– Да, один. Зайца ножом добил.

– Заяц – это хорошо. Поделимся с соседями, а то давно они мясным не питались. Понемногу, но всем на похлёбку хватит. Домашнюю живность сейчас все берегут.

– Танька где? – спросил я.

– Как утром ушла в Сланцы, так и не возвращалась. До вечера не жди, с подружками прощается. Когда ещё увидятся!

– Если вообще увидятся, – пробормотал я себе под нос.

– Что? – не расслышал отец.

– Да так, я о своём. Есть чем помочь?

– Да, давай кирпичи поднимать будем, печник, дядя Фёдор, будет трубу отопительной печки выводить, печь-то почти готова. Второй завтра займётся.

Отец спускал вниз на верёвке что-то вроде мешка, я укладывал туда кирпичи, штук по четыре-пять, и он поднимал их наверх. И печник начал поднимать трубу. Отец надеялся за пару дней закончить, и можно крышу подводить. Это уже без меня – нас с Таней ждёт дальняя дорога и далёкая столица. Но об этом пока никто не знал.


Сегодня рано утром отец отвёз нас на повозке в райцентр, в Сланцы, и посадил на поезд. И вот ближе к полудню состав прибыл в Ленинград. Как только поезд, скрипя тормозами, встал у перрона, я протиснулся мимо проводницы и вышел наружу. Тут же развернулся, взял два наспинных мешка из рук сестрички и, положив их у ног, подал ей руку. Мы вышли из здания вокзала, где я не без интереса осмотрелся. Причём и Танюху осмотрел, сравнивая с другими девицами. Сестра у меня фигуристая, это бросалось в глаза, красивая, курносая, с чёрными вьющимися волосами. Мы были похожи, сразу понятно – брат и сестра.

На улице я достал из мешка свою слегка лысоватую щётку и стал счищать с себя пыль и грязь. Это один мужик, ещё протискиваясь по коридору вагона, хорошо так прошёлся по моей куртке мешком, что нёс на плече. Проблема была в том, что мешок был испачкан во влажной глине, а её не так просто удалить.

– Стирать надо, – пробормотала Таня, помогая мне.

В это время к нам подошёл тот самый мужик и, приложив руку к сердцу, искренне сказал:

– Ещё раз извините, даже не знаю, как так получилось.

– Да ладно, бывает, – успокоил я его. – Вы только скажите, чего вы такое несли влажное и грязное?

– Саженцы. Персиковые саженцы.

– На север персиковые саженцы? Да вы авантюрист, – усмехнулся я.

– У меня брат селекционер, вот и привёз ему. Уже отдал. Он меня ждёт, так что пойду. Ещё раз извините.

Мужик ушёл, а я осмотрел куртку и вздохнул. Её мне подарили родители месяц назад на наше с Мариной двенадцатилетие, и она у меня одна, в ней я и в школу ходил, и по лесу, охотясь, так ещё за два дня до нашего путешествия мама её постирала. А дед с бабкой кепку презентовали, без головного убора тут не ходили. Стиль деревенский был такой. Кепка тоже при мне, уже как-то свыкся с ней.

– Да не вертись ты, – сердито сказала Таня.

Поглядывая по сторонам, я рассматривал машины. Хм, машину в этой жизни третий раз я увидел, как раз когда мы к райцентру ехали, нас полуторка обогнала. Ещё одна была в леспромхозе, но она там редко бывала, постоянно в разъездах. Ещё один раз приезжал развозной фургон, передвижная лавка на базе ЗИСа, шофёры его ещё ласково называли «Захаром». А тут машин хватало.

Заметив, как нас с интересом рассматривает девушка лет пятнадцати, что проходила мимо вокзала в компании подружек, от которой доносился смех, я прикинул, как выгляжу со стороны. М-да, по одежде мы с сестрой – явная деревня, та это тоже видит и заметно смущается, однако ничего, решим и этот вопрос. А так внешне я смотрелся вполне неплохо. Раньше, ещё в той жизни, я был, скажем так, без особой скромности брутальным мужчиной: невысокий брюнет с постоянной щетиной. Стиль такой. В некотором роде живчик, душа компаний, большой любитель организовывать разные вечеринки, свадьбы и дни рождения, ну и поучаствовать конечно же. Вон как наше с Мариной день рождения справили, до сих пор поминают. Причём с немалой надеждой, что на этом я не остановлюсь. Впечатлил.

Сейчас же у меня было тело мальчишки, сухое и жилистое, я бы даже сказал, тренированное, и не погрешу против истины. Похоже, вырасту я в высокого парня, ведь отец под метр восемьдесят, и дед, а телосложения у нас схожи. А так я снова стал брюнетом, курносый, Таня и Марина говорят – даже красивый. Отрицать не буду – симпатичный. Так что привлекал внимание одноклассниц.

– Всё, что ли? – с нетерпением поинтересовался я.

Таня критично осмотрела меня со всех сторон и кивнула.

– Пятна я не все убрала, тут только стирка поможет, но хоть так, – возвращая мне щётку, ответила она и тут же живо спросила: – Ну что, идём узнавать, какой трамвай идёт до техникума?

– Идём, только не на трамвай, а на другой железнодорожный вокзал. На тот, откуда поезда в Москву идут. Мы едем в Москву, – спокойно ответил я, убирая щётку. – Будешь на врача учиться.

Нужно дать Тане осмыслить эту новость, она ещё ничего не знала, так что если уж шокировать, так сразу. Вот только дополнительного времени ей не потребовалось. Взвизгнув, сестра повисла у меня на шее. С учётом того, что она была выше, получилось у неё это немного комично, но девушка радовалась искренне, и я радовался тоже, что не обманулся в своих ожиданиях.

– Ты сначала сдай документы в приёмную комиссию, потом, главное, сдай экзамены, чтобы тебя приняли, а потом и спасибо говори.

– Ты же знаешь, мне совсем немного не хватило, чтобы стать лучшей ученицей.

– Да, голова у тебя светлая. Но учёба в селе и учёба в городе – разные вещи, придётся тебе поднапрячься.

Сестра была очень возбуждена перспективами, поэтому болтала не умолкая. Тут нам попалась девушка в красивом платье, сестричка посмотрела на неё, сравнила со своим маминым выходным платьем и взгрустнула.

– Ничего, и эту проблему решим, – успокоил я её.

Я спросил прохожих, как добраться до Московского вокзала. Там мы сразу прошли к кассам. Оказалось, московский поезд уже ушёл, следующий по расписанию будет завтра. Подсчитав выданные финансы, я понял, что на два билета до Москвы нам не хватит даже на плацкарт.

– Идём, – позвал я сестру и стал командовать: – Посидишь в буфете, вещи наши посторожишь, а я пробегусь вокруг, осмотрюсь, заскочу на ближайший рынок и заодно с ночёвкой вопрос решу.

Я покинул здание вокзала. Добравшись до рынка, я сперва покрутился по рядам, а потом ушёл чуть в сторону и, достав из кармана семечек, бабушка жарила, стал щёлкать ими, наблюдая за местной жизнью. Идея у меня была проста: отобрать нажитое непосильным трудом у ударников кошелька и ножа. Точнее, у щипачей, карманных воров. Грабить простых обывателей я не хотел, но, если прижмёт, пойду на это, на мне вся семья и Танюша висит, хотя не скажу, что мне это по нраву. Даже совсем не по нраву. А вот воров и подобных им вовсе не жалко. Вот уж кто жаловаться не побежит, идеальные кандидаты в невольные спонсоры.

Или мне не везло, или я не видел карманников на рынке. Тишина и покой, если можно так сказать о рынке. Хотя работы им тут – непаханое поле. А возможно, и действительно не было, это же не крупный рынок, всё на виду, вычислить быстро смогут. Хотя нет, я обратил внимание, что покупатели, расплатившись и убрав кошель, нет-нет да проверяют, на месте ли тот. Это рефлекс. Значит, воруют здесь. Вот только, похоже, у карманников был выходной. Не видел я их, и всё тут. Хм, передо мной была только часть рынка. Не сменить ли место наблюдения, а то так, сидя на одном месте, я слишком привлекаю внимание. Сказано – сделано. Перебравшись на новое место, лузгая семечки, я продолжил наблюдать. Ещё дважды менял место, пока не услышал крик:

– Держи вора!

Сразу возникло какое-то движение. Воришка, мелкий пацанёнок в рваной одежде на голое тело, удирал со всех ног. Причём это не шалопай, что стянул прошлогоднее яблоко с прилавка. Нет, его сопровождало ещё несколько парней постарше, двигаясь по сторонам. Это группа. И когда мелочь на бегу избавился от улики, незаметно передав кошелёк напарнику, продолжая бежать, босые ноги так и мелькали, я довольно улыбнулся. Дождался.

Проследив, как кошель, пройдя несколько рук, оказался под пиджаком неприметного парня лет двадцати, я двинул за ним, при этом и сам проверялся, мало ли кто приметил меня и так же следует за мной. Вроде чисто. Да и парень шёл один, все напарники разбежались. Уверен, встретятся дальше, в своём месте. И этого допустить нельзя. Вот только места, чтобы незаметно его перехватить, обыскать и забрать добычу, я не находил, тот постоянно у людей на виду. Но тут, к моему удивлению, он свернул в один из парков и направился по тропинке через него, явно срезая путь. Я стороной обогнал его, мало ли кто из леса наблюдает, не следует ли кто за курьером. Оказалось, никто не наблюдал. По пути я подобрал большой круглый камень, так что, когда тот прошёл мимо меня, вышел из-за дерева, за которым укрывался, и метнул в него. Попал точно в затылок. Парень без звука рухнул. Только шум падения. Вокруг никого, прохожие мелькали на других тропках – повезло.

Подскочив к парню и поглядывая по сторонам, чтобы не застали на месте, скажем так, преступления, я быстро обыскал его, заодно проверив пульс. Был, хоть и слабый. Похоже, качественно я приложил его, хотя крови на затылке не было. Камень, кстати, откинул подальше за деревья, улика всё же. Обыск мне дал отличную, явно серебряную зажигалку, наручные часы, едва початую пачку папирос «Беломор», которую тоже забрал, сам не курю, но мало ли, пригодится – и собеседника угостить для налаживания разговора, или посыпать табаком след, если от собак придётся уходить. Также в карманах были железная мелочь и рубли банкнотами, не много, всего двадцать. Это, похоже, личные средства вора. Всё это я забрал. Дальше уже с кошелями. Их оказалось два, если и было больше, то, видимо, успел от них избавиться. Но оба были полны, наверное, всю добычу сюда складывал. Хорошо, похоже, они кого-то раздели из богатеньких.

Пересчитывать потом буду, оба кошеля убрал за пояс под куртку. Ножа, даже перочинного, у того не было, что удивило. Не то чтобы мне нож нужен, у самого на руке под мышкой спрятан отличный охотничий нож, просто ради интереса. Лёгкая финка мне тоже пригодилась бы. Последняя надежда найти колюще-режущее – это голенища сапог. Стал ощупывать – и есть, но не нож, а серебряные часы на цепочке. Те, что на животе носят, в форме луковицы. Не поленился и содрал сапоги, это было не трудно, на два размера больше те были. Под подкладкой обнаружилось по три золотые монеты. Вот это, похоже, личный запас воришки. Были ещё документы на парня, он, кстати, не местный, гастролёр, но их я не тронул, а всё стальное забрал.

Парк я покинул так же, не по тропинке, и вернулся к рынку. Он уже сворачивался, вечерело, быстро нашёл бабку, сдававшую комнату, договорился с ней и направился на вокзал за Таней. Уже заметно паникующая моей пропажей сестра обрадовалась моему появлению, и на меня тут же посыпались жалобы и обвинения, что бросил её тут одну. Пришлось посидеть за столиком, пока она бегала в туалет. Ну да, обещал, что часа три не будет, а почти пять прошло. Да у меня и надежда, что всё выгорит, была откровенно слабой, а тут всё сработало, что не могло не радовать. Подсчёты потом, но, похоже, на обустройство в Москве, включая покупку нового гардероба Татьяне, хватит, да и мне на обратную дорогу тоже. Посмотрим, может, и на гитару останется.

Когда сестричка вернулась, то после моего инструктажа подошла к окошку кассы и, отстояв очередь в два человека, приобрела билеты на московский поезд. Сестрицу очень удивило, что у меня нашлись деньги на билеты, какие у меня финансы, выданные отцом, она знала. Однако с вопросами пока не лезла, видимо оставив это на потом.

Подхватив мешки, мы дошли до рынка. Там бабка уже собирала товар, и мы пошли к её домику. Поселила она нас на веранде, пара топчанов там стояла, выдала лоскутные одеяла. Мы поели остатками того, что мама дала на дорогу. Когда Таня умывалась у колодца на огороде участка, я, достав из-за пояса кошели, быстро пересчитав наличку, убрал её в свой мешок, скрутив в валик, а кошели, когда Таня вернулась, вынес в огород и закопал под вишней. Мне лишние улики ни к чему. Часы также убрал в мешок, пока Таню не будем настораживать, откуда у меня всё это взялось. Всё потом, в Москве.

Перед сном, когда мы лежали на топчанах, Таня всё же не удержалась и начала задавать мне вопросы. Мол, почему именно в Москве учиться, хотя и тут можно, и откуда деньги. Про Москву сказал так: столица и есть столица, пусть там осваивается и живёт дальше. Возвращаться не нужно, будет в будущем москвичкой, столичной жительницей. Ну а то, что деньги появились – смог кое-что продать из своей добычи в лесу, до Москвы хватит, как и на обустройство. Таня отметила то, что деньги на билеты до Москвы я дал ей не сразу, на что я пояснил, что как раз продавал часть добычи и средства теперь есть, успокоив её.


Утром мы попрощались с бабушкой и поехали на вокзал. Купили по дороге буханку хлеба, остальное всё своё – большой шмат сала, лук, чеснок, солёные огурцы. Погрузка в вагон, когда подошёл поезд, прошла нормально, наши места – нижняя полка Тане, а я сверху над ней. Я сразу забрался на свою, подложил свой мешок под голову, а Таня стала общаться с молодой семьёй из Ленинграда, которые ехали к друзьям в Москву. С ними был полуторагодовалый малыш. Всё хорошо, но с ребёнком путешествовать – это не то. Ребёнок не как моя младшая сестричка, он орал и ревел постоянно, отчего к нам даже соседи с других мест заглядывали и просили успокоить. Родители уверяли всех, что такое с ним только в поезде.


Ленинградский вокзал Москвы встретил нас суетой спешащих людей.

– Осторожно, – придержал я за руку заметно возбуждённую прибытием сестру, та чуть не попала под багажную тележку, которую толкал носильщик. – Идём за мной.

– Ты так уверенно идёшь, будто всё знаешь, – не могла не поделиться своим наблюдением Таня, торопливо шагая следом, стараясь успеть за моим широким шагом и рассматривая всё вокруг с деревенским любопытством.

Шла она налегке, оба наших заспинных мешка нёс я. Кстати, поменять их надо, слишком много внимания ими привлекаем. Сидоры у пассажиров есть, а вот такие деревенские мешки, как у нас, если и есть, то очень мало. Я всего одного паренька с ним увидел. Тот даже обрадовался, что он не один такой.

Насчёт её замечания – что ж, она права, сам я тамбовский, но до момента попадания в это тело жил именно в Москве. И без красного словца скажу, что знаю её хорошо. Но это ту, будущую Москву, а вот эта мне незнакома, но это не значит, что я буду теряться. Так что энергичным шагом мы покинули здание вокзала и, догнав переполненный трамвай, отходивший от остановки, повисли на приступке в задних дверях. Сестра зеркально повторяла все мои действия, как я велел, так что не потерялась и, улыбаясь, держалась рядом. Но оказалось, трамвай нам был не по пути. Соскочив на следующей остановке и спросив ожидающих, выяснили, какой номер нам нужен и где выходить.

– Смотри, мороженое, – показала сестрёнка жалобными глазами на привезённый прицеп с мороженым. Его как раз устанавливали у края тротуара.

– Пошли, пока очередь не набежала, – кивнул я.

Как мы ни торопились, но в очереди оказались аж пятыми. Ничего, отстояли и с некоторой жадностью и немалым наслаждением поели холодного лакомства.

Тут и трамвай наш показался, так что мы вернулись к остановке, ополоснув руки из армейской фляжки. Отец дал с возвратом. Немного удивительно, но та была стеклянной с деревянной пробкой, как я узнал, обычное дело в армии.

Добравшись до нужной остановки, мы сошли, и я указал сестрице на здание, которое находилось с другой стороны улицы:

– Вот мы и приехали. Разреши представить тебе Второй Московский государственный медицинский институт. Если всё получится, учиться будешь в нём. Теперь вон лавка, посиди да за вещами присмотри, а я пойду узнаю, как работает приёмная комиссия.

Оставив сестрёнку на лавке, я подошёл к входу в здание института. Жизнь там била ключом. Обернулся и, убедившись, что Танюша на месте, прошёл внутрь. Проскользнуть мимо вахтёра удалось без труда. Так же без труда отловил симпатичную студентку и всё, что нужно, узнал от неё. Приёмная комиссия работала последний день. И я заторопился обратно к сестричке. Правда, будет ещё один набор, в конце лета, но, как вы понимаете, ждать его нам не с руки. Да и набор будет, если не наберётся за этот студентов в нужном количестве, в чём я лично сомневаюсь. Конкурс сюда не хилый.

Добежав до скамейки, заторопил её:

– Бери все документы и бегом за мной.

Один мешок за спину, второй в руки – и вперёд, показывать дорогу к нужной аудитории. Таня написала анкету и сдала документы. А поступление для молодёжи из провинции без паспорта – обычное дело. Вместо него пока подошёл комсомольский билет, но это как временная мера. Сотрудники в приёмной комиссии прекрасно знали, что многие, кто приезжал из деревень, не имели подобных документов, их очень неохотно выдавали на руки. Ещё бы, выдашь, так колхозники быстро по городам разбегутся. Такое скрытое рабовладение. Это моё личное мнение. Причём достаточно ужесточённое рабовладение. Ладно бы деньги платили, а то какие-то трудодни. Жили люди в деревнях только за счёт личных хозяйств. Выживали. Нам-то полегче было, однако продуктового налога тоже никто не отменял, сдавали мясо и яйца. Не без этого.

Я как на иголках просидел на скамейке у дверей в аудиторию, пока Танюша общалась с членами приёмной комиссии, а когда она вышла с широкой улыбкой, то сказала, что её школьные оценки произвели благоприятное впечатление, ну и описала, что есть проблема с паспортом. В комиссии ей также сообщили, что общежитие переполнено поступающими, так что я пошёл искать временное жильё.

Проблем со снятием комнаты не было. Я поспрошал людей, прошёл в ближайшие дворы рядом с институтом, вот там бабули и предложили мне нормальное жильё с отдельной комнатой. Оказалось, что хозяева квартиры на днях уехали в экспедицию, геологами были, и их домработница таким образом и подрабатывала. Кстати, сами хозяева не возражали. Уплатил я за неделю вперёд, сказав, что пока не знаю, может, и задержусь. Сообщил, сколько человек будет проживать, ну и оплатил завтраки и ужины, вряд ли мы будем на квартире во время обеда. Старушка-домработница повздыхала, пожелала сестре удачи, так что, осмотрев комнату с двумя кроватями – это была комната домработницы, сама она в хозяйской ночевала, – оставил вещи и поспешил уйти, нужно решать дальнейшие дела.

Что где находилось, я у домработницы спросил, так что до здания отделения милиции добрался быстро. Паспортный стол был уже закрыт, вечер, но дежурный достаточно подробно мне объяснил, что делать. Если сестра поступит, ей дадут временную регистрацию в общежитии, под это дело можно получить и паспорт. Так что завтра с сестрой обязательно сюда. Нужно только справку взять из деканата, что она поступает.

Когда я добежал до улицы, где находился институт, сестра сидела на лавочке. Подойдя, сел рядом.

– Узнала, когда какие экзамены будут?

– Да, вот, записала, – протянула она мне листочек бумаги.

– Надо блокнот с карандашом купить, – рассеянно пробормотал я, изучая, что было написано на листке округлым аккуратным девичьим почерком. – Завтра у тебя весь день занят. Плотно, я смотрю, загрузили. Ладно, без тебя справлюсь.

– Ты комнату снял? Мешков, вижу, нет.

– Снял. Тут недалеко, пару шагов дворами, – ответил я, вставая, и мы направились к нужному дому. – Тебе нужно отдохнуть. Сейчас придём, так что сразу под душ, потом поужинаем и спать. У меня завтра тоже дел много нужно решить.

– Что за дела? – деловито поинтересовалась сестра.

Рассказав её о том, как можно получить паспорт, я также пояснил, что пройдусь в районную больницу, узнаю насчёт набора персонала. Сестре хватит и санитаркой поработать, главное, выбить приемлемый график работы, чтобы совместить работу и учёбу. Тем более учёба не скоро начнётся, это приёмная комиссия сейчас работает, потом экзамены… Я уже всё узнать успел. Но это не всё, официальная работа, с трудовой книжкой, позволяла встать в очередь на комнату, а мне это и надо. Когда из Москвы все побегут при подходе немцев, думаю, получить освободившуюся комнату труда не составит. Иллюзий насчёт квартиры я не питал, вряд ли дадут. Да и насчёт немцев, что дойдут до Москвы, не уверен, были некоторые планы насчёт этого, посмотрим, как дальше история пойдёт.

Таня познакомилась с хозяйкой квартиры, хоть и временно, но та ею была. Нас покормили, сестра осторожно посетила душ, она в нём была впервые, любопытство так и пёрло из неё, потом, надев то же платье, вернулась в комнату. Ну а я в душ пошёл.


Утром Таня направилась в институт, а я, захватив солидную пачку денег и выяснив, где находится нужный магазин, направился туда. Купил не только солидную стопку разных тетрадей, но и чертёжный инструмент, разные писчие принадлежности, карандаши и даже нашёл два медицинских справочника. Помимо всего этого купил небольшой, явно дамский портфельчик на длинном ремне. Светло-коричневый. Вместо школьной сумки будет, стильно и элегантно. Похожие сумочки я видел у студенток в институте. Так что особо выделяться сестра не будет. Это хорошо.

Вернувшись на квартиру, сложил, что по моим прикидкам Тане понадобится, в сумочку, остальное оставил и поспешил к институту. Снова пройти внутрь мне была не проблема, какой сейчас экзамен, знал, нашёл нужную аудиторию и стал терпеливо ждать. Танюша выпорхнула четвёртой, сияя улыбкой. Ещё шире она начала улыбаться, когда я ей сумочку с содержимым подарил. Думаю, не визжала та от радости, потому что народу в коридоре хватало, но затискала от души. Даже как-то неловко для меня: лифчик она не надела, постирала вчера, и он всё ещё сох в ванной. Я, конечно, мужчина в самом расцвете сил, но пока женским полом не интересовался, организм ещё не повзрослел для этого, но понимал: ещё немного, ещё чуть-чуть – и наступит тот счастливый день, которого жду уже не один месяц. Сложно быть взрослым мужиком в теле пацана.

Оставив сестру в институте, – она поспешила к следующей аудитории, деловито инспектируя на ходу содержимое подарка, – я вышел наружу и запрыгнул в трамвай. Оплатив билет, покатил к рынку. Хватит ходить как бомж, ну или деревенский. Внимание привлекаю. Стоит приодеться, чтобы влиться в массы москвичей. Сестру тоже приодел бы, только она занята. Ни одной свободной минуты. Ничего, сдаст экзамены, там посмотрим. Если её примут, задарю.

До вещевого рынка добрался без проблем, это, конечно, не закрытый Черкизовский рынок, но тоже впечатлял. Погулял по рядам. Первым делом присмотрел себе отличный кожаный дорогой чемодан. Он ещё вшитыми ремнями вверху застёгивался. В своей прошлой жизни я уже такой видел, офицерский вроде, но не думал, что они уже сейчас существуют. Картонных и фанерных чемоданов хватало, но я ухватился именно за кожаный светло-коричневого оттенка. Не удивлюсь, если он импортный. Оплатив покупку, поторговался, не без этого, скинув процентов пятнадцать, после чего, держа за ручку – не сказать, что лёгкий чемодан, всё же кожа, – стал обходить ряды. Нужна обувь, причём срочно, сапоги, в которых я сейчас ходил, уже жали, как бы не дошло до кровавых мозолей. У нужного продавца сторговались так: он забирает мои сапоги и с наценкой продаёт свои. Померил, чуть велики, но со временем сядут как надо. Надел их, портянки свежие тут же прикупил, и ударил с продавцом по рукам. Как влитые, нормально. Дальше у соседа сапожника купил отличные городские штиблеты как раз по моей ноге, причём неношенные, а к ним десяток носков. Всё убирал в чемодан. В других рядах купил бельё, три белые майки и трое сатиновых трусов. В другом месте обнаружил отличный костюм для подростка, тёмно-серый, выглаженный, но главное, мне по размеру, не поленился, надел, даже рукава подходили, и осмотрел себя в зеркале – у продавца был небольшой закуток для переодевания. С только что купленными чёрными мужскими туфлями отлично смотрелся.

В принципе на этом всё, мне особо больше ничего и не нужно было, однако, проходя через ряды, не удержался, купил крепкие штаны, для леса, и кожанку, чуть велика по размеру, но на вырост хорошо. Дальше пошёл туда, где посуду продают. Купил небольшую двухлитровую кастрюлю, чугунную сковороду с крышкой, чайник, две кружки, две глубокие и две мелкие тарелки. Нож, несколько вилок, ложек. То есть посуду для Тани. Если она даже не поступит, разных учебных учреждений по Москве хватает, будет поступать в другое. А для жизни посуда всегда требуется.

Когда уже покидал рынок, услышал, как кто-то наигрывает на аккордеоне, причём немилосердно фальшивя, мой идеальный музыкальный слух этого никак перенести не мог. Я поморщился и пошёл в ту сторону, где терзали инструмент. Раз аккордеон есть, то, может, и гитара найдётся? Повезло, продавец занимался продажей именно музыкальных инструментов. Подержанных, правда, но, думаю, и новьё найдётся. Мельком взглянув на толстяка, который выдавливал из аккордеона эти стоны, я посмотрел на продавца – тот морщился не хуже меня – и спросил:

– Гитары есть? Испаночка?

– Есть, две. Командированные привозили из Испании. Хочешь посмотреть?

– А то!

– Только осторожно, не поцарапай.

Продавец передал мне чёрную лакированную гитару и, пристально поглядывая на меня, стал рассчитывать толстяка. Тот брал аккордеон, понравился ему. Когда продавец вернулся, я уже настроил инструмент и взял верхние ноты, проверяя звучание. После чего, поправив ремень, сделал перебор и стал наигрывать очень сложную композицию, услышанную мной ещё в том мире, и я по памяти на слух пытался её воспроизвести, и, что удивительно, практически идеально повторил. Нужно немного доработать, потренироваться, и исполню не хуже реальных музыкантов.

Когда продавец, с немалым интересом слушавший мою игру, вокруг тоже ценители собрались, озвучил цену, мне показалось, я ослышался. Даже демонстративно в ухе поковырялся и попросил повторить. Торговались почти час, но я купил гитару, не мог не купить эту красавицу. В комплекте шёл чехол и запасные струны, хоть это скрасило грусть расставания с такой значительной суммой.


Когда Танюша глубоко под вечер пришла, очень уставшая, из института, судя по её виду, вся выложилась, я сидел за столом в нашей комнате и писал. Левой рукой, чтобы почерк изменить. Когда дверь открылась, я захлопнул тетрадь и отодвинул её в сторону.

– Как ты? – спросил я.

– Ох и тяжело. Всё сдала на сегодня, но не знаю, как завтра день пройдёт. Устала.

– Иди в душ, вода снимет усталость, потом ужинать и спать. Тебе нужен отдых, – скомандовал я. – Кстати, вон халат тебе купил, для дома, переодевайся.

Похоже, сестра настолько устала, что не заметила мои обновки. Да и гитара, что стояла на кровати, прислонённая к стене, была ею не замечена. А тут сразу появились силы и начались шаманские пляски в халате. Понимая, что для женщин это животрепещущая тема, я обрадовал её: как только закончатся экзамены и появится свободное время, пойдём и всё ей купим. Даже костюм, чтобы ходить на занятия. Вот тут сестра впервые озаботилась, откуда у меня действительно деньги? В моей байке, что я добычу сбывал на сторону, она уже засомневалась.

– Они не ворованные? – настороженно спросила она, пока я собирался с мыслями.

– Нет, – засмеялся я. – Просто пока я ходил по лесу, нашёл труп, старый, похоронил его. Но на теле и рядом было много золота, видимо, какой-то дворянчик сбежать не смог и помер. Вот это всё я продал, большую часть уже тут. Не волнуйся. Для семьи отложил, на покупки им тоже, так что хватит и тебя устроить, и им отдать. Себе ничего не оставлю, вон, только гитару. Костюм, кстати, планирую у тебя оставить, с собой не возьму. Буду приезжать и надевать.

– И часто приезжать хочешь?

– В следующий раз – к началу твоих занятий, а дальше видно будет.

Танюша ушла принимать душ, потом мы вместе поужинали, и она потребовала показать все обновки. Я возражать не стал и даже оделся. Почти час потратили. Да и сама сестрёнка в халате долго у зеркала шкафного крутилась, рассматривала себя.

– Причёска у тебя не городская. Следующие дни у тебя, я посмотрел, тоже заняты, но потом сходим и за одеждой, и в парикмахерскую. Я, кстати, тоже оброс…


Таня сдала все экзамены и ожидала решения экзаменационной комиссии, возьмут её или нет, как на иголках сидела. Я тоже не дремал. Заполнил всю тетрадь, потом ещё будет, купил с десяток конвертов и на двух написал данные всесильного наркома. Был шанс, что тетрадь не попадёт к нужному адресату, значит, нужно подтолкнуть к тому, чтобы следующую подобную прессу принимали со всем тщанием. И вызывали нужных людей или фельдъегерей для передачи письма адресату.

Сегодня я и решил опустить первое письмо в почтовый ящик, причём сделать это на Киевском вокзале. Там и народу много, и контроль меньше. Переоделся под деревенского, мешок тряпьём набил, кепку на глаза, и отправился к вокзалу. Там спокойно подошёл к почтовому ящику и опустил письмо. После чего покинул вокзал, добрался до съёмной комнаты, нормально переоделся, в штаны от костюма и белую рубашку. Жарко, и так хорошо. Головные уборы в городе не носили, так что и я отвыкал, как в принципе и Танюша. И теперь направился в районную больницу. Она тут не так и далеко. Главврач уже несколько дней отсутствует, он находился на курсах повышения квалификации, но сегодня должен быть, вот и постараемся пристроить сестрёнку.


Москва. Лубянка. Кабинет наркома Берии

– Разрешите? – заглянул в кабинет секретарь.

Хозяин кабинета был не в духе. Он только что вернулся от хозяина, где получил вполне справедливый втык, отчего злился ещё больше, и уже вызвал ответственных людей, готовясь передать, только в троекратном размере, всё, что услышал от главы страны. Тем удивительно ему было поведение секретаря, тот прекрасно понимал, в каком состоянии его начальник, но всё равно зашёл. Значит, что-то действительно важное.

– Давай! – отрывисто приказал Берия, требовательно протянув руку, заметив, что секретарь держит конверт.

Подойдя, тот передал письмо и сообщил:

– Письмо изъяли сегодня в десять часов дня. Почти сразу оно было отправлено в наркомат. Вскрыто с применением всех средств в специальном помещении. Эксперты, осмотрев и изучив содержимое, немедленно связались со мной и передали его вам. Опасности оно не представляет. Следов особых нет, отпечатков тоже. Чисто сработали.

Начальник, осмотрев вскрытый конверт, достал тетрадный листок и прочитал не такое и большое сообщение в письме. Почему передали, усталый нарком уже понимал сам.

«Доброго дня. Не думаю, что обрадую. Вы будете расстреляны 24 декабря 1953 года по решению Верховного суда СССР. С Вами будут расстреляны ваши соратники, которых в газетах будут называть бандой Берии. Это Меркулов, Кобулов, Гоглидзе, Мешик, Даконазов и Влодзимирский. Инициалов, извините, не помню, хорошо, хоть фамилии вспомнил.

Пока жив Сталин, живы и Вы, запомните это. Стали на убили, цинично и подло, отравив 1 марта в 1953 году, а умер он 5 марта. Есть несколько версий, но основных две. Отравление и инсульт. Думаю, вторая верная. Когда случился инсульт, к товарищу Сталину не пускали больше двух суток врача, пользуясь Вашим отсутствием. Когда Вы вернулись, было уже поздно. Те, кто Вас убьют, встанут у руля, они же и уничтожат страну, агония будет длиться сорок лет.

Воспримите серьёзно эту информацию. У Вас есть шанс всё изменить. Кто повинен во всём описанном, будет сообщено в следующих сообщениях. Следующее письмо под номером два. Не пропустите. Аноним».

– Было второе письмо? – коротко поинтересовался Берия.

– Такая информация не поступала. Отменить совещание?

– Нет, всё как и прежде. После совещания вызови мне Меркулова. А письмо на анализ почерка. Не пойму, кто писал.

– Есть. – Секретарь забрал письмо и покинул кабинет, и почти сразу туда стали заходить командиры в разных рангах.

Берия уже настроил себя на нужную ноту. Даже странное письмо не выбило его из колеи, так что посетителей ждал холодный приём, но буря вот-вот должна была разразиться.


– Ура-а-а, я сдала! – висела на моей шее Таня.

– Я же свалюсь, отпусти, – улыбаясь, ответил я.

Я ждал Таню у входа, и вот она обрадовала, её официально зачислили на первый курс. Правда, напомнили насчёт паспорта. С этим проблем не возникло, благо в деканате все, кто нужен, был на месте, Таня взяла необходимую справку, и мы сразу от института прошли к отделению милиции, где сестра написала заявление на получение паспорта, предъявив справки и документы. Включая свой единственный реальный – комсомольский билет. Паспорт обещали сделать через три дня, препятствия для выдачи местные власти не видели.

На рынок мы уже не успевали, так что посетили парикмахерскую, где нам сделали нормальные городские стрижки. А вот утром уже направились на рынок. Ох, Таня там и оторвалась!.. Мы нашли тёмно-синий с рисунком на лацканах строгий женский костюм, юбка до колен, белая сорочка и жакет, что-то вроде пиджачка. Смотрелось на Тане изумительно, будто на неё шили. Потом купили три разных платья, во всех можно ходить и по городу, вполне нарядные и лёгкие, летние. Взяли также обувь, а то Таня у мамы последнюю нормальную пару туфель забрала. Надо вернуть. Сумочку женскую. И к белью перешли, тут, розовея, она сама отбирала – дело деликатное, я чуть в стороне стоял с чемоданом. Все покупки мы в него складывали.

Потом был переезд. Прожили мы в комнате почти шесть дней. Бланк на получение койко-места Таня уже получила, но тут комендантша решает, кого куда поселить, так что я купил большой торт, Таня так и облизывалась, ходила как кошка вокруг него, и с этим гостинцем зашёл к комендантше. В общежитии был бардак, много народу вселялось, так что та была не в настроении, однако мне удалось её разговорить, и она выдала Тане ключ от двухместной комнаты. Ранее тут жили две студентки, которые выпустились в этом году. Выпуск был раньше, чем обычно. Из-за возможной военной угрозы было решено увеличить штаты госпиталей и медсанбатов, прошлые студентки попали в это число, а брали только добровольцев. Поэтому и выпустили раньше. Честно говоря, не слышал ни о чём подобном в своё время, но сейчас меня всё устраивало. Особенно то, что из-за этого и набор начали раньше. У института было несколько общежитий, новый корпус, отстроенный недавно, кирпичный в три этажа и пара деревянных двухэтажных, вот в один такой Таню и заселили на втором этаже.

Мы осмотрели комнату: две панцирные кровати, между ними у окна стол, два стула, шкаф. У входа вешалка. Вот и всё. Соседку пока не подселили. Мы полу чили постельное бельё и всё, что полагается, и направились за Таниными вещами. В два захода всё принесли. Я пока буду жить на снятой комнате. Доплатил ещё за неделю, а Таня пусть уже на своём месте устраивается, ей тут долго жить.

Через три дня Таня получила паспорт с временной пропиской, и только после этого мы направились в районную больницу, где главврач побеседовал с сестрёнкой и согласился взять её пока санитаркой. В хирургическое отделение в ночную смену. Смены через каждые два дня. Завтра первый рабочий день, вернее, ночь. Потихоньку я помогал Тане освоиться в крупном городе, столице Советского Союза. Я водил её по выставкам, по кинотеатрам, пару раз в театры ходили, в парке на озере на лодке катались. В метро ей поначалу страшно было, но ничего, тоже привыкать стала. Из деревенской простой девушки та постепенно становилась городской. Я учил её красиво ходить, правильно одеваться и даже говорить. Таня удивлялась, откуда у меня это всё. Конечно, недели на это мало, но хоть что-то.

Завтра я уезжаю, билет уже куплен, поэтому делал наставления перед отъездом. Таня встала на очередь на жильё через больницу, где уже отработала две смены – тяжело, но жить можно, – так что со временем, возможно, и получит комнату в коммуналке. Вот я и втолковывал, что при распределении после окончания института смотрят, у кого московское жильё, того в Москве и оставляют, так что ей кровь из носу, но нужно получить комнату. А то: мне и в общежитии хорошо! Ничего, в конце лета вернусь, посмотрю, что и как идёт здесь.

Я выдал сестре запас наличности, на месяц хватит, продуктов мы ей закупили, крупы там, то, что не скоропортящееся, даже с десяток банок рыбных консервов. Ещё Таня по моему велению открыла в сберкассе сберкнижку, куда я положил ей солидную сумму, можно не работая прокормиться полгода в Москве. Но пока пусть на зарплату живёт.

На следующее утро мы направились на трамвае к вокзалу. Таня провожала меня. Сошли мы раньше, и сестрёнка недоумевала, зачем, но я лишь дошёл до почтового ящика и, бросив конверт в него, вернулся, и мы, дождавшись следующего трамвая, поехали дальше. На вокзале, когда прощались, я достал часы из кармана куртки, те самые, на цепочке в форме луковицы, и протянул их сестрёнке:

– Часовщик их починил. Секундная стрелка точная, тебе как будущему врачу обязательно нужны часы с секундной стрелкой, чтобы пульс считать. Я это от других студентов узнал.

– Спасибо, – приняла она подарок с чуть повлажневшими глазами и тут же встрепенулась: – Это с того тела?

– Нет, купил на рынке с рук. Повреждены были, поэтому по дешёвке. Правда, часовщик за ремонт много взял, но часы тебе нужны, даже такие, так что пользуйся и не забывай подводить.

– Спасибо. – Таня крепко обняла меня. Отстранившись, она неожиданно сказала: – Знаешь, та девушка из общежития теперь стороной меня обходит, напугал ты её. Не ожидала, что ты такой жестокий.

– Да ты что, – ласково улыбнулся я. – Я белый и пушистый.

История, произошедшая три дня назад, не сказать что приятная, но описать её всё же стоит. Бить женский пол я как-то не приучен, если этот женский пол не трогает меня или мою семью. Не знаю, вроде девка на вид нормальная, тоже не городская и красивая. Когда Таня заселилась, эта пигалица стала третировать сестру, насмехаться при встрече, деревней называть. В принципе Таня и сама не промах, но тут я стал свидетелем очередного представления. Было до этого ещё два, но сестра о них рассказывала. Её завести трудно, но если получится – не остановить, так что быть этой белобрысой битой, но, к её несчастью, в этот раз вмешался я.

Дело было на кухне общежития. Я туда за водой пришёл, а сестра – за вскипевшим на плите чайником. И эта девица была здесь и стала громко высказываться о покрое халата сестры. В общем, я взял ложку со стола, подошёл к ней, ударил ею под колено, отчего пигалица присела, и прижал эту ложку к её глазу. Злость была, поэтому говорил немного хрипло:

– Я сестру часто навещать буду. Пожалуется, оба глаза выну и заставлю съесть. Поняла? Кивни. Вот и умница, а теперь топай отсюда.

Свидетели особо ничего не поняли: мол, я подошёл, приобнял девушку, мы о чём-то поговорили, и та быстро ушла. Испуганная, даже очень. У сестры о девице я не интересовался, а тут сама вспомнила. Видимо, всё же что-то усмотрела.

– Всякое бывает, но ты будь бдительна. Снова свои хороводы вокруг тебя будет водить, бей без разговоров. Но бей аккуратно, чтобы синяков не было и свидетелей. А то мало ли, выгонят, этой дуре хватит глупости пожаловаться.

– Она со второго курса. На третий переходит. Думает, если старше, то можно нападать на тех, кто только зачислен. Нас даже по группам ещё не распределили.

– Вот именно. Ладно, пишите письма.

Обняв сестру, я поправил мешок на плече и прошёл в вагон. Проводник, в этот раз был мужчина, какой-то неухоженный, в грязной форме, с щетиной, и перегаром от него разило, посмотрел билет и кивнул: проходи. Ещё и взглянул на меня как-то странно. И его взгляд я расшифровал, когда добрался до своего места. Оценивающий он был, и, судя по всему, оценка была не в мою пользу. Я купил место на верхнюю полку, однако купе было уже занято, там сидело пятеро мужчин. Не сказать, что молодые, всем за тридцатник, кручённые жизнью, это было заметно, ну и расплывшиеся со временем татуировки, проглядывавшие из-под одежды, намекали на их не совсем хорошее прошлое.

– Вещи свои убрали, место куплено, – кивнул я на полку, где были свалены мешки.

– Ого, борзый, – усмехнулся ближайший. – Место занято, сам по вагонам ищи, где приткнуться. Бегом отсюда.

– За место уплочено. Хотите занять, выкупите у меня билет, я в принципе не против.

– Топай отсюда, – показал вор нож, после чего стал резать колбасу на столе.

– Ладно, потом поговорим, – пообещал я, зло сузив глаза.

Раздувать конфликт было не в моих интересах. Мы ещё у вокзала стояли, милиция тоже не вариант, отбываем через минуту. Так что вернёмся чуть попозже. Скорее всего, воры дали на лапу проводнику, вот он их и разместил. Я мог бы поднять скандал, воры этого явно ожидали, но не буду. Чую, не простые парнишки. По стандарту за борзость мою должно было прилететь пару тумаков, однако те сдержались. Не должны были, но сдержались. Похоже, внимания к себе привлекать не хотели, а вот это уже интересно. Тут было два варианта ответа на их поведение. Первый – вполне возможно, они едут на дело и опоздать не могут, поэтому стараются вести себя тише воды ниже травы. Никакой водки и пива на столе, еда есть, но не спиртное. Вот это ещё более странно. Однако во втором варианте – это курьер с охраной. И что он везёт? Интересно было бы посмотреть, поэтому я и решил не нагнетать обстановку и действительно убраться. Мне средства нужны, а тут такая удача, думаете, я упущу её?

Развернувшись, под презрительные смешки бывших сидельцев я направился прочь. Покинул этот вагон и договорился с проводником в соседнем, дав в качестве оплаты наручные часы. Дорого, но другого выхода не было, деньги-то все Тане оставил. Проводники брали пассажиров, и, если нет мест, устраивали у себя в купе.

Поезд тронулся, и я, пристроив мешок на полке и угостившись чаем, стал подрёмывать, пока не заснул, баюкая в руках гитару. Не хотелось, чтобы она пострадала.

Похоже, у меня много работы будет на ночь: я решил наказать воров. И за борзость, и за наглость, да за всё. Если даже не курьеры, уверен, есть с них что снять. Постараюсь не убивать, но, если не будет другого выхода, особых сомнений испытывать не буду. Раз заняли моё место, платите за перевозку. Всё, что снято, то и будет платой. Меня это вполне устроит.


Лубянка. Кабинет наркома

– Конверт уже осмотрели. Не вскрывая. Чисто, – подавая его, сообщил секретарь.

– Второй, – посмотрев на номер на титульном листе тетради, которую тот сразу достал, пробормотал нарком. – Неделю нервы ожиданием трепали, скоты.

Секретарь после повелительного взмаха рукой поспешил покинуть кабинет, сообщил ожидающим в приёмной, что в течение часа нарком никого не принимает, и занялся своими обычными делами. Берия же бегло пробежался по тетради, и лицо его, чем дальше, тем больше, становилось заинтересованным и при этом раздражённым.

– Начало войны… поражения… потеря Киева… Крыма… блокада Ленинграда… заканчивается тем, что немцы под Москвой будут… Ещё общие потери как среди мирного населения на оккупированной территории, так и среди военнослужащих… Всё не то. Где информация по предателям, кто меня прикажет расстрелять?! От кого ожидать удара в спину?! – Берия зло ударил кулаком по столу, прошипев: – С кем играть вздумали?! Или?.. Или вы хотите, чтобы я проверил, реальна ли информация? Что ж, проверим…


Проснулся я где-то в полночь. Вагон покачивался, снаружи мелькали огоньки, видимо, какую-то станцию проезжали, возможно, товарную, раз не останавливались. Перестук колёс убаюкивал, но я встряхнулся, посмотрел на проводника – тот спал, и, взяв мешок и гитару, вернулся в вагон, где у меня отжали место, оставил вещи в тамбуре. Тихо постучался в купе проводника. Когда тот выглянул, вырубил его ударом рукоятки ножа в подбородок – классический нокаут – и заглянул в купе. Как и думал, проводник тоже зарабатывал как мог, ещё трое спят, зайцы. Доволок проводника до тамбура, тяжёлый, зараза. Спецключ от дверей нашёл у него в кармане форменных брюк. Открыл наружную дверь и выпихнул его из поезда. Тело покатилось под откос. Надеюсь, поломает себе что в наказание.

Раздевшись, оставшись в одних штанах, накинул сверху тёмно-синюю майку, это уже запасное бельё из дома, и, пройдя по коридору плацкарта, где, как и ожидалось, все спали, заглянул в нужное купе. А вот двое воров не спят. Трое дрыхнут на полках, включая мою, а эти бодрствуют. Я как бы проходил мимо, да и те в полумраке меня явно не узнали, при свете ночника резались в очко. Вроде очко, не все карты рассмотрел.

Те насторожились, когда я мимо проходил, но, успокоившись, вернулись к картам. Ещё один звоночек. Точно груз, уверен уже на все сто процентов. Более того, я приметил, как сверкнул воронённой сталью ствол револьвера на бедре одного из игроков. Нет, внезапное нападение тут вряд ли получится, отобьются, опытные сучары. Значит, будем ждать, когда один отлучится, например, в туалет, там и подстережём.

И дождался, пришёл-таки один, сперва в туалет зашёл, после чего, доставая из кармана пачку папирос, направился в тамбур, вот там я его из тёмного угла и приголубил. Мелкий вор, но живчик. Причём он как-то уловил моё движение и попытался увернуться, однако я этого тоже ожидал. И коленом, когда тот пригнулся, зарядил ему в висок. Проверив пульс, только поморщился. Мой удар в висок оказался смертельным. Быстрый обыск дал мне два отличных ножа, ещё один складной и три метательных. Хорошим мастером сделанные, я даже трофейную спичку зажёг, чтобы их рассмотреть. В кармане также обнаружилась неплохая свинчатка, кастет, если проще. Сам я пользовался тяжёлой рукояткой ножа. Чтобы руки не повредить, а тут такое отличное средство, это кстати, так что его, примерив – великоват, отправил в карман, пригодится. Ещё за поясом обнаружился наган, а в карманах пиджака солидный боезапас, считать сейчас времени нет, но больше сорока патронов точно имелось. Вычистив все карманы и проверив сапоги, я открыл дверь и вывалил тело наружу. Один есть, осталось четверо, причём тот, что бодрствует, изрядно насторожен. Продолжим.

Со вторым, что бодрствовал, я поступил просто. Выскользнул из-за угла купе, и не успел тот дёрнуться, всадил в горло нож, один из трофейных. Я лишь удерживал его руки, чтобы он не произвёл шума, не разбудил дружков. Пока тот булькал горлом на полке, я осмотрел спавших воров. Взяв из-за пояса ствол револьвера, со всей пролетарской ненавистью опустил рукоятку на голову того, что лежал на нижней полке. Потом, подхватив под мышки дёргающееся тело зарезанного, потащил его в тамбур. Блин, да я брёвна на нашей стройке таскал, так тела убитых не менее тяжёлые. Не знал, что трупы тяжелее живых. Как-то раньше заниматься их перетаскиванием не приходилось. Раненых во время службы в армии носил, но на носилках, а так – нет, не бывало.

Зрелище, наверное, сюрреалистическое. Ладно хоть, все спят, глубокая ночь, да и перестук колёс и шум поезда гасил звуки. Крови вроде на полу не оставил, клинок из раны я не доставал. Сделал это уже в тамбуре, тем более пока тащил, вор, поскоблив в агонии сапогами по полу, отошёл. Эту тушу я и так с перенапряжением своих детских сил волок, так он ещё дёргался, мешая мне. Пришлось постоять в тамбуре, перевести дух. Пот по спине так и струился, майку хоть выжимай.

Выдернув нож, вытер клинок о полу пиджака и обыскал труп. В этот раз трофеи убирать в свой вещмешок не стал, некогда, в углу сложил. Кстати, у вора я нашёл патроны в карманах, а вот револьвера не было, похоже, он остался на полке, где тот сидел. Нужно посмотреть. Открыв дверь, я выкинул тело обчищенного бандита наружу. То, что бандита, уже смог убедиться, у него документы были на нескольких человек. Избавившись от тела, я побежал за следующим, уже третьим вором. Прежде чем его тащить к тамбуру, снова перевёл дух, заодно и потерянный наган нашёл, действительно с краю нижней свободной полки лежал.

Вот с третьим вором затык: этот был вообще боровом, я его просто не утащу. Даже поднять сложно, честно говоря. Пришлось поступить по-другому. Я встал на нижнюю полку и рукояткой нагана приголубил четвёртого, потом повернулся и также прошёлся по пятому. По нескольку ударов делал, чтобы наверняка. Ну вот и всё. Теперь за дело. Открыл окно и, сняв со стола всю еду и карты, подтащив третьего, перевалил его через окно и даже не посмотрел, как тело кувыркается по откосу. Двух оставшихся тоже нужно сопроводить наружу.

Обернувшись, аккуратно стащил с верхней полки четвёртого, прямо в окно, благо тот имел невысокий рост, но весил, правда, изрядно, обыскав, естественно, по пути. А вот когда с пятым возился, видимо, кого-то разбудил. Мимо купе, подтягивая штаны, прошёл мужик с сонным видом. И я так и просидел у тела, пока тот не прошарился вместе с запахом табачного дыма. Вот что его задержало, он ещё и курил. Ладно, после обыска пятого и его перевалил через окно. Сел на нижнюю полку, смахивая пот со лба. Отдышавшись, стянул мешки с полок. Тяжёлые. На вид обычные деревенские наспинные мешки с лямками, что во всех деревнях хозяйки сами шьют из мешковины.

Открывал по очереди и доставал содержимое. Через пару минут я сидел, озадаченно разглядывая добычу. Без сомнения, воры были курьерами, как я предполагал, но я думал, деньги везут, а тут золото в слитках с оттисками банка СССР. Всё это тщательно упаковано, примерно по два «кирпича» в трёх мешках, остальное тряпьё, чтобы мешки не казались полупустыми. Хотя деньги тоже были, тысяч триста в новых купюрах. В двух других мешках – еда и всё, что нужно в дорогу. Даже две непочатые бутылки водки нашёл, видимо, бандиты планировали отметить прибытие и сдачу груза. Сложив всё обратно, забрал все пять мешков, чтобы подумали, что пассажиры сами покинули поезд. Разберутся, конечно, когда тела найдут, но это когда ещё будет, тем более война на носу.

Вернувшись в тамбур, упаковал всю добычу в один из мешков воров, мой и так был полон, открыл дверь и стал сбрасывать мешки один за другим. С такой добычей в поезде оставаться глупо, значит, нужно покинуть его. Сгруппировавшись, шагнул и сам с гитарой в руке, сразу осторожно откинув её в сторону, чтобы не повредить и не раздавить своим телом. Всё я просто не унесу, будем делать схрон. Покрутило меня изрядно, синяки, возможно, есть, но в целом не пострадал.

Достав из-за пазухи кепку, надел её на голову и, оставив осмотренную гитару на месте, к счастью, пережила та полёт благополучно, пробежался вдоль путей, собирая добычу. Проблема была с одним мешком, еле нашёл его в камышах, далеко укатился. Сложив всё в одном месте, я спустился к болоту, метрах в ста серебрилась вода, и стал смывать кровь с рук. Всё же уделался. Потом отмыл обувь и вернулся к мешкам.

Достал одежду, купленную на рынке в Москве, хорошую, крепкую, для похода самое то, переоделся, а майку со штанами, вернувшись к воде, тщательно постирал и выжал. Было прохладно, так что я накинул кожанку, купленную в Москве. Теперь нужно подумать, что делать дальше. Нужно отобрать, что беру с собой и что оставлю в схроне.

Когда я собирал мешки, то видел невдалеке, откуда мы приехали, какие-то огоньки. Нужно сбегать посмотреть, что там, и вообще определиться на местности, а то я даже не знаю, где нахожусь. Пробежка немного остудила меня, а проведённая разведка показала, что огоньки были у сторожки, пути пересекала автомобильная дорога. Отлично. Главное, местному работнику на глаза не попасться. С новыми данными идея со схроном тихо угасла, попутками я и с добычей доберусь до своей деревни. Попутки – наше всё.

Вернувшись, я расстелил свою куртку и стал выкладывать на неё всё золото. Потом сложил его в один из мешков. Правда, собака, тяжеленный получился, примерно кило двадцать. Я с трудом оторвал его от земли и плюхнул обратно. Пришлось распределять слитки по двум мешкам. Вот, теперь легче. В эти же мешки рассортировал и пачки денег, набив их ими полностью. Свой мешок я не трогал, тот и так забит, а вот в один из освобождённых сложил остальные мешки, пригодятся, туда же всё оружие и почти всю добычу с тел воров, включая боезапас. Пересчитал патроны – почти четыреста штук. Видимо, оборонять груз те собирались до последнего. Думаю, они общак перевозили, возможно, меняли место хранения. Искать его будут сто процентов, так что нужно хорошо спрятать и следов не оставить. А так, по моим прикидкам, всё чисто сделал.

В общем получилось четыре мешка: мой, второй с трофеями, оружием и мешками и третий с четвёртым – самые ценные, с золотом и деньгами. Деньги всегда пригодятся, хотя я на другую добычу рассчитывал. Один наган у меня за поясом был. С десяток патронов в карманах, остальное убрал. Всё, что мне не нужно, барахло из мешков воров, связал узлом и притопил в болотце.

Почесав затылок, я взял два мешка – один с золотом за спину, второй с моим имуществом и подарками в руки, гитару на другое плечо, и понёс всё к дороге. В километре от сторожки спрятал всё в кустах. Вернулся и с трудом закинул второй мешок с золотом за спину, лямки так и врезались в плечи, но упру, своё теперь. Мешок с добычей с воров в руки. Посыпая время от времени свои следы табаком – все воры курили и пачки папирос были в добыче, есть чем собакам нюх отбить, – направился к двум первым мешкам. Когда проходил мимо сторожки, там вдруг собака забрехала, видимо, услышала меня, не знал, что там собака, но я уже торопливо удалялся, тяжело дыша и весь мокрый от пота и напряжения. Ну очень тяжело. А вот в сторожке свет загорелся, разбудила собака хозяина.

Остаток ночи прошёл в перетаскивании в несколько заходов ещё на пару километров мешков. Когда железка осталась километрах в четырёх позади и начало рассветать, я устало упал рядом со всеми четырьмя мешками, тяжело дыша. Выложился полностью, сил больше не было. Почти час в себя приходил, всю воду выхлебал. Силы и так были подорваны, пока трупы воров таскал, а тут ещё и это.

Когда совсем рассвело, я выглянул из кустов. Дорога тут оказалась вполне активной. Пока лежал и отдыхал, звуки моторов слышал раз восемь. И я задумался. С золотом я далеко не уйду, нужно сделать временный схрон и прогуляться до ближайшего населённого пункта, хотя бы определиться, где я вообще. То, что даже до Новгорода не доехал, это точно, я бы знал, значит, до родной деревеньки несколько сот километров. Печально. Единственная проблема на данный момент – схрон. Вокруг я не наблюдал ни одного деревца, поля да вот этот кустарник по краю оврага. А вот по оврагу ходят, всё истоптано коровами. Видимо, на водопой тут гоняют бурёнок. Так что остался один кустарник, больше мест для схрона я не видел.

Нож в руки – и за работу. Схрон получился хоть и временным, но отличным, но как только листья пожухнут, обнаружить его труда не составит. Оставив все мешки с гитарой на месте, я вышел на дорогу и направился дальше. Пару раз меня обгоняли машины, но тормозить я их не стал. Когда поднялся на небольшую возвышенность, рассмотрел вдали какую-то деревушку и поспешил к ней. Мне навстречу попались мальчишки с удочками и вёдрами, видимо, к озеру шли, оно по правое плечо у меня осталось, вот их и опросил, разобравшись, где оказался. М-да, далековато до дома. Километров четыреста пятьдесят будет, даже чуть больше. Одну станцию до Вышнего Волочка не доехал.

Вернувшись, я вытащил мешки к дороге и сел на один с золотом, примяв пачки с деньгами, ожидая попутку. Первая машина проскочила не останавливаясь, ну, «почта» – это правильно, а вот следующий грузовик с пустым кузовом остановился на мою поднятую руку. Молодой парень в солдатских штанах и гражданской рубахе поинтересовался, куда я еду. Ответил ему, что в небольшой городок в ста километрах от того места, где мы стояли. Тот почесал затылок и, сказав, что километров сорок нам по пути, пригласив садиться, и когда я мешки затащил в кузов, он удивлённо поинтересовался, что я везу в самых тяжёлых. Ответил просто: свинец купил для отца-охотника, сняв этим все вопросы. Парень был из другой области, ехал за фабричным оборудованием, третий рейс делал, так что дорогу знал, как свидетеля, если будет расследование, найти его трудно.

Потом набился в попутчики старику на телеге, и этот удивился тяжёлым мешкам, но байка с купленной свинцовой дробью для отца и тут сработала. Вот так на перекладных и ехал.

Везти золото к себе в деревню я посчитал опрометчивым. Когда добрался до шоссе, что вело к Пскову, я выбрал крупный лес у дороги и, покинув попутку, снова поочерёдно перенося мешки, перебрался на опушку. Там пробежался по лесу, нашёл отличное место для схрона – дупло в дубе – и перетащил золото и большую часть денег туда. Замаскировал листвой и веточками. При мне теперь два мешка и гитара. Уже лучше. Я оставил с собой три нагана с половиной боезапаса, около пятидесяти тысяч рублей. Ну и другие трофеи с воров. Уже свободно покинув лес, отошёл подальше и снова остановил попутку.

На вторые сутки сел на рейсовый автобус до Пскова, потом, на третьи, пересел на рейсовый автобус до Гдова, дальше опять на попутках до Сланцев. До дому добрался ближе к вечеру пятого дня. Переночевал в одной деревушке, на сеновале, ничего за это хозяева не взяли, хотя и покормили. На подъезде в лесу у райцентра спрятал второй мешок с деньгами и оружием. Поступил со схроном так же: нашёл пустое дупло на шести метрах высокого дуба, всё в него убрал, а сверху завалил листьями и разными веточками. Схрон первоклассный. Даже наган, который уже привык носить за поясом, спрятал. Когда вернусь, почищу и смажу всё оружие для долгого хранения.

Закинув лямки мешка на одно плечо, двинул дальше. Думаю, родители беспокоятся, даже очень, я должен был вернуться ещё неделю назад, однако дел в Москве было немало, да и дорога, вон, тоже заняла изрядно времени. Когда деревня наша открылась моему взору, я отметил, что наш дом уже под крышу заведён, более того, даже железом крыт, ведутся внутренние работы. Две оконные рамы уже вставлены, но пока без стёкол. Постояв на месте, рассматривая с дороги уже ставшую родной деревушку, вздохнул и энергично зашагал дальше. Первой меня мелюзга деревенская заметила, среди них и мои сестрички были, так что гаму на всю деревню – я вернулся. На шум начали и взрослые собираться к нашему двору, и отец спешил, ему уже донесли обо мне.

Когда он, торопливо дойдя до калитки, вошёл во двор, я как раз заканчивал обниматься со всеми. Отец тут же задал вопрос, его и раньше задавали, но я просил дождаться отца, а тут ответил:

– Хорошо съездили. Отлично. Таня поступила во Второй Московский государственный медицинский институт. Я её в Москву отвёз, она сдала все экзамены, устроилась в общежитии. На врача будет учиться. У неё три года впереди, чтобы определиться, кем по специальности будет. Учёба через два месяца начнётся. В общежитии есть телефон, если хотите поговорить, позвоните, её, если она на месте, позовут, и поговорите. Телефон в райцентре есть, на почте. Номер я записал. Потом можно будет договориться на определённое время для звонков, чтобы она ждала. Это ещё не всё: я её рядом с местом учёбы на работу устроил, санитаркой в больницу, будет постигать медицину с низов, да и приработок хоть какой-то.

Пока все переваривали услышанное, я развязал тесёмки мешка и стал доставать подарки. Это немного отвлекло родителей. Дед с бабушкой ладно, они нормально всё восприняли, тем более Москва есть Москва, однако, к моему удивлению, и отец это принял: удивлённо почесал затылок и махнул рукой, мол, врач так врач, тоже профессия хорошая. С воров я снял трое наручных часов, и те, что поновее, подарил ему, мол, из Москвы. Конфеты для мелких немного помялись, но малышня всё равно приняла их с радостью. Но им ещё не всё, картинки-раскраски купил и краски с кистями. Марине, своей сестричке-близнецу, – нарядное платье, Таня выбирала. Деду – курительную трубку, а то он всё мундштуком пользовался, а также зажигалку, матери – два новых платья, они с Таней одинаковые фигуры имели, как и размеры ноги, так что и обувь была. Бабушке – нарядный платок. Маме вернул всё, что Таня у неё занимала. Отцу – пачку денег, даже больше, чем он давал на поездку. Тот и так понял по количеству подарков, что дело нечисто, поэтому терпеливо ждал, когда можно задать вопрос:

– Откуда?

Ему я рассказал ту же историю, что и Тане, с найденным в лесу трупом, сразу же повинившись, мол, если бы всё отдал, Таню на врача не увёз бы учиться, а так и её хорошо устроил, и им хватит, даже на стройматериалы для дома. Так что моё возвращение пришлось как нельзя вовремя.

– Ты всё давно спланировал, – горестно вздохнул отец и, сжав мне плечо, отошёл в сторону, закурил.

– А ты бы разрешил? – честно и прямо спросил я.

Молча посмотрев на меня и сев на завалинку покосившейся избы, задумался и отрицательно покачал головой.

– Чего и стоило ожидать. Ты не обижайся, позже поймёшь, что я всё сделал правильно. По-другому я поступить просто не мог.

Отец не стал спрашивать почему, продолжая задумчиво курить, глядя себе под ноги, ну а я стал общаться с семьёй, всё же больше двух недель не виделись.


Сидя на стволе дерева, что склонялось прямо над родником, и поглядывая вокруг – глухая чащоба имела свою жизнь, – я дал обсохнуть ногам. Потом, перебравшись по стволу к берегу, намотал портянки и надел сапоги. После чего, подхватив винтовку и забрав сегодняшнюю добычу, энергичным шагом двинул в деревню. Полдень, информация уже должна была распространиться. Сегодня двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года. Несмотря на то, что я отправил письма, скажем так, компетентному лицу, не думаю, что сроки изменятся. Если вообще моим сообщениям поверили. А как можно проверить? Я хорошо помнил только то, когда начнётся война. Ну и дальше. Для проверки этого хватит, но были ли приняты контрмеры? Вот это и волнует. Насчёт Берии, с кем его расстреляли, да когда и кто, так это случайность, попалась заметка, прочитал, и зацепилась в памяти. Сколько голову ломал, выцеживая из памяти фамилии тех, кого расстреляют с Берией. Всё для достоверности.

Сегодня добыча – молодой кабанчик, я его уже разделал, насадил мясо на крепкую срубленную ветку и на манер коромысла понёс к дому. Двенадцать кило – не шутка. Плечи менять приходилось часто, палка больно впивалась. А до дому ещё километра четыре. Энергично, но тяжело ступая, обходя труднопроходимые места, я обдумывал свои следующие действия. Ту нашу вольность с Москвой родители приняли, отец несколько тяжело, но всё же. Именно тогда он и признал, что теперь считает меня взрослым и ответственным за свои слова и поступки. Моя жизнь протекала так же, как и до поездки, я выполнял задания в лесу, на повозке, бывало, развозил соль для лосей к кормушкам. В общем, замещал отца как мог, ну и о добыче не забывал, с неё кормилась вся деревня, тут особо жадными мы не были. Отловили несколько браконьеров, тоже неплохо.

За месяц отец с помощниками закончил дом, мы уже переехали, мелкие недоделки он заканчивал походя. Даже мебель частично закупили, а частично сами сделали. Один раз я посетил свой схрон в дупле и тщательно почистил всё оружие. На повозке я возил маму и бабушку с сестричками в райцентр. Четыре раза они уже с Таней по телефону общались, всё хорошо проходило. Сестра изучала Москву в свободное время, по сменам работала санитаркой. Закупала всё для учёбы, готовилась.

В остальном всё как и прежде. В отличие от семьи, для меня этот месяц прошёл скорее в ожидании и подготовке, я прекрасно знал, что начнётся вскоре. Школьные документы с оценками мы с Мариной на руки получили, а остальные как раз получали сейчас. Также уверен был, что отец моё решение с переездом не поддержит, он слишком много сил вложил в строительство дома. Да и несмотря на то, что родни у нас практически не осталось, это родные земли. У отца близкие только дед с бабушкой, остальные умерли, или Гражданская забрала, как родных братьев отца. У мамы была родная сестра, младшая, вышла замуж за офицера, хотя правильно говорить – краскома, и жила на Севере. Тот вроде пограничник, комендатурой командовал. Я о них знал, что они вообще есть – и на этом всё. Редкие письма были, ну и мы такие же редкие письма отправляли. Последнее при мне, как раз после возвращения, мама сестре написала, что Таня поступила учиться на медика в Москве. Она, по-моему, всем, кому могла, об этом рассказала. Когда мама приняла эту новость, то даже обрадовалась, что наша со старшей сестрой афера получилась.

Я практически всё время пропадал в лесу. Единственная моя подготовка, которую я всё же проводил, – это запасал продовольствие. Когда мы ездили в райцентр и мама с бабушкой и сестричками на почте общалась с Таней, я закупал в магазине всё, что мне было нужно. В основном продовольствие для дороги, ну и разные вещи, включая медикаменты. Всё это хранилось в тайнике неподалёку от райцентра. Будем уезжать – заберём. А так я уже всё распланировал, и думаю, у нас всё получится. Вот только отец… отец уехать не даст. Было одно решение, и, к сожалению, единственное из возможных. Отца заберут в армию, призовут – это сто процентов, это неизбежно, вот когда это произойдёт, и с другими односельчанами он отправится на призывной пункт, после проводов, всё и будет решаться. Тогда соберёмся и покинем эти места, двинув в Москву. Главное – не переждать, а то поздно будет, на оккупированной территории окажемся, а этого очень не хочется. Я даже придумал, как это проделать. Служебный транспорт отца, лошадей и повозку, скорее всего, заберут на нужды армии, значит, будем покупать. Дом наш новопостроенный передадим или продадим, да на ту же телегу с лошадью поменяем, это сейчас ценнее. Я уже прикинул, одной повозки нам мало, две будем добывать.

Это всё в планах, а так всё будем проводить по ходу дела, импровизируя при нужде. Гибкая идея получилась, по сравнению с жёстко прописанным планом.

Вот так, размышляя, я сам не заметил, как дошёл до опушки и увидел, что от деревни люд торопился по дороге в сторону леспромхоза. Радио в деревне не было, не подвели пока, а в леспромхозе имелось, видимо, передавали сообщение Молотова.

– Что случилось? – спросил я знакомую старушку, что жила через два дома от избы деда. Кстати, дед с бабушкой также переехали в наш новый дом.

– Война внучок, война, – вздохнула та и засеменила дальше, горестно качая головой.

– Угу, понятно.

Перекинув палку на другое плечо, я заторопился к нашему дому. Войдя во двор, вдохнул хвойный аромат брёвен. Отец, закончив с домом, уже доделывал хозпостройки, но сейчас инструмент раскидан, и никого во дворе, кроме бабушки. Та меня тоже не обрадовала: немцы напали сегодня рано утром. Почтальон верхом был в деревне час назад, сообщил такую беду. Я лишь мысленно выругался, похоже, информацию мою серьёзно не восприняли. Ну и ладно, теперь воспримут и будут знать, чего ожидать, хоть как-то подстрахуются.

Убрав мясо на ледник, я тоже побежал в леспромхоз. Не успел, все уже возвращались, тут же были и мои. Сказал отцу о добыче, о количестве мяса по весу. Тот молча кивнул, принимая информацию, и сообщил, что набрёл на незаконную вырубку. Вывозили стволы деревьев на тракторе. Следы те же, что и на другой вырубке, обнаруженной мной две недели назад. Вырубать деревья можно было только с разрешения отца или его начальства. Он такого разрешения не давал, начальство тоже, отец ездил в город узнавать. Нужно отлавливать бандитов. Тракторов у нас в районе не так и много, следы я запомнил, можно проехаться, посмотреть, кто это тут такой наглый. Брать нужно, когда рубить будут, с понятыми и милицией. Однако сегодняшние вести, похоже, ставили крест на планах отца. Правда, он всё равно был ответственным, даже по такому делу. Так что будем искать.

Мы все вместе дошли до дому. Работы по нему на сегодня были явно прекращены, наши помощники разошлись по своим домам, остались только двое, кому до дому далеко идти, но работать всё равно не стали. На столе в саду отец поставил литровую бутылку с самогоном, бабушка накидала закуски. Да, день не однозначный. И взрослые стали квасить, к ним ещё дед присоединился, похоже, они прекрасно представляли, что это за война будет. А вот молодёжь школьного возраста ввела меня в ступор – они бегали, кричали «Ур-ра-а-а!». Это вообще как? Война, столько смертей… Мозгов вообще нет, да и те, что старше, кто уже школу окончил, тоже были в приподнятом настроении и рвались к военкомату. Их стремления меня радовали, но не настрой.

Пока отец сидел с мужиками и дедом в саду, я собрал инструмент и во дворе прибрался.

Утром отец с больной головой запряг Ветерка и ускакал в город, к начальству, ну а я потопал в райцентр по тропинке, по которой мы бегали в школу. Директриса была на месте, немного нервная, по радио передавали обстановку на границе, но только общее, идут бои, а у неё там, на Западной границе, сын служил. Меня она выслушала внимательно и согласилась выдать подписанные табели с оценками мне с сестрой и двум младшеньким. Вопросов не задавала. У меня почти все пятёрки были, только одна четвёрка. И в прошлой жизни, и в этой черчение мне так и не давалось.

Все документы я спрятал, не стоит их пока показывать. Ещё следует маму, бабушку и деда отвезти в райцентр решить вопрос насчёт паспортов, ни у кого документов не было, но с отцом это не прокатит. Может что-то заподозрить. Хотя мама у меня умница, намёками можно попробовать воздействовать на неё, нам документы кровь из носу нужны. Оба родителя у меня беспартийные были, даже не комсомольцы. Ладно, позже решим.

Таня в Москве нервничала, но мама по телефону убедила её не ехать к нам, а спокойно дожидаться начала учебного года и учиться. К моему удивлению, отца призвали не сразу, почти две недели прошло. До такой степени тянули, что стало слышно, как громыхает вдали артиллерия. Из нашей деревни уже троим повестки пришли, и те ушли на призывной пункт, когда почтальон постучался и в нашу калитку. Ох, как мама заголосила, но быстро смолкла, когда отец на неё шикнул. Проводы мы отгрохали шикарные. Я впервые видел отца без бороды. А он, оказалось, вполне молод, всего тридцать девять лет, но усищи оставил как у Будённого. Провожали его в райцентр пешком, всех лошадей и повозку у нас забрали ещё неделю назад.

Отцу вещи в дорогу собирала мама, но, когда она отлучилась, я половину выложил, барахло, и положил своё – консервы, крупу, сухарей, хороший нож да наган с сотней патронов. Ну и фляжку с водкой. Как же без неё? Отец разберётся, я ему сверху записку с содержимым положил, чтобы перед другими не светил неучтённое оружие. Попрощавшись, он устроился в кузове одной из трёх полуторок, которые были полностью призывниками заняты, и машины уехали куда-то в тыл.

– Вот и остались мы одни. – Дед стянул кепку и вытер ею лицо.

Это точно, – кивнул я, после чего, резко развернувшись на каблуках, отрывисто стал говорить: – Вам всем троим нужно срочно получить паспорта с прописками. Сейчас идём в райотдел. Я уже всё узнал, должны выдать.

Вокруг меня стояли все, всё же отца провожали, так что слышали всё, что я сказал. Мама удивлённо посмотрела на меня и поинтересовалась:

– Что ты хочешь сказать?

– Я прямо говорю: завтра мы уезжаем в Москву. Немцы тут будут очень скоро, сами слышите отголоски артиллерии. К этому времени нас здесь уже не должно быть. Я отцу записку в мешке оставил, чтобы писал на Танин адрес, её общежития, нас в деревне уже не будет. Я не хочу, чтобы у вас или у меня стояла отметка в документах: «Находился на оккупированных территориях, неблагонадёжен». Не будет такого, я не допущу. И так времени много потеряли, так что поторопимся.

Мы отошли от всех чуть в сторону и общались вполголоса. Я старался убедить маму и дедушку с бабушкой. Если останемся, нам не жить. Побьют всех немцы. Одно упоминание того, что немцы даже детей не жалеют, решило дело в мою пользу.

Мама и так пешком с трудом одолела дорогу до райцентра, всё же на сносях, а тут совсем ослабла. Отсиделась на лавке у закрытого пивного ларька и кивнула. Раз нужно, паспорта будут. Сопроводив её и стариков до райотдела и оставив маму с бабушкой писать заявления, мы с дедом и ребятнёй пошли по одному адресу. Тут на окраине Сланцев мужик повозку продавал и двух лошадей, отличные лошади и транспортное средство. Но покупателей было мало, цену драл. Я раньше тоже походил, покрутился, посмотрел, а сейчас реально шли покупать, деньги при мне. Хозяин был дома, крепкий такой пятидесятилетний мужик. Он без удивления нас встретил и начал показывать, что продаёт. Дурачина, даже цену не поднял. Две недели, как война идёт, а цена у него та же. Дед не спрашивал, откуда у меня деньги, просто сам всё осмотрел и кивнул, годные лошади и повозка. Уплатив, я попросил написать расписку. Так что к райотделу мы подкатили все вместе на повозке. Мама с бабушкой удивлённо встретили наше появление.

Мама сообщила, что заявление приняли, но документы не дали: на днях пришёл приказ сверху: не давать. Вздохнув – похоже, мы тут в пролёте, вернёмся к этому вопросу в Москве, – посадили рядом со мной маму, а бабушку назад к деду и ребятне и покатили в деревню. Малышня очень веселилась.

Когда мы были уже на окраине райцентра, над нашей головой разгорелся настоящий воздушный бой, и я натянул поводья, наблюдая его вместе со всеми и сопереживая. Так-то самолёты не раз пролетали над нами, да почти постоянно, а тут настоящий бой! На немецкие бомбардировщики наскакивала тройка краснозвёздных истребителей, те сгруппировались и активно оборонялись. Что за истребители, я так и не понял, но не «ишачки» точно, силуэты не похожие, их ни с чем не спутаешь. И-16 над нами уже летали, так что их силуэты я запомнил, а эти новенькие, видимо, свежую часть перебросили.

– Смотри, горит! – радостно закричала Марина, показывая, как двухмоторный бомбардировщик с крестами на крыльях и с дымным хвостом пикирует к земле.

– Эй, там же наша деревня, – озадаченно пробормотал я.

Почти сразу раздался грохот, и земля дрогнула. Мы хором понадеялись, что самолёт упал далеко от деревни, и продолжали наблюдать за боем. Немцы в нём потеряли три самолёта, наши – один, лётчик выбросился с парашютом, но далеко. Когда бой сместился и деталей не было видно, мы направились к деревне по объездной дороге. Но Марина не выдержала, соскочила и побежала по тропинке напрямик. Те, что постарше, с Димкой рванули следом, ну а мы степенно двинулись. Я по ходу объяснял маме, что ей нужно официально уволиться и получить на руки подобие трудовой книжки.

В это время рядом остановилась полуторка с армейской хлебопекарни, полная милиционеров. Я тоже остановил повозку.

– Сашка, – обрадовался мне знакомый лейтенант Серёжа из райотдела. Он меня хорошо знал, так как мы с отцом недели три назад, как раз за несколько дней до начала войны, участвовали в загоне банды. Взяли почти всех, по следам нашли. – Пятеро немцев на парашютах выбросились. Без тебя мы их не найдём, тут леса сплошные.

– Понял, – кивнул я и протянул поводья деду. – Я постараюсь быстро.

– Не рискуй, – напутствовала мама.

– Мы немцев сами изловим, пусть только проводит лесными тропами, – успокоил лейтенант маму.

Я забрался в открытый кузов хлебовозки, два милиционера мне помогли, и сел на свободное место. Машина тронулась, и мы по ухабам на максимальной скорости рванули к месту ближайшего приземления парашютиста. Жаль, я без оружия, лишь нож при мне, но я и так опасен, тем более вон шесть милиционеров с карабинами и трое, если лейтенанта в кабине считать, с револьверами или пистолетами. Справимся.

Нужно было успеть выскочить из клещей двигающейся военной машины немцев, что сейчас стремились окружить войска под Ленинградом и Псковом. Пока же немцы рвались к Пскову, что был слева от нас, его возьмут со дня на день и пойдут дальше, так что нужно торопиться. Завтра отбываем, и что делать, мама и дед знали: будут проезжать мимо леспромхоза, где мама счетоводом работала, заедут, и она официально уволится. Можно и так сбежать, но хоть какой-то документ или имитацию трудовой книжки получат. Про метрику и выписку из церковной книги о рождении я и не говорю, тем более как раз их на руках не было, утеряны.

Пока мы ехали, я смог разобраться, что два самолёта рухнули в лес, нашу деревню не зацепило, а вот третий наделал делов, упал на соседнюю деревню, что раскинулась на берегу Чудского озера, там сейчас пожарища. Один из милиционеров, что сидели в кузове, родом был оттуда. Родни много, переживал, мало ли кто погиб. Самолёт-то шёл с бомбовой нагрузкой. Где примерно совершил посадку один из парашютистов, рассмотрели пожарники со своей каланчи, они, кстати, за нами ехали, чуть отстав, видимо, в деревню, где дымы ещё были. Или местные потушить не могли, или уже некому было.

Один немецкий парашютист опустился в приметное место – там возвышался дуб-исполин. Прикинув, что мы уже не так от него далеко, я кивнул одному из молоденьких милиционеров, что сидел у кабины, и тот застучал по крыше.

– Приехали, – сказал я, когда лейтенант, встав на подножку, выглянул из машины.

Тот сразу стал командовать, мы с грохотом подошв по поверхности дороги попрыгали с кузова, и пока милиционеры выстраивались и летёха произносил речь, я отошёл на опушку и принюхался. Похоже, не так далеко рухнул один из самолётов, ветерок доносил до нас гарь. Пожара тут не будет, сыро, болотистая местность, чуть дальше – сопки.

Наконец всё, что нужно, сказано – ну вот не могут без этого! – и милиционеры последовали за мной. Мы быстро добежали до дуба. Оставив сотрудников милиции у дерева, я сделал несколько кругов, пока не заметил полотнище, что зацепилось об одну из веток дерева. Привёл сюда сопровождение, и дальше мы побежали по следам, один же сотрудник остался сдёргивать купол парашюта. Немец не далеко ушёл, километра на два, с километр до берега озера не дошёл, когда мы его догнали. Отстреливаться пытался. Правда, безрезультатно, но сам получил пулю в плечо и был скручен. С ним и вернулись, и, можно сказать, этим закончилась наша эпопея. Лейтенант Серёжа доволен, одного изловили. О четверых других он тоже думал, но ловить их… это не один десяток следопытов и охотников нужно. В общем, без шансов, если только дивизию загнать, может, что и получится.

Вернувшись к машине, мы сначала поехали не к райцентру, а к той деревне, что пострадала, нужно было посмотреть и узнать, сколько людей погибло. А погибшие наверняка были. У меня там был свой интерес, так что я охотно согласился прокатиться. Н-да, даже не ожидал, половину деревни взрывная волна от детонации бомб как языком слизнула, в центре огромная воронка, и обломки самолёта по окрестностям раскиданы. Покинув машину и распрощавшись с милиционерами, сказав, что домой вернусь сам, я стал осматривать пострадавших. Моё внимание привлёк дед лет шестидесяти, который с хмурым видом отдавал распоряжения, стоя у рыболовного баркаса, повреждённого взрывом. Я опросил часть выживших и узнал, что тот потерял подворье. Причём не одно, а семья у него большая – прирост от трёх сыновей и дочки, с внуками уже, но часть сегодня погибли. Вот к нему я и подошёл.

– Добрый день, дед, – сказал я. – Есть минутка поговорить?

– Кондрата сын? – осмотрев меня, припомнил тот. – Говори.

– Уезжаем мы, а дом оставляем, в этом году срубленный, но почти законченный. Предлагаю обмен – дом на крепкую телегу с лошадью. Как, интересно?

– Интересно, – с охоткой согласился старик. – Родители-то согласятся?

– Отец в армию ушёл, сегодня отправили, остальные согласны. Сами слышите, как за горизонтом грохочет. Немцы близко. Обходят озеро наше.

Старикан, глава семейства, быстро организовал телегу, сел со мной и младшими внуками, и мы покатили к нашей деревне. Там всё было в норме, бабушка с дедушкой грузили в купленную сегодня повозку возможный скарб, остальные тоже собирались. Мама лишь вздохнула, когда я сказал, что привёз покупателей на дом. Менял на телегу с лошадью. Дед тут же стал их осматривать, и это правильно, опыта больше, ну а я провёл старика по дому и постройкам. Было видно, что всё ему по нраву, так что мы ударили по рукам. А избу деда мы просто так отдали. С соседями я его познакомил, сообщив, что это новый хозяин дома. Когда старик ушёл за домочадцами, я подбежал к матери, чтобы узнать, как дела с отъездом. Выяснилось, что пока всё в норме. Она уволилась и сейчас командовала, что брать. Я тут же провёл инспекцию и сообщил, что барахло всякое, ненужные вещи, брать не стоит, только то, что потребуется в походе. Это большой кусок брезента для навеса на случай дождя, десять на шесть метров, одеяла – спать, ну и посуда с запасами продовольствия. Ещё отцовские справные инструменты. Продовольствие из того, что хранить долго. Остальное оставляем. На причитание мамы и бабушки отрубил: деньги есть, всё купим по приезде. Верьте мне.

Была ещё одна проблема: мама на последнем месяце беременности, точно родит в дороге, так что бабушка взяла с собой тазик для воды, пару вёдер, чистых тряпок да полотенец. Она роды у многих принимала, опытная, знала, что делать. В только что приобретённую повозку я положил четырёхместную палатку из запасов отца, по службе штука нужная, пару матрасов. А потом мы с дедом принесли тюк брезента коричневого цвета и оружейный ящик, большая часть стволов из которого была сдана отцом на работе под роспись. Осталось всего четыре единицы оружия. Это два двуствольных ружья, горизонталка и вертикалка, личное оружие отца, так-то он в основном служебным пользовался, так что эти не расстрелянные, как новые. Третье – это берданка, тоже как новая, ну и моя винтовка. Ящик большой, можно было его и не брать, но я забрал все боеприпасы и коллекцию отца холодного оружия, без малого пятнадцать единиц. Один нож повесил на ремень в ножнах, ещё один отдал деду, нужная вещь в походе.

Понаблюдал, как грузят кастрюли, сковороды, тарелки с мисками, продовольствие. Остальное соседям раздали. Те, естественно, поинтересовались, куда мы собрались. Я и рассказал страшилки про немцев, посоветовав поступить так же. Многие призадумались, другие отмахнулись. Ну что ж, пусть сами думают. Последними сложили миски для собак, которых, несмотря на возражения матери, я собрался забрать с нами. Та тогда решила брать и кошек, у нас их две было.

Немного возбуждённые мы легли спать, всё же тяжёлый день выдался, а завтра отъезд.


Разбудил нас стук в свежесрубленные ворота – новые хозяева подъехали спозаранку. Ещё даже не рассвело. Дед их впустил, а мы стали собираться. Я привязал нашего дворового пса к задку телеги. Лайки носились вокруг возбуждённые, их хвосты колечками мелькали тут и там. Попрощавшись с домом и соседями, мы покинули деревню. Уезжать тяжело даже мне было, что уж об остальных говорить. Школьные табели я отдал маме, она аккуратно завернула их в платок со своей трудовой книжкой и моей благодарностью от милиции со свистком.

Останавливаться приходилось довольно часто, малые до ветру бегали, то одному надо то другому. На полчаса мы остановились в первый раз рядом с кустарником у дороги неподалёку от райцентра. Там дед помог мне откинуть деревянную крышку схрона и достать из него запасы. Мешок гороха, пару ящиков консервов, мешок муки, крупы разные. Но главное – две канистры для воды. Ещё был ящик с медикаментами. Сам всё собирал. Бабушка тут же сунула в него нос и стала проводить инспекцию. У родника мы залили воды в канистры. Флягу отца я на пояс повесил, у деда была своя фляжка, трофейная, германская. Ещё в схроне было жестяное ведро. Кастрюли – это, конечно, хорошо, но их на ветку не подвесишь, так что готовить будем в ведре. Для того и купил. Котелок я достать не смог. Ещё было два ведра из дому, но они для хозяйственных нужд, ту же скотину, например, поить. Этот мой схрон убедительно показал, что к отъезду я давно и тщательно готовился.

Потом мы остановились за райцентром, там снова помогал дед. Я закинул верёвку с петлёй на конце на нижнюю ветку, ногу в петлю и, подтягиваясь, забрался к дуплу. Из него всё спустил к деду. Оружие и деньги в двух мешках. Дед ничего не спрашивал, дымил трубкой, подаренной мной, и всё. Хотя мне кажется, по весу он догадался, что в мешках. Да и видел я, как он ощупывал бок одного из мешков. Вот тут я решил, что пора вооружаться. Деду дал берданку, он её хорошо знал, ну и патронов с пару десятков, у меня была винтовка, да наган незаметно под куртку за пояс сунул. После этого, снова заняв свои места возниц, мы медленно, чтобы маму не растрясло, покатили дальше. Я на передней телеге, той, что на дом сменяли, дед на повозке сзади.

Наш дворовый пёс Шарик бежал за моей повозкой на длинной верёвке, а лайки носились вокруг. А вот кошки удрали. Ещё у первого схрона малые их отпустили и как ни искали, так и не нашли. Наверняка дали дёру обратно в деревню.


Первые три дня дороги ничем особым не запомнились, кроме сильной усталости. Двигались мы больше по лесным малоезженым дорогам, так как основная была забита беженцами и её бомбили. В моих планах – добраться до Псковской трассы и посетить по пути к Москве первый схрон с золотом.

Подхватив ведро, полное родниковой воды, я разогнулся и, немного перекосившись, направился обратно к нашему лагерю. Лайки крутились рядом, принюхиваясь. Сегодня мы ночевали в молодом, но густом подлеске ельника. Сейчас чаю вскипятим и отправимся дальше. За час до обеда остановимся, и пока женщины будут готовить обед, мы с дедом обиходим лошадей. За три дня схема движения и создания лагерей у нас с дедом уже была отработана, стала привычной.

За эти три дня, по моим прикидкам, мы удалились от деревни километров на шестьдесят, и это неплохо с учётом скорости нашего движения. Надеюсь, мы уже ушли за дальность действий передовых подразделений немцев, не хотелось бы с ними встречаться.

Шагавшая метрах в трёх впереди меня Луша, ходившая со мной за водой, вдруг замерла на тропинке к лагерю. Обойдя её, я и сам замер. Как же я их не услышал? На дороге у лагеря стояли немцы. Самые настоящие, в серой форме, в касках с поднятыми на них мотоциклетными очками, все увешанные разной амуницией, даже длинные тубусы противогазов были, у двоих – карабины в руках, у унтера автомат висел на боку. Кроме автомата у него ещё и кобура с пистолетом была на животе. И он копался в наших вещах в повозке. К счастью, начал с той, которой дед управлял. Деньги были в моей. Уф, если бы вёз золото и немцы его нашли, то они уничтожили бы семью, как тех же свидетелей. Куш слишком большой. Правда, и деньги тоже большие, тут не знаю, как немцы поступят: отберут и уедут или решат пострелять, как в тире, по подвижным целям. Поди угадай.

Сердце забухало, адреналин выделился в кровь. Осторожно, стараясь не делать резких движений, а не то ближайший немец засечёт меня боковым зрением, я поставил ведро на хвойные прошлогодние иголки и, присев на корточки, положил руку на плечо Луши, тихо сказав, прижимая её к земле:

– Ложись и не двигайся. Ясно?

– Да, – прошептала та.

– Лежать, – тихо скомандовал я лайкам, и те выполнили приказ. Только уши с разных мест торчали и любопытные морды.

Сестрёнка уткнулась лицом в те же иголки, а я скользнул в сторону. Винтовка осталась в повозке, берданку деда уже нашли, стояла прислонённая к повозке, но со мной был наган. Честно говоря, он как раз был предпочтительней, чем та же однозарядная винтовка, хотя и имел меньшую дальность, но тут в ельнике это даже хорошо. Густые кроны гасят звук. Видимо, именно поэтому я и не услышал мотоцикл немцев, БМВ стоял на дороге, причём в люльке был пулемёт, но за ним никого, пулемётчик стоял, прислонившись к коляске, с карабином в руках.

В стороне перебежав через дорогу, я вышел к опушке у лагеря за спиной немцев. Выглянув из-под нижней ветки, быстро осмотрелся. И малых и старых немцы собрали в одну кучу, было слышно, как всхлипывает самая младшая сестричка, Наташенька. У Вали с Ольгой тоже глаза как монеты, влага накапливается, а вот Дима насупился и исподлобья наблюдал за нагло хозяйничающими немцами. В общем, позиция хорошая, на траекториях выстрелов никого из наших не было. Так что, направив ствол револьвера на второго, вооружённого карабином, немца, он мне казался самым опасным, да и находился в стороне неудобно, нажал на спуск.

Выстрел бахнул неожиданно громко, а я сразу перевёл ствол на унтера, что разгибался над повозкой и, судя по согнутым коленям, хотел в прыжке перекатом уйти от возможной пули, опытный чёрт, но мой второй выстрел преломил его в пояснице. А я в это время уже выкатывался из-под ёлки. Туда, где я только что лежал, врезалась пуля, взрыхлив землю и иголки, пулемётчик был очень проворен, успел развернуться и выстрелить навскидку, вот я ему с испугу и всадил три пули в грудь, пока он дёргал затвор, пытаясь выбить стреляную гильзу. Быстро вскочив, я пробежался и сделал контроль, добивая немцев. Вокруг стоял крик и слёзы, это наши панику наводят, но дед быстро вернул тишину, рявкнув на женщин.

– Они на трёх мотоциклах были, два дальше уехали! – крикнул мне дед, подхватывая берданку.

Судя по тому, как у него дёргалась голова, он был в сильном волнении. Он сейчас не боец, ему нужно успокоиться.

– Знаю, следы видел, – ответил я, быстро обыскивая тела.

Дед стал запрягать лошадей, Димка – тушить костёр пионерским способом. Почти полностью раздев немцев, мы отволокли тела в ельник, забросав их ветками, а трофеи и оружие сложили в коляску мотоцикла. Всё это делали, внимательно прислушиваясь к тишине леса, но лишь птицы подавали голос, работы моторов мы не услышали. И я порасспрашивал деда. Оказалось, два мотоцикла с пятью седоками с ходу пролетели вперёд, а замыкающий остановился. Отобрали винтовку у деда, ею приласкали прикладом по голове Шарика, что ворчал недовольно и гавкал, согнали всех в кучу, и унтер стал обыскивать повозку.

– Молодец, что не стрелял. Немцы тогда разозлились бы и всех положили, – похвалил я деда.

Мы свернули лагерь. Шарик был жив, но в забытьи, и мы взгромоздили его на мою повозку.

– Дальше не поедем, туда мотоциклисты укатили, – сказал я своим. – Вернёмся немного назад. Дед, помнишь то ответвление в паре километров? Туда пойдём.

– Так оно заросло же, года два явно там никто не ездил. Наверное, есть для этого причина, – резонно заметил дед.

– Может, просто путь короче нашли? – возразил я, пожав плечами. – Пока не проедем, не узнаем.

– С мотоциклом что будем делать? – спросил дед и, погладив руль, пробормотал: – Вещь.

– Я на нём поеду, метрах в ста впереди. Ты за нами. Мою телегу привяжем к задку твоей повозки.

– А ты умеешь ездить на мотоцикле? – искренне удивился дед. – Когда это научился?

– Брал уроки в Москве, там школа вождения была.

Объяснение, честно говоря, слабое, но ничего другого мне в голову не пришло, а оно необходимо было, и так много во мне странностей, на взгляд родичей.

– Ну давай, попробуй, – заинтересовался дед.

Осмотрев мотоцикл, я включил зажигание и одним рывком по заводной ножке запустил двигатель.

– Ну что, едем? – устраиваясь в седле, поинтересовался я, делая перегазовку.

– Мы за тобой, – кивнув, заторопился дед.

Тут Димка соскочил на полотно дороги и подбежал ко мне:

– Можно с тобой?

– Это опасно… но можно. Садись сзади, коляска занята.

Счастливый братишка устроился позади меня, я протянул ему очки-консервы и дал чуть газу, включив скорость, осторожно стронулся с места. Заглох, не та скорость. Методом тыка я разобрался в скоростях и покатил по своим вчерашним и свежим сегодняшним следам немцев. Подкатив к ответвлению, я встал у него и, заглушив двигатель, поднял очки на лоб. Рядом крутились три лайки, одна же, Белка, видимо, осталась с повозками.

Когда они подъехали, я снова запустил двигатель и, подминая мелкую поросль, поехал по заросшей дороге. Когда телега, что шла на буксире, также углубилась в лес, мы с дедом вернулись на дорогу и срубленными ветками, связанными в веники, замели следы. Туфтово получилось, откровенно говоря, повозки заметную колею оставляли в мягкой почве, но ничего не поделаешь. Если немцы захотят нас найти, то найдут, так что чем шустрее мы будем удаляться от них, тем лучше. И мы заторопились.

Эта заброшенная дорога оказалась ужасной, в одном месте мы даже объехали полуутопленный скелет грузовика, но главное – двигались. Маринка, что отвечала за тыл, говорила, что пока тихо, погони нет. И когда наступило время обеда, надолго не останавливались: напоили лошадей, поели бутербродов с водой и продолжили путь. Была и хорошая новость: Шарик очнулся. Немного затуманенным взором осмотрелся и, напившись воды из миски, снова вырубился. В этот раз просто уснул.

Под вечер мы добрались до большой дороги в этом районе, но выезжать на неё не стали, метрах в пятидесяти от большака разбили лагерь для ночёвки. Когда я возился с мотоциклом, ко мне подошёл дед.

– Керосина мало? – понял он.

– Километров на сорок, – кивнул я, стряхивая последние капли бензина из канистры в бак. – Надеюсь, повезёт, и встретим наших армейцев, передадим им машину и оружие. Но не всё, так что давай смотреть трофеи.

– Давай, – с большой охоткой согласился дед.

К нам подтянулись и остальные, всем было интересно.

Три мотоциклетных плаща, их без разговоров забираем. Два свернули в аккуратные тюки. Один расстелили на траве, куда стали складывать хабар. Три пары очков, мы их уже оценили – от пыли хорошо защищают, так что пригодятся. Три пары сапог. Дед с довольным видом примерил самые большие. У него размер – сорок последний, и подобрать ему обувку неимоверно сложно, приходилось по размеру у сапожника заказывать, а тут как раз у немчика оказался такой же, удачно. Родичи распотрошили три немецких ранца. В них были найдены колбаса и две краюхи хлеба. Бутылке самогона рад был только дед, понимал, что ему одному достанется. Правда, когда мы закончили и сели ужинать, он только одну стопочку принял, стресс, так сказать, снимал, вернее, остатки его.

Себе лично я отжал бинокль унтера в чехле и его полевую сумку с компасом, карандашом и блокнотом. Карту выложил, там отметки были, нашим интересно будет. По мелочи из карманов немцев много что вытряхнули. Зажигалки с куревом забрал дед, он у нас один дымил как паровоз. Деньги немецкие и документы с жестяными номерными солдатскими жетонами мотоциклистов нашим отдам.

Ещё я выщелкнул из магазинов автомата патроны, мало ли, пригодятся, убрал в мешок с оружием. Туда же – две гранаты на длинных деревянных ручках. У пулемётчика в кармане обнаружился ТТ с запасным магазином, правда, патронов всего десяток, поэтому свой наган я отдал деду. Тот знал, как с ним обращаться.


Всю ночь по дороге ездили машины, я ходил смотреть – наши. Под утро артиллерийский дивизион прошёл, на конной тяге. Что печально, все шли от границы. Причём танков не было.

Утром после плотного горячего завтрака мы собрались и, выехав на дорогу, покатили по ней на восток. Прошли мы по большаку километров восемь, и ближе к обеду я заметил, что лес расступился, и на окраине крупного села, раскинувшегося на холме, идут работы. Бойцы копали стрелковые ячейки. Их хорошо было видно, многие сбросили гимнастёрки и сверкали нательными рубахами. Да и свежая земля бросалась в глаза. Оттуда заметили мой мотоцикл, заметались, быстро попрятались, так что, дождавшись, когда из леса выедут остальные, я тихо покатил к посту на дороге. Там уже ждали. Немного злой и раздосадованный старший лейтенант довольно резко нас опросил. Правда, стушевался, когда дед устроил ему отповедь, не понравилось ему отношение командира к нам. И тот взял себя в руки и забрал мотоцикл со всем содержимым. Изучив трофеи, старлей хотел было обыскать наши повозки, но тут уже взвилась мама. Ох, она и послала его, далеко и надолго. Закончив тем, чтобы у него ноги и руки отнялись.

– А ну, пошли отсюда, – махнул рукой старлей и крикнул старшине: – Игнатьев! Пропусти!

А документы и остальное я им так и не отдал.

В селе мы остановились у колодца, все ёмкости для воды заполнили и покатили по дороге в колоне беженцев дальше. Ехали через поле, и я внимательно наблюдал за небом, ещё и малышню заставил крутить головой, оформив это вроде игры. Когда в небе появился разведчик, ничего общего с «рамой», мне сообщили сразу. Он летал на высоте километров семь. Чего немцы увидели, не знаю, но что-то рассмотрели, раз появились бомбардировщики.

– Самолёты! – закричала Валя, указывая нам за спину, ей завторили остальные.

Я, посмотрев в обе стороны дороги, увидел около двухсот человек, с десяток телег, и пятеро везли узлы на велосипедах, было две тачки с узлами. Остальные шли с мешками или чемоданами в руках, было много детей. Привстав на козлах, я осмотрелся и скрипнул зубами. Неподалёку размещалась гаубичная батарея трёхорудийного состава, та самая, что под утро гудела двигателями тракторов. Вот цель немцев. Тут и нам может достаться.

– Во-озду-ух! – закричал я. – Разбегайся-а!

Мой крик услышали и начали передавать дальше, но я уже не обращал на это внимания, а, свернув в поле и настёгивая поводьями круп своего коня Орешка, гнал телегу к небольшой роще, под рёв испуганных сестричек, что ехали со мной. Мельком обернувшись, я заметил, что, заметно отстав, дед спешил за нами, но сам скорости не сбавлял, надеюсь, телега выдержит и не развалится. Когда обезумевшая лошадь, подминая кустарник, ворвалась на опушку, я натянул поводья и с трудом остановил коня. Передав поводья Валентине, побежал на опушку – нужно деду помочь. Вместе мы остановили запыхавшихся лошадей и завели их под кроны деревьев.

– Всё в порядке? – тревожно спросил я.

Мне подтвердили, что всё в норме, даже мама выдержала эту скачку, на её-то девятом месяце.

– Сволочи, что творят, – ахнул подошедший ко мне со спины дед.

Это не похоже на артиллеристов, которых бомбили, земля даже у нас тряслась, а у самой дороги ходуном ходила. Два истребителя, «мессера», судя по тонкому фюзеляжу, делали заход за заходом, расстреливая людей, как на дороге, так и в поле. Мы были первыми, кто добрался до рощи, остальные попались на полпути, не многие добежали до нас. С трудом оторвавшись от тяжёлого зрелища, я тихо сказал деду, глядя, как немцы неторопливо удаляются:

– Время обеденное, до деревни мы километра два не добрались. Иди помоги с обедом, а я пробегусь к дороге, посмотрю, кому какая помощь нужна.

– Не стоит, внучок, тебе видеть, что там делается, – вздохнув, сгорбился дед.

– Нужно, дед, нужно. Выдержу. Не волнуйся.

Дед пошёл к повозкам, там лагерь пока разобьём, а я поспешил к дороге, осматривая тела на пути. Тут же лёжа переждал повторный обстрел дороги с воздуха. Потом нашёл двоих раненых, тяжело, но живые, так что, кликнув помощь, очкарика какого-то в костюме, с его помощью перевязал их и вынес на дорогу. Уже суетились выжившие медики, оказалось дальше на дороге немцы атаковали так же санитарную автоколонну. Вот они, потеряв три машины, и помогали с ранеными. У артиллеристов уцелела одна гаубица, остальные – в хлам, да и полного расчёта не наберётся, но уцелевшие твёрдо стояли на своём, был приказ поддерживать пехоту в селе. Тракторы же не пострадали, они в той роще находились, где мы прятались.

Почти час я провёл на дороге, пока последних раненых не погрузили в машину. Похоронной команде, которая собралась из беженцев, помогать я не стал и вернулся к своим, где без аппетита поел. Почти сразу мы собрались и двинули в путь, но место бойни на дороге обошли по полю, выехав дальше, у деревни со штабом полка, что держал здесь оборону. У нас ещё много сот километров впереди, не хотелось тратить время на остановки, так что мы продолжили движение. До темноты я надеялся удалиться от фронта километров на семь – десять. Ну, про десять я, конечно, загнул, мы со скоростью пешеходов двигались, но семь точно преодолеем.

А перед темнотой очередная неприятность – уничтоженный мост через реку, где столпилось много транспорта. Беженцы даже вплавь переправлялись, хотя две лодки плоскодонки были.

– Будем вплавь переправляться, – осмотревшись, решил я.

– Это как? – удивился дед. – Лошадей и скарб бросим?

– Нет. Сделаем проще, всё перевезём на тот берег. Лошадей вплавь. Помнишь, у меня была бухта верёвки? Привяжем её и тремя лошадьми по очереди телегу и повозку по дну буксиром вытащим. Тут ширины метров пятьдесят, если связать две, хватит. Успеем сегодня, день выиграем. Сегодня мост не восстановят, да и завтра сомневаюсь.

– Хм. – Дед осмотрел реку и задумчиво потеребил бороду. – А может, и получится.

– Получится. Пойду у сапёров спрошу, что тут за дно, вон двое нижнее бельё выжимают, похоже, проверяли его. Ты, деда, пока телегу и повозку к кромке воды спусти, но чуть дальше, не где беженцы.

– Хорошо.

Дед стал по песчаному берегу карабкаться вверх в сопровождении малышни, что воспользовались моментом размять ноги, а я с Димкой и Олей направился к сапёрам, брат и сестричка, любопытствуя, с интересом пошли со мной. От усатого степенного старшины с медалью «За боевые заслуги» на груди мы узнали, что дно неплохое, песчаное, не увязнут наши транспортные средства. Телега, возможно, удержится на воде, хотя бы близко к нулевой плавучести, а вот повозка тяжелее, её точно по дну буксировать придётся. Старшина заинтересовался, почему я задаю подобные вопросы, а когда я просветил его о своей идее, почесал затылок и решил, что она вполне работоспособна. Так и оказалось.

У лодок не было лодочников, беженцы одного отправляли с другими на противоположный берег, и тот перегонял сразу обе обратно. Именно так я перебрался на противоположный берег, но одну лодку отжал и пристал к месту, где стояли наши лошади, дед их уже распряг. Мы погрузили в лодку часть припасов, всю малышню и бабушку с мамой, и я перегнал лодку на другой берег, он тут пологий, телегу и повозку поднять получится. Старшие сёстры стали носить вещи наверх.

Когда я вернулся, мы с дедом снова загрузили лодку, уже полностью освободив телегу и часть повозки. Дед забрался на корму, держа лошадей под узды, а я толкал лодку. Потом на разгруженной лодке вернулся уже с Мариной, освободили повозку и, привязав её, разматывая бухту каната, вернулись к нашим. Разгрузили лодку, вытащили повозку сохнуть, я же вернулся за телегой, привязал верёвку, и дед стал её буксировать, а я, оставив другим беженцам лодку, вернулся вплавь. Собаки тоже вплавь преодолели реку и довольны были, всё же жара стояла.

Потом мы запрягли лошадей в телегу и повозку и поднялись на высокий берег. М-да, при буксировке всю солому водой унесло, на чём теперь малышня сидеть будет?

– Вечер, будем здесь на ночь устраиваться, – осмотревшись, предложил я.

Дед одобрительно крякнул и, взяв косу, направился к лугу, где стал размашисто косить. Я же повёл повозки в рощицу, метрах в ста отсюда. Пока мама с бабушкой суетились у костра, малышня на песчаном берегу купалась на кромке воды. За ними Марина присматривала.

Мы поели, уже когда окончательно стемнело. Дед к тому времени самодельными граблями на лугу несколько снопов собрал для сушки. Завтра на телеги всё погрузим.

У нас за время путешествия уже успела устояться традиция: после ужина, перед сном, музыка, так, и никак иначе, устал не устал, а играть должен. Дома, ещё в деревне, я также часто устраивал концерты, но ни о какой системе и слова не было, а тут я реально играл для своих и тех, кто приходил на звуки музыки. Пришёл и старшина со своими бойцами. Их четырнадцать было.

Я уже исполнил несколько композиций, но тут мама, что пригрелась, сидя у костра, попросила спеть её любимую, грустную. «Генералы песчаных карьеров» нравились многим. И я, играя тембром голоса, так проникновенно спел о доле беспризорника, что пробрало всех, кто был рядом. Даже старшина, сидевший чуть в стороне, шумно сморкался в платок, скрывая, что я до слёз его довёл. Потом, подумав, я спел военную песню, до этого я их не исполнял. Это была песня Высоцкого «Он не вернулся из боя», которая вызвала оглушительную тишину, когда я закончил и положил пальцы на струны, гася их звучание.

– Сильно, – немного покряхтев, произнёс старшина. – Тебе бы, парень, выступать. Чьи песни-то?

– Сын свои исполняет, – гордо сказала мама. – Он у нас очень одарённый ребёнок.

– Молодец, давай ещё, – многоголосо доносилось из темноты, показывая, что народу вокруг собралось немало.

– Сегодня последняя, про любовь, – улыбнулся я.

Особо смущения за плагиат я не испытывал, доберусь до Москвы, оформлю всё как полагается, а пока исполнял, отшлифовывая творчество. Авторов я, конечно, грабил, но они в будущем и так получили своё, так что можно и мне на эту струю сесть, хотя бы обеспечить себе будущее. Исполнив, как и обещал, про любовь, многих песня заметно тронула, я стал убирать гитару в чехол, и в это время, осторожно пробираясь сквозь слушателей, многие уже вставали уходить, к нам подошел невысокий круглолицый мужчина в ладно сидевшем, хоть и помятом, тёмном костюме.

– Доброй ночи, – поздоровался он. – Константин Лабутин.

– Александр, это мой дед Гаврила Иванович, мама и бабушка, ну и сёстры с братом, – в ответ представился я и представил остальных.

– А вы неплохо образованны, молодой человек, воспитание сказывается, – похвалил тот и сразу перешёл к делу: – Александр… Можно называть вас Сашей?

– Не возбраняется.

– Отлично. Так вот, Саша, я работаю во Всесоюзном комитете по радиовещанию в Москве, помощник главного редактора. Скажем так, подбираю кадры, нахожу дарования. Ты меня поразил, честно. Как ты смотришь на то, чтобы отправиться со мной в Москву и выступить там несколько раз? Такие песни, что ты исполняешь, нам очень нужны. Да что нам – народу нужны. Подумай об этом. С твоими родителями я поговорю, чтобы отпустили.

– Э-э-э… – протянула мама. – Не уговорите.

– Вообще-то мама хотела сказать, что мы и так двигаемся в Москву. Так что можем поговорить по пути, если вы к нам присоединитесь. Правда, мы едем медленно, думаю, вы понимаете, почему, а вы, наверное, к железнодорожной станции идёте. Она тут в тридцати километрах.

– Точно, к ней и иду.

– Ну, уехать вам будет сложно, а вот мы сто процентов доедем. Кстати, если что, мы тоже к железнодорожной станции едем, там переезд шоссе и мост через реку рядом. Переберёмся и там уже дальше поедем. На поезде, конечно, быстрее, если сесть удастся, но телеги мы не бросим, да и имущество тоже.

– Ты, Саша, всё же не ответил на мой вопрос: согласен выступить или нет?

– Да я в принципе согласен, проблем с этим не вижу. Доберёмся до Москвы, состыкуемся и решим, что и когда.

– Вот это деловой разговор, – обрадовался собеседник. – А так я согласен, пока едем до станции, успеем всё обговорить. Адресами обменяемся, я свой адрес дам и номер служебного телефона.

– Без проблем.

Мама с бабушкой направились в палатку, там матрасы расстелены, самые младшие с ними, а те, что постарше, устроились под навесом на траве, с одними только одеялами. Лошади, стреноженные, спали на лугу, за ними лайки присматривали, так что, устроившись под навесом, нашему новому попутчику мы выдали запасное одеяло и отошли ко сну.


Ночь прошла спокойно, если не считать, что где-то в полночь в районе штаба полка была перестрелка.

Утром после подъёма мама и пара беженок стали готовить завтрак, бабушка следила, чтобы дети умылись, а дед носил охапки травы, закидывая их в телеги. Снопы заметно примялись, похоже, ночью кто-то на них спал. Вчерашний мужичок ночью не скрылся и помогал деду, потом отсел в сторону и жадно съел похлёбку из миски. Из-за того, что посуды не хватало, ели по очереди. Хлеба было мало, так что всем досталось лишь по маленькому кусочку. После погрузки мы запрягли лошадей и вместе с беженцами, которые с нами остались, покатили дальше.

Проехали километров десять, уже искали место для обеда, как вдруг мама на повозке деда охнула. Что случилось, поняли все сразу. Похоже, наш братишка или сестричка запросился наружу.

Медлить было нельзя, поэтому, остановив телегу, я извинился перед попутчиками, что не довезём их до станции. Помощник редактора, помявшись, всё же спросил, нужна ли его помощь, и, выяснив, что нет, с облегчением попрощался. Мы обменялись с ним адресами, я дал Танин, он мне свой с несколькими телефонами. Судя по тому, как он в меня вцепился, его предложение было вполне серьёзным.

Мы сошли с дороги, чтобы найти подходящее место для лагеря, а он будет не на один день, и тут я заметил, как три проехавших мимо грузовика с красными крестами на тентах, полные раненых, свернули на боковую дорогу и направились к не такому и далёкому лесу.

– Медсанбат или госпиталь, – ахнул я.

Уточнив у мамы, потерпит ли она, мы положили её на охапке травы в повозке деда и покатили за машинами. Три километра – и среди деревьев замелькали палатки. На подъезде был пост из одного красноармейца с винтовкой, видимо, из охраны полевого госпиталя. Марина соскочила с моей телеги и рванула к палаткам, криками призывая врача. Там быстро разобрались, в чём дело, и прислали не врача, а недавно призванного сельского фельдшера, имеющего в приёмах родов огромный опыт. Он увёл маму в одну из палаток, бабушка позади засеменила с полотенцами.

– Ну вот и всё, – сказал я. – Отъезжаем, разбиваем лагерь и будем ждать.

Мы удалились от госпиталя метров на двести по той же дороге, что вилась через лес, не стоит детишкам видеть страдания раненых, и начали обустраиваться. Я натянул тент, поставил под ним палатку. Потом стал возиться с костром, устанавливать треногу. Марина уверенно взялась за приготовление обеда. Сварила из консервов и крупы суп, начистила остатки картошки. Справилась, хозяюшка. А уж какая гордая была, раскладывая еду, не передать! Лайкам и Шарику тоже налили похлёбки, отставив остывать. Ведро крышкой накрыли, нам ещё маму с бабушкой кормить. Две банки рыбных консервов я обменял у повара в столовой госпиталя на пару буханок хлеба.

Потом дед, прихватив Димку, ушёл на опушку ещё травы накосить. Как показал опыт, то, что он вчера вечером накосил, было мало, ехать жёстко, малышня жаловалась.

Для мамы в палатке я приготовил матрасы, подушки. Но вечером бабушка пришла одна. Она молчала, довольно щурясь, ела суп, хотя мы все вокруг собрались, ожидая. Кто?

– Ну не томи, старая! – рявкнул не выдержавший дед.

Бабушка с укором посмотрела на него, вытерла полотенцем губы и спросила:

– Как внучка назовём, решили уже?

– Брат, значит, – довольно улыбнулся я под общий шум и гам. – А что тут думать, Гаврилой назвать, в честь деда.

Но после долгого обсуждения всё же выбрали Кирилла, в честь старшего брата отца, погибшего в Гражданскую. Кстати, воевал он за белых, против Красной армии. Вспоминать об этом у нас в семье не любили, но брат есть брат, мой дядя, хоть и погибший. Про маму бабушка сказала, что её оставили пока, присмотрят в эту ночь, а завтра можно забрать, у нас в палатке отлежится. Ребёнок здоровый, взвесили – три сто. Крепкий и орущий. Марина убежала к маме, мало ли что подать или помочь, а бабушка легла отдохнуть. Так-то она вполне шустрая для своих лет, но всё же возраст давал о себе знать. Я же, прихватив гитару, тоже направился в госпиталь. Нужно поблагодарить медиков за маму и братика – концерт для раненых устрою.


Шум капель барабанил по навесу и листве деревьев, создавая неповторимый звук уюта и умиротворения. Правда, мы были не в тёплом сухом доме, но тент спасал нас от дождя. В палатке – мама с нашим младшим братом, которому от роду всего шесть дней, и бабушка. Маму принесли на второй день на плащ-палатке бойцы охранного взвода, так как ходить ей не рекомендовалось, малыша несла бабушка, едва поспевая за ними. А через пару дней мы уже планировали двинуться. Пока же почти каждое утро нас навещал фельдшер, который принимал роды. Крупный мужик лет сорока пяти.

Дождь начался ещё ночью, сейчас полдень, а он не прекращался. Марина под тентом готовила суп, дым слабо рассеивался, так что немного слезились глаза. Малышня под телегой устроила возню. Нашли себе занятие, и ладно. Дед, накинув мотоциклетный плащ, ушёл в госпиталь за хлебом.

Заметив, что дед возвращается, шлёпая по лужам, я обратил внимание, что плащ не топырится от хлеба.

– Нет госпиталя, – подойдя, выдохнул он. – Похоже, ещё ночью снялись.

– Точно, был какой-то шум перед дождём, я думала, это раненых новых привезли. Их же постоянно привозят, – сказала, отвлекаясь от готовки, Марина.

– Это плохо, – задумчиво покачал я головой. – Это очень плохо.

– Что не так?

– Если госпиталь эвакуировали, да ещё так поспешно, значит, немцы снова прорвались. Сами знаете, наш Ленинградский фронт только драпать умеет.

– Са-а-аша, – с укоризной протянула Марина.

– А где я неправду сказал? Тут важно другое, похоже, мы в большой заднице. Немцы рядом.

– Что делать будем? – деловито спросил дед.

– Сейчас подумаю.

– Бросили нас? – спросила Валя дрожащим голоском.

– Скорее, просто забыли в спешке сообщить об уходе, – отмахнулся я.

Походив немного под навесом, тронув висевший на телеге чехол с гитарой, я осмотрелся и кивнул сам себе:

– Дождь нам мешает, но он же нам и поможет. Немцы в такую непогоду не пойдут вперёд, все дороги развезло, а мы на телегах проскользнём. Значит так: снимаем навес и делаем из него тент на повозку. Под ним малышню и маму с бабушкой повезём. Нам, главное, добраться до железнодорожной станции, за ней – река и мост. Пересечём их, можно вздохнуть свободнее. До них примерно одиннадцать километров. Всё, собираемся… Марина, ты не отвлекайся, перед отправлением надо поесть.

Я уже давно стал командиром, дед это сразу нормально воспринял, помогал, как мог, советами, но вперёд не лез. Возраст, как говорится, не тот. Мы с ним из срубленных жердей сделали каркас, на них натянули брезент. Получилось неплохо, воде негде скапливаться. Накидали подсохшей травы, и мама осторожно перебралась в повозку. К ней под тент забрались малышня и бабушка. Только Димка со мной под одним плащом поедет. Сняли палатку, расстелили её на моей телеге, под палатку посадили собак, запрягли лошадей и направились к выезду из леса. Дед правил позади. Его повозка была тяжелее, так и лошадей у него было две.

Выбравшись на разбитую техникой трассу, по обочине, стараясь не завязнуть, двинули к небольшому селу, раскинувшемуся на берегу реки. В пелене дождя Димка вдруг углядел впереди тёмную массу.

– Это что? – спросил он у меня.

– Машина вроде, – натягивая поводья, пробормотал я.

Дед позади тоже остановился. Мы проехали километров пять, и уже успели упарить лошадей. От их шкур натурально поднимался пар. Отправив Димку под палатку и спрыгнув в грязь, я похлопал Орешка по шее и стал пристально всматриваться в даль. Там действительно что-то было. Обойдя телегу, я подошёл к повозке, дед уже осматривал своих коней, проходясь по их шкурам щёткой.

– Привал, отдохнём? – спросил он.

– И это тоже. Там на дороге что-то странное, вроде застрявшей машины. Пойду гляну.

Как ни странно, до этого нам попадалась только битая, а не брошенная техника. Вполне возможно, это наша машина, но всё же поостережёмся, что-то больно обводы у неё странные. Не легковушка, но и не грузовик. Вернувшись к своей телеге и задрав край палатки, я закопался рукой в солому. Одна из лаек высунула из-под палатки нос и стала вылизывать мне лицо, я отмахнулся от неё. Дорывшись до мешка с оружием, достал трофейную гранату и, пристроив её за поясом под плащом, стал уходить в сторону, чтобы к машине подойти сбоку.

Предосторожность оказалась нелишней: приблизившись, я опознал в неизвестной машине, осевшей на бок, немецкий бронетранспортёр с бело-чёрным крестом на броне. Я достал пистолет, приведя его в боевую готовность, и, осторожно подкравшись, стараясь издавать как можно меньше шума, через неплотно закрытые задние десантные двери заглянул внутрь бронетранспортёра. А там трое немцев сидят, натянули тент над боевым отсеком и на горелке, вроде примуса, готовят ужин. Пахнет очень даже аппетитно, чем-то мясным, не тушёнка, а что-то колбасное. Огонёк примуса освещает внутренности бронетранспортера, и я понял, гранату использовать не буду, жаба задушит. Столько хабара! Лишь бы лошадям сил хватило всё увезти.

Похоже, экипаж пытался вытолкать увязшую машину, я это понял по брёвнам под гусеницами, но безнадёжно. Вероятно, они были не одни, но другие ушли дальше, задачу выполнять, а эти остались ждать помощи, кто их выдернет из грязи. Это даже хорошо, в ближайшее время явно никто не придёт, так что можно спокойно прибарахлиться. Беспокоило только, что немцы теперь точно есть впереди и конечно же позади, но я всё же надеялся проскочить.

Я потянул крайнюю дверцу, та предательски скрипнула, и немцы, дёрнувшись, повернулись в мою сторону, но уже поздно. Ствол пистолета смотрел на них. Сразу загрохотали выстрелы, и пули стали дырявить френчи немцев. Ни один за оружие схватиться не успел, настолько неожиданным было моё появление и мой молниеносный отстрел. Пошатнувшись, я ухватился за створку – немного перенервничал, лёгкий упадок сил был. Я убрал оружие и, проверив трупы, быстро освободил их от трофеев и стал выталкивать наружу, чтобы не мешали и не пачкали всё кровью. После этого, проверив примус, его уронили и потушили, побежал к нашим. Наверняка ведь волнуются. Как и ожидалось, дед занял оборону с берданкой у моей телеги.

– Что там? – спросил он, выходя мне навстречу из-за коня.

– Трое немцев было, на бронетранспортёре. Застряли. Двигаем вперёд, трофеи собирать. Их там много. Кстати, дед. Это тебе. Подарок. Часы наручные.

– А тебе? – с охоткой принимая подарок, спросил дед.

– У меня теперь их пятеро, всем раздарю, – засмеялся я.

Шагая пешком, держа лошадей под узды, мы добрались до бронетранспортёра и по-хозяйски с дедом залезли в боевой отсек.

– Эх, справная военная машина. Нашим бы угнать, – похлопав по броне, вздохнул дед.

– Дед, собираем трофеи и двигаем дальше. Давай снимать с креплений на стенках это противотанковое ружьё. Патроны к нему я нашёл в этих двух брезентовых сумках, пятьдесят штук всего. Не запасливые немцы попались.

– А это что? – стукнулся дед коленкой о тюк из брезента, теперь потирая ушибленное место.

– Это пулемёт, немцы его из-за дождя с крепления сняли. Тут ещё два ящика с патронами к нему. Ха, картонные ящики.

Мы перенесли на мою телегу ружьё, пулемёт в чехле, два автомата МП, один карабин с оптическим прицелом, боезапас ко всему этому, пару ящиков с гранатами, нашёлся даже новенький ППШ с двумя запасными барабанными магазинами. Осмотрев клеймо, я с изумлением узнал, что автомат произведён в сороковом году. Пилотная партия ещё до принятия на вооружение, ручная сборка, раритет. Это оружие я точно никому не отдам. Всё хорошо, вот только патронов к нему нет. Да и у меня к ТТ осталось всего семь патронов. Потом мы начали снимать канистры с бортов, их четыре было, по две с каждого борта. Хотя держатели ещё были. Три канистры с бензином, одна пустая, но мы в неё залили из бака «Ганомага». Забрали и довольно солидные запасы продовольствия, даже тент дед снял. После отогнали наши повозки, облили бронетранспортёр бензином и подожгли его. Дождь не дал нормально разгореться, но мотор полыхал и дымил, так что испортили машину, что есть гуд.

И мы погнали к селу, благо чуть позже качество полотна улучшилось, похоже, гравийка пошла. На въезде нас остановил пост. Наши. Мы сообщили, что видели застрявший немецкий бронетранспортёр, объехали его стороной, но немцев не видели. Сержант, старший на посту, сказал, что часа четыре назад немцы наскоком пытались проскочить, да огребли. Два мотоцикла бойцы укатили в расположение, остальные, расстрелянные, сбросили с дороги, поэтому мы их и не увидели. Мы проехали через село, а потом был железнодорожный переезд и мост.

На мосту нас осветили фонариками и бегло осмотрели, что везём, вернее, пытались, но наткнулись на четыре оскаленные собачьи морды, боец только отшатнулся. А когда заглянул под тент, младший братик как дал рёву… И мама с бабушкой тут же зашипели на бойца, так что тот махнул рукой: проезжайте. И мы застучали колёсами по настилу моста, а когда проехали, свернули с дороги и у кустарника встали. Я понимал, что останавливаться не следует, но дальше лошади не пойдут. Вон, они уже не обращали внимания на поводья, устало дышали, поводя боками. Пришлось под узды брать и вести пешком.

Мы распрягли коней, стреножили их, почистили и дали напиться, принеся воды от реки. Вскоре они уже пощипывали траву, а мы с дедом забрались под палатку. Тут тепло, собаки нагрели, и Димка спал, пригревшись. Даже ужинать не стали, не до еды было, слишком устали, отдохнуть надо.


Как вырубились с дедом, и не заметили, а едва начало рассветать, нас разбудила перестрелка, перешедшая в бой у села на другой стороне реки. Я ещё только пытался вылезти из-под тяжёлой, пропитавшейся влагой материи палатки, как к нам подбежал боец из охраны моста и передал приказ командира быстрее сваливать, немцы к селу подошли, а силы у наших и так небольшие. Легко сказать, сваливайте побыстрее. Это не такое и быстрое дело.

Дождь ночью закончился, в воздухе влаги уже не было, хотя дороги до сих пор раскисшие. Димка, соскочив с телеги, побежал в кусты, мы с дедом торопливо последовали за ним. Потом стали спешно запрягать лошадей. Пока остальные тоже справляли свои дела, мы с дедом очистили колёса от грязи и смазали оси. У деда была банка со смазкой, пахла как дёготь, но вроде не он. Пули уже свистели над головой, пара разрывов была в воде, когда мы, наконец выкатившись на дорогу и стегая лошадей, помчались от реки. И только через километр сбавили скорость, а через два уже двинули неспешным шагом. А буквально через полчаса после того, как мы отъехали от моста, сзади, дрогнув, раздался грохот взрыва.

– Это что? – спросил Димка, сидевший рядом.

– Мост взорвали.

– Ух ты…

Поднимающееся солнце сушило землю. Тент и палатку убирать мы не спешили, пусть тоже подсохнут. Шарик остался сидеть в телеге, а вот лайки бежали рядом, изучая окрестности. Лишь Белке чуть позже надоело, и она запрыгнула обратно. Вскоре нам попалась деревня, полная беженцев, в неё и заехали. Везде дымили трубы, судя по запаху, пекли хлеб, так что нам удалось купить горячий каравай, и мы все перекусили бутербродами. Собак покормили и двинули дальше, держа направление на псковско-московскую трассу. До неё километров пятьдесят осталось, а там уже пойдём на Москву не сворачивая.

Малышня с интересом поглядывала на беженцев. Тут с ходу можно определить, где городские, а где деревенские. Деревенские все в тёмной немаркой одежде, большинство в головных платках, что маленькие девочки, что женщины. А вот городские в сарафанах, зачастую с непокрытой головой. С сумочками или чемоданами. У деревенских только мешки со скарбом, у зажиточных ещё и телеги. Мы, похоже, к последним относились, даже с двумя транспортными средствами. Судя по взглядам немногочисленных мужиков, не по чину имеем, надо бы отобрать. Правда, наши псины ясно демонстрировали, что можно огрести.

Проехав от деревни километров семь, мы встали на обед. Тент и палатка уже подсохли, поэтому мы их свернули и убрали тюками. Пока готовился обед, дед из ивовых веток и тряпья соорудил люльку для младенца, главное, чтобы тот пылью не дышал. А её скоро много будет, дороги на глазах сохли, лужи испарялись, морило, становилось очень жарко.

Остановились мы у живописного и широкого озера, нашли песчаный пляжик, так что малышня побежала плескаться у берега. Марина отплыла подальше, а я аж на середину заплыл, ныряя и хохоча. Люблю воду, а в такую жару особенно. Когда стали созывать на обед, я нехотя погрёб к берегу, есть мне хотелось не меньше, чем купаться.

Когда обедали, я задумчиво осмотрелся и сказал:

– Останемся тут до завтра. Себя в порядок приведём, телеги, ну и постирушки устроим.

У малышни моё решение вызвало только восторг, они из озера и не вылезали бы. Да и я хотел порыбачить.

– А немцы? – спросила мама.

– Один день ничего не решит. Уйдём, – успокоил я её. – Кстати, деда, давай пулемёт достанем осмотрим. Я, когда ощупывал чехол, что-то странное нащупал, как-то он слабо похож на МГ-34. Ствол слишком толстый. Не похож на тот, что мы в коляске мотоцикла осматривали.

– Поглядим, – охотно согласился дед.

Поев, мы в окружении любопытной малышни достали тяжеленный тюк, как только под дождём да ещё скользким от влаги его закинули? Спустили на траву и расстегнули.

– О, «максим», – удивился я.

– Это МГ-08. У нас такой был, когда я в Германскую воевал, – сказал дед, ласково протирая ствол пулемёта. – На батарее трофейный был. Хороший аппарат. Однажды, когда к нам немцы с тыла подбирались, здорово он их прочесал. Отбились тогда. Потом бомбой с эроплана его накрыло, так и бросили… А колёсный станок где? Да ленты нужны. Ты брал?

– Да, только там тренога была для него, станка не было, лент пять вроде. Все снаряжённые.

– Аккуратные немцы, – пробормотал дед.

– Что, у них нормальных пулемётов нет, эту древность ставят на бронетранспортёры? – спросил я, зарывшись в трофеи на телеге: нужно треногу найти и сумки с лентами.

Вытащив всё, что так или иначе относилось к пулемёту, помог деду установить его на треногу и снарядить.

– Щитка нет, – посетовал дед, примериваясь. – Хм, не помню, чтобы у нашего была пистолетная рукоятка и приклад.

– Модифицированный, наверное. Ручник сделали, только крепление не для сошек, а для станины, – ответил я, с интересом наблюдая за действиями деда. – Ты из такого стрелял?

– Нет. Такой пулемёт наш поручик в карты выиграл у какого-то пехотного офицера, прапорщика вроде. Сам всегда из него стрелял, он очень хорошим пулемётчиком был. А вот обслуживать не любил, чисткой солдат заставлял заниматься. Мне вот тоже пару раз приходилось. Сколько лет прошло, а всё помню. Щитка точно нет?

– Нет, и в бронетранспортёре не было. Я бы заметил.

Дед начал учить меня обращаться с пулемётом, для меня действительно незнакомая конструкция. Называл его всё «добрый пулемёт». Несколько раз перезарядив МГ, я разрядил его, отсоединил от станины, и мы всё сложили. Потом я достал противотанковое ружьё. Дед несколько раз примеривался, положив ствол на борт телеги, и покачал головой. Нет, тяжеловат.

– Это да, – согласился я, тоже примерившись к прикладу. – Массы тела не хватает. Отдачей может с ног сбить.

– Сашка, смотри, опять летят! – крикнула крутившаяся рядом Ольга, показав на тёмные точки в стороне.

Мы и так всё время слышали гул самолётов, немцы постоянно висели в небе. Слышались бомбовые разрывы, иногда трескотня пулемётов, если кого-то штурмовали на дороге. Последнее обычно с истребителей. Бомбардировщиков, кстати, много видели, а вот штурмовиков два или три раза. Достав бинокль, второй, трофей из бронетранспортёра, точно такой же, каким дед вооружился, я стал рассматривать немцев.

– Двухмоторные бомбардировщики. На километровой высоте идут… Даже, кажется, ниже. Одиннадцать… – вслух сказал я, прикинув скорость и высоту немецких самолётов.

Прикинув разные возможности, я крикнул Ольге:

– Быстро неси мне подушку мамы!

Та метнулась к повозке и вернулась с подушкой. Подтянув подсумок с патронами, я достал пять штук и протянул деду:

– Будешь подавать.

Приладив подушку к прикладу, я прицелился, но, вспомнив кое-что, гаркнул:

– Всем внимание! Сейчас выстрелю! Будет громко! Кире уши закройте!

– Держу, – услышал я голос матери.

Она, видимо, поняла, что случилось что-то серьёзное, в лагере я просто так стрелять не стал бы. Ошибается, первый выстрел именно прицельный, нужно мне знать, что ожидать от ружья. Выбрав приметное дерево на другой стороне озера, метров за триста, прицелился в ствол и выстрелил. Громыхнуло прилично, и не менее приличной отдачей получил в плечо, но ничего, подушка спасла, терпимо. Помассировав плечо, снова наладил ружьё на телеге. Потом взял бинокль, присмотрелся.

– Кучность неплохая.

– В немцев пальнуть хочешь? – уточнил дед, подавая патрон. – Смотри, скоро мимо пролетят.

Бомбардировщики летели чуть в стороне от нас, но, несмотря на запредельную дальность для моих возможностей, я в себе был уверен, в самолёт точно попаду. Тем более строй начал заметно снижаться, видимо, подлетали к цели.

– Выстрел! – крикнул я.

Спустя две секунды прозвучал выстрел. В этот раз плечо совсем онемело. Дед сразу подал патрон. Я снова прицелился и, крикнув о выстреле, произвёл третий. Потом четвёртый.

– Падает, – тихо пробормотал дед. – Ещё один. А чего это они не горят?

– Я в пилотов стрелял, – прислонив ружьё к борту телеги, ответил я, баюкая потерявшую чувствительность руку. – Видишь, как полого пикируют… Хотя нет, вон один завалился на борт.

Грохнул взрыв на месте падения самолёта. А чуть позже и второй.

– Ты в два самолёта стрелял? – уточнил дед.

Да, по две бронебойные пули. Ружьё – не пушка, тут не снаряды… Ладно, давай остальные трофеи посмотрим, и я ружьё попробую почистить, хорошо оно постреляло. Представляешь, кучность у него отличная, пули как по нитке идут, даже не ожидал. Да и по виду заметно, что недавно солдаты его получили, новое, не расстрелянное… О, онемение прошло, чёрт, как рука-то болит!

Скажу честно, несмотря на мой невозмутимый вид, я был сам ошарашен не менее других. Марина рядом прыгала от радости, хлопая в ладоши. Чтобы так сшибать самолёты, нужны не только орлиный глаз и дар в стрельбе, но и удача. Готовясь к выстрелу, я реально прикидывал скорость самолётов и пули, выставляя прицелы чуть впереди бомбардировщиков, чтобы пули прошивали именно кабины пилотов. И вот, получилось. Хоть одна да зацепила, так что если тело лётчика не разорвало, то серьёзно травмировало, и он не мог больше пилотировать. Последствия выстрелов видны: упало два бомбардировщика, остальные полетели дальше, только перегруппировались, занимая места выбитых, и уже километрах в пяти от нас стали кого-то бомбить в лесу. Судя по чёрным жирным дымам, горела техника, отбомбились они удачно.

Мы с дедом осмотрели остальное оружие, но опробовать больше не стали, хотя и хотелось, вроде тех же автоматов или немецкой снайперки. Моя стрельба по самолётам не понравилась Кириллу, и мама сейчас пыталась успокоить его. К счастью, наши выстрелы не привлекли внимание на дороге, где одни беженцы были, военных не имелось, иначе пришли бы поинтересоваться, кто тут палит.

Перебрав трофеи, из которых дед обрадовался ещё двум прорезиненным плащам, двум одеялам и – вот удивление! – надувной подушке, я сел за чистку противотанкового ружья. Средства чистки тоже забрал из бронетранспортёра. Плечо заметно отошло, так что я уже мог пользоваться рукой, хотя и больно было. Но серьёзной травмы нет, просто сильный ушиб. Почистил оружие, завернул в кусок материи и убрал в телегу. Потом взялся за снайперку. Разобрал, смазал, протёр и собрал обратно. Неплохой механизм, нужно будет посмотреть, как он в действии.

Всё немецкое продовольствие осмотрели бабушка с Мариной и, признав его годным, присоединили к общему запасу. Мы с Мариной в школе немецкий изучали, так что разобрать, что написано на этикетках, могли. Я как в школу пошёл, серьёзно засел за немецкий. Сам его ранее не знал, но старался, даже на дополнительные занятия по немецкому ходил. Говорить не могу, понимаю кое-как и читаю так же. Учительница мне даже самоучитель по немецкому подарила. Марина же нет, так не усердствовала.

Уже начало вечереть, когда я срезал с пяток ивовых веток для удилищ, накопал червей и, найдя подходящее место, забросил снасти. Димка, Валька и Луша не могли пройти мимо такого действа и пристроились рядом, пристально следя за поплавками. Оказалось, в озере неплохая рыба, похоже, выводили её здесь. Первым поймал здоровенного золотистого карпа. Насадив его на ивовый прутик, отправил малышню отнести добычу бабушке с Мариной, чтобы оценили. А то столько иронии от них было!..

До наступления темноты мы взяли неплохой улов на четверых – полное ведро рыбы. Да и какой, сплошные карпы! Мелочь всю лайкам и Шарику отдали, которые с немалым удовольствием похрустели рыбкой. И естественно, на ужин была уха с душистой травкой. Ох, мы и насладились!.. Заодно, подумав, и я решил показать свои кулинарные способности. У нас было полмешка муки, мы кулеш из неё делали, такую мучную сытную похлёбку, а тут я замесил тесто на воде и соли и стал на сковороде жарить лепёшки. Ранее, в прошлой жизни, я это уже делал, на охоте или рыбалке, вот и повторил. Честно говоря, меня уже раздражало частое отсутствие хлеба, как и зависимость от деревень и сёл, где можно его купить. А тут легко самому жарить, всё просто. Оказалось, бабушка знала этот рецепт, но за последние годы сытной жизни успела подзабыть.

На следующее утро мы собрались. Телегу и повозку перед отъездом мы с дедом проверили, что нужно подремонтировали и подтянули. Меня немного беспокоило колесо на телеге, как бы менять не пришлось. С собой запаски не было, так что нужно покупать и проводить ремонт. Перед выездом обошли лагерь, внимательно глядя под ноги, так как прекрасно знали, что малышня что-нибудь да забудет или потеряет. Вот и в этот раз нашли одну ложку, судя по вычеканенным мной инициалам, Олину, и моток ниток с воткнутой иголкой. Их, похоже, Марина утеряла, это она замётывала разошедшийся шов на юбке у Луши. Вот и до неё дошло, а то хвасталась, что всегда, что берёт, кладёт на место! Так что заставили её пунцоветь.

Канонада, что ранее громыхала вдали, снова приблизилась. Блин, уйдём мы, наконец, от немцев или нет?! Но о проведённом дне отдыха у озера никто не жалел, и я в том числе. Всем был необходим этот отдых.

Сегодня толпы беженцев сопровождал не только рёв техники, но и пыль, поднимающаяся в воздух, что означало – дороги окончательно подсохли, значит, и нам придётся глотать эту пыль. Лучше уйти на просёлочные дороги. Путь заметно удлинится, но зато будет спокойнее. Для нас с маленьким ребёнком это предпочтительнее. Тем более отдельных беженцев особо не бомбят.

Удалясь от озера километров на пять, мы увидели, кого вчера бомбили немцы. Сидевшая рядом со мной Аня только охнула, рассматривая битую технику, пока я объезжал воронки. Убитых видно не было, всё же тяжёлое зрелище для детей, их похоронить успели, я видел аж три братские могилы в разных местах со свежей землёй. У повреждённой техники стояло несколько машин и работали технари. Видимо, снимали нужные узлы. Да уж… Понять их тоже можно. Удивительно, но факт: при валовом производстве танков в Советском Союзе не производились запасные части для этих танков. Я, когда узнал, был в шоке. Мне об этом капитан-танкист рассказал, который лежал в госпитале, где рожала мама и где я играл раненым. Тогда вопросов у меня было много. И бойцы с охоткой отвечали. Врать им на границе жизни и смерти смысла не было, так что я изрядно пополнил свой багаж знаний. Вот и узнал, что на несколько тысяч танков боеспособными были чуть больше половины. Остальные просто доноры, с них снимали запчасти, чтобы боевые машины могли сдвинуться с места. А когда подразделения покидали места дислокации, доноры оставались на месте, так что неистощимый источник запчастей для танкистов – это вот такие расстрелянные с воздуха колонны. Причём, самое интересное, запчасти с танков одной модели, но разных заводов, не подходили друг к другу. Да даже запчасти с одного завода, если попробовать перекинуть с одного танка на другой, то тут пятьдесят на пятьдесят. Никакого ГОСТа. Фактически получается, каждый танк уникален в своём роде и неповторим. Вот и возили техники с собой изрядный запас деталей и подгоняли их на места. Если не получалось, танк превращался в очередного донора. Вот такой принцип. И это если в тылу спокойно, если же он откатывается, о донорах обычно забывают. Тут же шла работа, значит, фронт пока стоит.

За те пять суток, что я провёл в госпитале, на моих глазах умерло порядка двадцати тяжелораненых, среди них был один генерал-майор. Сильный мужик, всё, что ниже живота, фактически отсутствовало, миной накрыло, разорвало, а крепился и как-то смог протянуть ещё несколько часов.

Тряхнув головой, развеивая воспоминания, я осмотрелся. По моим прикидкам, немцы раздолбали на узкой лесной дороге порядка двадцати танков. Из них штук семь в относительном порядке. В том смысле, что не горели. Лежали на боку или вверх гусеницами, некоторые без башен.

– А что это за танк? – спросила Аня, указав на перевёрнутый корпус без гусениц и башни.

– Тридцатьчетвёрка, – рассеянно ответил я. – Похоже, рядом упала тяжёлая бомба, вон как его в сторону отшвырнуло, содрав гусеницы и башню. Наверное, раз пять перевернуло, и если бы не эта полуупавшая сосна, так и дальше кувыркался бы.

Пока мы путешествовали, то не раз видели военные колонны, даже танковые начали встречаться, так что, указывая на разную технику, я учил своих, кто движется. Но сейчас корпус был так обезображен, что сестрёнка была в сомнении, вот я ей и прояснил момент, который видел отчётливо, как и след кувырков корпуса танка на земле.

– Жалко их, – вздохнула сестричка.

– Это да, неприятно смотреть на битую технику, особенно если она наша… О, смотри, разбитая зенитка. Буксируемая тридцатисемимиллиметровая.

– Мы такие уже видели, да?

– Да. Наверное, это она приголубила один из бомбардировщиков. Помнишь, когда те возвращались вчера, один сильно дымил левым мотором?

– Помню.

– Точно её работа.

Честно говоря, меня изрядно нервировало это движение по узкой дороге, я уже жалел, что всё же не съехал с нее и не въехал под тень леса. Немцам не трудно повторить налёт, и жертв будет много.

– Смотри, дорога, – указала Аня вправо, перекрёсток был метрах в тридцати от нас.

– Малоезженая, – сразу определил я. – Или на хутор ведёт, или на какую-нибудь лесопилку. Тут вопрос: есть с неё второй выезд или нет?

Передав поводья Ане, я достал карту и стал её изучать.

– О, смотри-ка, а у немцев эта дорога есть на карте. На смолокурню ведёт. Хм, и вторая дорога, что от смолокурни из леса идёт, тоже указана. Значит, поворачиваем.

Привстав и натягивая поводья, я смог повернуть Орешка вправо, никого не задавив, и мы свернули на дорогу к смолокурне. Дед сделал так же. Мы проехали по дороге метров сто пятьдесят, и я остановил свою телегу. Нужно поговорить, да и малышню выпустить, давно в туалет просились. Дорога была пуста, видимо, беженцев она не интересовала, но, судя по свежим следам, сюда всё же сворачивали одиночки и небольшие группы. Одна такая прошла часа два назад. Мужчина с явным косолапием, тяжеловесная женщина, и были следы гружёного велосипеда. Видимо, скарб на нём перевозили. Закончив изучать следы, у меня это меньше минуты заняло, я сам сбегал в кустики и вышел к деду, который осматривал копыта одного из своих коней.

– Подкова болтается. Кузнец нужен, подковать. Если слетит, далеко мы не уедем.

– У нас же молоток и гвозди есть, временно сделаем, а в ближайшей деревне, где кузнец будет, перекуём, – ответил я.

– Да, тогда задержимся здесь, – разгибаясь, кивнул дед и, осмотревшись, спросил: – А сюда чего свернули? Видно, что тут мало кто ездит.

– Я по карте посмотрел, дорога на смолокурню идёт, потом от неё к опушке леса и дальше к ближайшей деревне. Там просёлочными дорогами пару дней и свернём на трассу, что к Москве ведёт. Вот потом ориентироваться будет сложнее, карта трофейная заканчивается. А здесь все тропки указаны. Идти же по большаку с беженцами я не хочу. Пугает, что немцы могут повторить налёт, а у нас малые.

– Это да, дюже много танков немцы на дороге побили.

– Наверняка разведка донесла. Иначе откуда они узнали, что танкисты именно тут окажутся?

– Может быть, может быть… – рассеянно пробормотал дед и направился за инструментами.

Мы поправили подкову, чтобы не бултыхалась, и проверили их у остальных. У Орешка, оказалось, тоже одна имела люфт, и её подбили. Видимо, пока преодолевали дороги в дождь, подковы и ослабли. Заодно почистили их. Пока дед убирал инструмент, я осмотрелся. Малые поодиночке тянулись из кустиков, только что Димка вышел, подтягивая штаны и отряхивая на ходу босые ноги, явно во что-то вляпался. Вернулась мама и, забрав у бабушки Кирюшу, отправила ту оправиться. Вот тут и Луша ко мне выскочила с большими глазами:

– Сашка, там воняет. Как тогда, где машины бомблёные были.

– Трупный запах чувствуется. Слабый, – пояснила вышедшая следом Марина.

– Ясно, – насторожившись, кивнул я и коротко крикнул: – Деда!

Тот меня понял, вооружился берданкой и стал поглядывать по сторонам, я проверил свой пистолет, о нём уже все знали, сунул сзади за ремень, не досылая патрон. Нужно сделать кобуру, а то неудобно. Пистолет был неплох, мне и в прошлой жизни доводилось из такого изрядно пострелять в тире, так что опыт имелся. Единственно, предохранителя не было, и при сильной встряске мог произойти случайный выстрел, а отстрелить себе что-то важное мне как-то не хотелось. Так что проявлял осторожность, приводя оружие в готовность перед самым боем, но не ранее.

Прихватив из своей повозки мелкокалиберную винтовку, я скользнул в лес, внимательно поглядывая по сторонам и себе под ноги. За деда и семью я был спокоен, дед был вооружён не только берданкой. Откинь брезент на краю – и там лежит снаряжённый МП, из которого можно создать неплохую огневую завесу. Проще говоря, прострочить подозрительные кус ты. Деда я научил использовать оружие, всё же бывший артиллерийский унтер, человек технически образованный. Указал ему на слабые места в оружии, так что все магазины у него были снаряжены не полностью, на две трети, чтобы пружина в магазинах не ослабла.

Найти место преступления мне удалось, используя не только обоняние, но и по следам. Я пробежался по ним, выйдя на дорогу, метрах в восьмидесяти от телеги. Даже Марине помахал, чтобы ждали меня на месте, мол, сейчас вернусь. Закончив с осмотром, я вернулся к нашим.

– Ну что там? – спросил дед.

– Отойдём.

Несмотря на неудовольствие остальных, активно греющих уши, мы всё же отошли.

– Девчонка там, лет пятнадцати вроде. Сложно сказать, трупные пятна, целый рой мух поднялся, когда я подошёл ближе. Беженка вроде. Дня четыре лежит. Следы дождь почти смыл, но кое-что читается. Пятеро их было, отловили её, видимо, когда она свернула на эту дорогу. Насиловали долго, если бы не дождь, там вокруг всё в крови было бы. Потом мучали, долго и с фантазией… Суки. Даже головешками от костра прижигали. Плохой смертью она умерла, очень плохой. Я тело убрал в сторону, под ним чёткие отпечатки подошв троих, я их запомнил, не спутаю. Остальные размыты дождём. Смог только разобрать, где её схватили и куда ушли эти уроды.

– Куда?

К смолокурне. Возможно, они там, но разворачиваться не будем. Встанем поближе, и я сбегаю на разведку. Не нравится мне это. После дождя тут прошло две одиночки, женщины, потом мужчина, видимо, пожилой, прихрамывал, с молодой женщиной и ребёнком. Потом ещё двое, мужчина с женщиной, у них был велосипед. Это те, кто после дождя прошёл. Сохранилась часть следов и до дождя, это там, где листва прикрыла дорогу, но тоже людей поворачивало сюда не так и много.

– И что?

– А то, что военные окрестности не проверяли, бандиты, что над девчонкой глумились, могут и на смолокурне отсиживаться и таких одиночек отлавливать.

– Хм, – задумался дед, после чего согласно кивнул: – Может и такое быть.

– Это да. Тут до смолокурни километра два. Может, я пробегусь, а вы тут по-тихому за мной?

– Хорошо. На твоей телеге я поеду. Автомат возьму, а моей Марина пусть правит, научилась уже.

– Вот и ладно. Я побежал. Через пять минут трогайтесь за мной.

И я рванул по лесу вдоль дороги к смолокурне, пока дед неторопливо возвращался к нашим. Ему везти наш крохотный караван следом за мной.

Я фактически добежал до смолокурни, скрытой на крохотной поляне, когда услышал хлопки и, кажется, смех.

– Из наганов палят, – задумчиво пробормотал я, остановившись и прислушиваясь.

Было четыре выстрела, но мне показалось, что пять. Нет, всё же точно пять, последний был сдвоенный, как один. Значит, у бандитов два ствола, но будем исходить из худшего, что они отлично вооружены, тем более сейчас добыть оружие не проблема. Уверен, у них должен быть или наблюдатель, или часовой, чтобы контролировал обе дороги, выходящие к смолокурне. Хотя по ширине эти дороги лучше назвать тропинками. Грузовик с трудом пройдёт, для телег дорогу рубили. Значит, нужно сначала найти этого наблюдателя. Тут мне помогли сами бандиты, один из них вышел из амбара – на крохотной поляне было всего два строения – избушка и амбар – и крикнул какого-то Свища, вот же кликуха. Судя по тому, что те ботали по фене, мне снова «повезло» нарваться на зэков. Причём, судя по истеричным ответам часового, он в иерархии банды если не на роли опущенного – надеюсь, не надо объяснять, кто это, – то очень близко.

Я подобрался к опушке по-пластунски, используя любую возможность и рельеф местности, чтобы подкрасться поближе. Страховался не зря, наблюдатель сидел на дереве, забирался он туда по верёвке с навязанными узлами. После переклички тот, что вышел хохоча из амбара, рассказал, как толстуха бросалась на них с пеной на губах, когда другие поджаривали её сыночка. Сейчас некто Кныш выбивал прикладом у толстухи золотые зубы. Та успела покусать его, причём разжать удалось челюсти, когда старуху добили. Сейчас золотые зубы заберёт, и труп отправят к остальным. Причём бандит огорчался, что золота с этой семейки евреев взяли немного.

– Приклад, значит, винтовка или карабин. Будем знать, – пробормотал я.

Осторожно вернувшись в глубь леса, я хотел рвануть навстречу своим, нужно их остановить и покумекать. Отпускать бандитов я не хотел, будем бить. Однако не повезло, я наткнулся на двух бандитов, что вышли мне навстречу из-за деревьев с пустыми носилками в руках. На них были потёки крови. Так вот как они относят трупы в лес. Почти сразу раздался предупредительный крик, и я в прыжке с перекатом ушёл за дерево, застонав от боли в плече. Но в прыжке снял из винтовки того, что шёл впереди. А там, где я только что был, землю взрыхлили две пули из револьвера. Быстро перезарядив оружие, стал прислушиваться. Было слышно, как, шумно дыша, бандит бежит по лесу. Причём по звуку я понял, что тот пытается меня обежать по широкой дуге. Не выглядывая, я высунул ствол винтовки и выстрелил. Почти сразу раздался вскрик и звук падения. Повезло, попал, куда целился, пуля не засела в стволе случайного дерева или ветки. Дыхание стало прерывистым, похоже, тяжёлое ранение, но я на такую уловку поддаваться не собирался. Перезарядился и, выглянув, сделал ещё выстрел. Добивающий. Вот теперь точно готов. А наблюдатель на дереве, поорав, смолк. Зря голос подавал, и так понятно, что к бандитам пришли чужие. Подбежав к первому убитому, выдернул из-под его туши карабин, повесил за спину. Винтовка у меня хорошая, тихая и точная, но пуля слаба, стены избы или доски амбара ей будут не под силу. И чтобы бандиты не свалили, я рванул к смолокурне, обходя её по опушке. Мало ли, сбежать вздумают. Надеюсь, дед услышал выстрелы, уже подойти должны, так что встанет и будет держать оборону.

– Ну что, граждане бандиты, уголовники и насильники. Пришёл час расплаты! – крикнул я и тут же нырнул за мощный ствол дуба.

Уловка сработала, по мне стреляли из всего, что было у бандитов, позволяя сосчитать стволы. Похоже, было три винтовки или карабина, причём Мосина и, что удивительно, пулемёт, по лязгу – дегтярь, а также автомат. Наш. Вроде ППД. Я слышал ранее, как работает ППД, но один раз, однако всё равно не спутаю благодаря своему идеальному слуху. У ППД звук чуть глуше. Что ж ППШ у меня уже есть, раритетный образец, теперь в коллекции и ППД будет.

Пока бандиты, не жалея, тратили патроны по тому месту, где меня уже не было, я закончил манёвр, обошёл смолокурню, но почему-то в избе никого не было, все бандиты находились в амбаре, и, достав бинокль, стал рассматривать открытые проёмы строений. Те, как держать оборону, не знали, поэтому постоянно мелькали, перебегая.

Стрельба бандитов позволила мне определить, сколько их было. А наблюдатель на дереве, где была сколочена неплохо замаскированная площадка, сидел тихо как мышь, не обозначая своего присутствия, но он был именно там, я это точно определил. Умный, сукин сын, вполне может отсидеться наверху. Верёвку он поднял к себе. В амбаре же было ещё шесть бандитов, с теми, что я положил, и наблюдателем на дереве получается девять. Немало. Нормальных бойцов среди них и даже хороших стрелков я не заметил, так что шансов у бандитов просто не было.

Вскинув винтовку и прицелившись, приложил приклад к правому плечу. Нет, если выстрелю с него, снова отсушу руку и больше стрелять не смогу. Перекинув винтовку к другому плечу, несколько раз примерился. Нормально, можно и так стрелять. Вот сразу и снял самого опасного, на мой взгляд, а это именно наблюдатель. Защиты у него не было, и несмотря на то, что он сидел прижавшись к стволу дерева, замаскировавшись в густой кроне, попадание было точным. На землю он не свалился, оказалось, был привязан, так что повис на верёвке в паре метров от земли, покачиваясь. Моего выстрела бандиты не слышали, сами стреляли так, что услышать его было просто нереально. Едва слышный хлопок, моя винтовка была очень тихой. Поэтому ещё раз прицелившись, я снова выстрелил в наблюдателя, мне подранки не нужны.

В это время кто-то из бандитов, я так понимаю, главарь, стал выкрикивать, приказывая прекратить огонь. Сообразил, что запас патронов не бесконечен. Мне этого было не нужно, тем более я смог его рассмотреть в глубине ангара через открытые створки ворот: он перебегал мимо опорного столба. Мой выстрел был точно в цель, пуля попала в голову. Бандитов это подхлестнуло, и они участили пальбу, позволяя мне, незаметно перемещаясь по опушке, отстреливать их. Думаю, они не сразу поняли, что осталось их только двое. Причём один серьёзно ранен. Я пока дважды использовал карабин, когда приходилось стрелять через дощатые стены амбара, пули карабина их легко пробивали.

Стрельба стихла, я тоже не стрелял, прислушиваясь. Это мне позволило определить, где уцелевший бандит. Где раненый, и так было ясно, он своё местоположение стонами выдавал.

– Эй, менты, давайте договоримся. У меня тут две заложницы есть! – услышал я предложение бандита, но дослушивать не стал.

Выстрелив из карабина на звук, с удовлетворением расслышал шум падения тела со второго этажа амбара. После этого я снова выстрелил, и стоны раненого прекратились. Перебежав на другую сторону опушки, быстрым рывком достиг дощатой стены амбара и заглянул в проём. Пересчитав тех бандитов, что видел, прислушался. Полная тишина, даже было слышно, как мыши начали шебуршать где-то внизу. Убедившись, что живых не слышно, скользнул внутрь амбара и стал осматривать как первый этаж с оборудованием смолокурни в виде чанов, так и второй, туда две лестницы вели с разных сторон. Проверка показала, что даже подранков не было. Тела бандитов и изувеченное тело пожилой женщины, похоже, ей прикладом всю челюсть разворотили.

После этого я собрал всё оружие и снёс его в избу. Судя по нему, бандиты помарадёрили на одной из наших армейских колонн, разбитых авиацией. Другого объяснения нахождения столь разнообразного армейского оружия я не находил. Было два ручных пехотных пулемёта ДП-27, к каждому по пять запасных дисков, четыре ППД, три в ящиках ещё в консервационной смазке, причём с рожковыми магазинами, не дисковыми. Один у главаря был, это он поливал из него опушку, чуть ствол не запорол, скотина. Потом девять СВТ-40, самозарядные винтовки. Они были свалены в кучу в углу, похоже, никто из бандитов не умел ими пользоваться, вот и не трогали, а прихватили так, от жадности. Ещё двенадцать винтовок Мосина и шесть карабинов той же системы. Подсумков было мало, с пяток всего, не снимали их бандиты с тел погибших. Шесть пистолетов ТТ и два нагана. Нашёл несколько ящиков с консервами, бумажные мешки с сухарями и ещё кое-что из продовольствия.

Весь боезапас я обнаружил в амбаре, теперь понятно, почему бандиты такую пальбу устроили, тут стреляй – не хочу. Десять ящиков с патронами. Два ящика к ТТ и несколько десятков пачек к наганам. Помимо них четыре ящика с гранатами. Один с противотанковыми, две с оборонительными, классические лимонки и ящик РГД-33. У главаря я вытащил настоящий маузер, комиссарский, в деревянной кобуре, и тут же забрал его себе. Тем более он оказался под парабеллумные патроны, которых у меня хватало.

В амбаре на свободной площадке слева от ворот стояло два транспортных средства. Один возок, крепкий, но только для перевозки людей, не грузов, и обычная деревенская телега вроде моей. Вот только лошадей я нигде не видел. Без транспорта бандиты не могут, значит, где-то они держат лошадей. Пробежав вокруг, нашёл по следам, в какую сторону увели лошадей, трёх, и вернулся в амбар, меня беспокоили слова бандита о заложниках, так что я стал внимательно осматривать амбар. Нашёл тайник. Открыв крышку, обнаружил двух связанных молодых женщин. Кляпов не было, тогда чего же голос не подали?

– Чего молчите, язык отрезали? – осведомился я.

– Бандиты обещали гранату кинуть, если мы кричать будем, – тихо сказала одна из женщин.

– А-а-а, понял.

Спустившись в погреб, я развязал их и осмотрел обувь.

– Ясно. Ты одна, а ты шла с ребёнком и хромым мужчиной. Я ваши следы видел на дороге. Я их читаю как книгу.

– Они убили отца и сына, – горько заплакала женщина.

Судя по их разорванным платьям, обе подверглись насилию. Видимо, для этого их и оставили в живых, чтобы можно было разлечься, если в их сети ещё дичь не попадётся. Успокаивать я их не стал, для этого есть отличное средство – время. Оно всегда лечит, по себе знаю.

– Ладно, выбирайтесь, а я за своими сбегаю. Да ещё ментов нужно привести, дело-то серьёзное.

Ага, так меня и отпустили. Вцепились в штаны, прося их тут одних не бросать. Пришлось взять их с собой. Мы направились к дороге, на которой должен был быть дед. Женщинам было трудно идти, но они крепились, да и я шёл потише, чтобы их не напрягать. Мои были метрах в трёхстах, причём не на дороге, а в кустах, дед их туда загнал и замаскировал. Но я всё равно их обнаружил первым, шалить, подкрадываясь, не стал, вышел на открытое место и помахал винтовкой над головой. Дед сразу вышел из укрытия.

– Что там было, бандиты? – тревожно спросил дед.

– Да. Девять. Уже мёртвы, постреляли мы. Эти женщины у них в заложниках были, в тайнике их держали, в яме. Сам понимаешь, что с ними делали. Вы тут останьтесь, никуда не уходите, а я до дороги пробегусь. Сотрудники милиции на дороге нам встречались. Может, удастся кого привести, а то и сотрудников НКВД. Сам посматривай по сторонам. Мало ли, эти выродки тут не одни были. Вот ещё трофей, маузер, убери в мою телегу.

– Хорошо, – кивнул дед, принимая тяжёлую деревянную кобуру с длинным ремнём. – Обед готовить?

– Да, прямо здесь. Когда я вернусь, не знаю, меня, если что, не ждите. Но готовьте сразу побольше, если всё же приведу кого, покормим, нужно показать, что мы хлебосольные хозяева. Может, в телеги наши не полезут, а то менты могут, они такие.

– А что за менты?

– Милиционеры коротко.

– Ну, дай бог быстро вернёшься, – вздохнул дед и, повесив кобуру с маузером на плечо, стал активно командовать в лагере.

Выбежала малышня из укрытий, Марина тут же засуетилась с костром, женщин встретила бабушка, ну а я побежал к дороге.

Кстати, у нас теперь было два котелка, один на пять литров, другой на семь. Тот, что на пять, трофей из немецкого бронетранспортёра, а на семь был старым, купили в одной из деревушек, где хлеб приобретали. Однако ведро всё равно использовали, нам и для собак еду варить, ну или кто из беженцев подойдёт. Не отказывали, всегда готовили с запасом.

Добравшись до дороги, я вышел на перекрёсток и стал взглядом просеивать плотную колонну беженцев, что медленным потоком брела мимо. Люди, усталые, покрытые пылью, машинально переставляли ноги. Заметив армейские машины, старательно объезжающие воронки, я насторожился было, вытянув шею, разглядывая их, но тут же погрустнел. Артиллеристы. Как назло ни одной милицейской формы.

Тут я обратил внимание на медленно переваливающуюся на колдобинах полуторку с открытым кузовом, в котором виднелись головы бойцов в таких знакомых зелёных фуражках. Погранцы. То что надо. Их обычно использовали в охранах тылов. Надеюсь, с этой группой я не ошибся. В этом случае бандиты – как раз их тема. Оружие-то армейское.

Мой взмах рукой заметили. Командир, сидевший в кабине рядом с водителем, внимательно посмотрел на меня. Я это видел, так что кивнул ему, подтверждая, что знаки внимания относятся именно к ним, и повторил жест. Съехав с большака на дорогу к смолокурне, машина замерла, и мотор сразу смолк. Дверца открылась, и командир – я рассмотрел у него по три кубаря в каждой зелёной петлице – покинул кабину. Привычно расправив гимнастёрку, сгоняя складки назад, он осмотрелся, даже по кустарнику на обочине быстрым взглядом прошёлся и спросил у меня, так же окинув с ног до головы, мельком задержавшись на винтовке:

– Кто таков? Что-то случилось?

– Кто я таков, мне известно, а вот кто вы такие? Документы показываем, без этого общаться не буду. А то знаю, что в абвере неплохие фальшивки делают, и их диверсанты по нашим тылам шныряют.

– Законная просьба, – усмехнувшись, кивнул старлей и, расстегнув клапан нагрудного кармана гимнастёрки, достал удостоверение. – Ты хоть разбираешься в этом?

В кузове полуторки находилось семь пограничников. Один из них со старшинской «пилой», держа в одной руке СВТ, спрыгнул с кузова и подошёл к нам, остальные молодцы сидели, но контролировали окрестности, привычными взглядами просеивая также беженцев на дороге.

– Метки где, знаю, как и какова главная ошибка специалистов абвера при изготовлении наших командирских удостоверений, – рассеянно ответил я, принимая плотную картонку документа.

– Откуда? – насторожился старлей.

Мельком пролистав удостоверение, не возвращая его и не сообщая, откуда имею такие сведения, сказал:

– У вас приказ должен быть на нахождение в тылу наших войск. Вы ведь патруль?

– Верно. А это откуда знаешь? – ещё больше насторожился старлей.

А старшина стал пристально осматривать кусты, при этом контролируя и меня, встав чуть сбоку.

Командир-пограничник под моим требовательным взглядом всё же достал листок приказа – умел я вот так одним видом поставить людей на место, врождённое это у меня, – и я изучил его, сравнив данные с удостоверения.

– Всё верно, вы действительно патруль. А так я видел вас дня два назад на перекрёстке. Вы там движение регулировали и выборочно проверяли машины и людей. Выцеживали армейцев и собирали их в группы. Наверное, на сборный пункт отправляли, только я этого не видел, мы уже мимо проехали. С документами всё в порядке, настоящие.

Вернув документы в карман, старлей пристально посмотрел на меня:

– А ты объяснить ничего не хочешь?

– Нет. Только скажу, почему вас остановил. Эта дорога ведёт на смолокурню. Там была банда из девяти человек. Они отлавливали всех беженцев, которые туда сворачивали. Грабили и убивали. Перед смертью жертв мучили, я могильник видел, не меньше пятнадцати жертв. С фантазией оказались, подонки. В перестрелке я их уничтожил, освободив двух женщин-заложниц, думаю, не надо говорить, что бандиты с ними делали. На смолокурни у них склад армейского имущества, видимо, на одной из разбитых колонн собрали, пулемёты, автоматы ППД, три там ещё в пушечном сале в ящике, винтовки и гранаты. У нас там целый бой был, патроны они не жалели.

– Сам уничтожил? – с недоверием спросил старшина.

– Сам. Я сын лесника, а бандиты только знали, какой частью оружие нужно прижимать к плечу и с какой стороны пули вылетают. Они самозарядками пытались воспользоваться, да не сумели. Там две винтовки с заклинившими затворами лежали. Карабинами и винтовками Мосина пользовались, ну и пулемётами. Ещё у командира был ППД, поливал по опушке из него, как из шланга водой. Настоящий бой с их стороны был, а у меня винтовочка тихая и точная. Один выстрел – один труп. Бой вести в помещениях совсем не умели, не прикрывали друг друга, в одиночку отстреливаясь, так что шансов у них не было. Деревья к зданиям близко стоят, метрах в тридцати, вот я и бегал вокруг да отстреливал.

– Развелось этих бандитов на дороге… Только троих час назад расстреляли за грабёж с убийством, – сказал старшина, на что старлей лишь кивнул.

– Хм, наши документы ты посмотрел, теперь хотелось бы посмотреть твои. Разрешение на оружие есть?

Фраза была произнесена с явной иронией, тут старлей не хуже меня понимал, что никаких документов у мальчишки быть не может. Правда, то, что винтовку у меня не пытаются отобрать, было им в плюс, но и иронизировал он зря, я также достал из нагрудного кармана рубахи лист бумаги с печатью и протянул её ему.

– «Охотоводство Сланцевского района Ленинградской области. Выдана Полякову Александру Кондратьевичу, внештатному сотруднику лесничества. Номер оружия… Возраст…» Одиннадцать, а, уже двенадцать лет. «Выдан…» Хм, «Поляковым К. Г.»? Отец, что ли?

– Отец. Он у меня лесничим был, пока в армию не призвали, вот и выдал.

– Ну, эта справка действительна только на территории указанного района, но как документ пойдёт. А теперь всё же проясни мне один прелюбопытный момент. Документы ты мои быстро пролистал, явно знал, куда смотреть. Значит, действительно знаешь, как распознать фальшивку. От кого узнал?

– От одного капитана-пограничника. Гордеев его фамилия, – ответил я, убирая справку обратно.

– Не Антон ли, часом?

– Да, Антон Васильевич.

– Да ладно, – широко улыбнулся тот. – Он же мой свояк, мы на сёстрах женаты. Как он? Где его видел?

– Умер он, многочисленные осколочные ранения живота и таза. Газовая гангрена и всё остальное сопутствующее. А видел я его в полевом госпитале километрах в семидесяти отсюда. Сейчас покажу.

Достав из-за голенища сапога трофейную карту, я острозаточенным карандашом указал на лес, где стоял госпиталь.

– Вот тут хоронили умерших от ран. Четвёртая братская могила от тополя, он там похоронен. Карту себе оставьте, закончилась она, всё равно выкинуть хотел.

Было заметно, что старлей, которого звали Сергеем Шальским, очень расстроен. Он взял карту и стал рассматривать её.

– А ведь мы тут недалеко почти две недели постом стояли. Кто же знал…

Шальский отошёл в сторону, ему явно не до разговоров стало, так что нить беседы перехватил старшина:

– Откуда карта?

– Трофей, с лично убиенных немцев снял. Дней десять назад на лагерь моей семьи наткнулись немцы, видимо, дозор. Два мотоцикла не останавливаясь проехали, а один встал. Решили пошукать у нас в телегах. Я от родника в это время шёл. Подкрался и застрелил. Наган у меня тогда был. Мотоцикл и всё оружие отогнал к нашим. Там карту и взял. Потом, спустя несколько дней, когда мы на дороге под дождём двигались, ещё застрявший бронетранспортёр встретили, там немцы внутри сохли и обед себе готовили на примусе, я их побил из пистолета, но вытаскивать машину из грязи не стал, сжёг её.

– Наверное, не только карту взял? – спросил вернувшийся старлей, убирая карту в свой планшет.

– Вот что, старлей, – зло посмотрел я на него, – я исповедую закон: что в бою взято – то свято. Только попробуйте полазить у нас в повозках. Перейдёте в стан врагов. Там трофеи, и они мои. А в лесу даже у вас против меня никаких шансов. Я ясно пояснил эту ситуацию?

– Вполне, – неожиданно улыбнулся Шальский, причём по-доброму так, как старший брат младшему, что недавно накосячил. – Обещаю, осматривать повозки не будем.

– Так ты не один? – влез в разговор старшина.

– Нет, конечно, много нас Поляковых. Одних детей девять, считая меня. Мама, бабушка с дедом. Они там, в лагере рядом со смолокурней, и освобождённые заложницы тоже.

– Мы тут проедем? – кивнул старлей на узкий туннель дороги к смолокурне.

– Поскребёте бортами по веткам, но проедете, – уверенно ответил я.

– Товарищ старший лейтенант, – подал голос водитель, поднявший капот, – бензина километров на десять осталось.

– Это не проблема, я слил с трофейного бронетранспортёра бензин, четыре полные канистры. Поделюсь. Дам одну… Нет, даже две, не жалко.

– Договорились, – усмехнулся старлей.

– Кстати, вы ели?

– Пока не успели, вчера ужинали только, и запас продовольствия к концу подошёл.

– Отлично, наши уже должны были приготовить обед, сейчас доедем до лагеря, похлебаем супу – и за работу. Буду показывать, что настрелял. Надеюсь, трофеями поделитесь?

– Вот тут губу не раскатывай. Я обещал в телеги не лезть, это выполню, а всё остальное сдать придётся.

– Чёрт, – искренне сказал я в пространство, под усмешки старшины и старлея.

Нормальные парни оказались.

– Давай в кузов.

Кузов был почти пуст: один ящик из-под патронов и сидоры бойцов, вот и всё. Не густо. Водитель завёл машину и медленно повёл её по дороге. Сидеть пришлось на корточках.

– Вот там, метрах в тридцати, тело беженки. Убита, – указал я старшине.

Тот, прищурившись, посмотрел в указанную сторону и кивнул: мол, запомнил.

Мы метров на двести успели отъехать от перекрёстка, как сидевший рядом молоденький рыжий курносый пограничник со сбитой на затылок фуражкой привлёк внимание старшины, указав назад. Обернувшись, я тоже увидел морду крытого ЗИСа, следовавшего за нами. За ним виднелись ещё машины, две точно, но вроде было больше. Видимо, командир какой-то автоколонны, заметив, что какая-то машина ушла с забитой дороги, приказал сворачивать следом, надеясь, что эта дорога быстрее выведет их из леса.

– Не проедут! – стараясь перекричать рёв мотора полуторки, сообщил я. – Тут ветки низкие, крытым машинам не пройти, рубить надо.

– Топор есть? – уточнил старшина.

– Только в лагере. Пилы и топор. Плотницкий инструмент отца.

– Понял.

Старшина тут же застучал по фанерной крыше полуторки. Грузовичок сразу остановился, открылась дверца, и на подножку встал старлей.

– Что?

– У нас попутчики, – махнул за спину старшина. – Сашка говорит, скоро встанут, не проедут, ветви низко, дорогу чистить надо. У него в лагере инструмент есть.

– Там вроде санитарный автобус, – привстав на цыпочки, щурясь, присмотрелся тот. – Может, раненых везут? Вот что, старшина. Бери бойца, остаёшься тут, встретишь их. Если действительно раненых, поможешь. Если нет, пусть задним ходом выбираются на дорогу, недалеко уехали.

– Иванов, за мной, – скомандовал старшина и первым покинул кузов машины с винтовкой в руках.

За ним последовал один из пограничников, молодой парень, явно второго года службы, слишком всё справно на нём сидело, да и движения были как у опытного солдата. Стралей вернулся в кабину, и мы продолжили движение. В некоторых местах ветви и впрямь низко висели над дорогой, и проезжали мы там осторожно, в паре мест даже руками из кузова приподнимали их, чтобы нас не расцарапало.

Дед встретил нас на дороге. Тут лес расширялся, и водитель свернул к лагерю. Покинув кузов одним из первых, я сразу же стал командовать всеми, включая пограничников. Причём Шальский особо не возражал – здесь моя вотчина. Обед был готов, и наши уже поели. Сейчас чай пили. Так что бабушка с Мариной засуетились. У погранцов была своя посуда, и они, выстроившись к ведру, протягивали котелки Марине, которая половником разливала суп, он у нас сегодня мясной, с тушёнкой, я по запаху понял. Некоторые задумчиво поглядывали на неё и переводили взгляд на меня, явно сравнивая, мы же близнецы. Одного пограничника я отправил с пилой и топором назад к старшине, ещё одного – к смолокурне, чтобы охранял там всё. Им бабушка дала по ещё горячей лепёшке с копчёным салом, и те, жуя на ходу, ушли. Ну а мне вручили тарелку, и я сел рядом с оставшимися пограничниками обедать.

Ели молча и быстро, время утекало, это понимали все. Когда попили чай, старлей опросил женщин, освобождённых мной, постоянно хмурясь. В это время вернулся старшина с Ивановым и посланным к ним пограничником с инструментами. Он доложил, что на дороге действительно встала санитарная колонна из одиннадцати машин. Санитары уже расчищают дорогу. Также доложил об убитой девушке, местонахождение которой осмотрел. И старшина с Ивановым сели обедать, а мы со старлеем и его бойцами, оставив в лагере и водителя, которому я выдал две канистры с бензином для заправки, двинули к смолокурне.

Шальский оказался на удивление нудным в опросе командиром. Я буквально в красках описывал каждый свой шаг, а он всё записывал и даже зарисовывал. Его бойцы собирали оружие, осматривали тела и составляли список убитых и трофеев, два бойца, надев на лица повязки, изучали тела убитых в овраге. Оказалось, их там было двадцать семь, включая трёх детей. Никого не жалели. Было два военнослужащих. Их документы потом обнаружили среди вещей главаря. Один из пограничников прошёлся по следам лошадиных копыт и вернулся с тремя лошадьми, те, стреноженные, на соседней поляне паслись.

Чуть позже к нам присоединился старшина, который не менее внимательно осматривал те места, откуда я стрелял, и даже бегал смотреть, куда я попадал, изучая пулевые отверстия в досках амбара. Чем дальше, тем задумчивее становились оба командира, то и дело бросая на меня заинтересованные взгляды. Похоже, только сейчас они поверили, что всех бандитов действительно положил я. Сейчас бойцы копали ямы, чтобы схоронить бандитов и их жертвы. Даже на носилках принесли тело той убитой, что мы нашли первой.

Тут до смолокурни дошла санитарная колонна, причём оказалось, за ней шло ещё порядочно машин, как я понял, остатки дивизиона. Пока впереди прочищали дальнейший путь, я подошёл к военврачу. Показал всё-таки плечо. Тот осмотрел, ощупал и сказал, что у меня просто синяк, сам пройдёт. Успокоил, в общем.

Медики уехали. А вот инструменты мне не вернули, с санитарной колонной уехали. Чтобы я ещё раз… Хотя раненым помог быстрее лес пересечь, так что пусть уж.

– Всё, что было, рассказал, – наконец закончил я описание боя. – Дадите что?

– А что надо? – что-то дописывая в блокноте, поинтересовался Шальский.

– Патроны бы для ТТ. Сотни три, если не жалко.

– Выдай, – кивнул старлей старшине, убирая блокнот в планшет, и повернулся ко мне: – Мы сейчас погрузимся и уедем. Лошади и повозки нам не нужны. Заберёшь?

– Конечно. Справку о побитых бандитах дадите? Ну и то, что транспортные средства с лошадьми – это мои трофеи, законные.

– Не волнуйся, с этим проблем не возникнет. Ты тут отлично поработал, мы реально в восхищении. Я изучил и зарисовал все твои перемещения, так может двигаться только опытный боец, ветеран, с огромным практическим опытом. У тебя, я понимаю, его быть не может, поэтому ответь: как?

– Просто чуйка, природный дар, – пожал я плечами.

– Вполне возможно, отрицать не буду. Мои бойцы уже поговорили с твоей семьёй, я в курсе о перестрелке с бандитами, которые ограбили леспромхоз, и то, что ты после ранения потерял память. Учишься и познаёшь всё заново, но всё равно странно.

– Да, я согласен, но вот есть это, и всё. Ничего тут не сделаешь.

– Да я же не возражаю, – грустно улыбнулся старлей и, сняв фуражку, вытер платком мокрый от пота лоб. – Морит, наверное, дождь будет… Я хочу сказать, что, наоборот, рад, что ты такой есть. Молодец, так держать… Расскажи об Антоне, как вы познакомились.

– Да как. В госпитале. Я играл раненым. У меня гитара есть, пою свои песни. И общался с ними, много интересного узнал, очень много. Вот так и с Антоном говорили. Когда он умер, я не видел, вечером уходил в свой лагерь, был жив, утром пришёл, там уже другой лежит. Вот такие дела.

– О немцах расскажи.

Вернувшийся старшина тоже с не меньшим интересом выслушал в подробностях, как я положил мотоциклистов, а вот экипаж бронетранспортёра меня просто прощёлкал. Это оба командира понимали.

– А о самолётах почему не рассказываешь, о двух сбитых бомбардировщиках? Думаешь, мы не заинтересовались, откуда у тебя такой синячище на всё плечо?

– От сестричек узнали? – смутился я.

– Только и трещат об этом. Очень гордятся, – кивнул старшина.

Было такое, что уж теперь говорить. Стрелял из трофейного противотанкового ружья, что снял с бронетранспортёра. Я же снайпер, а те невысоко летели, даже километра не было. Прикинул скорость пули, сначала сделав пробный выстрел, рассчитал скорость самолётов, выставил прицел и стал стрелять по кабинам, в пилотов целил. Так и сбил двух. Жаль, остальных не достал, уже не мог стрелять. Они танкистов и разбомбили, наверняка видели на дороге. Здесь уже с левой руки стрелять пришлось.

– Видели… Видели и как бомбардировщики падали, только понять не могли, кто их сшиб, – хмыкнул старшина.

– Было бы патронов побольше, во всё, что с крестами летает, стрелял бы, а у меня мизер, только на крайний случай.

– Ясно, – вздохнул старлей.

Погранцы погрузили трофеи и, попрощавшись, уехали, ну и мы стали собираться, ночевать в этом мрачном лесу никто не хотел. Обе спасённые женщины остались с нами. Марина покатила к нашему лагерю обнаруженный велосипед, почти новенький, женский, а мы с дедом осмотрели лошадей, признав их годными, и возок с телегой. Столько транспортных средств, в принципе, нам не нужно было, но пока пригодятся. Разгрузим немного свои. Лайки крутились рядом, обнюхивая всё.

Когда мы запрягли лошадей, отвели их в сторону. Вернуться по дороге к лагерю теперь практически не представлялось возможным. Здесь уже не только техника пошла, но и появилось изрядное количество беженцев. Так что дед остался охранять трофеи, а я пешком вернулся в лагерь. За час мы собрались и вклинились в движение. Добрались до деда и, снова влившись в колонну беженцев, покатили дальше, причём набрав пассажиров. Отбирали те семьи, где были дети. Пустой от груза возок вёз только беженцев. Им Марина управляла, я своей телегой, а трофейная деревенская катила за мной – повод запряжённой в неё молодой кобылки был привязян к задку моей телеги. Дед замыкал. Вся наша малышня была со мной, с дедом – спасённые, бабушка с мамой, ну и Кирюха.

Техника, что успела тут пройти, разбила дорогу, нормально просохнуть в густом лесу она не успела, но, к счастью, мы нигде не застряли. Выбравшись из леса, преодолели вброд небольшую речушку – мост был разрушен – и, проехав по единственной деревенской улочке полупустой деревни, покатили дальше. Чуть позже я приметил вдали дым паровоза и на первом же перекрёстке свернул. Не ошибся. Там была железнодорожная станция, проходная. Почти все беженцы, что с нами были, почти двадцать детей насчитать можно, остались здесь, был шанс убраться из-под катка военной машины Германии не на своих двоих, а на попутном поезде, и они решили им воспользоваться. Обе спасённые тоже остались.

Уже темнело, и мы, отъехав на пару километров от станции (если её вдруг станут бомбить, то осколки до нас не долетят), встали лагерем. Пока бабушка готовила ужин, я освободил деревенскую телегу и возок, и на них мы с дедом в сопровождении лаек покатили обратно к станции. Там было несколько палаток с красными крестами, к которым подъезжали машины и телеги с ранеными. Найдя старшего этого эвакуационного пункта, мы с дедом изъявили желание передать оба транспортных средства на баланс этому медподразделению. Правда, справку запросить я не забыл, и обрадованный военврач легко нам её выдал, написав, что возок и телега поступили на службу в армию в такое-то подразделение, даже печать поставил. Таким способом избавившись от откровенно ненужных транспортных средств, мы с дедом пешком уже в сгущающейся темноте вернулись в наш лагерь. Как раз успели к готовому ужину.

Маринка ещё насмешила, пыталась кататься на велосипеде, но не очень у неё это получалось. Велик я решил сохранить. Хозяев у него теперь нет, нашим будет. Я не барахольщик, просто очень хозяйственный, да и ответственность на мне за семью. Так что, посмотрев, как Марина учится ездить на велосипеде вокруг костра, где было освещённое пятно, я лишь улыбнулся.

Подойдя к костру, где собрались наши, успокоил маму: пока мы сдавали возок и телегу, подошёл эшелон, и почти все беженцы смогли уехать. Правда, ехать придётся фактически стоя, но те были согласны. Я посмотрел в сторону станции, там затемнение соблюдалось, ни огонька, хотя днём следы ранних бомбёжек были видны невооружённым глазом.

После ужина мы с дедом проверили лошадей, которые стреноженные паслись в стороне, за ними лайки присматривали и Шарик, если что, голос подаст. И все отправились спать. Мне место подготавливали под моей телегой. Привык уже. Набросают охапку сена, на него одеяло и вторым укрываться. В качестве подушки – мешок с вещами, он мягкий. Две подушки у нас были, но это мамина и бабушкина. Трофейная надувная стала Марининой, та её себе прибрала и считала уже своей собственностью.

Завтра сразу с утра двинем дальше и, думаю, дней через шесть доберёмся до леса, где я золото припрятал. Кстати, продовольствие к концу подходит. На пару дней осталось, значит, нужно закупать. В деревнях смысла нет, а вот на продуктовом рынке какого-нибудь городка – самое то. Я уже узнал, на станции поспрашивал, был такой на нашем пути, назывался Дно. Там же была следующая железнодорожная и даже узловая станция. Если всё нормально будет в дороге, то к вечеру послезавтра будем там. Или утром третьего дня.


Спать одному при таком количестве сестричек и братьев мне удавалось редко. Вот и сегодня, проснувшись с рассветом – дед прошёл мимо, шурша сапогами по траве, – я обнаружил, что Димка стащил с меня одеяло, закутавшись в него, отчего мне и Ольге, прижавшейся с другого бока, было заметно холодно. Осторожно выбравшись из-под телеги и переложив на своё тёплое место Ольгу, забрал часть одеяла у Димки, он, стервец, ещё и подоткнул его с разных сторон под себя, и накрыл обоих. Роса уже выпала, влажно. Оставляя след на траве, собирая на босые ноги влагу, я обошёл телегу. Сапоги мои, накрытые портянками, стояли под ней. Два дня портянки уже ношу, стирать пора, значит, в мешок их с грязным бельём уберём, а стирать из-за Кирюхи приходилось часто. Я нашарил в своей телеге один из вещевых мешков и, развязав горловину, стал искать чистые портянки. У меня штук пять пар запасено было в дорогу. Нашёл, протёр ноги и, намотав их, надел сапоги. Моя возня и шуршание в телеге малышню не разбудили, это сложно сделать.

А вот Марина и бабушка уже проснулись, возвращались от оврага, где у нас был оборудован туалет. Тут метров пятьдесят. Там не то что овраг, но низина солидная. Да ещё с кустиками, так что для туалета удобно, со стороны не видно. Накинув свою кожаную куртку, купленную ещё в Москве, всё же утром прохладно, я отошёл в сторону, к самодельному рукомойнику. Тот был пуст, поэтому, прихватив у деда канистру с остатками воды, налил в рукомойник, умыться нужно. Дед уже подвесил котелок над костром для чая. Сейчас Марина тоже умоется и будет жарить лепёшки, на которых уже руку набила. Кстати, она жаловалась, что одной сковороды ей мало, готовить приходится много.

А я занялся собаками. Что-что, а они – только моя обязанность, кормил я их сам. Старший у лаек кобель Волк, вожак, был псом отца, тот его растил, и ему он подчинялся, однако, как отец уехал, Волк стал постепенно слушаться меня. Слушался и раньше, но держался как-то обособленно, сегодня первая ночь, когда он спал у меня в ногах. Сейчас псы, немного возбуждённые, наблюдали, как я, накрошив им в миски остатки вчерашних лепёшек, заливаю их похлёбкой. Лайки сразу стали жадно есть, они всегда хотят есть, а я отнёс миску Шарику. Он был на привязи у моей телеги.

С лошадьми всё было в порядке, пока я собак кормил, дед проведал их. И мы с ним подхватили вёдра и направились к станции за водой. В принципе обычное утро обычного дня. Если воды рядом нет, чтобы свести лошадей на водопой, приходилось вот так ходить с вёдрами.

– Ни облачка, – осмотрев уже светлое небо, сказал я. – Вчера так морило, думал, дождь будет, а что-то не похоже.

– Не о том думаешь. Снова эти стервятники летать будут, как и вчера.

– Да я как раз о них и думаю, – пробормотал я, широким шагом шагая рядом с дедом и помахивая вёдрами. – Вчера весь день гудели, правда, разрывов бомб было не слышно… Стой!

Мы замерли, вслушиваясь. Вдали на грани слуха грохотало.

– Не слышу, – покачал дед головой. Он был немного глуховат, даже приходилось громче с ним разговаривать.

– Наверное, немцы снова прорвались и сильно продвинулись. Как бы уже сегодня они здесь не оказались. Вон, видишь, на станции какая суета? Похоже, эвакуация идёт. Тоже канонаду слышат и понимают, к чему это ведёт.

Когда немцы тут проходили, я не помнил, да и о таком городке, как Дно, только здесь услышал, да и когда его взяли, не знаю. Но надо поторопиться. Что-то очень не нравится мне эта канонада. Значит, немцы пошли на прорыв, раз уже на рассвете начали так бить.

Мы уже возвращались с полными водой вёдрами, когда я, в очередной раз обернувшись – ну не верилось мне, что местную железнодорожную станцию оставят в покое, – заметил в небе несколько точек.

– Дед, шевелись быстрее, немцы!

Мы недалеко успели уйти от станции, так что, когда загрохотали разрывы бомб, пришлось аккуратно поставить вёдра и лечь. Мы наблюдали, как под бомбами всё разлеталось и горело, бегали люди. Заработали зенитки. Одна из бомб рванула недалеко от нас, так что слегка расплескало воду.

Шесть бомбардировщиков, закончив свою работу, развернулись обратно.

– Ну что, встаём? – спросил дед.

В ушах ещё стоял звон, дед наверняка тоже оглушён, поэтому я не стал надрывать связки, лишь отрицательно покачал головой, когда он на меня посмотрел, и пальцем указал на две точки. Я такой финт уже однажды видел. Когда бомбардировщики сделают свою работу и улетают, два «охотника» барражируют в стороне. Выжившие под бомбами, убедившись, что немцы убрались, начинают вылезать из укрытий, и тогда эти «охотники» начинают расстреливать их. Бывает, жертв даже больше, чем от бомбёжки.

Я не ошибся, всё было, как я и предполагал. Убедившись, что люди стали выбираться из убежищ, два мессера пролетели на бреющем, расстреливая всех. Да ещё и мелкие бомбочки сбросили, зенитку накрыв.

Посмотрев, как мессера удаляются, я встал и стал отряхиваться. Рядом закряхтел дед.

– Всё, дед, пошли, теперь уже можно, улетели! – громко сказал я.

Тот тоже отряхнулся, и мы двинули к лагерю. Там уже тревожились, видели бомбёжку. Дед сразу отправился поить лошадей, а я налил воды в собачьи миски.

Бабушка с мамой не могли не заметить, что я вернулся смурной. И когда мы позавтракали, я поторопил всех собираться.

– Что-то случилось, Сашенька? – спросила бабушка.

Все даже замерли, ожидая, что я скажу.

– Немцы прорвались, думаю, к обеду уже здесь будут. Уходить нужно как можно быстрее. Готовьтесь к тому, что и ночью двигаться придётся. Больно уж рывок у них стремительный получился. Как бы не догнали, да ещё и не обогнали.

Все тут же засуетились, собираясь. Мы с дедом привели лошадей, впрягли их и, убедившись, что всё погружено, направились к дороге. Темп я взял высокий, благо движение сейчас слабое. Лайки первоначально сопровождали нас по бокам, но вскоре забрались в телегу, высунув языки. На обед задержались не на два часа, как обычно, а за час управились. Поели ложками консервы вприкуску с утренними лепёшками и только воду для чая вскипятили. Лошади за этот час успели отдохнуть и напиться из ручья, и мы запасы воды в канистрах пополнили.

Дно, к которому мы торопились, находилось на пути немецких войск, думаю, они наверняка постараются захватить такой крупный железнодорожный узел, что входил в сеть Октябрьской железной дороги. К тому же с ним рядом, как сообщил попавшийся местный житель, располагался наш военный аэродром, тоже заманчивая цель.

Мы как раз подъезжали к оврагу возле дороги, как сидевшая рядом Оленька затеребила меня за рукав и указала на точки в небе, стремительно нагонявшие нас со спины.

– Возду-у-ух! – тут же заорал я и, настёгивая лошадей, понёсся вправо, уходя по дну оврага в сторону.

Дед, ловко работая хлыстом, поспевал следом. Мой крик услышали беженцы на дороге и бросились врассыпную. Над головами пронеслись четыре стремительных силуэта, оглушая рёвом моторов и треском пулемётов. Загнав телегу в кустарник, я схватил свою любимую малокалиберную винтовку и рванул к дороге.

– Оставайтесь тут! – крикнул я на ходу. – Кустарник вас укроет!

Четыре мессера собрали богатый кровавый урожай. На моих глазах один истребитель с высоты понёсся к земле, собираясь в очередной раз обстрелять дорогу. Тут сразу несколько картинок отложилось в моей голове. Маленькая девочка метрах в ста от меня сидела рядом с телом убитой мамы и, толкая её, пыталась поднять. Не плакала, но была на грани, только сильно испугана. Когда немец открыл огонь, девчушка буквально разорвалась на куски. Это не пулемёт, снаряд авиационной пушки поработал. Одновременно я зафиксировал, как появился у края оврага вихляющий из-за пробитых покрышек «Захар» с зенитным пулемётом в кузове. Машина остановилась, и кабину тут же покинули двое, водитель и политрук, судя по кубарям и звёздам на рукавах. Они мигом взлетели в кузов и стали готовить ДШК к бою, взвели затвор. К пулемёту встал политрук-очкарик и почти сразу открыл огонь. Явно не профессиональные зенитчики, слишком неуверенно они возились с пулемётом, тем не менее попали. Рёв мессера, что выходил из атаки, захлебнулся, мотор засбоил и остановился. Однако лётчик был опытный, пока хватало скорости, набранной в пике, он повёл его вертикально вверх. В тот момент, когда истребитель завис, готовый вот-вот сорваться вниз, от него отделился тёмный комок, и чуть позже раскрылся купол парашюта.

– Ах ты сука, выжил, значит?! – зло оскалился я и, прикинув, куда его сносит, рванул к лесу, который мы недавно покинули.

Правда, пробежал немного и рухнул в траву, так как разозлённые потерей товарища три оставшихся мессера делали заход за заходом. ЗИС горел, в кузове рвались патроны к пулемёту, а тела его геройского расчёта лежали рядом с машиной, и их достали.

Сделав своё дело, немцы улетели. Вскочив, я обернулся. Где овраг изгибался, осторожно выглядывая, стоял дед со своей неизменной берданкой. Рядом виднелась светлая макушка и уши Волка. А ведь велел ему в кустах оставаться! Вот отца тот всегда слушал. Надо было снова на поводки лаек посадить, чтобы за мной не убежали. Правда, сейчас охотничьи псы мне были нужны. Свистнул, призывая Волка. Следом за ним из-за поворота выметнулись тушки трёх других лаек. Этот свист они знали, я так на охоту звал.

Махнув деду, показывая, что всё в порядке и чтобы он возвращался на временную стоянку, ожидая моего возвращения, я с собаками побежал дальше. К горящему грузовику было не подойти, жар, да и патроны рвались, но я смог это сделать по-пластунски. Снял с политрука планшет, а с шеи фотоаппарат, настоящую «лейку». Даже уцелела после падения. Её убрал в свою котомку, что неизменно носил на боку. Туда же сунул и планшет, вот он вошёл не полностью, торчала верхушка. Маловата оказалась котомка для него. Достал документы политрука из его нагрудного кармана, стараясь не испачкаться в крови, прочитал их. Парень был военным корреспондентом одной из главных газет. Погиб как герой, молодец. Убрал удостоверение обратно и рванул к лесу. Немец уже опустился в деревья, а в стороне на лугу разворачивалась в цепь стрелковая рота, явно прочёсывать собрались, искать лётчика, но я надеялся их опередить.

Бежал я до леса не останавливаясь, но дыхание не сбил, хотя до него больше километра было. Но и в лесу скорость не сбросил. Где немец примерно совершил посадку, я видел, так что двигался туда. Лайки не отставали, хотя было заметно, что недоумённо поглядывают на меня. На обычную охоту это было не похоже. Бежал я не просто так, а внимательно поглядывал по сторонам, так что, заметив свежий след, тут кто-то пару минут назад прошёл, остановился и присмотрелся. Какую обувь носят немецкие лётчики, я знал, встречаться уже приходилось не раз, а это точно след немецкого сапога.

– След! – скомандовал я лайкам.

Те принюхались, внимательно посмотрели на меня, и мы рванули за немцем.

Уйти тот успел недалеко. Лайки у меня не были обучены брать человека, помощники исключительно на охоте, но когда тот обернулся, вскидывая вальтер, я выстрелил первым. Ещё бы немного, и он застрелил бы Белку. Я попал в руку выше локтя, отчего его пистолет выпал, а подбежав, ещё и в лоб засветил прикладом. Летун рухнул на землю без сознания. Присев рядом (лайки разлеглись вокруг), я перевязал руку немцу и быстро обыскал. За голенищем правого сапога торчала карта. Это хорошо, она мне нужна, так что забрал и спрятал под рубаху. Потом снял кобуру с пистолетом, а под мышкой нашёл в кобуре «Вальтер-ППК», семизарядный, точно такой же, с каким Бонд бегал. Стянув с раненого часть комбинезона, снял кобуру с ремешками и убрал в котомку. Магазины для обоих пистолетов нашлись в карманах. Всего по одному было, патронов в запасе так совсем нет.

Выщелкнув один патрон из запасного магазина бондовского пистолета, осмотрел его. Патроны оказались от браунинга, семь шестьдесят пять. У меня таких в запасе не было, так что всего четырнадцать патронов в наличии.

Закончив с обыском, я отсел в сторону и стал перекладывать трофеи в котомке, достав планшет погибшего политрука. Кроме карты, откровенно плохонькой, без обозначений, нашёл банку тушёнки, пару сухарей и три коробки с плёнкой для фотоаппарата. Его я осмотрел и проверил. Плёнка внутри была, сделано всего три кадра. Я в прошлой жизни, когда учился в школе, ходил в фотокружок. Мне отец фотоаппарат подарил тогда, хороший, «Киев», так что с «лейкой» я разобрался быстро. Убрав всё обратно в котомку, встал и сделал два снимка лежавшего летуна, причём так, чтобы попадали в кадр лайки. Волк лежал рядом с телом, глядя на меня мудрым взглядом, так что кадр получился отличный. Потом я подошёл и пнул по раненой руке немца. Тот, застонав, очнулся и сел, накрыв рану ладонью другой руки, хмуро осматриваясь. Не дав ему прикинуть свои шансы, подняв, погнал обратно на дорогу. Пришлось обойти цепь красноармейцев, выходя им в тыл, так что не обнаружили.

Над дорогой стоял вой. Погибших много, детей не один десяток. Что сделать с этим белобрысым немцем лет двадцати пяти, я ещё задумал, когда тот покинул свою подбитую машину. Оставлять в живых этого нелюдя, что с презрительной гримасой смотрел на выживших, не хочу. Я решил отдать его тем, кто потерял родных и детей. Где-то читал о подобном. Не помню где, но это отличная идея.

Когда мы вышли на дорогу, я, осмотревшись, выстрелил из винтовки в воздух, привлекая к себе внимание и вскочил на перевёрнутую телегу.

– Товарищи! – Голос мой немного срывался, я волновался, эмоции так и переполняли. – Это один из тех немецких лётчиков, что только что расстреливал вас. Он был подбит и выпрыгнул. Я привёл его на ваш суд, на народный суд!..

Немец заподозрил неладное, когда вокруг него стал собираться, уплотняясь, народ, причём с таким выражением лиц, что в их намерениях мог бы разобраться любой. А я говорил и говорил. Сообщил, что знаю немного немецкий и уже пообщался со взятым немцем. Им был приказ специально уничтожать беженцев. Мол, требуется освободить земли, чтобы заселить сюда своих, семьи. Когда я это произнёс, толпа, как один, колыхнулась к немцу. Тот, визжа, попытался укрыться за телегой. Но его вытащили, сомкнулись над ним. Визг перерос в вой, который быстро захлебнулся, как-то нехорошо захлебнулся, будто ему горло порвали. Все, кто был в стороне, пытались протиснуться, чтобы хотя бы ногтями дотянуться и впиться в ненавистное арийское тело. Армейцев тут хватало, но ни один не вмешался и не отбил немца, у некоторых на лице было полное одобрение моих действий.

Когда толпа отхлынула, я обнаружил лишь изрядное пятно крови и какие-то куски. Летуна натурально порвали. Вздохнул: месть свершилась, но людям, что вершили суд, легче от этого не стало, хотя некоторые и пытались выглядеть бодрячком. Другие, обессилев, садились там, где стояли, силы покинули их после того, что они сделали. Обернувшись, я увидел знакомую полуторку и зелёные фуражки погранцов.

«О, Шальский. Не-е, парни, встречаться с вами я не хочу».

Дед стоял чуть в стороне, я его заметил, ещё когда начинал произносить свою речь, так что он всё видел. Не скажу, что слышал с его тугоухостью, но видел. Ввинтившись в толпу, я направился к нему.

– Ты куда это? А поговорить? – услышал я сзади знакомый голос, и меня крепко ухватили за плечо.

Обернувшись, криво усмехнулся.

– Вас много, вот друг с другом и поговорите, – отрезал я.

– Ты мне тут поговори ещё. Чего устроил, что ещё за самосуд?

– Ты это видел? – указал я на всё вокруг.

Тот помрачнел – возразить ему было нечего.

– Какими судьбами здесь?

– От немцев уходим. Своих я в овраге спрятал и за немцем рванул. Дальше вы видели.

– Не всё, поздно подъехали.

Всё-таки меня отвели к старлею, и тот записал показания. Ругать не стал, но огорчённо покачал головой, правда, мне всё равно стыдно за свои действия не было, я потому и сказал ему, что считаю, что всё сделал правильно. Это народ покарал убийцу. Тот не стал вступать в споры о законности самосуда, а закончил опросом. Очень его заинтересовал тот политрук и боец с уничтоженной машины. О них я рассказал во всех подробностях, и меня отпустили.

Добравшись до деда и ухватив его за рукав, повёл в сторону оврага. Я было хотел сбегать за парашютом, шёлк его очень ценен, сестрички и мама порадовались бы, однако рота, что проводила прочёсывание, возвращалась, и у одного из бойцов в руках был белый ком купола парашюта. Нашли, значит.

Дед заметно волновался, у него снова появились непроизвольные подёргивания головы, так что, отдав ему котомку и вместе с лайками отправив к стоянке, сообщив, что скоро вернусь и мы двинемся дальше, я с «лейкой» стал обходить дорогу, фотографируя всё. Самые жуткие кадры старался подобрать, чтобы до нутра пробирали. Родственников, оплакивающих погибших. Догорающий ЗИС с погибшими героями у него. Пограничников, что относили тела для погребения в братской могиле. Сделал и общие снимки дороги.

Вернувшись к своим, поменял плёнку в фотоаппарате. Освободил котомку, убрав всё в один из немецких ранцев. А вот вальтер, тот, что ППК, наладил под рубаху, подогнав ремешки. Хорошая кобура, почти не заметна. И занял своё место на козлах телеги.

Мы свернули с дороги, где было множество погибших – я всё оберегал семью от ужасного зрелища, – и поехали по оврагу, на дорогу вернулись подальше. До вечера мы преодолели около двадцати пяти километров и встали на ночёвку. Устали все, включая лошадей, и продолжать движение ночью мы были просто не в силах.

Сегодня пятнадцатое июля, завтра утром будем в Дне. Нужно сделать покупки и двигаться дальше. Набранный темп я собирался поддерживать и дальше. Канонада за день, несмотря на то что мы постоянно были в движении, не только не стихла, но и приблизилась. Даже дед её стал слышать.

* * *

Ночью меня поднял залаявший Шарик: оказалось, у нас пытались увести лошадей. Лайки сразу тоже залились, и я, подхватив винтовку, рванул к тому месту, где паслись кони. В небе стояла луна, так что воров я хорошо видел.

– Стой! – крикнул я, заметив, что двух лошадей уводят.

Один уже запрыгнул на спину Орешка, второй бежал рядом с другим конём. Вскинув винтовку к плечу, я выстрелил. Тот, что был верхом, получив пулю в спину, свалился на гриву коня, я же, на бегу перезарядившись, сделал второй выстрел. Вскрикнув, упал и второй вор. Обернувшись, я заметил, что за мной спешит дед с берданкой, босой и с всколоченной бородой. Лошади остановились, так что я сказал деду, чтобы отвёл их обратно. А я добил воров.

Наши все от выстрелов проснулись, возбуждены были. Успокоив их, я велел спать дальше. Нам требовался отдых, на это я и упирал.

Подойдя к своей телеге, посмотрел на горизонт, в ту сторону, где были немцы. Там светились зарева пожаров. Вздохнув, я забрался под телегу, на своё место, Волк тут же лёг мне в ноги, а Марина, лежавшая рядом, тихо спросила:

– Кто это был?

– Воры. Тут деревня не так далеко, вот они по ночам по-тихому беженцев и обирают.

– Понятно. Гады какие.

– Да. Спи, завтра тяжёлый день.


Встали мы ещё до рассвета, сварили похлёбку, из остатков муки напекли лепёшек. Мы с дедом за это время запрягли лошадей.

Ещё солнце не поднялось, как мы поели, покормили собак и, собравшись, выехали на дорогу, на которой пока было мало беженцев, многие ещё спали на обочинах. Согласно карте, до Дна оставалось километров шесть, совсем немного не доехали. Так что уже в девять утра мы подъехали к нему. Но не заезжали, а объехали и пересекли железнодорожные пути. Там, найдя подходящее место, разбили лагерь. Дед остался охранять и следить за порядком, а я, полностью разгрузив телегу, с Мариной, Димкой и Валентиной в сопровождении Волка и Белки направился в город. Марину взял по серьёзному обстоятельству – зуб разболелся, второй день уже мучилась, нужно найти стоматолога, а остальные прокатиться решили.

В городе у всех магазинов стояли большие очереди, где и по сотне человек, мы же ехали к рынку, там, где дороже, но должно быть всё, что нам нужно. По пути жил и стоматолог, который практикует на дому. Марину сразу осмотрели и назвали цену за лечение. Оставив её с Валькой, мы с Димкой, чтобы не терять время, покатили к рынку.

Рынок бурлил людским водоворотом. Вроде и немцы на подходе, а торговля на площади у железнодорожного вокзала шла вовсю, особой обеспокоенности на лицах вокруг я как-то не заметил. Даже дымы пожаров на станции от бомбёжек никого особо не тревожили.

Оставив телегу под присмотром Димки и Белки, мы с Волком ввинтились в толпу. Найдя места, где торговали продовольствием, сторговался на мешок муки, потом на мешок гороха. Разных круп купил, мешок прошлогодней картошки. Луку взял, чеснока, бочонок солёных огурцов. Всё это крепкий парень, помощник продавца, переносил в мою телегу. Нашёл бочонок подсолнечного масла и бутыль льняного. С солью были проблемы, но два кило крупной дроблёной найти удалось. Потом я осмотрел посуду, купил новенький пятилитровый чайник, на ручке была выемка, позволяющая его подвешивать над костром, то есть он изначально на это был рассчитан. Также взял сковороду с крышкой, чуть больше той, что у нас была. Одной из ценных вещей была рукавица, специальная, чтобы браться за горячее железо вроде рукоятки сковороды или чайника, чтобы не обжигаться накалившимся на костре металлом, а то наши поварихи разными тряпицами для этого пользовались, что не всегда спасало.

Когда телега была загружена всем необходимым, я накидал сверху сена, чтобы покупки не привлекали внимания, и мы покатили обратно, к дому стоматолога. Ехал я с оглядкой и заметил, что пацан примерно моих лет торопливо идёт за нами. Одет неплохо, но сразу видно, что беженец, не раз под открытым небом ночевал.

Марина с Валей уже ждали нас, сидя в тенёчке на лавочке. Мы приостановились и, забрав их, двинули дальше. Рядом со мной сидел Димка и чавкал пирожком с малиной, отхлёбывая молоко из крынки. Валька сразу руку в масляный кулёк запустила, выуживая такой же пирожок, а вот Марина лишь тоскливо посмотрела на них, ей два часа есть нельзя.

Пацан так и шёл за нами до окраины, но, когда мы попылили к лагерю, он остановился и, убедившись, что мы стоим у пруда, развернулся и побежал обратно в город. Задумавшись, я осмотрел лагерь и сказал:

– Собираемся. Я на рынке деньги засветил, похоже, кого-то криминального это заинтересовало. Нужно уезжать, а то ограбить надумают. Оружия сейчас у населения хватает, добыть нетрудно.

Я достал ППШ, снял пушечное сало консервационной смазки, почистил и, подтянув оба диска, стал их снаряжать. Первый, что вставил в приёмник автомата, снарядил полностью, семьдесят один патрон, а второй поменьше, пятьдесят штук, чтобы пружину не напрягать. Кстати, а сложное дело с этим снаряжением, обе руки задействовал, не хватало третьей, но справился сам, в одиночку.

Быстро собравшись, мы покатили по дороге дальше. Останавливались часто, малые по нужде просились. По пути я поглядывал на карту. И когда мы отъехали от Дна километров на десять, ушли с основной запруженной людьми и техникой трассы вправо. Большак бомбили, это было заметно. Я даже сделал снимки, где под налёт попала армейская колонна.

Просёлок был значительно свободнее. Тоже, видимо, люди от налётов уходили. Остановив телегу при подъёме в километре от основной дороги, я в бинокль посмотрел назад.

– Не показалось, значит, – пробормотал я.

– Что там? – спросил подъехавший и вставший рядом дед.

– За нами идут. Возок с шестью мужчинами. В гражданке. Оружие, конечно, не видно, но точно есть. Я их ещё на шоссе засёк, а теперь уверен, что по наши души. Они следом свернули, но не нагоняют, видимо, хотят, чтобы мы подальше от трассы отъехали.

– Может, выстрелить, чтобы пуля перед ним в дорогу попала? Намёк поймут, не дураки, чай? – задумавшись, машинально поглаживая бороду, предложил дед.

– Отпустят нас, найдут других. Это же стервятники, их бить надо. Нет, дед, я и рисковать семьёй не хочу, и упускать их тоже. Маринка за возницу сядет, а я в траве спрячусь у обочины, и когда они подъедут… Там по ситуации.

– Может, мне с тобой, сам знаешь, я стрелок неплохой?

– Не стоит, уводи наших. Если всё будет нормально, я догоню. Всё, не стоим. Марина, за вожжи!

Все уже привыкли: что бы я ни сказал, сделаю и выполню. Пока сестра перебиралась на моё место, я откопал ППШ. Стукнувшись рукой о ствол противотанкового ружья, отодвинул его. Оно у меня наготове лежало, но подходящих целей в воздухе не было, хотя я считал, что уже смогу выстрелить. Немцы слишком далеко пролетали для прицельной стрельбы, а пострелять по ним ну очень хотелось. Потом достал немецкую снайперскую винтовку, наконец и для неё нашлось дело, и ссыпал с два десятка патронов в котомку.

– Поехали!

Я сидел на краю телеги и осматривал обочины – мне нужно хорошее место для засады. Такое нашлось чуть дальше, почти на холм поднялись, откуда впереди виднелась деревушка. Конечно, не стоит вблизи от неё устраивать засаду, но я как-то об этом не переживал. Договорившись, что мои будут ждать меня в деревне у колодца, спрыгнул с телеги и скомандовал:

– Волк, за мной!

Других лаек по моей просьбе придержала малышня, и телега с повозкой покатила дальше. Мы с Волком устроились на обочине в густой траве, которая хорошо нас скрыла. Взведя затвор автомата, я приготовился. Винтовка лежала рядом, она нужна для того, чтобы снять тех, кто уйдёт за дальность стрельбы автомата. Если, конечно, до этого дойдёт. Их же возок я собирался взять целым.

Бандиты, когда наши скрылись из вида, увеличили скорость – точно мы их интересуем. Это были крепкие молодцы, которым место в армии, но они вон, в тылу прохлаждаются. Когда они приблизились, я просто встал и, вскинув автомат, крикнул:

– Стой!

И дал очередь над головами бандитов. Возница, видя, что он у меня на прицеле, натянул поводья.

– Ты чего, парень? – раздвигая губы в улыбке, спросил он. – Ума лишился?

– Чего я лишился, мне виднее. Теперь все шестеро осторожно, не перекрывая друг друга, сходим с возка и выстраиваемся в шеренгу. Судя по наколкам у троих, думаю, они знают, что и как делать, подскажут. Быстро!

Медленно двигаясь, держа руки поднятыми выше головы, они выстроились. Не дураки, понимают, что шансов у них против автомата нет.

– Слушай, это незаконно, под суд пойдёшь, – сказал один из шестёрки. – Мы законопослушные граждане.

– Были бы законопослушными, давно бы в армейской форме ходили и с немцем воевали. Ты, крайний, белобрысый который, подними полы пиджака и покрутись… Ну вот, наган, а вы говорите – законопослушные.

– Ну и хрен с тобой, ты должен нас отвести в милицию, так делай это.

Дав длинную очередь, перечеркнув тела трёх бандитов, я отпустил спуск и громко спросил в оглушающей тишине:

– Что я там кому должен? Я вам и прокурор, и судья, не выходили бы на грабёж, живы остались бы. А у меня один приговор – расстрел.

Если в первые секунды воры стояли в шоке, то после последних слов бросились врассыпную, доставая оружие. Двух я срезал, а на третьего бросился Волк. Тот выронил ТТ из прокушенной руки, но почти сразу взмахнул ножом, блеснув на солнце лезвием, однако я успел дать короткую очередь, которая оборвала жизнь и этого бандита. Волк в ярости трепал его руку, так что пришлось успокаивать его. Посмотрев в сторону дороги, от которой к нам пылила полуторка, я возмутился:

– Да твою ж мать, они что, издеваются?!

В кузове грузовика покачивались уже такие знакомые зелёные фуражки погранцов.

– Вы меня преследуете, что ли? – сердито спросил я, когда машина остановилась рядом и Шальский вышел наружу, осматриваясь.

Погранцы, как горох, посыпались из кузова, рассредоточиваясь.

Среди уже знакомых появилось двое новеньких. Один – сержант, явно из старослужащих, возраст за тридцать. В руках держал такую же самозарядку, как и у четверых других пограничников, включая старшину. Второй парень – лет двадцати, пулемётчик, у него был ДП-27. Он машину не покидал, поставил пулемёт на сошки на кабину и контролировал всё со стороны деревни. Незнакомый сержант направил на меня свою винтовку и хотел было рявкнуть что-то свирепое, типа: «А ну, оружие на землю, мордой туда же!» Однако тут заговорил старлей, и сержант сразу сменил выражение лица на нейтральное, да и вообще сделал вид, что он так, бандитами заинтересовался. Вытащил один из револьверов из-за пояса ближайшего и стал его обхлопывать по бокам, доставая всё, что было в карманах. Один из бойцов расстелил плащ-палатку, и всё найденное сносилось туда, раскладываясь в стопки. Были женские кольца, серёжки, золото, серебро. Давно, похоже, мужички озоруют.

– Да тебя вообще нужно под плотное наблюдение взять. Как ни встретимся, так одни убитые вокруг, – ухмыльнулся Шальский. – Но ведь именно наш патруль по этому направлению работает, так что наша встреча не удивительна, скорее, это уже тенденция.

– Чего сказал? – не понял я.

– Всё ты понял.

– Ага. Патроны дашь?

– Обойдёшься.

– Класс!

Мы поздоровались, рукопожатие у него было крепким, и отошли чуть в сторону, чтобы не мешать работать бойцам, которые привычно делали своё дело.

– Давай рассказывай, что здесь случилось и как ты вообще тут оказался.

Прежде чем рассказывать, я обернулся и пристально осмотрел склон, где исчезала вьющаяся к деревне полевая дорога. Ну точно макушка деда видна, рассматривает в бинокль, что тут происходит. Помахав рукой, показывая, что я его вижу и у нас всё нормально, я резко сделал рывок в сторону и перекатом отобрал свою снайперскую винтовку у бойца, что её поднимал с травы. И как углядел только?

– Не тронь! Это моё.

Повесил её на плечо, к автомату, и вернулся к Шальскому, с интересом за мной наблюдающему. Потрепав Волка по макушке, встал рядом, но начать рассказывать не успел, старлей спросил, кивнув на деревню:

– Твои, что ли?

– Ну да. Так что, говорить?

– Давай.

Старлей записал всё, что я рассказал, мои действия были им одобрены. И он пояснил свой интерес. Оказалось, ему удалось выяснить, что за бандиты были на смолокурне. Неподалёку, за неделю до событий на ней, немцы совершили налёт на одну из железнодорожных станций. Там в тупике при немногочисленной охране стояли два вагона с особо опасными заключёнными. Рядом легла бомба, и охрана была изрядно прорежена. Остальных добили зэки, сумев выломать доску в одной теплушке. Освободили тех, что находились во втором вагоне, – и в бега. Ушло почти шестьдесят зэков. Около тридцати уже отловили или перебили, сюда входят и мои. Вот и сейчас, имея на руках описание внешности бежавших, пограничники, осмотрев тела, признали четверых, двое были незнакомы, наверное, местные. У всех было оружие, наган или ТТ, имелось и два обреза трёхлинеек. Вот такие дела.

– А ты молодец, – неожиданно похвалил старлей. – Беженцев полно, сколько раз говорим: отходите в кустики не в одиночку. Сотни тел с насильственной смертью, ножевые ранения в основном, ограблены, многие изнасилованы… А скольких не нашли, и так и лежат непогребённые? Развелось криминальной шушеры, никого не боятся. Мы кого-то ловим, кого-то отстреливаем, вот и ты нам помог. Так что спасибо.

Шальский заметил, что кто-то направляется к нам от деревни. Обернувшись, я невольно хмыкнул. Марина на велосипеде, притормаживая. Ясно, на разведку послали. Задумчиво посмотрев на погранцов, я спросил:

– Вы сами как, обедали? Ужинать с нами будете?

– Завтракали только, и то всухомятку, – улыбнулся Шальский. – Будем.

– Ну и отлично. Кстати, насчёт возка. Советую сдать медикам для перевозки раненых. Я им трофеи, что на смолокурне взял, сдал. Вот только велосипед оставил. Он у нас общий, семейный. Правда, ездит больше Марина, остальные так, балуются.

В это время, потренькав звоночком, подкатила Марина. Не особо ловко остановившись рядом и соскочив, чуть не упав, я успел придержать, она поздоровалась со всеми и спросила:

– Дед сказал, в деревне кузня есть. Кузнец только совсем старенький, но починиться здесь можно.

– Так, встаём. Ужин готовьте. На всех, – кивнул я на бойцов.

– Ага. – И сестра посчитала их. – Ой, двое новеньких. Мы быстро.

Она развернула велосипед, я подтолкнул её, и она, вихляя, поехала.

– Есть проблемы? – поинтересовался старлей.

– Да так, рабочие вопросы. Колесо на телеге поменять, а то лишимся его, ну и перековать лошадей. Давно идём, подковы разболтались.

– Понятно.

Тела бандитов сложили у обочины, мы же со старлеем поехали в возке в деревню. На околице в тени рощи обнаружили наших. Малышня махала руками, показывая, куда сворачивать. Старшина пошёл к домам и попросил местных жителей захоронить бандитов.

* * *

Погранцы задержались у нас на час. Когда гороховый духовитый на копчёном сале суп был готов, мы поели его с ещё тёплыми лепёшками. Потом попили чай с мёдом, горшочек которого я тоже купил на рынке Дна, кстати, и запасы чая там пополнил. Они попрощались, посоветовав мне всё же избегать встреч с бандитами, и уехали. Кстати, Шальский и тут справку о моём участии в уничтожении бандитов не пожалел, с благодарностью за помощь в поимке, как было в ней написано. Бюрократом меня всё называл.

Мама и бабушка принялись за постирушки. Валька с Лушей им помогали. Мы с дедом, освободив телегу и повозку от груза, выпрягли лошадей и направились с ними к кузнецу. Дед остался с ним, два старика нашли общий язык и между делом с удовольствием курили самосад, общаясь, один с трубкой, другой с самокруткой. Я же вернулся, натаскал воды от колодца, залив её в обе канистры, и занялся чисткой автомата.

До наступления темноты кузнец перековал всех наших лошадей. Теперь осматривал снятое колесо. Сказал, что не починить, слишком разболтанное, новое нужно. Кузнец почесал затылок и отправился к одному из местных жителей. У того вроде был запас. Действительно, нашлось новое колесо, но уж больно тот цену гнул. Дед долго торговался, и колесо мы всё же купили.


Утром, после завтрака, мы погрузились и направились дальше. На трассу не выезжали, несмотря на то что там дорога прямая. Получилось медленнее, но тише и безопаснее. Часть пути Марина ехала впереди на велосипеде, набирая навыки езды на двухколёсном транспорте. Уже неплохо у неё получается, не падает, как было раньше.

Ехали весь день. И немцы снова пролетали практически над нами. Когда раздался крик малышни, они как всегда их первыми заметили, встав на козлы, я осмотрелся и погнал к деревьям. Ссадив там с моей телеги всех пассажиров, я с дедом отъехал метров на триста на открытую местность. Я приготовил ружьё, а дед встал рядом с подсумками с патронами. И когда немцы приблизились, я стал стрелять. Первый выстрел – ничего, второй, переношу на следующую цель. Стрелял по кабинам. Девять выстрелов – и три самолёта, вырвавшись из строя, врезались в землю. Один в полукилометре от нас, два других дальше, в той стороне, куда мы ехали. Я уже не мог стрелять, выл от отдачи, такое впечатление, будто плечо выбил, так что за ружьё встал дед. Десяток пуль выпустил – и ничего.

Немцы же, сплотив строй, полетели дальше. Похоже, они так и не поняли, почему упали их товарищи, если кто стрелял, то кто? Нас могли даже не заметить. Дед сел за возницу, а я в кузове на ходу, пока мы возвращались, снял рубаху и осмотрел плечо. На уже желтеющие старые разводы синяка наложились новые. Снова руку поднять не могу. Как теперь почистить ружьё и убрать его на дно под сено? Деда попрошу.

Забрав своих, мы вернулись на дорогу, проехали ещё четыре километра и встали на берегу небольшой протоки. Тяжело было править лошадью одной рукой, вторую я на косынку подвесил. Бабушка, осмотрев синяк и горестно вздыхая, его какой-то мазью намазала. Место хорошее выбрали, но главное, рядом с водой. Неподалёку была воронка и валялись обломки фюзеляжа – это врезался в землю один из сбитых мной бомбардировщиков. Парашютисты успели покинуть самолёты, мы с дедом семерых в небе насчитали, но охоту я устраивать не стал, не в том состоянии был. Как оказалось, зря. Мой просчёт, хотя я и смог локализовать опасность.

Ночью, когда мы спали, вдруг заворчал Волк, ему завторил и наш сторожевой. Они явно кого-то учуяли. Но не лаяли, успели отучить. Когда я выбрался из-под телеги с ТТ в левой руке, дед уже стоял со своей берданкой в руках.

– Чужие, – сказал он, – может, беженцы?

– Ночью? Вряд ли. За день пути они так устают, что спят без задних ног.

В это время так не вовремя проснулся Кирюха и показал мощь своей глотки. Попытка сунуть пустышку или покормить не увенчалась успехом. Мама стал его перепелёнывать, разобравшись в причинах рёва, а я сказал деду:

– Пойду пробегусь вокруг, посмотрю, кто там бродит. Только не пристрели меня при возвращении.

Мы с Волком направились туда, где он учуял чужих. Оказалось, два немца – я опознал их по лётным комбинезонам – подобрались к нам на свет костра, когда ещё мы ужин готовили, и пережидали в стороне, явно пытаясь понять, кто стоит в лагере, гражданские или военные. Видимо, ближе подошли, когда мы уже костёр затушили и легли спать, а Кирюха своими воплями развеял их сомнения. Гражданские. От военных можно отхватить не слабо, а тут такое подтверждение гражданского лагеря. Есть хотелось, вот и решали на нас налететь. Правда, чуть позже я понял, что немцев всё же трое. Последний лежал чуть в стороне и банально дрых. Сперва за валун его принял, но, когда он пошевелился и всхрапнул, я разобрался.

Медлить я не стал, первым из пистолета поразил того, что был коренастым, потом снял двух остальных. Я вообще считаю всех лётчиков люфтваффе военными преступниками. Этих так без сомнений. Подбежав ближе, произвёл контроль, после чего убрал ТТ в самодельную кобуру на поясе. Сделал её мне вчера в деревне кожевник.

Достав из котомки фонарик, осветил немцев и помигал в сторону лагеря. Дед понял и подошёл, помог в сборе трофеев. Все три лётчика имели часы и пистолеты, у одного нашли швейцарский перочинный нож, который дед забрал себе. Особенно порадовали парашюты. Двое прихватили их с собой, вот третий его не взял. Тела мы утащили в кусты, там закидали ветками и вернулись в лагерь.


Утром, когда мама с бабушкой осмотрели и ощупали парашютный шёлк, то наложили на них свои руки, убрали в повозку деда. А позавтракав и так же не снижая темпа, мы покатили дальше.

Вот так шли день за днём, за пять дней преодолев порядка ста пятидесяти километров и уйдя подальше от фронта. Правда, немцы летали над головой всё так же. И с золотом я вопрос решил. Мы проезжали рядом с трассой у того леса, и я на опушке разбил лагерь. Немного раньше, чем обычно, это вызвало удивление, но я ещё больше удивил их. Частично разгрузив телегу, пока готовился ужин, объехал лес и добрался до нужной опушки. Сходил за золотом и, погрузив всё на дно телеги, вернулся к своим.

Теперь мы, уже двигаясь по шоссе, подъезжали к Старой Руссе. От неё шла прямая дорога на Москву, через Торжок и Тверь. Пятьсот километров без малого. Однако половину пути мы преодолели.

– Только половину, – вздохнула Марина.

Она медленно катила рядом с моей телегой, училась медленно ехать, удерживая равновесие. Падала, вон до крови коленку и локоть разбила, но упорно училась.

– Самое тяжёлое позади, когда немцы на пятки наступали. Мы от них уже оторвались, но в городе задерживаться не будем, на пару дней максимум. Тем более он наверняка также беженцами забит.

– Ой, мы там и сойдём, – сказала молодая женщина, наша попутчица последние два дня. Жена командира-пограничника, которая с двумя детьми идёт от самой границы, вон сколько им пришлось выдержать. Как их не подвезти?

– Не советую, – сразу отреагировал я. – Немцы там скоро будут. В Тверь идите или в Москву. Их не возьмут.

– Почему?

– Остановят, – коротко ответил я.

– А Старую Руссу возьмут? – всё допытывалась та, так как была оттуда родом.

– Её возьмут.

– Хм.

– Кстати, кто помнит, сегодня двадцать второе июля или двадцать третье? Что-то я сбился.

– Двадцать третье сегодня, среда, – ответила Марина и, показав мне язык, поехала вперёд, где уже были видны окраины Старой Руссы.

В город мы не въезжали, ссадили всех попутчиков и, объехав его стороной, встали лагерем на опушке рощи. У меня такая привычка, чтобы между нами и немцами всегда был хоть какой-то населённый пункт, чтобы, пока они его зачищают, у нас была возможность удрать. Вечерело, и, пока хозяюшки занимались бытом, а дед лошадьми, я, свистнув лаек, с винтовкой побежал в лес. Обещал, что без дичи не вернусь.

Обещание выполнил, вернулся с двумя зайцами, а следов других охотников не увидел вообще. Зайцев я передал бабушке и решил, пока готовится ужин, съездить искупаться. И только я сел на велосипед, как ко мне с криком чуть не под колёса бросились Димка и Луша. Узнав, что я на речку, чуть не в рёв. Тоже со мной хотели. Обычно я старался устраивать лагерь рядом с водоёмами, так что возможностей поплескаться у них хватало. Покумекав, я кивнул. Димку на багажник сзади, а Лушу посадил в седло, она за меня держалась, ну а я стоя крутил педали, вполне неплохо получалось. Уехать успели до того, как остальные сообразили, куда мы. Ничего, будет и на их улице праздник. Тут всего километра три до реки, причём ехали мы к оборудованному песчаному пляжу. Река была судоходная, мы, когда мост проезжали, деревянную баржу видели, что тянула моторная лодка. Сейчас же, сделав пару гудков, прошёл буксир.

Раздевшись, я сразу бросился в воду. Димка с Лушей в трусах плескались на мелководье, приходилось постоянно приглядывать за ними. Купались мы не одни, малые сразу познакомились со сверстниками, тоже беженцами. Наконец выдрал своих из воды, одел, и мы покатили обратно к лагерю. Кстати, Валя и Луша так же старательно, как и Марина, стали учиться ездить на велосипеде.

Ужин был готов, поспели мы к сроку, так как теперь у всех были часы и мы могли договориться о времени. Дед вообще носил часы не снимая, я подарил ему самые крупные из моей коллекции, он считал, что чем крупнее, тем лучше и фасонистее. У мамы и Марины часы были самые маленькие, но тоже мужские. Женских часиков у меня не было. Но те и таким были рады. Ещё часы имелись у Луши, у неё три дня назад день рождения был, девять исполнилось, и я тоже подарил ей. Радости было по самое не могу. Она и так серьёзная была, а тут совсем с задранным носом стала ходить.


Утром, оставив бабушку с Кирой, Наташей и дедом в лагере, мы на моей разгруженной телеге покатили в город: и рынок нужно посетить, пополнить припасы, и новое платье Ане купить, её совсем растрепалось, кое-какую обувь и ещё по мелочи.

Вроде и дел немного, однако, уехав ранним утром, вернулись уже в обед.

– Куда столько мёда? – удивился дед, помогая разгружать покупки.

– Деда, я ведь не один чай с мёдом пью, все теперь пить так стали, даже Наташа, которая ещё плохо говорит. Прошлая крынка с мёдом за четыре дня закончилась. А этого нам до Москвы хватит.

– Думаешь? – скептично осмотрел он бочонок.

– Да, может, и не хватит.

– Поживём – увидим.

– Во-во, я только что то же самое хотел сказать… Тихо!

После моего рыка все замерли, позволив мне прислушаться.

– Стреляют. Не охотничье оружие. Недалеко, пистолеты… Два немецких… Один парабеллум, второй вроде вальтер… Во, автомат протрещал. Тоже немецкий. О, наша мосинка хлопнула… Ещё раз автомат.

– Далеко? – спросил настороженный дед.

– Пистолеты слышно. Нет, рядом где-то в лесу. Я там, когда зайцев добывал, дорогу наезженную видел. Может, на ней?.. Вот что, деда, давай садись в засаду, а я пробегусь по лесу, посмотрю, что там. Нужно определить, грозит нам опасность или нет.

– Лучше сейчас уйдём, соберёмся и поближе к городу отъедем.

– Пока запрягать будем, нас десять раз перестрелять успеют. Всё, прячь всех и сам укрытие найди. Я свистну, когда подходить буду. Возьму Волка и Белку, они хорошо по лесу ходят, остальные молодые ещё.

Убедившись, что все задвигались, ища укрытия, – тут командовал дед, вооружившись МП и берданкой, – я свистнул лаек и побежал в лес. Три со мной ушли, молодой кобель ещё ладно, пусть будет. Именно он и учуял свежую кровь и гавкнул, привлекая внимание. Подошедший к нему Волк лапой по морде ему съездил. Сам не увидел бы – не поверил, это опытный вожак учил молодого, что на охоте нужно вести себя тихо. Вмешиваться я не стал, пусть Волк молодого строит, тем более тот обиделся и показал зубы, и Волк потрепал его за холку. После этого вернулся ко мне.

Я осмотрел тела. Наши, три бойца в красноармейской форме и командир. Хм, а оружие, похоже, немцам было не нужно, с убитыми оставили.

Пробежавшись вокруг, стал внимательно изучать место захвата машины, а произошло именно это. Немцев было девять, видимо, некоторые из них переоделись в советскую военную форму, думаю, трое, судя по следам, под патруль сработали, остановили машину и расстреляли пассажиров и водителя. Только молодой боец успел выстрелить прямо из кузова. Гильзы в винтовке не было, значит, выбил перезаряжая, но гильзу на дороге и обочине не нашёл, вот и получается, что та в кузове осталась. Похоже, не попал, ни крови, ни раненого я не обнаружил. Те погрузились в машину, судя по ширине колеи – ГАЗ-ААА, и уехали.

Тут послышался рёв нескольких машин. Похоже, грузовиков, я даже смог выделить по тональности два ЗИСа, три полуторки и ещё что-то, а что – не понял, я такой звук мотора ещё не слышал. Но тоже явно грузовое. Сходить с дороги я даже не думал, ещё не закончил изучать следы и составлять мысленно схему действий немцев, поэтому, чтобы не задавить, водитель передовой машины остановился и дал сигнал клаксона, но я лишь отмахнулся. Хлопнули дверцы, и комиссар с водителем вышли из машины, было видно, что под обстрелом они были, у комиссара рука на кобуре, водитель держал в руках винтовку Мосина, поглядывая по сторонам.

– Что случилось? – подходя ближе, спросил батальонный комиссар.

– Стоять! – рявкнул я. – Куда?! Вы мне все следы затопчете, я там ещё не смотрел.

– Что происходит?! – По тону было слышно, что комиссар начал злиться.

Шесть минут назад три немецких диверсанта в нашей форме под видом патруля остановили наш грузовик, вон следы, сами видите. Это ГАЗ-ААА. Водитель, старший лейтенант, что сидел в кабине, и два бойца в кузове были убиты, лишь один боец успел выстрелить в ответ. Самый молодой. Не вижу, чтобы попал. Они там, в кустах лежат, можете смотреть и топтать, я там уже всё изучил.

– Это, наверное, те зенитчики, что нас обогнали. Торопились куда-то, – подал голос водитель.

– Лукин, глянь, – скомандовал батальонный комиссар, но сам с места не сдвинулся, с интересом глядя на мои действия.

Когда его окликнули из-за машин, – водители и сопровождающие недоумевали причинами остановки, – он махнул рукой, созывая их. Тут и Лукин голос подал, сообщил, что нашёл тела.

– Даже оружие их не забрали, всё тут лежит. Только пистолета в кобуре старшего лейтенанта нет, – закончил тот докладывать из леса.

Когда подошли ещё четыре красноармейца и командир, младший политрук, комиссар отправил их в лес, вынести убитых. Младшему политруку приказал всё задокументировать, но быстро, колонна не должна задерживаться.

– Всё, можно подходить, – разгибаясь, сказал я.

– Твои? – кивнул комиссар на лаек, протянув руку, чтобы погладить, и, под рычание отдёрнув её, добавил: – Правильно, воспитанный пёс.

– Отца, а пока мои.

– Кто таков, документы есть?

– Есть.

Изучив справку из охотоводства, вернул:

– Охотник и следопыт, значит. Разобрался, что тут произошло?

– Да. Это боевая группа, девять человек, один точно пулемётчик, там дальше след приклада от МГ. У двоих наши СВТ, немцы, кстати, их охотно используют. Есть автоматы, два-три, не могу сказать. Диверсанты, но работают не по уничтожению личного и командного состава РККА, а реально по диверсиям. Мост взорвать или что захватить. Поймаете, сами узнаете, какое у них задание. Выброшены были сегодня ночью. Видимо, на другой стороне леса. Я ночью шума моторов не слышал, значит, далеко от моего лагеря.

– А он где находится?

– Там, на опушке, – махнул я рукой, не видя смысла скрывать.

– Ясно. Продолжай. С чего ты взял, что они именно сегодня были выброшены?

– Вот, этикетку нашёл, упаковано три дня назад, свежачок. Плохо прикопали, землю потревожили. Это обёртка от сала, специального, для диверсантов. Я его второй раз в жизни вижу, погранцы неделю назад угостили, старший лейтенант Шальский у них командир, трофей их. Как раз диверсантов брали. Немцы не все в нашей форме, в большинстве в своём в камуфляжных накидках, там волосинки остались на ветках. Определить не трудно. Вы поторопились бы, доехали бы до ближайшего поста и предупредили, чтобы поиски начались.

– Это правильный совет… Грузимся, тела забираем!

Свистнув псов, я неспешным шагом направился к своим, а колонна после быстрой загрузки тел в кузов одной из машин двинула следом за уехавшими диверсантами. Шагалось мне легко, с ситуацией разобрался, немцы уже далеко, так что можно и дальше стоять лагерем. Лайки носились вокруг, принюхиваясь и изучая окрестности. Они же и спугнули глухаря, так что я сбил его выстрелом. Причём всё на автомате, настолько был погружён в свои мысли. Очнулся только от толчка в левое плечо, хлопка выстрела, винтовка у меня куда тише бьёт, чем армейское оружие, ну и шума падения в стороне. Почти сразу подбежал Волк с глухарём в зубах. Молодец, заслужил кусок к обеду.

Стрелял я уже на подходе к лагерю, так что там выстрел не могли не услышать, да и я буквально метров через пятьдесят увидел впереди просвет, свистнул. Дед вряд ли услышит, но остальные ему передадут. Так и оказалось, меня уже встречали. Отдав глухаря бабушке, она сразу понесла его щипать, пояснил всем, кто вокруг меня собрался:

– Немцы были, захватили нашу машину и уехали. Я там другим военным передал, будут искать. Они уже далеко, так что ночуем спокойно. А завтра двинем дальше.

Наши стали расходиться, обсуждая услышанное, и мама позвала на обед. Разогревать пришлось, всё же я час отсутствовал, но ничего, очень всё вкусно было.


А вечером я запряг свою телегу, и мы прикатили купаться и стираться. Накупавшись, я сидел по пояс в воде, с малышнёй играл. Наташенька, сестричка двухлетняя, голышом сидела рядом и, шлёпая ладошками по воде, радостно визжала от брызг. Вот развлечение нашла!

Когда послышался шум мотора, я удивлённо обернулся. Дороги к пляжу не было, так, тропинка, телега пройдёт, машина в принципе тоже, но это надо специально сюда ехать. Из остановившейся чёрной «эмки» вышли двое военных, командиры, по синим бриджам понятно да по фуражкам, майор и старлей, пехота, судя по петлицам. А вот следом вылез дед. Он-то что тут делает? Дед нас сразу рассмотрел, на зрение-то он не жаловался, и спустился к кромке воды, за ним последовали оба командира.

– Сашка, вылазь, за тобой приехали, – сказал он.

– По старым грешкам? – уточнил я.

– Дело у них к тебе какое-то. Мне не говорят, какое. Но срочно им надо.

– Ясно.

Выбравшись из воды и передавая деду обнажённую младшую сестричку, которая вырывалась, обратно в речку хотела, я тихо спросил:

– По нашим вещам не лазили?

– Нет, вежливые очень, но торопятся.

– Сейчас всё выясним.

Командиры с интересом разглядывали меня – ну да, не имею фигуру атлета, обычный мальчишка в чёрных трусах.

– Майор Лаптев, командир формирующегося стрелкового полка. Мой начальник разведки, старший лейтенант Андреев.

– Александр Поляков, – представился я. – Звания и должности, которыми можно хвастаться, пока не имею.

– Нахал, – неожиданно улыбнулся майор. – Это ведь ты исследовал следы на дороге, где диверсанты машину зенитчиков захватили? Ещё батальонному комиссару Свиридову об этом сообщил?

– Он не представлялся, а так всё сходится, круг поиска сужается до одного человека. Меня. Что хотели?

– До нас дошёл слух, что ты следопыт, очень хороший. Да и дед твой, Гаврила Иванович, подтвердил, в красках описал. Проблема есть. Приказ отловить этих немцев мне дали, а у меня нет людей, нет возможностей. Полк – одно название, даже на батальон численного состава не наберётся. Только началось формирование. Следопытов опытных нет, а у тебя ещё и собаки есть.

– Против диверсантов они не помогут, спецсредства против них существуют. У тех они наверняка имеются, без них просто высадку не произведут, вся операция насмарку. Ладно, нашли вы меня, причину поисков указали, а зачем я вам, не объяснили.

Сейчас проясню. Когда комиссар своей властью распространил информацию по постам, немцы как раз наскочили на один такой, ну там и встретили их огнём. Сглупили, нужно было подпустить и в упор ударить. Машина в решето. Однако из девяти диверсантов, тут ты правильно подсчитал, трое ушли в лес. Одного потом на опушке нашли, раненый был, и свои добили, но двое в этом лесу укрылись. Наши сунулись к ним, потеряли почти тридцать бойцов убитыми и ранеными. Работали пулемётчик и снайпер, очень хорошо организованная засада.

– Сработавшаяся пара, – скривился я. – Хуже просто не может быть. Такая пара, взаимодействуя, может атаку полноценного батальона остановить, не особо напрягаясь.

– Ты тут не заговаривайся, двое против шести сотен бойцов. Это даже не смешно, – буркнул майор.

– А я что, смеюсь? – серьёзно спросил я, вопросительно подняв правую бровь. – У немца винтовка, более чем уверен, что наша СВТ в снайперском исполнении. У пулемётчика МГ-34. Очень серьёзное оружие, не зря эти пулемёты наши бойцы мясорубками прозвали. Пока снайпер уничтожает командный состав, пулемётчик прореживает бойцов, стреляет только по тем группам, где сможет собрать самую кровавую жатву. Постоянно маневрируя, лишив батальон всех командиров, пара просто будет вести охоту на бойцов батальона, пока полностью его не уничтожит. Это всё зависит от времени и количества боеприпасов. Я сам снайпер, хоть и охотник, знаю, о чём говорю. У вас большие проблемы. Пару эту вы сможете взять только случайно, но на это надеяться не стоит.

На самом деле я немного сгущал краски, чтобы командиры прочувствовали, что за немцы против них работали, ну и цену себе слегка набивал, не без этого.

– Хм, а ты, я смотрю, неплохо осведомлён о тактике подобных подразделений.

– Три дня с бойцом осназа общался, тот меня и просветил, остальное – свои умозаключения. Дайте угадаю, вы приехали уговорить меня поработать со следами, вывести на немцев. Да ещё собак взять. Так?

– Тоже верно, ишь, ты и анализировать умеешь.

– Рублю в этом, – кивнул я. Фразу командиры явно не поняли. – Всё хорошо, но в чём мой интерес?

– Ты не хочешь помочь своей родине?! – изумился майор.

– Своей родине я и так изрядно помог, лично убил девять немцев. Вот у вас есть такое количество на счету? А у меня экипаж мотоцикла, экипаж бронетранспортёра и три лётчика с бомбардировщика. Ещё был лётчик-истребитель с мессера, но я его не считаю. Вот если бы каждый убил по девять немцев, война уже закончилась бы, да и не хватило бы на всех столько солдат противника. Так что я буду помогать не своей родине, а лично вам, вот меня и интересует, что мне за это перепадёт.

Майор не успел ещё возмущённо открыть рот, чтобы отчитать меня, как впервые подал голос старлей. Вот он с интересом меня слушал, изредка кивая. В отличие от майора он явно был фронтовиком, пороху понюхал.

– Что ты хочешь?

– Оружие снайпера, – быстро сказал я. – Всё, что на снайпере, моё.

– Договорились, – также быстро отреагировал майор.

Видимо, по его мнению, названная мной цена не то что мала, ничтожна, за просто так я буду им помогать.

– Отлично, теперь выслушаем условия. В лес я пойду один, помощники не нужны, только мешать будут, возьму их. Живые нужны?

– Желательно.

– Постараюсь. Мне нужен автомат, если можно ППД. Пара запасных дисков и полторы сотни патронов россыпью. Это всё.

– Подожди, – подняв руку, поморщился майор. – Я не могу отпускать в лес ребёнка, одного, да ещё с таким заданием.

– Вам нужен результат или нет?

– Ну конечно нужен, но не с такими же условиями.

– Придётся выбирать. Мораль или долг. – Сделав руки как весы перед собой, я покачивал ими, глядя на майора. Пусть выбирает, что перевесит.

Старлей, стоявший у него за правым плечом, откровенно потешался, но быстро скрыл улыбку, когда майор обернулся.

Всё же тот согласился на все мои условия. Правда, с автоматом беда, на весь полк их всего два и оба в разведвзводе, которым командует старлей. Командира взвода пока не назначили, и он совмещал две должности. Оба автомата, ППД и ППШ, вообще на фронте не встречаются, похоже, производство их толком не начато, а это как раз плохо. А патронами поделятся, я из-за этого автомат и просил, а так он мне без надобности.

– Поторопиться бы, через пару часов стемнеет, – сказал я, посмотрев на солнце.

– Едем, – кивнул майор.

Пока мы общались, я обсох, хотя трусы всё равно были влажными. Подойдя к своей одежде, я натянул штаны, не застёгивая их, потом намотал портянки и вбил ноги в сапоги, притопнул, чтобы они нормально сели, натянул майку и, взяв рубаху, ушёл за кусты, где обычно влажное бельё после купания выжимают. Я же отошёл, чтобы никто не видел, как я под рубашку надеваю кобуру с вальтером. Потом накинул свою кожаную куртку, для лета в ней жарко, даже очень, но она отлично скрывает выпуклость кобуры, и, что уж говорить, в лесу на охоте с ней тоже неплохо, можно и расстелить на земле в качестве лежанки, для отдыха. Кепки вот не было, в телеге оставил, а котомку прихватил, не без этого.

Машина с пробуксовкой по песку покинула пляж, я сидел сзади со старлеем, майор на месте переднего пассажира устроился.

– Где конкретно был бой и куда ушли диверсанты, побив группу, что им на хвост упала?

– Забавно говоришь, – усмехнулся майор, а увидев, что я из-за голенища сапога достал карту, возмутился: – Откуда?

– От немцев, вестимо. Я же говорил, их лётчиков, прыгнувших с парашютом, побил. Вот и трофей.

– Отдай, – протянул он руку.

– Куда?! Вон немцев сколько летает, сбивайте и отбирайте. Этих я сбил из винтовки, так что мой законный трофей.

– Ты не хочешь помочь Красной армии?! – изумился майор. – У нас вообще карт нет, не выдают по причине их отсутствия, а тут какой-то малец с картой ходит. Ещё и врёт, что немецкий самолёт сбил.

– Вообще-то я пять их сбил. Всегда при свидетелях, это моя семья. А карту не дам, сами добывайте. У побитых вами диверсантов парочка точно должна быть. Сами суетитесь. Да и тыкать носом меня постоянно не надо, что я там кому-то должен помогать. Это что получается, малец воюет лучше серьёзных мужиков, и ему ещё за это пеняют. Не умеете воевать, не лезьте. И руки свои к моим вещам не тяните, я по ним ой как хорошо умею бить. Всё ясно?.. Так, товарищ старший лейтенант, где что было?

Старлей стал показывать на карте:

– Вот тут пост, здесь машину расстреляли. Вот сюда немцы ушли, а тут на просеке преследователям засаду устроили. Дальше они ушли, преследование организовано не было, некому. Мы уже позже подошли, изучили место боя.

– Угу, понятно. Тогда меня вот здесь оставите, – указал я пальцем на точку на карте.

– Почему именно здесь? – заинтересовался старлей.

По их следам идти бессмысленно, да и опасно, если честно. Наверняка имеют при себе разные взрывчатки вроде противопехотных мин. Уверен, они на тропке за собой что-то такое поставили. Лес большой, но реально у них тут три пути, а отсюда самый оптимальный маршрут, чтобы подрезать их и найти место, где они проходили. Там они уже подуспокоятся, так что шанс их взять тёпленькими будет немалый.

– Хм, логично.

Мы въехали в город, там была короткая остановка, старлей вернулся с автоматом и двумя запасными барабанными дисками к ним, полными патронов, а также с сидором, где был дополнительный боезапас для автомата. Потом в сопровождении полуторки, полной бойцов, мы доехали до указанных мной координат. Кстати, я заметил, что неподалеку от опушки со стороны города расставлены посты. Меня высадили, я закинул сидор за спину, повесил на левое плечо автомат и быстро углубился в лес, внимательно поглядывая по сторонам и особенно под ноги. Скоро темнеть начнёт, хрен что увидишь.

К счастью, следы я нашёл быстро, сначала утрешние, всей группы, а буквально через триста метров уже оставшейся двойки.

– Хм, а один, похоже, ранен, следы неровные, качало его. Эти огромные – от подошв пулемётчика, я их ещё там, у дороги, запомнил, где был оттиск приклада пулемёта, а вот эти снайпера. Значит, снайпер ранен… Или нет, а чего это они так углублены? А-а-а, так он груз какой-то нёс, вот его и шатало от усталости. А что за груз? Посмотрим по сути дела.

Судя по свежести следов, немцы минут двадцать назад здесь прошли. Поспешим. Уже начало темнеть, когда я обнаружил их на временной стоянке. Когда я, обойдя стоянку, подкрался к ним со спины, выяснилось, что снайпер нёс большой десантный грузовой мешок, он стоял отдельно, прислонённый к дереву. Оба немца, изрядно уставшие, так как всё ещё пытались отдышаться, негромко переговаривались, прислушиваясь к лесу, и ужинали. Вот гады, это же мои трофеи они доедают.

– Руки! – громко сказал я на немецком. – Бросить ножи на землю, поднять руки.

Почти сразу я выстрелил, и пуля взлохматила землю у ног гиганта-пулемётчика. Немцев нужно ошеломить, чтобы о сопротивлении не думали. Держал я в руках свой основной ствол, ТТ, что носил в котомке. Это волчары тёртые, просто так в плен их не возьмёшь. Бывает, даже подрывают себя гранатами, я от Шальского слышал. Оказывается, не только у нас доходит до самопожертвования, но и раненые немцы остаются на пути преследователей, отбиваясь до конца, чтобы товарищи ушли. Всё же диверсантов взять можно, но команды нужно отдавать постоянно и зачастую противоречивые, чтобы не дать и подумать о сопротивлении. Пока получалось. Несмотря на довольно усиленную моральную подготовку, других в эти группы не брали, они реально в шоке были. Ещё бы, их брал в плен ребёнок, мальчишка, как тут не зависнуть.

– Не стоит меня злить. Теперь встаём, осторожно, чтобы я видел, расстёгиваем пояса и снимаем с себя всё оружие.

Разоружив диверсантов, вытащил затворы у пулемёта и винтовки, убрал в котомку пистолеты и гранаты, после чего всё, что было у них в грузах, заставил навесить на себя – что я, сам, что ли, трофеи таскать буду? Подсвечивая фонариком, быстрым шагом повёл их к нашему лагерю. Не туда, где ждёт майор и его начальник разведки, а к своему.

Дед встретил на опушке, очень удивился, конечно, и, позвав на помощь Марину, стал изучать трофеи. Я попросил её список написать. Немцев мы раздели, даже исподнее сняли. Они не сопротивлялись, мы им жизнь гарантировали, сами расстреливать не будем. Пока шли, я их до такой степени запугал, вслух прикидывая способы казни, что диверсанты сами просили побыстрее передать их в руки представителям Красной армии. Потом дед привязал их друг к другу, а это руку к руке, ногу к ноге, так что, чтобы сделать шаг, им нужно делать это вместе, один левой ногой, другой правой. Перед тем как уйти из лагеря, я выщелкал все патроны из автомата, да и из сидора достал. Всё это ссыпал в свой мешок с боеприпасами в телеге. В общем, все трофеи остались у меня в лагере, и я повёл немцев, как и обещал, к майору.

Немцы оказались на удивление нежными. Пока бежали по лесу, они то и дело ойкали и айкали. То ветка по незащищённой коже пройдётся, то на сучок наступят. Когда вышли где нужно, я помигал фонариком. Почти сразу со стороны поста послышался шум моторов, и рядом остановились два грузовика и уже знакомая легковушка.

– Не думал, что у тебя получится, но ты молодец, – похвалил майор, выходя из «эмки». – Они?

– Они.

– А чего они голые?

– Обнажённые вообще-то. А как они должны выглядеть? Вы же сами обещали, что всё отдадите со снайпера, вот я и забрал.

– А пулемётчик?

– А что пулемётчик? Когда снайпер почти добровольно мне всё отдал, этот в ноги упал, забери его оружие и одежду. Я отнекиваюсь, зачем они мне, тяжело, тот в слёзы, ну забери, прошу тебя. Ну я подумал, если так просят, почему нет? В общем, уважил немчуру, забрал. Кстати, оба русский знают, плохо, картаво, но знают. Я их уже опросил, говорят, им приказали вывести из строя железную дорогу. Причём не просто взорвать её, а с ремонтным поездом, что так оперативно восстанавливает её после бомбёжек. Если не получится, навести авиацию. Рация в расстрелянной машине осталась.

– Да, была, я читал список трофеев. Всё, спасибо за помощь, возвращай автомат – и свободен.

– Ага, – кивнул я и протянул автомат сержанту, подошедшему ко мне. Также протянул и сидор, в котором было два запасных диска.

– А патроны где? – удивился сержант, потом и запасные диски осмотрел. – Патроны куда делись?

– О, у нас же целый бой был, всё расстрелял.

– Как расстрелял?! – принюхался сержант к автомату. – Из него же не стреляли?!

– А я виноват, что у вас порох в патронах не пахнет? И нагара не оставляет? Да и вообще патронов мало дали, пришлось, когда патроны закончились, будучи раненным, подорвать себя гранатами. Как раз оба этих немца подошли, перевернули меня, ну гранаты и взорвались. Наповал и меня, и их. Надеюсь, воинский салют мне будет как павшему герою?

– Иди отсюда, клоун! – рявкнул майор со стороны, который прекрасно всё слышал.

– Сами клоуны, нехрен глупые вопросы задавать и злиться, когда такие же ответы на них получаете.

Махнув рукой, я заторопился нырнуть обратно в лес. Немцев уже погрузили в кузов грузовика, хорошенько связав, но уже отдельно друг от друга, и, развернувшись, машины попылили в город. Я слышал гул моторов, удаляясь от них по лесу. Добежав до лагеря, тихо, чтобы не разбудить малышню, опросил деда с Мариной. Трофеи впечатляли, особенно радиостанция с запасным комплектом батарей. Оказалось, в мешке был не только запас продовольствия на десять дней для всей группы, но и боеприпасы, а также и запасная радиостанция с батареями. Живём. Однако Марину с дедом порадовало не это, а две коробки с патронами к моему противотанковому ружью. У диверсантов, оказалось, и ружьё противотанковое было. Я не знал, да и не давали мне почитать список трофеев, но зато мы обогатились на сотню патронов к ружью. В каждой коробке было по пятьдесят штук. Специальные, большинство бронебойные и зажигательные, откалиброванные. Ещё деда порадовали ботинки пулемётчика на шнуровке, как раз по его ноге, так что он сразу отложил их к себе в повозку. За время путешествия вторую пару себе по ноге подобрал, чудеса.

Мы сложили всё в сторону и легли спать. Я сказал деду, уходим с рассветом, то есть когда рассветёт, нас тут уже не должно быть. Дед понимающе хмыкнул в усы, но обещал поднять пораньше.


Мы ехали по утреннему лесу, солнце только-только появилось краешком над горизонтом. Дед, передав поводья Марине, пешком быстрым шагом догнал мою телегу, негромко поскрипывающую кузовом на ходу, и сел рядом со мной.

– Поговорить хочу, – сказал он, когда я вопросительно посмотрел на него.

– Давай поговорим, только тихо, чтобы малышню не разбудить.

Позади меня, обнявшись, лежали Димка, Ольга, Аня, Валя и Луша, плюс лайки и Шарик, остальные устроились на повозке деда, включая сонно клюющую носом Марину.

– Вчера военные за тобой приезжали… Мы из-за этого убегаем?

– Скажем так, я хапнул больше, чем мне давали, причём, по-моему, хапнул серьёзно. Платой за отлов немцев было всё вооружение снайпера, одежда и имущество. О пулемётчике уговора не было. Не то чтобы мне указали на это, но как-то нехорошо посмотрели.

– Может, отдать нужно было?

– А зачем? Мы, когда плату оговаривали, я наблюдал за майором, не отдал бы он мне ничего, забрал бы всё, сказал бы, что военная необходимость. Ну СВТ, да, винтовка армейская, отличная, не знаю, за что её ругают, а вот пулемёт им тупо ни к чему. Согласно внутренним распоряжениям по РККА, советским войскам не то чтобы запрещается, а скорее не рекомендуется использовать трофейное оружие. Типа, если им пользуешься, то всё, оно, значит, лучше, ты предатель, и следует трибунал с расстрелом. Это я, конечно, сгущаю краски, но политруки и особисты внимательно следят, не хватит ли кто оружие противника. Так что пулемёт они всё равно не использовали бы, отправили бы его куда-нибудь на склад. Так зачем на их, когда он у меня также будет в порядке? Да и не смогут они у немцев боеприпасы для него получать, расстреляют их, а пулемёт в кусты забросят. Пользуются советскими пулемётами, вот пусть и дальше с ними воюют. Так что гнилой тот майор, я его натуру сразу понял, связываться не хочу. Поэтому мы и не поехали по главной дороге, а вот по таким малоезженым тропкам покидаем этот район.

– Всё понятно, возражать не буду, но ответь мне на такой вопрос. Зачем тебе столько оружия?

– Да мне ничего, кроме пары пистолетов и обеих снайперских винтовок, и не нужно, да и то больше для коллекции. А насчёт остального оружия планы есть, и планы большие. Сейчас для меня это оружие, а вот когда приедем в Москву, это будет доказательством. Потом поймёшь, для чего. Я мемуары хочу написать. Чуть позже, когда взрослее буду. Как мы ехали по этой дороге, что видели, чему свидетелями были.

– Я помню, что ты что-то в тетрадь записывал.

– Память – такая штука, многое стирается, вот и веду дневник нашего путешествия, чтобы освежить память, если потребуется.

– Ясно. А с немцами как? Что-то больно легко у тебя всё получилось. Раз – и нашёл.

– Честно говоря, сам поражаюсь. Ситуация – как в истории: пришёл – увидел – победил. Нет, я думал, что смогу выполнить просьбу военных, но там пятьдесят на пятьдесят. Немцы по лесу ходить умеют, я это ещё у дороги заметил, когда они машину брали, но тут реально повезло. Если бы не дождь, который четыре дня назад в этих местах прошёл, влажная почва и то, что снайпер нёс груз, следы глубокие, я бы до наступления темноты их не нашёл. Так что то, что я говорил командирам там, на пляже, в большинстве было блефом, бравадой, я играл, если честно, такого рубаху-парня, которому море по колено. Тогда я не был уверен в результате. Главное – патроны было заработать за дело. А так думал: вернусь ночью ни с чем, скажу, что немцы ушли к реке, там следы теряются, вверх по течению ушли или вниз. Мол, извините, времени ими заниматься у меня нет. Ну а патроны, сказал бы, утопил в реке. Придумал бы чего-нибудь. А тут даже сам поражаюсь, всё так сложилось, на следы немцев даже дважды наткнулся и этих двух нашёл. Жаль, пристрелить их не получилось, но сдал я их майору и шепнул, кто они, чтобы шлёпнули их потом.

– Не немцы?

– Немцы мне так просто не сдались бы, что-нибудь да попробовали бы сделать. А эти… В группе вообще три немца оказалось, командир, радист и ещё один солдат, остальные – добровольцы из разных стран. Например, тот громила-пулемётчик, которого тебе ботинки подошли, – это француз какой-то там провинции, из-за которой немцы с французами на штыках. Я не уточнял. А второй поляк. Жить хотят, уроды, так что запугать их было хоть и трудно, но я смог подобрать нужные слова. Ну а дальше ты знаешь.

– А откуда они наш язык знают?

– Поляк переводчиком работал в отеле в Варшаве, француз имел русскую горничную, из любопытства изучил язык, у него вроде способности к этому. Шесть языков знает. Но я не проверял.

– Нет, всё-таки насчёт оружия. Мы пока ехали к пляжу, этот майор всё жаловался, что в его полку очень мало оружия, чуть ли не по крупицам собирают с разных складов. Думаю, плохо лишать воинов оружия.

– Вот кто все склады с мобилизационным вооружением у границы разместил, отчего немцы их целёхонькими захватили, вот тот и пусть им оружие добывает и отвечает за это, – сказал я спокойно, но с металлическими нотками в голосе. – Немцы к Москве рвутся, думаю, дойдут, и я не хочу оказаться перед ними с голой жопой. Там будет наш дом, и у меня должно быть, чем его защищать, а я буду это делать и не отступлю. Вас, может, отошлю, а сам останусь. Именно поэтому мне и нужно это оружие. Я ведь специально трофейное отбирал, которое в нашей армии не используется, а если и используется, то недолго, пока боезапас не закончится.

Дед завздыхал, а я задумался. В пути я искал любую возможность узнать, как идёт эта история. Конечно, я не знал точных дат, когда был отдан тот или иной город, когда это объявляли по радио, удалось трижды прослушать такие сообщения на улицах деревень и одного городка. И не заметил каких-либо изменений, всё как и в моём мире, и это меня тревожило и злило, а раз так, значит, и битва под Москвой будет. Естественно, меня добровольцем в ополчение не возьмут, возраст не тот, но попартизанить я смогу, вот к этому и готовился. Оружие мне реально было нужно. Так что особо я не переживал, что якобы ограбил бойцов, тем более у них я как раз ничего не брал, ну кроме патронов, но ими их и так снабжают, а у меня подобного снабжения нет. Вот и приходится придумывать разные способы законно пополнить боезапас, как я это сделал с автоматом. Совесть меня не мучила. Разве что всё чаще стал думать, что зря не попробовал пробиться к Сталину и не рассказать о будущем. Понимаю, что идея бредовая, ну кто меня стал бы слушать? Тем более особо ничего рассказать я не смог бы, кроме начала войны, не учёный и историк, а обычный бизнесмен, который умел жить и давал жить другим. Качества, скажем, не те, чтобы меня встретили с распростёртыми объятиями. Да и свобода мне была дороже. Спасти тех, кто пострадал, погиб или пропал за первые месяцы войны, да и вообще за эту войну? Я думал об этом, ещё когда лежал раненый на печи у деда, очень долго думал. Не посчитайте меня трусом, но я тогда реально испугался. А если я всё не исправлю, а история изменится и станет ещё хуже? Эту версию я знаю, и как раз она, несмотря на потери, была самой приемлемой, именно поэтому и с отправкой писем я тянул до последнего, чтобы минимизировать потери в первый год войны. Ведь я хоть и не историк, но всё же разнообразно развитая личность, и мне было известно, что в начале сорок первого года англичане чуть ли не заключили мир с немцами, там какая-то мелочь помешала. А тут хватило бы толчка от меня, как англичане вошли бы в ОСИ и было бы совместное нападение, а вот этого наши не выдержали бы, точно не выдержали. Этого и боялся, долго думал и гадал, что выбрать. Вот и решил переложить выбор на волю случая. Взял монетку и подбросил. Выпала та сторона, где информацию подавать можно, но дозированно и очень осторожно. Вот такая история. А сейчас уже сомневаться начал, что монета упала нужной стороной.

– Да-а, вот как всё повернулось, – вздохнул я.

Дед косо посмотрел на меня и тоже вздохнул. Так и ехали дальше вместе по тихому лесу. Хотя нет, уже не тихому, вдали загрохотали бомбы. Что-то бомбят. Достав карту, я провёл пальцем по линии в ту сторону и задумался.

– Хм, а кого это бомбят, тут же нет нормальных целей? Может, нашу часть какую при передвижении по дороге? Да и рано, только-только рассвело.

Кто и кого бомбил, мы так и не узнали, как двигались лесом по разным дорогам, так и шли, а тут были кругом леса. Подлянок от майора я так и не дождался, но был один случай в этот же день, когда мы покинули лагерь у Старой Руссы. Не хочу его особо описывать, в общем я лишился вальтера, того, что ППК, обзавёлся синяком на солнечном сплетении и разбитой губой. Один командир НКВД, который остановился рядом и подошёл спросить дорогу, заметив, что у меня сбоку топырится, побил и отобрал оружие, тут же прыгнул в машину и усвистал. Я даже сразу и не понял, что произошло, стою в майке, и вдали пыль от уезжающей машины. Когда смог отдышаться, конечно, бросился к телеге, да поздно. Очень быстрый и резкий оказался, скотина, бил не жалея. Я пока СВТ откапывал, тот ушёл. Не успел, до сих пор обидно. Семья в шоке от такого зрелища. Ладно, через пару дней я успокоился и перестал строить планы вырезать весь наркомат, хрен с ним, повстречаются ещё наши пути-дорожки.

Армейские посты встречались трижды за следующие четыре дня, пока мы не выехали на главную трассу до Москвы, полную беженцев. Появились переполненные рейсовые автобусы, машины, включая гражданские, всё двигалось в сторону Москвы. И мы, вернувшись к привычной скорости передвижения, километров двадцать пять – тридцать в сутки, иногда отдыхая пару дней в подходящих местах, также с каждым днём приближались к столице.

После Старой Руссы я был несколько напряжён, ожидал подлянки от армейцев. Когда первый пост засёк, практически всё снял с телеги и повозки, укрыв в кустах и проехав его, на нас даже внимания не обратили, потом несколько часов бегал в обход поста, всё перенося. Второй пост проехал с осторожностью с грузом, как-то не было желания больше всё на себе или волоком тащить, первого раза хватило. Ну а третий пост – ни я на них, ни они на меня не обратили внимания. Вот так и ехали, и чем дальше, тем меньше людей в военной форме мы видели. В последние дни так вообще ни одного, тем более, когда добрались до Твери, на пару дней остановились на окраине, пополнили припасы и ушли с основной трассы, снова двигаясь просёлочными дорогами. Все уже привыкли к такой жизни, и, когда появился указатель, что до Москвы тридцать два километра, некоторые не могли поверить, что всё, завтра прибудем на место.

Остановившись у указателя, я стал созывать всех к нему. Маринка с Ольгой на велосипеде умотали дальше, они за всё время движения от Старой Руссы почти не сходили с него, и за дорогу Маринка стала вполне опытной велосипедисткой, теперь ещё и пассажиров катала. Она нашим дозором была. Конечно, мы уже давно оторвались от немцев, не наступают нам на пятки, да и с опасных земель ушли, не требуется, если приспичило в кустики, стоять рядом и охранять с винтовкой в руках, как мы это делали раньше, а то так зевнёшь – и утащат. Повезёт, если вскрикнуть удастся. Да-да, мы сами не раз находили тела таких несчастных зарезанных и ограбленных, да и от других беженцев не меньше историй наслушались. Беда сплачивает, многие беженцы организовывались в группы и охраняли друг друга. Это помогало, число пропаж у них резко снизилось, одиночкам же не везло. А тут последние недели всё спокойно было, да, беженцев хватало, однако и ограблений стало меньше. Я не говорю, что совсем исчезли, то коня уведут, то девушка красивая пропадёт, таких по кустам надо искать, но в целом безопаснее стало. Я уже перестал обшаривать кусты на предмет неопознанных тел, мне хватило первых криков малышни, когда они впервые такое тело нашли. Не стоит их им видеть, вот всё и осматривал.

Марина с Ольгой вернулись, притормозив рядом, соскочили на землю.

– Что случилось?

– К знаку собираемся, хочу памятное фото на его фоне сделать. В семейный фотоальбом.

– Ага, мы быстро.

Обе сестрички, прислонив велосипед к борту моей телеги, умчались к повозке деда и там со всеми остальными начали прихорашиваться у небольшого зеркальца, под наше с дедом недовольство, ждать приходится. Одному Димке пофиг, бегал в догонялки вокруг телеги с лайками. Те тоже веселились не меньше. Кстати, малышню я старался почаще с телеги спускать, чтобы ходили побольше и бегали, так что игры в догонялки вокруг двигающихся телеги и повозки – обычное дело. Да я и сам часто шёл рядом с телегой.

Наконец все собрались, я настроил фотоаппарат, поставил его на футляр от гитары и, убедившись, что все попадают в объектив, нажал на кнопку и рванул к ним, где занял свободное место. Три лайки также попали в кадр, когда сработал таймер и фотоаппарат щёлкнул. Волк сидел у моих ног, остальные стояли, Шарик и ещё одна лайка в кадр не попали. Надеюсь, фото неплохое получится. Я осмотрелся и сказал Марине:

– Ты давай вперёд, как обычно поищи место для стоянки, обедать пора. И ищи рядом с водоёмом. Жарища, искупаться охота.

– Ага. Как всегда, – кивнула она.

Ольга уже ждала у велосипеда, так что обе сестрички укатили вперёд, ну а мы двинули следом. Сестрички то и дело мелькали вдали, я изредка брал бинокль, присматривая за ними. Не всегда это получалось, неровности местности и движение на дороге мешали. Отслеживал больше по привычке, но привычка нужная, мало ли что. Не хотелось совсем расслабляться на подъезде к Москве, всякое может случиться. К счастью, ничего сегодня не случилось. Сестрички нашли удобный спуск к реке. Правда, чтобы искупаться, через кусты приходилось идти, но ничего, охладились хорошо. Пообедали. Теперь забрали левее. Пересекли по мостику, не охраняемому, речку, в которой купались, и двинули вокруг Москвы. Родным мои манёвры были не совсем понятны, но я сказал, что так надо. Дело в том, что я планировал встать лагерем на окраине Москвы со стороны Мытищ. Я вроде уже говорил о своей привычке: если вставать лагерем, то чтобы между нами и немцами был населённый пункт, так и тут.

За этот день обойти столицу мы просто не успели, зато начали встречаться воинские подразделения, батарея крупнокалиберных зенитных орудий. Насчитал пять штук, что подняли стволы в небо. До вечера мы увидели ещё две батареи. Москву бомбили, причём налёт был совершён как раз в последнюю ночь пути. Завтра прибываем и встаём лагерем. Полночи в небе гудели моторы и хлопали зенитки, спать не давали. Вон как нас Москва встречает.

Тащить всех в Москву, переполненную беженцами, я пока не планировал до того момента, пока не найду жильё, привыкли жить в походном лагере, так и будем жить.

На подъезде к столице и посты появились. Нас они не досматривали, мы для них вообще как невидимки были, ну едет семья беженцев, тут таких тысячи. Так что я только порадовался такому отношению, и огорчился: так в Москву что угодно можно провезти. Нет, выборочная проверка, конечно, проводилась, но подозрительных лиц, мы же к ним, похоже, не относились. Это из-за многочисленных детей, как я понимаю.

Привычный вечерний концерт у костра был, как всегда, с одобрением встречен роднёй, его очень ждали. Можно сказать, семейные фанаты у меня были. Тем более раз в неделю я выдавал что-то новое, приводя своих в восторг. Вон малышня то и дело горланили днём мои песни, сбиваясь и начиная сначала. Да и бабушка нет-нет да что-то напевала, занимаясь делами. У неё, кстати, хороший голос.


Утром мы собрались и продолжили движение. Обошли Москву до конца и, найдя отличное место для стоянки – на опушке небольшой рощи рядом с озером, снова Маринина находка, – стали разбивать там лагерь, но не на одну ночь, а основательный, мы тут будем жить, пока я не найду жильё. Встали ближе к полудню, но в столицу я не рвался, хотя до окраинных домов было около двух километров, мы у них на виду располагались. Я натянул тент между деревьев, палатку поставил, кухню оборудовал, очаг, дед рукомойник повесил, воды в него налил. Бабушка с мамой обед начали готовить.

Пробежавшись по роще, я нашёл пару подходящих мест для схрона. Сбегав в лагерь, еле отбился от малышни, что решила меня сопровождать, углубился в рощу. Там, подойдя к выворотню, оборудовал отличный схрон для оружия и амуниции. Для золота и денег дупло нашёл. То, что я решил оставить себе, например, обе снайперские винтовки, на одно из деревьев поднял, в листве укрыл. Там же рация, ну и разная мелочёвка.

Утром после завтрака я стал собираться в город. Сколько желающих было со мной отправиться, не передать, то, что Шарик ехал, это понятно, вот насчёт остальных я задумался. Всех взять я не мог, да и вообще всем ехать не стоит, и я взял самых любопытных – Валю, Димку, Лушу и Ольгу. Мама всё о Тане вспоминала, однако я решил, что это и подождать может. Сегодня пятнадцатое августа, нам ведь не только жильё найти надо, что в переполненной столице не просто, но и документы получить, а также записаться в школу в том районе, где мы будем жить.

Малышня, пока мы ехали по окраине, так и крутили головой с открытым ртом. Я правил не торопясь, внимательно поглядывая по сторонам. Мне местные кумушки нужны, те самые справочники в юбках. Первых таких нашли у колонки, около неё поводья я и натянул.

– Здравствуйте, девушки, – поздоровался я, нисколько не смутившись, что девушкам далеко за сорок.

Три женщины стояли, что-то обсуждая, у колонки. Отстегнув флягу, я поинтересовался:

– Не позволите ли воды напиться?

– Отчего же нет, вроде не купленное, пей, – ответила самая бойкая.

Я не только во фляге воду сменил на свежую, её тут же малышня отобрала, пить хотели, но и термос, что в телеге лежал, наполнил. Потом снова флягу опустевшую долил. Всё это время общался с местными, а одна беженкой оказалась, до родственницы добралась. Те заметно удивились, что я ищу дом не на постой, а где какой продаётся, и сказали, что знают только два дома, выставленные хозяевами на продажу. Причём описали тщательно, где какой находится. Вот тут одна из аборигенок и сказала, что нужно обратиться к их участковому, мол, если какие дома хозяева желают продать, они обязаны уведомить об этом участкового, так что если и есть кто самый осведомлённый, так это он. Меня эта информация заинтересовала, я об участковых даже не думал. Правда, немного переиначил предложение. Не буду я искать одного участкового, а лучше скатаюсь прямо в районное отделение милиции и поговорю со всеми, кто будет там, кого повезёт застать. Правда, сначала посмотрим те дома, о которых сообщили кумушки.

Поблагодарив их за те сведения, что удалось добыть, я вернулся к телеге и, заняв место возницы, направился по первому адресу. Дом не понравился, не то. Потом второй, даже с телеги не слез, мимо проехал, этот сразу – нет. Изба в два окошка, да ещё покосившаяся. Меня не устраивало то, что участки не имели выхода к водоёмам, а мне нужно, чтобы можно было через огород спускаться к реке. Были тут такие участки, я видел. Так что, выяснив, где милиция, мы проехали по деревянному мосту и добрались до нужного здания.

– Из участковых на месте только трое… – задумавшись после моего вопроса, ответил дежурный по отделу. – Хотя нет, Павлов уже ушёл. Значит, двое. А зачем они тебе?

– Да мы, товарищ младший лейтенант, беженцы, дом продали, решили в Москве на окраине купить. А у кого это лучше узнать, как не у участковых.

– Это ты правильно решил к ним обратиться, – серьёзно кивнул лейтенант. – А какой дом тебя интересует? Например, рядом с домом, где я квартирую, продаётся изба. Хозяин-старик умер, вот дочь и выставила на продажу. Вроде ничего такой домик. Я сам городской, в деревенских избах мало понимаю, а так на вид он справный.

– Да тут дело в том, что мне ещё участок у воды нужен, чтобы к реке можно было спуститься прямо через участок, по огороду, например. Всю жизнь в лесах прожил, вблизи водоёмов нет, а тут хочется, чтобы своё было.

– А-а-а… – задумчиво протянул дежурный. – Тогда тебе те участковые, что на месте работают, не помогут. Ну-ка…

Лейтенант достал из ящика стола рулон с картой и развернул её, это был район, который контролировало данное отделение милиции. Крупный, кстати, район.

– Точно, у них на участках выходов к рекам нет, озёра и пруды, я так понимаю, тебе не интересны. А река у нас проходит через участки… ага, старшего лейтенанта Павлова, это который только что ушёл, и старшины Игнатьева. Если что есть, они подберут, помогут. Да, Павлов собирался на наш колхозный рынок зайти, он тут недалеко, там ряды с навесами. Если увидишь – он в форме, высокий, с усами, как у Чапаева, – не спутаешь. И держи адреса, где оба живут. Там местные подскажут.

– Спасибо, товарищ младший лейтенант. Когда я обустроюсь, вы тоже, если потребуется, обращайтесь ко мне за помощью. Чем смогу – помогу.

– А что, есть чем? – заинтересовался тот.

Я – охотник и следопыт. Очень неплохой. У нас в районе сотрудники милиции меня и моего отца-лесника не раз привлекали для розыска бандитов. Даже участвовал в поисках немецких лётчиков, сбитых над нами. Из пятерых одного нашёл по следам. Остальные далеко выбросились, шансов найти не было. А до этого в перестрелке с бандитами был серьёзно ранен, пулю из плеча вынимали. Бандиты кассу взяли в леспромхозе. Я тогда на охоте был, с винтовкой, на выстрелы прибежал и прикрыл нашего раненого участкового. Мы с ним на пару пятерых положили, а один ушёл. Меня тогда грамотой наградили со свистком. Потом, ещё когда по дороге смерти шли…

– Что за дорога смерти? – заинтересовался лейтенант.

К нам подошёл сержант, видимо, дежурной смены, и с любопытством стал слушать.

– Так беженцы назвали дороги, где они шли под постоянными бомбёжками и расстрелами с воздуха, ну нападений из засады. Бандиты там много награбили. В первое время очень много людей пропадало, когда с дороги сходили в одиночку, на ночь или там в кустики. Их находили убитыми, женщин часто изнасилованными, ну и ограбленными, конечно. Потом уже привыкли идти вместе, охраняя друг друга. Но там не сотни, там тысячи людей на обочине мёртвыми лежать оставались, так что дорога смерти, правильно её назвали. На ней и мне с немцами повстречаться приходилось, постреляли, а я стрелок хороший. Ну и с бандитами. За них мне благодарственные справки выдали, но они не со мной, в лагере у мамы остались. Она их хранит.

– Так у тебя оружие есть?

– У меня отец лесник, у него четыре единицы, мы всё вывезли. Это оружие и спасло нам жизнь, честно говоря.

– А документы на них есть?

– Знал, что спросите, поэтому взял. Вот разрешение на отца, вот на меня из лесничества.

– Ну, твоя справка – это филькина грамота, а так… Да, оружие вы можете возить и хранить. В принципе документы в порядке. Только потом, когда заселитесь, не забудь оформить их.

– Это обязательно, – кивнул я, забирая бумаги и пряча их в планшет, что висел на боку.

– Немецкий? – кивнул на него сержант.

– Да, трофейный, с немецкого унтера-мотоциклиста снял, застрелил и снял. Удобно.

– Расскажи, – чуть подался вперёд лейтенант.

Глянув в окно, там мои у телеги скучали, ожидая, я кивнул, тем более мне тут жить, нужно налаживать хорошие отношения с представителями власти, в будущем может пригодиться. Так что я описал в подробностях, как мотоциклистов смог положить, потом не удержался и об экипаже бронетранспортёра рассказал. В общем, сумел их расположить к себе, уже смотрели на меня не как на мальчишку. И мы распрощались.

Устроившись на телеге и пересчитав, все ли мои на месте, я стегнул поводьями по крупам обеих лошадей и покатил к рынку, где он находится, мне хорошо описали. Павлова там не нашёл, видимо, уже ушёл, так что купил немного продовольствия, большие объёмы ни к чему, восполнил то, что закончилось, и покатил по первому адресу. Ближайший был Игнатьев. Старшины дома не оказалось, обходил свой участок, я решил было двинуть к Павлову, как Димка усмотрел на параллельной улице сотрудника милиции, что там разговаривал с двумя женщинами. Свернул к ним и попал в точку. Это и оказался старшина Игнатьев.

К сожалению, ничем помочь он мне не смог. Действительно, подходящие под моё описание дома были на его участке, но ни один не продавался. Но он записал мои данные и где мы встали лагерем, рощу ту он знал, мол, если что появится подходящее, весточку пришлёт. И мы направились к Павлову. Тот оказался дома, повезло застать, он это сам признал. Вышел к нам, подъехавшим к воротам, по зову своей младшей дочери, босой, в тёмно-синих галифе и белой нательной рубахе.

– Дом с участком, выходящим к реке? – задумчиво пробормотал участковый, явно прикидывая варианты. К нему уже не раз обращались беженцы насчёт постоя, подбирал. – А ты знаешь, Александр, есть такой дом. У меня на участке проживает главный инженер завода, а он эвакуируется, оборудование вывозят, соответственно, и рабочих с руководством тоже. Не знаю, куда едут, но дом продаёт. Только дорого, но это единственный дом с участком, подходящий под твоё описание. Кстати, у них там даже пирс есть и своя лодка вёсельная. Ещё, кажется, лодочный сарай, но не уверен, хозяин планировал снести его, старый, покосился, и новый поставить, а сделал или нет, извини, не уточнял. Думаю, нет, война всё же. Не до того.

– Вроде неплохое предложение, да и единственное. Стоит хотя бы посмотреть.

– Тут ещё кое-что, – подумав, сказал участковый. – Дом не простой, а двухквартирный, на две семьи. Вход по бокам. Деревянный, на каменном фундаменте, под железной крышей, даже водопровод имеется на половине инженера.

– А какая проблема?

– Проблема в том, что семья у инженера большая, четверо детей, да ещё сестра с ними проживает с ребёнком, вот он и хотел расширить жилплощадь. У него это получилось, ещё осенью прошлого года старушка, что жила в соседней квартире, преставилась, и он выкупил в рассрочку вторую квартиру. Продаёт сейчас обе, поэтому и цена такая высокая, но желающих её взять нет.

– Тут как получится договориться.

Честно говоря, я был заинтересован, даже очень. План сразу сложился у меня в голове. Да что думать: двухквартирный дом идеально подходил для моих планов. В одной половине бабушку с дедом пропишу, на них и оформлю квартиру, а в инженерной мы будем жить. Всё на маму оформлю. Кстати, а что тут с документами? Задав этот вопрос, узнал у участкового, что получить можно, сложно немного, муторно, но можно. Вот и дал описание этой процедуры. Видимо, немало беженцев, что осели на его участке, имели схожие проблемы, и тот помогал их решать, так что знал, что говорить и что делать. Смогут получить документы не только мама, но и дед с бабушкой.

Я воспылал желанием сразу осмотреть дом и узнал адрес. По словам участкового, дом дореволюционной постройки, вполне крепкий. Сам участковый не мог меня сопроводить, есть пара срочных дел, но как проехать, описал подробно. Мы доехали до паромной переправы. Тут моста не было, а река за двести метров шириной, так что на пароме перевозили за определённую цену. Если проходило какое судно, канат погружали в воду. Отработанная процедура. Оплатив переезд на другой берег, я за узду завёл коней и телегу на паром. Когда народу набралось достаточно, паромщица, крупная женщина, стала крутить барабан, и паром пополз к противоположному берегу, где был деревянный пирс. Малышня столпилась у борта, глядя на урчащую воду. Я приглядывал за ними, чтобы в воду не упали, малые они такие, глаз да глаз нужен.

Немного удивляло, что так нарезали участки, что у Павлова ещё были земли за рекой, граничащие с районом соседнего райотдела, но тот, похоже, не видел в этом проблемы, неудобства были, но небольшие. Перебравшись на другой берег, мы снова заняли места в телеге и покатили дальше. Как доехали до перекрёстка, свернули влево и двинули по улочке, рассматривая дома. Нужный я приметил сразу, всё как и описал участковый, даже четыре печные трубы сходились по описанию. По две печи в каждой квартире – отопительная и кухонная. Всё верно.

Подкатив к палисаднику, в котором росла сирень, я накинул поводья на штакетник и завязал, после чего, велев малышне ждать, постучал в ворота. Те, что справа от дома, именно с этой стороны и проживал инженер. Тут же в песочнице играли две девочки-близняшки лет шести, мои сразу к ним присоединились, и началось общение, быстро они друзей и подружек находят! Только Валя осталась у телеги, она себя взрослой считала, чтобы с малыми общаться, десять лет всё же. Кликнув одну из близняшек, а то на стук никто не выходил, попросил позвать отца. Его дома не оказалось, на работе, но это и понятно, зато мама была дома, она и вышла.

Женщине было лет тридцать пять. Сперва она на меня настороженно смотрела, но, узнав, что информацию о продаже я от участкового получил, кивнула и пригласила осмотреть дом и участок, поинтересовавшись, почему я один и где родители.

– Отца в армию призвали. Мама со мной, мы на окраине остановились, у нас братик недавно родился.

С хозяйкой мы прошли по участку. Раньше огород разделял забор, но его не так давно убрали, следы от столбов остались, теперь это был общий огород, хозяева обеих квартир-то теперь одни. Грядки ухоженные, на склоне ряды картошки, потом хозяйственные пристройки. Бывшую конюшню хозяин дома превратил в гараж, он там служебную машину держал, когда водителя не использовал, сейчас её не было, но снова превратить гараж в конюшню не сложно. Дом стоял на холме, метрах в пятнадцати над рекой. Рядом – беседка со столиком, удобно в ней по вечерам пить чай и поглядывать на реку, а вид действительно открывается великолепный. Мы спустились по тропке к воде, туда даже из камня ступеньки были сделаны с перилами. С обеих сторон обустроенного песочного пляжика до самой кромки воды доходил забор с соседями. Было видно, что инженер вложил душу в хозяйство. Лодки и лодочного сарая у крепких мостков не было. Сарай снесли, чтобы новый поставить, да не успели из-за войны, а лодку хозяин продал, когда задумались о переезде. И привлекла взгляд новенькая баня из липы, инженер даже электричество внутрь провёл.

Пока мы ходили с хозяйкой, всё осматривая, все малые также ходили по участку. Обе близняшки, дочки хозяев, водили за собой моих брата и сестриц, деловито и важно рассказывая, где что находится, но если хозяйка показывала мне дом и участок, то близняшки – где у них места для игр, где хорошие тайники можно сделать, на каких кустах вкусные ягоды или яблоки, а на каких нет, хвастались песком на берегу, который их отец сам носил вёдрами. В общем, у них были свои интересы. Валя сперва пометалась, к какому экскурсоводу присоединиться, но в результате выбрала нас, с нами ходила.

Потом мы направились в дом. Я осмотрел обе квартиры. В инженерной половине было три спальни, общий зал и кухня, удобства у обеих квартир снаружи, скворечники. На кухне – раковина, действительно есть водопровод. Также имелись газовая плита и баллон. Во второй квартире ничего подобного не было, воду от колонки носили в вёдрах, готовили в печи. Тут тоже в печи можно, если газа нет. Да и, думаю, газом пользовались, чтобы дрова экономить летом, а зимой печь так и так топили, так что в ней можно готовкой заниматься.

Как раз когда я осматривал газовую плиту и слушал объяснения хозяюшки, к нам подошёл участковый. Сперва Шарик гавкнул, потом дворовый пёс хозяев лай поднял. И мы с хозяйкой выглянули в окно.

– Иду мимо, вижу знакомую телегу. Осматриваешь ещё? – обратился Павлов ко мне, поздоровавшись с хозяйкой.

– Да, почти два часа уже. Малые вон, давно купаются внизу, а я всё обследую.

– Ну как? – спросил участковый.

Хозяйка отошла в сторону и убавила громкость репродуктора, по которому после очередных неутешительных новостей какой-то ансамбль выступал.

– Нравится. Я бы взял, если о цене сговоримся, но сначала маму и бабушку с дедушкой привезти сюда надо, чтобы тоже посмотрели. Думаю, деда с бабушкой поселить во второй небольшой квартире, а самим здесь устроиться.

– Если всё удастся, предупреди меня, помогу с оформлением.

– Хорошо, спасибо большое.

Участковый ушёл, а я, закончив осмотр, спросил о цене. Но без хозяина женщина отказалась говорить об этом, а он будет только вечером. Я кивнул, сказал, что тогда часам к восьми привезу всю семью, чтобы и они поглядели дом и участок, вот и поторгуемся. Подобной находкой я был доволен, мы дом купим, деньги есть, только попрошу хозяев цену снизить, а то уж больно задрали, чтобы вопросов к нам не было, откуда такие средства.

Кликнув своих, подождал, пока они обсохнут, и мы вышли на улицу. Шарик дремал в тени под телегой, лошади тоже отдыхали. Я подтянул ослабленные уздечки, и мы вернулись к парому, там встретили участкового и подбросили его до дому. Время к трём подходило, когда мы вернулись в лагерь. Наши уже волновались: обещали к обеду быть, а всё нет и нет. Так что вздохнули с облегчением и порадовались, что повезло в первый же день найти подходящее жильё, да ещё какое! Это удача.

Обедая, мы очень красочно описали продающийся дом. Малым особенно понравился вид сверху на Москву-реку и на противоположный берег, а уж пляж вообще в восторг привёл. Часов в семь отправимся, чтобы к оговорённому сроку быть, однако нужно решить, кто останется в лагере. Те малые, кто дом видел, точно остаются, ну а из взрослых решили, что бабушка присмотрит тут за всем. Все, кроме деда, что сидел рядом со мной и попивал крутой чай, сразу же озаботились одеждой, зарылись в корзинах и мешках, доставая выходную и осматривая её, в прядке или нет. Пока они готовились, я даже подремать успел. Потом достал нужное количество наличности и убрал в свой планшет, приготовил также бумагу и карандаш для расписки на случай покупки дома, хозяин будет писать, что аванс получили или полную сумму, как сговоримся.

Вечером к парому оказалась длинная очередь. Однако ничего, успели ко времени, и хозяин был уже дома. Пока остальные осматривали дом и участок, мы сразу вступили в яростную торговлю. Дед только крякнул, когда услышал сумму за всё. Причём хозяин, степенный усатый мужчина лет сорока пяти, всё с дедом пытался торговлю вести, так что приходись его поправлять – на эту тему со мной нужно общаться. Как бы то ни было, но мы ударили с ним по рукам. Запросил инженер сразу всю сумму, – как знал, взял. Сбить мне удалось не так и много, процентов пять, так что я был для виду печален. Дед под конец торговли тоже присоединился к нам, но даже с его помощью нам не удалось снизить цену, инженер знал, что продаёт и сколько всё это стоит. Причём мне ещё удалось договориться, что тот подключит свои связи, и оформление дома и получение документов, то есть трёх паспортов, ускорится.

Инженер был заметно доволен: завод только начал демонтаж оборудования, а ему уже нужно уезжать на место, чтобы там фактически отстраивать завод заново. Уезжали они навсегда в Куйбышев, решили там два дома купить, себе и сестре. Вот такие дела. Расписку я убрал в планшет, и мы в наступающей темноте поехали обратно в лагерь. Были мы немного возбуждённые, ещё бы, такое событие, дом покупаем, однако отошли за время поездки. Бабушка не спала, нас ждала. В лагере всё спокойно, лошади из повозки деда рядом пасутся. На завтра много дел, включая посещение паспортного стола, уже можно заявления писать, ну и оформляться начнём. Ещё участкового в курс дела поставить нужно. Сам инженер обещал освободить жилплощадь в течение недели, нам не трудно это время прожить в лагере. Тем более почти всю мебель он оставлял, не видел смысла везти в другой город, всё на месте можно приобрести. Это нас тоже устраивало. За эту неделю всё оформим, ну и документы взрослые получат. Так сказать проведём легализацию.


Утром, после завтрака, оставив за старшую в лагере Марину, мы покатили в город. Кроме бабушки, мамы и деда с нами был только Кира. Заехали к участковому, но его не было. Через жену передали, что дом мы покупаем. Добравшись до райотдела милиции, я дождался, когда мама, дед и бабушка напишут заявления на получение паспортов. Мама писала и за бабушку, главное, чтобы та присутствовала и поставила роспись в виде крестика. Женщина, что принимала заявления, сказала, что всё будет готово в течение недели, тогда можно будет забрать паспорта. Прописку в жилконторе оформят.

Потом мы поехали в эту жилконтору, где к назначенному времени нас должен был ждать инженер, продавец. Мы даже раньше оказались там, тот чуть позже подъехал на служебной машине с водителем. С его прибытием всё быстро решилось. Местные работники всё обещали сделать за два дня. И служебный телефон отключат.

Вернулись мы в лагерь довольные результатами поездки. Малышня на берегу озера под присмотром Луши, Марина и Валя суетятся по хозяйству.

Пока я поил лошадей, остальные спорили, кто со мной едет к Тане. Сегодня воскресенье, надеюсь застать её в общежитии. После долгих споров и слёз решили, что в лагере останутся взрослые с Кирюхой и Наташей, остальные едут все. По просьбе мамы я собирался привезти Таню сюда, в лагерь, чтобы она с нами побыла. После обеда мы погрузились в кузов телеги и снова покатили в город. Ехали долго. У Танькиной общаги оставив всех в телеге, я прошёл к вахтёрше на входе. Танька была у себя. Вахтёрша, узнав, что я её брат, пропустила без разговоров. Да и помнила она меня, когда я в начале лета здесь суетился, помогал старшей сестре с оформлением и обживанием.

Поднявшись на второй этаж, я постучал. Открыла не Таня, незнакомая девушка. Видимо, соседка, вселившаяся после моего отъезда. Ничё так, симпатичная, рыженькая.

– Тебе кого? – спросила она, удивлённо меня рассматривая.

– Сашка?! – услышал я радостный возглас: сестрица, оказалось, на кухне была и сейчас возвращалась со сковородой в руках. На чугунную ручку была намотана тряпка, чтобы не обжечься. Эту сковороду я помнил, всё же сам покупал.

– Смотри не урони, – предостерёг я.

Таня передала сковороду рыженькой и тут же облапала меня. Потом затащила в комнату, а то на шум стали выглядывать соседи.

– На троих накрывай, – велела сестрёнка соседке.

– Я не буду, только недавно плотно поел, – улыбнулся я и достал из планшета шоколадку. – Трофейная, немецкая. Это вам к чаю. А это пачка галет, тоже трофейные.

– Откуда? – спросила Таня, изучая подарки.

– От немцев вестимо, повстречались с десятком на одной дорожке. Постреляли немного. В результате они в земле, а я тут. А это я в ранцах нашёл. Кстати, у меня и ранцы с собой, если хочешь, подарю. Валька с Лушей себе уже взяли, как портфели школьные будут. Димка один забрал, вещи там хранит.

– Так ты не один?

– Конечно нет, со всеми. Только отец в армии. Он тебе не писал? – с надеждой спросил я: после того, как его призвали, ни слуху ни духу о нём, а тут хоть какой-то шанс узнать.

– Два письма пришло, – закивала сестра и, достав из тумбочки солдатские треугольники, протянула их мне. – Так где наши?

– Дед с бабушкой, мама, Наташка и младший брат, кстати, у тебя ещё один братик появился, в лагере у города, остальные здесь, внизу у телеги.

– Что ж ты сразу не сказал?! – возмущённо взвизгнула Таня, и только её видели, лишь дверь хлопнула.

Чтобы не мешать любопытной соседке завтракать, я отсел на кровать сестры и стал читать письма отца. Я за него действительно тревожился. В первом письме он сообщал, что находится в учебном полку, проходит обучение перед распределением. Значит, перед приходом немцев к нашему району его увезли достаточно далеко, и он не попал в окружение. Отец тоже тревожился о нас. Второе письмо Таня получила буквально неделю назад. Теперь есть номер полевой почты отца, можно писать. Писал, что воюет, всё нормально, живой. Получил должность ротного старшины в одной из рот мотострелковой дивизии.

Я как раз дочитал, когда в комнату ввалилась толпа. Малые поздоровались с соседкой и тут же расселись на кровати, с любопытством осматриваясь. Заметили, вернее, унюхали яичницу и насторожились, как перед добычей. В общем, Тане ничего не осталось, всё съели брат с сёстрами, те ещё проглоты. Марина забрала у меня письма и стала не менее жадно читать, ей тоже хотелось узнать, что с отцом. Почти час мы сидели, вываливая друг на друга ворох новостей, малые взахлёб рассказали, как я убил немцев на их глазах и как стрелял в самолёты и те падали. О покупке дома тоже рассказали, как он им понравился. Но не дом описывали, а пляж. Кто о чём.

– Ты собирайся, – сказал я сестре, убирая письма отца в планшет – маме дам почитать. – К нам скатаемся, мама ждёт, а вечером я тебя обратно привезу, чтобы завтра на уроки не опоздала.

– Я быстро.

Нас с Димкой тут же выставили в коридор, и вскоре мы все вместе спустились к телеге, у которой бдил Шарик.

Пока мы катили по улицам города, я более подробно расспрашивал Таню о её жизни, всё же почти три месяца не виделись. Ей, оказалось, и рассказывать особо нечего. Так и работает санитаркой, только больница стала госпиталем. Смена в следующую ночь. В свободное время знакомилась с городом. Когда начались уроки, узнала, в какую группу её определили. Тяжело, отдыхает только в воскресенье, но она уже стала привыкать.

В ответ сестрица попросила рассказать, как у нас прошло путешествие. Пришлось обдумывать каждую фразу, чтобы лишнего не сказать, но не сильно получилось с теми шестью детекторами лжи, что сидели в телеге, болтая ногами и активно грея уши. Уж они-то дополняли мой рассказ подробностями, ловя на неточностях. Таня ахала, охала и качала в огорчении головой, переживая всё, что нам досталось.

Правил я так, чтобы заехать к нашему будущему, да что будущему, уже нашему дому. Хотел показать его старшей сестре, тем более крюк небольшой, фактически по пути. Заходить не стали, поздоровались с близняшками, которые снова возились у двора, и покатили дальше, нас в лагере ждали. Паром привёл Таню в восторг, жаль, его из беседки не видно, тут у реки излучина была, поворот, так что наш огород и дом с парома также было не видно.

Через полчаса мы были в лагере. Столько восторгов, радости и слёз было! Таню от мамы и Киры, свёрток с которым сунули ей в руки, было не оторвать. Мы с Димкой отошли в сторону, эти эмоции – чисто женское дело. Деда не было, узнав, что он на лугу косит, мы с братом отправились туда.

– Ничего себе, он тут что, всё время косил, пока мы за Таней ездили? – удивился я, обозревая размеры скошенной площади.

Чуть дальше уже было скошено и стояли снопы. Это кто-то из Москвы, кто недалеко жил, запасал сено на зиму. Туда мы не лезли, чужое.

Мы дошли до деда, который нас уже приметил и срезанным пучком травы оттирал лезвие.

– Привезли?

– Да, в лагере.

– Пойду поздороваюсь, – кивнул тот.

– Дед, ты уже запасы на зиму заготавливаешь?

– Конечно, нужно уже сейчас озаботиться, и так уже опоздали. Я сеновал на нашей половине смотрел, хороший, сухой, много вместит. Прошлые хозяева коз держали.

– Ага, только ты имей в виду, что у нас, скорее всего, лошадей с повозкой реквизируют в армию. Хорошо, если хоть одного коня удастся оставить и телегу, она полегче. А могут и всё забрать. И, кстати, насчёт коз. В скотнике вашем будем именно коз держать, чуть позже купим, чтобы для малых молоко было.

– А продналог? С птицей мы уже договорились с хозяевами, кур и трёх гусей они нам оставляют, только пса дворового и кошку забирают.

– Ты удивишься, дед, но в Москве продналога нет, он только в деревнях и сёлах. Я поэтому именно в Москве дом искал, а не в одной из ближайших деревень. То есть это одна из причин.

– Хм, хорошая новость. Ладно, я пойду с Таней поздороваюсь.

– Давай.

Димка убежал с дедом, а я, взяв у деда косу, стал размеренно работать, и скошенная луговая трава аккуратными стопками ложилась на землю. Наверное, час без перерыва косил, целая просека за мной осталась, а косить я умел, когда заметил, что из-за рощи выезжает мотоцикл, и рассмотрел в люльке Димку. Управлял мотоциклом милиционер, не знаю его, а вот за ним пассажиром сидел уже знакомый сержант из дежурной смены, вчера, помнится, познакомились, когда участковых искал, чтобы подсказку на дом дали. Фамилию тот не говорил, но лейтенант, к нему обращаясь, Валерой называл. Мотоцикл подкатил ко мне, когда я тоже пучком травы лезвие вытирал, заодно попробовал его на остроту. Править надо, затупилось уже, а наждак дед в кармане унёс. Кстати, как раз и он появился, пройдя рощу насквозь, с граблями в руках, чтобы собрать траву, но не в снопы, не высохла ещё, а в ряды.

– Сашка, это к тебе! – крикнул братишка, когда мотоцикл остановился.

– Да я уже понял. Что случилось, товарищ сержант?

– Помочь не передумал?

– Сам предлагал, – пожал я плечами.

– Вот и добре, дело есть, очень важное и срочное.

– В чём помощь нужна? Это для уточнения, что с собой брать нужно.


– Банда. Уйти смогла, запутав следы. По реке ушли, оцепили район, мы тоже участвовали, прочесали, как воду канули. Выяснить надо, куда ушли.

– А, ну это до лагеря нужно прокатиться, кое-что взять требуется. Димка, вылазь, устроился.

– Я с вами до наших доеду, можно? – просительно заныл тот.

– Можно, – улыбнулся я.

Отдав деду косу и сообщив, что лезвие нужно отбить и заточить, устроился на крыле в коляске, чтобы Димку не придавить, и так мы доехали до лагеря. Там малышня окружила мотоцикл, чирикая о своём и задавая множество вопросов. Мы-то уже привычные, а вот оба милиционера оказались слегка дезориентированы, в прошлый раз, видимо, те этого избежали, а сейчас растерялись, особенно когда шквал вопросов сыплется со всех сторон. Успокоив маму, мол, попросили помочь как следопыта, я забрал свою винтовку, котомку, перекинув лямку через голову, ссыпал в карманы немного патронов и, подбежав к мотоциклу, забрался в люльку, поставив винтовку прикладом на дно между ног.

– Едем.

Водитель сразу запустил мотор, и мы покатили, но не к городу, а по окраине в объезд, пересекли реку на паромной переправе и через полчаса были на месте. Километров на десять от города уехали. Военных тут хватало, при нас как раз грузилась в транспортные машины рота НКВД, но мы проехали мимо и остановились у полуторки и фаэтона, того, что с откидным верхом, ГАЗ-ААА который. Около него стояли сотрудники милиции в количестве двух десятков голов, уже знакомый младший лейтенант – дежурный и незнакомый капитан, как я понял, начальник райотдела. Покинув машину, я поздоровался за руку с обоими.

– Так это и есть следопыт? – капитан удивлённо посмотрел на лейтенанта.

– Говорит так, мы не проверяли. Сейчас и узнаем, сбрехал или нет.

– Увидите, – спокойно сказал я. – Где бандиты проходили? Мне нужно их следы изучить, понять, что они собой представляют. И ещё, они по реке от вас оторвались? А вот это не типично, бандиты так не поступают, в случае опасности в рассыпную бросаются, а тут, как я понял, вместе шли.

– Приходилось встречаться с бандитами?

– И не раз, всегда битыми они оказывались, – задумчиво ответил я, на что капитан задумался, переваривая сказанное мной.

Лейтенант указал, где те проходили, но остался на месте, чтобы ещё больше следы не затоптать. Я пробежался, тут изрядно походили наши, следы характерные. Но всё же разобрать след семерых человек, что спустились к кромке воды, разулись и ушли в реку, видимо двигаясь у берега и таким образом сбрасывая хвост, смог. Задумчиво поглядывая в сторону грузовиков с бойцами НКВД, они стояли на месте, вернулся к милиционерам. Те не уезжали, а у одной из машин стояла группа командиров, что за нами с интересом следила, я даже сказал бы – откровенно пристально наблюдала.

– Товарищ капитан, какая Ламумба вам сказала, что тут бандиты проходили?

– А что не так? – не понял тот. – Налетели на магазин, продавщицу расстреляли, двух покупателей, а потом двух прохожих и ушли. Собаки довели до реки и чихать начали. Видимо, что-то подсыпали, чтобы запах отбить. Бойцы НКВД прошли по пять километров вниз по реке и вверх, никаких следов.

– Ясно. Тут всё не так. Такие следы я уже видел. Это следы подошв от десантных полуботинок на шнуровке, и используют их немцы. Тут было семь диверсантов, возможно, некоторые в гражданке. Честно скажу, мне с ними встречаться уже приходилось, тогда повезло, взять часть удалось, остальных побить, но волчары они тёртые, элита. Как-то не хотелось бы снова с ними пересекаться. Раз на раз, как говорится, не приходится.

– Боишься?

– Боюсь, – честно признался я. – Но не за себя, а за своих, у меня семья большая. Поэтому договоримся так: я выведу вас на немцев, укажу, где они, а дальше сами. Я вперёд не полезу, но прикрою со спины, всё же стрелок.

– Вот за то, что не отказываешься помочь, спасибо, – обрадовался капитан.

Видимо, начальство серьёзно накрутило его на результат, правда, улыбка начала сползать: немцы, да ещё диверсанты – это не бандиты, так что он задумчиво посмотрел в сторону бойцов нужного ведомства. Это их специализация. Тут его лицо просветлело, диверсанты – это действительно работа НКВД, соответственно, можно взвалить всё на их плечи и доложить начальству, что диверсантами РККМ теперь не занимается, мол, есть кому, забрали у них это дело с налётом на магазин. Очень эмоциональным оказался капитан, было интересно следить за сменой выражений на его лице. Он заметил, что я за ним наблюдаю, и спросил:

– Ты уверен, что сможешь найти немцев?

– Будет трудно, но я постараюсь. Кстати, в реку они не заходили. Они вас облапошили. Дошли до берега, сняли обувь, чтобы отпечатки босых ног остались. Посыпали спецсредством – сбить нюх собак – и по своим следам вернулись на дорогу, двигаясь задом. На дороге надо смотреть, но сейчас это бесполезно, всё шинами раскатали и затоптали, так что нужно пройтись, чтобы найти, куда они ушли. Это не быстрое дело. Но если встану на след, догоним. У них фора в час, как я понимаю?

– Примерно столько.

– До вечера не догоним. Я сейчас определю, в какую сторону они ушли, вроде сбили вас со следа, могут и не петлять, и на машинах обгоним их. Так быстрее будет.

– Хорошо. Томин, давай с нашим следопытом, при нём будешь.

– Есть, – козырнул сержант, что меня привёз.

Капитан с лейтенантом заторопились к командирам из ведомства Берии, а мы, далеко обогнав их и пробежав между двух ЗИСов с бойцами НКВД, вышли на дорогу. Тут я велел сержанту не мешать и стал внимательно осматривать обочину. Когда нашёл следы, капитан успел пообщаться с коллегами из будущей конторы, они все направлялись к нам, судя по недовольному лицу милиционера, слезть с этого дела у него не получилось, наверное, для количества оставили или в оцепление.

– Есть что сообщить? – с ходу поинтересовался подошедший командир.

Посмотрев на его петлицы, я сказал:

– Не вы меня пригласили, товарищ старший лейтенант госбезопасности, не вам и докладывать буду. Товарищ капитан, сообщаю, что следы немецкой диверсионной группы обнаружил. Они в сторону того высаженного ельника ушли. Но их там точно нет, птицы вон на ветках сидят, значит, уже давно ушли, птицы там сидели, ещё когда меня привезли, я это точно помню. Для скорости преследования предлагаю на машинах объехать ельник, и там, когда вычислю, куда немцы двинули дальше, по карте определим их основное направление. Не думаю, что они тут петляли, им нужно было как можно дальше уйти. У немцев нет раненых и больных, все полные сил и с каждым мгновением всё дальше и дальше от нас уходят. У четверых, похоже, груз, они тяжелее остальных. У меня пока всё. – Закончив доклад, я сделал движения рукой, что, мол, теперь и сотрудникам НКВД всё можно передать, всё же капитан тут был в роли подчинённого. Все это движение заметили.

– Не любишь органы? – прямо спросил старлей.

Терпеть не могу, – честно ответил я, глядя ему в глаза. – С тех пор как месяц назад под Старой Руссой лейтенант-козёл из вашего ведомства отобрал у меня «Вальтер-ППК», взятый мной трофеем у лично захваченного в плен немецкого лётчика-истребителя, на наших глазах расстреливающего беженцев с неба и сбитого в тот момент. Он его в качестве второго дополнительного оружия носил. Так вот что я вам скажу: пока не вернёте, согласен и на точно такое же оружие, причём вместе со специальной оперативной кобурой для скрытого ношения, какая у меня была, разговаривать нам не о чем. Вернёте – снова друзьями станем… Ну что, товарищ капитан, едем?

– Да, грузимся, – ответил тот, уловив кивок старлея, что смотрел на меня уже без настороженности, скорее с лёгкой насмешкой.

Поехал я, естественно, с милиционерами, соответственно, на головной машине. Когда начали тихо объезжать ельник, я встал на подножку грузовика и внимательно осматривал обочину. Трижды просил остановиться, но всё не то, не наши беглецы. А вот в четвёртый раз они, наши следы.

– Нашёл! – крикнул я, соскакивая с машины и осматривая следы. Когда подошли командиры, то спросил у капитана: – Карта есть?

У того не оказалось, но была в планшетке у старлея, и он её протянул мне, но я не взял, я принципиальный, ППК мне до сих пор было жалко. Догадавшись, тот отдал её капитану, а тот уже мне.

– Ага. – Быстро пробежавшись по карте, я достал карандаш из котомки и поставил точку. – Здесь их надо ждать.

– Почему здесь? – поинтересовался старлей.

Хотелось бы, чтобы капитан повторил, всё же я ему помогаю, но ладно, это всё ребячество, так что ответил:

– Не знаю почему, но они задержались в ельнике. Наверное, за вами наблюдали со стороны. Следу минут тридцать, трава примятая, только поднимается. Следы так же семерых. А вообще странно, чего они днём, никого не боясь, так спокойно перемещаются, тут же наших войск полно. Да и этот налёт на магазин странный. Известно, что взяли?

– Касса разбита, деньги исчезли, – задумался старлей, и лицо его прояснилось. – Продовольствие?

– Да, похоже. А это значит, они тут давно, если все запасы подъели. Не удивлюсь, если у вас в последнее время не обнаруженная радиостанция в окрестностях часто в эфир выходит.

– Не часто, но есть. Что-то ты больно много знаешь для своего возраста.

– Общался много с нужными людьми. Учили, включая бойца осназа из вашего наркомата. Отличный парень был, умер при мне. Я с ним познакомился в госпитале. Со многими, кто там был, общался, много что слышал. Я гитарист, играл им, и общались мы. Жалко до слёз, хорошие мужики.

Насторожённость снова начала исчезать из глаз старлея, но он всё же спросил:

– А в госпитале что делал?

– Да у меня на дороге мать надумала рожать, хорошо, госпиталь этот рядом был. Пока стояли лагерем рядом с ним, я брал гитару и играл раненым.

– Ясно. Кто родился?

– Брат, Кириллом назвали в честь брата отца. Отец воюет, ротный старшина в мотострелках.

– Понятно. Едем.

– По машинам! – крикнул один из сержантов.

И чего орал? Приказа покинуть машины у бойцов не было, только командиры к нам подошли, а остальные так и сидели в кузовах. Мы двинули дальше, нужно по полевым дорогам так проехать, чтобы успеть перерезать путь немцам. Один из водителей, который перевозил милиционеров, окрестности знал отлично и возглавил колонну из десятка грузовиков и двух легковушек.

Мы не успели совсем чуть-чуть. Я ехал в передовой машине, в кузове, поглядывая по сторонам, поэтому сразу заметил, что следующий за нами ЗИС свернул с дороги, там что-то углядели, пулемётчик поставил своё оружие на сошки на кабину и сразу открыл огонь. Наша машина затормозила, и я увидел метрах в четырёхстах у кустарника цепочку людей, как раз семеро. Шестеро успело нырнуть в овраг, а вот седьмого, замыкающего, боец НКВД явно зацепил. Точно он, так как один стрелял. Легковушки объезжали ЗИС, грузовики встали, и их кузовы по команде стали покидать бойцы. Из нашей машины тоже посыпались на землю милиционеры, так что пришлось последовать за ними.

– Здесь оставайся, дальше мы сами! – крикнул пробегавший мимо старлей.

– Вы что, преследовать собрались? – удивившись, спросил я у капитана, он как раз никуда не торопился, приказа такого не было.

– А что ты предлагаешь? – поинтересовался он, останавливаясь у строя милиционеров, цепь бойцов НКВД уже двигалась в сторону обнаруженных диверсантов.

Авторитет мой за последнее время взлетел довольно высоко, его не снизил даже мой конфликт с командирами ведомства Берии за отобранный пистолет.

– Они наверняка одного в прикрытии оставили. Тот прижмёт бойцов к земле огнём, дав своим оторваться. Потом налегке догонит их. Он без мешка будет, насколько я видел, там было именно четыре мешка, видимо, с награбленным продовольствием из магазина. Нам тут делать нечего, обгоним их по дорогам и зажмём в кольцо… О, вот и выстрелы захлопали, и цепь залегла. Я же говорил, задержит он их.

– Едем, – обернувшись, кивнул капитан и тут же пригнулся, одна из пуль разбила лобовое стекло в их легковушке. Тут и так защиты нет, теперь и стекло потеряли.

Милиционеры снова погрузились, немногочисленные бойцы НКВД, оставшиеся у машин, удивлённо посмотрели нам вслед. А нам реально удалось практически догнать немцев. Ещё бы немного – и опередили бы их, но те услышали шум моторов и открыли огонь. Раненый водитель полуторки, в которой мы ехали, свернул в сторону, уходя от огня, и завалился на бок, лейтенант, что был в кабине, вытащил его через свою дверцу. Мы также покинули кузов, у нас ещё двое раненых было, вытащили их, и, пока одни устроили перестрелку с немцами, другие перевязывали раненых. К счастью, до убитых не дошло. Тут была небольшая низина, примерно на высоте полуметра свистели пули, но ниже нет, мы были в мёртвой зоне. Прижали нас.

– Товарищ капитан! – крикнул я капитану, что залёг у колеса с наганом в руке.

Судя по тому, как пули дырявили машину, ей конец. Тот повернулся ко мне.

– Прикажите прекратить огонь, они мне мешают.

Капитан кивнул и стал отдавать приказы. Постепенно огонь с нашей стороны стих.

Со стороны немцев хлопали выстрелы карабина и бил пулемёт, причём немецкий, МГ-34, я уже определил, где он сейчас, приподняв винтовку над укрытием, прикинул на слух, правильно ли прицелился, и выстрелил. Сразу же пулемёт замолчал. Я стрелял, чтобы пуля прошла над стволом пулемёта.

– Не вставайте. Их там двое, сейчас второй ляжет за пулемёт, и я и его сниму, тут всего метров восемьдесят.

Пулемёт снова заработал, и я опять поднял винтовку и выстрелил. Пулемёт замолк.

– Четверо с грузом ушли, двое тут, один всё ещё перестреливается с бойцами НКВД. Судя по тому, что немцы уходят всё дальше, не зря задержал. Ну что, товарищ капитан, сходим на пулемётчиков посмотреть?

– Идём.

Я уже давно стоял в полный рост, никто по мне не стрелял, так что и тот поднялся, за ним и остальные. Часть милиционеров осталась у расстрелянной машины, пока шла перестрелка, ещё один ранение получил в плечо, а другие, растянувшись по приказу капитана в цепь, двинули к позиции пулемётчика. Я шагал рядом с капитаном, лейтенант с правого фланга, сержант с левого. Мы дошли до оврага, где стоял уже знакомый МГ, за рукоятки держался немец с повязкой на плече. Вот кого зацепил пулемётчик из роты НКВД.

– Прямо в глаз, – восхищённо ахнул один из милиционеров, что отцепил руки мёртвого немца от пулемёта и перевернул его.

Не ожидавший такой подлянки, я отреагировал соответственно.

– Граната! – крикнул я и тут же упал, закрывая голову.

Все тоже попадали. Несколько секунд лежали, но взрыва не последовало.

– Нет тут никакой гранаты, – несколько растерянно пробормотал молоденький милиционер.

– Да чтоб вас приподняло и прихлопнуло! – орал я, вставая и отряхиваясь. – Вы что, не знаете, что немцы минируют тела своих павших товарищей?! Этот тоже мог быть заминированным, с гранатой под телом. Перевернул, скоба освободилась – и привет, архангел. Поэтому прежде, чем трогать тело, осторожно рукой проверяешь, есть что под телом или нет. Вбейте себе это в голову: ничего без проверки не трогать! В дома не врываться с ходу, сначала на верёвке дёрнуть дверь, мало ли, там растяжка стоит, и только потом штурм и всё остальное. Учить вас и учить.

Говоря, я постепенно успокаивался, и сердце уже не так бешено колотилось.

– Ну, Силантьев, – покачал головой капитан, тоже вставая, отчего молодой милиционер совсем стал как помидор.

– Тот был убит первым, вот он наверняка заминирован, у немцев это вбито в подкорку. С этим безглазым тебе повезло, теперь проверь тело ранее убитого, для закрепления.

Я посмотрел сверху склона, куда попал первому. В скуле была маленькая дырочка. Для меня немцы выглядели привычно: камуфляжные костюмы, амуниция, обувь, оружие, в общем, серьёзные ребята, а вот милиционеры видели их впервые, поэтому глазели вовсю. Правда, рассредоточившись, чтобы округу контролировать. Любопытно им было. Милиционер, которому я велел осмотреть тело, сунув под него руку, вдруг замер и шёпотом, едва слышно сказал, побледнев:

– Есть.

– Какой ты интересный экземпляр, то краснеешь как помидор, то бледнеешь как снег, ты бы сердце поберёг. Гранату крепко зажми пальцами, главное скобу удерживая, и неси сюда. Нашёл скобу?

– Да, я её удерживаю.

– Ну так и неси.

– Ты как понял, что граната под первым? – спросил капитан, не подходя.

– А вот когда этот парень немца у пулемёта переворачивал, у него из кармана чека выпала, видимо, выкинуть не успел, машинально в карман куртки сунул.

– А я не заметил, рядом лежал и не увидел, – покачал капитан головой.

Парень вытащил гранату и, медленно шагая, как робот, поднялся по склону, подошёл ко мне. Наклонившись, я поднял чеку и вставил её на место, загнув усики. Граната была нашей, типичная лимонка.

– Всё, отпусти. – Тот не отпускал, видимо, пальцы до такой силы сжал, что затекли, поэтому я ударил по ним и рявкнул: – Да отпусти, тебе говорят!

Посмотрев на упавшую под ноги гранату, в паре сантиметров от края склона – ещё немного, и покатилась бы вниз, – и подставив ногу, чтоб она действительно не скатилась, я поднял её, аккуратно выкрутил запал и убрал его с гранатой в котомку. Осмотревшись, поднял с травы свою винтовку, спросил:

– Ну что, будете осматривать тела? Теперь уже можно.

Никто не успел ответить, даже пошевелиться, как я боковым зрением уловил движение и выстрелил от бедра – немец, что сдерживал бойцов НКВД, покатился по склону, хрустя ветками кустарника и потеряв по пути автомат. Он, видимо, и сам не ожидал на нас наткнуться, фактически встреча была неожиданной для обеих сторон. Он сразу стал вскидывать винтовку, нашу СВТ, чтобы дать очередь, когда я выстрелил и ранил его в плечо.

– Он ранен! – крикнул я. – Живым брать!

Лейтенант и два милиционера, что были ближе, отреагировали сразу: прыгнули вниз, скатываясь на дно оврага и подбегая к уже встающему немцу. Однако тот, несмотря на ранение, оказался на удивление ловким, судя по приёмам, владел джиу-джитсу на высоком уровне, пинался и крутился очень ловко, но подоспевшая помощь всё же помогла его скрутить и полностью разоружить. Хорошо первая тройка, которая теперь имела отметины на лицах, не дала ему дотянуться до пистолета или ножа. Тут как раз и преследователи появились. Бойцы НКВД, оказалось, видели рукопашную, которая происходила на повороте оврага. Часть бойцов, не останавливаясь, двинула за оставшейся четвёркой, остальные притормозили, включая командиров.

– Шустрые, – с одобрением сказал старлей, осмотрев тела убитых и пленного, после чего, подозвав переводчика, начал вести допрос. Я подошёл послушать, мне тоже было интересно.

Чуть позже вдали вспыхнула стрельба, видимо, догнали несунов, ну да с грузом далеко не убежишь. Где база, выяснить у немца удалось – жёсткие ребята в НКВД, умеют допрашивать, костоломы. Послушав, я отошёл в сторону.

– Что там? – поинтересовался капитан.

Он ходил к машинам, узнавал, как там раненые, туда уже подъехали остальные грузовики. Сейчас водители осматривали расстрелянную машину милиционеров – решето. Ещё одна машина с ранеными готовилась отправиться в ближайший госпиталь. Должны были поднести ещё двух раненых бойцов из ведомства Берии.

– Узнали, где база. Эта семёрка нас вообще в другую сторону вела. Сейчас собираются, и бойцы поедут к базе. Я вам уже не нужен, там одиннадцать немцев осталось, сами справитесь, так что поеду к себе. Кстати, эти немцы на нашем грузовике были, поэтому и действовали так нагло днём.

– Грузовик, какой ещё грузовик? – удивился капитан.

– Ага, дознаватели, что вели допрос, тоже удивились. Оказалось, он у них сломался, заглох, вот немцы его и бросили. Думали машину захватить, там у них один из семёрки, что за водителя, в нашей форме был, да не успели, уходили от преследований, и так и пришлось на своих двоих.

– Ясно, наверное, мы тоже в этом будем участвовать. Нужно уточнить, нужен ты или нет, если что, с ранеными уедешь, там уж пешком.

– Ничего страшного, дойду.

Капитан вернулся быстро, мне велели объявить благодарность за помощь и отправить с ранеными в город. Но гранату отобрать. Вспомнили всё-таки о ней. Не то чтобы она мне нужна, и так гранаты были, просто интересно посмотреть, что дальше будет.

– Не знаю никакой гранаты, – сделал я честное лицо. – Что в бою взято – то свято.

– Обыскать?

– Да ладно, вот позовите меня ещё раз, – проворчал я, протягивая гранату и запал. – Я насчёт паспортов завтра зайду. Надеюсь, всё будет готово, как обещали.

– Будет-будет.

Я подбежал к отъезжавшему грузовику и на ходу забрался в кузов. Присев у борта, стал придерживать мотавшуюся голову тяжелораненого бойца, находящегося без сознания. Когда мы въехали в город, я, к своему удивлению, стал узнавать улицы, мы сегодня проезжали, но на той, куда свернули, не были, здесь находился госпиталь. Во дворе водитель сдал назад, подъехав вплотную к крыльцу, а я спрыгнул с машины и стал помогать санитару открывать задний борт. Потом забрал винтовку, лежавшую на дне кузова у заднего борта, и отошёл в сторону. Так как нас привёз сотрудник НКВД, особо это никого не напрягло, забегали санитары, и раненых один за другим понесли внутрь здания. Некоторых сразу на операционный стол понесли, хирурги уже готовились.

Делать мне тут было нечего, и я двинул к своим, думаю, за полчаса доберусь. Посмотрел на небо: стемнеет часа через четыре, время ещё есть, успею Таню отвести обратно в общагу. Прохожие косились на меня. Тут и Павлов в нашем районе попался, ничего говорить об оружии не стал, оказалось, был в курсе насчёт моего привлечения, и задал вопрос:

– Нашли?

– Да, немцы, диверсанты, в магазин за продовольствием залезли. Шестерых положили, один раненый.

– Потери большие?

– Убит один в роте НКВД, одиннадцать раненых, только что привезли в госпиталь. Трое лежачих, остальные ходячие. Меня отпустили, дальше сами, пленный всё рассказал.

– Продовольствие, значит? – задумался Павлов. – А на самолётах им что, не сбросят?

– А тут совсем весело. Им дважды высылали самолёт с продовольствием согласно заявке. Первый с ночными бомбардировщиками шёл, что совершают на лёты на Москву, чтобы наши ничего не поняли. Не повезло, на подлёте их наши ночники истребители встретили и сбили транспортник. Может, и случайно. Выслали второй, его подбили над линей фронта. Запасов у немцев не осталось, и они решились на налёт под видом бандитов. Такая вот история.

– Да уж, чего только не бывает. Ладно, спасибо тебе за помощь.

– Зовите, если что. – Я пожал участковому руку и заторопился к своим.

Ещё издалека малыши меня увидели и побежали навстречу, поэтому к лагерю я подошёл в их сопровождении. Встречу с Таней уже отметили, видимо, хорошо посидели. Мама что-то вроде торта испекла. И пока было время, все сидели и писали общее письмо отцу. Вот и мне предложили написать. В отличие от остальных, я написал ровно в две строчки. Мол, с приближением немцев вывез семью, дом обменял на телегу. Тут в Москве уже купили другой хороший дом на берегу реки со своей пристанью. Ждём его возвращения в Москве. Вот и всё. Мама даже огорчилась, что мало написал, но я ответил, что уси-пуси – это их женское, тем более они на четыре листа всё растянули. Я покачал головой:

– Письма, конечно, хорошо, но если ещё фотокарточку отправить с ними, то совсем отлично для отца будет.

– Так давайте фотографироваться! – радостно воскликнула Марина. – У нас же есть фотоаппарат!

– Это не то. Фотография должна быть сделана профессиональным фотографом, так что нужно ехать в город, делать общую фотографию и отдельно мамину. Два фото отправим.

– Сашка прав, нужно в фотоателье идти, – согласилась Таня. – Вот только когда? Сейчас вечер, уже всё закрыто, если завтра только.

– У тебя же учёба, – напомнила мама.

– Учёба, но перед третьей парой у нас окно. Останусь без обеда, ничего страшного, но зато успею в фотоателье и обратно к следующей паре. И ещё, у нас там рядом отличный фотограф работает, еврей, все наши девочки там фото делают. У него даже одежда разная есть.

– Гардероб с костюмами, – подсказал я.

– Да-да, гардероб с разной одеждой. Какую хочешь, выбираешь, даже дворянскую, и фотографируешься.

– Ладно, вы договоритесь, когда встречаемся у фотографа, – предложил я. – Я утром прокачусь к нему, запишусь на это время, чтобы ждал нас. Ну а дальше уже от него зависит, всё же профессионал, значит, знает, что делать.

– Ой, мам, тебе бы к парикмахеру, знаешь, какие они тут красивые женские причёски делают?! – оживилась Таня.

– О-о-о, я пошёл.


За следующие пять дней пришлось проделать немало работы. Однако лагерь у рощи пока не покинули. Старые хозяева дома только завтра передадут ключи – наконец уходит эшелон с платформами с заводским оборудованием и вагонами для рабочих.

Однако по порядку. После того как у нас побывала Таня, на следующий день, оставив в лагере одного деда, с утра я повёз всю честную компанию в парикмахерскую, благо средства были, и я выделил маме солидную сумму. Пока женщины наводили красоту, я скатался к фотографу, не сразу нашёл, Таня какое-то странное описание дала: там-то, у такой-то вывески, но нашёл. Договориться труда не составило, у него, конечно, была запись, однако он нашёл окно. И как раз Таня успевала. Я отыскал участкового и попросил его подежурить в лагере, пока мы будем отсутствовать, всё же семейное фото – это серьёзно, и с ним приехал в лагерь за дедом. Вернувшись за нашими красотками, прождал их ещё два часа, так что мы чуть не опоздали, но наконец все были готовы.

Фотосессия получилась отличной, фотограф действительно был профи. После общей фотографии делали снимки отдельно: нас с Мариной, деда с бабушкой, ну и остальные по желанию. Потом фотограф подобрал маме из своей коллекции отличное платье, вообще красота, и снял её стоящей с прямой спиной и гордо поднятой головой, глядя в объектив, положив правую руку на спинку красивого стула. Таня этого не дождалась, сделала свой снимок и побежала на пары с бутербродом, который сунула ей мама, раз обед та пропустила.

Фотограф обещал к вечеру напечатать все фотографии в нужном количестве, и, заплатив аванс, мы поехали в лагерь. Там поблагодарили участкового за помощь и теперь уже с одними взрослыми поехали в райотдел. Заодно и участкового нашего отвезли до дому. Начальник отделения милиции действительно помог, раньше, чем инженер, бывший хозяин дома, договорился, и все трое получили паспорта, свои, настоящие. Первые на самом деле. Потом мы скатались в жилконтору и за час получили документы на квартиры в доме. Тут тоже всё было готово, штамп о прописке в паспорта поставили, и прописали нас, детей, в мамину квартиру с датами рождения.

Вернувшись в лагерь, мы оставили бабушку с дедом, которые сразу хозяйством занялись, а вот у нас с мамой ещё были дела. Скоро начало учебного года, а записывать в школу лучше сейчас. Мама забрала наши табели с оценками, аккуратно, с крестьянской основательностью завернутые в газету, из небольшой жестяной шкатулки, которую я купил на рынке в Старой Руссе. Понравилась, и для хранения документов отлично подходила. Ещё она взяла мою благодарственную грамоту от милиции. Хотела ещё те, что мне в пути выдали, но я попросил её не брать, хватит и одной, довоенной.

Где находится школа, я уже давно узнал. Кстати, далеко ходить от дома, переправляться на пароме придётся, не совсем удобно. На нашем берегу школа тоже была, но её заняли под госпиталь, все, кто там ранее учился, будут теперь в нашу школу ходить. Уплотнимся, получается. Добравшись до места, я оставил телегу в тени высокого тополя, как всегда под присмотром Шарика, и направился вместе с мамой к открытым дверям школы. Посмотрев, как мама несёт завёрнутые в чистый платок документы, сказал:

– Надо будет тебе сумочку купить, как у Тани, для вещей, документы носить и личное. У Тани ты видела, тебе вроде понравилась.

– Хорошая вещь, – согласилась та.

Спросив у уборщицы, на месте ли директор, мы прошли к ней. Проблем с нашим приёмом не было, очень положительно сказались табели с оценками, директриса честно призналась, что ни у одного новичка, которые поступили в этом году в школу, таких табелей не было, вообще ни у одного, так что мы произвели на неё хорошее впечатление. Оно усилилось, когда та изучила благодарственную грамоту от милиции. Из-за уплотнения организовалось обучение в две смены, первая – до обеда, вторая – после. Первая оказалась вся занята, но у директора были резервы, и она согласилась, что нам удобнее именно первая смена. Так что записала нас с Мариной в пятый «А» класс. Валентину в третий «Б», а Лукерью во второй «А». Остальные в школу ещё не ходили, Димке та светила в следующем году.

Директриса сказала, что тридцать первого, в воскресенье, классы собираются, будут знакомиться друг с другом, если есть новички, и с классным руководителем. Мама записала в блокноте – это мой подарок, – кто будет у нас у всех классным руководителем. Поблагодарив директрису, мы покинули здание школы и поехали в садик. Для мамы это было чудно, в деревнях садики – это бабушки и дедушки. А освободить бабушку хотелось, тем более скоро будет хозяйство, скотина, за ней тоже ухаживать нужно.

В садике сложнее, но тоже смогли договориться. Димку, Ольгу, Анну и Наташу брали. Последнюю – в ясли. Не было бы местной прописки, то, честно признались, не приняли бы. Мы договорились, что начнём приводить наших через неделю. Как раз в дом въедем, будем привыкать к городской жизни.

От садика мы прокатились до фотографа, тот выдал плотный и тяжёлый конверт с готовыми снимками. Мы с мамой посмотрели: да уж, профи, по-другому и не скажешь. Отобрав одну общую и мамину фотографию, мы доехали до ближайшей почты, купили конверт – повезло, они уже становились дефицитом. Вложили в него письма семьи с фото, заклеили и отправили на военную почту отца.

После этого заскочили на рынок, где мама купила свежих продуктов, яиц три десятка взяли, и вернулись наконец в лагерь.

О следующих четырёх днях и рассказывать нечего. Я по окрестностям побегал. Частей вокруг хватало, если не каждую ночь стрельба зениток и рёв сирен тревоги, то несколько раз в неделю точно. Один раз принёс зайца, второй – тетерева. Не ожидал его здесь встретить, но подстрелил, подошёл и убедился, что действительно тетерев. Вот так разнообразил пищу свежей дичью. О рыбалке тоже не забывал. Нас никто не трогал, не беспокоил, со стороны милиции или органов тоже, жили и ждали, когда освободится дом.

Таня у нас была лишь единожды, занятия раньше закончились, преподавателя не было, а заменить некем, вот она на трамвае доехала до конечной, а дальше пешком. Уж увозил я её сам. А так у неё постоянно нет времени – всё учёба и работа занимают, в воскресенье разве что свободна. Кстати, как раз послезавтра воскресенье, и она нам обещала помочь с покупками и посещением рынка.


Наконец настал тот день, мы собрались, свернули лагерь и, как обычно убедившись, что ничего не забыли, направились к парому. Поместились на него обе повозки, борт о борт, туда ещё грузовичок вроде «антилопы гну» заехал, и переправились к нашему дому. Как и договорились, прошлые хозяева нас ждали, а у палисадника стояла машина инженера. Последовала передача квартир, и мы проводили прежних хозяев.

Строения справные, однако много дел было. Женщины, используя тряпки и горячую воду, которую грели в летней печи, начали уборку в доме, отмывали абсолютно всё. Дед занялся сараем и сеновалом, а я после разгрузки нашего имущества в один из сараев, на повозке покатил к той роще, где дед накосил травы и подсохшую собрал в снопы. Я сделал три ходки. Сеновал на треть заполнили, есть где ночевать. Сказал деду, что часть снопов пропала. След смотрел, на телеге вывезли. Думал проследить, но махнул рукой, пусть подавятся.

Мы с дедом убрались на участке, в сараях и конюшне, а женский пол привёл в порядок дом. Вот только в доме пока жить сложно, не на чем спать. Всё же прошлые хозяева многое взяли. Осталось всего три кровати и один диван, скорее полусофа, но без матрасов и постельного белья. Так что вся молодёжь и дед спали на сеновале, а бабушка с мамой и Кирой в палатке.

Наутро в воскресенье мы с мамой, бабушкой, Мариной и Валентиной покатили на рынок покупать постельное бельё и всё, что нужно. К тому же кроватей не хватало, у нас семья побольше была. И посуда требовалась, а та, которой мы пользовались, больше походная. Что мне понравилось, в доме на кухне нашей квартиры был большой длинный стол. У бывшего хозяина тоже была большая семья, даже гостей можно встречать, а тут стол как раз на нас был. По пять человек садилось с боков и двое с торца, а если потесниться, то и больше сесть сможет. К столу в комплект шло двенадцать стульев, видимо, это был кухонный гарнитур. Также на кухне был разделочный стол для готовки с разными ящиками, рядом – газовая плита и раковина, ну и печь.

Потом был зал и коридор со входами в три комнаты. Одна – для родителей, в ней мама поселится, потом комната для сестёр и самая маленькая – наша с Димкой.

У бабушки с дедушкой квадратов было меньше. Кухня со входом через сени, но того же размера, что и у мамы, но печка больше. Воды нет, газа нет, электричество разве что да радио. Но репродуктора ни в одной из квартир не было, старые хозяева забрали.

– Сашка, ты парень взрослый, несмотря на годы, – вдруг сказала бабушка. – Мы за тобой уже давно, с того ранения наблюдаем, повзрослел ты очень быстро. Дед говорит, такое бывает. Как на войне быстро взрослеют, он видел. Вот и ты повоевать успел. Вон как нас ловко вывез. Людей мы видели, много полегло, а ты нас вывез, берёг. Мы с дедом подумали, что ты тесниться будешь? Хотим тебе нашу комнату отдать в квартире, большую которую. Она нам всё равно без надобности, на печке нам удобнее будет, да и привычнее, что уж говорить. А свою вон Марине отдай, она тоже быстро взрослеет, а Димка малой ещё, и с девчонками поживёт, а потом и его как-нибудь устроим.

Марина активно закивала, ей такая идея заполучить отдельную комнату очень даже понравилась.

– Ну, я не знаю, – потёр я затылок. – Мам, ты что скажешь?

– Знаешь, я не против, всё равно ты с нами будешь жить, у нас ведь один дом. Сам решай. Если переедешь, то и железки свои стреляющие заберёшь. А то боязно мне. Тот же Димка уже не раз замок твоего оружейного ящика открыть пытался. Тоже охотником будет.

– Это да, я ему свою винтовку по наследству передам. Вот что, бабуль, ваша с дедом идея мне нравится, пусть будет так. Только надо всё официально, у вас прописаться, в документах чтобы значилось, что я жилец.

– Я с соседкой поговорила, оказалось, что это не обязательно, мало кто это делает, – сказала вдруг мама.

То, что она вчера с соседями знакомилась, я был в курсе, но что общение и до этой темы дошло, честно говоря, нет.

– Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек. Поверь, мам, это всё пригодится. Вспомни удивление директора школы, когда мы ей табели с оценками предъявили. Так что нужно стараться вести бюрократию. А то, что у соседей мало что оформлено, так это по неграмотности. Взвоют, когда что случится. Кстати, забыл сказать. Завтра в Госстрах съездим, будем страховать дом и всё имущество. Это тоже важно. От пожара, от всего, даже от бомб.

– Вот откуда в тебе это всё берётся? – покачала головой мама. – Раз нужно, делай.

– Я общаюсь с умными людьми, которые дают мне хорошие советы. Кстати, раз комната теперь моя, надо подумать, как её обставить под себя. Этим уже я займусь… А, вон впереди показались первые ряды самого крупного вещевого рынка Москвы. Как мне сказали, тут можно купить даже танк.

– Даже танк?! – изумились все.

– Ну не танк, но мотоцикл точно. О, мам, забыл сказать, я буду покупать швейную машинку, имей это в виду.

– Так, Саш, давно стоило у тебя это спросить. Откуда у тебя такие деньги? Они у тебя всегда есть, даже на дом.

– Мам, честно говоря, не хотелось бы говорить, но скажу. Всё равно узнаете когда-нибудь. Когда я застрелил тех немцев на мотоцикле, то, осматривая багажник на коляске, там ещё ранцы были, нашёл кое-что интересное. В одном ранце нашёл тугой свёрток. Развернул – внутри наши деньги. Не знаю, откуда они у немцев, кого они ограбили, но сдавать их не собираюсь, это мой трофей. Ты откроешь сберкнижку, и часть денег мы положим на неё, чтобы на жизнь было, ну и бабушке с дедушкой тоже, запасы. А другую часть ты отнесёшь в Фонд обороны, например, на постройку танка или самолёта. Откуда взялись деньги, никому не говори. Хорошо?

– Да, не скажу, – задумчиво кивнула мама.

– Кстати, что-то Таньки не видно. Договорились здесь встретиться.

Остановив телегу в удобном месте, указал на Валентину – охраняет она. Шарик теперь на половине деда в собачьей конуре службу нёс. Лайки заняли сени нашей квартиры, я им старые ватники и полушубок бросил, на чердаке нашёл.

О вопросе матери скажу так. Назревал он очень давно, по мнению семьи, я реально сорю деньгами, хотя всегда по надобности, то есть когда выбора нет. При этом они у меня не заканчиваются, вот что удивляет. Никто не знал размеров моей кубышки. Пока мы шли к Москве, все как-то считали, что так и надо. То, что со временем у меня поинтересуются, откуда деньги, я, конечно, думал, но предполагал, что мы с мамой будем решать этот вопрос наедине. А так, при всех задать мне такой вопрос было, скажем, немного бесцеремонно, вот я и придумал эту историю. Конечно, лгать – ну относительно, у немцев отбил или у бандитов, какая разница? – не хорошо, но лучше так, чем говорить правду. Видимо, задать вопрос её подтолкнули мои слова о приобретении швейной машинки. Для деревни это очень дорого, просто космически. В зажиточных сёлах их ещё найти можно, но в деревнях всё шьют руками. Вон бабушка и полотна сама ткёт. Кстати, насчёт ткацкого станка, она уже интересовалась. Всё ведь осталось в старом доме.

Оставив Валентину, мы двинули к рынку. Он заполнен людьми, шум и гам. Пришлось гуськом идти: я первый, за мной мама, бабушка и Марина. Мы прошли между разных рядов и добрались до того, где матрасы продавали.

Пока шли, мы все, и я в том числе, крутили головой во все стороны. Такого разнообразия товара мои родные ещё не видели. Для меня же всё имело скорее исторический интерес. Чего только здесь не продавали! И не успели мы дойти до матрасов, их в первую очередь собирались покупать, как увидел её. Нет, не так – ЕЁ.

– Мама, вы идите, матрасы отбирайте, какие нужны, а я сейчас подойду.

– Хорошо.

Пропустив своих, я посмотрел на прилавок, где был разложен разнообразный товар. В прошлой жизни у меня была такая же военно-морская фуражка. Эта была старого образца, но как память ценности для меня от этого не теряла. Я посмотрел на продавца. Мужику лет сорок, уже седые волосы пробивались, с виду – профессиональный торгаш, зарабатывал именно тем, что стоит за прилавком и сбывает разный товар. Возможно, краденый. Иначе откуда у него новенькая гимнастёрка?

– Доброе утро, – поздоровался я.

– Кому как, – хмуро бросил тот, окидывая меня критическим взглядом, на покупателя я для него явно не тянул.

Взяв фуражку, я перевернул и осмотрел её. Ношеная, следы пота видны, грязную каёмку пытались отмыть, но не очень преуспели. Примерив, машинально проведя по козырьку, равняя, чтобы звёздочка была точно по центру лба, я посмотрел на своё отображение в зеркале.

– Твой размер, – уверенно сказал продавец.

– Согласен. Сколько?

В детстве прошлой жизни мне отец привёз такую фуражку в подарок, как игрушку. Никто в роду у нас моряком не был, просто попалась на глаза и купил. Именно тогда я, наверное, заболел морем и кораблями. Срочную, правда, на флоте не проходил, больше с автоматом злых абреков по горам гонял, но потом смог создать свой яхт-клуб. Моё детище. Так и назвал – «Адмирал», по своему прозвищу. Кстати, катер, когда я был на рыбалке, после чего меня перенесло сюда, был как раз из моего яхт-клуба. Так что я фуражку теперь вряд ли сниму.

Расплатившись, я направился к своим. Встретили меня с некоторым удивлением. Марина тут же попросила примерить и вернула с некоторым сожалением, фуражка ей тоже понравилась.

– Адмира-ал… – протянула сестра, наблюдая, как я водружаю фуражку на голову.

Я замер – и тут прозвучало моё прозвище, даже неожиданно.

– А что, может, и адмирал? – сбросив оцепенение, кивнул я. – Воду люблю, корабли тоже, и командовать умею.

– Это точно, – улыбнулась мама. – Раз адмирал, то командуй. Мы тут три маленьких матраса отобрали для кроватей Оли и Анны и вот этот для Димки, но что теперь будем решать с остальными? Ты же знаешь, у прошлых хозяев детей было меньше, придётся Валентине и Марине спать на полу.

– На полу не надо. Марине отдадим одну из тех кроватей, что у меня в комнате стоят. Для Валентины купим кровать, мы это уже обсуждали. Вот что с Наташей и Кирой делать, им ведь тоже нужно.

– Пока мы шли, я видела детскую деревянную кроватку. Посмотрим потом? – предложила Марина.

– Вот видишь… Ладно, покупаем матрасы, и я начну переносить их к телеге. Ну а вы постельное бельё выбирайте, подушки и остальное, сами знаете. Кстати, мне подушку побольше. И одеяло ватное.

– Хорошо, – улыбнулась мама.

Отобрав матрасы, я с грузчиком перенёс их в телегу. Там уже ждала Таня. Опоздунья наша. Они с Валей, сидя на краю телеги, болтая ногами и грызя семечки, что-то активно обсуждали.

При виде меня сестрицы спрыгнули на землю, и мы сложили у заднего борта матрасы.

Снова оставив Валентину, мы с Таней двинули вглубь рынка. Почти сразу остановились, увидев самодельную, отлично вырезанную из дерева люльку для Киры. Её можно поставить на пол и покачивать или подвесить за кольца к потолку. Купили эту колыбельку и понесли вдвоём к телеге. Валя тут же стала её изучать, было видно, ей понравилась, а мы вернулись и дошли до рядов, где были мама и остальные. Правда, по пути я снова углядел кое-что интересное. Так что, доведя Таню до родни, стал протискиваться обратно. А увидел я на прилавке одного из продавцов оверлок, нитки и швейные иголки, вернее, специальные иголки для швейных машин. Раз есть они, то почему не может быть и машинки?

Попадание: когда я задал вопрос на интересующую меня тему, тот осмотрел меня с ног до головы и кивнул, мол, швейные машинки у него есть, и даже не одна. Глаза у него бегали, не удивлюсь, что краденые, но мне как-то всё равно было, главное – достать.

– Что интересует? Есть и «Зингер».

– Мне нужна швейная машинка на столике с ножным приводом.

– У нас всего две такие, на чугунных тумбах. Всё работает, не новое, но надёжное.

– А посмотреть можно?

– Не здесь, идти нужно. Недалеко. Если есть желание…

– Желание есть, но чуть позже, я с мамой вернусь, пусть она выбирает.

Я вернулся к своим. Они уже накупили тюки белой ткани на пошив постельного белья и сейчас выбирали ткань на занавески. Когда расплатились, я вернулся к повозке. Рассказал о швейной машинке. Мама покивала и согласилась – штука очень нужная, хотя ни мама, ни бабушка никогда ими не пользовались. Не умели. Придётся учиться, никуда не денешься. Я нанял пару мальцов, чуть старше меня и покрепче, и перенёс покупки к повозке, а наши продолжили поход по рынку. Когда возвращался, то в одном проходе, по прямой, затор образовался, до криков дело дошло, и я обошёл по соседнему ряду. И хопа – увидел картину маслом, метр на полтора. Потрёпанный парусник на бушующем море. Тона – как у Айвазовского. Я морские темы любил и в прошлой жизни, бывало, мне дарили разные предметы, относящиеся к морю. Среди них были и картины. Одна оказалась Айвазовского.

Подойдя, я осмотрел картину и нашёл подпись мастера. Не копия, реально Айвазовский. Интересно, продавец знает, что он продаёт? Оказалось, нет, цена небольшой была, и я приобрёл картину. Даже если копия, мне всё равно, повешу у себя в комнате. Мне дали тряпки, чтобы я замотал картину, и я донёс её до повозки. Наказал Валентине хранить её как зеницу ока. Та похихикала и тут же сунула нос под тряпки, пытаясь понять, что я принёс.

Мои за это время накупили подушек и одеял, и я в два приёма всё перенёс. И снова заглянул к продавцу картин и купил ещё натюрморт, на кухню повешу, и пейзаж – пруд с гусями – это маме в комнату.

Маму с Таней и бабушкой я нашёл прилипшими к прилавку, где продавались разные нитки и иголки. Всё для портняжного дела. И напоследок мы завернули к продавцу, у которого швейные машинки были. Он кликнул соседа, чтобы присмотрел за прилавком, и мы отправились к тому месту, где у него был нужный нам товар. Действительно недалеко. Из сарая около двухэтажного деревянного дома продавец вынес машинку. Он ловко показал маме, Марине и Танюшке, как вставляется нитка, куда убирается шпулька и так далее. Женщины были в восторге. Я расплатился – ох и солидная сумма! – и мы стали аккуратно грузить машинку в повозку.

Можно бы и задержаться на рынке, было видно, что у женщин буквально глаза разбегались от его разнообразия, но уже Киру надо ехать кормить. И когда мы подъехали к воротам, мама соскочила и убежала на голодный рёв сына. Малышня с визгом в сопровождении Вали и Луши унеслись купаться, а я потихоньку стал переносить покупки. Матрасы сразу разложил по кроватям и начал носить подушки, когда подошла Марина помогать. Мы достали из повозки кроватку для Киры и швейную машинку. Освободив телегу от всех покупок, я вновь направился на рынок. Маринка увязалась со мной.

Первым делом я пробежался к тем местам, а их два, где видел в продаже шкуры. После тщательного осмотра купил две, обе медвежьи, большую и поменьше. Это на лежанки для печей. И тяжелы же они… Пока нёс, приметил кроватку для Наташи, моей двухлетней сестрёнки. Лет до пяти спать в ней можно. Потом тому же Кире пойдёт. Ещё увидел самовар и не смог пройти мимо этого чуда. Тот новенький был, литров на шесть. Марина покупку встретила с не меньшим восторгом, у многих беженцев среди вещей я видел блестящие бока подобных самоваров.

Следом были отрезы тюля и штор, два ковра, ковровая дорожка в коридор и несколько тканых ковриков. Ведь как: даже во времена моего раннего детства той жизни, в селе у бабушки с дедушкой, где я проводил с сестрой всё лето, про обои практически никто и слыхом не слыхивал, стены просто белились. Некоторые, как мой дед, изворачивались и в побелку подмешивали какой-нибудь краситель. Получались стены не чисто белые, а голубоватые, зеленоватые и желтоватые. И на стене у каждой кровати висел тканый коврик. Такой классический – с лебедями или оленями. Кто побогаче, мог позволить себе ковёр с ворсом. Но просто так в магазине их тогда не продавали. Их нужно было «доставать». Впрочем, как и хрусталь, и другие «скромные предметы роскоши». Чем больше всего этого в квартире было, тем значительней ощущал себя её хозяин. Помню, как-то в гостях видел комнату, где две стены были завешаны коврами, а третий ковёр застилал диван. Класть на пол такую драгоценность почти никому в голову не приходило. Конечно, были специальные ковры для пола, но это была большая редкость.

Потом я сторговался на отличный новый письменный стол и три книжные полки – две мне, одну в комнату мамы. Подумав, осторожно поинтересовался, нет ли ткацкого станка. У бабушки такой сгорел. Если найду, подарком будет. Тот пожевал губами, что-то прикидывая, и кивнул, назвав цену. Достанет.

Дальше я прошёл, где кроватями торговали. Купил две железные. Марине и Вале. А когда сопровождал грузчиков до повозки, то увидел отличную настольную лампу из зелёного стекла. Надо будет и запас лампочек приобрести, а то перегорит какая, и заменить нечем.

Только мы въехали во двор, как всех позвали обедать.

– Кстати, участковый заходил, – вдруг сообщила мама.

– А что он хотел? – оторвался я от супа.

– Узнать, как устраиваемся, и насчёт лошадей и телеги с повозкой поговорить. Нам нужно сообщить о них кому следует, скорее всего, их заберут. Я сказала, что без тебя и деда мы такие вопросы не решаем, он ответил, что вечером подойдёт, когда вы дома будете.

– Ясно. Кстати, мам, нужно бы новоселье справить, как раз участкового с женой и пригласим. Он нормальный мужик. Вон нам как с домом помог.

– Да, ты прав, пригласим.

– Я ещё насчёт страхования заезжал. Завтра придёт страховой агент, Вера Витальевна, и вы с дедом обе квартиры и хозяйство застрахуете.

– Оформим, раз нужно.

– Ты, мам, ещё не забывай, что завтра малых в садик в первый раз ведём, нужно подготовиться, для них это непривычно.

– Ты ешь, не отвлекайся, а то остынет, – велела мама.

Поев, я взял кружку, налил кипятка из самовара, добавил заварки и зачерпнул мёд из горшочка. Марина зеркально повторила мои действия. Дуя на горячий чай, я описал наши последние покупки. Мама повздыхала – дорого.

После обеда бабушка стала мыть посуду, а я начал показывать маме и Тане, как работать на швейной машинке. И тут засигналили у ворот и постучали в калитку. Машина пришла с заказанной мебелью. Их встречать все вышли, даже малышня с берега принеслась. Водитель задом загнал ЗИС к нам во двор, и мы занялись разборкой. Письменный стол для Марины – вот она счастливая запрыгала, открывая дверцы и выдвигая ящики! – книжные полки, кровати, да ещё продавец сдержал обещание – ткацкий станок привезли. Правда, бабушка озадаченно вокруг него ходила, она такой и не видела. Скажем так, он был совершеннее и больше того, что у неё был раньше.

А ведь шкаф ещё нужно… Сундуки лишь место занимают, не по мне они. И репродукторы…

В общем, комнаты приобретали жилой вид. Я расстелил дорожку в коридоре, смотрелось хорошо. Один ковёр решили положить на пол в общий зал, а тот, что с ворсом, повесили в зале над софой. Развесил я и картины.

Возился со всем обустройством, пока участковый не пришёл. И мы с ним расположились в беседке.

– Я ведь не против, понимаю, что нужда в транспорте есть. Мы готовы отдать повозку и трёх лошадей, но оставить себе телегу и Орешка.

– Сейчас всё гребут, могут и это забрать, – честно и прямо сказал Павлов.

– Конечно, – поморщился я, – раз нужно, пусть всё забирают. Всё для фронта, всё для победы.

– Ну и хорошо. Завтра придёт человек и осмотрит, что у вас есть, запишет. Может, сразу заберёт, а может, чуть позже, тут я сказать не могу. У нас в Москве две дивизии формируются, их срочно требуется пополнить транспортом, так что сам понимаешь…

– Понимаю, но главное, чтобы расписку дали, мол, после окончания войны вернут или выдадут замену.

– Это обязательно, – кивнул участковый – ему тоже не сказать, что было приятно отбирать у людей последнее, ведь и до криков, бывает, доходит, и перевёл разговор на другую тему: – Мне сказали, что ты по дороге сюда погеройствовать успел?

– Было дело.

– Расскажешь?

– А то! Сейчас вернусь.

Я сходил к маме и взял все благодарности с печатями. Павлов, слушая мой рассказ, с большим интересом изучал их.

Ушёл он, когда начало темнеть. И мы с дедом пошли тщательно закрывать ставни. По Москве была светомаскировка. Специальные команды ходили и смотрели, чтобы ни у кого огонька не было видно. Уже в темноте раскидали по двору привезённое дедом сено для просушки. И вдруг Таня сообщила, что ей в больницу на смену надо. Вот не могла раньше сказать, я бы лошадей не распрягал! Снова запряг повозку и отвёз её к больнице.

* * *

Утром повели малых в детсад. Тем самим было интересно, что это такое, так что шли с охоткой. А у нас с дедом дела были. Сегодня ночью налёт был, сирена нас подняла. Прошлый хозяин дома вырыл противовоздушную щель у дома со стороны огорода и деревянный щит сверху сколотил. Крышку поднимаешь и по лестнице спускаешься. Я проводил уже тренировки, так что, хватая малых, деда с бабушкой, мы все ринулись туда и сидели, пока земля трястись не перестала. Всё же прорвались стервятники к столице. Одна бомба легла неподалёку. Ставни частично защитили от взрывной волны, но… Вот именно – но. Некоторые стёкла треснули или вообще осыпались. Вот мы с дедом осколки аккуратно и вынимали, замеряя проёмы. Нужно определить, сколько стекол покупать, да ещё с запасом нужно, ведь налёты ещё будут.

Когда почти закончили, к нам постучались. Открыла бабушка. Пришёл человек из администрации нашего района, который отвечал за сбор транспортных средств. Он осмотрел телегу и повозку. Повозку сразу одобрил, мягкий ход, для раненых самое то, в санчасть, а вот телегу после долгого обдумывания всё же тоже забрал. Для кухни продовольствие возить или боеприпас подвозить. Лошади ему понравились, молодые, здоровые и ухоженные. Брал всех, с транспортом реально беда была, не хватало. Жаль, конечно, однако раз нужно… Тут подошёл и участковый, без его подписи забрать у меня лошадей и повозку с телегой было нельзя. Кстати, он приглашение на новоселье принял, мы уже назначили день – тридцать первое, в воскресенье. Тогда и Танюша будет свободна.

Когда вернулись наши, я «обрадовал» их, что власти забрали лошадей и повозку с телегами. Мама только покачала головой и вздохнула почему-то с некоторым облегчением. Ей я отдал документы, она приберёт и сохранит.

О, и страховая агентша подошла. С мамой всё оформила.

Мы же с дедом направились на рынок. Дошли до остановки трамвая и с пересадкой доехали. Первым делом подошли к прилавку, где я фуражку купил, она и сейчас на голове. Димка обиделся, что ему такую же не взял, вот решил ему что-то подобрать. И нашёл подарок – круче не бывает: настоящий шлем танкиста. Все соседние мальчишки обзавидуются!

Потом купили деду крепкую одежду, а то у него смены не было: солдатские шаровары, гимнастёрку, нательное бельё, солдатский ремень, а также шапку-ушанку и валенки, хотя не сезон – это бабушке с дедом по дому ходить вместо тапок. Ещё я взял бы пару полушубков, зима лютая будет, мне это известно, но у продавца лишь армейская телогрейка была.

Усмотрев в стороне клубки шерсти и вязальные спицы, потянул деда туда. Бабушка варежек навяжет и носков.

Дойдя до других рядов, мы стали отбирать покрывала, потом разные инструменты и стройматериалы, изрядно пополняя запас, купили два десятка лампочек, стёкла – их в ящик сложили, нож для резки стекла – полрынка обегали, пока нашли, дефицит редчайший! – электрический провод, крепежи, пару розеток, оконную замазку. Потом двинули туда, где разную технику продавали. Отобрали репродукторы получше, да что получше – они в упаковке были, новые. Три штуки. И, остановившись, я задумался. Мужик продавал два велосипеда. Почему нет? Взял один, мужской, причём с самодельным багажником спереди в виде корзины. Тут же средства для клейки резины, бутыль с машинным маслом и небольшую маслёнку. Всё как раз сложил в багажник велосипеда. Ещё усмотрел неплохие охотничьи лыжи, бабка одна продавала. Мама ещё заказала два тазика и специальную волнистую доску для стирки. Уже рук на всё не хватало, и мы наняли извозчика.

Дед укатил, а я снова двинул к рядам. Нашёл уже знакомого продавца мебелью, пролистал самодельный каталог и ткнул пальцем в трёхдверный шкаф, такой же, как у мамы, с зеркалом на первой дверце. Подумав, заказал ещё комод, тоже нужная вещь, его – в комнату мамы. Ещё присмотрел два зеркала. Заплатил аванс, назвал адрес и наконец направился к остановке трамвая. На первое время всё, что нужно, я приобрёл. Осталась посуда для кухни, но пока и походной пользуемся.

Перебравшись на Колхозный рынок, я первым делом нанял возницу и занялся покупками. Муку купил, восемь мешков, потом гороха – четыре мешка, семь – с гречкой, как самого дешёвого злака, три с рисом, пшено, малые любят. Мешок соли и два с сахаром. Мешок картошки. Скоро своя поспеет. Всё это грузилось на нанятую телегу. Перед отъездом купил ещё у старушки козу с двумя почти взрослыми козочками.

По приезде дед осмотрел коз и повёл их на свой двор, это теперь их животина, их ответственность, ну а мы с возницей разгрузили его телегу. Мама с бабушкой сразу же занялись распределять всё по кладовым.

И как раз грузовик с заказами подъехал. Комод унесли к маме, шкаф – в мою комнату. Марина утянула деда к себе в комнату вешать одно из зеркал, а я занялся репродукторами. Сразу же проверил, как работают. Новости с фронтов очередные были, и я сжал кулаки, прослушав их до конца. Изменений никаких. Чую, скоро наши войска под Киевом кровью умоются. Неужели не дошли мои письма? Надо подумать, что делать.

Дед разместил на полках в сарае купленный инструмент, туда же убрал и лампочки. И мы с ним стали стеклить окна. В соседних домах хозяева занимались тем же.

А потом я до полночи писал третье письмо, так же левой рукой.

* * *

Утром после завтрака, когда малых увели в садик, я взял велосипед, чехол с винтовкой и покатил к выезду из города. Решил поохотиться. Лайки радостно неслись следом.

Сначала мы заехали в ту рощу, где ранее стояли лагерем, я проверил схрон и тайник – норма. Поправил маскировку и обсыпал вокруг смесью табака и перца. Эти тайники я считал ненадёжными, малые знали, а у них что на уме, то и на языке. Так что, как говорится: тиха московская ночь, но оружие с золотом надо перепрятать. Вот я и ехал не только поохотиться, но и найти другое место для схрона. А лучше несколько.

Потом, добравшись до леса, отправил собак вынюхивать свежие следы. Повезло почти сразу, загнали зайца мне под выстрел. Потом ещё двух и четвёртого. Я, несколько ошалевший от такой охоты, решил разобраться, в чём дело, и вышел на другую сторону леса, ведя велосипед за руль. Тут и развеялось недоумение. На опушке склады какого-то колхоза были, овощные. Теперь понятно, почему здесь зайцы паслись. Нужно почаще тут бывать.

Затем я прокатился до реки. Осмотрел берег, пройдя с километр, и нашёл с десяток хороших мест для схронов. Вот теперь можно приступить к самому важному, к тому, о чём я мечтал давным-давно, – купить плавсредство. И к этому нужно отнестись серьёзно, очень серьёзно.

К полудню я вернулся домой. Три тушки бабушка снесла в ледник, а одну стала разделывать для ужина. Шкурки мне без надобности, просто Павлов сообщил, что местным охотникам дали задание обеспечить заготконторы шкурками. На рукавицы для лётчиков или на унты. На те же шапки. Налог, а именно так правильно это назвать, был не напряжный: пять шкурок в месяц. Без разницы каких. Шкура же медведя принималась как одна за весь месяц. Жаль, по возрасту зарегистрироваться в местном охотоводстве не получится, отца-лесника тут нет, а участковый вряд ли поможет. Конечно, странно, что оружие не отбирают, но тут у меня есть объяснение. В принципе и не за что, оно за отцом числится, хранится по всем правилам, отца мама тоже прописала в доме, так что всё законно. Правда, Павлов попросил особо оружием не сверкать, поэтому мама сшила чехол.

Почистив винтовку, убрал её в оружейный ящик, который у меня в комнате находился за шкафом, не видно от входа. Боеприпас я вытащил и убрал в один из сундуков. Потом я вывел велосипед и покатил в сторону порта. Нужно навести мосты.


В первое время ничего подходящего не попадалось, ну всё не то, с разным народом общался, и не зря, встретился мне начальник бригады крановщиков, мой тёзка, те, что грузовые суда и баржи разгружают. Тот задумался – меня интересовала большая лодка, желательно с мотором, – потёр небритую щёку и спросил:

– А баркас не подойдёт?

– А что за баркас? – заинтересовался я.

– Корпус деревянный, но надёжный, из морёного дуба, даже шпангоуты. Восемь с половиной метров. В носу две каюты с иллюминаторами по бортам, закрытая рубка со штурвалом, остекление рубки целое. На корме люк в моторный отсек. Два винта.

– Два винта? – недоумённо нахмурился я. – Это же буксир? Да и разве такие суда могут иметь простые граждане? Это же не простая лодка.

По самой высокой планке он проходит, но могут, это мой личный баркас. Мне повестка пришла, через два дня в горвоенкомат. На фронт отправляют. Баркас, кроме меня, больше никому не нужен, ну а то, что не забрали, так он некомплектный. Я вижу, ты понимающий. Мотора нет. Всё на месте, тяги, рули, винты, а мотора нет. Я его на переборку отдал и… В общем, нет мотора, совсем нет.

– Продажа пройти сможет?

– Будь уверен, поспособствую, это и мой интерес тоже, семье деньги оставлю.

– Понятно. Когда посмотреть можно?

– Да хоть сейчас. Он тут недалеко на берегу. Можно хоть сейчас спустить и посмотреть.

– Тогда идём.

Тот махнул кому-то рукой и прокричал, что отойдёт ненадолго. Кому кричал, я не рассмотрел. Идти оказалось недалеко. За корпусами вытащенных на берег для ремонта деревянных барж увидел его. Красавец. Корпус чёрный с белой полосой по ватерлинии. Верх белый, крыша рубки голубая. Со стороны и не поймешь, что судёнышко не железное, а из дерева, но я впечатлён, отличное судно. Обводы неплохи, судно должно быть ходким и большой волны не бояться, нос высок. Запишу его на деда, будет номинально владеть, а пользоваться буду я.

Задавая профессиональные вопросы со специфичными словечками, я стал изучать баркас. Проверял всё, даже тяги рулей или тяги заслонки отсутствующего мотора, газа того же. В общем, отличное судёнышко, за которым действительно следили. Ленинградской постройки, для местных вод построено.

– А что за двигатель тут стоял, не пойму. Никак, бензиновый?

– Он и стоял. С АМО-3, шестьдесят шесть сил, две тысячи четыреста оборотов. У ЗИС-5 такие, только форсированные. Хороший мотор был, с водяным охлаждением.

– Да, движок неплохой, – согласился я. – Тягловый. Уверен, ваш баркас и такую баржу упёр бы полную груза, – ткнул я пальцем за спину.

Хозяин судна посмотрел на неё и кивнул:

– Да, только расход бы скакнул.

– Поэтому и дизели лучше ставить на такие суда.

– Так ведь и я не буксир покупал. Летом брал отпуск и по реке с семьёй. В прошлом году дело было, только через два месяца вернулся. Второй месяц за свой счёт пришлось оформлять задним числом, до начальства дозвониться смог, предупредить. Воспоминания на всю жизнь.

– Согласен, о таких путешествиях только и вспоминать… Ладно, время тянуть не будем, поэтому скажу сразу. Баркас я беру, цена меня устраивает, но договоримся так: если будут спрашивать, мало ли, я обменом купил у вас баркас, семью также предупредите, мол, на снаряжение немецкое обменял, на форму, сапоги и на нож, скажем, с ранцем.

– А у тебя что, это всё есть? – вытянулось у того лицо.

– Есть. Мы же от Пскова шли, немцы догнали, ну их… Мы же охотники. Всё ценное забрали. Не важно, главное, чтобы подтвердили.

– Нож подаришь, всё подтвержу.

– Ну и отлично. Сегодня успеем?

– А почему нет? Это недолго, а контора наша в порту закрывается через три часа, именно там идёт переоформление судов подобного тоннажа и оснащения. Кстати, в документах баркас значится как гражданское прогулочное малое судно.

– Меня вот удивляет: если такие баркасы можно приобрести, почему их у населения так мало? Вы первый, у кого оно есть, до этого мне не встречались.

– А кому они нужны? – искренне удивился хозяин судна. – С лодками проще. И пригляда меньше нужно. Только реальные ценители имеют такие суда. В Москве их мало, тут ты прав, не больше полусотни, но они есть. Война, кто на фронте, у кого судно на военные нужды забрали. Поэтому и не слышал о них ничего, а они есть.

– Ну да, как суслики… – задумчиво протянул я.

– Чего?

– Говорю, хорошо, значится как прогулочное судно, да ещё малое, – сменил я тему. – Значит так, встречаемся на этом месте через час. Договорились?

– Договорились. Я за документами схожу и вернусь. Буду ждать.

– Подождите, дядь Саш. Тут ещё такой вопрос. Место стоянки мне не совсем подходит, да и вы его наверняка получили как служащий порта.

– Так и есть. Перегнать хочешь?

– Именно так. У меня есть подходящее место для стоянки. Но нужно не только спустить на воду и отбуксировать, но и поднять на берег. Соответственно и мостки-салазки нужны, как у вас под баркасом.

– Так их и забирай, они мои, сам рубил. Я ребят вечером после окончания рабочей смены кликну, мы его спустим, брёвна на борт, по бокам уместятся. Доски на корму. Возьму буксир свободный и приведу его, куда скажешь. И поднимем потом на берег. Процедура нам знакома, не волнуйся.

– Хорошо, спасибо. Здесь через час.

Мы разошлись. Я рванул бегом к проходной, где оставил у пропускного пункта велосипед. В общем, когда мы оформили продажу-покупку, я спустил велик в лодку и отчалил. Отойдя на вёслах подальше, поставил парус и направился к своему пляжу, благо ветер был почти попутный. Скоро показался знакомый язык песка на берегу, и я свернул к нему. Там царил шум и визг. Малых, оказывается, из садика уже привели, вот те и резвились под присмотром Вали. Даже Наташа была тут, плескалась на кромке воды. А присмотр требовался. Река судоходная и хоть не сильно широкая, а глубина уже у берега приличная, шага три сделаешь – уже по пояс, ещё несколько – и с головой уйдёшь. Насчёт того, что инженер тут бегал с вёдрами, таская песок, я сильно сомневаюсь, скорее всего, купил баржу песка ну или как-то договорился, второе думаю вернее, и ему тут всё выгрузили, а он лишь разровнял.

Меня не сразу распознали, но чем ближе подходил, тем больше радостных приветственных воплей становилось. Кстати, что-то детей много. Похоже, тут и соседские обретались, ну это нормально. Я снял обувь, закатал до колен штанины и, спустив парус, на вёслах подошёл к мостику и пришвартовался. Отмахнулся от многочисленных вопросов, только подтвердил, что лодка теперь наша и, сняв велик, бегом с ним на плече стал подниматься к дому. На полпути запыхался, всё же крутой склон, но, сжав зубы, упорно шёл.

Маму с бабушкой было не видно, наверное, в доме, а вот дед сидел в беседке, закутавшись в новенькую простыню, и пил чай. Судя по его розовому цветущему виду, он только из бани.

– Я тебя сразу узнал, – сказал он. – Откуда лодка?

– Купил для рыбалки. Есть дело, дед. Давай бегом одеваться, бери документы, паспорт и спускайся к лодке. А я сейчас.

– А что случилось? – отставил тот кружку.

– Баркас покупать поплывём. На тебя оформим. Ты не бойся, только я им буду пользоваться. Тебе требуется документ для судовождения. Такие типы судов их требуют.

– Учиться надо? – насторожился дед.

– Да нет. Прошлый хозяин буксира договорится. Зайдёшь в контору, распишешься и получишь документ, что знаешь и умеешь управлять такими судами.

– Так я ведь не умею! – почти крикнул дедушка.

– И не надо, баркас я беру себе, всё равно к нему никого не подпущу, моё детище будет, но на меня его не оформишь. Если так хочешь уметь управлять, книжицу по речному судоходству возьмём, почитаешь. Я всё равно её покупать планировал.

– Тогда я быстро.

Дед заспешил к дому, а я покатил велик к сараю. Загнал его внутрь и прислонил к стене. Велосипеда Марины не было, видимо, укатила куда-то. Хотя нет, вон из дома идёт с кастрюлей, значит, кто-то другой забрал. Спросил и подтвердил свою догадку. Луша укатила, мама куда-то послала. Я сбегал к себе, у меня тайник в письменном столе – в запертом ящике хранилась часть денег. Не так и много, но на баркас хватало, остальные в других тайниках. Забрав их, посмотрел на деда, что сопел у шкафа. У него там купленная мной на рынке форма лежала, вот он после бани и надевал её, глядя на себя в зеркало.

– Складки назад за ремень сгони, – посоветовал я. – Вот, теперь нормально, настоящий боец. Ну что, идём?

– Сейчас, сапоги только надену.

Я дождался, когда дед, притопывая, покинет дом, и мы заспешили к спуску. Сверху был виден пляж, и мы только синхронно ругнулись. Полная детей лодка дрейфовала уже метров на пять от мостика. Видимо, малышня, играясь, отвязалась, а по берегу, паникуя, бегала Валя.

– Я быстро.

Я ринулся вниз, на ходу скинул штаны и рубаху и брасом поплыл догонять лодку. Толкая, подогнал её к берегу, где уже спустившийся дед принял и подтянул за нос, вытаскивая на пляж. Ухватив Димку за плечо, я отвесил ему хорошенький шлепок по заднице. Может, и не заслужил, но уверен, что всё равно причастен. Если какие проказы, то от него. Он не возмущался – значит, точно его работа. И сразу стал проситься с нами. Но мы не взяли, серьёзное дело предстоит, не до него. Потом накатается, путешественник.

Дед сел на корме, а я столкнул лодку в воду. В этот раз спускались по течению. Парус я не поднимал, ветер не попутный, лишь вёслами работал. Успели мы к сроку, хотя тёзка, хозяин баркаса, уже был на месте, кажется, даже обрадовался, когда нас рассмотрел, наверное, думал, что я могу и тень на плетень наводить. Одевшись, оставив лодку полувытащенной на берег, ещё и колышек вбил, я догнал дядю Сашу с дедом, которые, общаясь, шли в сторону порта.

Дед осмотрел баркас, пока только снаружи, и был ошарашен размерами. Он тоже не знал, что такие суда в эти времена можно приобретать. Ещё как можно! Теперь он начал понимать, почему я так суетился: упускать подобную покупку реально нельзя. Продажа прошла хорошо. Мы с дедом в незаметном тупичке вручили ему всю сумму, ещё и штык-нож от немецкого карабина, тёзка выдал нам расписку и документы. Мы прошли в конторку, где за полчаса все документы были оформлены.

– Название будете давать? – деловито спросила тучная женщина, занимавшаяся оформлением.

– А что, можно? – удивился я. – Там же на борту только номер.

– Номер остаётся, а название – платная услуга. Прошлый хозяин от неё отказался.

– Ну тогда – «Адмирал».

– Только «Адмирал», без конкретной фамилии?

– Именно так.

– Минуточку.

Она достала гроссбух и стала смотреть список названий судов на «а», пролистав три страницы сказала:

– Можно, схожего названия нет. С вас пятьдесят рублей.

Выдав нужное количество денежных средств, мы стали дожидаться, когда женщина оформит дополнительную услугу. Скучая, я сторговался и купил у неё слегка потрёпанную книжицу по судовождению, расширенную версию. Дед с тёзкой, что вышли покурить, вернулись обратно, недоумённые задержкой. Мол, мелочь осталась, а я не выхожу. Дед поставил уже все подписи, так что мы забрали документы и прошли на второй этаж. Там дед, как и договорился тёзка, получил разрешение на управление речным транспортом малого тоннажа. Для судов больше уже просто так не дадут, учиться надо. Да и тут помогли.

Выйдя из здания порта, мы направились в сторону стоянки баркаса. Нас троих хватило, чтобы столкнуть его, и он по смазанным дёгтем брёвнам с наклоном скатился в воду – глубины тут сразу приличные – и закачался на волне. Мы подтянули его к берегу. Тяжеловато, массы прилично, без малого двадцать тонн по документам и двадцать одна в действительности будет. Это прошлый хозяин признался, когда уже продал баркас. Вот ведь, выше двадцати – к обязательной мобилизации. Однако документы в порядке, написано восемнадцать – значит восемнадцать, кто не верит, идите лесом.

Мы успели подготовить брёвна, так что когда подошла сменившаяся бригада тёзки, то они легко закинули их с досками на баркас. Тут и портовый буксир подошёл. Лодку я привязал к корме нашего баркаса, а тот уже пошёл на буксире портового судна.

– Вон туда правьте, где дети плескаются на берегу, – указал я. – Видите участок пляжа, не закрытый песком? Он почти на метр возвышается над водой. Вот туда буксир и нужно поднять.

– Подожди, там же до склона метров пять всего, – сказал озадаченный тёзка. – Баркас не встанет, упрётся, и корма провиснет.

– Встанет. Я не говорил, что мы его упирать носом в склон будем. Вот поперёк встанет.

– Да как?.. – растерялся тот. – Тут же плавучий кран нужен.

– Я покажу, – усмехнулся я. – Есть способы.

Тёзка почесал затылок, и лицо его прояснилось. Догадался. Буксир подошёл к берегу, осторожно причалив к пирсу, а вся детвора с открытым ртом наблюдала за нами в совершеннейшей тишине. Всегда бы так. Мы покинули борт судна и, оказавшись на берегу, стали дополнительным канатом подтягивать баркас. Его буксирный канат уже отцепили от буксира. Тёзка отошёл чуть в сторону, чтобы не мешать, и приткнулся к берегу. Единственный член команды судна покинул его борт и, прибежав к нам, стал помогать подтягивать баркас. Подтащив его к берегу, часть людей отправили на борт, за брёвнами, а я стал отвязывать лодку.

Фишка вся в том, что баркас будем вытаскивать наискосок к берегу. Носом тот будет у самого берега, почти касаясь, а корма если и не будет возвышаться над водой, то очень близко. Я уже узнавал, какой тут уровень воды в разное время года, пляж даже в ледокол не захлёстывало. Разве что редкие льдины выталкивало. Чтобы от них защититься, я осенью колья вобью в берег, хоть какая-то защита. Мы уложили брёвна, подготовили направляющие и подогнали к нему баркас. Нос уткнулся в доски, чуть-чуть приподнялся – и всё. Сил наших для этого явно не хватало. Однако у ребят действительно всё было отработано. Они взяли с буксира лопаты и подальше от берега стали копать узкую яму. Пока до воды не докопали, не останавливались. Мы как раз закончили всё подготавливать. С буксира сняли бревно с блоком на одной стороне и закопали его с сильным уклоном в сторону склона нашего огорода. Что те собирались делать, я уже давно понял.

Пробросили канат. Буксир отошёл от берега. Кормой к нам вернулся, ему забросили канат, и он стал медленно отходить. Бревно в яме заскрипело и стало выпрямляться, но блок, взвизгнув, стал крутиться, и мой баркас начал неторопливо подниматься на берег по доскам и двум брёвнам. Сам буксир с бурунами у кормы, серьёзно на неё просев, продолжал работать ревущими двигателями. Напрягал он все силёнки, можно сказать. Однако ничего. Когда нос баркаса дополз до склона, ещё метр – и уткнётся, мы свистнули, и капитан буксира сбросил газ, возвращаясь задним ходом. Один из парней тёзки подтягивал канат, чтобы его на винты не намотало. Отвязав канат, капитан подогнал буксир к пирсу, и началась погрузка. Бревно, в которое упёрся нос баркаса, они, кстати, выкопали и забрали. Мы же уже закрепили слеги, чтобы моё судно не скатилось обратно в воду. Всё же едва заметный уклон на месте стоянки был. Собьёшь эти слеги, приложить побольше сил – и всё, заскользит. Я ещё планировал его закрепить, так что посмотрим. А в целом стоянка была надёжной, я в ней был уверен.

За помощь я расплатился двумя бутылками водки. Те самые, из трофеев бандитов в поезде. Я их до сих пор возил, сам не пойму, как не побились. Порадовал бригаду. Ещё мама, что тоже нет-нет да поглядывала за нашей вознёй внизу, прислала через Марину каравай хлеба и протёртый с чесноком кусок солёного сала на закуску. Мы-то не пьём, дед разве что, так что пусть отметят. В общем, поблагодарили всех, ударили по рукам с дядей Сашей, и те уплыли. Баркас хорошо был закреплён и, главное, закрыт, а то его малышня мигом осмотрела бы и забралась на палубу. Каюты, рубка и люки закрыты, ключи мне передал бывший хозяин судна. Пусть ползают. Их силёнок сбить слегу не хватит, мы тут с дедом, если покорячимся, может, и выдернем. И то не факт, тут кувалдой сбивать её надо.

Уже вечерело, вот-вот стемнеет, все очень устали, так что соседнюю малышню отправили по домам, а своих повели в баню. Я тоже взял чистое бельё и прошёл в неё. Дед подтопил и ещё раз присоединился к нам с Димкой, поработал вениками, ну и мы по нему прошлись. Они из запасов старого хозяина. Хорошо-о, как же банька прекрасно усталость снимает! И чего Димка орал, когда его вениками хлестали? Дед был мастер сразу двумя работать, бесподобен с ними.

Потом мы, окатившись холодной водой из вёдер, вытерлись, завернулись в нашитые мамой простыни и прошли в беседку, где закипел уже самовар. Сели там, поглядывая на ночную реку, на редкие вспыхивающие и гаснущие огоньки.

– Как же хорошо-о… – протянула мама.

– Это точно, – вздохнул я. – Кстати, мам, ты документы на баркас уже убрала?

– Конечно, сразу. И на лодку твою расписку тоже.

– Это хор-рошо-о-о, – как сытый кот, проурчал я.

– Кстати, зачем тебе эта махина? Не отберут?

– Он без двигателя, а раз двигателя нет, то фактически – корпус. Я его восстановлю, и тогда он конечно же привлечёт интерес властей. Но это будет весной, когда на воду спущу и ход проверю. А чтобы особо не придирались, мне бывший хозяин по наследству справку передал, что судно находится на ремонте, не имеет двигателя и некоторых важных частей. На самом деле это наша будущая работа с дедом. Именно так, я постараюсь договориться с начальником порта и договорюсь с ним о найме. Я уже узнавал, такое возможно. То есть мы заключаем соглашение с администрацией порта, что за свой счёт восстанавливаем судно и комплектуем команду. Деда и меня хватит, да даже меня, если деду тяжело будет. Справлюсь. В общем, восстанавливаю судно и к весне сорок второго спускаю на воду. После ходовых испытаний, они обязательны, вхожу в состав речфлота порта в качестве резервной единицы. То есть если где аврал, срочно что-то надо, вспоминают о нас. До этого момента нас не трогают.

– А такое возможно?

– Вполне. Я не скажу, что это сплошь и рядом, но помните тех возниц, что раненых привозили в медсанбат или везли боеприпасы у Дна? Они чисто гражданские, привлечённые временно в помощь. Это фактически то же самое, но уж с официальными бумагами. Оформим деда как капитана судна и хозяина, он и будет заключать договор на наём. Платить нам будут по минимуму зимой, летом уже чуть больше, топливо выделять, но главное, мы оба будем числиться на работе. Меня оформим как помощника моториста. Договориться можно. Вот и всё. А так до весны сорок второго живём как живём, учимся и растём.

– А двигатель где взять? – поинтересовался внимательно слушавший дед, я для него погромче говорил. – Двигателя-то нет.

– Поверь, деда, скоро в окрестностях, точнее, в декабре, у Москвы будет много битой и повреждённой немецкой техники, а там не зевай. Двигатель утянем и побольше запасных частей к нему, чтобы надолго хватило. Я в этом разберусь, не волнуйся. О, не забыть топливные баки снять с битой техники, пригодятся на баркас. Дальность хода увеличим.

– Ты думаешь, они дойдут и до Москвы? – удивилась мама.

– Я вроде об этом уже говорил. Дойдут. Не смотри, что они далеко, быстро дойдут. Но город не возьмут. Кстати, мам, насчёт денег из мотоцикла. Все тут в курсе о них. Так вот, я подумал… В общем, у нас всё могут забрать. Скажут, что на награбленное немцами живём и остальную чушь. Так что пока молчок. Мне как-то на поселение в Сибирь, как сыну осуждённых, не хочется, а до такого может дойти. Поэтому легализуем баркас – и это у нас последняя крупная и такая явная для соседей покупка. Кстати, если будут спрашивать, ворчите на нас с дедом, говорите, что явное корыто незнайкам вручили пройдохи в порту. Гниль одна, всё течёт, всё ремонтировать. Одно хорошо – в довесок неплохую лодку дали, а баркас только на дрова, слишком много ремонта. Вызубрите и подобное своими словами говорите. Чтобы похоже отдалённо было.

– Понятно, будем запоминать. Но вопросы наверняка будут, – услышал я голосок Марины.

Мы в темноте сидели, я только силуэты видел при свете звёзд. Остальные поддакнули, вопрос был в тему. Всем нравился дом и район, где мы обосновались. Конечно, моя афера с баркасом на грани, но я просто не мог пройти мимо, это как часть души от себя оторвать. Примерно такими же словами и пояснил своё желание владеть им, именно я, можно сказать, единственная собственность, которую не собираюсь делить ни с кем. Нет, если куда отдыхать по реке отправлюсь, возьму семью, но ремонтировать его буду сам. Мне это доставит не меньше удовольствия, чем сама покупка. Отдыхать я умел и любил не меньше, чем работать.

– Мам, теперь насчёт тебя. Наша с дедом занятость предопределена – мы в порту на работу устроимся, бабушка с Мариной и остальными – по хозяйству, но тебе тоже какое-то занятие нужно найти, чтобы на тебя соседи не косились. Это ещё те следователи и дознаватели. Пару месяцев из-за рождения Киры можно подождать, но лучше найти работу. Я когда в порту был, увидел рядом здание больницы и прочитал на стенде объявление на набор курсов медсестёр. Для тебя – идеальный вариант. Ты у меня грамотная, вон как с уроками помогаешь. Думаю, учиться тебе не сложно будет. Год проучишься – и устроим в больницу, чтобы поближе к дому. Курсы гражданские, наркомат здравоохранения решил пополнить утекающие кадры, ведь многие на фронт ушли. Специальностей предлагают семь, насколько я помню. Решай сама. Если хочешь стать универсалом, это практически по всем специальностям, по терапии учись, потом на работу в приёмный покой, где диагностику проводят и назначают лечение. Там можно получить огромный опыт по разным болячкам. Будешь ещё нас лечить. От нас пешком минут тридцать, но можно велосипед брать, там закрытый двор, есть где оставлять. Если сейчас записаться, сможешь приезжать кормить Киру. То есть я не предлагаю сейчас, время ещё есть, просто чем быстрее, тем лучше. К тому же мы снимем с тебя все домашние обязанности, только учёба и Кира, и всё.

– Вопрос серьёзный, нужно хорошенько подумать, – ответила задумчивая мама.

– Я говорю, это не горит, можно и на следующий год. Возможность будет. Нет, лучше всё-таки на следующий год, мы тогда уже крепко встанем на ноги, ты освободишься. Да, лучше не сейчас. Но о следующем годе всё-таки подумай… О, уже совсем поздно, идём спать. Завтра утром, сразу сообщаю, я забираю лодку и уйду, меня не будет примерно дня два. Лайки со мной отправятся. Так что припасов мне соберите побольше.

– Ха, наверняка оружие перепрятывать поплывёт, – наверное, хотел шепнуть дед сидевшей рядом бабушке, но услышали все.

– Ну, деда, – только покачал я головой под хихиканье мамы и Марины.

Убрав всё со стола, мы разошлись. Лайки, лежавшие вокруг нас у стола, пошли в сени на свои подстилки.


Когда я утром умывался у рукомойника в саду, мне принесли вещмешок. Бабушка уже подготовила полный сидор съестного, котелок, кружку и миски собак. Попрощавшись с мамой и дедом – остальные ещё спали – и проверив винтовку, я прошёл к сараю и, убрав там в углу половую доску, вытащил завёрнутый в тряпицу ТТ с запасным магазином и парой десятков патронов – всё же возьму дополнительное оружие. Всё убрал в котомку, закинул её за спину, лопату в одну руку, винтовку в другую и, свистнув лаек, стал спускаться к лодке. Собаки были в недоумении – если охота, зачем к воде идти? Им пока не доводилось в лодке бывать. Но наконец Волк перепрыгнул через борт, за ним последовали остальные. А то я уж хотел сам перекидывать их через борт. Потом столкнул лодку в воду и запрыгнул в неё. Лайки заметно волновались, я успокаивал их, поглаживая. Поставил парус и стал подниматься вверх по течению, ветер попутный был. Сидел на корме, правил, пользуясь румпелем. Надеюсь, за два дня всё успею.


Лайки мелькали впереди, и я следовал за ними с винтовкой в левой руке, поглядывая по сторонам. Сейчас до стоянки лодки дойду, и мы нормально пообедаем, а вечером домой отправимся. Как и обещал, дела заняли у меня два дня. Зато схроны нормальные сделал, о которых никто не знал. Четыре разных. Даже камень с души упал. Сейчас же после лёгкой охоты – в правой руке у меня была тушка зайца – шагал к своему лагерю, как вдруг замер. Сделав два шага назад и присев, стал рассматривать след. Буквально только что, меньше пяти минут назад, здесь проходило четверо. Следы немецких подошв. Я их знал, опытному следопыту такое не спутать.

– Опять, что ли, диверсанты? – пробормотал я. – Тьфу ты, так и не поешь. Надеюсь, у них припасы имеются.

Отшвырнув тушку, я разогнулся и подозвал собак. Проводив удивлённым взглядом улетающего в кусты зайца – большей частью там был их обед, – они подбежали на зов.

– След, – скомандовал я.

Первой подошедшая Белка, принюхавшись к следу, стала чихать, и я отогнал остальных.

– Вот так-так, они ещё и какой-то дрянью подошвы намазали. Дальновидно.

Двигаясь быстрым шагом рядом со следами, я пытался понять, куда немцы идут. То, что к Москве, явно, лес этот полосой вдоль реки далеко уходит, мимо государственных дач почти к окраинам города подбирается. Так что можно незаметно добраться до него, а там улицы и дальше… Если, конечно, их интерес именно где-то в Москве. Не думаю, что они в своей немецкой форме туда пойдут, предположу, курьера из города ждать будут в укрытии, от своей агентуры или ещё что. Диверсии тоже не исключаю. Правда, полагаю, что всё же для серьёзных акций группа из четырёх человек маловата. Однако вполне возможно, они не одни, а эта группа была послана командиром к Москве на разведку, а их база где-то в стороне. Тут сколько угодно можно гадать.

По следам я видел, что настигаю. Те фору передо мной практически не имели. Вдруг следы свернули вправо от реки, к опушке. Меня заметили? Не думаю. Планы поменялись или всё идёт как и нужно? Мысли так и метались, я же ускорил ход, усилив бдительность, просеивая взглядом кустарник, высокую траву и деревья, нет ли засады. Лайки, сообразив, что мы идём по следу, молча бежали рядом. И всё же я успел, заметив впереди движение. Замерев на миг, присмотрелся. Там бежал замыкающий диверсант, и я готов был поклясться, что он был в самой обычной советской форме. Красноармейская гимнастёрка, пилотка и сидор за спиной. Оружие, возможно, тоже есть, но я не рассмотрел, тот скрылся среди деревьев. Так что я ускорил бег. Подбежав к опушке, упал на землю и по-пластунски дополз до ближайшего дерева. Диверсанты по лесу, судя по следам, тоже бежали, торопились куда-то.

Дорога вилась метрах в тридцати от опушки, на ней я никого не увидел, кроме четырёх наших бойцов. Командира, не вижу, в каком он звании, однако молод, думаю лейтенант, и трёх красноармейцев. Два бойца имели ППД, на поясе, кроме фляг и ножей, не пустые чехлы с запасными барабанными дисками к автоматам, а третий – с СВТ, но не в снайперском исполнении, обычная пехотная винтовка. На поясе – подсумки с обоймами для винтовки и гранатный подсумок. Фляга и нож тоже имелись. У всех четверых были сидоры, причём очень хорошо загруженные, они аж округлились от вещей, что находились внутри. Причём у лейтенанта явно было что-то тяжёлое. Он то и дело поправлял лямки, видимо, в плечи те врезались, и утирал пот на лбу и шее платком. Упарился. На поясе у него была кобура – и всё. Планшет и чехол с биноклем не считаю, это само собой.

– Они или не они? – задумчиво пробормотал я, наблюдая, как группа бойцов с командиром уходят. – Этих тоже четверо, но сапоги я и отсюда вижу, что наши, не спутаешь. Голенища плотно облегают икры бойцов, у немцев они шире и ниже. Как из леса они выходили, не видел, может, так и шли по дороге, и я обознался? Тогда куда они делись? Следы вот, передо мной, трава тропинкой примята до дороги, значит, немцы вышли из леса, а не спрятались здесь, на опушке. Не успели бы они выйти на дорогу и вернуться, устраивая мне засаду. Чтобы я, двигаясь по следу, им в руки влетел. Чёрт, смотреть надо, так долго гадать можно.

Лайки лежали рядом, Волк подполз ближе и ткнулся мне в руку холодным влажным носом. Я погладил его. Дальше, там, куда уходили бойцы, была низина, и те постепенно скрывались от меня, сначала по пояс, потом по плечи, вот головы исчезли. Замыкающий боец с ППД наперевес изредка оборачивался, оглядывал окрестности. Сильно это из образа не выбивалось, фронтовики в тылу так же себя ведут, привыкают контролировать всё вокруг себя, так что не показатель.

Итак, что я смог понять из этой группы? Командир молод, резкий, шустрый, бойцы чуть постарше, от двадцати трёх до двадцати шести лет. Что странно, все одного роста и примерно одной комплекции, тренированные. На наши армейские стрелковые колонны посмотришь – так там такое разнообразие, от двухметровых дылд до метра с кепкой, приклад по земле волочится. А эти одинаковые, как под копирку. Нет, в военной разведке бывает такое, что люди схожи, там тоже парни резкие, кстати, по ножам ясно, что это, возможно, разведчики, а если немцы, то маскируются под них. В общем, непонятно.

Когда бойцы скрылись в низине, я вскочил и бросился к тому месту дороги, где их засёк. Нужно действовать быстро, скоро они начнут подниматься на противоположный склон и там смогут рассмотреть меня на дороге.

– Любопытно, – несколько растерянно пробормотал я, рассматривая чёткие следы подошв немецких сапог. – Я же видел, наши сапоги… А-а-а, я всё понял.

Немцы, готовя для заброски группу, стачали сапоги под наш образец. И получилось, верх как у наших сапог, а низ немецкий. Думаю, и форма сшита немцами. Честно говоря, не понимаю, для чего это, с учётом того, сколько складов с вещевым имуществом было захвачено.

То, что эта четвёрка – немцы, я уже понял. Если были бы наши, ну могла у них быть одна пара, снятая с какого-нибудь диверсанта, но не сразу у четверых подобная обувь с такой характерной подошвой. Нет, точно немцы. Сто процентов.

Я вернулся в лес и побежал дальше в сопровождении лаек. Впереди показался просвет. Дорога, слева на реке паромная переправа должна быть, два дня назад её проплывал. Я присмотрелся. Немцы успели свернуть к переправе и шли по обочине в тени деревьев, стеной стоявших с обеих сторон дороги, и я последовал за ними. Подходящих моментов завалить их не было. Мотоциклист немцам навстречу проехал, военный, капитан вроде. За ним полуторка, тоже армейская, но с открытым пустым кузовом. Через километр немцы вышли к переправе. Там ещё одна полуторка – застряла, и пять девушек пытались её вытолкнуть из песчаной ямы. И немец с погонами лейтенанта сразу вступил с ними в разговор, а судя по их улыбкам, одна даже, запрокинув голову, захохотала, шутил изрядно. То есть язык у него был хорошо подвешен. Бойцы его тоже заулыбались, больно уж задорно смеялись девушки. О чём разговор, из-за рёва мотора было неслышно. «Лейтенант» кивнул своим бойцам, и те, поправив оружие, чтобы оно не мешало, но не снимая, встали у заднего борта и плечами со второй попытки вытолкнули машину. Почему этот «лейтенант» так себя ведёт, понятно. Паром на другой стороне, там три телеги ожидает и крытый ЗИС, будет странно, чтобы бойцы РККА не помогли девушкам. Да хотя бы шутками не обменялись. Вот тот и отрывался вовсю. Я даже с изумлением рассмотрел, что он одну за попку ущипнул, а другую умудрился в щёчку чмокнуть, со смехом увернувшись от оплеухи. Этот «лейтенант» точно из наших, знал, как себя вести, чтобы не привлекать внимания. То есть естественно он себя вёл в этой ситуации. О других ничего не скажу. Обычные лица, двое светловолосые, один черняв.

– Идём, – скомандовал я лайкам.

Встав, я отряхнулся от травы и песка и, убрав винтовку в чехол и закинув её на плечо, быстрым шагом направился к переправе. Прошёл метрах в тридцати от немцев, которые продолжали шутить с девушками. Водитель стоял на подножке и с усмешкой слушал их. Основной заводила – именно «лейтенант», остальные бойцы выдавали редкие реплики, но больше улыбались и молчали. Когда я проходил с лайками, то засёк, что один из бойцов нехорошо как-то посмотрел на меня, оценивающе. Правда, сразу потерял ко мне интерес: мальчишка с собаками, что в чехле – непонятно, может, винтовка, а может, и удочки. Поди разбери.

Подойдя к переправе, я опёрся о перила, поглядывая на мелкие волны, что накатывались на берег, и посмотрел, как мимо проходит буксир, тянувший аж две баржи. Пока паром пропускал буксир с баржами, подъехала чёрная «эмка». Дверцы открылись, и из неё вышли три командира НКВД и водитель.

– О как, – пробормотал я. – Знакомые всё лица.

Один был тот старлей, с которым пришлось столкнуться в первые дни прибытия в Москву, я тогда ментам помогал диверсантов взять. Этот командовал там всеми. Что примечательно, он меня тоже узнал, я был в той же одежде, как и при поисках диверсантов. Кивком указав на меня, старлей что-то сказал сопровождению, и командиры синхронно посмотрели на меня. Гады, разве можно так открыто палить. Делая вид, что прогуливаюсь у перил, я обернулся на шум мотора. Это уезжала полуторка с девчатами и… Блин! Немцы покачивались в кузове с девчатами, причём «лейтенант» нагло обнимал самую бойкую. Двое «бойцов» поглядывали в нашу сторону, а я, спиной опершись о перила, поставив на них локти, стал лениво сплёвывать. Так и вёл себя, пока полуторка не скрылась.

Почти сразу я стартовал, свистнув лаек и сдирая на ходу чехол с винтовки. Бежать по песку было тяжело, хотя тут вроде и укатанная дорога, но всё равно, пока сто метров до опушки пробежал, запыхался. Потом галопом помчался метрах в десяти от дороги. Завывание мотора было хорошо слышно впереди. Грузовичок ехал неторопливо. Вдруг тональность двигателя сменилась, и тот почти стих, заурчав на малых оборотах, однако буквально через десять секунд снова взревел, и было слышно, как переключаются передачи. Хм, а водитель, что вёл машину, с таким хрустом коробкой передач не пользовался. Неужели?.. Неужели водитель сменился? Раз так, это могло означать только одно: машина взята немцами. Пусть она старая и ушатанная, но это машина.

Я выбежал на дорогу, когда борт полуторки скрывался за поворотом, и заметил светлое пятно в придорожных кустах. Метнулся к ним. Все они были здесь – и девчата, и водитель. Ножами работали. С кузова побросали. Ухватив одну, самую тощую девицу за руку, вытащил её на дорогу. Кто проедет, остановится и найдёт остальных. Да и энкавэдэшники тут же поедут, другой дороги от переправы до перекрёстка нет.

Дальше мы с лайками побежали по дороге. Не знаю, кто сел за руль грузовичка, но он был классным водителем. Смог выжать километров шестьдесят, а то и семьдесят на подобных-то ухабах. Шум двигателя я уже не слышал, но продолжал бежать, поглядывая на след протекторов. Повороты водитель проходил классно, следы колёс на дороге становились в этих местах отчётливее. В одном месте он чуть не опрокинулся. На два колеса точно встал. Пропустив два армейских крытых ЗИСа, двигавшихся навстречу, я добежал до развилки. Лес закончился, впереди поле, и вдали ещё лес, кажется, с деревушкой, но полуторки с немцами уже не было. Слева катила телега с крестьянином, а справа – две полуторки. Быстро делая круги, я определил: немцы свернули от Москвы. Я машинально побежал дальше за ними, но уже через сто метров остановился: понятно, не догоню уже. Пропустив два армейских грузовичка с бойцами, я рассеянно осмотрелся, погладил запыхавшегося Волка, который боднул меня в бедро, и согласился с ним:

– Ты прав. Ушли. Ладно. Уверен, они попетляют, чтобы возможных преследователей сбросить с хвоста, и куда пойдут? Думаю, к базе, задание они явно провалили. А мы по их старым следам пройдёмся, посмотрим, откуда они пришли. Если даже базу не найдём, один плюс будет – парашюты. Особенно стропы и шёлк в хозяйстве всегда пригодятся.

Почесав затылок, я прошёл бурьян, задумчиво сбивая его сапогами, и ушёл под деревья, собираясь двинуть к тому месту, где обнаружил следы четвёрки немцев. На опушке обернулся, показалось, шум мотора послышался. Не обманул слух. Юзом тормозя, вылетела на развилку уже знакомая «эмка», и из неё выскочило не три командира, а два. Они остановили возницу, который только-только приблизился к перекрёстку, и что-то спросили. Тот указал в мою сторону.

– Ну уж нет, мне с вами не по пути.

Энкавэдэшники меня не заметили и стали о чём-то ещё расспрашивать возницу. Тот, похоже, видел резко вывернувшую полуторку и снова махнул в мою сторону. Когда я уходил в глубь леса, по дороге пронеслась «эмка», мотор проревел, быстро стихая, видимо, разобрались, что случилось, и надеялись догнать грузовик. Зря, шансов мало. У тех фора. Суки, девчат жалко.

Я добежал до места, где у реки прятал лодку. Достав снасти, забросил их в воду. Как приманку решил использовать слепней. Поймал хорошего леща и кинул его Волку, тот сразу стал его харчить, псы по-настоящему были голодны. Уже вечер, а они с утра не ели. Ловя рыбу, больше крупных не попадалось, я ждал, когда в котелке вскипит вода, чайком хотел побаловаться, ну и лаек заодно покормил. Те, наевшись, развалились на земле в разных позах.

Попив чаю и оставив часть вещей, приказав лайкам сторожить, я подхватил винтовку и теперь уже побежал к следам. Когда добрался, пошёл по ним. В одном месте обнаружил истоптанное сапогами место на пятачке среди деревьев. Вот от этой группы та четвёрка и отделилась. А ничего так, много – одиннадцать. Сейчас семь, будет больше, если та четвёрка вернётся на базу, соединившись с основной группой. Следы у всех те же, немецких подошв. Посмотрев, откуда они пришли – потом поищу парашюты, – вернулся к следам семёрки и направился за ними. Почти шесть километров пришлось бежать. Трижды дорогу пересекал, один раз поле, пока не вышел к роще, которая просматривалась чуть ли не насквозь. Вокруг одни поля, но не думаю, что меня засекли, шёл я по их следам по оврагу и, заметив, где немцы поднялись на склон, выглянул и осторожно осмотрелся, используя бинокль. Немцы в роще – сто процентов. Я случайно наблюдателя засёк после пяти минут изучения поля: на дереве сидел в густой кроне. Если бы у него линзы бинокля не дали блик, не увидел бы. Это он зря, зевнул.

– А вы хитрецы! – с некоторым восхищением пробормотал я. – На эту рощу и не взглянет никто, совсем не подходит для укрытия.

Долго я за рощей не наблюдал, не хотел, чтобы засекли, всё же место для наблюдения хотя и вполне удобное, но уж больно наблюдатель у них хорошо сидел, мог и заметить мою голову. Слегка оттолкнувшись, съехал по траве в овраг. Вечер, сухая и ломкая трава позволила мне скатиться почти до самого дна. Кстати, вполне удобное место для покоса, только далеко от Москвы, почти за тридцать километров, да ещё повозки у нас нет, всё, забрали транспортные средства.

Задумавшись, я вздохнул. Крутым отморозком я себя не считал, воевать тут с немцами смысла нет. Думаю, по области уже тревога поднята, значит, везде патрули и сюда стягивают ближайшие войска. Нужно выйти на дорогу, подождать такую колонну, может, куда для прочёсывания пригонят или для нового поста, ну и навести их на эту базу. Сделаю это и отправлюсь за парашютами. Ценный ресурс бросать нельзя. Предполагаю, немцы их хорошо спрятали, но чего им осень, зиму и весну гнить, когда я могу забрать? Одиннадцать парашютов – это очень серьёзно, а если ещё и грузовой есть, так совсем замечательно. Вздохнув, я встал и побежал по дну оврага обратно, тут в паре километров дорога есть, там и найдём тех, кто занимается поиском немцев. Всё же Москва близко, тут с этим быстро.

Дорога была полупустой. Заметив мотоциклиста, я оставил винтовку на обочине и вышел к нему. У гражданских техники мало, но это был именно гражданский. Агрономом оказался, ведь уборочные идут. На мой вопрос тот ответил почти сразу, хоть и с заметным недоумением:

– Пост? Ну стоят там военные на дороге. Проверяют всех. Меня вон тоже останавливали.

– Я немцев обнаружил. Диверсантов в нашей форме. Нужна помощь. Слышали, что девушек зарезали и водителя, машину угнали?

– Ещё бы, машина из нашего колхоза, – нахмурился агроном и поёрзал в седле мотоцикла.

– Вот они и поработали. Вы езжайте, сообщите, я тут подожду. Хорошо?

– Сейчас сделаю. – Он дал газу и покатил по дороге.

Выглядел агроном серьёзно – кожаный шлем с таким же кожаным бархатцем, пол спины закрывает, очки поверх шлема, краги до локтей. Я проводил его насмешливым взглядом. Вернувшись на обочину и присев рядом с винтовкой, сцепил руки в замок вокруг коленей и стал поглядывать вокруг.

Мои размышления прервал рёв мотора. Но полуторка не с поста оказалась, пролетела мимо. Крытая, непонятно, что внутри, за рулём сидел гражданский. О кузове ничего не скажу. Почти сразу после неё послышался уже многочисленный рёв моторов, три грузовика ехали, открытых, так что я рассмотрел – машины полные бойцов. Это армейцы, сразу видно.

Я не прятался, так что передовая машина остановилась рядом. Ещё когда тормозила, дверца кабины со стороны пассажира открылась, и на дорогу спрыгнул капитан – похоже, бойцы были одной из комендантских рот Москвы. А машины обычные – два ЗИСа и одна редкая, ГАЗ-ААА. Последние обычно под зенитки используют, или под платформы для катюш. База позволяет.

– Ты сообщил о немцах в нашей форме? – с ходу спросил тот.

– Да, – ответил я, вставая и поднимая винтовку, из-за чего капитан заметно напрягся. – Вам сообщили об убитых девушках и угнанной машине?

– Подняли по тревоге, – кивнул капитан. – Рассказывай, что знаешь и как немцев увидеть смог.

– Я их выследил, но только на переправе застал. Вышел к парому, думал с ними перебраться на другой берег, но тут «эмка» подъехала, а там знакомый старший лейтенант госбезопасности. Указал на меня спутникам… Не знаю, что диверсантов насторожило, но они сели к этим девушкам в машину, которым помогли её вытолкнуть, застрявшую в песчаной яме, и уехали с ними. Не стали переправляться, может, энкавэдэшники и спугнули. Прямо из-под носа ушли. Понимаете, товарищ капитан, ну не мог я устроить стрельбу на переправе, автоматы у них, бойня будет. Думал, переберёмся на другой берег, я прослежу за ними и по-тихому в лесу… Одного в плен постарался бы взять, без жертв со стороны гражданских обошлось бы. А тут такое. Ту четвёрку я упустил, они на машине. Только тела в кустарнике нашёл. Пришлось одну девушку, самую махонькую, на дорогу вытащить, чтобы и остальных нашли, а сам побежал за ними. Не догнал. Вернулся по следам и нашёл, куда ушла основная группа. Их одиннадцать всего высадили. Четверо, что натворили, вы уже в курсе, а это остальные. Тут недалеко базу устроили. Причём хитро так, там роща, насквозь просматриваться, вот в ней и сидят. Только не видно их, не пойму почему.

– Точно там?

– У наблюдателя блик был, на дереве он и сидит. Что ещё может там бликовать? Да и я по их следам шёл, а они вели к роще. Гружёные шли, следы вдавленные. Не ошибёшься.

– Подходы есть к роще?

Да, они сами по дну оврага шли, чтоб их со стороны не видно было, а потом к роще ушли. Её отсюда не видно, холм скрывает, иначе наблюдатель бы нас засёк. От края склона оврага до рощи находится луг с высокой нескошенной травой. Кстати, вы выгружайтесь и отправьте машины дальше. А то он насторожится, скрылись за низиной и пропали, мало ли, за ними.

– Машины же пустые дальше уйдут, увидит.

– Далеко, может и не засечь, – пожал я плечами.

Капитан скомандовал покинуть машины, и мы пошли к оврагу. Пока двигались, я объяснял, что в одном месте придётся перемещаться на карачках или по-пластунски, иначе наблюдатель заметит, там дно оврага поднималось.

Когда мы оказались на месте, я, сняв кепку, осторожно выглянул.

– Ха, смотрите, смена идёт, один спускается, а второй готовится забраться на дерево.

Капитан, тоже сняв фуражку, а за ним и молоденький лейтенант, что стоял рядом, выглянули.

– Точно. Автоматом вооружён. А у того, что спускается, даже отсюда вижу, СВТ.

Когда сменившийся наблюдатель пошёл вглубь рощи, то стал быстро исчезать, сперва по пояс потом по голову, пока не исчез совсем. То есть он куда-то спустился, в низину, которую мы не видели. Другой овраг – это плохо. Это я и озвучил, когда мы скатились со склона.

– Да, наблюдателя вам снять не проблема, а вот в овраге они как в окопе будут, расстреляют вас, как в тире. Пулемёт наверняка есть, возможно, не один. Не хочется, чтобы потери были.

– Есть идеи? Смотрю, ты парень головастый, наверняка что-то придумал.

Есть одна идея. По-пластунски к роще не подобраться, дерево с наблюдателем отдельно стоит, он если не всё вокруг, то нашу сторону контролирует плотно. Засечёт сверху быстро. Я предлагаю вот что: сосредоточить бойцов по склону, и по взмаху руки все разом поднимаются и молча бегут к роще. Главное, чтобы это было неожиданностью для немцев. Пока наблюдатель отойдёт от удивления, секунды три, может, пара у вас есть. Пулемётчики, когда бойцы двинут, поставят пулемёты на сошки и прикроют наших. Лучших стрелков нужно разместить на флангах, чтоб бойцы им секторы не перекрывали. Снайпер есть? Даже два? Отлично. Вот они тоже в стороне должны устроиться, чтобы подавить пулемёт немцев, если он есть. Как часовой заорёт, можно открывать огонь, вот пусть они его и срежут. Пока немцы соберутся, они ведь и отдыхать должны, оружие под рукой, но там счёт тоже на секунды идёт. Когда займут оборону, бойцы будут уже на опушке. А там численное преимущество – это очень большой плюс. Ну а дальше вы сами знаете. Гранаты – в укрытие немцев, ну и остальное. Учить не надо. Наблюдатель на дереве, значит, шестеро будет в укрытии. Может, больше, если та четвёрка вернулась другим путём. Хотя вряд ли, времени мало прошло.

– Это да. В принципе я о том же думал. Под прикрытием пулемётов бойцы броском бы добрались до рощи – и там в бой, но твоя идея с этим рывком стоящая. Выиграем драгоценные метры. Хотя бы метров двадцать да пробежим.

Капитан сразу стал действовать, подозвал сержантов и командиров, описал, что от них требуется, и отправил по подразделениям. Я лишь смотрел со стороны. Когда бойцы сосредоточились у склона, капитан посмотрел в одну стороны, другую и, подняв руку, резко опустил её. Начали. Парни вскочили на склон и молча на максимальной скорости, им это вдалбливали особо, рванули к роще. Пробежать успели изрядно, чуть не пятьдесят метров, когда вдруг раздался крик тревоги: наблюдатель засёк движение.

С криком раздался сдвоенный винтовочный выстрел, и, ломая ветки, наблюдатель начал падать на землю, и почти сразу затарахтело несколько ДП по сторонам, выкашивая траву в роще, не давая немцам поднять голову. Вот так бойцы и достигли опушки. По моим подсчётам упали четверо – ответный огонь всё же был. Почти сразу, когда бойцы стали мелькать между деревьев, загрохотали разрывы гранат. Вскоре на опушку вышел лейтенант и замахал рукой. Взяли. Два санитара, капитан, снайперы, пулемётчики и я – это все, кто остался в овраге, остальные побежали к роще. Санитары вышли осматривать раненых, а мы подошли к лейтенанту.

– Сколько немцев? – успел опередить мой вопрос капитан.

– Семеро. Пять наповал, один ещё дышит, а седьмой оглушён, но живой.

– Собрать всё оружие и вещи диверсантов. Раненых перевязать. Скоро следователи подъедут, нужно предъявить им доказательства.

Лейтенант командовал, бойцы суетились вокруг, а мы прошли к оврагу.

– Это не овраг. Это что-то странное и старое, – с некоторой озадаченностью сказал я, рассматривая на удивление ровный квадрат в центре рощи.

– На основу для постройки дота похоже.

– Скорее, копали под фундамент дома, только этим и закончилось. Старый, до революции котлован копали.

– Возможно, – кивнул капитан, с интересом наблюдая, как два бойца заканчивают вязать отбивающегося пришедшего в себя контуженого. По говору стало понятно, что прибалт, немецкие, русские и свои слова в мат только так вставлял.

– Ладно, я задерживаться не могу, мне в Москву надо.

– Так с нами быстрее, мы туда же вернёмся, – повернулся капитан ко мне.

– Меня лодка на реке и собаки ждут. Не могу же я их бросить. Ещё до темноты постараться нужно вернуться.

– Понял.

Капитан записал мои данные и, прежде чем отпустить, полюбопытствовал:

– А как ты понял, что это немцы? Всё же все в нашей форме.

– Так у них подошвы на сапогах немецкие. Верх наш, а подошва немецкая. Я следы их видел, так что распознать смог, так и пошёл по ним, пытаясь узнать, что немцам тут у нас надо. Догнал только у переправы, но я об этом рассказывал уже.

– Это точно.

Жаль, конечно, что та четвёрка вернуться не успела, но, надеюсь, не долго их ловить будут. А хорошо я роте помог, всего один убитый и семь раненых. Потери мизерные, если вспомнить, какая отличная позиция у диверсантов была. Повезло, что почти все спали, когда раздался крик наблюдателя. Те, конечно, похвально отреагировали, даже открыть огонь смогли, да было поздно.

К своей лодке я вышел, уже когда окончательно стемнело. Лайки были тут, молодцы, и я решил отблагодарить их. По пути тетерева подстрелил и нёс в левой руке, немного, но хоть мясной бульон будет. Разведя костёр, подвесил котелок с водой, ощипал и распотрошил добычу, а когда вода закипела, побросал внутрь мяса, ну и остаток крупы бросил. Когда сварилось, остудил в реке котелок и разложил по мискам еду собакам, и только тогда, укрывшись курткой, уснул рядом с костром.


Часам к десяти дня я нашёл, где высадились немцы, и глухо ругнулся. С парашютами облом – не было их: судя по следам, на этой лесной поляне совершил посадку планер, развернулся и улетел. Так что мы с лайками несолоно хлебавши вернулись к лодке и, забравшись в неё, отплыли. Зря день только потерял, знал бы, мог и вчера поздно ночью вернуться. Мама, наверное, тревожится, опаздываю, вчера обещал быть. Зря не послушал, как диверсанта допрашивают, так бы и узнал, что их высадили, а не сбросили. Завтра воскресенье, знакомиться с классом и классной руководительницей будем, а вечером новоселье справлять. Кстати, а набьём-ка зайцев, чтобы было чем завтра гостей угощать.

Сказано – сделано. Настрелял семь зайцев, складировал в лодку, убрал винтовку в чехол и осмотрелся. Река чего и кого только не несла. Задумался, а не искупаться ли мне, но решил, что окунусь, когда вернусь домой. Тут и добычу побыстрее доставить надо, ну и своих успокоить. Забрался в лодку, устроив лаек, оттолкнулся веслом от берега и, отходя от него, услышал гудок катера, что шёл в сторону Москвы.

Удивлённо обернувшись, я рассмотрел знакомую фигуру и лицо. Лабухин, насколько я помню, помощник редактора на радио. Что-то там за музыку отвечал, вроде поиском молодых талантов занимался. Катер был вроде экскурсионного, по размерам типа моего баркаса; рулевой, что стоял у штурвала, по знакам Лабухина повернул катер и на небольшом ходу подошёл ко мне.

– Саша, голубчик, ты же обещал, что, как прибудешь в Москву, сразу дашь о себе знать. Я жду-жду, а звонка всё нет.

– Ну, во-первых, здравствуйте, Константин Львович. А во-вторых, дела так закрутили, что просто нет времени, однако сейчас свободен. Только домой надо заскочить, новоселье завтра, дом мы приобрели, вот дичи настрелял. Э-э-э, силками наловил.

– То, что свободен, просто отлично. Тогда давай сразу к нам, я буду на рабочем месте. Адрес помнишь?

– Конечно, на Тверской. А это новые дарования? – кивнул я на двух девчушек лет восьми, близнецов, и, видимо, на их маму.

– Да. Но тебя я всё же жду. Когда примерно будешь?

– Часа через два – два с половиной, – мысленно прикинув, ответил я.

– Хорошо, сдержи своё обещание. Я на входе оставлю тебе пропуск.

Катер потопал дальше, ну а я, подняв парус, последовал за ними. Причём умудрился догнать и обогнать. Экскурсионный назвать ходким сложно.

Меня ждали: дед и Марина на пирсе, остальные наверху.

А катер прошёл мимо, и Лабухин помахал нашим рукой, узнал. Те вроде тоже, раз ответили.

– Что-то случилось? – спросил дед, принимая добычу.

– Да. Снова с немцами повстречаться пришлось. Слух о девушках зарезанных был?

– Было, соседки натрещали.

– Вот я за этой группой и следил. Взять её не удалось, сбежали, но на основную группу роту красноармейцев вывел. Побили их. А та четвёрка ушла, вот что обидно, угнали машину и ушли. Думал сегодня по их следам пройдусь, парашюты поищу, а тех, оказывается, с самолёта высадили, тот посадку в лесу совершил, на поляне. Так что и парашютов нет. Совсем я без добычи. Вот, только зайцев настрелял на завтра, на новоселье.

– Хорошая добыча, – одобрил дед.

Он передал добычу спустившимся сестрицам, которые понесли всё наверх, я только крикнуть успел, чтобы кто-нибудь скатался за участковым, передали ему, мол, я снова с немецкими диверсантами повстречался, а мы с дедом, ухватив лодку за нос, вытащили её на берег.

– А это кто был, рукой махал? Где-то видел его.

– Помнишь того помощника редактора у моста? Это он. Пришлось дать обещание, что буду сегодня у него. Сейчас окунусь, смою пот, переоденусь – и с гитарой на радио.

– Что, прямо на радио петь будешь? – изумился дед.

– Вряд ли меня так сразу допустят. Сперва послушают, отберут то, что можно допустить до эфира, а там день назначат.

– Может, баньку? – предложил дед. – Мы тебя вчера ждали, затопили. Утром я подтапливал.

– Баня даже лучше, – согласился я.

Мы с дедом направились наверх. Мама и бабушка меня обняли – тревожились. Объяснил, почему задержался. Мама, узнав, что я скоро их снова покину, возможно, до темноты, засуетилась. И со свежим бельём я сходил в баньку. А когда, сидя в беседке, после еды пил чай, и участковый подошёл. Снял с меня показания, пожал руку и ушёл. От него я узнал, что одна из девушек была тяжело ранена, но жива. Операцию уже сделали. Удивил этим сообщением, надо сказать, ведь профи работали, не думал, что живые останутся.

После обеда, собравшись – наконец костюм свой надел – и прихватив гитару, направился к трамвайной остановке и с тремя пересадками добрался до места.

Пропуск уже был. Лабухин располагался на втором этаже, встретил и познакомил с главным редактором. Шло прослушивание, кстати, пели те близняшки, и, действительно, здорово, хотя малые ещё. Правда, я без особого удивления узнал, что у них мама учитель пения в сельской школе. Она здесь же сидела, нервно комкая платок – допустят их до выступления или нет. Мечта её, вот и готовила дочек с малых лет. В зале за столом сидело шестеро, кроме главного редактора и Лабухина три женщины и мужчина, ценз, как говорится.

Когда сцена освободилась, я устроился на стуле в центре.

– Ну-с, молодой человек, – сказала одна из женщин. Как я понял, она была старшей. – Что будете исполнять? Как нам сообщили, у вас свои песни.

– А что вы хотите услышать, у меня больше сотни песен? Выбор достаточно широк.

– Песня о войне, что-нибудь бодрое, хорошее.

– Бодрое и хорошее у меня есть, но петь не буду, не заслужили их, – достаточно жёстко сказал я. – Вот когда наступать будут, а не пятками сверкать, тогда и песни соответствующие буду петь.

– Ну раз есть, то хоть напойте их, чтобы мы послушали, – улыбнулась женщина. Видимо, на слабо меня брала.

– Почему нет, легко.

Сперва я спел пару куплетов «Давай закурим», я её хорошо помнил, причём всю, память о прошлой жизни работала отлично. Потом «Смуглянку», ну и для затравки – «Казаки в Берлине».

– Очень и очень неплохо, молодой человек, – сказала удивлённая женщина. – Честно говоря, думала, что вы лгунишка, бывает, попадаются нам такие, а у вас действительно готовые песни есть, и музыка к ним отличная. Правда, одной гитарой наигрывать некоторые ваши композиции не стоит, очарование теряется, тут музыканты нужны, у нас есть хорошая группа, так что попробуем улучшить музыкальное сопровождение. Теперь хотелось бы послушать другие песни. Я вижу, помогать вам не нужно, робость отсутствует, так что пойте песни по своему выбору, любимые и желанные, а мы послушаем.

Вот я и дал. Почти два десятка песен спел, прерываясь на пару минут дважды, воду пил, горло пересыхало. Да и рукам давал отдохнуть. Репертуар в основном из шестидесятых и семидесятых, хотя пара песен девяностых была. Хорошие песни в те времена встречались. Во время одного из отдыхов я попросил редактора помочь с оформлением авторства этих песен, мол, я пока не успел. Ответила женщина из комиссии. Оказалось, она и была из той службы, где всё оформлялось, обещала всё сделать в лучшем виде и сказала, как её найти. Так что как запишу стихи и ноты, сразу к ней, всё оформим. Старшая, что от политбюро, тоже обещала со своей стороны посодействовать. Мы уже два часа как разойтись должны были, да задержались с прослушиванием, но прежде чем меня отпустить, старшая попросила исполнить ещё раз песню о беспризорниках.

– А, «Генералы песчаных карьеров»… – понятливо протянул я.

– Странное название, но именно её.

И я спел так, чтобы за душу брало. Судя по мокрым глазам женщин, получилось их задеть.

– Ну что, товарищи, – осмотрев коллег, сказала старшая. – Думаю, все будут согласны, что Саша – идеальный кандидат на роль затыкания дыр в эфире, если вдруг возникнут такие проблемы. Все озвученные песни записаны нашим секретарём и одобрены к эфиру. Когда у нас есть свободное время?

– Завтра после семи вечера полтора часа, – откликнулся главный редактор.

– Отлично, вот и пустим в эфир этого одарённого юношу. В утренней программке дадите информацию, кто будет выступать и когда. Список песен, рекомендованных к выступлению, мы вам чуть позже передадим.

Честно говоря, я был несколько раздосадован. У меня завтра мало того что школа, знакомство, так ещё и новоселье, которое я теперь явно пропущу. Ну ладно, радио есть, послушают, сидя за столом, можно сказать, я буду присутствовать, хоть и через динамик.

Лабухин сопроводил меня до выхода и описал, что меня ждёт, попросил быть часам к двум, хотя выступление будет вечером, меня требуется подготовить – проинструктировать, всё же звукозаписывающая аппаратура в это время только делает первые шаги по качеству звука, поэтому большая часть музыкальных произведений идёт вживую. Чуть позже меня запишут на пластинку, специальную для радио, одна песня – одна пластинка.

Покинув здание Всесоюзного радио, я дошёл до остановки и направился домой. Меня покормили, и, собравшись в беседке, все слушали, что со мной было на радио. Вот и ошарашил завтрашним выступлением. После всего у себя в комнате я достал с полки тетрадку и начал писать.


Класс мне понравился: тридцать два ученика. Двенадцать парней, включая меня, остальные девчата. Классный руководитель – пожилая женщина лет сорока – рассадила всех и начала знакомиться. Названный вставал и коротко объяснял, кто он. Оказалось, из реального этого класса осталось два парня и пять девчонок, остальные – кто беженцы, как мы, кого перевели из других школ, которые под госпитали теперь были заняты.

После школы мы с Мариной пришли домой, и я, не переодеваясь, только пионерский галстук снял, взял гитару и, под благословение всех, направился через полстолицы к зданию, где размещалось радио страны.

Лабухин, встретив, сопроводил в комнату отдыха, где кратко описал, что меня ждёт, и вручил стопку листов, велев заучить. Сперва я прочитал список песен, которые требовалось спеть. Ну, то, что «Генералов песчаных карьеров» включили, это понятно. Потом «Чёрный кот», «Вертится земля» из «Кавказской пленницы», о замечательном соседе трубаче, потом две военных: немного переделанные «Мы за ценой не постоим» и «Эх, дороги».

Потом я изучал, что мне говорить и как отвечать. Хороший сценарист писал, вынужден признать. Раз это моё первое выступление, то не только я буду петь, но и слушателей, граждан Союза, познакомят со мной, так что ведущий передачи задаст несколько вопросов. Никакой отсебятины, всё, что нужно, на листках написано.

Когда подошло время и меня вызвали, я прошёл в небольшое помещение студии, где были стол, три микрофона и два стула с высокими спинками. Знакомство со мной прошло нормально, я поздоровался и отвечал на вопросы ведущего, не отходя от написанного. Лабухин из соседнего помещения через стеклянное окно показал мне большой палец. Опрос проходил между исполнением мной песен. Спрашивали, когда я их написал, почему мне пришли такие стихи в голову, о семье… В конце я спел военные песни, после которых ведущий вдруг спросил:

– Скажите, Александр, как вы думаете, когда мы погоним немца?

Я вытаращился на него: не припомню, чтобы в сценарии был такой вопрос. Видимо, такой многим задавали, чтобы слушатели могли быть уверены в словах выступающих. Странно, что у меня в сценарии об этом не написали. Посмотрел на окно, а там Лабухин уже активными знаками показывал, что нужно отвечать. Я прокашлялся и серьёзно сказал:

– Знаете, во всей Москве я – единственный человек, которому такой вопрос задавать не стоило. Просто потому, что я знаю правду, что в действительности творится на фронте, и, уж извините, уже давно сводки с фронта не слушаю. А там говорят не всю правду. Ответить на ваш вопрос могу, но те милые люди, что готовили меня к эфиру, очень просили контролировать свою речь, а без мата мне на ваш вопрос не ответить. Поэтому извините, подвести я их не могу и на вопрос не отвечу. Я правильно воспитан, меня мама учила не врать. Есть такая поговорка: «Не хочешь говорить – промолчи». Молчание – золото.

– Но почему вы считаете, что в сводках передаётся неправда? – несколько растерянно поинтересовался ведущий.

Лабухин, за спиной которого скапливался народ, схватился за голову и замахал мне руками, требуя не отвечать, но тут уже я покачал головой: вот на этот вопрос как раз ответить нужно.

– На этот вопрос я отвечу. Думаю, слушателям интересно знать. Такие вопросы уже задавали, и, насколько я знаю, никто вразумительно ответить не смог. Тем более руководство не было виновато, что информация им передаётся несколько искажённая. Прежде чем прояснить, что я знаю, опишу, откуда я получил эту информацию, чтобы не возникало вопросов на эту тему. Как я уже говорил, мы с семьёй шли по дороге смерти… Э-э-э… дорога смерти – это все дороги, где шли беженцы под постоянными обстрелами с воздуха и бомбёжками. На этих дорогах и ста метров нет, чтобы не было чьей-то могилки, а то и братской могилы. Так вот, в дороге у меня родился братик. В полевом госпитале, который нам удачно попался на пути. Мы рядом на несколько дней встали лагерем, и, чтобы отблагодарить врачей за маму и братика, я под гитару пел для раненых и медперсонала. Я и разговаривал с ранеными. Там много кто был – и пограничники, и артиллеристы, пехота, лётчики… Среди раненых был генерал-майор. Вот он на мой вопрос и ответил. И, как оказалось, причина – во лжи. Сейчас я опишу эту цепочку, чтобы было понятнее. Ну, был такой случай. Взять простого лейтенанта. Например, был бой. На роту этого лейтенанта немцы провели разведку боем. У него бойцы подбили два танка, во встречной атаке опрокинули наступающие порядки немцев и гнали их до их окопов, захватили и вернулись с трофеями. Допустим, с парой миномётов и пулемётов, да с десяток пленных взяли. Для фронта в принципе ситуация обычная. Такое бывает во всех дивизиях. В общем, обычный день войны. Если лейтенант уцелел в бою, то он напишет рапорт, перечислив количество трофеев, пленных и какие потери у роты. Он на передовой, пули над головой свистят, смысла врать ему нет. Рапорт идёт в штаб батальона. Его командир тоже ходит под пулями и причин врать тоже не видит. Поэтому без изменений отправляет его в штаб полка. Там уже совсем другое дело, комполка за место держится. Что для него такая мелочь, поэтому он округляет цифры в рапорте. Захватили пять пулемётов, пять миномётов и, допустим, ещё пушку. Пленных взяли не десяток, а тридцать. Причём о лейтенанте не вспоминают, зачем? У комполка адъютант, для примера, без ордена мается – нехорошо. Поэтому того лейтенанта вычёркивают и вписывают этого адъютанта, орден, может, и не получит, но на медаль надеется можно. Думаете, почему у фронтовиков наград практически нет, а у штабных – не в один ряд, вот как раз поэтому. После полка рапорт доходит до дивизии, его включают в сводку по дивизии. Но опять-таки: для дивизии – это мелочь, и там тоже для увеличения приписывают. Захвачены многочисленные трофеи, взята в плен сотня немцев, и рапорт идёт дальше. Когда он доходит до Генштаба, то информация искажена настолько, что правды там фактически нет. Разве что участок, где всё произошло, указан верно, да и то не всегда. Так ведь и в Генштабе не дураки сидят, и там схватились за голову, что делать, не знают, и как эту вакханалию прекратить, не представляют. Генерал говорил, к ним комиссии зачастили, сверяют всё. Аналитический отдел собрали, но это всё полумеры. И генерал меня этим рассказом настолько поразил, что за время путешествия я ломал голову, как эту проблему решить. И знаете, нашёл решение, причём очень хорошее и действенное. Если меня слышит командование РККА, то вот оно. Нужно сформировать специальные группы, которые подчиняются только командующему, если у них что-нибудь потребуют, например, командование фронта, они могут только просить, и то вежливо. Команда состоит из начальника, в звании полковника, может, ниже, комендантского взвода, радиоузла, взвода осназа или разведвзвода и подразделения дознавателей-следователей, куда входят переводчики. Подразделение секретное, можно маскироваться под разные службы. Лётчиков, химиков или сапёров. Не паникуйте, что я выдаю возможные секретные сведения, немцы всё равно узнали бы об этих подразделениях, если их решат сформировать, достаточно быстро, а при высокой секретности они всё равно повлиять на ситуацию никак не смогут, знают и знают, что такого? Главнокомандующий, который будет держать прямую связь с командирами этих подразделений, будет иметь прямую информацию с фронтов с высокой степенью достоверности и свежести. Этот полковник, изучая информацию по сводкам, сможет отправить, если потребуется, дознавателей в те части, откуда идёт информация, и они смогут пройти до непосредственных участников боя и собрать информацию, кто занимается приписками. Если информацию какую получить, немца притащить для допроса, чтобы прояснить обстановку на фронте, для этого разведчики есть и переводчики. Уверен, при действии на всех фронтах таких групп уже месяца через два-три, край – через полгода, информация будет поступать точная и в срок. Научат, как её подавать и не искажать. Сейчас эти приписчики себя вольготно чувствуют, наказание за такое враньё не предусмотрено, а как появятся те, кто дружит с головой, сами прекратят это дело. Другого выхода в этом я просто не вижу. Как видите, на ваш второй вопрос я ответил, ваши сотрудники для сводки и новостей берут информацию у военных, а какая она к ним поступает, вы уже не виноваты. Жаловаться нужно не на вас… Да и на первый ваш вопрос я всё же отвечу, но без подробностей, хотя они у меня и есть. Мы победим, не скоро, тяжело, но победим. Кстати, общаясь с разными ранеными, я систематизировал информацию и понял, что пока РККА не изменит некоторые уставы, потери так и будут велики. Если интересно – думаю, на фронтах нас слышат, – я опишу, что требуется изменить. Без этих кардинальных изменений при ведении боевых действий немцев удержать просто нереально, это, уверен, понимают и фронтовики, те, кто находится на переднем крае.

В это время скользнувшая к нам женщина положила перед нами листы. Диктор, который уже давно сидел бледный, заметно воспрял духом. Да и я, прочитав сообщение редактора, удивлённо поднял брови и обернулся. Тот кивнул. В листе было написано, чтобы мы продолжали. Всё равно время моего выступления прошло ещё десять минут назад. Да ещё только что позвонили сверху, САМ звонил, ценз дал добро. Правда, редактор просил за рамки всё же не выходить.

– Хотелось бы послушать о том, что вы можете сообщить нашим войскам, – бодрым тоном сказал диктор.

Рассказывать об это можно не один час, даже передачи сделать. Думаю, равнодушных не будет. Однако прежде, чем ответить, я расскажу правду о себе, а не то, о чём говорил вначале. Там была отредактированная версия. Это чтобы меня фронтовики воспринимали серьёзно и не считали пустобрёхом. Вот я не сообщал, а сейчас скажу, что за время путешествия убил девять немцев, есть ещё десятый, но лично я его не убивал, хотя и причастен. Если хотите, расскажу об этом десятом, история ну очень интересная. Нет, даже не столько интересная, сколько ужасная, но слушателям её нужно знать. Слухи об этом уже ходят по фронтам, но отрывочные, а я расскажу всё, как было, и, уверен, вы содрогнётесь. Поэтому попрошу детей, беременных и людей со слабой психикой уйти от динамиков, им это слушать нельзя. Рассказ для всех жителей страны, но особенно для тех бойцов и командиров, которые считают, что у немцев в плену хорошо, что их ждут комфортабельные лагеря для военнопленных и о них будут заботиться. До этого я рассказывал об этом только беженцам на дороге. Но тяжело мне держать в себе всё это. Случилась эта история на дороге к городу Дно. Мы уже опытными путешественниками были, мои младшие сестрёнки и брат смотрели не по сторонам, а за небом, мы десятки раз видели, как немцы расстреливали с воздуха и военные колонны, и беженцев. Обычно мы просёлочными дорогами двигались, от деревни к деревне, так безопаснее, а тут были вынуждены выехать на шоссе, к мосту через реку подъезжали. Сестрёнки первыми заметили, что нас нагоняют четыре точки. Я тут же стал кричать, что немцы летят, и, настёгивая лошадей, погнал их в сторону. К счастью, мы как раз овраг пересекали, вот по дну его и уехали за поворот, спрятав телегу в кустах. А немцы делали заход за заходом, расстреливая разбегающихся людей. Военных там не было. Оставив семью в укрытии, я побежал обратно на дорогу – вдруг кому помочь нужно. Что я увидел. Бросились в глаза сразу две вещи: маленькая девочка лет трёх, которая сидела рядом с убитой матерью и дёргала её за руку. До неё метров семьдесят было, я не слышал, что она кричала, но и так понятно, что просила встать и бежать в кусты. Ещё отметил, что к краю оврага подъехал ЗИС с пробитыми колёсами, его мотало и тормозил юзом, и с зенитным пулемётом ДШК в кузове, а расчёта у пулемёта не было. Из кабины выскочили водитель и политрук и встали к пулемёту, неуверенно – явно не знали, как с ним обращаться. Дальше всё совместилось в одну картину. Истребитель атаковал, думаю, его цель был этот грузовик. Я было рванул к девочке, но не успел, лётчик открыл огонь, и её разорвало на моих глазах. Жуткое зрелище. Однако и зенитка открыла огонь. Стрелки дали короткую очередь и попали! Но немец был опытным лётчиком и, пользуясь большой скоростью, набранной во время пикирования, повёл самолёт вертикально вверх. Когда тот в верхней точке замер, готовый вот-вот свалиться, от него отделилась точка, и открылся купол парашюта. А три его товарища расстреляли и машину, и стрелков. Когда самолёты улетели, я подбежал к горевшей машине. Политрук лежал рядом с левым бортом, я снял с него планшет и фотоаппарат «Лейку». Они были целыми, из кармана достал документы. Это оказался военный корреспондент газеты «Комсомольская правда» Аким Демидов. Он герой, и это без прикрас. Кто был водитель, я, извините, не знаю. На дорогу стали выходить уцелевшие, в стороне разворачивалась в цепь стрелковая рота, лётчика хотели поймать, а я, свистнув своих собак, побежал к лесу. У меня было больше шансов поймать немца. Что я с ним сделаю, я решил ещё там, у дороги. Я был в бешенстве, такая холодная и лютая ненависть. До сих пор эти эмоции бурлят во мне, когда я вспоминаю эту историю. Я следопыт и конечно же успел раньше армейцев. Нашёл след лётчика и побежал за ним. Тот хотел было застрелить одну их моих лаек, но я выстрелил в него, да ещё, подбежав, добавил по лбу прикладом. Разоружил и перевязал. Я тогда не хотел, чтобы он кровью истёк. Заодно сфотографировал его в бессознательном состоянии. Вот дальше и начинается самое интересное, то, к чему я веду и почему просил некоторых отойти от радиоприёмников. Язык немецкий немного я знаю, у нас в школе его преподавали. Когда лётчик очнулся и по моему приказу встал, то назвал меня унтерменшем, это переводится как неполноценный. Я спросил, что он имеет в виду. Тот насмешливо пояснил: по приказу Гитлера весь советский народ для немцев, а себя они считают сверхсуществами, неполноценный. На уровне свиней, собак и остальных. То есть полезная скотина, но её и не жалко. Гитлером разработан план уничтожения населения Советского Союза. Согласно ему, после захвата наших территорий должно остаться десять процентов населения. В основном молодые мужчины для рабского труда и девушки для удовлетворения похоти хозяев, бургеров, как сказал лётчик, ну и чтобы популяция рабов не падала. Именно поэтому немецким лётчикам не то что разрешалось, а предписывалось помимо атак военных колонн на дорогах расстреливать и беженцев. План действовал. Лётчик говорил, как он называется, но я тогда в сильном волнении был, и название вылетело из головы, до сих пор вспомнить не могу. Но немцы выполняют его на оккупированных территориях. Созданы специальные команды, они называются зондеркоманды. Сами немцы в этом деле лично не участвуют, брезгуют, набирают разную нелюдь из прибалтов, поляков и другой швали. А тем всё равно, кого резать. Немцы только следят, чтобы те выполняли работы. Они носят немецкую форму без знаков различия, иногда их переодевают в советскую форму. Такие отряды заезжают в деревни, пока немцы работают по дальним деревням, чтобы соседи не сразу узнали, что те опустели. Дальше действуют просто и жутко. Сгоняют всё население в какой-нибудь амбар, обливают бензином и поджигают, то есть живьём сжигают жителей. Если есть молодые девки, то, думаю, не нужно рассказывать, что их ждёт. Эти зондеркоманды действуют с начала войны. Сказать, что я был зол, ничего не сказать. Но сдерживал себя. А немец, видя моё состояние, ехидным тоном рассказал ещё кое-что. Когда я вывел немца на дорогу, обойдя роту стрелков, что его искали, то выстрелил вверх из винтовки, привлекая внимание уцелевших беженцев, и указал им на него, что это он с товарищами их расстреливал. И обезумевшие от горя люди, потерявшие своих близких, буквально порвали его голыми руками. Потом я стал фотографировать всё дорожное побоище – дым над лесом от сбитого истребителя, горящий ЗИС с лежавшими рядом с ним героями. Я снимал горе людей. Если кто из политуправления меня слушает, я прошу принять у меня фотоаппарат, вернуть его хозяевам, распечатать снимки и сделать выставку зверств нацистов. Пусть люди увидят тот ужас, что творился на дороге. Это память, та самая память, которую терять нельзя. Пользуясь возможностью, я прочитаю свои стихи.

Если дорог тебе твой дом,
Где ты русским выкормлен был,
Под бревенчатым потолком,
Где ты, в люльке качаясь, плыл;
Если дороги в доме том
Тебе стены, печь и углы,
Дедом, прадедом и отцом
В нём исхоженные полы…
Если мать тебе дорога —
Тебя выкормившая грудь,
Где давно уже нет молока,
Только можно щекой прильнуть;
Если вынести нету сил,
Чтоб фашист, к ней постоем став,
По щекам морщинистым бил,
Косы на руку намотав…
Так хотел он, его вина, —
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей![1]

Замерев на миг, я вздохнул и осмотрелся. Диктор сидел напротив меня, оцепенев, две блестящие дорожки были на его щеках. Я не видел ранее ни у кого столько горя в глазах, как у него, тот впитывал всё, что я говорил. Такими же глазами на меня смотрели и остальные, кто был в студии. Мой рассказ не просто тронул их души, он ранил, убивал их.

– Теперь, когда вы, надеюсь, поняли, что собой представляют фашисты, не стоит видеть в них людей. Но вернёмся к моему рассказу. Я уже говорил, что убил девятерых немцев. Опишу, как это было. Впервые они нам встретились, когда мы ещё недалеко отъехали от деревни и встали лагерем на ночёвку. Я пошёл к роднику за водой, а когда возвращался, увидел их. Три немца, рядом на дороге мотоцикл с пулемётом. Как мне потом рассказал дед, было три мотоцикла, наверное, разведка, два дальше проехали, а этот остановился. Обыскивали телегу. У деда берданку отобрали. У меня был наган, я подкрался, благо ельник густой и позволял это сделать, и с восьми метров открыл огонь. Немцы ну очень шустрые оказались, при первом же выстреле сразу в разные стороны попрыгали, чтобы открыть ответный огонь. Опытные, это сразу видно. В общем, я с переп угу все патроны выпустил, но, к счастью, в цель, так что живых не было, добивать не пришлось. Что мне не понравилось, всё это произошло на глазах родни, особенно младших сестёр и брата. Не надо им такое видеть, совсем не надо, позже я старался оберегать их от таких зрелищ, и у меня получалось, а подобных случаев у нас на пути хватало. Мы собрали трофеи, даже форму сняли, не побрезговали, постирать не трудно, я на мотоцикле впереди поехал, и мы ушли с этой дороги, чтобы не повстречаться с немцами. Я решил отдать мотоцикл и оружие нашим военным, всё же рабочая техника. Документы убитых немцев я не отдал, они и сейчас при мне хранятся, да и солдатские жетоны тоже. Это первая встреча. Потом через несколько дней во время проливного дождя нам повстречался застрявший в грязи немецкий бронетранспортёр. Остальные, видимо, двинули дальше, а эти в кузове на примусе обед готовили. Скрыто подойдя, я расстрелял их из пистолета. Я тогда подумал также перегнать бронетранспортёр к нам, видел, что его можно вытащить, управлять умею, несмотря на то что мне двенадцать лет. Однако не стал этого делать. Собрал всё, что было внутри, даже ППШ нашёл сорокового года выпуска, пробная партия ещё до того, как их на вооружение приняли, с номером «триста тридцать семь». И противотанковое немецкое ружьё. Документы этих немцев, экипажа бронетранспортёра, тоже со мной. Дальше мы уходили в тылы наших войск, оторвавшись от немцев. Как-то, завидев строй бомбардировщиков, я решил проверить, смогу ли сбить хотя бы один из противотанкового ружья. Попросил у мамы подушку и пробно выстрелил. Отдача была такая, что я упал сбитый с ног, слишком лёгкий для отдачи. На плече начал расплываться синяк, подушка плохо помогала. Однако, рассчитав траекторию, я стал стрелять по самолётам. Целился в кабины. Пуля тяжёлая, мощная, при попадании лётчика гарантированно выведет из строя, даже если в ногу или руку попадёт, просто оторвёт их. И я попал, по два выстрела делал в два самолёта. Поднимался с земли после каждого выстрела, не чувствуя плечо, и стрелял. Два самолёта вывалились из строя, один в штопор свалился, и его покинуло два парашютиста, их там наши армейцы на поле ловили, а второй планировал и врезался в землю. Его никто не покинул. Пострелял я так, что у меня на плече и груди был огромный синяк, я не мог поднять правую руку. Потом меня врач осмотрел. Успокоил, что ничего не сломано, само заживёт, но просил больше такие травмы не получать, осложнения могут быть. Знаете, как обидно, немцы летают, а я по ним стрелять не мог. Дед пробовал, двадцать патронов в пустоту выпустил и перестал, не получалось у него. А теперь о следующей тройке немцев. Когда рука зажила и я смог ею пользоваться, снова встретились низколетящие бомбардировщики. Тут я сбил три самолёта. Со всех попрыгали немцы, семеро. Они садились далеко от меня, да и я был не в том состоянии после стрельбы, чтобы искать их. С трудом ходил, рука в косынке, даже дышать больно было. А немцы сами вышли на нас ночью на костёр. Собаки их учуяли, разбудив нас с дедом. Я смог к ним подкрасться, там было три немецких лётчика, и застрелил из пистолета. Вот это все немцы, которых я убил лично. Ещё диверсанты были под Старой Руссой, но это совсем другая история, их живыми взяли. Вот так мы и шли по нашим тылам. Так что, думаю, фронтовики и люди понимающие увидят, что я не пустобрёх, всё, что я рассказал, происходило на глазах моей семьи и других свидетелей. Теперь стоит рассказать, чем со мной поделились раненые. Первое и самое важное. Это конечно же стрелковые ячейки. Я не знаю, какой муда… какой идио… В общем, я не знаю, кто приказал внести в уставы, что бойцам вместо полнопрофильных окопов предписывалось копать ячейки, мол, это чтобы бойцы не уставали, но я опишу, в чём ошибка. Давайте для примера возьмём стрелковый батальон. Он прибыл на место и начал окапываться, те самые стрелковые ячейки. Успели окопаться и замаскироваться, молодцы, хвала им, но такое редко бывает, обычно немцы раньше появляются. Так вот, окопались и замаскировались. Впереди у немцев всегда дозор идёт, его встречают огнём и тем самым обнаруживают свои позиции. Остатки дозора отходят и жалуются дядям с большими фуражками, что плохие русские их обидели там-то и там-то. В результате подошедшая пехота останавливается подальше, а по позициям батальона начинают бить миномёты, гаубицы и если есть свободные самолёты, то и штурмовики, это как раз их специализация. Что чувствует такой боец, находясь в одиночестве в стрелковой ячейке? Страх он чувствует. Как сказал один командир, в окопах атеистов нет. Думаю, многие фронтовики его поддержат. Так вот, всё вокруг трясётся, взлетают вверх тонны земли, сверху сыплется. Очень это страшно. Проходит время, потому что обстрел идёт не пять минут и не двадцать, до часа может доходить. Немцам нужно сравнять с землёй позиции батальона, чтобы их пехота и танки спокойно пошли дальше без особых потерь. После получаса такого обстрела у бойца появляются панические мысли. А что, если все погибли и я один остался?

И чем дальше, тем чаще они возникают. Как это проверить? Да выглянуть и осмотреться. Боец, набираясь духу, выглядывает и, быстро осмотревшись, ныряет обратно в защищённую ячейку. Но дело в том, что и у остальных такие же мысли, и они тоже выглядывают посмотреть, что вокруг происходит. Причём очень многие выживают при обстреле, так как попасть в такую стрелковую ячейку сложно. Потери от подобного обстрела редко превышают пятнадцать – двадцать процентов. Но одновременно все бойцы выглянуть не могут, тут не сговоришься, потому выглядывают в разное время и друг друга просто не видят. Да и видимость из-за поднятой пыли и земли небольшая. В результате новые панические мысли. Все погибли, я один остался. Находится самый малодушный, такой всегда есть. Он выскакивает из окопа и бежит в тыл. Другой боец, выглянув в очередной раз, видит его и сразу же дум ает: нас двое осталось, не погибать же мне одному. И он бежит следом. Но так думают и другие бойцы, сидящие в других ячейках, они, выглянув, видят их, и бегство принимает массовость. Некоторые бойцы, видя их, думают, что был приказ об отходе, а они не слышали из-за грохота обстрела, там и свой крик не услышишь, поэтому присоединяются. В ячейках обычно остаются процентов пятнадцать самых стойких бойцов, они и принимают немцев, когда обстрел заканчивается и немецкая пехота приближается. Повезёт, отобьют первую атаку, вторую уже не переживает никто, добивают обстрелом по выявленным огневым точкам, и пехота завершает уничтожение батальона. Тех, кто убежал, встречают в тылу. Если есть командиры, им мажут лоб зелёнкой, из остальных формируют сводный батальон, пополняют, придают других командиров и снова сажают в оборону. В этот раз бойцы, побывавшие в бою, уже стойче держат оборону и бегут меньше. Вот так постепенно те получают бесценный боевой опыт. Тех, кто доживает, единицы. По сравнению со стрелковыми ячейками окопы – это совсем другое дело. То есть бойцы могут перемещаться, в бою, если закончились боеприпасы, не нужно вылезать наружу и ползти под пулями и осколками к соседней ячейке, чтобы забрать у погибшего друга патроны и гранаты. А так – пробежался, лежит убитый боец, подбежал, пуст, кто-то раньше успел, к другому, у этого есть патроны, и дальше ведёшь бой. Во время обстрела политрук сможет обходить бойцов, поднимать моральный дух, это, кстати, их работа, там шуточку скажет, тут сигареткой угостит. Бойцам легче, и они уже увереннее смотрят на мир и яростнее держат оборону. Вот вроде бы такая разница между стрелковыми ячейками и окопами, а реальность показывает, что именно окопы позволяют строить оборону крепче, и это, кстати, все фронтовики признают. Я вам расскажу такую историю. Она о батальоне капитана Гаврилова, двести шестой стрелковый полк семнадцатой стрелковой дивизии. За неделю очень тяжёлых боёв его батальон понёс потери в двадцать процентов численного состава, притом немцы, атакуя его позиции, потеряли два пехотных полка и тридцать танков. Не возможно, кто-то скажет? Не реально? А я объясню, как он воевал, и любой командир сможет это повторить. Первое: у капитана всегда позиции были выстроены с полнопрофильными окопами, он ещё не ленился и оборудовал ложные позиции с окопами по колено, это для авиаразведки. Когда немцы подходили к позициям, их в упор встречали плотным злым огнём. Те несли потери и откатывались. Обычно дальше другие советские подразделения РККА сидят на месте, но капитан так не действовал, зачем ему держать людей под обстрелом, получая убитых, раненых и контуженых? Поэтому он отводил бойцов в тыл метров на пятьсот, там заранее были вырыты противовоздушные щели, а на позициях он оставлял наблюдателей и часть пулемётчиков, чтобы они остановили немцев, если те приблизятся к позициям, а батальон ещё не успел занять окопы. Вот так батальон спокойно пережидал в стороне, и немцы били артиллерией и сбрасывали бомбы с неба на пустые позиции. Как только огонь стихал, бойцы бегом возвращались на позиции, если были раненые и убитые среди наблюдателей отправляли их в тыл и восстанавливали на скорую руку окопы. Немцы подходили, будучи уверенными, что с батальоном покончено, и когда их подпускали поближе, те нарывались на огонь в упор и несли страшные потери. Причём бойцы не стреляли с одного места, а постоянно перемещались. Немцы воевать умели, засекали позицию пулемёта и сосредотачивали на нём огонь, чтобы уничтожить. Но пулемётчиков там уже не было; выпустив ленту, они уже давно поменяли позицию и открывали огонь с другого места. Также действовали и другие бойцы. Гаврилов всем вбивал в голову: задержитесь со сменой позиций – убьют, часто меняйте их, и те меняли. Своего командира бойцы боготворили и за дело его любили. Постоянное перемещение, постоянный огонь. Потери в этом случае минимальны, немцы просто не могли подавить огневые точки: когда они стреляли по ним, там уже никого не было. Так же и с противотанковыми пушками: не больше пяти выстрелов с одного места, оружие на передки на запасную позицию. За неделю была потеряна только одна пушка. Немцы снова откатываются, но и бойцы покидают позиции, однако уходят совсем. Отходят километров на пять, где готовы новые позиции и окопы. Обычно одна рота у капитана в бою не участвует, а в тылу готовит новые позиции. Дальше снова немцы нарываются на огонь батальона на новых позициях и терпят потери. И так неделю. Немцы тоже не дураки и разобрались, что личный состав пережидает обстрел в тылу, но и Гаврилов не зря шпалы носил, он часто оставлял бойцов на основных позициях. После лёгкого обстрела немцы переносили огонь в тыл и обрушивали туда огромное количество боеприпасов. Хорошо воевали гавриловцы, геройски, многим будучи примером, однако батальон всё же погиб. Погиб по простой причине – перестали подвозить боеприпасы. Бойцы снимали их с немцев, ползая к убитым, хоть так отбиваться. Протянули ещё сутки, но и их ненадолго хватало. Батальон был рассеян, комбат погиб, бросился с гранатой под танк, остатки подразделения вышли к своим. Вот с одним из бойцов я и пообщался в госпитале. Как видите, тактика довольно проста, и её легко можно повторить при хорошем снабжении и крепком тыле, только вот никому это не надо, от того и потери такие, и отходят наши войска всё дальше и дальше. Я не ругаю бойцов, есть за что ими гордиться. Когда один батальон упорно держит оборону, то и их соседи, готовые вот-вот бежать, видя такую самоотверженную отвагу, заражаются такой же уверенностью и тоже держатся. Потом уже они в другом месте, держа упорно оборону, заражают другие части, показывая примером, как надо драться и не отступать. Постепенно это всё расползается по дивизиям, корпусам, и те учатся воевать, страх перед немцами проходит, но пока это не по всем частям разошлось, вот немцы, находя слабые участки, и прорываются, заставляя наши войска отступать, чтобы выпрямить линию фронта и не попасть в окружение. Многие их боятся, окружения, даже появилось такое выражение – «окружениебоязнь», «танкобоязнь» или «самолётобоязнь», но этого не не стоит бояться, нужно взять себя в руки. Я бы рассказал и историю о пограничниках, которые шли за откатывающимся фронтом, и что они творили у немцев в тылу, за два месяца уничтожив больше двух тысяч солдат, сотню танков, около пятисот грузовиков. Их было всего двенадцать, и действовали они одним только стрелковым оружием. Но их командир умел думать, он использовал свои наработки, и очень успешно. Сейчас я не буду рассказывать, как они действовали, времени нет. Но это действительно очень интересно и познавательно. Кстати, я общался в том же госпитале с одним капитаном-пограничником, Антоном Гордеевым, который рассказал, что из всех пограничников, которые встретили немцев утром двадцать второго июня на западной границе, уцелел всего один процент состава. Вдумайтесь: один процент! Это элита. Они дрались у своих застав, не отходя без приказа, и погибали, редко к кому прорывалась помощь. Причём их стойкость была такова, что командование вермахта издало приказ и распространило его по всем войскам. Звучит он так, цитирую слова Гордеева: «Зелёные фуражки в плен не брать». Это как же надо было довести немцев, чтобы они издали такой приказ?! А так, парни молодцы, только жалко их. Герои.

– Александр, разреши задать тебе вопрос? – сказал вдруг диктор, когда я на миг прервался, мне воды принесли, горло пересохло.

– Можно. Я же здесь.

– А что означает – намазать лоб зелёнкой? Меня немного смутила эта фраза.

– Это красноармейский фольклор. Скажем так, она означает, что, прежде чем расстрелять, намазывают лоб зелёнкой, чтобы пуля, входя в мозг, не занесла инфекцию. Горькая шутка такая. Поэтому если говорят: намазали лоб зелёнкой, это так, фигурально выражаясь, говорят о расстрелянном человеке. Это я слышал на дороге смерти от бойцов, и уже сам настолько привык вставлять во фразы, что не обращаю на неё внимания. Кстати, мне уже намекают, что наше время заканчивается, но мне ещё есть что сказать, поэтому, извините, пару минут эфира я всё же украду. Думаю, многие поняли из моих слов, что я привёз в Москву с собой оружие. В большинстве трофейное, немецкое. Это действительно так. Искать не советую, да и не найдёте, оно в тайниках за Москвой в лесах. Однако я прекрасно знаю, что в формирующемся Отдельном рабочем коммунистическом батальоне острая нехватка вооружения – и хочу передать всё оружие им. Именно всё. Я охотник, у нормального охотника в заначке всегда найдётся пара неучтённых стволов. Тут я добровольно передаю его нашим бойцам и командирам. Держать это оружие у себя просто подло, когда в нём нуждаются. Сейчас перечислю, что у меня есть. Немецкое противотанковое ружьё с патронами, сто двадцать штук всего, но хоть что-то. Как показывает опыт, если расчёт не меняет позиции и ведёт огонь с одного места минут пять с момента первого выстрела, это если повезёт, обычно ещё меньше, его уничтожают. Так что патронов точно хватит. Потом два пу лемёта, МГ-08, это что-то вроде нашего «максима», с того бронетранспортёра снял, и МГ-34. Трофей с диверсантов. К ним по пять снаряжённых лент и два ящика с патронами. Два ящика с гранатами. Потом два немецких автомата с боезапасом. Семь пистолетов, четыре парабеллума и три вальтера. Наш автомат ППШ, его хочу подарить командиру батальона, лично в руки передать. Потом снайперскую вин… Не-е-е, хватит вам ребята. Настоящий охотник винтовку с оптикой, если она даже армейская, никогда не отдаст, руку отгрызёт, но не отдаст. Если только с обменом на что-то другое, охотничье. Это намёк. У меня СВТ в снайперском исполнении и немецкая, маузер с оптикой. Помимо них ещё есть трофейная радиостанция. Как и пулемёт с СВТ, это трофеи с немецких диверсантов. Повстречались наши дорожки под Старой Руссой. Всё это я готов передать батальону, пусть его представители найдут меня через редакцию Всесоюзного радио, мой адрес здесь есть. Это ещё не всё. Дело в том, что помимо нашего ППШ в кузове бронетранспортёра я нашёл ещё трофеи. Немцы где-то, видимо, ограбили банк. К большому моему сожалению, денег там не было, очень они мне нужны были. Сам я в душе трофейщик. То есть исповедую закон: что в бою взято – то свято. Этот закон действует только во время войны. Убивая врага, я считаю, что всё, что находится на нём, принадлежит мне, и считаю, что я прав. На другого убитого даже не посмотрю, это уже мародёрство. Вообще трофеи и мародёрство – это разные вещи, и граница между ними очень тонка. Фактически только командир может решать, где бойцы набирали трофеи и где мародёрили. Раньше, в старину, право трофея было священно, сейчас об этом специально забыли. Я – нет, и считаю всё, что добыл в бою, своим. Я понимаю, почему командиры издали законы, чтобы красноармейцы сдавали трофеи им, но предлагаю издать «Закон о трофеях». Поверьте, русский народ, который знает, что такое «достать», ковёр там или редкий инструмент, немцев без всего оставит, если будет знать, что что-то можно оставить себе или отправить домой. После такого нашествия окопы немцев просто опустеют, выжившие немцы нагишом будут стоять на позициях и делать вид, что стреляют из оружия, губами изображая стрельбу, а ничего у них уже не будет, всё отберут и утащат. Шучу, конечно, но советую всё же подумать, стимул очень серьёзный, не менее, чем защищать родину и свои семьи. Теперь вернусь к находке в бронетранспортёре. Там не было денег, там было золото в слитках, двенадцать штук с оттиском Госбанка СССР. Моя семья о них не знает, я их тайком убрал на дно в повозки, потом закопал в лесу под Москвой. Честно говоря, как камень с души упал, не люблю я золото. Откуда немцы их взяли, не знаю, но я бы предпочёл именно деньги, которые немцам как раз не нужны. Как я уже говорил, мне очень деньги были нужны. Когда мы уезжали, то продавали дом по очень низкой цене, покупатель сбил её, пользуясь тем, что мы уезжали в спешке. Когда мы приехали в Москву, то денег на выбранный дом не хватало, очень. Связываться с золотом я побоялся, струсил, признаюсь, поэтому стал на вещевом рынке продавать трофеи. Немецкое снаряжение, обувь и форму. Брали хорошо и давали большую цену. Торговать я умею, но сам не ожидал, что так продажи пройдут. Из рук вырывали, торговались друг с другом, поднимая цену, я до сих пор в изумлении. Оружие не продавал, а вот все трофейные ножи ушли, ни одного не осталось. Спрашивал, зачем покупателям, отвечали, что соседям будут говорить, что сын или муж с фронта трофеи прислали. Форсить решили, вот и давали хорошие деньги. Продал я всё, что у меня было, хватило и на дом, и на кое-какую обстановку. Это золото я считаю своим по праву трофея, но оно мне не нужно. Руки жжёт, боюсь я его. Поэтому хочу попросить политуправление РККА помочь мне передать его в Фонд обороны. Причём не просто передать, а все средства пустить на постройку завода для выделки автоматов для нашей пехоты, пусть наконец это необходимое оружие начнёт поступать в войска. Это всё, что я хотел сказать. Но прежде, чем попрощаться, спою одну песню. Я сразу прошу прощения у редактора, её не было в списках разрешённых, и он её не слышал. Она называется «Русские дороги». Если мой рассказ кого заинтересовал, прошу писать на адрес редакции, постараюсь ответить. Большое спасибо, что выслушали меня до конца. Я прощаюсь с вами.

Тронув струны гитары, после проигрыша я запел:

По плачущей земле, не чуя сапогов,
Наш обескровленный отряд уходит от врагов,
Питаясь на ходу щавелевым листом,
Ночуя в буераке под калиновым кустом.
Нам отдохнуть нельзя – бегом, бегом, бегом,
А наши якобы друзья засели за бугром
И смотрят, как нас бьют, не отрывая глаз.
И только длинные дороги полностью за нас!
Вытри слёзы, отдохни немного, я – русская дорога.
Отходи, а я тебя прикрою, грязью да водою.
Но по уши в грязи, в воде до самых глаз,
Через какой-то срок враги опять нагнали нас
И бьют ещё сильней, вот-вот и порешат,
Но лютые морозы к нам на выручку спешат…[2]

Закончив петь, я встал и вышел из студии. Молча прошёл мимо так же молчавших людей, которые провожали меня взглядами, и вышел на улицу. Меня никто не остановил. Уже совсем стемнело. На ходу убирая гитару в футляр, я дошёл до остановки и посмотрел, как люди отходят от рупора, что висел на столбе.

– Неужели по-городскому вещание дали? – удивился я. – Да не, не может быть.

Тряхнув головой, я дождался трамвая, он был переполнен, и на задней площадке поехал домой. Добрался нормально. У дома никого не было. Зайдя в огород, никого не обнаружил, хотя было видно, что новоселье отметили хорошо. Взяв со стола кусок жаренной с чесноком заячьей ноги, я прошёл в квартиру мамы. Все были на кухне, сидели и молчали. Слёзы на глазах и горе.

– Вы что, всё слышали? – упавшим голосом спросил я.

– Ты о своих песнях? – рассеянно спросила мама, поднимая заплаканное лицо. – Нет, всё хорошо было, всем понравилось.

– Это всё, что вы слышали?

Та кивнула под мой облегчённый вздох и показала небольшой треугольник со штампом полевой почты. Таня тут же стала её утешать.

– Соседка Тани прибежала, когда мы твои песни слушали, письмо принесла. Пропал без вести наш папка, пропал…

Примечания

1

К. Симонов.

(обратно)

2

И. Растеряев. «Русская дорога».

(обратно)

создание сайтов