Оглавление

  • Лорд Питер Уимзи: Попытка биографии
  •   Дороти Л. Сэйерс. Где будет труп
  •   Глава I Свидетельствует труп
  •   Глава II Свидетельствует дорога
  •   Глава III Свидетельствует отель
  •   Глава IV Свидетельствует бритва
  •   Глава V Свидетельствует невеста
  •   Глава VI Свидетельствует первый цирюльник
  •   Глава VII Свидетельствуют жиголо
  •   Глава VIII Свидетельствует второй цирюльник
  •   Глава IX Свидетельствует утюг
  •   Глава X Свидетельствует инспектор полиции
  •   Глава XI Свидетельствует рыбак
  •   Глава XII Свидетельствует сын невесты
  •   Глава XIII Свидетельствует неясная тревога
  •   Глава XIV Свидетельствует третий цирюльник
  •   Глава XV Свидетельствуют хозяйка сердца и квартирная хозяйка
  •   Глава XVI Свидетельствует песок
  •   Глава XVII Свидетельствуют деньги
  •   Глава XVIII Свидетельствует змея
  •   Глава XIX Свидетельствует переодетый автомобилист
  •   Глава XX Свидетельствует леди за рулем
  •   Глава XXI Свидетельствуют свидетели
  •   Глава XXII Свидетельствует манекенщица
  •   Глава XXIII Свидетельствует театральный агент
  •   Глава XXIV Свидетельствует школьный учитель
  •   Глава XXV Свидетельствует словарь
  •   Глава XXVI Свидетельствует гнедая кобыла
  •   Глава XXVII Свидетельствует внук рыбака
  •   Глава XXVIII Свидетельствует шифр
  •   Глава XXIX Свидетельствует письмо
  •   Глава XXX Свидетельствует камердинер
  •   Глава XXXI Свидетельствует продавец галантереи
  •   Глава XXXII Свидетельствует семейное древо
  •   Глава XXXIII Свидетельствует то, что было задумано
  •   Глава XXXIV Свидетельствует то, что было
  • ~

    Дороти Л. Сэйерс
    Где будет труп


    Лорд Питер Уимзи: Попытка биографии

    Лорд Питер Уимзи — один из тех литературных героев, которым становится тесно на страницах книги и которые, небрежно помахав рукой автору, устремляются жить собственной непредсказуемой жизнью. О нем пишут книги и справочники; он продолжает появляться на экранах и в новых детективах, написанных Джилл Пейтон Уолш; многочисленные фанаты то и дело откапывают новые факты его биографии, о нем делают доклады на конференциях, порой он становится виновником газетных сенсаций. Так, в 1986 году в «Таймс» появилось письмо, написанное лордом Питером Уимзи и адресованное Барбаре Рейнольдс (подруге и биографу Дороти Сэйерс), где он разрешает недоразумение с похищенными драгоценностями, описанными в одном месте как «изумруды Аттенбери», а в другом как «бриллианты Аттенбери». Выяснилось, что украшение было из изумрудов и бриллиантов.

    В отличие от Шерлока Холмса, у Питера Уимзи нет «почти настоящей» мемориальной квартиры, зато есть самый настоящий оксфордский колледж, который он блестяще окончил в 1912 году. Этот факт документально подтвержден — в 1990 году общество Дороти Сэйерс пышно отмечало столетие лорда Питера и, в частности, преподнесло колледжу Бэйлиол портрет юбиляра работы Рода Манро. В благодарственной речи ректор назвал Уимзи «выпускником этого колледжа». Кто после этого посмеет сказать, что лорд Питер — всего лишь плод писательского воображения?


    Лорд Питер в возрасте 21 года. Портрет работы Рода Манро


    Обманчивая внешность

    Мы совершенно точно знаем, как выглядел лорд Питер Уимзи. Во всяком случае, мы знаем, как его представляла Дороти Сэйерс. В 1913 году Дороти, в ту пору студентка Оксфордского университета, описывала в письме к подруге церемонию присуждения ученых степеней в Театре Шелдона. Особенно ее восхитил лауреат Нью-дигейтской премии[1]: «Его стихотворение называлось „Оксфорд“, и он так мило его прочитал… Такой чистый приятный голос <…> Не то чтобы это были гениальные стихи, но в них — все очарование юности, пафоса, любви к Оксфорду… Мы с Чарис тут же влюбились в него по уши. Зовут его Морис Рой Ридли — убойное имечко, да? Как у героя бульварного романа! Он только что окончил Бэйлиол, так что я больше его не увижу. Как ты знаешь, моя любовь всегда безнадежна…»

    Через двадцать два года Дороти Сэйерс вместе с подругой Мюриэл Сент-Клер Бирн работала над пьесой «Медовый месяц в улье» и пыталась подыскать актера на исполнение главной роли. Как раз в это время она поехала в Оксфорд читать лекцию «Аристотель и искусство детектива». Оттуда Сэйерс пишет взволнованное письмо Мюриэл: «Дорогая, мое сердце РАЗБИТО! Я видела идеального Питера Уимзи. Рост, голос, шарм, улыбка, манеры, черты лица — все! И он — капеллан Бэйлиола!!!» Оставалось только кусать локти, что он не актер. Это был тот самый Рой Ридли, оставивший, по всей видимости, глубокий след в ее воображении. Завязавшаяся было дружба быстро увяла — Дороти стало раздражать, что Ридли везде подчеркивает свое сходство с ее героем.


    Рой Ридли


    На этом история не закончилась. Когда в 1945 году сын Дороти, Энтони Флеминг, отправился учиться в Оксфорд (разумеется, в Бэйли ол), он много общался с Ридли, и мать в письмах предостерегала его: «Оксфорд всегда полон сплетен, а у Ридли и вовсе язык без костей. Приятный человек, но удивительно глупый. Я однажды обмолвилась, что у него профиль как у Питера Уимзи, и он тут же стал распускать слухи — которые ходят до сих пор! — что он якобы прообраз этого персонажа, хотя я познакомилась с ним уже после того, как написала книги про Уимзи!»

    Дороти Сэйерс так никогда и не вспомнила, что видела Ридли до книг об Уимзи и, вероятнее всего, действительно дала своему герою внешние черты юноши, читавшего вдохновенные стихи про Оксфорд в Театре Шелдона[2].


    Однако описания внешности Питера Уимзи едва ли можно назвать комплиментарными. Впервые он появляется в неопубликованном рассказе, который Сэйерс набросала в двадцатые годы во Франции: «Светлые волосы, длинный нос, аристократический тип — из тех, что носят носки под цвет галстука».

    Перед читателем лорд Питер предстает в 1923 году в романе «Чье тело?»: «Казалось, его длинное, дружелюбное лицо самозародилось в цилиндре, подобно тому как белые черви самозарождаются в сыре горгонзола».

    В романе «Сильный яд» Питер смотрит в зеркало и видит «бледное глупое лицо и гладко зачесанные назад соломенные волосы; монокль, нелепый рядом с комически подергивающейся бровью; безукоризненно выбритый подбородок, в котором не было ничего мужественного; безупречный накрахмаленный воротничок, довольно высокий, галстук, завязанный элегантным узлом и подходящий по цвету к платку, который едва выглядывал из нагрудного кармана дорогого костюма, пошитого на заказ на Сэвил-роу»[3]. «Я знаю, что у меня глупое лицо, но с этим ничего не поделаешь», — говорит он Гарриет.

    Этот комический образ молодого щеголеватого аристократа с моноклем был прекрасно знаком публике Англии и Америки двадцатых годов — «нечто среднее между Ральфом Линном и Берти Вустером»[4], бестолковый повеса, вечно попадающий в разные истории. Ральф Линн был известным актером театра, а позже и кино, и прославился в амплуа богатого болвана в монокле.


    Ральф Линн


    Берти Вустер, персонаж П.Г. Вудхауза, к тому времени был уже знаменит и олицетворял «типичного английского аристократа» в представлении американцев (тоже с моноклем, конечно). Сэйерс никогда не скрывала, что Уимзи многим обязан этому обаятельному герою. Еще в большей мере Бантер, верный слуга лорда Питера, напоминает Дживса — прославленного камердинера Берти Вустера. Его бесконечные «очень хорошо, милорд» звучат почти пародией. Иные иллюстрации к рассказам Вудхауза можно было бы подставить в произведения Сэйерс, и вряд ли кто-то заметил бы подмену.


    Дживс и Вустер.

    Рис. Чарльза Кромби


    И все-таки путать лорда Питера с Берти Вустером было бы большой ошибкой. Как и в случае с другим знаменитым сыщиком, Эркюлем Пуаро, шаблонная, почти карикатурная внешность служит лорду Питеру отличной маской. Его следует особенно опасаться именно тогда, когда он старательно изображает высокородного болвана.


    Питер Уимзи как литературный герой

    Если говорить о более глубокой, внутренней преемственности, то важным литературным прототипом Уимзи послужил Филипп Трент, персонаж романа Э.К. Бентли «Последнее дело Трента». Считается, что именно с этого романа начинается золотой век британского детектива, и Дороти Сэйерс чрезвычайно высоко ценила литературные достижения своего друга и коллеги. Сама она, в свою очередь, стала законодательницей новой моды на сыщиков-аристократов — ее современницы Марджери Аллингем и Найо Марш подарили благородное происхождение своим героям Альберту Кэмпиону и Фредерику Аллену; в наши дни традицию продолжила Элизабет Джордж.


    Надо сказать, что жизнь самой Дороти Сэйерс протекала в значительно более скромных декорациях. Будучи дочерью священника, она никогда не вращалась в высшем обществе; в ее детстве семья жила обеспеченно, но не богато. После университета Дороти всегда сама зарабатывала себе на жизнь, много лет одиноко несла груз ответственности за незаконнорожденного сына и, в общем, никогда не была свободна от материальных забот. Из ее собственной статьи «Как я придумывала лорда Питера Уимзи» (1936) мы знаем, что Питер отчасти обязан своим богатством ее бедности: «Мне это ничего не стоило, а с деньгами у меня было особенно туго, и я с большим удовольствием тратила его состояние. Когда мне не нравилась моя единственная комната, снятая без мебели, я снимала для него роскошную квартиру на Пикадилли. Когда на моем половике появлялась дырка, я заказывала ему обюссонский ковер. Когда у меня не хватало денег на автобусный билет, я дарила ему „даймлер-дабл-сикс“»…[5]

    Мы видим, с каким тщанием Дороти Сэйерс обставила библиотеку-гостиную, в которой Питер Уимзи обыкновенно принимает посетителей: «Комнату украшали превосходные гравюры и обюссонский ковер. Обстановка состояла из большого „честерфилда“, уютных, глубоких кресел, обитых коричневой кожей, и рояля. Шторы были задернуты, в камине ярко пылал огонь, а перед ним располагался стол с серебряным чайным сервизом, который радовал глаз своим изяществом»[6]. Добавьте к этому бесконечные ряды книжных полок и расставленные повсюду темно-желтые хризантемы.

    С не меньшей щедростью Сэйерс наделила своего героя разнообразными талантами и хобби. Лорд Питер — прекрасный наездник, фехтовальщик, игрок в крикет, охотник, гурман и знаток вин. Окончил с отличием Оксфорд, свободно владеет по меньшей мере пятью языками, коллекционирует инкунабулы, прекрасно играет на рояле, разбирается в шифрах, говорит цитатами из английской классики.

    Речь Уимзи — предмет отдельного разговора. В Англии, как нигде, различается речь социальных классов, и «аристократический английский» не раз становился предметом лингвистических исследований. Лорд Питер говорит со всеми характерными особенностями и манерами своего класса, в нем немедленно узнается сын герцога и выпускник Оксфорда. К сожалению, это совершенно непереводимо — в русском языке нет никакого аналога речи английского аристократа. Но Сэйерс, несомненно, получала удовольствие от языковой игры.


    Лорд Питер Уимзи.

    Рис. Гилберта Уилкинсона


    Кстати, в самом начале Питер был сыном графа, но позже Сэйерс повысила его до сына герцога. В романе «Облако свидетелей»[7] она отправила старшего брата Питера на скамью подсудимых, и ей пришлось тщательно изучить малоизвестную особенность жизни аристократов — дела графов и герцогов рассматривал не суд, а Палата лордов[8], и нужно было не ошибиться в деталях этой архаичной процедуры. В ходе расследования Питеру приходится также наведаться в Букингемский дворец и побеседовать с неназванным представителем королевской семьи (не исключено, что это был сам король Георг V).

    Несомненно, Дороти Сэйерс, при всей своей иронии, рисует английскую аристократию оплотом традиций и твердых понятий о чести. Возможно, именно по этой причине в советскую эпоху ее романы не переводились на русский язык. Если русский читатель и знал Питера Уимзи, то по случайным упоминаниям, сноскам, цитатам. Так, в книге Астрид Линдгрен «Приключения Калле Блюмквиста» герой мечтает встать в один ряд с Шерлоком Холмсом, Эркюлем Пуаро, «Питером Вимсеем». Любознательный ребенок мог запомнить это имя до лучших времен.


    Питер Уимзи не только развлекал свою создательницу картинками из жизни высшего общества, но также приносил ей писательскую славу и высокие гонорары. Беда заключалась лишь в том, что он стал ей надоедать. Начав писать роман «Сильный яд», в котором Питер влюбляется в Гарриет Вэйн, Дороти Сэйерс некоторое время играла с мыслью о том, чтобы женить его и покончить с ним навсегда. Однако она медлила, предвидя недовольство читателей. Ей припомнилось, как Конан Дойлу пришлось возвращать к жизни Холмса после трагической гибели на Рейхенбахском водопаде. Не исключено, что меркантильные соображения также сыграли свою роль. Но самым неожиданным препятствием оказалось сопротивление самих героев. Сэйерс не сумела найти слов, которые прозвучали бы правдоподобно в устах Гарриет Вэйн после того, как Питер спас ее от виселицы. Эта гордая, независимая женщина никак не могла стать его женой, не потеряв при этом самоуважения. «Я поставила двух моих главных марионеток в ситуацию, когда по всем законам детективного жанра они должны были упасть друг к другу в объятия, но они отказались это делать, и по весьма уважительным причинам». Оставалось два выхода, продолжает Сэйерс. Бросить повествование неоконченным и больше к нему не возвращаться или взять Питера и подвергнуть его серьезной операции, облечь марионетку в плоть и кровь. Чтобы отношения с Гарриет продолжились, Питер должен был стать полноценным человеческим существом, с прошлым и будущим, с семейной историей, с системой взглядов на мир, включая политику и религию. По словам автора, пациент подавал некоторые надежды: он не был безмозглым болваном, хоть иногда и изображал такового; к его чести, он пережил войну и контузию, а также имел в анамнезе несчастную любовь. У него были сестра и брат, горячо любимая мать, близкий друг, музыкальные вкусы, любовь к книгам. Кроме того, он с самого начала проявлял некоторое своеволие: Сэйерс утверждает, что, стоило ей задуматься над детективным сюжетом, как Питер появился сам, «совершенно готовый, уже в гетрах», небрежно предложил свою кандидатуру и был принят на беспокойную должность гениального сыщика.

    На случай, если в прошлых книгах отыщутся нестыковки, Сэйерс призвала на помощь дядю Питера, брата его матери — Поля Делагарди. Начиная с середины тридцатых годов романы о лорде Питере стали предваряться краткой биографией, написанной этим достойным персонажем. Его повествование начиналось так: «Мисс Сэйерс попросила меня заполнить некоторые лакуны и поправить незначительные ошибки, вкравшиеся в ее повествование о карьере моего племянника Питера. Делаю это с удовольствием». Рассказ дяди не лишен литературного изящества, полон язвительности и самодовольства и в то же время выдает искреннюю привязанность к племяннику.


    Герб семьи Уимзи. Рис. Ч. У. Скотт — Джайлса


    Кроме того, в 1936–1940 годах Сэйерс переписывалась со своим приятелем, Уилфридом Скотт — Джайлсом, специалистом по геральдике, и играла с ним в увлекательную игру — они вместе придумывали семейную историю рода Уимзи, прослеживая ее до самого Нормандского завоевания. Переписка включала исторические экскурсы и военные анекдоты, обрастала живыми образами предков Питера и даже иногда их портретами, а также гербами и девизами. В частности, Скотт — Джайлс нарисовал герб семейства Уимзи с тремя мышами, кошкой и девизом «Прихоть Уимзи — закон». Это развлечение, несомненно, помогло выполнить план по созданию последовательной семейной истории, но опубликованы эти материалы были только после смерти Дороти Сэйерс[9].

    Также после смерти Сэйерс было предпринято несколько попыток изложить биографию Питера Уимзи, опираясь на рассказ Поля Делагарди и на те сведения, которые разбросаны в романах и рассказах. Итак, что же мы знаем о Питере Уимзи? Какие дороги привели его к той глубокой и безрассудной любви, которая заставила его создательницу сделать из марионетки человека?


    Жизнь и приключения лорда Питера Уимзи

    Питер Гибель Бредой Уимзи родился в 1890 году. Его родителями были Мортимер Джеральд Бредой Уимзи, 15-й герцог Денверский, и Гонория Лукаста, урожденная Делагарди. Питер был младшим сыном — это означало, что титул и родовое поместье Бредон-холл в Норфолке наследовал его старший брат. Как мы знаем из книги Скотт — Джайлса, в роду Уимзи было два основных мужских типа: первый отличался отвагой и грубой силой, а также неумеренными аппетитами разного рода; его представители порой проявляли жестокость (скорее в сердцах, чем с умыслом) и не блистали интеллектом. К этой разновидности относился отец Питера. Уимзи второго типа были более хрупкими физически, однако силой страстей не уступали первым, при этом умели контролировать свои чувства и строить долгосрочные планы, что делало их еще опаснее. Из таких Уимзи получались священники, политики, предатели, а также поэты и святые. Питер, разумеется, принадлежал ко второй категории.

    «Семейство Уимзи — древнее, слишком древнее на мой вкус, — пишет Поль Делагарди. — Если отец Питера и сделал в своей жизни что-то разумное, так это то, что он влил в свой истощенный род живую франко-английскую кровь Делагарди». Несмотря на этот разумный поступок, старший брат Питера Джеральд пошел скорее в отца, да и сестра Мэри, на взгляд строгого дядюшки, была «вертушкой», пока не вышла замуж за полицейского и не остепенилась. Однако Питер пошел в мать. Он унаследовал мозги Делагарди, пишет дядя, и они пригодились ему для того, чтобы обуздывать бешеный темперамент Уимзи. Он не был красив («сплошные нервы и нос»), обладал скорее сноровкой, чем силой, неким «телесным умом», позволявшим ему отлично держаться в седле и достигать больших успехов в играх и в спорте. Храбрость и упорство сочетались в нем с умением оценить риск.

    Детство Питера не было счастливым. Его отец изменял жене, она глубоко от этого страдала. «Ребенком он напоминал бесцветную креветку, был беспокоен и проказлив, слишком проницателен для своих лет», — пишет дядя. Сестра прозвала его «любопытным слоненком» за манеру постоянно задавать глупые вопросы. Отец с отвращением наблюдал его увлечение музыкой и книгами. Мать считала Питера «очень комичным ребенком». Нам известно, что она его шлепала — в том числе с применением домашних туфель, — но его это нисколько не травмировало, у них с матерью всегда было полное взаимопонимание («… так что психологи, видимо, ошибаются», — пишет в дневнике герцогиня).

    Судя по разным обмолвкам, Питер прошел обычный путь аристократического отпрыска — в детстве им занималась главным образом няня, миссис Трэпп. Затем он учился в подготовительной школе, а после — в Итоне, одной из самых престижных и дорогих школ в Англии. Поль Делагарди сообщает, что поначалу Питеру было трудно в Итоне, сверстники смеялись над ним, и он вполне мог бы застрять в роли шута, если бы не выяснилось, что он прирожденный крикетист. После этого все странности Питера стали восприниматься как проявление необыкновенного остроумия, и он очень быстро обогнал популярностью старшего брата, о чем дядя пишет с изрядным злорадством, добавляя, что, кроме игры в крикет, успеху Питера способствовали его собственные уроки: он отвел племянника к хорошему портному, а также научил разбираться в вине и в светской жизни.

    Поскольку Питер всегда не слишком хорошо ладил с отцом, неизменно принимая во всех конфликтах сторону матери, в семнадцать лет он оказался на попечении дяди. Дядя отправил его в Париж, рассудив, что молодому человеку необходимо обучиться страсти нежной в приятной обстановке. Он отдал юношу «в хорошие руки», предварительно дав ему полезные наставления («Для расставания требуется согласие обеих сторон и большая щедрость с твоей стороны»). «Он оправдал мои ожидания, — самодовольно замечает Поль Делагарди. — Полагаю, ни у одной из его женщин не было причин жаловаться на его обращение, и по крайней мере две из них впоследствии вышли замуж за особ королевской крови».

    «Питер этого периода был просто очарователен: открытый, скромный, воспитанный молодой человек с живым и милым юмором». В 1909 году Питер выиграл стипендию в оксфордский колледж Бэйлиол и отправился изучать историю. В колледже, по мнению дяди, он возомнил о себе бог знает что и сделался невыносимым зазнайкой. Именно там он стал носить монокль, говорить с типичной оксфордской аффектацией, выступать на дебатах в Оксфордском союзе и, разумеется, прославился как непревзойденный игрок в крикет.

    Когда он был на втором курсе, его отец свернул себе шею на охоте, и старший брат Джеральд унаследовал титул и поместье. При этом Джеральд женился на чрезвычайно утомительной особе по имени Элен, которая с тех пор непрерывно отравляла жизнь всему семейству. Питер неплохо ладил с братом, но совершенно не выносил невестку (читателю также ничего не остается, как возненавидеть эту женщину за вздорность и снобизм).


    Иллюстрация к рассказу «Голова дракона» в журнале «Пирсоне», художник Джон Кэмпбелл


    В свой последний год в Оксфорде Питер влюбился в семнадцатилетнюю девушку и позабыл все уроки искушенного дяди. «Он обращался с ней так, будто она соткана из паутинки, а на меня смотрел как на старого порочного монстра, из-за которого он теперь недостоин дотронуться до столь чистого и нежного создания», — возмущается Поль Делагарди. «Не стану отрицать, они составили эффектную пару: золотое с белым, принц и принцесса лунного света, говорили иные. Скорее пара лунатиков, сказал бы я». По уверению дядюшки, у девушки не было ни мозгов, ни характера. Звали ее Барбара. К счастью, родители Барбары решили, что замуж ей еще рано, и Питер отправился сдавать оксфордские экзамены. Он получил диплом с отличием Первой степени «и положил его у ног возлюбленной, словно голову дракона».

    Потом началась война. «Разумеется, юный болван собирался жениться, прежде чем уйти на фронт», — пишет дядя. Интересно, что ни у дяди, ни у Питера даже мысли не возникает, что можно не идти. Здесь Питер опять-таки повторяет типичную судьбу своего поколения и класса — Первая мировая выкосила юношей всех социальных слоев, но именно аристократия так и не оправилась от этого удара. В том числе и потому, что выпускники частных школ и университетов были воспитаны на кодексе чести, согласно которому следовало идти вперед и погибать первым. Этот же кодекс чести, как ядовито замечает коварный дядюшка Поль, делал Питера воском в чужих руках. Кто-то сказал ему, что нечестно связывать молодую девушку узами брака с солдатом — ведь тот может вернуться с войны изувеченным и стать ей обузой. Питер тут же побежал к Барбаре, чтобы освободить ее от данного слова. «Я не имел к этому никакого отношения, — пишет Делагарди. — Я был рад результату, но не смог бы прибегнуть к таким средствам».

    Питер служил офицером во Франции, хорошо сражался, солдаты его любили. Вернувшись в отпуск, он обнаружил, что Барбара вышла замуж за некоего майора, которого она выхаживала, став сестрой милосердия. Она не решилась написать ему заранее, брак был поспешным, и Питер узнал о случившемся уже по прибытии.

    Мы знаем, что Питер так никогда и не забыл Барбару. Он говорит о ней в одну из первых встреч с Гарриет:

    — … Хотя в любом случае все они ничего не значили… кроме Барбары, конечно.

    — Кто такая Барбара? — быстро спросила Гарриет.

    — Одна девушка. На самом деле я многим ей обязан, — задумчиво ответил Уимзи. — Когда она вышла за другого, я взялся за расследования, лишь бы как-то залечить сердечные раны, — и в целом это оказалось очень весело. Но, признаюсь, она действительно выбила меня из колеи. Подумать только, из-за нее я даже специально прошел курс логики.

    — Боже ты мой!

    — И все ради удовольствия твердить Barbara celarent darn ferio baralipton[10]. Каким-то образом эта фраза звучала для меня таинственно, романтически, как откровение страсти [11].

    Однако прежде чем «очень весело» взяться за расследования, Питер вернулся на фронт. Он воевал с 1914 по 1918 год. Служил во Франции, был в разведке в немецком тылу, получил орден «За выдающиеся заслуги». Поль Делагарди уверен, что племянник его искал смерти. Так или иначе, Питер Уимзи показал себя бесстрашным воином, но в 1918 году он оказался погребен во взрывной воронке возле Кодри, был контужен, после этого два года страдал от нервного расстройства, лежал в больнице. По свидетельству матери Питера, вдовствующей герцогини Денверской, после ранения он некоторое время не мог отдавать приказания слугам — поскольку слишком долго отдавал приказы на войне и люди умирали, выполняя их.


    Питер и Гантер.

    Рис. Джона Кэмпбелла


    Последствия этой контузии продолжали его мучить и после, особенно когда разоблаченные им преступники отправлялись на виселицу Единственным человеком, который мог помочь Питеру, когда обострялся его недуг, был Бантер, его верный камердинер, а в прошлом сержант и денщик. Из первых же романов мы узнаем об их общем военном прошлом, и сколько бы Бантер ни повторял за Дживсом: «Очень хорошо, милорд», — в отношениях хозяина и слуги неизменно присутствует оттенок боевого товарищества.

    Итак, Питер выздоравливает и обосновывается с Бантером в квартире на Пикадилли, 110а. Библиотека, рояль, камин, желтые хризантемы, бесшумный «даймлер» по прозвищу «миссис Мердл», названный так в честь чопорной светской дамы из романа Диккенса, которая не выносила «шума и гама». Несмотря на все эти признаки благополучия, Поль Делагарди всерьез беспокоится за племянника. Питер отдалился от близких, «приобрел фривольность манер и замашки дилетанта» (не исключено, что дядя имеет в виду увлечение инкунабулами), стал «сущим комедиантом». Нехорошо, когда человеку таких способностей нечем занять свой ум. И вот в 1923 году лорд Питер Уимзи впервые выступает в роли сыщика в деле о похищении изумрудов Аттенбери. Дороти Сэйерс так и не описала этот сюжет — он казался ей не стоящим внимания. За нее это сделала Джилл Пейтон Уолш — роман «Изумруды Аттенбери» вышел в свет в дою году.

    Питер выступил главным свидетелем обвинения, произвел фурор и проснулся знаменитым. «Не думаю, что расследование представляло большие трудности для бывшего офицера разведки, — пишет Поль Делагарди. — Но игра в „благородного сыщика“ его увлекла. Разумеется, Денвер был в ярости. По мне, пусть Питер делает что хочет — лишь бы что-то делал. Он кажется счастливее, когда у него есть работа».

    С тех пор Питер стал сыщиком-любителем, спас от виселицы старшего брата Джеральда, подружился с инспектором Скотленд-Ярда и выдал за него замуж сестру Мэри. О его деяниях повествуют не только романы, но и рассказы, которые печатались во многих популярных журналах — «Стрэнд», «Пирсоне» и др. Новоиспеченному сыщику действительно пригодился опыт разведчика — он не раз выдает себя за кого-то другого, хотя в романе «Убийству нужна реклама» его неожиданно подводит мастерство игры в крикет. Один из присутствующих узнает знаменитый удар Уимзи. Никогда еще Питер не был так близок к провалу.


    Иллюстрация к рассказу «Искомый предмет» в журнале «Пирсоне», художник Джон Кэмпбелл


    Однако расследование преступлений — не единственное его занятие. Время от времени ему дают разного рода деликатные дипломатические поручения, и мы знаем, что во время Второй мировой войны он снова будет служить в разведке. Кроме того, Питер лично управляет своей собственностью. Загородные поместья стали после Первой мировой тяжкой обузой, и Питеру, пожалуй, повезло, что ему достались земли в Лондоне. Его богатство не только унаследовано, но и многократно приумножено благодаря его собственной деловой сметке. При этом доходные дома, которые составляют основу его благосостояния, отличаются комфортом и красотой и требуют неустанного присмотра.


    Лорд Питер Уимзи на обложке журнала «Стрэнд». Художник Гилберт Уилкинсон


    Питер также озаботился проблемой послевоенного поколения «лишних женщин», создал женское сыскное агентство (более известное как «Кошачий приют») и поставил во главу этого учреждения несравненную мисс Климпсон. В отличие от своей создательницы, он не обрел никаких определенных религиозных взглядов, предпочитая руководствоваться вместо этого кодексом чести. «Он настоящий Делагарди, — гордо утверждает дядюшка Поль, — от Уимзи он взял совсем немного, разве что (справедливости ради) то глубокое чувство социальной ответственности, которое одно делает английскую аристократию не вполне никчемной с духовной точки зрения. <…> Даже в роли сыщика он остается ученым и джентльменом».



    Что касается женщин в его жизни, то Дороти Сэйерс упоминала однажды в переписке свое намерение восстановить всю его любовную историю, чтобы все безымянные возлюбленные вышли из небытия и приняли участие в новых расследованиях. Однако этот план так и не был осуществлен, поэтому достоверно нам известно лишь о платонических отношениях с Марджори Фелпс и о страстном романе с певицей венской оперы Аурелией Зильберштраум (тоже ничего себе имечко, куда уж Морису Рою Ридли), о которой Питер вспоминает с удовольствием, но без сожалений.

    Недавно, по словам дяди, Питер выкинул очередную эксцентричную выходку — влюбился в девушку, которую обвиняли в убийстве любовника. Ему удалось снять с нее подозрения, но она отказалась выйти за него замуж. «Мальчик мой, сказал я ему, то, что было ошибкой двадцать лет назад, теперь — именно то, что надо. В бережном обращении нуждаются не невинные создания, а те, кто страдал и напуган. Начни сначала — но предупреждаю, тебе понадобится все твое самообладание. У девушки есть и мозги, и характер, и честность, но нужно научить ее брать, а это куда трудней, чем научить давать».


    Читателю предстоит самому судить, насколько успешно последовал лорд Питер этому замечательному совету.

    Александра Борисенко


    Литература

    STEPHAN Р. Clarke (ED.) The Lord, Peter Wimsey Companion. Hurstpierpoint: Dorothy L. Sayers Society, 2002.

    Christopher Dean & P. D. James. Encounters with Lord Peter. Hurstpierpoint: Dorothy L. Sayers Society, 1991.

    BERNARD Palmer. Blue Blood on the Trail: Lord Peter Wimsey and His Circle. Shelburne, Ontario: Battered Silicon Dispatch Box, 2003.

    DOROTHY L. Sayers. Biographical Note, Communicated by Paul Austin Delagardie // D. L. SAYERS. Clouds of Witness. London: Gollancz, 1935. P 5–9.

    Charles Wilfrid Scott-Giles. The Wimsey Family: A Fragmentary History Compiled from Correspondence with Dorothy L. Sayers. London: Gollancz, 1977.


    От переводчика: О заглавии романа

    Дороти Сэйерс обожала цитаты и наводняла ими свои книги. Заглавие романа Have His Carcase (буквально — «иметь его труп») — тоже цитата, причем сложно сказать, откуда именно. Несомненно, здесь обыграно латинское выражение habeas corpus — название судебного приказа о доставлении арестованного в суд. Именно в таком смысле произносит эти слова герой Сэйерс лорд Питер Уимзи, и именно так расслышал латинский термин Сэм Уэллер из диккенсовских «Посмертных записок Пиквикского клуба»:

    — Ну, Сэм, — сказал мистер Пиквик, — надеюсь, habeas corpus для меня уже получен?

    — Он-то получен, — отозвался Сэм, — но я хотел бы, чтобы они вынесли сюда этот корпус. Очень невежливо заставлять нас ждать. За это время я бы приготовил и упаковал полдюжины таких корпусов.

    Каким громоздким и неудобным сооружением Сэм Уэллер представлял себе приказ habeas corpus, не выяснено, ибо в этот момент подошел Перкер и увел мистера Пиквика[12].

    В сказке Чарльза Кингсли «Дети воды», опубликованной через 30 лет после «Пиквикского клуба», have-his-carcase act упомянут как закон, позволяющий родным забрать тело казненного.

    Кроме того, слова have his carcase встречаются во второй песни «Илиады» Гомера (английский перевод У. Купера), и там они относятся к трупу предателя, который достанется псам и стервятникам. В русском переводе Н. Гнедича эти строки выглядят так:

    Если ж кого я увижу, хотящего вне ратоборства
    Возле судов крутоносых остаться, нигде уже после
    В стане ахейском ему не укрыться от псов
    и пернатых!

    Переводчик счел разумным не распутывать такой интертекстуальный клубок, пытаясь точно перевести заглавие, а разрубить его, озаглавив русскую версию романа другой цитатой, которая встречается в соседнем абзаце. Это цитата из Библии: «Где будет труп, там соберутся орлы».

    Анна Савиных


    Дороти Л. Сэйерс. Где будет труп

    От автора

    В романе «Пять отвлекающих маневров» выдуманный сюжет разворачивается в реально существующей местности. В этой книге местность выдумана специально для сюжета. Все населенные пункты и действующие лица — плод писательской фантазии.

    Эпиграфы к главам взяты из произведений Т. Л. Беддоуза[13].

    Приношу благодарность мистеру Джону Роду[14], который очень помог мне в работе над трудными местами.

    Дороти Л. Сэйерс


    Глава I
    Свидетельствует труп

    Дорогу заливали струи крови.

    «Родольф»[15]
    Четверг, 18 июня

    Лучшее лекарство от разбитого сердца — это не прильнуть к мужественной груди, как думают многие. Гораздо эффективнее честный труд, физические упражнения и нежданное богатство. После оправдания по обвинению в убийстве любовника — а лучше сказать, вследствие этого оправдания — к услугам Гарриет Вэйн оказались все три эти средства. Хотя лорд Питер Уимзи с трогательной верой в традицию изо дня в день настойчиво предлагал ей свою мужественную грудь, Гарриет не выказывала намерения к ней припадать.

    Работы у нее было предостаточно. Обвинение в убийстве — неплохая реклама для автора детективов. Романы Гарриет Вэйн шли нарасхват. Она заключила неслыханно выгодные контракты с издателями по обе стороны Атлантики и в результате оказалась гораздо богаче, чем когда-либо мечтала. Она дописала «Убийство шаг за шагом», а перед тем как приступить к «Тайне вечного пера», отправилась в одиночный пеший поход: сколько угодно физической нагрузки, никаких обязанностей и никакой деловой переписки. Стоял июнь, погода была прекрасная. Если иногда ее и посещала мысль, что лорд Питер Уимзи прилежно дозванивается в пустую квартиру, эта мысль ее не тревожила и не заставляла свернуть с выбранного курса, лежавшего вдоль юго-западного побережья Англии.

    Утром 18 июня она вышла из Лесстон-Хоу, намереваясь пройти шестнадцать миль вдоль утесов до Уилверкомба. Не то чтобы ей особенно хотелось туда попасть. Уилверкомб был местом сезонного наплыва пожилых дам и инвалидов и сам напоминал болезненную пожилую даму, которая пытается веселиться несмотря ни на что. Но город был удобным ориентиром, а для ночлега Гарриет всегда могла выбрать какую-нибудь деревушку. Дорога шла вдоль берега по верху невысокой скалистой гряды. Оттуда была видна длинная желтая полоса пляжа, которую там и сям прерывали отдельно стоящие скалы. Вода нехотя отступала, скалы постепенно обнажались и блестели на солнце.

    Над головой громадным голубым куполом вздымалось небо, лишь кое-где подернутое робкими белыми облаками, очень высокими и прозрачными.

    С запада дул тихий ветерок — впрочем, опытный синоптик заметил бы, что он собирается крепчать. Узкая разбитая дорога была почти пуста — основное движение шло по магистрали, которая пролегала дальше от берега и соединяла города, не отвлекаясь на изгибы береговой линии, где ютилось всего несколько деревушек. Изредка Гарриет обгонял гуртовщик со своим псом, и вид у обоих был неизменно безразличный и занятой. Иногда ее провожали робким и бессмысленным взглядом пасшиеся в траве лошади. Иногда приветствовали тяжелыми вздохами коровы, чесавшиеся мордами о каменные изгороди. Время от времени на морском горизонте появлялся белый парус рыбацкого судна. Если не считать случайного фургона торговца, ветхого «морриса» и возникавшего порой вдали белого паровозного дыма, пейзаж был совершенно сельский и такой же безлюдный, как двести лет назад.

    Гарриет стойко шла вперед, благо легкий рюкзачок почти не мешал. Ей было двадцать восемь лет, она была темноволоса и худощава. Кожа, от природы чуть желтоватая, сейчас под солнцем и ветром приобрела приятный медовый оттенок. Люди с таким удачным цветом лица обычно не страдают от мошкары и солнечных ожогов. Гарриет была еще не в том возрасте, чтобы не заботиться о своей наружности, но уже предпочитала удобство внешним эффектам. Поэтому ее багаж не отягощали кремы от солнца, средства от комаров, шелковые платья, дорожные утюжки и прочие атрибуты, любимые авторами «Колонки путешественника». Она оделась по погоде — в недлинную юбку и тонкий свитер, а с собой несла, кроме смены белья и запасной пары обуви, карманное издание «Тристрама Шенди», миниатюрный фотоаппарат, небольшую аптечку, сэндвичи и еще кое-какие мелочи.

    Примерно без четверти час вопрос ланча стал настойчиво занимать ее мысли. Она уже прошла около восьми миль, никуда не торопясь и сделав крюк, чтобы осмотреть какие-то римские развалины, представлявшие, согласно путеводителю, «значительный интерес». Устав и проголодавшись, она стала осматриваться в поисках удобного места для пикника.

    Был отлив, и влажный пляж мерцал в ленивом полуденном свете золотом и серебром. Гарриет подумала, что было бы приятно спуститься к берегу — может быть, даже искупаться, хотя насчет купания она засомневалась, благоразумно опасаясь незнакомых берегов и коварных течений. Но посмо-треть-то можно. Она перешагнула низкий парапет, ограничивавший дорогу со стороны моря, и стала искать тропинку. Пробравшись между камней, поросших скабиозой и армерией, она легко спустилась на пляж и очутилась на берегу маленькой бухточки. Выступающий утес защищал ее от ветра, а на валунах можно было удобно сидеть. Выбрав место поуютнее, она достала сэндвичи и «Тристрама Шенди» и расположилась отдохнуть.

    Ничто не приглашает вздремнуть настойчивее, чем жаркое солнце на морском берегу после ланча. А ритм «Тристрама Шенди» не так быстр, чтобы держать ум в напряжении. Книга стала выпадать из пальцев Гарриет. Дважды она, вздрогнув, ловила ее, на третий раз книге удалось ускользнуть. Голова Гарриет склонилась под несуразным углом. Она уснула.

    Ее разбудил резкий звук: казалось, кто-то крикнул прямо ей в ухо. Гарриет выпрямилась и заморгала, и тут над самой ее головой с пронзительным клекотом пролетела чайка и кинулась на упавший кусок сэндвича. Девушка встряхнулась и виновато взглянула на наручные часы. Ровно два. Обрадовавшись, что проспала не слишком долго, она поднялась на ноги и смахнула с колен крошки. Гарриет все еще не чувствовала себя отдохнувшей, а времени оставалось достаточно, чтобы попасть в Уилверкомб до вечера. Она повернулась к морю, где вдоль кромки воды тянулись длинная лента гальки и узкая полоска нетронутого песка.

    Вид девственного песка будит в авторе детективов худшие инстинкты. Сразу же возникает непреодолимое желание пойти и покрыть его следами. Профессионал оправдывает себя тем, что песок дает прекрасные возможности для наблюдений и экспериментов. Гарриет была не чужда подобных порывов. Она решила пересечь искусительную песчаную полосу. Собрав пожитки, она пошла по рыхлой гальке, замечая, как часто замечала и раньше, что выше уровня прилива ноги не оставляют на песке различимых следов.

    Вскоре узкая цепочка ракушек и наполовину высохших водорослей показала, что она дошла до метки прилива.

    — Интересно, — сказала Гарриет самой себе, — смогу ли я определить что-нибудь по уровню прилива. Посмотрим. При квадратурном приливе вода не поднимается так высоко, как при сизигийном[16]. Поэтому, если все правильно, тут должны быть две полосы водорослей: одна, сухая, дальше от воды, показывает самый высокий уровень приливов, а другая, более влажная, показывает сегодняшнее достижение. — Она огляделась. — Нет, отметка только одна. Следовательно, делаем вывод, что я прибыла в разгар сизигии, если только так говорят. Элементарно, дорогой Ватсон. Ниже уровня прилива я оставляю четкие следы. Других следов нигде нет, так что я, очевидно, единственный человек, удостоивший посещением этот пляж с момента последнего прилива, который был примерно… а, вот в чем трудность. Я знаю, что между двумя приливами проходит около двенадцати часов, но не имею ни малейшего понятия, прибывает сейчас вода или убывает. Хотя все время, пока я шла, она убывала и сейчас стоит совсем низко. Предположив, что в последние пять часов тут никого не было, я вряд ли сильно погрешу против истины. Теперь мои отпечатки совсем четкие, а песок, естественно, становится влажнее. Посмотрим, как это выглядит, когда я бегу.

    И она пробежала несколько шагов, заметив, что отпечатки носков стали глубже, а при каждом шаге из-под ног вылетают тонкие струйки песка. В результате такого всплеска активности она обогнула утес и оказалась в гораздо большей бухте, единственной примечательной особенностью которой была внушительная скала, стоявшая у кромки воды по другую сторону от утеса. Скала почти треугольной формы выступала из воды футов на десять; ее венчала странная копна черных водорослей.

    Одинокая скала всегда влечет к себе. Любой нормальный человек испытывает жгучее желание на ней посидеть. Гарриет, не раздумывая, направилась к скале, попутно упражняясь в дедукции.

    — Уходит ли эта скала под воду при приливе? Конечно, иначе сверху не было бы водорослей. К тому же это подтверждает и береговой склон. Жаль, я плохо определяю на глаз углы и расстояния, но сказала бы, что она уходит довольно глубоко. Как странно, что водоросли только наверху. Скорее они должны быть у подножия, но по бокам скала совершенно голая, почти до самой воды. Это ведь водоросли? Только очень необычные. Будто человек лежит. Могут ли водоросли располагаться так… так избирательно?

    Она смотрела на скалу с нарастающим любопытством, продолжая разговаривать сама с собой — была у нее такая раздражающая привычка.

    — Провалиться мне, если это не человек лежит. Что за дурацкое место выбрал. Он там, должно быть, как блин на раскаленной сковородке. Я могла бы понять, если б он загорал, но он, кажется, полностью одет. Притом в темный костюм. Очень тихо лежит.

    Наверное, заснул. Если вода прибудет быстро, он окажется отрезан от суши, как в глупых журнальных историях. Нет, не пойду его спасать. Ему придется снять носки и пройти босиком, только и всего. Да и времени еще полно.

    Гарриет раздумывала, спускаться ли к скале. Ей не хотелось будить спящего — с ним же придется беседовать. Хотя он, скорее всего, окажется абсолютно безобидным туристом. Вот только, конечно, совершенно неинтересным. Однако она продолжила путь, размышляя и делая выводы — тренировки ради.

    — Наверняка турист. Местные жители не прохлаждаются днем на скалах. Они уходят домой и закрывают все окна. И он не может быть рыбаком или кем-то в этом роде — те не станут терять время на сон. Так делает только чистая публика. Пусть будет торговцем или банковским клерком. Но они обычно проводят отпуск с семьей. Этот гусь плавает в одиночку. Учитель? Нет. Учителя до конца июля на привязи. Может, студент? Нет, семестр еще не кончился. Господин без определенных занятий, судя по всему. Возможно, путешествует пешком, как я, вот только одет неподходяще. — Теперь она подошла ближе и хорошо видела, что на спящем темносиний костюм. — Да, я его не раскусила, зато доктор Торндайк[17], несомненно, мигом бы справился… Ну конечно! Как глупо! Должно быть, он из пишущей братии. Такие слоняются без дела и не позволяют родственникам отрывать их от этого занятия.

    Сейчас она была всего в нескольких ярдах от скалы и смотрела на спящего снизу вверх. Он лежал в неудобной позе, скорчившись на дальнем, обращенном к морю, краю скалы. Колени были согнуты, и из-под штанин выглядывали бледно-лиловые носки. Головы над плечами видно не было.

    — Как странно он спит, — сказала Гарриет. — Неестественно. Больше похоже на кошку, чем на человека. Голова, должно быть, чуть не свисает с краю. Так недолго и инсульт заработать. Если б мне повезло, он оказался бы трупом, а я бы о нем сообщила в полицию и попала в газеты. Вышло бы что-то вроде рекламы: «Известная детективная писательница находит загадочный труп на пустынном берегу». Но с писателями такого никогда не случается. Трупы всегда находит какой-нибудь мирный рабочий или ночной сторож…

    Скала имела форму клина и походила на гигантский кусок пирога. Отвесная сторона была обращена к морю, а пологий склон спускался к берегу и доходил до песка. Гарриет вскарабкалась по гладкой сухой поверхности и встала практически над лежащим мужчиной. Он даже не пошевелился. Что-то заставило ее его окликнуть.

    — Эй! — недовольно позвала она.

    В ответ — ни движения, ни звука.

    «Совершенно не хочется, чтоб он просыпался, — подумала Гарриет. — Не понимаю, зачем я кричу».

    — Эй!

    — Может, у него припадок или обморок, — сказала она вслух. — Или солнечный удар. Очень похоже. Такая жара.

    Она подняла голову и, щурясь, посмотрела в нестерпимо сиявшее небо, потом нагнулась и прижала ладонь к поверхности скалы. Она оказалась обжигающей. Гарриет крикнула еще раз, а затем, наклонившись над мужчиной, схватила его за плечо.

    — Эй, вы живой?

    Мужчина ничего не ответил, и она потянула за плечо. Оно слегка подалось — как мертвый груз. Она наклонилась ниже и осторожно подняла его голову.

    Гарриет повезло.

    Это был труп. Причем такой, что не возникало ни малейших сомнений. Сам мистер Вильям Вир из Лайонс-Инна, которому «убийца горло распорол»[18], не мог быть более бесспорным трупом. Голова не осталась у Гарриет в руках только потому, что позвоночник был цел. Гортань и все крупные сосуды были перерезаны, шея рассечена до самой кости. Кошмарный поток, ярко-красный и блестящий, струился по поверхности камня и стекал в ложбинку внизу.

    Гарриет выпустила голову из рук, ей внезапно стало дурно.

    Она часто описывала такие трупы в книгах, но видеть воочию — это совсем другое. Откуда ей было знать, что перерезанные артерии выглядят так неопрятно и что кровь издает такой отвратительный смрад, а палящее солнце его усиливает. Ее руки были красные и мокрые. Она оглядела платье. Оно, слава богу, не пострадало. Гарриет машинально спустилась вниз, обошла вокруг скалы и долго отмывала пальцы в море, с нелепым тщанием вытирая их носовым платком. Содрогнувшись при виде красной струйки, стекавшей по скале в чистую воду, поспешно отошла подальше и села на камень.

    — Труп, — громко сообщила Гарриет солнцу и чайкам. — Труп. Очень кстати!

    Она засмеялась.

    — Главное, — вновь услышала она свой голос, — главное — не теряться. Не теряй голову, девочка моя. Что бы в этом случае сделал лорд Питер Уимзи? Или нет, разумеется, Роберт Темплтон?

    Роберт Темплтон неустанно расследовал преступления под обложками собственных книг Гарриет. Она прогнала из головы образ лорда Питера Уимзи и сосредоточилась на Роберте Темплтоне. Выдающиеся научные способности этого джентльмена сочетались со сказочно развитой мускулатурой. У него были руки орангутанга и некрасивое, но притягательное лицо. Она призвала на помощь его призрак в довольно-таки кричащих брюках-гольф, в которые привыкла наряжать своего героя, и стала с ним мысленно совещаться.



    «Убийство или самоубийство?» — вот о чем конечно же первым делом спросил бы себя Роберт Темплтон. Он бы сразу исключил несчастный случай, решила она. Таких несчастных случаев не бывает. Темплтон тщательно осмотрел бы тело и объявил…

    Вот именно. Он бы осмотрел тело. Он, несомненно, славился хладнокровием, с которым осматривал тела, описанные самым отталкивающим образом. Тела, превратившиеся в бескостный студень в результате падения с самолета, тела, обуглившиеся до неопознаваемых головешек, тела, раздавленные в лепешку колесами тяжелого транспорта, после чего их приходилось отскребать с дороги лопатами, — Роберт Темплтон не моргнув глазом осматривал их все. Гарриет подумала, что никогда в должной мере не ценила толстокожесть своего литературного отпрыска.

    Но то Роберт Темплтон, а простой смертный бросил бы труп и побежал за полицией. Только вот полиции-то как раз и не было. Насколько хватало глаз, вокруг не было ни души — ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, лишь небольшая рыбацкая лодка виднелась в море на некотором расстоянии. Гарриет бешено замахала руками, но люди на борту либо не заметили ее, либо решили, что она просто делает какую-нибудь гимнастику для похудения. А может быть, собственный парус загораживал им берег, потому что они шли галсами против ветра и судно сильно кренилось. Гарриет крикнула, но ее голос заглушили крики чаек.

    Она стояла и безнадежно звала на помощь, как вдруг почувствовала, что ноги промокают. Несомненно, начался прилив, и вода быстро прибывала. Это обстоятельство внезапно привлекло ее внимание и полностью прояснило ум.

    Она прикинула: до Уилверкомба — ближайшего города — не меньше восьми миль. Вдоль дороги, наверное, стоят дома, но живут в них, вероятно, рыбаки, и десять к одному, что она найдет там только женщин и детей, в критической ситуации бесполезных. К тому времени, как она разыщет мужчин и приведет их на берег, море, скорее всего, уже скроет тело. Убийство это или самоубийство, а тело крайне необходимо осмотреть, пока все, что можно, не смыто водой или не размокло. Она решительно взяла себя в руки и твердыми шагами подошла к трупу.

    Это был молодой человек, одетый в хороший костюм темно-синей саржи и изящные, даже чересчур, узкие коричневые туфли. Носки лиловые, и галстук тоже был лиловым до того, как покрылся отвратительными пятнами крови. Серая шляпа из мягкого фетра упала с головы — нет, ее сняли и положили на скалу. Гарриет подняла ее и заглянула внутрь, но увидела только бирку с именем изготовителя. Это была известная, но не в лучшем вкусе, шляпная фирма.

    Голову, которую прежде украшала эта шляпа, покрывала густая копна волос, тщательно, но не слишком коротко подстриженных и благоухающих бриллиантином. Лицо, как ей показалось, было и при жизни довольно бледным и не имело следов загара. Открытые голубые глаза, от взгляда которых ей стало не по себе. Рот раскрылся, демонстрируя два ряда ухоженных, очень белых зубов. Изъянов в рядах не было, но она заметила коронку на одном из коренных. Гарриет попыталась определить возраст мужчины. Это было трудно, поскольку неожиданно оказалось, что он носил короткую темную бородку клинышком — из-за нее он выглядел старше и смахивал на иностранца. И все-таки Гарриет решила, что он очень молод. В абрисе носа и лица была какая-то незрелость, говорившая, что ему немногим больше двадцати.

    Она перевела взгляд с лица на руки и снова удивилась. Что бы там ни думал Роберт Темплтон, она-то сразу решила, что элегантно одетый юноша забрался в это нелепое уединенное место для самоубийства. А если так, то очень странно, что у него на руках перчатки. Он лежал скрючившись, рука под туловищем, и перчатки были сильно испачканы. Гарриет начала было стягивать одну, но ее снова захлестнуло отвращение. Тем не менее она отметила, что это были свободные замшевые перчатки хорошего качества, специально подобранные к костюму.

    Самоубийство в перчатках? Почему она решила, что это самоубийство? Что-то ведь навело ее на эту мысль? Ну конечно. Если это не самоубийство, то куда делся убийца? Он точно не пришел по пляжу со стороны Лесстон-Хоу — она же помнит пустую сверкающую полосу песка. Там были только ее собственные следы, они шли от гальки через пляж. В сторону Уилверкомба песок тоже был чист, за исключением одной цепочки отпечатков — предположительно принадлежавших жертве.

    Значит, он пришел на пляж один. И умер в одиночестве, если только убийца не прибыл по морю. Как давно он умер? Прилив начался только что, а на песке нет отметин от днища лодки. По обращенной к морю стороне скалы никто конечно же взобраться не мог. Сколько времени назад тут хватало глубины, чтобы лодка могла подойти близко к трупу?

    Гарриет пожалела, что так мало знает о приливах и отливах. Если бы Роберту Темплтону случилось по долгу службы расследовать преступление на море, она бы, разумеется, во все это вникла. Но она всегда избегала проблем, связанных с морем и берегом, — именно потому, что не хотелось обременять себя разысканиями. Несомненно, безупречный по определению Роберт Темплтон знал о приливах все, но это знание было заперто внутри его безупречного призрачного мозга. И все-таки, как давно лежащий здесь человек умер?

    На этот вопрос Роберт Темплтон тоже знал ответ, поскольку изучал медицину в числе прочих наук, а кроме того, не выходил из дому без термометра и других инструментов для определения свежести трупов. Но у Гарриет термометра не было, а если бы и был, это бы ничего не дало. Темплтон имел привычку небрежно изрекать: «Судя по степени окоченения и температуре тела, я бы сказал, что смерть наступила тогда-то и тогда-то», — не уточняя, сколько именно градусов по Фаренгейту показывал его термометр. Что до окоченения, то его, естественно, не наблюдалось, поскольку окоченение (это Гарриет знала) обычно наступает спустя четыре — десять часов после смерти. На синем костюме и коричневых туфлях не было следов морской воды, а шляпа лежала на скале. Но четыре часа назад вода покрывала скалу и смыла бы следы. Должно быть, трагедия случилась позже. Гарриет потрогала труп. Он казался теплым. Но в такую жару остыть невозможно. Затылок и темя были почти так же горячи, как скала. Ниже, в тени, тело было прохладнее, но не холоднее ее собственных рук, вымытых в море.

    Да, но ведь есть еще один фактор. Орудие преступления. Нет орудия — нет самоубийства, это непреложный закон. Руки были пусты, никаких признаков «мертвой хватки», которая так любезно сохраняет улики, к удовольствию сыщиков. Тело лежало на боку — одна рука между туловищем и скалой, другая, правая, свисала со скалы рядом с лицом. Точно под этой рукой струйка крови так отталкивающе стекала вниз, расходясь в воде пятнами. Если орудие есть, то оно тут. Гарриет сняла туфли и чулки, закатала рукава по локоть и принялась шарить в воде, глубина которой у подножия скалы достигала восемнадцати дюймов. Она ступала очень осторожно, боясь наткнуться на лезвие, и правильно делала, потому что вскоре ее рука нащупала что-то твердое и острое. Слегка порезавшись, она вытащила из воды открытую опасную бритву, которую частично уже занесло песком.

    Вот и орудие преступления. Все-таки, похоже, это самоубийство. Гарриет стояла с бритвой в руке, гадая, останутся ли отпечатки пальцев на ее мокрой поверхности. Самоубийца их, конечно, не оставил, ведь он был в перчатках. И опять — к чему ему такие предосторожности? Разумнее надеть перчатки, когда хочешь совершить убийство, а не покончить с собой. Гарриет отложила эту загадку на будущее и завернула бритву в платок.

    Прилив неумолимо наступал. Что еще она может сделать? Надо ли обыскать карманы? Ей не хватало силы Роберта Темплтона, чтобы оттащить тело выше уровня прилива. Обыскивать уж точно должны полицейские, после того, как перенесут тело. Но в карманах могут быть документы, которые испортятся от воды. Гарриет нерешительно ощупала карманы пиджака, но мертвец, судя по всему, слишком пекся о костюме, чтобы носить в карманах что-либо существенное. В правом она нашла только шелковый платок с меткой прачечной и тонкий золотой портсигар, левый был пуст. В наружном нагрудном кармане обнаружился лиловый шелковый платок, явно предназначенный для демонстрации, а не для использования. Задний карман пуст. Чтобы добраться до брючных карманов, нужно было поднять труп, а этого она по многим причинам делать не хотела. Если бумаги были, то лежали, конечно, в верхнем внутреннем кармане, но мысль о том, чтобы туда залезть, внушала Гарриет отвращение. Он был полностью залит кровью из перерезанного горла. Бумаги в этом кармане и так уже испорчены, мысленно оправдывалась Гарриет. Малодушно, но уж как есть. Она не могла заставить себя прикоснуться к такой гадости.

    Забрав носовой платок и портсигар, она еще раз огляделась. Море и пляж были все так же безлюдны. Солнце все так же сияло, но на морском горизонте начали собираться облака. Ветер тоже сменился на юго-восточный и крепчал с каждой минутой. Было похоже, что прекрасная погода долго не продлится.

    Еще надо было взглянуть на следы мертвеца, пока их не уничтожила подступающая вода. Гарриет вдруг вспомнила, что у нее с собой фотоаппарат. Маленький, но все-таки он мог наводиться на резкость и снимать объекты на расстоянии шести футов. Она вытащила его из рюкзака и сделала три снимка скалы с трупом с разных точек. Голова мертвеца так и лежала, как выпала из ее рук: немного набок, так что можно было сфотографировать лицо. Она потратила на это кадр, отступив с фотоаппаратом на шесть футов. Теперь на пленке оставалось четыре кадра. На первом она запечатлела общий вид берега с трупом на переднем плане, отойдя для этой цели подальше от скалы. Затем сняла поближе цепочку следов на песке, тянувшихся от скалы в сторону Уилверкомба. Третий кадр употребила на крупный план одного из следов, держа аппарат с выставленным шестифутовым фокусом на вытянутых руках над головой и направив его по возможности прямо вниз.

    Гарриет посмотрела на часы. С того момента, когда она увидела тело, прошло не больше двадцати минут. Время еще есть. Пока она тут, лучше убедиться, что следы принадлежат трупу. Она сняла одну туфлю с ноги покойника, заметив попутно, что, хотя подошва в песке, на коже верха нет следов морской воды. Приложив туфлю к отпечатку, убедилась, что они полностью совпадают. Гарриет не стала возвращать туфлю и взяла ее с собой. Снова оказавшись на гальке, она ненадолго остановилась, чтобы сфотографировать скалу со стороны берега.

    Погода определенно портилась, ветер усиливался. Посмотрев вдаль, она увидела позади скалы ряд маленьких водоворотов и завихрений. Там и сям они рассыпались сердитыми пенными барашками, будто разбивались о невидимые рифы. Повсюду на волнах появлялись пенные гребни, а тускло-желтые полосы отражали собиравшиеся над морем тучи. Рыбацкая лодка почти скрылась из виду, она шла к Уилверкомбу.

    Не вполне уверенная, правильно ли поступила, Гарриет собрала свои пожитки, включая ботинок, шляпу, бритву, портсигар и платок, и принялась карабкаться по утесам. Была половина третьего.



    Глава II
    Свидетельствует дорога

    … Остались по домам
    Младенцы лишь да немощные старцы,
    Да те, кто ныне должен перейти
    Через преграду чрева или гроба.
    «Второй брат»[19]
    Четверг, 18 июня

    Дорога была по-прежнему пуста. Гарриет повернула к Уилверкомбу и зашагала в хорошем размеренном темпе. Хотелось побежать, но она знала, что только выбьется из сил и ничего не выгадает. Пройдя около мили, она обрадовалась, встретив попутчицу — девица лет семнадцати вела двух коров. Гарриет окликнула ее и спросила, как добраться до ближайшего дома.

    Девица уставилась на нее. Гарриет повторила вопрос.

    Ответ прозвучал на юго-западном диалекте, столь неразборчивом, что понять не удалось почти ничего, но в конце концов Гарриет разобрала, что ближе всего идти до Уилла Коффина, к Бреннертону, а для этого нужно свернуть направо на извилистую проселочную дорогу.

    — Сколько идти до Бреннертона?

    Девица полагала, что идти порядком, но отказалась выразить эту величину в ярдах или милях.

    — Ну что ж, пойду туда, — сказала Гарриет. — А вы, если встретите кого-нибудь по пути, не скажете ли им, что на пляже примерно в миле отсюда лежит мертвый человек и чтобы сообщили в полицию?

    Девица тупо смотрела на нее.

    Гарриет повторила, добавив:

    — Вы все поняли?

    — Да, мисс, — произнесла она таким тоном, что было ясно: она не поняла ничего.

    Поспешив свернуть на проселок, Гарриет заметила, что девица все еще стоит и смотрит ей вслед.

    Дом Уилла Коффина оказался маленькой фермой. Гарриет добиралась туда двадцать минут, а дойдя, не обнаружила ни души. Она постучала в дверь — никто не ответил; затем, толкнув, открыла ее и крикнула, опять безрезультатно. Она зашла за дом и там снова покричала. Тогда из сарая появилась женщина в переднике и встала, вперив в нее взгляд.

    — Здесь есть мужчины? — спросила Гарриет.

    Женщина ответила, что все они там, на семиакровом поле, сгребают сено.

    Гарриет объяснила, что на берегу лежит мертвый человек и что надо сообщить в полицию.

    — Ужас-то какой, — ответила женщина. — Небось это Джо Смит? Утром вышел на лодке, а скалы там страх какие. Мы их Жерновами зовем.

    — Нет, это не рыбак, похож на горожанина. И он не утонул. Он себе горло перерезал.

    — Горло перерезал? — с интересом повторила женщина. — Как есть ужас.

    — Я хочу сообщить в полицию, пока тело не накрыло приливом, — сказала Гарриет.

    — В полицию? — Женщина задумалась. — Да, — сказала она наконец, — в полицию надо б доложить.

    Гарриет поинтересовалась, нельзя ли попросить кого-нибудь из мужчин передать сообщение. Женщина покачала головой. Они ж сено сгребают, а погода того гляди испортится. Нет, вряд ли без кого-то можно обойтись.

    — Вы, случайно, не подключены к телефонной линии?

    Они-то нет, но мистер Кери с Красной фермы, тот подключен. Будучи допрошена с пристрастием, женщина призналась, что попасть на Красную ферму можно вернувшись на дорогу и свернув на следующей развилке, а уж оттуда до нее миля или две.

    Может ли Гарриет одолжить машину? К сожалению, машины у них нет. Вернее, есть, но дочка уехала на ней в Хитбери на рынок и вернется поздно.

    — Тогда пойду пешком, — устало сказала Гарриет. — Если вам попадется кто-то, кто может передать сообщение, скажите ему, пожалуйста, что на берегу вблизи Жерновов лежит мертвец и что об этом нужно сообщить в полицию.

    — Я им скажу, не сомневайтесь, — живо ответила женщина. — Вот ужас-то какой, да? Полиции следовает сказать. Вид у вас усталый, может, чаю выпьете, мисс?

    Гарриет отказалась от чая, объяснив, что ей надо торопиться. Пройдя через ворота, она услышала, что фермерша ее окликнула, и с надеждой повернулась к ней.

    — Это вы его нашли, мисс?

    — Да, я.

    — Он мертвый лежал?

    — Да.

    — И горло перерезано?

    — Да.

    — Ай-ай-ай. Ужас, как есть ужас.

    Вернувшись на главную дорогу, Гарриет заколебалась. Эта вылазка отняла у нее порядочно времени. Что лучше — вновь свернуть в поисках Красной фермы или держаться главной дороги, где больше шансов кого-нибудь встретить? Так ничего и не решив, она дошла до поворота. Невдалеке пожилой мужчина окучивал в поле репу. Гарриет окликнула его:

    — Это дорога на Красную ферму?

    Он продолжал работать, не обращая на нее внимания.

    — Глухой, наверное, — пробормотала она и окликнула снова. Старик окучивал репу. Гарриет поискала глазами калитку в заборе, но тут старик остановился, чтобы разогнуть спину и поплевать на руки, и его взгляд наконец-то упал на девушку. Та поманила его рукой, и он медленно захромал к забору, опираясь на мотыгу.

    — Это дорога на Красную ферму? — указала она на тропинку.

    — Нет, — отвечал старик, — нету его дома.

    — А телефон у него есть? — спросила Гарриет.

    — До ночи не будет, — изрек старец. — Поехал на рынок в Хитбери.

    — Телефон, — повторила Гарриет. — У него есть телефон?

    — А как же. Где-то она тут, поблизости.

    Пока Гарриет раздумывала, может ли в этом графстве местоимение «она» относиться к телефонам, собеседник разбил ее надежды, добавив:

    — Нога у ней снова болит.

    — Далеко ли ферма? — безнадежно прокричала Гарриет.

    — Нечего удивляться, — заметил старик. Он стоял, опершись на мотыгу и обмахивая лицо шляпой. — Я аккурат в субботу вечером ей говорил, что не ее это дело.

    Гарриет перегнулась через забор, приблизила губы к самому уху старика и проорала:

    — До фермы далеко?!!

    — Незачем кричать, — сказал старик. — Я ж не глухой. На Михайлов день восемьдесят два стукнет, а я-то еще слава богу.

    — Сколько идти… — начала Гарриет.

    — Да я ж говорю, нешто не говорю? Мили полторы по дороге, но коли решили срезать по полю, где бугай…

    На дороге внезапно показалась машина. Промчалась мимо на приличной скорости и исчезла вдали.

    — Черт! — пробормотала Гарриет. — Я бы ее поймала, если б не теряла времени со старым дурнем.

    — В точку, мисс, — согласился этот Папа Вильям[20]: он расслышал последнее слово, но, как это часто случается с глухими, истолковал его неправильно. — Сумасброды, вот как я их зову. Что за радость громыхать с такой скоростью. Помню вот, дружок племянницы моей…

    Мелькнувшая машина решила дело. Гораздо лучше держаться дороги. Если плутать по проселкам в надежде отыскать запрятанную ферму и предполагаемый телефон, можно до ужина пробродить. Гарриет вновь пустилась в путь, не дослушав рассказ Папы Вильяма, и прошла по пыльной дороге еще с полмили, никого не встретив.

    Странное дело, думала она. За утро она повстречала нескольких человек и немало торговых фургонов. Куда они все подевались? Роберт Темплтон (или, может быть, даже лорд Питер Уимзи, выросший в сельской местности) сразу бы разрешил загадку. В Хитбери был базарный день, а в Уилверкомбе и Лесстон-Хоу — короткий рабочий день. Эти две вещи были, разумеется, взаимосвязаны: укороченный день позволял обитателям морских курортов не пропустить важное событие. Поэтому на береговой дороге больше не было видно торговцев с товаром. И поэтому все, кто направлялся в Хитбери, уже уехали далеко. Оставшиеся аборигены трудились на сенокосе. И правда, Гарриет увидела мужчину и мальчика, управлявших пароконной косилкой. Предложение бросить работу, лошадей и пойти за полицией привело их в ужас. Хозяин был (разумеется) в Хитбери. Уже ни на что не надеясь, Гарриет попросила их сообщить о трупе и потащилась дальше.

    Вскоре на дороге показалась фигура, вселившая в нее надежду. Человек в шортах и с рюкзаком за спиной — турист, как она сама! Гарриет окликнула его повелительным тоном:

    — Эй, скажите, где я смогу найти машину или телефон? Это страшно важно.

    Путник, худосочный рыжеватый мужчина с выпуклым лбом и в толстых очках, глядел на нее, растерянно улыбаясь.

    — Боюсь, что не могу сказать. Видите ли, я сам не здешний.

    — Тогда не могли бы вы… — начала Гарриет и осеклась. Он-то что мог сделать? Он в том же положении, что и она. Поддавшись глупому викторианскому предрассудку, она ждала, что мужчина проявит кипучую энергию и находчивость, но ведь он просто человек — и ноги, и мозги у него такие же, как у всех.

    — Понимаете, там на пляже лежит мертвец, — объяснила она, неопределенно махнув рукой назад.

    — Что, правда? — воскликнул молодой человек. — Это уж как-то чересчур, да? Э-э-э… ваш друг?

    — Разумеется нет! Я совершенно его не знаю. Но надо сообщить в полицию.

    — В полицию? Ах да, конечно, в полицию. Ну, она это, знаете, в Уилверкомбе. Там полицейский участок.

    — Знаю. Но тело лежит почти у самой воды, и его смоет приливом, если я не приведу туда кого-нибудь прямо сейчас. На самом деле его, может быть, уже смыло. Господи! Уже почти четыре.

    — Приливом? Ах да. Да. Думаю, смоет. Если, — его лицо озарила мысль, — если только вода прибывает. Но ведь она может и это, знаете, убывать, так ведь?

    — Может и убывать, но она прибывает, — угрюмо сказала Гарриет. — Прилив начался в два часа. Вы не заметили?

    — Ну, нет, по правде сказать, не заметил. Я близорук. И не слишком в этом разбираюсь. Живу, знаете, в Лондоне. Боюсь, ничем не могу тут помочь. Здесь поблизости нет никакой полиции?

    Он оглянулся кругом, словно ожидал увидеть где-нибудь неподалеку постового инспектора.

    — Вы давно проходили мимо жилья? — спросила Гарриет.

    — Жилья? Ах да. Да, кажется, некоторое время назад я видел домики. Да, точно видел. Там наверняка есть люди.

    — Значит, пойду туда. А вы, если встретите кого-нибудь, расскажите им, пожалуйста, что на пляже лежит человек с перерезанным горлом.

    — Горлом?

    — Да. Возле скал, которые тут называют Жерновами.

    — Кто перерезал ему горло?

    — Откуда мне знать? Наверное, он это сам сделал.

    — Да… А, разумеется. Да. Иначе это ведь будет убийство, да?

    — Конечно, это может оказаться убийством. Путник нервно вцепился в свой посох.

    — Но ведь это невозможно, разве нет?

    — Как знать. — Терпение Гарриет иссякло. — На вашем месте я бы поторопилась. А то, знаете, вдруг убийца где-нибудь поблизости?

    — Боже праведный! — воскликнул молодой лондонец. — Но это ужасно опасно.

    — Еще бы не опасно! Ну, мне пора. Не забудьте, хорошо? Человек с перерезанным горлом лежит возле Жерновов.

    — Жерновов. Ах да. Я запомню. Но послушайте…

    — Да?

    — Может быть, мне лучше пойти с вами? Ну, знаете, для защиты и тому подобного.

    Гарриет рассмеялась. Ясное дело, молодой человек просто боится идти мимо Жерновов.

    — Как вам угодно, — безразлично бросила она, уже на ходу.

    — Я могу показать вам домики.

    — Хорошо. Пойдемте. Нельзя терять ни минуты.

    Спустя четверть часа они увидели «домики».

    По правую руку стояли два низких сооружения с соломенными крышами. Перед ними росла высокая живая изгородь, которая защищала от штормов, но в то же время полностью закрывала вид на море. Напротив них, по другую сторону от дороги, вилась узкая тропа, обнесенная стенами. Она спускалась к морю. Гарриет домики разочаровали. В них обнаружились древняя старуха, две женщины помоложе и несколько маленьких детей, но все мужчины отправились рыбачить. Сегодня они припозднились, но «ввечеру» должны были вернуться. Рассказ Гарриет был выслушан с живым интересом. Жены обещали передать все мужьям. Они также предложили подкрепиться, и на этот раз Гарриет не стала отказываться. Можно было не сомневаться, что прилив уже накрыл тело и полчаса погоды не сделают. Волнения ее утомили. Она с благодарностью выпила чаю.

    Затем попутчики вновь зашагали по дороге. Джентльмен из Лондона — он представился Перкинсом — жаловался, что натер ногу. Гарриет не обращала внимания на его нытье. Конечно же скоро что-нибудь подвернется.

    Но подвернулся только стремительный седан, обогнавший их через полмили. При виде покрытых пылью путников, которые отчаянно махали ему, явно прося их подвезти, самодовольный водитель безжалостной ногой надавил акселератор и пронесся мимо.

    — Бессовестный лихач! — воскликнул мистер Перкинс, потирая больную пятку.

    — От седанов с шоферами никогда никакого толку, — сказала Гарриет. — Нам нужен грузовичок или семилетний «форд». О, глядите! Что это там?

    «Это» было воротами, которые перегораживали дорогу. Рядом стоял маленький дом.

    — Железнодорожный переезд. Неужели повезло! — Приунывшая Гарриет воспряла духом. — Там должен кто-то быть.

    Там и правда кто-то был. Даже двое — инвалид и маленькая девочка. Гарриет нетерпеливо спросила их, где можно найти машину или телефон.

    — Все это, мисс, вы найдете в деревне, — отвечал инвалид. — Хоть на деревню оно не особенно похоже, но по крайности мистер Хирн, что держит лавку, так вот у него есть телефон. Здесь-то полустанок «Дарли», а до самого Дарли еще минут десять. Там-то вы, мисс, уж точно кого-то найдете. Лиз! Ворота!

    Девочка выбежала и открыла ворота маленькому мальчику, который вел в поводу громадную ломовую лошадь.

    — Сейчас пойдет поезд? — от нечего делать спросила Гарриет, поскольку ворота снова закрылись.

    — Через полчаса, не раньше, мисс. Ворота мы смотрим, чтоб закрыты были всегда. Движение тут не особо, а ворота-то скоту не дают на пути выбраться. За день порядком поездов проходит. Главный путь из Уилверкомба в Хитбери. Экспрессы, конечно, тут не останавливаются, только пригородные, да и они только дважды в день, кроме базарных дней.

    — Понятно.

    Гарриет сама не знала, с чего это взялась расспрашивать про расписания поездов, но вдруг поняла, что, не отдавая себе в том отчета, с профессиональным интересом прикидывает, каким образом и на чем можно добраться до Жерновов. Поездом, машиной, на лодке — как покойный туда попал?

    — А во сколько…

    Нет, не важно. Пускай выясняет полиция. Она поблагодарила смотрителя, открыла боковую калитку и пошла дальше. Мистер Перкинс захромал следом.

    Дорога по-прежнему шла вдоль берега, но утесы постепенно становились ниже и опустились почти до уровня моря. Спутники увидели купу деревьев, изгородь и тропинку, вьющуюся мимо развалин заброшенного дома к широкой зеленой лужайке. Там, почти на границе песчаного пляжа, стояла палатка, возле которой дымил костер. Миновав поворот, они увидели, как из палатки вылез человек с канистрой для бензина в руке. На нем были старые фланелевые брюки и рубашка цвета хаки с закатанными до локтей рукавами; на лоб низко надвинута мягкая шляпа, а глаза к тому же скрыты темными очками.

    Гарриет позвала его и спросила, близко ли деревня.

    — Пару минут по дороге, — ответил он лаконично, но вполне вежливо.

    — Мне нужно позвонить, — продолжила Гарриет. — Мне сказали, в лавке есть телефон. Это правда?

    — А, да. Прямо напротив, на том краю пустыря. Не ошибетесь — тут только одна лавка.

    — Спасибо. Да, кстати — нет ли в деревне полицейского?

    Мужчина замер и уставился на нее, прикрывая глаза от солнца. Гарриет заметила у него на руке татуировку — красно-синюю змею — и подумала, что он, наверное, моряк.

    — Нет, в Дарли полицейского нет. Тут один констебль на две деревни. Иногда сюда заезжает на велосипеде. А что случилось?

    — Произошел несчастный случай. Там, на берегу, — сказала Гарриет, — я нашла мертвого человека.

    — Господи! Скорей звоните в Уилверкомб.

    — Спасибо, так и сделаю. Пойдемте, мистер Перкинс. Ой, он ушел.

    Гарриет догнала спутника, раздосадованная его очевидным стремлением отмежеваться от нее и ее покойника.

    — Незачем останавливаться и разговаривать с каждым встречным, — проворчал Перкинс. — Не нравится мне его вид, к тому же мы почти на месте. Я тут, знаете, утром был.

    — Я только хотела спросить, нет ли здесь полицейского, — спокойно объяснила Гарриет, которой не хотелось спорить с мистером Перкинсом. Ей и так было о чем беспокоиться. Показались дома: небольшие приземистые постройки в окружении веселых палисадников. Дорога внезапно свернула прочь от берега, и Гарриет обрадовалась, увидев телеграфные столбы, еще больше домов и, наконец, пустырь.

    На его краю стояла кузница. На траве дети играли в крикет. В центре пустыря возвышался старый вяз, а на противоположном краю была лавка под вывеской, гласившей: «Дж. Хирн. Бакалея».

    — Слава богу! — воскликнула Гарриет.

    Она пересекла пустырь и почти вбежала в лавку. Интерьер украшали сапоги и сковородки. Кажется, там продавалось все — от лимонных леденцов до вельветовых брюк.

    Из-за пирамиды консервных банок вышел, любезно улыбаясь, лысый человек.

    — Разрешите воспользоваться вашим телефоном?

    — Конечно, мисс, какой номер?

    — Мне нужен полицейский участок в Уилверкомбе.

    — Полицейский? — Бакалейщик был озадачен. — Придется поискать номер, — неуверенно сказал он. — Зайдите сюда, мисс, — и вы, сэр?

    — Спасибо, — отозвался Перкинс. — Но мне, честно говоря… Я хочу сказать… этим вообще-то леди занимается. Я что хотел сказать — если тут где-нибудь есть гостиница, лучше мне… э-э-э… то есть всего хорошего.

    Он тихо выскользнул из лавки. Гарриет, тут же забыв о его существовании, вошла вслед за бакалейщиком в заднюю комнату и нетерпеливо наблюдала, как тот, надев очки, сражается с телефонной книгой.


    Глава III
    Свидетельствует отель

    Эй вы, костлявые, сюда сей же час —
    Желтые, хрупкие, мшистые, белые!
    Вас ждут не дождутся. Немедленно в пляс!
    Задорней, ребятушки! Смерть любит веселье.
    Где ж Смерть? Мы все в сборе. Нам ждать невтерпеж.
    «Книга шуток со смертью»[21]
    Четверг, 18 июня

    В четверть шестого бакалейщик наконец объявил Гарриет, что ее соединили. Со всеми задержками и походом на ферму Бреннертон она потратила почти три часа на дорогу длиной в четыре с небольшим мили от Жерновов в сторону Уилверкомба. На самом-то деле она прошла не меньше шести миль, но чувствовала, что потеряла ужасно много времени. Что ж, она сделала все, что могла, но судьба была не на ее стороне.

    — Алло! — устало сказала она.

    — Алло! — ответили ей официальным тоном.

    — Это полиция Уилверкомба?

    — Да. Я вас слушаю.

    — Я звоню из Дарли, из магазина мистера Хирна. Хочу сообщить, что сегодня примерно в два часа дня я нашла труп мужчины. Он лежал на пляже возле Жерновов.

    — Вот как, — ответил голос. — Минуту. Да. Мертвое тело, мужчина, у Жерновов. Да?

    — У него перерезано горло.

    — …горло, — повторил официальный голос. — Дальше.

    — Еще я нашла бритву.

    — Бритву? — Голос, казалось, обрадовался, услышав эту подробность. — А кто у телефона?

    — Моя фамилия Вэйн, Гарриет Вэйн. Я путешествую пешком и случайно его обнаружила. Вы пришлете кого-то за мной, или мне…

    — Минуту. Вэйн, В-Э-Й — Н, так. Нашли в два часа, говорите. Поздновато вы нам сообщаете, а?

    Гарриет объяснила, что ей стоило большого труда с ними связаться.

    — Понятно, — сказал голос. — Хорошо, мисс, мы пошлем машину. Оставайтесь на месте до нашего приезда. Вам придется поехать с нами и показать тело.

    — Боюсь, сейчас там уже нет никакого тела, — ответила Гарриет. — Оно лежало почти у самой воды на той большой скале, и прилив…

    — Этим займемся мы, мисс. — Голос звучал уверенно, будто приливы и отливы регулировались полицейским уставом. — Машина придет минут через десять.

    В трубке щелкнуло, наступила тишина. Гарриет положила трубку на рычаг и пару минут постояла в нерешительности. Затем снова взялась за телефон.

    — Дайте мне Ладгейт бооо, побыстрее, пожалуйста. Срочный звонок для прессы. Я не могу ждать дольше пяти минут.

    Телефонистка принялась возражать.

    — Послушайте! Я звоню в «Морнинг стар» по делу чрезвычайной важности.

    — Хорошо, — неуверенно сказала телефонистка. — Я попробую.

    Гарриет подождала. Прошло три минуты — четыре — пять — шесть. Зазвонил звонок. Гарриет схватила трубку.

    — «Морнинг стар».

    — Срочно соедините меня с отделом новостей.

    Ж-ж-ж, щелк.

    — «Морнинг стар», редактор отдела новостей.

    Гарриет приготовилась изложить свою историю как можно короче и живописнее.

    — Я звоню из Дарли, это возле Уилверкомба. Сегодня в два часа дня был обнаружен труп неизвестного мужчины… Да. Готовы? На берегу, в два часа, горло перерезано от уха до уха. Тело нашла мисс Гарриет Вэйн, популярный автор детективных романов. Да, правильно, та самая Гарриет Вэйн, которую два года назад судили за убийство… Да… Погибшему на вид около двадцати лет, голубые глаза, короткая темная бородка, одет в темно-синюю пиджачную пару, коричневые ботинки, замшевые перчатки… Возле трупа найдена бритва. Предположительно самоубийство. Да, да, может быть, и убийство, или напишите «при невыясненных обстоятельствах». Да. Мисс Вэйн сейчас путешествует, собирая материал для своей следующей книги под названием «Тайна вечного пера». Ей пришлось пройти несколько миль, прежде чем она смогла сообщить о случившемся в полицию… Нет, полиция пока не видела труп. Вероятно, он сейчас под водой, но после отлива его, наверное, достанут. Я вам перезвоню… Да. Что? У телефона мисс Вэйн. Да. Нет, это только для вас. Вскоре это будет во всех газетах, но я сообщаю исключительно вам… конечно, при условии, что вы про меня там напишете… Да, конечно… Думаю, что задержусь в Уилверкомбе… Не знаю, я вам сообщу, где остановилась. Хорошо… Хорошо… До свидания.

    Закончив разговор, она услышала шум подъехавшей машины, вышла из магазина и натолкнулась на крупного мужчину в сером костюме.

    — Я инспектор Ампелти. Что здесь такое? — начал он нетерпеливо.

    — О, инспектор! Как я рада, что вы приехали. Я уже было отчаялась встретить кого-то разумного. Я сделала междугородний звонок, мистер Хирн. Не знаю, сколько это будет стоить, но вот вам десять шиллингов. За сдачей как-нибудь потом зайду. Инспектор, я сказала друзьям, что задержусь в Уилверкомбе на несколько дней. Я правильно сделала, да?

    Это была неправда, но писатели и полицейские инспекторы иногда расходятся во мнениях относительно рекламы и огласки.

    — Правильно, мисс. Придется вас попросить остаться ненадолго, пока идет расследование. Садитесь-ка лучше в машину, да поедем туда, где вы, говорите, видели тело. Этот джентльмен — доктор Фенчерч. А это сержант Сондерс.

    Гарриет поздоровалась.

    — Не пойму, зачем я тут, — удрученно сказал полицейский врач. — Если в два часа он лежал на уровне отлива, сегодня на него не очень-то посмотришь. Вода еще долго будет прибывать, к тому же ветер сильный.

    — Да уж, дело дрянь, — согласился инспектор.

    — Я знаю, — скорбно ответила Гарриет, — но я сделала все, что от меня зависело.

    Она изложила этапы своей одиссеи, упомянув все, что делала возле скалы, и предъявила туфлю, портсигар, шляпу и бритву.

    — Вот это да. Похоже, вы изрядно потрудились, мисс. Можно подумать, специально этим интересовались. Сфотографировали даже. Но все-таки, — строго прибавил он, — если б вы раньше вышли, то скорей бы добрались сюда.

    — Я потратила на это совсем немного времени, — стала оправдываться Гарриет. — Я подумала, что если труп смоет или с ним еще что-то случится, то лучше иметь какие-то доказательства.

    — Чистая правда, мисс. По моему разумению, вы все верно сделали. Похоже, шторм поднимается, вода будет стоять высоко.

    — Зюйд-вест задул, — вставил полицейский, который вел машину. — Скалу там эту затопит. Если он не стихнет да море разойдется, к ней и в отлив не подберешься.

    — Верно, — сказал инспектор. — Тут в бухте сильное течение. На лодке мимо Жерновов не пройти, если только вы ей днище разбить не хотите.

    И точно — прибыв в Бухту Смерти, как ее мысленно окрестила Гарриет, они не увидели и следа скалы, не говоря уже о трупе. Половина пляжа ушла под воду. Волны тяжело накатывали на берег. Буруны, указывавшие, где под водой скрываются скалы Жерновов, теперь исчезли. Ветер становился все крепче, облака сгущались, и сквозь них судорожными вспышками проглядывало солнце.

    — Это здесь, мисс? — спросил инспектор.

    — Да, это здесь, — уверенно ответила Гарриет.

    — Над скалой сейчас семнадцать футов воды, — покачал головой инспектор. — А через час будет еще больше. Пока ничего не поделаешь. Подождем отлива. Он наступит около двух ночи. Посмотрим, не сможем ли тогда подобраться, но, по-моему, погода будет неласковая. Конечно, есть вероятность, что труп смоет и выбросит где-нибудь на берег. Сондерс, я вас подвезу до Бреннертона, вы там соберите людей, обыщите с ними берег к северу и к югу, а я вернусь в Уилверкомб и посмотрю, не удастся ли договориться о лодке. Вам, мисс, придется поехать со мной и написать заявление.

    — Разумеется, — едва слышно произнесла Гарриет.

    Инспектор повернулся и внимательно посмотрел на нее.

    — Вижу, вы расстроены, мисс, — доброжелательно сказал он. — Ничего удивительного. Не слиш-ком-то приятно молодой леди всем этим заниматься. И вы отлично справились. Большинство молодых леди просто убежали бы прочь, не то что ботинки снимать.

    — Просто я знаю, что в таких случаях надо делать, — объяснила Гарриет. — Я пишу детективы. — И тут же подумала: наверняка инспектор сочтет это занятие праздным и глупым.

    — Вон оно что. Нечасто, должно быть, вам удается, так сказать, проверить свои книги на практике. Как, вы говорите, вас зовут, мисс? Не то чтобы я много детективов читал, разве что Эдгара Уоллеса[22] парочку, но мне в любом случае надо знать ваше имя.

    Гарриет назвала имя и лондонский адрес. Инспектор внезапно насторожился.

    — Вроде бы я вашу фамилию где-то слышал, — заметил он.

    — Да, должны были слышать, — мрачно ответила Гарриет и нервно засмеялась. — Я — та самая Гарриет Вэйн, которую два года назад судили за отравление Филиппа Бойза.

    — И правда! — воскликнул инспектор. — Да. Они потом поймали парня, который его убил, так?

    Мышьяк. Конечно. Если я правильно помню, на суде все решили медицинские свидетельства. Отличная работа. Лорд Питер Уимзи к этому делу имел какое-то отношение, если не ошибаюсь?

    — Самое прямое.

    — Умнейший человек, — заметил инспектор. — Постоянно слышишь о нем: то одним занят, то другим.

    — Да. Он… весьма деятелен.

    — Вы, наверно, хорошо с ним знакомы? — не отставал инспектор, проявляя, с точки зрения Гарриет, излишнее любопытство.

    — Да, довольно хорошо.

    Это как-то невежливо, вдруг спохватилась Гарриет. Ведь Уимзи выручил ее в крайне неприятной ситуации, а если называть вещи своими именами — спас от позорной смерти. Она торопливо и несколько театрально проговорила:

    — Я в большом долгу перед ним.

    — Разумеется, — ответил инспектор. — Хотя Скотленд-Ярд — вступился он за честь мундира, — и сам бы его поймал, наверное. Но все же, — тут в нем заговорил местный патриотизм, — в некотором смысле у нас здесь больше преимуществ. Они не знают всех людей в Лондоне, а мы тут каждого знаем. Ну, они и не могут знать. Ну а в таком деле, как наше с вами, — десять к одному, что мы все выясним про этого несчастного юношу, не успеете, так сказать, в ладоши хлопнуть.

    — Может быть, он приезжий, — предположила Гарриет.

    — Очень может быть. Но я уверен, что все равно найдется кто-то, кто его знает. Сондерс, вам пора выходить. Соберите всех, кого сможете, а когда закончите, пусть мистер Коффин подбросит вас до Уилверкомба. Итак, мисс. Как, говорите, выглядел этот малый?

    Гарриет снова описала труп.

    — Бородатый, да? Похож на иностранца, так ведь? Пока что не пойму, кем он может быть, но не сомневаюсь, что мы без труда его вычислим. Так, мисс, вот мы и добрались до участка. Зайдите, пожалуйста, на минутку, суперинтендант с вами поговорит.

    Гарриет послушно зашла и снова поведала свою историю, на этот раз в мельчайших подробностях, суперинтенданту Глейшеру, который оказался благодарным слушателем. Она передала ему снятые с трупа вещи и ролик фотопленки, а затем до изнеможения отвечала на вопросы о том, как провела день — и до, и после обнаружения трупа.

    — Кстати, — спросил суперинтендант, — а что стало с тем молодым человеком, которого вы встретили по дороге?

    Гарриет обернулась и посмотрела назад, будто ожидала увидеть мистера Перкинса у себя за спиной.

    — Понятия не имею. Совсем про него забыла. Должно быть, он ушел, пока я вам дозванивалась.

    — Странно, — пробормотал Глейшер, пометив себе, что надо выяснить, что это за мистер Перкинс.

    — Но он не может ничего об этом знать, — добавила Гарриет. — Он был ужасно удивлен и напуган. Потому и пошел со мной.

    — Все равно нам нужно будет его проверить, таковы правила.

    Гарриет хотела было возразить, что это пустая трата времени, но вдруг сообразила, что, по всей вероятности, это ее рассказ собираются проверять. Она промолчала, а суперинтендант продолжил:

    — Что ж, мисс Вэйн. Боюсь, нам придется попросить вас несколько дней быть поблизости. Чем вы планируете заняться?

    — О, это я прекрасно понимаю. Наверное, мне лучше остановиться где-нибудь в Уилверкомбе. Не бойтесь, я не убегу. Я хочу участвовать в расследовании.

    Полицейский посмотрел на нее неодобрительно. Понятно, что всякий будет рад попасть на страницы газет в качестве очевидца кровавой трагедии, но леди конечно же должна была притвориться, будто ее это не интересует. Однако инспектор Ампелти лишь скромно заметил, что гостиница для трезвенников[23] «У Клегга» считается вполне дешевой и комфортабельной.

    Вспомнив об обязательствах писателя перед газетчиками, Гарриет рассмеялась. «Мисс Гарриет Вэйн побеседовала с нашим корреспондентом в гостинице для трезвенников» — нет, это никуда не годится.

    — Гостиница для трезвенников меня не интересует, — твердо произнесла она. — Назовите мне лучший отель в городе.

    — Самый большой — «Гранд-отель», — сказал Глейшер.

    — В таком случае вы найдете меня в «Гранд-отеле», — заключила Гарриет, решительно поднимая пыльный рюкзак.

    — Инспектор Ампелти отвезет вас туда на машине. — Суперинтендант кивнул в сторону инспектора.

    — Очень любезно с его стороны, — ответила Гарриет, приятно удивленная.

    Всего несколько минут спустя машина доставила ее к монструозному приморскому дворцу из тех, что выглядят так, будто их проектировал немецкий изготовитель картонных игрушек. Застекленный подъезд загромождали растения в кадках, а высокий свод большого вестибюля подпирали золоченые пилястры, вздымавшиеся из океана синего плюша. Гарриет невозмутимо прошла мимо всего этого великолепия и потребовала большой одноместный номер на втором этаже, с ванной и видом на море.

    — Боюсь, мисс, все номера заняты, — сказал портье, со скучающим видом оглядев ее рюкзачок и туфли.

    — Не может быть, — ответила Гарриет, — сезон только начался. Скажите управляющему, что я хочу с ним поговорить.

    Она с решительным видом уселась в ближайшее кресло, подозвала официанта и потребовала коктейль.

    — Инспектор, вы составите мне компанию?

    Тот, поблагодарив, объяснил, что должность обязывает его проявлять сдержанность.

    — Тогда в другой раз, — с улыбкой ответила Гарриет. Она бросила на поднос официанта фунтовую банкноту, несколько нарочито продемонстрировав туго набитый бумажник.

    Увидев, что портье подозвал к себе официанта, Ампелти еле заметно усмехнулся, а затем сам тихо подошел к стойке и что-то сказал портье. Вскоре к Гарриет, натянуто улыбаясь, приблизился помощник портье.

    — Выходит, мы все же сможем вас поселить, мадам. Джентльмен из Америки только что освободил номер на втором этаже. Окна выходят на набережную. Думаю, он вам прекрасно подойдет.

    — В нем есть отдельная ванная? — холодно спросила Гарриет.

    — Конечно, мадам. И балкон.

    — Хорошо. Какой это номер? Двадцать третий. Надеюсь, там есть телефон? Что ж, инспектор, теперь вы знаете, где меня найти.

    И она дружелюбно ему улыбнулась.

    — Да, мисс, — сказал он, улыбнувшись в ответ.

    У него были свои причины улыбаться. Если номер в «Гранд-отеле» Гарриет добыла сама, показав бумажник, то вид на море, а также ванную и балкон обеспечил инспектор, шепнув портье, что она водит дружбу с самим лордом Питером Уимзи. Тем лучше, что Гарриет этого не слышала. Она бы пришла в ярость.


    Но, как ни странно, образ лорда Питера не покидал ее мыслей — ни пока она звонила в газету, чтобы сообщить адрес, ни потом, когда уписывала дорогой и роскошный ужин в ресторане отеля.

    По справедливости, стоило позвонить ему и рассказать про труп с перерезанным горлом. Если б их отношения сложились иначе, она бы так и сделала. Но обстоятельства таковы, что ее могут неправильно понять. К тому же это, скорее всего, скучнейшее самоубийство, не стоящее его внимания. Далеко не такая сложная и интересная загадка, как, к примеру, центральный сюжет «Тайны вечного пера». Главный злодей этой захватывающей истории сейчас как раз совершал убийство в Эдинбурге, сконструировав при этом искуснейшее алиби, в котором были задействованы паровая яхта, радиосигнал точного времени, пять штук часов и переход с летнего времени на зимнее. (Зарезанный джентльмен, очевидно, прибыл со стороны Уилверкомба. Но как? По дороге? На поезде? А со станции «Дарли» шел пешком? А если нет, кто его вез?) Нет, правда, ей надо сосредоточиться на этом алиби. Главная помеха — городские часы. Как их можно перевести? А их надо было перевести, ведь все алиби держалось на том, что в нужный момент они пробили полночь. Может, смотритель часов — сообщник? Кто следит за часами на ратуше? (Почему в перчатках? И оставила ли она собственные отпечатки на бритве?) Неужели все-таки придется ехать в Эдинбург? Может, там нет ни ратуши, ни часов на ней. Конечно, годятся часы на здании церкви. Однако церковные часы и трупы на колокольнях уже у всех в зубах навязли. (С мистером Перкинсом как-то странно. Если это все-таки убийство, не мог ли убийца уйти по воде? Наверно, ей надо было идти по берегу, а не по дороге. Поздно спохватилась.) И она так и не выяснила, с какой скоростью ходят паровые яхты. Такие вещи надо знать. Вот лорд Питер конечно же знает — он только и делает, что плавает на паровых яхтах. Приятно быть богатым. Если выйти за лорда Питера, тут же разбогатеешь. И он занятный. Никто не скажет, что с ним будет скучно жить. Но проблема в том, что никогда не узнаешь, каково с кем-то жить, пока не поживешь с ним. Себе дороже. Даже если тебе расскажут все-все о паровых яхтах. Не может же писатель сочетаться браком со всеми, кто обладает нужными ему знаниями. За чашкой кофе Гарриет развлекалась, сочиняя послужной список американской детективщицы, выходящей замуж всякий раз, как начинает новую книгу. Для романа об отравлении ей нужен ученый-химик, для романа о завещании — адвокат, а для романа об удушении? Висельщик, разумеется. В этом что-то есть. Конечно, книга будет пародийная. И пускай злодейка избавляется от каждого мужа способом, описанным в очередном романе. Слишком очевидно? Пожалуй.

    Она встала из-за стола, прошла по коридору и очутилась в большом зале, центральная часть которого была подготовлена для танцев. В дальнем конце помещения возвышалась эстрада, где расположился превосходный оркестр. Вдоль стен стояли столики, за которыми посетители могли выпить кофе или чего-нибудь покрепче, наблюдая за танцами. Пока Гарриет садилась и делала заказ, появилась пара профессиональных танцоров и стала вальсировать. Мужчина — высокий блондин с гладкими прилизанными волосами. У него было жеманное нездоровое лицо с большим печальным ртом. Женщина в пышном атласном фиолетовом платье с громадным турнюром и шлейфом изображала викторианскую скромницу, томно кружась в руках партнера под мелодию «Голубого Дуная». Autres temps, autres mceurs[24], — подумала Гарриет. Она огляделась. Кругом были длинные юбки и костюмы по моде семидесятых, веера и страусовые перья. Имитировалась даже стыдливость, хотя и весьма неумело. Талии казались узкими не из-за безжалостно затянутых корсетов, но благодаря мастерству дорогих портных. Завтра на теннисном корте станет видно, что эти талии, теперь уже облеченные короткими свободными платьями, принадлежат мускулистым современным женщинам, презирающим любые путы. А взгляды искоса и опущенные долу взоры — лишь маска притворной скромности. Если это и есть «возврат к женственности», провозглашенный журналами мод, то женственность тут совсем иного сорта — она основана на экономической независимости. Неужели мужчины и правда так глупы, что всерьез верят, будто модные шляпы способны вернуть добрые старые времена женской покорности? «Вряд ли, — думала Гарриет, — они же прекрасно знают, что стоит нам снять шлейф и турнюр, надеть короткую юбку — и поминай как звали. Работа есть, денег полные карманы. Нет, видимо, это игра, правила которой известны всем».

    Вальс закончился, танцоры плавно остановились. Под жидкие аплодисменты оркестранты тренькали струнами, подтягивали колки и шуршали нотами. Затем танцор пригласил даму за ближайшим столиком, а девушка в фиолетовом приняла приглашение дородного фабриканта в твидовом костюме, сидевшего в другом конце зала. Другая девушка — блондинка в бледно-голубом — поднялась из-за столика возле эстрады и увлекла за собой пожилого мужчину. Остальные посетители встали вместе со своими партнерами и вышли в центр зала под звуки следующего вальса. Гарриет подозвала официанта и попросила еще кофе.

    Мужчинам, размышляла она, нравится тешить себя иллюзией, будто жизнь женщины целиком зависит от их расположения и одобрения. Но нравится ли им, когда это на самом деле так? Только пока ты юна и свежа, с горечью подумала Гарриет. Вон та девушка, что призывно заигрывает с целой группой ревнивых самцов, станет хищной каргой, как вот эта дама за соседним столиком, если не найдет, чем занять свой мозг — при условии, что он у нее есть. И тогда мужчины скажут, что она их отпугивает.

    «Хищной каргой» была худая женщина, отчаянно накрашенная и одетая столь кричаще, что даже девятнадцатилетней красотке трудно было бы выглядеть хорошо в таком наряде. Она еще раньше привлекла внимание Гарриет тем, что вся сияла от возбуждения, как невеста на свадьбе. Она была одна, но, видимо, кого-то ждала, потому что беспрестанно окидывала зал взглядом, все время возвращаясь к столику танцоров. Теперь она явно начала волноваться. Ее унизанные кольцами руки нервно подергивались, она прикуривала сигарету за сигаретой, чтобы тут же затушить ее в пепельнице, выхватить из сумочки зеркальце, проверить, не размазалась ли помада, беспокойно поерзать и начать все заново, взяв другую сигарету.

    «Ждет своего жиголо, — диагностировала Гарриет с жалостливым отвращением. — Наверно, молодого человека с лягушачьим ртом. Но у него тут магнит попритягательней»[25].

    Официант принес кофе, и женщина за соседним столиком окликнула его на обратном пути:

    — Скажите, мистера Алексиса сегодня нет?

    — Нет, мадам. Нет. Он не смог сегодня прийти. — Официант слегка нервничал.

    — Он заболел?

    — Не думаю, мадам. Управляющий просто сказал, что его не будет.

    — Он не оставил записки?

    — Не могу сказать, мадам. — Официант переминался с ноги на ногу. — Мистер Антуан, без сомнения, будет счастлив…

    — Нет, не надо. Я привыкла к мистеру Алексису. Мне подходит его манера. Не важно.

    — Да, мадам. Спасибо, мадам.

    Официант ретировался. Гарриет видела, как он сказал что-то метрдотелю, пожав плечами. Оба красноречиво подняли брови. Гарриет почувствовала раздражение. Неужели такая участь ждет всех, кто не вышел замуж? Быть объектом насмешек официантов? Она еще раз взглянула на женщину, которая поднялась, собираясь уходить, и увидела на ее руке обручальное кольцо. Значит, замужество не спасает. Одинокие, замужние, вдовые, разведенные — конец один. Гарриет поежилась и почувствовала, что ей смертельно надоели эти танцы. Она допила кофе и удалилась в зал меньшего размера, где три дородные дамы вели нескончаемую беседу о болезнях, детях и слугах.

    — Бедняжка Мюриэл так и не оправилась от последних родов…

    — Я с ней строго поговорила, я сказала: «Вы же понимаете, если вы уйдете до конца месяца, вы будете должны мне деньги…»

    — Двенадцать гиней в неделю, да сто гиней хирургу заплатили…

    — Чудные мальчики, оба совершенно чудные, но, отправив Ронни в Итон, а Уилфреда в Оксфорд…

    — Напрасно они позволили мальчикам влезть в долги…

    — Она так похудела, что я едва ее узнала. Но все равно не стала бы…

    — Это вроде прогревания электричеством, что-то невероятное…

    — А налоги и эта ужасная безработица…

    — От нервов может быть расстройство желудка — такая неприятная вещь, так отравляет жизнь…

    — Оставила меня ни с чем, а дом полон народу. Эти девицы такие неблагодарные!

    «А это, — подумала Гарриет, — судя по всему, те, кому повезло. Пропади оно все пропадом! Так что там с городскими часами?»


    Глава IV
    Свидетельствует бритва

    …Ты
    Полезное орудье: жалишь быстро
    И тайну, вырванную из груди,
    Умеешь ты хранить.
    «Книга шуток со смертью»[26]
    19 июня, пятница

    Став свидетельницей описанных выше ужасов, любая уважающая себя женщина ни на минуту не сомкнула бы глаз, но Гарриет прекрасно выспалась в своем номере на втором этаже (с ванной, балконом и видом на набережную) и спустилась к завтраку со здоровым аппетитом.

    Она завладела свежим выпуском «Морнинг стар» и погрузилась в изучение собственного интервью (с фотографией) на первой странице. Вдруг ее окликнул знакомый голос:

    — С добрым утром, Шерлок. Где ваш халат? Которая это по счету трубка? На столике в гардеробной я видел шприц.

    — Но вы-то как сюда попали? — спросила Гарриет.

    — На машине, — лаконично ответил лорд Питер. — Они нашли труп?

    — Кто вам сказал про труп?

    — Я учуял его издали. Где будет труп, там соберутся орлы[27]. Можно я с вами позавтракаю?

    — Разумеется. Откуда вы приехали?

    — Из Лондона — как голубок, заслышавший зов суженой.

    — Я не… — начала Гарриет.

    — Я не вас имел в виду. Я имел в виду труп. Но раз уж речь зашла о суженых — вы выйдете за меня?

    — Нет конечно.

    — Я так и думал, но на всякий случай решил спросить. Вы сказали, они нашли тело?

    — Нет, насколько я знаю.

    — И не найдут пока. Там вовсю ревет зюйд-вест. Они, должно быть, в тоске. Нельзя вести дознание без тела. Ты должен предъявить тело: хабеас, как говорится, убитый корпус[28].

    — Нет, но правда, — запротестовала Гарриет, — откуда вы об этом узнали?

    — Мне позвонил Солком Гарди из «Морнинг стар». Сказал, что «моя мисс Вэйн» нашла труп и не знаю ли я об этом чего-нибудь. Я ответил, что ничего не знаю, а мисс Вэйн, к несчастью, пока что не моя. Сорвался с места — и вот я здесь. Заодно и Гарди захватил. Думаю, он мне за этим и звонил. Стреляный воробей — всегда начеку.

    — Так это он вам сообщил, где меня найти.

    — Да, он, кажется, знает об этом все. Мне было обидно. Вообразите, каково узнавать в редакции «Морнинг стар» о местонахождении путеводной звезды вашего собственного небосклона. А Гарди вечно все знает. И как только такие вещи попадают в газеты?

    — Я сама им позвонила, — объяснила Гарриет. — Это первоклассная реклама и так далее.

    — Несомненно, — согласился Уимзи, щедро намазывая масло на тост. — Так вы им позвонили и выложили все кровавые подробности?

    — Конечно. Первым делом.

    — Вы деловая женщина. Но не свидетельствует ли это, прошу прощения, об определенном ожесточении чувств?

    — Бесспорно. В данный момент мои чувства жестки, как коврик у входной двери.

    — На котором даже «добро пожаловать» не написано. Но, возлюбленная моя, не подумали ли вы, памятуя, как я обожаю трупы, что было бы по-джентльменски взять меня в долю?

    — Если посмотреть с этой стороны, то можно было, конечно, и взять, — признала Гарриет, слегка устыдившись. — Но я подумала…

    — Женщины вечно смешивают профессиональное с личным, — укоризненно перебил Уимзи. — Ну, скажу только, что вам придется загладить свою вину. Все подробности, будьте любезны.

    — Я устала рассказывать подробности, — упрямо буркнула Гарриет.

    — И еще не так устанете, когда на вас насядут полиция и газетчики. Я с большим трудом сдерживаю Солкома Гарди. Он сейчас в вестибюле. «Флажок» и «Рожок» в курительной. Они примчались на машине. «Курьер» едет поездом (это серьезная, респектабельная, заслуженная газета), а «Громовержец»[29] и «Комета» торчат в дверях бара, надеясь что-нибудь из вас вытянуть. Те трое, что препираются со швейцаром, кажется, здешние. Фотографы в полном составе, утрамбовавшись все в один «моррис», отбыли на море, чтобы запечатлеть место, где было найдено тело, чего ввиду высокого прилива им сделать не удастся. Расскажите мне все здесь и сейчас, и я стану вашим пресс-секретарем.

    — Хорошо, — сдалась Гарриет. — Я все скажу вам, что смогу[30].

    Она отставила тарелку и взяла чистый нож.

    — Это — дорога вдоль берега из Лесстон-Хоу в Уилверкомб. Берег идет вот так. — Она потянулась за перечницей.

    — Возьмите лучше соль, — предложил Уимзи. — Меньше раздражает слизистую.

    — Спасибо. Эта полоска соли — пляж. А этот кусок хлеба — скала на мелководье.

    Уимзи придвинул свой стул поближе.

    — А эта ложечка, — подхватил он с ребяческим воодушевлением, — пускай будет трупом.

    Лорд Питер слушал рассказ Гарриет молча и перебил ее всего один-два раза, уточняя время и расстояния. Он сидел, нависнув над импровизированной картой, выложенной Гарриет среди тарелок. Глаз его видно не было, а длинный нос от сосредоточенности, казалось, подергивался, как у кролика. Когда она закончила, он еще некоторое время посидел неподвижно, а затем сказал:

    — Давайте уточним. Когда именно вы остановились перекусить?

    — Ровно в час. Я посмотрела на часы.

    — Идя вдоль утесов, вы могли видеть весь берег, включая скалу, где потом нашли тело?

    — Вроде бы да.

    — На скале тогда кто-нибудь был?

    — Понятия не имею. Я даже не помню, заметила ли скалу. Я, понимаете, думала только о еде, а смотрела вдоль дороги — искала удобное место, чтобы спуститься к морю. Вдаль я не смотрела.

    — Понятно. Жалко, что так вышло.

    — Да, но одно я могу сказать точно: на берегу ничего не двигалось. Перед тем как спускаться, я огляделась кругом. Четко помню, как подумала, что пляж выглядит абсолютно и восхитительно безлюдным — идеальное место для пикника. Ненавижу пикники в толпе.

    — А один человек на пустом пляже — это толпа?

    — С точки зрения пикника — да. Люди — они такие: чуть только завидят, что кто-то мирно вкушает пищу, так сразу набегут со всех четырех сторон света и усядутся рядом. И ты уже словно сидишь в битком набитом «Корнер-хаусе»[31].

    — Так и есть. Вот он — скрытый смысл легенды о мисс Маффет[32].

    — Я совершенно уверена, что кругом не было ни одной живой души. Насколько хватало взгляда, никто не ходил, не стоял и не сидел. Но насчет трупа на скале не берусь ничего утверждать. До него было довольно далеко. А когда я увидела его с пляжа, то поначалу приняла за водоросли. Водоросли я обычно не запоминаю.

    — Хорошо. Значит, в час дня пляж был пуст, за исключением разве что трупа, который, возможно, уже был там, но притворялся водорослью. Затем вы спустились с утесов. Оттуда, где вы сидели, было видно скалу?

    — Совсем не видно. Там маленькая бухта — что-то вроде этого. Утес немного выдается вперед, притом я сидела у самого подножия скал, чтобы было к чему прислониться. Я поела, это заняло около получаса.

    — И ничего не слышали? Шаги, машину, что-нибудь?

    — Ничего.

    — А потом?

    — Потом, боюсь, я задремала.

    — Что может быть естественней. Надолго?

    — На полчаса. Проснувшись, я снова посмотрела на часы.

    — Что вас разбудило?

    — Крик чайки, которая охотилась за остатками сэндвича.

    — Получается, это было уже в два часа?

    — Да.

    — Постойте. Когда я сюда прибыл, было еще слишком рано наносить визиты знакомым леди, так что я побрел на пляж и подружился с одним рыбаком. Он упомянул, что вчера на Жерновах отлив был в четверть второго. Следовательно, вы спустились на пляж, когда отлив уже почти заканчивался. А когда проснулись, начался прилив, и в следующие сорок пять минут вода прибывала. Подошва вашей скалы — которую, к слову, местные называют Чертовым утюгом — открывается всего на полчаса между приливами, и то только в разгар сизигийных приливов, если вы понимаете это выражение.

    — Прекрасно понимаю, не понимаю только, при чем это здесь.

    — А при том, что если кто-то дошел до этой скалы краем моря, он мог попасть туда, не оставив следов.

    — Но он оставил следы. Ой, я поняла. Вы думаете о возможном убийце.

    — Я, естественно, предпочел бы, чтоб это оказалось убийством. А вы?

    — Да, конечно. Тогда получается, что убийца мог появиться с любой стороны. Идя из Лесстон-Хоу, он должен был прийти после меня, потому что я видела берег с дороги и на нем никого не было. Но со стороны Уилверкомба он мог прийти в любое время.

    — Нет, не мог, — возразил Уимзи. — В час, как вы сказали, его там не было.

    — Он мог стоять за Утюгом.

    — А, да, мог. А что труп? Мы можем довольно точно определить, когда он пришел.

    — Как?

    — Вы сказали, его туфли были сухими. Значит, он пришел к скале посуху. Осталось выяснить точное время, когда открывается дно между берегом и скалой.

    — Конечно! Как я не сообразила. Но это легко выяснить. На чем я остановилась?

    — Вы проснулись от крика чайки.

    — Ах да. Ну, потом я обошла утес и подошла к скале, а он там лежал.

    — И в тот момент никого вокруг не было?

    — Ни души, кроме человека в лодке.

    — Ага, лодка. Предположим, что лодка подплыла во время отлива, а тот, кто в ней был, дошел вброд до скалы…

    — Конечно, так могло быть. Лодка находилась довольно далеко.

    — Похоже, все зависит от того, когда там оказался труп. Надо это выяснить.

    — Вынь да положь вам убийство.

    — Самоубийство — это скучно. И зачем идти в такую даль, чтоб покончить с собой?

    — Почему бы и нет? Так гораздо опрятнее, чем в собственной спальне или где-то еще. Мы, кажется, не с того начали. Если мы узнаем, кто он, то, не исключено, найдется записка, в которой он подробно объяснил, зачем это сделал. Полагаю, полиция уже все выяснила.

    — Возможно, — недовольно сказал Уимзи.

    — Вас что-то смущает?

    — Две вещи. Во-первых, перчатки. Зачем резать себе горло в перчатках?

    — Да, мне это тоже показалось подозрительным. Может, он страдал какой-то кожной болезнью и привык не снимать перчаток. Надо было посмотреть. Я даже начала их снимать, но мне стало… противно.

    — Гм! Оказывается, вам свойственны некоторые женские слабости. Второе, что меня смущает, — это орудие преступления. Зачем бородатому джентльмену опасная бритва?

    — Специально купил.

    — Да. В конце концов, почему бы и нет? Гарриет, дорогая моя, думаю, вы правы. Малый перерезал себе горло, вот и все. Я разочарован.

    — Разочаруешься тут, но что поделать. О, а вот и мой друг инспектор.

    И вправду, инспектор Ампелти пробирался к ним между столиков. Он был в штатском — его широкую фигуру уютно облекал твидовый костюм. Инспектор дружелюбно поздоровался с Гарриет.

    — Подумал, что вы захотите взглянуть на свои снимки, мисс Вэйн. Мы опознали его.

    — Да что вы! Уже? Вы хорошо работаете. Инспектор Ампелти — лорд Питер Уимзи.

    Инспектор, казалось, очень обрадовался знакомству.

    — Вы не теряете времени, милорд. Но не думаю, что вы найдете в этом деле загадку. Похоже, чистое самоубийство.

    — Мы с прискорбием пришли к тому же заключению, — признался Уимзи.

    — Хотя с чего бы ему кончать с собой, непонятно. Но этих иностранцев поди пойми, так ведь?

    — Я так и подумала, что он иностранец, — вставила Гарриет.

    — Точно. Он русский или что-то вроде этого. Поль Алексис Гольдшмидт, известен как Поль Алексис. Из этого самого отеля, между прочим. Профессиональный танцор, развлекает постояльцев — вы наверняка знаете таких людей. О нем тут почти ничего не известно. Появился чуть больше года назад, попросился на работу. Танцевал вроде хорошо, а у них как раз была вакансия, так что его взяли. Ему двадцать два или около того. Холост. Снимал комнату. Ничего предосудительного о нем не известно.

    — Документы в порядке?

    — Принял британское подданство. Вроде бы бежал из России после революции. Ему тогда было лет девять, но с кем он был, мы пока не выяснили. Когда он здесь появился, был одинок, а его квартирная хозяйка никогда не слышала, чтобы у него был хоть кто-то близкий. Но мы скоро все узнаем — как только обыщем его комнату.

    — Он не оставил письма для коронера или чего-нибудь такого?

    — Пока ничего не нашли. Что до коронера, то здесь загвоздка. Даже не знаю, мисс, когда вы нам понадобитесь для опознания. Видите ли, мы не можем найти тело.

    — Только не говорите, — перебил Уимзи, — что зловещий доктор и таинственный китаец[33] уже переправили его в заброшенный домик на торфяных болотах!

    — Смейтесь, смейтесь, милорд. Нет, все чуть-чуть проще. Видите ли, тут в заливе северное течение, и при таком зюйд-весте тело с Утюга должно было смыть. Либо его выбросит на берег где-нибудь возле Сэнди-пойнта, либо оно застрянет в Жерновах. В этом случае придется ждать, пока ветер не стихнет. В такое бурное море на лодке не выйдешь и со скал не поныряешь, даже если знаешь, где нырять. Неприятно, но ничего не поделаешь.

    — Хм, — буркнул Уимзи. — Как кстати вы сделали фотографии, Шерлок. Это единственное доказательство, что труп вообще был.

    — Коронер фотографиями сыт не будет, — хмуро возразил инспектор. — Впрочем, все указывает на чистое самоубийство, так что невелика беда. Все же досадно. Мы стремимся к аккуратности в таких вещах.

    — Естественно, — ответил Уимзи. — Но я убежден: если кому-то и под силу достичь аккуратности, так это вам, инспектор. На меня вы произвели впечатление аккуратиста. Прорицаю, Шерлок, что еще до обеда инспектор Ампелти разберет бумаги мертвеца, вытянет всю его историю из управляющего отелем, определит место покупки бритвы и объяснит загадку перчаток.

    Инспектор рассмеялся.

    — Думаю, из управляющего много не вытянешь, милорд, а бритва — дело десятое.

    — Но перчатки?

    — Не думаю, чтобы об этом мог знать кто-либо, кроме самого бедняги, а он мертв. Но что касается бумаг, тут вы попали в точку. Как раз сейчас этим и займусь. — Он замолчал, с сомнением переводя взгляд с Гарриет на Уимзи и обратно.

    — Можете не волноваться, — сказал лорд Питер. — Мы не станем проситься с вами. Сыщик-любитель, как известно, вечно путается под ногами у полиции. Мы отправимся осматривать город, как подобает прекрасной юной леди и ее спутнику. Я бы попросил позволения взглянуть только на одну вещь, если это вас не слишком обременит, — на бритву.

    Инспектор охотно согласился показать бритву лорду Питеру.

    — Если вы пройдете со мной, — доброжелательно добавил он, — то сможете увильнуть от всех этих репортеров.

    — Только не я! — заявила Гарриет. — Я пойду и подробно расскажу им о своей новой книге. Бритва — это всего лишь бритва, а хорошая реклама — это продажи. Идите вдвоем, а я к вам присоединюсь.

    Она устремилась на поиски репортеров. Инспектор неловко улыбнулся.

    — Юная леди не промах, — заметил он. — Но будет ли она держать язык за зубами?

    — Хороший сюжет она не разболтает, — беззаботно бросил Уимзи. — Пойдемте выпьем.

    — Слишком рано, — возразил инспектор.

    — Или покурим.

    Инспектор отклонил и это предложение.

    — Ну или всласть посидим в холле, — сказал Уимзи, усаживаясь.

    — Прошу извинить, но мне нужно идти. Я скажу в участке, что вы хотите посмотреть на бритву.

    «Крепко сидит под каблуком у этой дамочки, — думал он, неуклюже протискиваясь в вертящиеся двери. — Бедолага».

    Полчаса спустя, вырвавшись от Солкома Гарди и его коллег, Гарриет обнаружила, что Уимзи преданно ее дожидается.

    — Я отделался от инспектора, — радостно сообщил он. — Надевайте шляпку и пойдем.

    Их одновременный выход из «Гранд-отеля» был замечен и запечатлен фотографами, которые только что в полном составе вернулись с моря. Пара спустилась по мраморной лестнице под щелчки затворов и уселась в «даймлер» лорда Питера.

    — У меня такое чувство, — ехидно сказала Гарриет, — словно мы только что обвенчались в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер.

    — Нет, не такое, — возразил Уимзи. — Если б обвенчались, вы бы дрожали, как вспугнутая куропатка. Выйти за меня — это колоссальное потрясение, вы себе не представляете. Мы вмиг доберемся до участка, только бы суперинтендант не заупрямился.

    Суперинтендант Глейшер очень кстати оказался занят, и демонстрировать бритву было поручено сержанту Сондерсу.

    — С нее снимали отпечатки пальцев? — спросил Уимзи.

    — Да, милорд.

    — Что-нибудь нашли?

    — Точно не знаю, сэр, но, кажется, нет.

    — Ну, по крайней мере, ее можно взять в руки. — Уимзи вертел бритву в пальцах, тщательно осматривая, сперва невооруженным глазом, а потом сквозь лупу. Кроме тончайшей трещины на рукоятке слоновой кости, бритва не могла похвастаться яркими особенностями.

    — Если на ней осталась хоть какая-то кровь, ее надо искать в месте соединения с рукояткой, — заметил он. — Но море, судя по всему, тут хорошо поработало.

    — Уж не хотите ли вы сказать, что орудие преступления не является таковым? — спросила Гарриет.

    — Как раз это я и хочу сказать. Орудие никогда не является таковым.

    — Конечно. А труп — трупом. Тело, очевидно, принадлежит не Питеру Алексису…

    — А премьер-министру Руритании…[34]

    — Который помер не от перерезанного горла…

    — А от редкого яда, известного только бушменам Центральной Австралии…

    — А горло было перерезано после смерти…

    — Человеком средних лет, вспыльчивым, небрежным, с жесткой щетиной и дорогостоящими привычками…

    — Вернувшимся недавно из Китая, — победоносно закончила Гарриет.

    Сержант, слушавший этот обмен репликами с разинутым ртом, захохотал.

    — Отлично, — снисходительно заметил он. — Писатели эти чего только не понапишут в книжках своих, а? Обхохочешься. Не желает ли ваша светлость взглянуть на другие вещественные доказательства?

    Уимзи важно ответил, что очень бы желал, и ему были предъявлены шляпа, портсигар, туфля и носовой платок.

    — Хм, — сказал Уимзи. — Шляпа так себе, ничего особенного. Объем черепа маловат. Бриллиантин, обычный вонючий сорт. В очень хорошем состоянии…

    — Он был танцором.

    — Мы вроде бы договорились, что премьер-министром. Волосы темные, вьющиеся, довольно длинные. Шляпа прошлогодняя, подновлена, и ленту меняли. Форма немного вычурнее, чем следует. Заключаю — не богат, но тщательно следит за внешностью. Делаем ли мы вывод, что шляпа принадлежит покойному?

    — Думаю, да. Бриллиантин вполне соответствует.

    — Совсем другое дело — портсигар. Пятнадцатикаратное золото[35], простой и вполне новый, с монограммой П. А. Внутри шесть сигарет «Де Решке». Портсигар белого человека. Видимо, подарок состоятельной поклонницы.

    — Или, разумеется, портсигар, подобающий премьер-министру.

    — Как скажете. Носовой платок. Шелковый, но не из Берлингтонского пассажа[36]. Расцветка — зверская. Метка прачечной…

    — С меткой все в порядке, — вставил полицейский. — Уилверкомбская гигиеническая паровая прачечная, вполне подходит для такого малого, как этот Алексис.

    — Подозрительно, — покачала головой Гарриет. — У меня в багаже три носовых платка, на которых не то что метки, но и инициалы совершенно посторонних людей.

    — Точно премьер-министр, — скорбно кивнул Уимзи. — Премьер-министры, особенно руританские, совершенно не следят за вещами, отданными в стирку. Теперь туфля. Ага. Почти новая, на тонкой подошве. Цвет омерзительный, форма еще хуже. Стачана при этом вручную, значит, ее отвратительный вид — результат злого умысла. Хозяин туфли не слишком много ходил пешком. Сделана, очевидно, в Уилверкомбе.

    — С туфлей тоже порядок, сэр, — снова встрял сержант. — Мы говорили с сапожником. Он и в самом деле изготовил эту туфлю для мистера Алексиса. Хорошо его знает.

    — И вы действительно сняли ее с ноги трупа? Дело серьезное, Ватсон. Чужой платок еще ничего, но премьер-министр в чужих туфлях…

    — Будет вам шутить, милорд! — Сержант снова хохотнул.

    — Я никогда не шучу, — ответствовал Уимзи, уткнувшись лупой в подошву туфли. — Здесь видны слабые следы соленой воды, а на верхней части их нет. Вывод: он прошел по очень мокрому песку, но по воде не брел. Пара царапин на мыске, полученных, вероятно, при залезании на скалу. Мы вам страшно благодарны, сержант. Вы вольны поделиться с инспектором Ампелти всеми ценными наблюдениями, которые мы здесь сделали. Вот, выпейте рюмочку.

    — Большое спасибо, милорд.

    Уимзи не сказал больше ни слова, пока они не сели в машину.

    — Сожалею, — объявил он, когда они пробирались переулками, — но придется отказаться от нашего плана осмотра достопримечательностей. Я получил бы истинное наслаждение от этого простого удовольствия, но если я не отправлюсь прямо сейчас, то не смогу съездить в город и вернуться до ночи.

    Гарриет, которая готовилась объяснять, что у нее много работы и она не может терять время, шатаясь по Уилверкомбу в компании лорда Питера, нелогично почувствовала себя обманутой.

    — В город? — повторила она.

    — От вашего внимания не могло ускользнуть, — сказал Уимзи, с ужасающим проворством протиснувшись между батским креслом[37] и фургоном мясника, — что проблема бритвы требует расследования.

    — Конечно. Рекомендован визит в руританское посольство.

    — Хм — не знаю, понадобится ли забираться дальше Джермин-стрит.

    — В поисках небрежного мужчины средних лет?

    — В конечном счете — да.

    — Так что же, он действительно существует?

    — Ну, я не поручусь за его точный возраст.

    — Или за его привычки?

    — Да, они могут оказаться привычками его камердинера.

    — Или за жесткую щетину и вспыльчивость?

    — Думаю, в щетине можно быть уверенным.

    — Я сдаюсь, — покорно сказала Гарриет. — Пожалуйста, объясните.

    Уимзи подвел машину ко входу в «Гранд-отель» и посмотрел на часы.

    — Могу уделить вам десять минут, — произнес он официальным тоном. — Давайте сядем в холле и закажем чего-нибудь освежающего. Рановато, конечно, но после пинты пива ехать всегда веселее. Отлично. Теперь о бритве. Как вы могли заметить, это дорогой инструмент исключительного качества, изготовленный первоклассным мастером. Вдобавок к имени изготовителя на обратной стороне выгравировано загадочное слово «Эндикотт».

    — Да, что такое Эндикотт?

    — Эндикотт — это один из самых престижных парикмахеров в Вест-Энде. Был, по крайней мере. Такой престижный и величественный, что даже не называет себя современным снобским словом «парикмахер», предпочитая старомодное «цирюльник». Вряд ли он снизойдет — то есть снисходил — до бритья персоны, чья фамилия не встречалась в «Дебретте»[38] в течение последних трех столетий. И как бы ты ни был богат и титулован, кресла Эндикотта по несчастной случайности вечно будут заняты, а тазики для бритья — заказаны. В его заведении царит утонченная атмосфера аристократического клуба середины викторианской эпохи. Рассказывают, что однажды к Эндикотту попал некий пэр, нажившийся в войну на спекуляции сапожными шнурками, или пуговицами, или чем-то еще. Его случайно допустил к священному креслу новый помощник, не имевший достаточного опыта работы в Вест-Энде, — в войну не хватало парикмахеров, вот его и наняли на свою голову. Несчастный пэр не провел в этой кошмарной атмосфере и десяти минут, как его волосы встали дыбом, а члены обратились в камень. Его пришлось перевезти в Хрустальный дворец[39] и поместить среди допотопных чудовищ.

    — И что?

    — А вот что. Прежде всего невероятно, чтобы человек, покупающий бритвы Эндикотта, носил шляпу серийного производства и такие душераздирающие туфли, как те, что были на трупе. Учтите, — добавил Уимзи, — что здесь дело не только в деньгах. Сделанные на заказ туфли доказывают всего лишь, что танцор заботился о своих ногах. Но мог ли человек, которого бреет Эндикотт, заказать — находясь в здравом уме — туфли такого цвета и формы? И вообразить нельзя.

    — Боюсь, я так и не смогла усвоить все неписаные законы и правила мужского костюма. Поэтому Роберт Темплтон неряшлив в одежде.

    — Одежда Роберта Темплтона всегда меня мучила, — покаялся Уимзи. — Это единственное пятно на ваших историях, в остальном пленительных. Но оставим эту печальную тему и вернемся к бритве. Она видала виды. Ее довольно часто затачивали, судя по состоянию лезвия. А ведь первоклассная бритва, такая, как эта, почти не требует заточки — при условии, что ее аккуратно правят и бережно используют. Значит, либо ее хозяин был неуклюж и пренебрегал правкой, либо его щетина была необычайно жесткой, либо и то и другое — что наиболее вероятно. Мне он видится человеком, неловким в обращении с инструментами, — вы таких наверняка знаете. Их перья вечно сажают кляксы, а заводя часы, они слишком усердствуют. Бритву они править забывают, пока ремень для правки не высохнет и не заскорузнет, а уж тогда правят ее свирепо и делают на лезвии зазубрины. Тут они теряют терпение, проклинают бритву и отсылают ее для заточки. Этого хватает всего на пару недель, а затем бритву отправляют назад, сопроводив невежливыми комментариями.

    — Понятно. Ну, я всего этого не знала. Но почему вы сказали, что он был средних лет?

    — А это скорее догадка. Я полагаю, что молодой человек, которому так трудно обращаться с бритвой, давно бы перешел на безопасные лезвия и менял бы их каждые пару дней. Но человеку средних лет нелегко расстаться с привычкой. Как бы то ни было, я уверен, что бритву постоянно использовали больше трех лет. А если мертвецу было всего лишь двадцать два, да к тому же он был бородат, то я не понимаю, как он мог до такой степени износить лезвие, сколько бы раз его ни затачивали. Надо узнать у управляющего отелем, была ли у него борода год назад, когда он тут появился. Возможно, это еще больше сузит временные рамки. Но первым делом нужно отыскать старого Эндикотта и узнать, могло ли случиться так, что одна из его бритв была продана после 1925 года.

    — Почему 1925-го?

    — Потому что тогда он продал свое заведение и удалился на покой с варикозными венами и круглым состоянием.

    — А кому досталось дело?

    — Никому. В этом месте теперь магазин, где продаются изысканнейшие сорта ветчины и мясных консервов. У него не было сыновей, чтобы продолжить дело, — единственный Эндикотт-младший, бедняга, был убит под Ипром[40]. Старый Эндикотт сказал, что никому не продаст свое имя. Да и цирюльня без него уже не будет Эндикоттовой. Ничего не поделаешь.

    — Но он мог продать кому-то свои запасы?

    — Это я и хочу узнать. Мне надо ехать. Постараюсь вернуться вечером, так что не волнуйтесь.

    — И не собиралась! — возмутилась Гарриет. — Я абсолютно спокойна.

    — Отлично. Да! Пока я езжу — не разузнать ли мне насчет разрешения на брак?

    — Спасибо, не стоит беспокоиться.

    — Ну и ладно, я на всякий случай спросил. Кстати, пока меня нет, не желаете ли поработать на общее дело и пообщаться с другими здешними танцорами? Возможно, удастся добыть какие-нибудь сплетни об Алексисе.

    — А что, это мысль. Но мне понадобится приличное платье, если только его можно достать в Уилверкомбе.

    — Берите винного цвета. Мне всегда хотелось увидеть вас в винноцветном платье. Они идут дамам с медовой кожей. Что за нелепое слово — «кожа»! «Медово-золотых кувшинок медово-сладкий фимиам»[41]. У меня на все найдется цитата — это экономит собственные мысли.

    — Да провались он! — воскликнула Гарриет, внезапно оставшись одна в синебархатном холле. Затем вдруг сбежала по лестнице и вспрыгнула на подножку «даймлера».

    — Портвейн или херес?

    — Что? — ошарашенно спросил Уимзи.

    — Платье — цвета портвейна или хереса?

    — Кларета, — ответил он. — Шато-марго 1893 года или около того. Год или два роли не сыграют.

    Он приподнял шляпу и выжал сцепление. Гарриет повернулась, и тут ее окликнул смутно знакомый голос:

    — Мисс… э… мисс Вэйн? Не уделите ли мне пару минут?

    Перед Гарриет стояла та самая «хищная карга», которую она видела прошлым вечером в танцзале отеля.



    Глава V
    Свидетельствует невеста

    Просил меня он стать его графиней.

    Сегодня обещал за мной прийти,

    Но эту я мечту похоронила.

    «Трагедия невесты»[42]
    Пятница, 19 июня

    Гарриет почти позабыла о существовании этой женщины, но теперь, вспомнив тот эпизод до мелочей, удивилась собственной глупости. Нервное ожидание, рассеянный и восторженный вид, постепенно сменившийся капризным нетерпением, расспросы о мистере Алексисе, то, как она, огорченная, поспешно покинула зал. Теперь женщина выглядела такой старой, ее так портили страх и горе, что Гарриет из какой-то неловкой деликатности отвела взгляд и довольно резко ответила:

    — Да, разумеется. Пойдемте ко мне в номер.

    — Вы очень добры. — Женщина помолчала немного и, подходя к лифту, добавила: — Меня зовут миссис Уэлдон. Я тут живу уже некоторое время. Мистер Грили — то есть управляющий — хорошо меня знает.

    — Все в порядке, — сказала Гарриет, догадавшись, что миссис Уэлдон дает ей понять, что она не воровка, не мошенница и не торгует живым товаром. Она в свою очередь попыталась дать миссис Уэлдон понять, что и не подозревает ее ни в чем подобном. От смущения Гарриет говорила несколько грубовато. Она предвидела надвигающуюся «сцену», а «сцен» она не любила. В угрюмом молчании Гарриет привела гостью в номер 23 и пригласила ее сесть.

    — Это по поводу, — миссис Уэлдон упала в кресло, сжав костлявыми руками дорогую сумочку, — по поводу мистера Алексиса. Горничная рассказала ужасное… я побежала к управляющему, а он не захотел говорить… я видела вас с полицейскими… и все эти репортеры говорили… они указали на вас… О мисс Вэйн, пожалуйста, скажите мне, что случилось!

    Гарриет прочистила горло и машинально стала шарить по карманам в поисках сигарет.

    — Боюсь, у меня очень плохие новости. Так вышло, что вчера днем я оказалась на берегу и нашла там человека — мертвого. И насколько я знаю… к величайшему сожалению, это, судя по всему, мистер Алексис.

    Нет смысла ходить вокруг да около. Это жалкое создание с крашеными волосами и изможденным размалеванным лицом должно узнать правду. Гарриет чиркнула спичкой и задержала взгляд на пламени.

    — Это я и слышала. Что случилось? Сердечный приступ?

    — Увы, нет. Нет. Кажется, они думают, что он… (как это помягче сказать?) сделал это сам (что угодно, только не «самоубийство»).

    — Он не мог! Не мог! Правда, мисс Вэйн, тут какая-то ошибка. Наверное, это несчастный случай.

    Гарриет покачала головой.

    — Но вы же не знаете, откуда вам знать, что это совершенно невозможно. Нельзя говорить такие жестокие вещи. Он был абсолютно счастлив, он не мог этого с собой сделать. Зачем ему… — Миссис Уэлдон замолкла и смотрела на Гарриет жадными глазами. — Я слышала что-то про бритву. Мисс Вэйн! От чего он умер?

    Тут уж помягче никак не скажешь. Даже длинного латинского названия нет.

    — У него было перерезано горло, миссис Уэлдон.

    (Простые слова беспощадны.)

    — Ой.

    Казалось, от миссис Уэлдон остались одни глаза да кости.

    — Да, они сказали… они сказали… я не расслышала, не хотела переспрашивать… и все они говорили об этом с таким удовольствием!

    — Я знаю, — сказала Гарриет. — Понимаете, газетчики — они этим живут. Они не нарочно. Это их хлеб с маслом, они не могут иначе. К тому же они ведь не могли знать, как это для вас важно.

    — Не могли. Но это очень важно. Но вы — вам незачем выдумывать ужасные подробности. Я могу вам доверять?

    — Вы можете мне доверять, — медленно проговорила Гарриет, — но это никак не мог быть несчастный случай. Я не хочу объяснять почему, но поверьте, нет ни малейшей вероятности.

    — Тогда это не мистер Алексис. Где он? Я могу его увидеть?

    Гарриет объяснила, что тело еще не нашли.

    — Тогда это кто-то другой! С чего они взяли, что это Поль?

    Гарриет неохотно рассказала про фотографию, предвидя следующую просьбу.

    — Покажите ее мне.

    — Это не слишком приятное зрелище.

    — Покажите мне фотографию. Я не ошибусь.

    Наверное, лучше сразу отмести все сомнения.

    Гарриет медленно вытащила снимок. Миссис Уэлдон выхватила его из рук.

    — Господи! О господи!

    Гарриет позвонила в колокольчик, а затем, выйдя в коридор, подозвала официанта и попросила виски с содовой, покрепче. Получив виски, сама внесла поднос в номер и заставила миссис Уэлдон выпить. Потом достала чистый носовой платок и стала ждать, когда буря утихнет. Она сидела на подлокотнике и беспомощно гладила миссис Уэлдон по плечу. К счастью, кризис выразился в безудержных рыданиях, а не в истерике. Гарриет почувствовала, что начинает уважать миссис Уэлдон. Когда рыдания немного стихли, а пальцы стали ощупывать сумочку в поисках носового платка, Гарриет вложила в них свой.

    — Спасибо, моя милая, — кротко поблагодарила миссис Уэлдон.

    Она промокнула глаза, оставив на ткани черные и красные разводы. Затем высморкалась и села прямо.

    — Простите, — несчастным голосом произнесла она.

    — Ничего. У вас, должно быть, сильный шок. Вы, наверное, хотите умыться. Станет немного легче, да?

    Гарриет предоставила губку и полотенце. Миссис Уэлдон стерла гротескные следы горя. Из складок полотенца показалось ее лицо — желтое лицо женщины под шестьдесят. В натуральном виде она выглядела стократ достойнее. Она инстинктивно потянулась к сумочке, но затем передумала.

    — Я ужасно выгляжу, — сказала она с тоскливым смешком, — но теперь это уже не важно.

    — Ничего подобного. Вы очень неплохо выглядите. Правда. Присядьте. Возьмите сигарету. И давайте я вам дам фенацетин[43] или еще что-нибудь. У вас наверняка болит голова.

    — Спасибо. Вы очень добры. Я больше не буду такой бестолковой. Я так вас обеспокоила.

    — Вовсе нет. Если б я только могла вам помочь.

    — Вы сможете. Если захотите. Я уверена, что вы умная — у вас умное лицо. А я неумная и очень об этом жалею. Будь я умной, я была бы счастливее.

    Хорошо, когда чем-нибудь занимаешься. Я часто думаю, что если бы умела писать картины, или ездить на мотоцикле, или хоть что-то, моя жизнь была бы полнее.

    Гарриет с серьезным видом согласилась, что хорошо иметь в жизни какое-то занятие.

    — Но, разумеется, я воспитана иначе, — продолжала миссис Уэлдон. — Я живу чувствами, по-другому не могу. Такой уж я создана. Конечно, моя жизнь в браке была трагедией. Но теперь это в прошлом. А мой сын — вас, моя дорогая, наверно, удивит, что у меня взрослый сын, но я вышла замуж неприлично рано — так вот, сын — это мое большое разочарование. У него нет сердца, что странно, ведь я сама — одно сплошное сердце. Я предана сыну, дорогая мисс Вэйн, но молодые люди такие черствые. Будь он ко мне чуточку добрее, я могла бы жить только им и для него. Все всегда говорили, что я была ему прекрасной матерью. Но когда родное дитя тебя покидает, остаешься в ужасном одиночестве. Хочется ухватить себе хоть капельку счастья. Разве можно за это осуждать?

    — Я знаю, — ответила Гарриет. — Я тоже пыталась ухватить. Впрочем, ничего не вышло.

    — Не вышло?

    — Нет. Мы поссорились, а потом — потом он умер, и все подумали, что это я его убила. А я не убивала. В конце концов настоящего убийцу нашли, но все это было очень неприятно…

    — Бедняжка. Но, конечно, вы умница, вы заняты делом. Вам, должно быть, легче это пережить.

    Но что делать мне? Я даже не знаю, с чего начать, чтобы распутать эту ужасную историю с Полем. Но вы умница и мне поможете, правда?

    — Сначала скажите, чего именно вы от меня хотите.

    — Да, конечно. Я такая глупая, даже объяснить как следует не умею. Но понимаете, мисс Вэйн, я знаю, знаю совершенно точно, что бедный Поль не мог… совершить такое безрассудство. Он не мог. Он был абсолютно счастлив со мной, просто дождаться не мог.

    — Дождаться чего? — спросила Гарриет.

    — Свадьбы, конечно, — сказала миссис Уэлдон так, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном.

    — А, понятно. Простите меня. Я не знала, что вы собирались пожениться. Когда?

    — Через две недели. Как только я буду готова. Мы были так счастливы — как дети… — Глаза миссис Уэлдон опять наполнились слезами. — Я расскажу вам все. Я приехала сюда в январе. Была очень больна, доктор рекомендовал мягкий климат, а мне так надоела Ривьера… И я решила попробовать Уилверкомб, просто для разнообразия. Приехала сюда. Этот отель, знаете, в самом деле очень хорош, и я тут уже была однажды, с леди Хартлпул — но она, вы знаете, умерла в прошлом году. В первый же вечер Поль пригласил меня танцевать. Нас притянуло, словно магнитом. Как только наши взгляды встретились, мы поняли, что нашли друг друга. Он тоже был одинок. Мы танцевали каждый вечер. Мы подолгу катались на машине, он рассказал мне все о своей печальной жизни. Мы ведь оба изгнанники — каждый в своем роде.

    — Да, он ведь приехал из России.

    — Да, маленьким мальчиком. Бедный малыш. Он ведь князь, вы знаете. Но он не любил об этом болтать. Разве что намекнет. Он очень переживал, что вынужден работать танцором. Я ему сказала, когда мы стали ближе друг другу, что теперь он князь моего сердца, а он ответил, что не променял бы это на императорскую корону, бедный мальчик. Ужасно меня любил, я даже пугалась порой. Русские такие страстные, знаете ли.

    — Конечно, конечно, — поддакнула Гарриет. — Между вами не было размолвки или чего-то, что могло привести?..

    — О нет! Мы друг в друге души не чаяли. В последний вечер мы танцевали вдвоем, и он прошептал мне, что в его жизни грядут чудесные перемены. Весь дрожал от волнения и радости. Конечно, он часто волновался по пустякам, но это было настоящее ожидание большого счастья. Он так восхитительно танцевал в тот вечер. Это потому, признался он мне, что его сердце переполняет радость и он ступает словно по воздуху. Он сказал: «Возможно, завтра мне придется уехать, и я пока не могу рассказать, куда и зачем». Я не стала его расспрашивать, чтобы все не испортить, но, разумеется, знала, о чем он. Он собирался получить разрешение на брак[44], и через две недели мы бы поженились.

    — Где вы хотели пожениться?

    — В Лондоне. В церкви, разумеется. Контора регистратора — такое тоскливое место, не правда ли? Конечно, ему нужно было остаться на некоторое время в церковном приходе[45] — вот что он имел в виду, говоря об отъезде. Мы не хотели, чтобы здесь раньше времени узнали наш секрет — из-за злых языков. Видите ли, я немного старше его, а людям только дай повод позлословить. Я и сама из-за этого переживала, но Поль всегда говорил: «Я вижу твое сердце, Цветочек». Он меня так называл, потому что меня зовут Флора. Чудовищное имя, как только мои бедные родители до него додумались. «Вижу твое сердце, а ему ровно семнадцать лет». Он так красиво говорил, но это была чистая правда. С ним я чувствовала себя на семнадцать.

    Гарриет что-то невнятно пробормотала. Этот разговор был для нее мучителен — тошнотворный и жалкий, фальшивый и вместе с тем до жути искренний, гротескно-комический и душераздирающе печальный. Ей хотелось во что бы то ни стало прекратить его, и в то же время — во что бы то ни стало продолжать и по ниточке вытянуть еще несколько фактов из клубка цветистых нелепостей.

    — До меня он никого не любил, — рассказывала миссис Уэлдон. — Первая любовь юноши — в ней есть что-то свежее и святое. Чувствуешь — ну, почти что благоговение. Он ревновал меня к покойному мужу, хотя я говорила, что там не к чему ревновать. Я вышла за Джона Уэлдона сущим ребенком, не представляла, что такое любовь. Будто проспала все годы до встречи с Полем. Нет, были и другие мужчины, я не притворяюсь, будто их не было, которые хотели на мне жениться (я ведь очень рано овдовела), но они ничего для меня не значили — совершенно ничего. «Сердце девочки с опытом женщины» — вот как поэтично Поль об этом говорил… И это была правда, моя милая, чистая правда.

    — Да-да, конечно. — Гарриет старалась, чтобы ее голос звучал убедительно.

    — Поль был так красив, так изящен, если б вы только его видели! И очень скромен, и ни капельки не испорчен, хотя за ним бегали все женщины. Он долго боялся со мной заговорить — то есть сказать мне о своих чувствах. Собственно говоря, мне пришлось сделать первый шаг, а то он бы так и не отважился, хотя было прекрасно видно, что он влюблен. Между прочим, это он предложил подождать со свадьбой до июня, хотя мы обручились в феврале. Такой милый, такой чуткий — он считал, мы должны попытаться преодолеть сопротивление моего сына. Конечно же, Поль был так щепетилен из-за своего положения. Понимаете, я довольно богата, а у бедного мальчика ни гроша за душой не было, и он ни в какую не хотел принимать от меня подарки, пока мы не поженимся. Ему пришлось всего добиваться самому, ведь эти кошмарные большевики все у него отняли.

    — Кто о нем заботился после приезда в Англию?

    — Женщина, которая его сюда привезла. Он звал ее «баба Наташа», говорил, что она была крестьянкой, что была ему безгранично предана. Но она вскоре умерла, и Поль попал в семью еврея-портного. Они были очень добры к нему. Усыновили, оформили британское подданство и дали свою фамилию — Гольдшмидт. Потом их дело прогорело, и они страшно обнищали. Полю пришлось работать посыльным и продавать газеты. Затем они попытались уехать в Нью-Йорк, но там оказалось еще хуже. Потом они умерли, и Поль остался один. Он не любил рассказывать о том периоде жизни. Все это было для него как дурной сон.

    — А он ходил в школу?

    — Да, учился в обычной бесплатной школе вместе с бедными истсайдскими детишками. Но школу он ненавидел. Его дразнили за то, что он был такой нежный. Вели себя с ним очень грубо, а однажды на спортивной площадке так сшибли с ног, что он потом долго болел. Он был страшно одинок.

    — А что он делал, когда окончил школу?

    — Нашел работу, мыл стаканы в ночном клубе. Говорил, что девочки его привечали, но почти ничего не рассказывал о том времени. Он был очень ранимый, понимаете. Он думал, что люди станут смотреть на него свысока, если узнают, что он занимался такой работой.

    — Наверно, там он и танцевать выучился, — задумчиво сказала Гарриет.

    — Да, он блестяще танцевал. Это было у него в крови. Став старше, устроился работать профессиональным танцором и имел успех, хотя, конечно, это была не та жизнь, о которой он мечтал.

    — Зарабатывал он неплохо, — отметила Гарриет, вспомнив щегольскую одежду и сделанные на заказ туфли.

    — Он усердно трудился. Но здоровьем не отличался и говорил мне, что скоро не сможет зарабатывать танцами. У него было больное колено — артрит или что-то такое, — и он боялся остаться калекой. Это так ужасно, правда? Поль был таким романтиком, писал прекрасные стихи. Он любил все красивое.

    — А как он попал в Уилверкомб?

    — Он вернулся в Англию в семнадцать лет и нашел работу в Лондоне. Но то заведение разорилось, или его закрыла полиция, не помню, и он приехал сюда, просто отдохнуть на те деньги, что скопил. Узнал, что здесь нужен танцор, нанялся на временную работу и так хорошо себя показал, что ему предложили остаться.

    — Понимаю. — Гарриет подумала, что будет непросто проследить передвижения Алексиса по нью-йоркскому гетто и клубам Вест-Энда, которые возникают как грибы и так же быстро исчезают.

    — Поль говорил, что нас с ним сюда судьба привела. Так странно, правда? Мы оба попали сюда случайно, как будто нам было предначертано встретиться. А теперь… — По щекам миссис Уэлдон потекли слезы, она жалобно посмотрела на Гарриет. — Мы оба были так несчастны и одиноки, но вместе были бы так счастливы.

    — Это ужасно грустно, — беспомощно сказала Гарриет. — Наверное, мистер Алексис был очень темпераментным.

    — Если вы имеете в виду, что он сам сделал эту ужасную вещь — то нет, никогда. Я знаю, что это не он. Конечно, он был темпераментным, но со мной он был безоблачно счастлив. Я никогда не поверю, что он ушел вот так, даже не попрощавшись. Это невозможно, мисс Вэйн. Вы должны доказать, что это невозможно. Вы такая умница, я знаю, вы сможете. Поэтому я и хотела с вами увидеться и рассказать про Поля!

    — Вы понимаете, — тихо произнесла Гарриет, — что если он сам этого не делал, то это сделал кто-то другой?

    — А почему бы и нет?! — вскричала миссис Уэлдон. — Кто-то мог позавидовать нашему счастью. Поль был так красив и романтичен — наверняка нам завидовали. Или это были большевики! Эти страшные люди ни перед чем не остановятся, я только вчера читала в газете, что Англия ими просто кишит. И пишут, что все строгости с паспортами совершенно от них не защищают. Я считаю, это настоящее вредительство: мы позволяем им приезжать сюда, плести заговоры, угрожать нашей жизни — а правительство им потакает. Они убили Поля, и я не удивлюсь, если завтра они начнут бросать бомбы в короля, а затем в королеву. Это следует прекратить, а не то у нас случится революция. Подумать только, распространяют свои гадкие листовки на флоте.

    — Ну, подождем и посмотрим, что найдет полиция. Она наверняка захочет с вами поговорить. И, боюсь, это будет не очень приятно для вас, но они захотят узнать все.

    — Я готова пройти через все, что понадобится, — сказала миссис Уэлдон, решительно вытирая глаза, — только бы удалось обелить его память. Большое вам спасибо, мисс Вэйн. Боюсь, я отняла у вас много времени. Вы были очень добры.

    — Не стоит благодарности. Мы с вами сделаем все, что в наших силах.

    Она проводила гостью до двери, а потом вернулась в кресло, закурила и стала думать. Могла ли близкая перспектива женитьбы на миссис Уэлдон быть достаточным мотивом для самоубийства? Она склонялась к тому, что не могла. Из-под венца всегда можно сбежать. Но кто их знает, этих темпераментных людей?


    Глава VI
    Свидетельствует первый цирюльник

    То благодушный был старик.

    «Второй брат»[46]
    Пятница, 19 июня — день и вечер

    — Не могли бы вы сказать мне, что стало со старым мистером Эндикоттом? — осведомился лорд Питер.

    Управляющий магазином мясных деликатесов предпочитал обслуживать знатных клиентов лично. Ему пришлось остановить руку с вертелом, который уже было вонзился в окорок.

    — Да, милорд. У него дом в Илинге. Он иногда заглядывает к нам за баночкой наших фирменных пикулей. Весьма примечательный господин этот мистер Эндикотт.

    — Да, в самом деле. Я давно его не видел. Боялся, уж не случилось ли с ним чего-нибудь.

    — О нет, что вы, милорд. Он в добром здравии. В семьдесят шесть лет увлекся гольфом, а еще коллекционирует изделия из папье-маше. Ничто так не держит на плаву, как интересное занятие, — вот как он говорит.

    — Совершенно верно, — ответил Уимзи. — Надо к нему как-нибудь заехать, навестить. Какой у него адрес?

    Управляющий сообщил адрес, а затем, вернувшись к насущным вопросам, вогнал вертел в окорок до самой кости, мастерски крутанул, вытащил и церемонно поднес лорду Питеру, держа за рукоять. Тот сосредоточенно обнюхал его, сказал «Ах!» с надлежащим восторгом и торжественно вознес ветчине хвалу.

    — Спасибо, милорд. Думаю, она вам придется по вкусу. Доставить ее к вам домой?

    — Я возьму ее с собой.

    Управляющий подозвал продавца, который тщательно обернул товар бесчисленными слоями жиронепроницаемой бумаги, белой бумаги и оберточной бумаги, обвязал бечевкой наилучшего качества, искусно соорудил из свободного конца бечевки удобную ручку и застыл со свертком, как нянька со спеленатым принцем крови на руках.

    — Моя машина у входа, — сказал Уимзи.

    Лицо продавца просияло. На Джермин-стрит выкатилась церемониальная процессия: продавец нес ветчину, лорд Питер натягивал автомобильные перчатки, управляющий бормотал ритуальные любезности, второй продавец открывал дверь и кланялся через порог. Наконец машина унеслась прочь, оставив на улице благоговейно перешептывающуюся толпу, которая собралась, чтобы восхититься обтекаемой формой и обсудить количество цилиндров.

    Дом Эндикотта в Илинге нашелся очень легко. Хозяин был дома. Подношение окорока и встречное предложение выпить стаканчик старого хереса прошли в теплой обстановке, в какой подобает обмениваться дарами равным по силе, но дружественным монархам. Лорд Питер ознакомился с коллекцией подносов из папье-маше, поддержал беседу о гольфе, а затем без неуместной поспешности перешел к цели визита.

    — Одна из ваших бритв, Эндикотт, попалась мне при чрезвычайно любопытных обстоятельствах. Не сможете ли вы что-нибудь о ней рассказать?

    Мистер Эндикотт с любезной улыбкой на цветущем лице налил еще по стакану хереса и ответил, что будет счастлив, если окажется полезен. Уимзи описал модель и внешний вид бритвы и поинтересовался, нельзя ли узнать, кто ее купил.

    — А! С костяной рукоятью, говорите. Повезло, что вам встретилась такая, их у нас было всего три дюжины. Большинство клиентов предпочитают черные рукояти. Да, об этих я могу кое-что рассказать. Модель поступила к нам во время войны — кажется, в 1916-м. Тогда не так-то просто было достать первоклассное лезвие, но эти были отличные. Все же белые рукояти — недостаток; помню, как мы радовались, когда отправили дюжину старому клиенту из Бомбея, капитану Фрэнсису Этертону. Он попросил прислать с запасом — для себя и для друзей. Это было году в 1920-м.

    — Бомбей? Далековато. Но как знать. А что с остальными?

    Мистер Эндикотт, судя по всему, обладал феноменальной памятью. Он погрузился мыслями в прошлое и принялся излагать:

    — Во-первых, капитан второго ранга Меллон. У него было две таких бритвы. Но его можно исключить, потому что его корабль был взорван и затонул со всем экипажем. Бритвенный прибор пошел ко дну вместе с хозяином. В 1917-м вроде бы. Меллон был настоящим джентльменом, из хорошей семьи. Из дорсетских Меллонов. Еще одна у герцога Уэзерби. Недавно он говорил, что она до сих пор у него, так что он тоже отпадает. И мистер Притчард. С его бритвой произошла удивительная история. Его слуга сошел с ума и попытался прирезать ею хозяина, но, по счастью, мистер Притчард смог его одолеть. Слугу арестовали за покушение на убийство, но признали невменяемым, а бритва служила вещественным доказательством на суде. Знаю, что мистер Притчард потом купил себе новую бритву, черную, потому что старую в борьбе вонзили в спинку стула, выщербив лезвие. Он сказал, что оставит ее на память о том, как прошел по лезвию бритвы. Я тогда подумал, что это очень остроумно. Мистер Притчард — занятный джентльмен. Еще одна была у полковника Граймса, но ему пришлось бросить свои принадлежности при отступлении к Марне[47], и мне неизвестно, что с ней случилось. Ту бритву он любил и купил другую такую же, она до сих пор у него. Это уже шесть из второй дюжины. Что же стало с остальными?.. О, знаю! С одной из них приключилась забавнейшая история. Молодой мистер Рэтклифф — достопочтенный[48] Генри Рэтклифф — однажды явился ко мне в крайне возбужденном состоянии. «Эндикотт, — вскричал он, — вы только взгляните на мою бритву!» — «Господи помилуй, — изумился я, — да ею будто дрова пилили». — «Вы почти угадали, Эндикотт, — сказал он. — Моя свояченица и ее гениальные приятели задумали поставить какой-то домашний спектакль и вырезали декорации моей лучшей бритвой». Боже праведный, как он бушевал! Лезвие, конечно, было непоправимо испорчено, он купил другое, прекраснейшую французскую бритву, которую мы в то время пробовали. Потом… а, да! Бедный лорд Блэкфрайарз. Печальная история. Он женился на одной из этих кинозвезд, а та промотала его деньги и сбежала с каким-то даго[49] — да вы это, наверное, помните, милорд. Вышиб себе мозги, бедняга. Он оставил пару бритв своему камердинеру, а тот не расстанется с ними ни за что. По две бритвы купили майор Хартли и полковник Белфридж. Оба покинули Лондон и переселились в деревню. Я могу дать вам их адреса. Теперь сэр Джон Вестлок. О нем я не могу сказать ничего определенного. У него были какие-то неприятности, он уехал за границу во время скандала с трестом «Мегатерий»[50]. Когда же это было — в начале двадцатых, так ведь? Память моя уже не та. У него была пара бритв. Он умел ценить хорошие лезвия и очень бережно за ними ухаживал. Мистер Алек Бэринг — с ним тоже печально вышло. Говорят, это наследственное, но я всегда думал, что та авиакатастрофа не могла не повлиять. Там, где он сейчас, бритву ему вряд ли дадут. У него была одна из этой партии, замена той, что он забыл в отеле. Итого сколько? Уже шестнадцать, не считая той дюжины, что отправлена в Бомбей. Вот почти и все, потому что полдюжины я отдал своему последнему старшему помощнику, когда закрывался. Он держит заведение в Истборне, и дела у него, говорят, идут весьма неплохо. Двадцать две. А что же с последней парой?

    Мистер Эндикотт почесал в затылке со страдальческим видом.

    — Иногда мне кажется, что я начинаю сдавать, хотя мой гандикап[51] уменьшается, да и дыхание не подводит. Но кто же все-таки купил эту пару? Ну же. Мог ли это быть сэр Уильям Джонс? Нет, не мог. Или маркиз де?.. Нет. Минутку. Эту пару сэр Гарри Рингвуд купил для своего сына — молодого мистера Рингвуда, который учился в Модлин-колледже[52]. Я же помню, что не видел их потом. Он их купил в 1925-м, а молодой джентльмен после университета поступил в Министерство по делам колоний и уехал в Британскую Восточную Африку. Вот! Я знал, что постепенно вспомню. Вот вся партия, милорд.

    — Эндикотт, вы великолепны, — восхитился лорд Питер. — В жизни не встречал старика моложе вас. И я хочу знать, у кого вы покупаете вина.

    Довольный мистер Эндикотт подтолкнул графин к лорду Питеру и назвал имя виноторговца.

    — Многих из этого списка мы можем сразу исключить, — сказал Уимзи. — С полковником Граймсом проблема: кто знает, что произошло с прибором, оставленным во Франции, но думаю, кто-то да прикарманил его. Не исключено, что бритва вернулась в Англию. Это вариант. Надо разыскать майора Хартли и полковника Белфриджа. Не думаю, что это сэр Джон Вестлок. Если он бережливый малый, то уж наверное бритвы возит с собой, холит их и лелеет. Следует узнать о бедняге Бэринге. Его бритву могли продать или отдать кому-то. И мы должны разведать о молодом Рингвуде, хотя его, скорее всего, можно вычеркнуть. Остается ваш помощник. Как вы думаете, он мог их продать?

    — Нет, милорд, вряд ли. Он собирался оставить их себе. Ему, знаете, нравилось, что на них старое имя. Но для продажи клиентам он поставил бы на бритвах собственное. Понимаете, милорд, в этом есть свой шик. Только если ваши дела идут успешно и вы можете заказывать бритвы партиями по три дюжины, вам на них выгравируют имя. Он очень хорошо начал, купил три дюжины лезвий Круппа. Уши мне про них прожужжал. Так что, скорей всего, клиентам он продает именно их.

    — Верно. Мог ли он продать те бритвы подержанными?

    — Этого я сказать не могу, — отвечал Эндикотт. — Подержанные бритвы не очень-то покупают, разве что бродячий парикмахер придет.

    — Что такое бродячий парикмахер?

    — Это безработные парикмахеры, милорд, они ходят с места на место, надеются, что их возьмут работать на подхвате, когда не хватает рук. В нашем заведении таких, считайте, и не было. Как правило, они не первоклассные мастера, а я не подпустил бы к своим джентльменам никого, кроме первоклассного мастера. Но в таком месте, как Истборн, где в сезон большой наплыв клиентов, без них редко обходится. Может, вы захотите сами расспросить моего бывшего помощника. Его зовут Пламер, на Бельведер-роуд. Если хотите, я ему сообщу.

    — Не стоит беспокоиться, я сам к нему заеду. Только один вопрос. Не было ли среди упомянутых вами клиентов неуклюжего малого, который терзал свои бритвы и постоянно отсылал их обратно для заточки?

    Мистер Эндикотт захихикал.

    — Как же, как же. Полковник Белфридж — боже! Боже! Он над своими бритвами измывался, как мог, и, наверное, до сих пор продолжает. То и дело заявлял мне: «Честное слово, Эндикотт, я не понимаю, что вы делаете с моими бритвами. Они и недели не держат заточку. Сталь уже не та, что была до войны». Но дело не в стали и не в войне. Дело в нем самом. Честное слово, я думаю, что он бритву на ремне тупил, а не правил. У него не было слуги, знаете. Полковник принадлежит к очень благородному роду, но отнюдь не богат. Прекрасный солдат, я уверен.

    — Старой школы, а? — сказал Уимзи. — Сердце доброе, но горяч не в меру. Знаю таких. Где, говорите, он теперь живет?

    — В Стэмфорде, — не задумываясь, ответил Эндикотт. — На Рождество прислал мне открытку. Очень мило с его стороны — меня помнить. Но мои старые клиенты в этом смысле очень чуткие. Они знают, что я ценю их благодарную память. Что ж, милорд, я был чрезвычайно рад вас видеть, — добавил он, видя, что Уимзи встал и потянулся за шляпой. — Очень надеюсь, что смог оказать вам хоть малую помощь. Надеюсь, сами вы в добром здравии. Выглядите вы хорошо.

    — Старею, — пожаловался лорд Питер. — Волосы на висках начали седеть.

    Мистер Эндикотт озабоченно закудахтал.

    — Это пустяки, — поспешил он успокоить гостя. — Многие дамы считают, что это придает достоинства. Надеюсь и верю, что не редеют на макушке.

    — Насколько мне известно, нет. Взгляните.

    Мистер Эндикотт раздвинул густую солому волос и пристально вгляделся в корни.

    — И следа нет, — уверенно провозгласил он. — Редко встретишь такую здоровую кожу черепа. Тем не менее, милорд, если вы заметите малейшее поредение или выпадение волос, дайте мне знать, я почту за честь вас проконсультировать. Я все еще владею рецептом «Особого лосьона Эндикотта», и, хотя самого себя не хвалят, я не встречал еще средства, которое бы его превзошло.

    Уимзи рассмеялся и обещал позвать Эндикотта на помощь при первых признаках беды. Старый цирюльник проводил его до двери, ласково пожал ему руку и попросил заглядывать еще. Миссис Эндикотт расстроится, узнав, что с ним разминулась.

    Усевшись за руль, Уимзи обдумал три варианта действий. Он мог поехать в Истборн, мог поехать в Стэмфорд, а мог вернуться в Уилверкомб. Естественно, он предпочел бы Уилверкомб. Логично было бы сразу вернуться на место преступления, если только преступление имело место. Тот факт, что Гарриет тоже там, — случайность, не более. С другой стороны, его прямой долг — как можно скорее прояснить вопрос с бритвой. В раздумьях он приехал к себе домой на Пикадилли, где застал своего камердинера Бантера за наклеиванием фотографий в большой альбом.

    Он выложил Бантеру свою проблему, ожидая совета. Тот попросил дать ему время на размышления, всесторонне обдумал вопрос и затем почтительно огласил свое мнение.

    — На месте вашей светлости я, полагаю, склонялся бы к тому, чтобы поехать в Стэмфорд, милорд. По ряду причин.

    — В Стэмфорд, значит?

    — Да, милорд.

    — Что ж, наверное, вы правы, Бантер.

    — Благодарю вас, милорд. Ваша светлость желает, чтобы я вас сопровождал?

    — Нет, — сказал Уимзи. — Вы можете съездить в Истборн.

    — Очень хорошо, милорд.

    — Завтра утром. Я переночую в Лондоне. Не могли бы вы послать от моего имени телеграмму… или нет, я передумал, пошлю ее сам.


    Телеграмма лорда Питера Уимзи мисс Гарриет Вэйн:


    иду следу бритвы стэмфорд отказываюсь быть героем детектива который надоедает героине ущерб долгу будете моей женой питер


    Телеграмма мисс Гарриет Вэйн лорду Питеру Уимзи:


    доброй охоты конечно нет здесь произошло важное вэйн


    Глава VII
    Свидетельствуют жиголо

    Никчемная, нелепейшая жизнь.

    «Книга шуток со смертью»
    Пятница, 19 июня, вечер

    Мисс Гарриет Вэйн, одетая в платье цвета кларета, кружилась по танцевальному залу «Гранд-отеля» в объятиях мистера Антуана, светловолосого жиголо.

    — Боюсь, я плоховато танцую, — сконфуженно заметила она.

    Мистер Антуан, который, к ее удивлению, оказался не евреем, не латиноамериканцем и не полукровкой с Балкан, а французом, чуть крепче обхватил ее уверенной рукой профессионала и ответил:

    — Вы танцуете очень правильно, мадемуазель. Только чуть-чуть не хватает entrain[53]. Может быть, вы ждете идеального партнера. Когда танцуют не только ноги, но и сердце, это merveille[54]. — Он посмотрел на нее выверенным приглашающим взглядом.



    — И вы обязаны говорить такие вещи всем этим пожилым дамам? — улыбаясь, спросила Гарриет.

    Антуан раскрыл глаза чуть шире, а затем ответил в тон:

    — Боюсь, что да. Это часть нашей работы, знаете ли.

    — Должно быть, очень утомительная.

    Он ухитрился пожать плечами, ни на миг не нарушив гибкой грации движения.

    — Que voulez-vous?[55] В любой работе есть утомительные моменты, которые искупаются более приятными. Вам, мадемуазель, я мог искренне сказать то, что в другом случае сказал бы из вежливости…

    — Обо мне не беспокойтесь, — ответила Гарриет. — Я бы хотела поговорить о другом. Расспросить вас о мистере Алексисе.

    — Се pauvre Alexis![56] Ведь это вы его нашли, мадемуазель?

    — Да. Хотелось бы узнать, каким человеком он был. И почему покончил с собой таким образом.

    — Нам всем тоже хотелось бы это понять. Несомненно, всему виной русский темперамент.

    — Я слышала, — сказала Гарриет, чувствуя, что ступает по тонкому льду, — он был помолвлен.

    — А, да. С английской леди. Конечно.

    — И что, был ли он счастлив?

    — Мадемуазель, Алексис был беден, а английская леди очень богата. Ему было выгодно жениться на ней. На первых порах, безусловно, могло быть некоторое desagrement[57], но потом — вы ведь понимаете, мадемуазель, такие дела улаживаются сами собой.

    — Как вы думаете, может быть, он внезапно понял, что не вынесет этого, и выбрал такой выход?

    — Трудно сказать, но — нет, не думаю. В конце концов, ему достаточно было просто уехать. Он был прекрасным танцором и шел нарасхват. Он бы легко нашел другое место, при условии, что здоровье позволило бы ему продолжать.

    — Не было ли у него другой привязанности, которая осложнила дело?

    — Насколько я знаю, он никогда не упоминал каких-либо серьезных связей.

    — Полагаю, женщинам он нравился? — прямо спросила Гарриет.

    Антуан красноречиво улыбнулся.

    — Не разбил ли он кому-нибудь сердце?

    — Ни о чем таком я не слышал. Но, конечно, друзьям всего не рассказывают.

    — Разумеется. Не хочу совать нос не в свое дело, но все это кажется мне очень странным.

    Музыка смолкла.

    — Как тут принято? — спросила Гарриет. — Мы танцуем дальше или вы уже ангажированы?

    — Нам совершенно ничего не мешает протанцевать еще один танец. Потом, если только мадемуазель не пожелает заключить особый договор с руководством, мне следует уделить внимание другим моим клиенткам.

    — Нет, я не хочу нарушать заведенный порядок. Но нет ли причины, препятствующей вам и обеим юным леди поужинать со мной позже?

    — Совершенно никакой. Вы очень добры, очень любезны. Оставьте это мне, мадемуазель. Я все устрою. Естественно, что мадемуазель интересуется!

    — Да, но я не хочу, чтобы управляющий решил, будто я допрашиваю персонал за его спиной.

    — N’ayez pas peur, je m’en charge[58]. Вскоре я снова приглашу вас на танец и тогда расскажу, что удалось придумать.

    Улыбаясь, он проводил Гарриет до столика, тут же подхватил увесистую леди в туго обтягивающем платье и плавно унесся с нею. Неизменная чувственная улыбка застыла на его лице, словно нарисованная.

    Шесть танцев спустя эта улыбка вновь появилась рядом с Гарриет. Кружа ее в вальсе, Антуан сообщил, что в половине двенадцатого, когда танцы закончатся, если она будет любезна отыскать ресторанчик в нескольких кварталах отсюда, он сам, а также Дафна и Хлоя, встретят ее там. Ресторанчик маленький, но очень хороший, и владелец прекрасно их знает. Кроме того, сам Антуан живет в отеле при этом ресторане и будет счастлив угостить мадемуазель бокалом вина. Там им никто не пометает, и можно будет говорить открыто. Гарриет согласилась при условии, что за ужин заплатит она, — и, таким образом, незадолго до полуночи очутилась на канапе, обитом красным плюшем, под зеркалами в позолоченных рамах, за приятным ужином в континентальном духе.

    Блондинке Дафне и брюнетке Хлое не терпелось обсудить подноготную покойного мистера Алексиса. Оказалось, что Дафна была его конфиденткой и могла дать подробный отчет о сердечных делах своего покойного партнера. Да, у него была девушка, но пару недель назад их связь прервалась по невыясненным причинам. Нет, это не имело отношения к миссис Уэлдон — с ней, говоря словами мистера Микобера[58], дело было «обеспечено». Нет, это, очевидно, был разрыв по обоюдному согласию, который, похоже, никого особенно не расстроил. Во всяком случае, не Алексиса, который, хоть и всячески демонстрировал положенное в таких случаях огорчение, на самом деле был донельзя доволен, будто провернул выгодное дельце. А упомянутая юная леди с тех самых пор появляется в обществе другого мужчины, вроде как друга Алексиса.

    — Если спросите меня, то я скажу, что Алексис сам толкнул ее к этому парню, чтоб не мешала обделывать дела. — В речи Дафны крепкий кокни прорывался сквозь налет показной утонченности.

    — Какие дела он обделывал? [59]

    — Вот уж не знаю. Но в последний месяц у него что-то было на уме. Он очень важничал, прямо не подступишься к его величеству. «Увидишь, — он мне сказал, — только погоди немного». — «Уж конечно, — говорю ему. — Больно мне надо навязываться. Храни свои тайны, мне-то они точно не нужны». Я уверена, он вел какую-то игру. Не знаю какую, но от радости чуть не до потолка прыгал.

    «Вот и миссис Уэлдон то же самое говорила, — подумала Гарриет. — Алексис готовил ей какой-то сюрприз. Правда, она истолковала это в свою пользу». Гарриет пустила еще один пробный шар.

    — Разрешение на брак? — переспросила Хлоя. — Нет-нет, он бы из-за этого не радовался. Его никак не могла привлекать женитьба на этой противной старухе. Так ей и надо. Она осталась с носом. По мне, все это отвратительно.

    — Мне ее жаль, — вставил Антуан.

    — Тебе всегда всех жаль. А я считаю, что это гадко. Эти ужасные толстяки, которые так и норовят облапать девушку, тоже гадкие. Хорошо, что Грили — человек приличный, следит, чтобы они держали себя в руках, а то бы я давно все бросила. Но старуха! — Юная цветущая Хлоя состроила презрительную гримаску.

    — Наверное, Алексис хотел обеспечить себе финансовое благополучие, — предположила Гарриет. — Я имею в виду, что танцор ведь не может всю жизнь танцевать? Особенно если он слаб здоровьем.

    Она произнесла это неуверенно, но, к ее облегчению, Антуан сразу же горячо с ней согласился:

    — Вы правы. Пока мы молодые и веселые, все хорошо. Но вскоре голова начинает лысеть, ноги начинают неметь — и конец! Управляющий говорит: «Все отлично, танцуете вы хорошо, но мои клиенты предпочитают кого помоложе» — hein?[60] И прощайте первоклассные заведения. Мы катимся, что называется, по наклонной плоскости. Поверьте, это огромное искушение — когда кто-то вдруг скажет: «Стой! Только женись на мне, и до конца своих дней ты будешь жить в богатстве и комфорте». И что в этом такого? Точно так же каждую ночь врешь, только теперь — жене, а не двум-трем десяткам глупых старух. И то и другое делается ради денег — так в чем разница?

    — Да, наверное, мы все этим кончим. — Хлоя поморщилась. — Только Алексис так об этом говорил, что можно было подумать, будто он хочет романтики. Весь этот треп про благородное происхождение и пропавшее состояние, как в тех книжках, на которых он помешался. Настоящий герой романа — вот как он себя видел. Всегда хотел прославиться, этот ваш мистер Поль Алексис. Можно было подумать, что он делает одолжение даже полу, на котором танцует. А потом — раз! — прекрасный принц опускается до женитьбы на старухе ради денег.

    — Ну нет, он не был таким уж скверным, — запротестовала Дафна. — Ты не должна так говорить, дорогая. Танцорам очень тяжко приходится. Да мы для всех все равно что грязь под ногами. Однако они тобой не побрезгуют, если дашь им хоть полшанса. Почему бы Алексису, да и любому из нас, хоть немного не отыграться? Как бы там ни было, он умер, бедненький, и о нем нельзя отзываться плохо.

    — A, voilà, — сказал Антуан. — Он умер. Почему он умер? Никто не режет себе горло pour s’amuser[61].

    — Этого я тоже не понимаю, — подхватила Хлоя. — Как услышала, сразу сказала себе: «Не похоже на Алексиса». У него духу не хватило бы такое сделать. Да он боялся мизинец уколоть. И не надо на меня так смотреть, дорогая, Алексис был настоящим нюней, и будь он мертв хоть десять раз, разницы никакой. Ты сама над ним смеялась. «Я по этой лестнице не полезу, боюсь упасть». «Я к зубному не пойду, вдруг он мне зуб вырвет». «Не тряси меня, когда я режу хлеб, я могу порезаться». — «Скажи пожалуйста, — говорила я ему. — Можно подумать, ты стеклянный».

    — Я знаю, что думает мадемуазель, — сказал Антуан, скривив печальный рот. — Она думает: «Voilà! Вот он, жиголо. Он не мужчина, он кукла, набитая опилками». Его покупают, его продают, а иногда случаются неприятности. А что скажет английский муж? «А что вы хотели? На этого парня смотреть противно. Живет за счет глупых женщин, не желает играть по правилам». Иногда тошно становится, но человеку надо жить. Que voulez-vous? Се n’estpas rigolo que d’être gigol [62].

    Гарриет покраснела.

    — Я ничего такого не думала, — сказала она.

    — Конечно думали. Это совершенно естественно, мадемуазель.

    — Антуан умеет играть по правилам, — благожелательно вставила Дафна, — он прекрасно играет в теннис. И еще отлично плавает.

    — Сейчас речь не обо мне, — отмахнулся Антуан. — Я, честно говоря, не понимаю, зачем ему резать себе горло. Это неразумно. И зачем было так далеко забираться? Он не ходил пешком, говорил, что прогулки его утомляют. Если б он решился на самоубийство, то сделал бы это дома.

    — И принял бы снотворное, — добавила Дафна, кивая золотистой головой. — Я знаю, он мне однажды его показал, когда на него в очередной раз нашла хандра. Он сказал: «Это путь прочь из жестокого мира». И наговорил еще много поэтической чуши. Я велела ему не дурить. Разумеется, через полчаса от хандры и следа не осталось. Такой вот он был. Но резать горло бритвой — ни за что!

    — Это ужасно интересно, — сказала Гарриет. — Кстати, — она вдруг вспомнила разговор с Уимзи, — у него было что-то с кожей? Не приходилось ли ему всегда носить перчатки, например?

    — Нет-нет, — ответил Антуан. — У жиголо не может быть что-то с кожей. Ни в коем случае. У Алексиса были очень изящные руки. Он так ими гордился.

    — Говорил, у него чувствительная кожа, из-за этого он и не брился, — вставила Дафна.

    — Ах да! Расскажу вам кое-что, — снова вступил Антуан. — Он приехал сюда около года назад и попросился на работу. Мистер Грили, он говорит мне: «Смотри его танец». Потому что, мадемуазель, от нас только что ушел другой танцор, вдруг, comme ça[63], не предупредив, как положено. Я смотрю его танец и говорю мистеру Грили: «Это очень хорошо». Управляющий говорит: «Ладно, я тебя беру на испытательный срок, но бороды мне тут не надо. Дамам это не понравится. Бородатый жиголо — это неслыханно». А Алексис ему: «Если я сбрею бороду, то появлюсь в бутонах»[64].

    — В прыщах, — подсказала Гарриет.

    — Да, pardon, прыщах. Жиголо в прыщах — тоже неслыханно, вы понимаете. «Ну, — говорит управляющий, — можешь ходить немного с бородой, пока ты нам подходишь. Но если хочешь остаться, бороду убирай». Очень хорошо, Алексис приходит, танцует, и леди от него в восторге. Борода — это так благородно, так романтично, так необычно. Они едут большое расстояние специально, чтобы танцевать с бородатым. Мистер Грили говорит: «Хорошо. Я ошибался. Ты оставайся, и борода тоже пусть. Господи! Чего еще захотят эти леди? Может, бакенбардов? Антуан, — говорит он мне, — отрасти бакенбарды подлиннее и пойдешь нарасхват». Но я — нет! Господь не дал мне столько волос, чтобы отрастить бакенбарды.

    — У Алексиса вообще была бритва?

    — Откуда мне знать? Если он знал, что бритье делает прыщи, он, наверно, пробовал бриться, n’est-ce pas?[65]Но о бритве я ничего не знаю. Дафна, а ты знаешь?

    — Я? Хорошенькое дело. Алексис моим кавалером не был. Но я спрошу у Лейлы Гарленд. Она должна знать.

    — Sa maitresse[66], — объяснил Антуан. — Да, спроси у нее, Дафна. Очевидно, что это вопрос очень важный. Я не подумал об этом, mon dieu![67]

    — Вы мне сообщили много интересного, — подытожила Гарриет. — Я вам весьма обязана. И буду обязана еще больше, если вы не станете упоминать о нашем разговоре, потому что тут газетные репортеры и так далее…

    — О! Послушайте, мадемуазель, не стоит думать, что раз мы куклы, которых покупают и продают, то у нас нет ни глаз, ни ушей. Тот джентльмен, что прибыл утром, — думаете, мы не знаем, кто это? Этот лорд Питер, он такой знаменитый, разве он стал бы сюда приезжать из-за пустяка, hein?[68]И не просто так он беседует с вами и задает вопросы. Он не стал бы интересоваться танцором-иностранцем, который сгоряча перерезал себе горло. Нет. Но мы также умеем держать язык за зубами. Ma foi[69], если б не умели, мы бы давно потеряли работу, понимаете. Мы рассказываем все, что знаем, а леди, которая пишет romans-policiers[70], и лорд, который признанный connaisseur[71] загадок, ведут расследование. Но мы ничего не скажем. Это наша работа — ничего не говорить. Само собой разумеется.

    — Верно, — подтвердила Хлоя. — Мы не выдадим. Да если и расскажем, ничего не будет. Полицейские нас спрашивали, конечно, но они ни единому слову не верят. Да они думают, что все из-за Лейлы Гарленд, точно говорю. Полиция всегда считает: если что-то случилось с парнем — значит, все дело в девушке.

    — Но это, — добавил Антуан, — комплимент.


    Глава VIII
    Свидетельствует второй цирюльник

    Гони-ка вон

    Бахвала жалкого в его дрянной притон.

    «Письмо из Геттингена»[72]
    Суббота, 20 июня, воскресенье, 21 июня

    Находясь в отличном настроении благодаря плотному завтраку и хорошей погоде, Уимзи мирно прогуливался по стриженому газону стэмфордской гостиницы «Георг». Время от времени он останавливался — то вдохнуть запах алой розы, то полюбоваться огромной старой глицинией, раскинувшей кружевные усики по серой каменной стене. Он решил встретиться с полковником Белфриджем в одиннадцать часов. К тому времени они оба успеют переварить завтрак и будут готовы к капельке чего-нибудь раскрепощающего. Уимзи грела мысль, что он нащупал отличную, трудную, сочную задачу, которую можно решать в приятных условиях. Он закурил добрую трубку. Жизнь казалась прекрасной.


    В десять минут двенадцатого жизнь казалась чуть менее прекрасной. Полковник Белфридж выглядел так, будто его нарисовал Генри Бейтмен[73] в минуту особенно буйного вдохновения, и был в ярости. Ему представлялось, что идти и допрашивать чьего-то цирюльника, грррр, о чьих-то личных вещах недостойно джентльмена. Его возмутил намек на то, что кто-то может быть замешан, грррр, в смерти треклятого даго, рррр, на таком-растаком занюханном курорте вроде Уилверкомба. Уимзи должно быть стыдно, рррр-гав! лезть в дела полиции, черт побери, сэр! Если полиция ничего не смыслит в собственных чертовых делах, зачем мы платим налоги, скажите мне, сэр!

    Уимзи извинился за беспокойство, причиненное полковнику Белфриджу, и возразил, что джентльмену нужно иметь какое-то хобби.

    Полковник сообщил, что подходящие развлечения для джентльмена — это гольф или, гррр, разведение спаниелей.

    Уимзи объяснил, что немного работал в разведке во время войны и вроде как пристрастился к этому занятию.

    Полковник моментально проглотил наживку, вдоль и поперек изучил личное дело Уимзи, обнаружил, что у них немало общих военных воспоминаний, и вскоре уже вел своего гостя через садик по дорожке, обсаженной анютиными глазками, чтобы показать ему помет щенков.

    — Дорогой мой мальчик, — говорил полковник Белфридж, — я буду просто счастлив, если смогу чем-нибудь вам помочь. Вы ведь не торопитесь? Останьтесь на ланч, а после мы с вами все обсудим. МЭЙБЛ! — зычно проорал он.

    На заднем крыльце появилась немолодая женщина и торопливо засеменила по дорожке.

    — Джентльмен к ланчу! — проревел полковник. — И откупорьте бутылку четвертого года, да не пролейте, черт побери! А теперь скажите, — обратился он уже к Уимзи, — помните ли вы малого по фамилии Стоукс.

    Уимзи стоило большого труда отвлечь полковника от событий мировой войны и вернуть его к теме бритвы. Но как только внимание полковника было направлено в нужное русло, он оказался хорошим, надежным свидетелем.

    Он прекрасно помнит эту пару бритв. Намучился с ними, рррр-гав! Бритвы теперь уж не те, что во времена его молодости. И рядом не лежат, черт побери, сэр! Сталь не держит заточку. С этими треклятыми иностранцами да с массовым производством наша промышленность покатилась к чертям собачьим. Вот, помнит он, во время войны с бурами…

    Четверть часа спустя Уимзи вновь напомнил про бритвы.

    — Ах да. Да, грррр, бритвы. Конечно. — Полковник размашистым движением подкрутил пышные седые усы. — Так что же вы хотите о них узнать?

    — Они все еще у вас, сэр?

    — Нет, сэр, не у меня. Я от них избавился, сэр. Никуда не годились. Я так и сказал Эндикотту — мол, поразительно, что вы торгуете этакой дрянью. Раз в две недели приходилось их точить. Но с остальными та же история. Сейчас нипочем не достать приличного лезвия. И мы никуда от этого не денемся, сэр, никуда, пока у нас не будет сильного консервативного правительства. Именно сильного, сэр, которому хватит пороху защитить черную металлургию. Но разве они решатся? Нет, разрази меня, они слишком трясутся за жалкие голоса. Голоса этих вертихвосток![74] Куда толпе баб понять важность металлургии? Вот это мне скажите, ха, грррр!

    Уимзи спросил, что он сделал с бритвами.

    — Отдал садовнику. Достойный малый. Приходит сюда дважды в неделю. Женат, и дети есть. Инвалид войны, нога у него изувечена. За собаками ухаживает. Хороший малый. Звать Саммерс.

    — Когда это было, сэр?

    — Что? А, вы про то, когда я их ему отдал. Дайте-ка подумать. После того как Диана ощенилась, едва выжила тогда, я уж думал, помрет, бедная моя сука. Умерла два года назад. Убили ее — проклятый мотоциклист переехал. Лучшая моя сука. Я на него в суд подал, заставил заплатить. Чертов лихач. На всех ему плевать. А теперь еще отменили ограничение скорости…

    Уимзи напомнил, что они говорили о бритвах.

    По дальнейшем размышлении полковник сузил временные рамки до 1926 года. Ошибка исключена, ведь собака болела, и Саммерсу пришлось с ней возиться. Полковник тогда сделал ему денежный подарок и прибавил пару бритв, потому что себе только что купил новые. Из-за болезни матери удалось выходить только одного щенка из помета, и это был Стэмфорд-Ройял, который вырос в прекрасного пса. Сверившись с племенной книгой, полковник окончательно подтвердил дату.

    Поблагодарив его, Уимзи спросил, можно ли поговорить с Саммерсом.

    Пожалуйста. Сегодня его тут нет, но он живет в домике у моста. Уимзи может пойти туда и сослаться на полковника. Хочет ли он, чтобы полковник его проводил?

    Уимзи рассыпался в благодарностях, но умолял полковника не беспокоиться. (На самом деле он думал, что Саммерс будет более разговорчив в отсутствие Белфриджа.) Не без труда увернувшись от гостеприимства старого вояки, он укатил по живописным улочкам Стэмфорда в направлении моста.

    Расспрашивать Саммерса было одно удовольствие: он отвечал вдумчиво, быстро и точно. Со стороны полковника Белфриджа было очень любезно подарить ему бритвы. Сам он предпочитает безопасный инструмент, так что ему они были ни к чему, но, конечно, полковнику он этого не сказал, чтобы не обижать старика. Отдал их мужу своей сестры, который держит парикмахерскую в Сигемптоне.

    Сигемптон! Да это меньше пятидесяти миль от Уилверкомба! Неужели Уимзи попал в яблочко с первого выстрела? Уже собравшись уходить, он решил спросить, не было ли на бритвах особых отметин, по которым их можно опознать.

    Да, были. Одну из них случайно уронили на каменный пол, и по слоновой кости пошла маленькая, совсем крошечная трещина. Заметная, только если приглядываться. Другая бритва была, насколько известно Саммерсу, совершенно целая.

    Уимзи поблагодарил собеседника и достойно вознаградил его за потраченное время. Затем вернулся к машине и взял курс на юг. Он всегда считал Стэмфорд красивым городом, но теперь, глядя на каменные дома с эркерами, купающиеся в мягком послеполуденном свете, решил, что это прекраснейший бриллиант в английской короне.


    Он переночевал в Сигемптоне, а воскресным утром отправился на поиски Саммерсова зятя. Его фамилия была Фортун, что сулило удачу. У него была крошечная парикмахерская возле доков. Мистер Фортун жил над своим заведением и с радостью рассказал Уимзи о бритвах.

    Он получил их в 1927-м. Хорошие бритвы, хотя обращались с ними ужасно, и лезвия были порядком сточены. Одна до сих пор у него и прекрасно служит. Не хочет ли его светлость на нее взглянуть? Вот она.

    С бьющимся сердцем Уимзи вертел бритву в руках. Это была точная копия той, что Гарриет нашла на берегу. Он тщательно ее осмотрел, но трещины в кости не обнаружил. Следующий вопрос он едва решился задать, опасаясь разочароваться:

    — Но что произошло с ее близнецом?

    — Ту я, к сожалению, не могу вам показать, милорд. Если б я знал, что она вам потребуется, ни за что б с ней не расстался. Ту бритву я продал, милорд, всего пару-тройку недель назад, одному из этих побродяг, что приходят искать работу. Работы для него не было, да если б и была, сказать честно, милорд, он бы ее не получил. Вы удивитесь, сколько сюда приходит наниматься людей, из которых парикмахер, как из моего кота. Просто ищут, где бы перехватить, да и все. Мы им обычно поручаем править бритвы и смотрим, каковы они в деле. И девять из десяти, милорд, так их терзают, что сразу видно: они в жизни ни одной бритвы не наточили. Этот был такой же, и я велел ему убираться. Тогда он попросил продать ему подержанную бритву, и я продал ему одну, чтоб отделаться. Он заплатил, пошел прочь, и больше я его не видел.

    — Какой он был из себя?

    — Да такой, на крысу смахивал. Волосы рыжеватые. Манеры больно уж гладкие. Пониже, чем ваша светлость, и если я все верно помню, он был немножко… не то чтобы калека, но, я бы сказал, скрюченный. Словно одно плечо чуть-чуть выше другого. Не очень заметно, но такое создавалось впечатление. Нет, он не хромал, ничего такого. Казался очень подвижным и в движениях проворным. Глаза тусклые, ресницы бесцветные — страшен как черт, извиняюсь. Руки очень ухоженные — на это я обратил внимание, конечно, ведь если человек хочет наняться в такое заведение, на руки смотрят в первую очередь. Если, например, ногти грязные или обкусанные, он и на минуту не задержится. Так, дайте подумать. Ах да — говорил складно. Говорил как джентльмен, очень чисто и спокойно. Такие вещи тоже замечаешь, хоть в здешних местах это не особенно важно. Наши клиенты — народ грубоватый. Но раз уж привык, то все равно замечаешь, понимаете. Кроме того, можно представить, в заведении какого сорта человек работал раньше.

    — Он что-нибудь говорил о прежнем месте работы?

    — Этого я не помню. Мне показалось, что он уже порядочное время болтался без работы и не торопился выкладывать подноготную. Сказал, что у него было собственное дело. Так многие говорят — хотят, чтобы им поверили, будто у них парикмахерская на Бонд-стрит, а разорились они из-за череды несчастных случайностей. Да вы наверняка знаете, что это за люди, милорд. Но того я пристально не разглядывал, он мне сразу не понравился.

    — Он, наверное, назвал свое имя?

    — Да уж должен был, но, хоть убей, не помню. Генри! Как назвался тот рыжий проныра, который недавно приходил? Тот, что купил у меня бритву?

    Юноша с хохолком, как у попугая, который, судя по всему, снимал комнату у своего работодателя, перестал притворяться, что читает воскресную газету.

    — Ну, я тоже не помню, мистер Фортун. Какая-то короткая фамилия. Может, Дик? По-моему, Дик.

    — Нет, не Дик. — Мистера Фортуна внезапно озарило. — Шик была его фамилия. Не помнишь разве, как я сказал, что он не очень-то ей соответствовал, когда дело дошло до правки бритв?

    — Точно, — подтвердил Генри. — Конечно Шик. А что с ним? Влип в неприятности?

    — Очень может быть, — ответил Уимзи.

    — И за ним пришла полиция! — радостно догадался Генри.

    — Ну Генри, — осадил его мистер Фортун. — Разве его светлость похож на полицейского? Ты меня поражаешь. Так ты никогда не пробьешься в нашем ремесле.

    Генри покраснел.

    — Я не из полиции, — сказал Уимзи, — однако не удивлюсь, если полиция в ближайшее время захочет повидать мистера Шика. Но вы им обо мне не рассказывайте. А если снова встретите Шика, тотчас дайте мне знать. Я сейчас остановился в Уилверкомбе, в отеле «Бельвю», но если меня там не окажется, со мной всегда можно связаться вот по этому адресу.

    Он протянул визитную карточку, поблагодарил мистера Фортуна и Генри и удалился, торжествуя.

    Он значительно продвинулся в своем расследовании. Конечно же не могло быть двух белых бритв Эндикотта с одинаковыми следами плохого обращения и одинаковыми трещинами в кости. Конечно же он выследил ту самую, а если так…

    Что ж, если так — осталось найти мистера Шика. Бродячий парикмахер с рыжими волосами и кривым плечом — не иголка в стоге сена. Однако оставалась неприятная вероятность, что мистер Шик стал парикмахером только на один раз. В этом случае его почти наверняка зовут не Шик.

    Лорд Питер минутку подумал, потом вошел в телефонную будку и позвонил в полицию Уилверкомба. Ему ответил суперинтендант Глейшер. Он с интересом выслушал, что Уимзи узнал историю бритвы. Нет, лично он не заметил трещины в рукоятке, но если его светлость немного подождет… Алло! Это Уимзи? Да, его светлость совершенно прав. Трещина есть. Почти неразличимая, но она там есть. Конечно, это странное совпадение. Пожалуй, это стоит расследовать.

    Уимзи снова заговорил.

    Да, непременно. Полицию Сигемптона попросим выследить Шика. Несомненно, окажется, что Алексис взял бритву у него, но странно, что он ее не купил в Уилверкомбе, раз уж она понадобилась. Недели три назад, говорите? Отлично. Он посмотрит, что можно сделать. Он также выяснит, не был ли Алексис за это время в Сигемптоне или, наоборот, не был ли Шик в Уилверкомбе. Он премного обязан лорду Питеру за хлопоты, которые тот на себя взял, всем этим занявшись. Если его светлость думает вернуться в Уилверкомб, то здесь произошли события, которые могли бы его заинтересовать. Теперь совершенно ясно, что это самоубийство. Но все же в таких делах приходится действовать крайне осторожно. Нашли ли тело? Нет. На берег его не выбросило, а ветер все еще нагоняет волны, и возле Жерновов поиски вести нельзя.


    Глава IX
    Свидетельствует утюг

    Ответь, скажи теперь,
    Кольцо не жмет ли?
    «Трагедия невесты»
    Воскресенье, 21 июня

    Гарриет Вэйн и лорд Питер Уимзи сидели на берегу моря, глядя на Чертов утюг. Между ними стояла корзинка с провизией, пока еще не открытая. Уимзи чертил схемы на влажном песке. С моря дул свежий соленый ветер и трепал темные волосы Гарриет. Погода была хороша, но солнце проглядывало только изредка — по неспокойному небосводу катились облака, то и дело сталкиваясь друг с другом. Над Жерновами море пенилось яростными бурунами. Было около трех часов дня, самый пик отлива, но даже сейчас Утюг был открыт не полностью. Ревущие океанские волны накатывали на скалу и с тяжелым вздохом бились об ее подножие.

    — Нас интересует время смерти, — говорил лорд Питер. — Полиция точно установила, каким образом Алексис сюда попал, тут никаких сомнений вроде бы нет, слава богу. Поезд из Уилверкомба по четвергам останавливается на полустанке «Дарли» в 10.15 — люди едут на рынок в Хитбери. Алексис ехал этим поездом и вышел на полустанке. Думаю, это точно был он. Его черная борода и щегольской костюм бросались в глаза. Это можно считать доказанным. Его узнали по описанию проводник и еще три-четыре попутчика. К тому же квартирная хозяйка говорит, что он вышел из дому так, чтобы успеть на поезд, а еще его помнит кассир в Уилверкомбе. Причем, дорогая моя Гарриет, первый проданный в тот день обратный билет от того полустанка до Уилверкомба не был ни использован, ни сдан.

    — Обратный билет?

    — Обратный. И как вы, Шерлок, точно подметили, это камня на камне не оставляет от версии о самоубийстве. Я так и сказал суперинтенданту — и что же услышал в ответ? Что самоубийцы, тем паче самоубийцы-иностранцы — люди противоречивые и действия их необъяснимы.

    — Может, в жизни они и правда такие, — задумчиво заметила Гарриет. — В книге никто не стал бы покупать обратный билет, намереваясь покончить с собой, но настоящие люди другие. Он мог ошибиться или купить билет по привычке, а может быть, он тогда еще окончательно не решил свести счеты с жизнью.

    — Я-то думал, что главный осторожный хитрец на всем белом свете — мой друг старший инспектор Паркер, но вы его превзошли. Привычку можете вычеркнуть. Я отказываюсь верить, что наш нежный Алексис имел привычку ездить на полустанок затем, чтобы пройти четыре с половиной мили и взгрустнуть там, где плещет прибой. Что ж, пометим себе, что обратный билет «требует объяснения». Отлично. Дальше. На полустанке больше никто не сошел, хотя в поезд села изрядная толпа, так что мы не знаем, что случилось с Алексисом. Но если допустить, что он шел со средней скоростью три мили в час, то до Утюга он добрался, скажем, не позже 11.45.

    — Погодите минутку. А что с приливом? Когда в четверг был отлив?

    — В 13.15. Я про это узнавал. В 11.45 У подножия Утюга было футов пять глубины, но высота скалы десять футов, и она постепенно повышается от берега в сторону моря. В 11.45 или чуть позже наш приятель мог дойти до скалы, не замочив ног, и усесться сверху.

    — Хорошо. Мы знаем, что ног он не замочил, так что это прекрасно укладывается. Ну а дальше?

    — Что дальше? Перерезал он горло сам себе или кто-то оказал ему эту любезность? Когда именно он умер? Какая жалость, что мы потеряли труп. Даже если он вынырнет, по нему уже ничего не скажешь. Когда вы его нашли, он, конечно, еще не окоченел. И не остыл, говорите?

    — Если бы тогда на скале оказалась глыба льда, — отозвалась Гарриет, — она бы вскипела, и можно было бы яйца варить.

    — Прискорбно, прискорбно. Минутку. Кровь. Как она выглядела? Как плотные красные сгустки? Или сверху студенистая светлая сыворотка, а внизу — красное?

    Гарриет замотала головой:

    — Нет. Она была жидкой.

    — Какой она была?!

    — Жидкой. Когда я дотронулась до нее рукой, та стала мокрой.

    — Разрази меня гром! Секунду, секунду. Где была кровь? Все кругом было забрызгано, наверное.

    — Не совсем так. Под телом натекла большая лужа, как будто он наклонился и зарезался над чашей. Кровь скопилась в углублении в скале.

    — А, понятно. Это все объясняет. Видимо, в углублении после отлива осталась морская вода. То, что выглядело как кровь, на самом деле было смесью крови и воды. Я уж подумал…

    — Нет, послушайте! Она везде была совершенно жидкой. Из шеи вытекала. А когда я подняла его голову и сдвинула тело, потекла сильнее. Какая мерзость!

    — Но моя дорогая…

    — Да, и слушайте дальше! Когда я пыталась снять с него перчатку, она не была заскорузлой — она была мягкой и мокрой. Его руки были прямо под горлом.

    — Боже! Но…

    — То есть левая рука. Правая свисала с края скалы, добраться до нее можно было, только если опереться на тело, но мне что-то не захотелось. А надо было попробовать. Мне было интересно, почему он в перчатках.

    — Да-да, понимаю. Но теперь нам известно, что его руки были в порядке. Это уже не важно. Я про кровь — вы отдаете себе отчет, что если кровь была еще жидкой, то с момента смерти прошло несколько минут, не больше?

    — Ой. — Гарриет застыла в ужасе. — Какая же я дура! Я должна была догадаться. Еще радовалась, что у меня так хорошо с дедукцией! Он ведь не мог медленно истечь кровью?

    — Когда шея рассечена до позвонков? Дитя мое, возьмите себя в руки. Смотрите. Кровь свертывается очень быстро. На холоде быстрее, конечно. В обычных условиях она сворачивается почти моментально, как только попадает на воздух. Осмелюсь предположить, что на горячей поверхности скалы, которую вы так красочно описали, это могло занять больше времени. Но не больше нескольких минут. Самое долгое — десять.

    — Десять минут. Питер!!!

    — Да?

    — Звук, который меня разбудил. Я думала, это чайка. Они кричат совсем как люди. Но если это был…

    — Вполне возможно. Когда это было?

    — Ровно в два. Я посмотрела на часы. И до скалы я добиралась не больше десяти минут. Но… стойте!

    — Что?

    — Ваша версия с убийством. Это разбивает ее вдребезги. Если Алексиса убили в два часа, а я там была через десять минут, куда делся убийца?

    Уимзи подскочил, словно ужаленный.

    — Дьявол! Гарриет, дорогая, милая, прекрасная Гарриет, скажите, что вы перепутали! Мы не можем ошибаться насчет убийства. Я поставил на кон свою репутацию, уверяя инспектора Ампелти, что это не самоубийство. Мне придется уехать за границу. До конца жизни я не смогу смотреть людям в глаза. Уеду в джунгли охотиться на тигров, подхвачу тропическую лихорадку и при смерти буду бормотать «убийство, убийство» распухшими черными губами. Скажите, что кровь свернулась. Или скажите, что там были еще следы, а вы их не заметили. Или что поблизости была лодка. Скажите что-нибудь.

    — Лодка там была, но не поблизости, потому что на ней не услышали, как я кричала.

    — Слава богу, лодка была! Еще есть надежда упокоить мои кости в старой Англии. Что значит «не услышали, как я кричала»? Если в лодке был убийца, то он, естественно, не вернулся бы, хоть его пряником заманивай. Не пугайте меня так. Нервы мои уж не те, что раньше.

    — Я в лодках не очень разбираюсь, но мне показалось, что она была далеко. А ветер, кстати, дул с моря.

    — Не важно. Если дул хороший прямой ветер и судно могло идти круто к ветру, за десять минут оно далеко ушло. Что это была за лодка?

    Тут Гарриет не хватило знаний. Она решила, что лодка рыбацкая, не потому, что могла отличить рыбацкую лодку от пятиметровой яхты, а потому, что все, попав на море, считают любое увиденное судно рыбацким, пока им не укажут на ошибку.

    Ей показалось, что на лодке был треугольный парус. Или паруса — она не помнила точно. Она могла уверенно сказать, что это не была, к примеру, четырехмачтовая шхуна с полным парусным вооружением. Остальные парусные суда были для нее на одно лицо, как и для большинства горожан, а тем более для молодых писательниц.

    — Ничего страшного, — сказал Уимзи. — Мы ее все равно отыщем. Все суда, слава богу, где-нибудь да пристают к берегу. И все они хорошо знакомы жителям побережья. Я только хотел узнать, большая ли осадка была у этого судна. Если оно не могло подойти прямо к скале, тому, кто в нем был, пришлось бы добираться туда на веслах или вплавь. Это бы его здорово задержало. И нужен был кто-то еще, чтобы тем временем удерживать лодку на месте, если только он не убрал паруса и так далее. Парусное судно просто так не остановишь и не выйдешь из него, это не автомобиль, всегда готовый завестись и поехать. На воде все сложнее. Но это не так важно. Почему бы убийце не иметь сообщника? Такое нередко случалось и раньше. Допустим лучше, что в небольшой лодке с очень малой осадкой было два человека или даже больше. Тогда они могли подвести ее к берегу, потом один из них остался приводить ее к ветру, а другой в одиночку пошел вброд или на веслах, совершил убийство, вернулся, и они скрылись, не теряя ни минуты. Ведь, понимаете, они должны были совершить убийство, вернуться в лодку и уплыть туда, где вы их увидели, всего за десять минут, что прошли между криком, который вы услышали, и вашим появлением. Значит, вытаскивать лодку на берег, привязывать ее, сталкивать обратно в воду, ставить парус и так далее времени не было. Так что я за сообщника.

    — Но как же Жернова? — нерешительно спросила Гарриет. — Я думала, что в этом месте опасно подходить близко к берегу.

    — Тьфу ты! Да, это верно. Ну, значит, это были искусные мореходы. Но тогда убийце пришлось дольше грести или плыть, смотря что он там делал. Вот черт! Жалко, что мы не можем дать им больше времени.

    — А вам не кажется, — начала Гарриет, которой пришла в голову очень неприятная мысль, — вам не кажется, что убийца мог быть там, поблизости, все это время? Плавал под водой, например?

    — Ему пришлось бы всплывать, чтобы глотнуть воздуха.

    — Я вполне могла его не заметить. Я почти не смотрела на море. Допустим, он услышал, что я иду, спрятался под скалой и сидел там, пока я не пошла искать бритву. Тогда он мог нырнуть и отплыть подальше, пока я была к нему спиной. Не знаю, возможно ли это. Надеюсь, что нет, — очень противно думать, что он все время был там и за мной наблюдал.

    — Мысль неприятная, — согласился Уимзи. — Но я все же надеюсь, что он там был. Воображаю, какого страху он натерпелся, глядя, как вы скачете вокруг, фотографируете и собираете улики. Интересно, нет ли в Утюге какой расселины, где он мог прятаться. Проклятая скала! Что она, не может выйти и показаться по-человечески? Нет, я пойду сам посмотрю. Обратите ваш скромный взор на море, пока я натягиваю купальный костюм. Я спущусь и изучу ее.

    Гарриет, с ее живым темпераментом, такой программой не удовлетворилась. Она переместила не только взор, но и всю свою персону целиком за большой камень, кстати оказавшийся неподалеку, и вышла оттуда уже в купальном костюме, успев догнать Уимзи на пути к Утюгу.

    «А без одежды он выглядит лучше, чем я думала, — откровенно призналась она себе. — Плечи шире, чем кажутся, и, хвала небесам, у него есть икры». Уимзи весьма гордился своей фигурой и вряд ли был бы польщен, узнав, что вызвал столь умеренный восторг, но, к счастью, в тот момент он совершенно о себе не думал. Осторожно войдя в воду возле Утюга, опасаясь выбоин и камней, которые могли подстерегать его на незнакомом дне, он проплыл пару ярдов, чтобы подбодрить себя. Затем высунул голову и сообщил, что вода зверски холодная и пусть Гарриет скорее в нее заходит.

    Гарриет зашла и признала, что вода холодная, а ветер и вовсе ледяной. Придя к согласию по этому пункту, они вернулись к Утюгу и стали медленно его огибать. Вскоре Уимзи, исследовавший подводную часть скалы со стороны Уилверкомба, вынырнул, подняв тучу брызг, и спросил у Гарриет, где она выудила бритву — с этой стороны от скалы или с другой.

    — С другой. Это было так: я стояла на скале рядом с трупом, вот так, — она выбралась наверх, дошла до вершины скалы и встала там, дрожа на ветру. — И оглянулась по сторонам, вот так.

    — Вы, случайно, не смотрели вот сюда? — спросил ее Уимзи. Из воды торчала только его гладкая, как у тюленя, голова.

    — Нет, кажется, не смотрела. Потом, повозившись немного с трупом, я спустилась вот здесь. Села на что-то где-то тут, сняла туфли и чулки и подоткнула подол. Затем обошла скалу с этой стороны и обшарила дно под скалой. Тут было около восемнадцати дюймов глубины. А теперь футов пять, наверно.

    — А вы меня… — начал Уимзи, но внезапно накатившая волна не дала ему договорить.

    Гарриет рассмеялась.

    — Вы меня видите? — продолжил он, отфыркиваясь.

    — Нет. Но я вас слышала. Это было очень смешно.

    — Усмирите чувство юмора. Вы меня не видите.

    — Нет. Тут выступ скалы. А где вы, кстати?

    — Стою в симпатичной маленькой нише, как святой над входом в собор. Она размером не больше гроба. В высоту футов шесть, с хорошеньким козырьком, а места как раз хватает, чтобы втиснуться боком довольно плотно, если ты, конечно, не безвкусно огромный, как говорил Леопард[75]. Спускайтесь и сами попробуйте.

    — Какое уютное местечко, — сказала Гарриет, когда слезла вниз и встала в нишу вместо Уимзи. — Совершенно закрыто со всех сторон, кроме моря. Даже в отлив тебя ниоткуда не видно, разве что кто-то сюда дойдет и встанет прямо напротив расселины. Но я этого не сделала. Какой кошмар! Этот человек наверняка был тут все время.

    — Да, это правдоподобнее, чем идея с лодкой.

    — Шик! — воскликнула Гарриет.

    — Рад, что вы меня одобряете.

    — Я не это имела в виду, и вообще это была моя мысль. Я про Шика, человека, купившего бритву. Разве парикмахер не сказал, что он был маленького роста? По крайней мере, ниже вас?

    — Сказал. Очко в вашу пользу. Жаль, что Шика пока не нашли. Интересно… Ого! Я кое-что нашел!

    — Что?

    — Кольцо, похожее на те, к которым привязывают лодки. Вбито прямо в скалу. Оно под водой, я его плохо вижу, но оно футах в пяти от дна, на ощупь гладкое и новое, не ржавое. Интересно, это подкрепляет нашу лодочную теорию?

    — Ну… — Гарриет оглядела пустынный берег и море. — Совершенно непонятно, зачем кому-то здесь постоянно швартоваться.

    — Незачем. Тогда убийца, если он был…

    — Мы же уже решили, что он был, разве нет?

    — Да. Он мог вбить это кольцо для собственных надобностей. Либо он к нему привязывал лодку, либо…

    — Либо не привязывал.

    — Я собирался сказать «использовал как-то еще», но черт меня побери, если я знаю как.

    — Это ужасно ценное наблюдение. Послушайте, я замерзла. Давайте немного поплаваем, а потом оденемся и все обсудим.

    Точно неизвестно, что именно стимулировало ее мыслительную деятельность — плавание или последовавший за ним согревающий бег по песку, — но когда они вновь сели по обе стороны от корзинки с ланчем, Гарриет фонтанировала идеями.

    — Смотрите! Допустим, вы убийца и видите постороннюю женщину, которая возится с трупом, а потом отправляется за помощью. Что вы бы сделали?

    — Сделал бы ноги в противоположном направлении.

    — Точно? Я подумала… А вам не захотелось бы проследить за ней? Или даже, возможно, от нее избавиться? Понимаете, Шику — будем пока так его называть — было проще простого прикончить меня на месте.

    — Но зачем ему? Конечно нет! Он пытался представить все так, чтобы убийство выглядело как самоубийство. На самом-то деле вы для него — очень ценный свидетель. Вы видели труп и сможете доказать, что труп действительно был, если он куда-то денется. И вы сможете доказать, что там было орудие, а это подтверждает версию самоубийства. Вы свидетель, что там не было следов, — еще один довод в пользу самоубийства. Нет, дитя мое, убийца берег бы вас, как зеницу ока.

    — Вы правы. Разумеется, при условии, что он хотел, чтобы труп нашли. Конечно, у него могла быть масса причин этого хотеть. Например, если ему завещано наследство, то факт смерти надо доказать.

    — Не думаю, чтобы дружище Алексис оставил большое наследство. Даже уверен в обратном. Есть и другие причины хотеть, чтобы мир узнал о его смерти.

    — То есть вы думаете, что убийца дождался, пока я уйду, а потом просто зашагал домой в Лесстон-Хоу? В другую сторону он пойти не мог, если только не держался нарочно позади меня. Или вы думаете, что он так и сделал? Он мог пойти за мной, чтобы узнать, что я собираюсь предпринять.

    — Мог. Не исключено, что и пошел. Тем более что вы не могли его видеть, раз свернули с главной дороги и направились к ферме.

    — Допустим, он не заметил, что я свернула, пошел дальше и оказался впереди меня на дороге в Уилверкомб. Можно ли, к примеру, установить, был ли он на переезде у полустанка? Нет, нет, слушайте! А если он прошел по главной дороге, а потом повернул назад, притворившись, будто идет из Уилверкомба?

    — Тогда вы бы его встретили.

    — А что, если встретила?

    — Но… о господи, да! Мистер Как-его-там из Лондона! Ей-богу!

    — Перкинс. Да. Не знаю, может ли человек по правде быть таким глупым, как этот Перкинс? К тому же он был похож на крысу, маленького роста, и волосы рыжеватые.

    — Но вы сказали, он был близорук и носил очки. Фортун не говорил, что у Шика были очки.

    — Возможно, это была маскировка. Стекла могли быть простыми. Я не ставила опытов в духе доктора Торндайка, чтоб посмотреть, как отражается в них пламя свечи — вверх ногами или наоборот. А еще я считаю ужасно странным, что, когда мы дошли до деревенской лавки, мистер Перкинс внезапно испарился. До того вполне охотно меня сопровождал, а стоило нам добраться до цивилизации — взял и пропал. Это подозрительно. Если это был Шик, то он, наверное, околачивался вокруг, чтобы услышать, что именно я скажу полиции, и скрылся до начала расследования. Господи боже! Только представить, что я полторы мили отшагала под ручку с убийцей!

    — Пикантно, — сказал Уимзи. — Даже очень! Надо как следует заняться Перкинсом. Неужели это настоящее имя? Слишком уж подходящее. Вы знаете, куда он пошел?

    — Нет.

    — Нанял машину в деревне и поехал на вокзал в Уилверкомб. Предполагается, что уехал куда-то поездом, но в тот день там было полно всяких путешественников и походников, и дальше его пока что не выследили. Придется им попытаться еще раз. Все это начинает выглядеть слишком стройно. Давайте посмотрим. Сначала Алексис прибывает на полустанок в 10.15 и добирается до Утюга — пешком или как-то еще. Кстати, зачем?

    — Вероятно, у него была назначена встреча с Перкинсом. Алексис был не из тех, кто отправится в долгую прогулку ради пьянящего удовольствия посидеть на скале.

    — Истинно так, о королева. Живите вечно. Встреча с Перкинсом была назначена на два часа.

    — Несомненно, раньше. Зачем бы ему приезжать поездом в 10.15?

    — Это как раз понятно. Утром здесь останавливается только этот поезд.

    — А тогда почему он не поехал на машине?

    — И впрямь, почему? Наверное, потому, что своей машины у него не было, а он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, куда он едет.

    — А почему тогда не взял машину напрокат и не поехал сам?

    — Не умел водить. Или в Уилверкомбе у него плохая репутация. Или… э, нет.

    — Что?

    — Я хотел сказать «или он не собирался возвращаться», но это не годится из-за обратного билета. Если только он не взял его по рассеянности, он намеревался вернуться. Или, возможно, он не был уверен. Может быть, обратный билет он взял на всякий случай, речь-то всего о нескольких пенсах. Но он, разумеется, не мог взять машину и просто бросить ее там.

    — Н-нет. То есть вообще-то мог, если не особенно пекся о чужой собственности. Но есть и другая причина. Ему пришлось бы оставить машину на утесах, где ее могли увидеть. Может, он не хотел, чтобы люди видели, что возле Утюга кто-то есть.

    — Не пойдет. Два человека, беседующих на Утюге, даже без машины бросались бы в глаза.

    — Да, но сверху не видно, что это за люди, а машину можно всегда проверить по номерам.

    — Факт. И все равно это объяснение кажется довольно хлипким. Но пусть будет. По какой-то причине Алексис подумал, что привлечет меньше внимания, поехав поездом. Тогда он, видимо, пошел пешком по дороге — он не хотел расспросов и не стал бы ловить попутную машину.

    — Конечно. Но только с какой стати он решил встречаться с кем-то на таком открытом месте?

    — Вы думаете, им надо было шептаться за скалами или в тени деревьев, в заброшенном сарае, в меловом карьере?

    — По-моему, это более логично.

    — Нет. Если вы не хотите, чтобы вас подслушали. Когда вам понадобится обсудить секреты, держитесь подальше от разбитого молнией дуба, живой изгороди и старой беседки во французском парке. Во все эти места легко прокрасться незамеченным, спрятаться и подслушивать в свое удовольствие. Секретничайте в чистом поле, посреди озера — или на скале вроде Утюга, откуда за версту увидите всякого, кто захочет к вам подкрасться. Помните, в одной из ваших книг…

    — Бог с ними, с моими книгами! Я понимаю, о чем вы. Ладно. В какой-то момент Шик прибывает на встречу. Как? И когда?

    — Пешком по краю моря, а откуда — да откуда хотите. Что до времени, то могу только предположить, что это произошло, пока вы, дитя мое, дремали над «Тристрамом Шенди». И думаю, что он пришел со стороны Уилверкомба, иначе бы увидел вас. Вряд ли он рискнул бы совершить убийство, точно зная, что в нескольких ярдах от него кто-то лежит.

    — Все равно с его стороны было крайне легкомысленно не осмотреть окрестные скалы.

    — Ваша правда, и все же он этого не сделал. Итак, он убивает Алексиса, и мы знаем, что это могло случиться только в два часа. Так что он должен был прийти к Утюгу между часом тридцатью и двумя или, может быть, между часом и двумя. Если вы закусывали и читали в укромном уголке, то, скорее всего, не увидели и не услышали, как он подходил. Он не мог прийти раньше часа, потому что в это время вы оглядели берег и точно помните, что с утесов не было видно ни единой души.

    — Совершенно верно.

    — Хорошо. Он совершает убийство. Старина Алексис при виде бритвы издает крик. И вы просыпаетесь. Вы не крикнули в ответ?

    — Нет.

    — Запели, быть может?

    — Нет.

    — Или забегали туда-сюда, оглашая воздух мелодичным девичьим смехом?

    — Нет. Я и правда через несколько минут пробежала туда-сюда, но не шумела.

    — Интересно, почему убийца не отправился домой сразу. Тогда бы вы его увидели. Дайте подумать. А, я забыл про документы! Ему нужны были документы!

    — Какие документы?

    — Ну, я не поручусь, что это были именно они. Возможно, это был бриллиант магараджи или что-нибудь еще. Конечно же ему нужна была какая-то вещь с трупа. Он склонился над своей жертвой и тут как раз услышал, как вы скачете по гальке. Над водой звуки разносятся далеко. Злодей в панике замирает, но шаги приближаются, и он поспешно спускается со скалы и прячется за ней.

    — Прямо в одежде?

    — Про это я забыл. Вид у него потом был бы слегка подмоченный, да? Нет. Без одежды. Он ее оставил там, откуда начал свой путь по воде. Возможно, на нем был купальный костюм. Тогда всякий, кому он попался бы на глаза, принял бы его за безобидного купальщика, бредущего себе в прибое.

    — А бритву он положил в карман означенного костюма?

    — Нет, он держал ее в руке. Или повесил на шею. Не задавайте глупых вопросов. Стоя в той маленькой нише, он дождался, пока вы уйдете, а потом поспешил обратно вдоль берега…

    — Только не в сторону Уилверкомба.

    — Чтоб его! Разумеется, вы бы его увидели. Если только он не жался к скалам. Наступал прилив, и следы на песке его уже не должны были волновать. Он вполне мог так сделать. Потом он поднялся по скалам там же, где раньше спустился, пошел по дороге на Уилверкомб, в какой-то момент повернул и на обратном пути повстречал вас. Как вам?

    — Очень убедительно.

    — Чем дальше, тем больше мне это нравится. Здорово, если окажется, что Шик — это Перкинс. Но, слушайте, у нас же не решен вопрос с кривобокостью и горбом. Что же, Перкинс был строен как ивовый прут?

    — Ни в коем случае. Но и сгорбленным я его не назвала бы. Скорее нескладным и сутулым. За спиной у него был рюкзак, а еще он прихрамывал — сказал, что натер ногу.

    — Так очень удобно скрывать кособокость. Когда хромаешь, всегда слегка горбишься на эту сторону. Шик-Перкинс — вот кто нам нужен. Надо поскорее направить полицию по его следу, только я страшно проголодался. Который час? Ба, уже четыре! Я быстро съезжу на машине, телефонирую Глейшеру и вернусь. Не вижу причин отказываться от пикника, будь тут хоть тысяча убийц.



    Глава X
    Свидетельствует инспектор полиции

    Вся жизнь моя зависит от скупца,

    Который в тайный час своим дукатам

    Коленопреклоненный служит мессу,

    Пред желтым дьяволом простершись ниц.

    «Трагедия невесты»[76]
    Понедельник, 22 июня

    — Что хотите говорите, милорд, и я готов признать, что суперинтендант в чем-то разделяет вашу точку зрения, но при всем при том это самоубийство, — сказал инспектор Ампелти. — Будь я азартным человеком, побился бы с вами об заклад. Выследить этого Шика будет невредно, потому что именно у него Алексис, как видно, взял бритву, если только ее происхождение определено правильно. Но по мне — никаких сомнений, что бедняга, уходя в четверг из дому, возвращаться не собирался. Только взглянуть на его комнату. Все подчистил, счета оплатил, бумаги сжег в камине — будто со всеми попрощался и ручкой помахал.

    — Он взял с собой ключ от комнаты? — спросил Уимзи.

    — Взял. Но это ничего не значит. Ключ всегда носят в кармане, он просто забыл его выложить. Но все остальное уничтожил подчистую. Просто удивительно. Даже конверта не оставил. Прямо-таки погребальный костер там устроил. Ни фотографии, ни строчки — ничего, что подсказало бы, кто он и откуда взялся. Ни соринки.

    — Не удастся ли что-нибудь найти в пепле?

    — Нет, ничего. Конечно же миссис Лефранк — это квартирная хозяйка — в четверг утром приказала вычистить камин, и, по ее словам, все прогорело до черных углей и пепла. Но уж этого добра было много. Я знаю, потому что она мне показала — в мусорном ящике. Будьте уверены, вы там и с микроскопом ничего бы не отыскали. Вы, наверное, знаете, милорд — эти ребята часто действуют небрежно, могут оставить недогоревшие куски, но наш малый все сделал как положено, уж не сомневайтесь. Должно быть, сперва разорвал все в мелкие клочки, развел большой огонь и сжег их, а потом кочергой растолок в порошок. «Хорошенькое дело!» — сказал я миссис Лефранк. Да уж, хорошенькое дело.

    — Есть подписанные книги?

    — Несколько романов с надписью «Поль Алексис» внутри, несколько неподписанных, пара книг на китайском в бумажных обложках.

    — На китайском?

    — А может, и на русском. Все одно буквы неправильные. Можете посмотреть их в любой момент, только вряд ли много поймете. Еще пара исторических книг, в основном о России. Без надписей.

    — А деньги?

    — Ни пенса.

    — У него был счет в банке?

    — Был небольшой счет в «Ллойдсе». Чуть больше трехсот фунтов. Но три недели назад он снял все деньги.

    — Да? Это еще зачем? Бритва столько не стоила.

    — Нет, но, как я уже сказал, он расплатился по долгам.

    — Триста фунтов долгов?

    — Этого я не говорил. Мы знаем только о двадцати с лишним фунтах. Но, может быть, он брал в долг в разных местах. А бумаги он все сжег, так что теперь трудно сказать. Мы, конечно, наведем справки. Но я не удивлюсь, если три сотни фунтов перекочевали к какой-нибудь девице. Эта Лейла Гарленд — вот уж прожженная дамочка. Она, я уверен, много могла бы порассказать, если б только захотела, но нынче мы и спросить-то ни у кого ничего не имеем права. Если отказываются отвечать, значит, нет, и все тут. Никак не заставишь.

    — Лейла Гарленд — это та девушка, с которой он встречался?

    — Точно, милорд, и, насколько я слышал, она дала мистеру Алексису от ворот поворот. Разбила ему сердце вдребезги — это она так говорит. Сейчас у нее новый кавалер, кажется, друг Алексиса, но побогаче его будет, насколько я могу судить. Итальяшка вроде бы. Играет главные партии в оркестре в Зимнем саду и небось славно этим зарабатывает. Такой, знаете, весь из себя, и туфли из змеиной кожи. Но ничего плохого о нем сказать не могу: откровенно все рассказал, и девушка тоже. Алексис их познакомил, а вскоре юной леди пришло в голову, что с этого-то можно стрясти больше, чем с Алексиса. Она говорит, что Алексис стал страшным скрягой и, похоже, не так уж по ней сох. Не исключено, у него все это время был на примете кто-то еще, туда и денежки утекали. Как бы там ни было, Лейла решает его бросить и уходит к этому второму, Луису да Сото. Разумеется, Алексис устроил сцену. Угрожал покончить с собой.

    — Он говорил, что перережет горло?

    — Нет, не говорил. Сказал, что отравится. Но какая разница? Сказал, что покончит с собой, и покончил, вот и все.

    — А вы не нашли у него какого-нибудь яда — снотворного или тому подобного?

    — Ничего! — победоносно сказал инспектор.

    — Но, инспектор, — вставила Гарриет, которая до сих пор слушала беседу, скромно храня молчание, — если вы думаете, что у Алексиса была на примете другая девушка, то зачем ему кончать самоубийством, когда Лейла Гарленд его бросила?

    — Понятия не имею, мисс. Может, другая его тоже бросила.

    — И остался он одинокий, покинутый, и все против него![77] — провозгласил Уимзи.

    — Да. А еще была эта вот миссис Уэлдон. Мы узнали про нее от других девушек. Согласитесь — перспективы женитьбы на ней вполне хватит, чтобы молодой парень перерезал себе горло.

    — Он мог сбежать, — предположила Гарриет.

    — А вдруг он влез к старушке в долги, а та показала зубы и пригрозила ему судом? Как вам?

    — Возможно, триста фунтов… — начал Уимзи.

    — Нет, нет, нет! — возмутилась Гарриет. — И думать такого не смейте. Это полная нелепость. Бедняжка была без ума от него. Он из нее мог веревки вить. Отдала бы ему все, что бы он ни попросил. Кроме того, по ее словам, он отказывался брать у нее деньги.

    — А! Но допустим, мисс, он сделал ей ручкой. Она могла обезуметь от горя.

    — Тогда она бы себя убила, — твердо сказала Гарриет. — Бедняжка ни за что не причинила бы ему вреда. Подать на него в суд? Глупости.

    — Но, мисс, вы же знаете, что сказано в Библии: и в преисподней, прошу прощения, нет фурии страшнее, чем женщина, которую отвергли[78]. Со школьной скамьи помню и нахожу, что эта строка подходит к нашему делу как нельзя лучше. Если эта миссис Уэлдон…

    — Чепуха! — отрезала Гарриет. — Она бы никогда такого не сделала. Я знаю.

    — Ага-а! — Инспектор Ампелти дружески подмигнул Уимзи. — Если женщина заявляет, что эта их женская интуиция что-то подсказывает, то спорить бесполезно. Я что говорю — давайте допустим, только на минуточку, что миссис Уэлдон «такое» сделала.

    — Даже допускать не хочу, — упрямо повторила Гарриет.

    — Кажется, мы достигли знака «стоп», — заметил Уимзи. — Давайте, инспектор, пока на этом остановимся. Вы сможете тихонечко допустить это в баре. Чуть позже. Хотя я и сам не думаю, что так было. Теперь наша очередь что-нибудь допустить. Допустим, что в четверг рыбацкое судно попыталось подойти к Утюгу почти на самом отливе — оно бы смогло?

    — С легкостью, милорд. Бывают суда с осадкой не больше фута. Их чудесно можно завести в бухту, только держитесь подальше от Жерновов да не забудьте про течение!

    — Человеку, не знающему здешних мест, пришлось бы трудно.

    — Да, но только если это не хороший мореход, способный прочитать морскую карту. Несомненно, он мог подвести маленькую лодку на дюжину футов к Утюгу, если только ветер не усиливал течение в бухте, тогда его могло снести на скалы, если б он зазевался.

    — Понятно. Все это очень интересно. Видите ли, инспектор, мы допустили, что это убийство, и придумали два способа его совершения. Были бы счастливы услышать ваше мнение.

    Инспектор Ампелти снисходительно выслушал конкурирующие версии — Теорию о Человеке в Рыбацкой Лодке и Теорию о Человеке в Нише, — а затем сказал:

    — Что ж, мисс, отвечу только, что хотел бы почитать ваши книжки. Ловко вы подгоняете одно к другому. Но вот с лодкой этой как-то странно. Мы тут пытаемся о ней разузнать, потому что кто бы ни находился на борту, он точно что-то видел. Большинство рыбацких лодок были в море за Шелли-пойнтом, но я не все еще проверил, да к тому же, конечно, лодка могла быть пришлая — из Уилверкомба или Лесстон-Хоу. Мы этих любителей всегда просим держаться подальше от Жерновов, но разве они слушаются? Они такое вытворяют — можно подумать, задались целью непременно свернуть себе шею, срок — до вечера. Но я все же подозреваю, кто это был.

    — А те дома на берегу, куда я заходила просить помощи? — спросила Гарриет. — Они же не могли не видеть лодки? Думаю, что такие люди знают в лицо все окрестные суда.

    — В том-то и дело, — ответил инспектор. — Мы их спрашивали, и все как один словно ослепли и онемели. И поэтому я думаю, что знаю, чья это лодка. Но не волнуйтесь, мы найдем способ их разговорить. Эти Поллоки и Моггериджи — народ угрюмый, и добра от них не жди, как по мне. Другие рыбаки их не жалуют, а если они целую семью знать не хотят, обычно это неспроста.

    — Во всяком случае, мы, по-моему, смогли установить точное время смерти. Это должно помочь.

    — Да, — согласился инспектор Ампелти, — если то, что говорите вы с молодой леди, верно, тогда сомнений нет. Хотя я, при всем уважении, все же хотел бы послушать, что скажет врач. Но похоже, что вы правы. Большая жалость, мисс, что вы там уснули.

    И он укоризненно посмотрел на Гарриет.

    — Большая удача, что я там вообще оказалась, разве не так?

    Инспектор признал, что это правда, и затем продолжил:

    — Будем считать, что время смерти установлено. Того, что нам известно, хватает, чтобы прояснить ситуацию. По крайней мере, по всему видно, что это никакое не убийство, убийство вовсе исключено, как я говорил с самого начала. Но нам надо это доказать, так ведь?

    Совещание происходило в уютном коттедже на окраине городка, принадлежащем инспектору. Ампелти, поднявшись, извлек из буфета толстую стопку полицейских отчетов.

    — Видите, милорд, мы тут не прохлаждаемся, хотя на первый взгляд самоубийство выглядит правдоподобней всего. Мы обязаны учесть все возможности. И прочесали весь район, так сказать, с лупой.

    Изучив отчеты, Уимзи был вынужден признать похвальбу обоснованной. Полиции очень повезло. Недавно местные власти направили в Совет графства прошение о ремонте береговой дороги между Лесстон-Хоу и Уилверкомбом. Совет графства, сославшись на тяжелые времена и нехватку денег, учтиво ответил, что не считает транспортное сообщение по упомянутой дороге достаточным, чтобы оправдать запрошенные расходы. В результате этих переговоров Совет графства назначил (положив им небольшое жалованье) нескольких человек для сбора сведений о сообщении по упомянутой дороге. Один из этих наблюдателей в четверг, 18 июня, весь день стоял на перекрестке береговой дороги и главного шоссе между Лесстон-Хоу и Хитбери. На другом конце двенадцатимильного участка, интересовавшего сыщиков, был полустанок «Дарли». Как уже выяснила Гарриет, тамошние ворота всегда закрыты и открываются только по просьбе, чтобы пропустить проезжающий транспорт. По обе стороны от железнодорожных ворот есть калитки для пешеходов, но сквозь них даже велосипед не протащишь. Итак, стало очевидно: либо гипотетический убийца шел пешком, либо его должны были заметить на том или другом конце дороги, если только он не пришел с какой-нибудь фермы между ними. За четыре последних дня полиция тщательно изучила документы каждого, кто проехал по этому участку дороги. Все автомобили, мотоциклы, велосипеды, фургоны, грузовики, повозки и скот были тщательным образом учтены и проверены. Не обнаружилось ничего, что могло бы вызвать хоть какие-то подозрения. Оказалось, что дорогой пользовались только местные жители, хорошо известные полицейским, и каждый из них смог вспомнить, чем занимался в течение всего дня. Что вовсе не удивительно, ибо это были либо торговцы, объезжавшие установленный маршрут в установленный срок, либо фермеры, у которых были дела на своей земле или в соседних городках, причем и время их отъезда, и время их прибытия подтверждали свидетели. Единственными людьми, чье время появления нельзя было проверить, оставались те, кто перегонял скотину — коров или овец. Однако крайне маловероятно, чтобы эти поселяне свернули с пути, чтоб зарезать джентльмена бритвой Эндикотта. К тому же инспектор Ампелти был готов лично поручиться за каждого из них.

    — Поверьте мне на слово, милорд, — сказал он, — все, кого мы проверили, вне подозрений. Можете смело выкинуть их из головы. Осталась единственная возможность — если ваш убийца приплыл по морю или пришел пешком вдоль берега из Уилверкомба или Лесстон-Хоу, и, как говорит молодая леди, Уилверкомб более вероятен, потому что любой, прибывший от Лесстон-Хоу, увидел бы ее и отошел бы до времени, как сказано у Шекспира[79].

    — Очень хорошо, — сказал Уимзи. — Отлично. Примем это как данность. Убийца не пользовался никаким колесным транспортом ни на каком отрезке своего пути. Все равно остается еще масса возможностей. Сразу сбросим со счетов Лесстон-Хоу, займемся только уилверкомбским направлением. Здесь есть по меньшей мере три варианта. Первый: убийца пришел по дороге от Уилверкомба или Дарли, спустился на пляж в каком-то месте, которое не видно от Утюга, и оттуда шел уже по берегу. Второй: он пришел из тех коттеджей, где живут рыбаки (вы, кажется, сказали, что их зовут Поллоки и Моггериджи). За этих людей вы не намерены лично ручаться, а, инспектор?

    — Нет, не намерен, только их там не было, — живо возразил Ампелти. — Моггеридж и двое его сыновей поехали что-то покупать в Уилверкомб, и их там видели. Старый Поллок был в море на своей лодке, Фредди Бейнс его видел, и с ним, вероятно, был его старший внук. Этих двоих мы собираемся допросить, поэтому я и сказал, что убийца мог прийти морем. Есть еще один Поллок, но это мальчик четырнадцати лет, его нельзя в таком заподозрить. Как и женщин с детьми.

    — Понятно. Что ж, третий вариант: убийца шел по кромке моря от самого Дарли или от Уилверкомба. Кстати, вы ведь говорили, что видели кого-то в палатке — там, возле полустанка «Дарли».

    — Да, мужчину, коренастого. Он говорил как… не совсем как крестьянин, скорее как деревенский джентльмен.

    — Если кто-нибудь шел той дорогой, он мог его увидеть.

    — Увидеть-то мог, — ответил инспектор, — но, к сожалению, именно до этого джентльмена мы не добрались, хоть и искали его. Он собрался и уехал рано утром в пятницу, сложив пожитки в «моргай». Стоял с палаткой в конце Хинкс-лейн со вторника. Назвался Мартином.

    — Вот как? И исчез сразу после преступления. Не кажется ли это вам слегка подозрительным?

    — Ничуть! — В голосе инспектора слышалось ликование. — В час дня он обедал в «Трех перьях» в Дарли и ушел не раньше половины второго. Расскажите, как можно пройти четыре с половиной мили за полчаса, и я выпишу ордер на арест мистера Мартина.

    — Ваша взяла, инспектор. Ну все ж посмотрим. Убийство в два часа — и четыре с половиной мили. Значит, убийца мог пройти Дарли самое позднее в 12.50. Это если допустить, что он делал четыре мили в час. Но ведь ему пришлось по меньшей мере часть пути пройти по песку — значит, это слишком смелая оценка. С другой стороны, вряд ли он проходил в час меньше трех миль. Тогда самое раннее время — это 12.30, если только он не беседовал с Алексисом перед тем, как его зарезать.

    — То-то и оно, милорд. Все это так туманно. В любом случае от мистера Мартина нам пользы никакой, поскольку утро четверга он провел в Уилверкомбе — во всяком случае, он так сказал хозяину «Перьев».

    — Какая жалость! Он мог бы стать ценным свидетелем. Полагаю, вы все же продолжите его искать, хоть пользы от него и правда, кажется, никакой. Запомнил ли кто-нибудь номера его «моргана»?

    — Да, машина принадлежит лондонскому гаражу, где сдают автомобили в прокат. Мистер Мартин появился там в прошлый четверг, внес задаток наличными, а в воскресенье вечером вернул машину. Сказал, что прервал аренду и постоянного адреса у него нет, но сослался на банкира в Кембридже. Его водительские права выписаны на имя Мартина, тут все чисто. Со страховкой никаких вопросов не возникло, потому что полис этого гаража покрывает все машины независимо от того, кто за рулем.

    — А на правах разве не было адреса?

    — Был — того дома, который он прежде снимал, так что они его не записали.

    — А владельцы гаража часто просят клиентов предъявить водительские права?

    — Не слыхал о таком. Видимо, этот тип показал им права сам, никто его не просил.

    — Любопытно. Можно подумать, что он всеми силами старался предупредить любые вопросы. А что там с банком?

    — Все в порядке. Мистер Хэвиленд Мартин уже пять лет как их вкладчик. Представил рекомендацию другого клиента. Никаких нарушений.

    — Полагаю, они не назвали ни имени его поручителя, ни суммы вклада.

    — Да нет, банки не торопятся делиться информацией. Ведь на этого Мартина у нас нет абсолютно ничего.

    — Верно. И все-таки я бы хотел с ним поболтать. Есть в нем что-то подозрительное, как сказал бы Шерлок Холмс. А вы что скажете, дражайший Роберт Темплтон?

    — Я скажу, — с готовностью ответила Гарриет, — что если бы я придумывала, как убийце добраться до условленного места и вновь покинуть его со всеми вещами, оставив только те следы, которых совсем нельзя избежать, я бы заставила его действовать так, как действовал мистер Мартин. Он бы открыл счет в банке на вымышленное имя, владельцу гаража сообщил бы только адрес банка, нанял машину, заплатив наличными, а после всего, наверное, закрыл бы счет.

    — Как скажете. Все же остается досадный факт, что мистер Мартин, очевидно, не совершал убийства, если только часы в «Трех перьях» идут точно. Я считаю, что здесь показано небольшое дальнейшее расследование. Пять лет — это долговато для подготовки преступления. Может, стоило бы последить за тем банком, только не шумите там, а то спугнете птичку.

    — Так-то оно так, милорд. И все же позвольте заметить, что я делал бы все это с большей охотой, будь у меня хоть какое-то доказательство, что здесь действительно убийство. Согласитесь, сейчас оно все хлипковато.

    — Вы правы, но на убийство указывает множество мелочей. По отдельности они не важны, но вместе выглядят странно. Тут и бритва, и перчатки, и обратный билет, и прекрасное настроение, в котором Алексис пребывал накануне смерти. А теперь еще и странная история про таинственного джентльмена, который прибыл в Дарли как раз к убийству и занял место в первом ряду, а затем убрался, позаботившись скрыть имя и адрес.

    Инспектор Ампелти не успел ответить, так как зазвонил телефон. Он послушал загадочное квохтанье, ответил: «Немедленно выезжаю», — и повесил трубку.

    — Кажется, обнаружилось еще кое-что странное. Вы простите меня, если я убегу? Меня ждут в участке.


    Глава XI
    Свидетельствует рыбак

    Есть один,
    Покрытый жесткой шерстью до макушки
    И с красными прожилками в глазах
    Под черными кустистыми бровями;
    Из жадного оскаленного зева
    Торчат клыки кривые; лоб покат,
    Свиной щетиной плечи заросли,
    На бурых пальцах россыпь бородавок,
    И ногти крючковаты. Это он.
    Фрагмент[80]
    Понедельник, 22 июня

    Уимзи не пришлось долго ждать последних новостей. Он вернулся в «Бельвю» к ланчу и спокойно угощался аперитивом в баре, как вдруг кто-то сильно хлопнул его по плечу.

    — О господи, инспектор! Как я перепугался! Хорошо, хорошо, поймали с поличным. Что на этот раз?

    — Просто зашел рассказать новость, милорд. Подумал, что вы захотите ее услышать. Заставляет задуматься, должен сказать.

    — Задуматься? Вид у вас очень взволнованный. Видимо, с вами этого давно не случалось. С непривычки тяжело. Выпьете?

    — Спасибо, милорд. Не откажусь. Теперь вот что — помните, у нашего юного друга был счет в банке на триста фунтов?

    — Еще бы.

    — Мы выяснили, — инспектор понизил голос до сиплого шепота, — что он с ними сделал.

    Уимзи изобразил нетерпение, но этого оказалось мало. Инспектор, очевидно, считал, что у него в руках лакомый кусок, и не собирался расставаться с ним без положенных театральных церемоний.

    — Ну же, инспектор. Что он с ними сделал?

    — Угадайте, милорд. Даю вам три попытки и спорю на что хотите, вы не угадаете. Даже за двадцать попыток!

    — Тогда я должен поберечь ваше время, оно дорого. Давайте. Имейте же совесть. Не держите меня в этой мучительной неизвестности. Что он с ними сделал?

    — Он пошел, — важно сказал инспектор, — и обратил их в золото.

    — Во ЧТО?

    — В три сотни золотых соверенов — вот во что. Триста кругленьких звонких золотых джимми о’гоблинов[81].

    Уимзи смотрел на него непонимающим взглядом.

    — Триста — о нет, инспектор, мое бренное тело не выдержит такого потрясения. Столько золота во всей Англии не сыскать. Да я не видел больше десяти золотых соверенов зараз с тех самых пор, как дрался плечом к плечу с дедушкой при Ватерлоо. Золото! Как он его достал? Как заполучил? В наши-то дни его в банках уж не выдают. Неужто ограбил Монетный двор?

    — Нет, не грабил. Честным образом обменял банкноты на золото. Но при всем при том история странная. Я вам расскажу, как все было и как мы об этом узнали. Может быть, вы помните, на прошлой неделе фотографию Алексиса напечатали в газетах?

    — Да, увеличенный фрагмент группового снимка с праздника в отеле на прошлое Рождество. Я его видел.

    — Правильно. Это единственное, что удалось найти, Алексис ничего не оставил. Так вот, вчера в участок залетел один чудаковатый старикашка: гладстоновский воротничок[82], бакенбарды, галстук-самовяз, нитяные перчатки, котелок с квадратным верхом и большущий зеленый зонт — все при нем. Сказал, что живет за Принсмурской дорогой. Вытаскивает он из кармана газету и тычет в фотографию. И трубит: «Вы, я слыхал, ищете сведения об этом несчастном юноше». — «Ищем, — говорит суперинтендант. — Вы, папаша, о нем что-то знаете?» — «О его смерти — совершенно ничего, — отвечает старичок, — но три недели назад я заключил с ним весьма любопытную сделку, а сейчас подумал, что вы, вероятно, захотите о ней узнать». — «Отлично, папаша, продолжайте». Он и продолжил, рассказал нам все по порядку. Произошло вроде бы вот что. Вы, может, помните — с месяц назад дело было, в газеты попало, — жила в Сигемптоне странная старушонка, совсем одинокая, если не считать сотни кошек. Мисс Энн Беннет, хотя не важно, как ее звали. Однажды случилось то, что обычно случается. Шторы опущены, из кухонной трубы дым не идет, молоко никто не забирает, кошки орут так, что сердце разрывается. Констебль проникает в дом через окно и находит мертвую старушку в постели. Дознание подтверждает «смерть от естественных причин», то есть «от старости и голода», а в довершение еще и от нелеченой пневмонии. Дом, конечно, набит деньгами, в том числе в матрас зашиты четыре сотни золотых соверенов. Так часто бывает.

    Уимзи кивнул.

    — Да. Ну так вот, обнаруживается ближайший родственник, которого старушка сто лет не видела, и кто же это, как не наш старикан из Принсмура, Абель Беннет. Находят завещание, по которому все достается ему, пусть только он присмотрит за бедными кисками. Будучи к тому же ее душеприказчиком, он приступает к обязанностям и вступает в наследство. Очень хорошо. Назавтра после дознания является наш юный друг Поль Алексис — старик правильно назвал его имя и опознал по фотографии. Путанно рассказывает старику Беннету, что ему зачем-то нужны золотые соверены. Будто бы хочет купить бриллиант у заморского раджи, который не признает банкнот, — такую вот чепуху.

    — Он это в книжке вычитал, думаю, — сказал Уимзи. — Где-то я что-то такое видел.

    — Очень похоже. Старик Беннет, который соображает получше своей сестры, сказку эту не проглотил, потому что, по его словам, юноша не выглядел как человек, покупающий бриллианты у раджей, но, в конце концов, хотеть золота — не преступление, а уж для чего оно — не его дело. Он немного поторговался, и Алексис предложил ему триста фунтов в банкнотах Английского банка и двадцать фунтов в придачу в обмен на триста золотых соверенов. Дедушка Абель был не прочь получить бакшиш в двадцать фунтов и согласился на сделку при условии, что банкноты проверят в Сигемптонском банке. Алексис с радостью согласился и тут же вытащил купюры. Короче говоря, они зашли в Сигемптонское отделение Лондонско-Вестминстерского банка, там сказали, что купюры в порядке, после чего Беннет отдал золото, а Алексис положил его в кожаный саквояж и унес. Вот, пожалуй, и все. Мы проверили даты в банке, и оказалось, что Алексис снял свои деньги для обмена на золото, как только прочел в газете заметку о смерти Энн Беннет. Но о том, зачем оно ему было нужно или что он с ним сделал, я знаю не больше, чем Человек-на-Луне[83].

    — Я давно понял, что в этом деле есть кое-какие странности, — заметил Уимзи, — но сейчас, осмелюсь признаться, поставлен в тупик. Зачем навьючивать на себя все это золото? Думаю, историю с бриллиантом раджи можно забыть. В бриллианте за триста фунтов нет ничего особенного, его можно купить на Бонд-стрит без всякого золота и не приплетая индийских владык.

    — Это точно. К тому же где вы найдете раджу, который не признает банкноты Английского банка? Эти ребята далеко не дикари, многие из них в Оксфорде учились.

    Уимзи благосклонно принял дань уважения своей альма-матер.

    — Единственное объяснение, которое мне приходит в голову, — сказал он, — состоит в том, что Алексис замыслил сбежать куда-то, где банкноты Английского банка не имеют хождения. Но где в наши дни отыскать такое место? В Средней Азии?

    — Могло быть и по-другому, милорд. Он так тщательно все сжег, уходя из дому, словно не хотел оставить ни малейшей зацепки, которая позволила бы его найти. А банкноте Английского банка не так-то легко затеряться. Все номера обязательно где-то всплывут, рано или поздно. Другие купюры[84] безопаснее, но за рубежом их, весьма вероятно, будет трудно обменять — стоит оказаться в стороне от больших дорог. Я считаю, что Алексис собирался удрать и взял с собой золото, потому что это единственная разновидность денег, которая везде в ходу и ничего про вас не расскажет. Скорее всего, на таможне его о золоте и не спросили бы. А если б спросили, то вряд ли стали бы обыскивать.

    — Верно. Думаю, вы правы, инспектор. Но, между прочим, вы понимаете, что это наголову разбивает версию самоубийства?

    — Похоже на то, милорд, — великодушно согласился инспектор. — Если только он не заплатил этим золотом кому-то внутри страны. Например, если его шантажировал кто-то, кто хотел сбежать. Тогда ему нужно было золото по тем же самым причинам, о которых мы говорили, и он, возможно, заставил Алексиса его доставать, чтобы самому в этом не участвовать. Алексис платит, а затем у него ум заходит за разум, и он режет себе горло.

    — Вы очень изобретательны, — сказал Уимзи, — но, полагаю, прав все же я. Хотя если это убийство, то оно продумано так умело, что и зацепиться, кажется, не за что. Вот только бритва. Послушайте, инспектор, я кое-что придумал насчет нее, если только вы разрешите это провернуть. Наша единственная надежда — вынудить убийцу, если он, конечно, есть, совершить ошибку, пытаясь нас обхитрить.



    Он отодвинул в сторону бокалы и зашептал инспектору на ухо.

    — В этом что-то есть, — ответил Ампелти. — Почему бы и не попробовать. Это может сразу решить дело, так или иначе. Лучше спросить суперинтенданта, но если он не будет возражать, я говорю — действуйте! Почему бы не заехать и прямо сейчас с ним не обсудить?


    По прибытии в полицейский участок Уимзи с инспектором обнаружили, что суперинтендант беседует с ворчливым стариком в рыбацком свитере и сапогах. Вид у того был страшно недовольный.

    — Что, нельзя уже взять собственную лодку и выйти на ней когда хочешь и куда хочешь? Море ведь для всех, нет разве?

    — Конечно, конечно, Поллок. Но если вы не делали ничего плохого, зачем так запираться? Вы же не отрицаете, что были там в это время? Фредди Бейнс клянется, что вас видел.

    — Бейнсы эти ваши — оторви и брось, — проворчал мистер Поллок. — Шныряют повсюду, пялятся, носы суют куда их не просят. Ихнее какое дело, где я был?

    — Все-таки вы это признаете. В котором часу вы дошли до Утюга?

    — Фредди Бейнса спросите. Он, итить, небось все знает.

    — Оставим. Во сколько, вы говорите, это было?

    — А не ваше дело. Тут пылиция, там пылиция — в этой чертовой стране свободы не добьесся. Есть у меня право или нет у меня права идти куда хочу? А ну отвечайте!

    — Послушайте, Поллок. Все, что нам нужно, — это кое-что узнать. Если вам нечего скрывать, почему не отвечаете на простой вопрос?

    — И что за вопрос? Ходил я в четверг к Утюгу или нет? Ходил. И что?

    — Вы шли от вашего дома, да?

    — А если и так — что, нельзя?

    — Можно, можно. Во сколько вы вышли в море?

    — Около часу. Может, раньше, а может, и позже. Еде-то между приливом и отливом.

    — А до Утюга дошли к двум.

    — Что, и это нельзя?

    — Вы видели кого-нибудь на берегу в это время?

    — Ну.

    — Что, видели?

    — Ну. Что у меня, глаз нету?

    — Есть. Возможно, у вас также найдутся вежливые слова. Где вы его видели?

    — На берегу, где Утюх, около двух.

    — Вы разглядели, кто это был?

    — Не разглядел. Так что не пойду в этот ваш треклятый суд и не буду присягать, будто разглядел все чирьи на роже, а вы, мистер суперинтендант, можете зарубить это на своем наглом носу.

    — А что вы видели?

    — Идиётку какую-то. Скакала по берегу, как полоумная. То побежит, то встанет, то песок ковыряет, то опять бегом пустится. Вот я что видал.

    — Расскажу это мисс Вэйн, — сказал Уимзи инспектору. — Это потрафит ее чувству юмора.

    — Так вы видели женщину, да? А что она после этого делала, видели?

    — Прибежала к Утюгу и давай там валять дурака.

    — На Утюге еще кто-то был?

    — Какой-то парень там лежал. По крайности, похоже было на то.

    — А потом что?

    — Она давай вопить и махать руками.

    — Ну?

    — Что ну? Я не обратил внимания. Никогда не обращаю внимания на баб.

    — Теперь скажите, Поллок, вы видели кого-нибудь еще на берегу в то утро?

    — Ни единой души.

    — Вы всегда шли в виду берега?

    — Да.

    — И не видели никого, кроме этой женщины и лежащего мужчины?

    — Я разве не сказал? Не видал никого.

    — А этот мужчина на Утюге? Когда вы его впервые увидели, он лежал?

    — Ага, лежал.

    — А когда вы его заметили?

    — Как он стал заметен, так я его сразу и заметил.

    — Когда это было?

    — Будто я все по минутам помню. Может, без четверти два, может, без десяти. Я записей для пылиции не вел. Своим делом занимался, и другим неплохо бы так поступать.

    — Каким делом?

    — Шел на чертовой лодке. Вот каким делом!

    — Как бы то ни было, вы увидели мужчину раньше, чем женщину, и тогда он лежал на скале. Как вы считаете, он был мертв, когда вы его впервые увидели?

    — Откуда мне знать, мертвый или не мертвый? Он мне ручкой не махал. А если б махал, я б этого не увидал, поняли? Слишком далеко в море был.

    — Но вы сказали, что все время были в виду берега.

    — И был. Но берег большой. Его из виду особо не потеряешь. Но это не значит, что я мог видеть на нем каждого дурака, делающего ручкой.

    — Ясно. Вы были прямо за Жерновами, так?

    — Какая разница, где я был? Я там не раздумывал ни о трупах, ни о бабах с ихними кавалерами. Мне там было чем заняться, вместо чтоб сидеть и пялиться на купальщиков.

    — Чем же?

    — Это мое дело.

    — То есть ваше дело, каким бы оно ни было, требовало вашего присутствия в море за Жерновами?

    Поллок упрямо молчал.

    — С вами на лодке кто-то был?

    — Нет, не был.

    — А что тогда делал в это время ваш внук?

    — А, он-то? Да со мной был. Я думал, вы спрашиваете про кого другого, кого там быть не должно было.

    — Что вы имеете в виду?

    — Только то, что в пылиции одни дураки служат, а больше ничего.

    — Где ваш внук?

    — В Корке. В прошлую субботу уехал, н-да.

    — В Корке, значит. Сбывает контрабанду в Ирландию?

    Мистер Поллок обильно сплюнул.

    — Нет конечно. Поехал по делу. Моему делу!

    — Очень уж загадочное это ваше дело, Поллок. Вы бы поостереглись. Когда ваш внук вернется, нам нужно будет с ним побеседовать. Так вы говорите, молодая леди увидела вас, когда вы подошли к берегу, а потом вы опять ушли в море.

    — А что?

    — Зачем вы заходили в бухту?

    — Это мое дело, так?

    Суперинтендант сдался.

    — Вы можете по крайней мере сказать, видели ли кого-нибудь, идущего вдоль берега между вашим домом и Утюгом?

    — Могу. Никого не видал. До без четверти два — точно. А после — не могу поклясться ни что видел, ни что не видел, потому что занимался своим делом, говорю же.

    — Вы не видели поблизости другой лодки?

    — Нет.

    — Очень хорошо. Если ваша память в ближайшие дни прояснится, лучше дайте нам об этом знать.

    Мистер Поллок пробормотал что-то нелестное и удалился.

    — Его не назовешь милым старичком, — заметил Уимзи.

    — Старый прохвост, — сказал суперинтендант Глейшер. — И хуже всего то, что ни единому его слову нельзя верить. Хотел бы я знать, чем он там по правде занимался.

    — Может быть, убивал Поля Алексиса? — предположил инспектор.

    — Или за мзду доставлял убийцу к месту преступления, — добавил Уимзи. — Это более вероятно. Какой у него мог быть мотив для убийства Алексиса?

    — Не стоит забывать, милорд, о тех трехстах фунтах. Знаю — я сам говорил, что это самоубийство, и до сих пор так думаю, но теперь для убийства появился гораздо лучший мотив.

    — Это если допустить, что Поллок знал о трехстах фунтах. Но откуда?

    — Смотрите, — сказал суперинтендант. — Положим, Алексис хотел покинуть Англию.

    — Это и я говорю, — вставил Ампелти.

    — И положим, он нанял Поллока, чтоб тот подобрал его где-то недалеко от берега и отвез на яхту или что-то такое. И предположим, что, расплачиваясь с Поллоком, он случайно показал ему остальные деньги. Разве не мог Поллок высадить его на берег, зарезать и удрать с деньгами?

    — Но зачем? — возразил Ампелти. — Зачем его высаживать? Проще было бы зарезать его на борту и выбросить тело в море.

    — Нет, не проще, — живо откликнулся Уимзи. — Инспектор, вы когда-нибудь видели, как режут свинью? Знаете, сколько крови при этом кругом? Если бы Поллок зарезал Алексиса на борту, пришлось бы адски трудиться, отмывая лодку дочиста.

    — Совершенно верно, — сказал суперинтендант. — Но как насчет одежды Поллока? Боюсь, нам не хватает улик, чтобы получить ордер и обыскать его дом на предмет пятен крови.

    — С просмоленной штормовки кровь смывается в два счета, — заметил Уимзи.

    Оба полицейских мрачно согласились.

    — А если вы встанете позади человека и перережете ему горло вот так, то у вас есть шанс не слишком забрызгаться. Убийство это или не убийство, но я уверен, что он умер там, где его нашли. И если только вы не будете против, господин суперинтендант, у меня есть маленькая идея, которая может помочь нам точно узнать, убийство это или самоубийство.

    Он опять рассказал о своем предложении. Суперинтендант кивнул.

    — Не вижу никаких препятствий, милорд. Не исключено, что-нибудь да выйдет. Если честно, мне и самому пришло в голову нечто подобное, можно сказать. Но я не против, чтобы это считалось идеей вашей светлости. Совсем не против.

    Уимзи ухмыльнулся и отправился на поиски Солкома Гарди из «Морнинг стар». Тот, как и ожидалось, восстанавливал силы в баре отеля. Большинство газетчиков к тому времени уже уехали, но Гарди не оставил пост, демонстрируя трогательную веру в лорда Питера.

    — Хоть вы и скверно со мной обращаетесь, старина, — сказал он, глядя скорбными фиалковыми глазами в серые глаза Уимзи, — но я чую, у вас в рукаве что-то припрятано, иначе бы вы не слонялись вот так вокруг места преступления. Если только это не из-за девушки. Бога ради, Уимзи, скажите, что это не из-за девушки. Вы же не станете так низко шутить над бедным трудягой-журналистом. Вот что! Если у вас ничего нет, рассказывайте про девушку. Все сгодится, лишь бы история была. «Сын пэра влюблен. Романтическая помолвка» — это лучше, чем ничего. Но мне нужна история.

    — Салли, возьмите себя в руки, — ответствовал его светлость, — и не тяните грязные чернильные лапы к моей частной жизни. Немедля оставьте этот злачный притон, сядьте тихонько в холле, и я расскажу замечательную, прелестную историю — вам, и только вам.

    — Вот это дело, — просиял Гарди. — Вот чего я жду от старого доброго друга. Никогда не подводи товарища, даже если он всего лишь жалкий журналюга. Noblesse oblige[85]. Я так и сказал остальным паршивцам. «Я верен старине Питеру, — сказал я им. — Ставлю на него. Он не позволит честному трудяге потерять работу из-за того, что не было хорошего материала для газеты». Но эта молодежь — у нее ни напора, ни чутья. Флит-стрит[86] катится к чертям собачьим, туда ей и дорога. Из старой гвардии один только я и остался. Знаю, где водятся новости и как их добыть. Я себе сказал — держись старины Питера, и рано или поздно он даст тебе настоящий материал.

    — Чудесный парень! — воскликнул Уимзи. — Да не оставят нас друзья, да льются новости рекою[87]. Вы на ногах-то стоите, Салли?

    — Я? — возмущенно воскликнул журналист. — Вы когда-нибудь видели, чтобы газетчик не стоял на ногах, когда у кого-то есть для него материал? Может, трезвость и не мой конек, черт возьми, но ноги меня держат и понесут к моему материалу, а чего же еще человеку нужно?

    Уимзи мягко усадил друга за стол в холле.

    — Вот, пожалуйста. Запишите это и проследите, чтоб в вашем бульварном листке вышел большой материал. Можете добавить завитушек, если хотите.

    Гарди быстро поднял на него взгляд.

    — О. Скрытый мотив, так? Не просто по дружбе. Одного патриотизма мало[88]. Ну, была бы новость, да еще если эксклюзив, а мотив в таком случае несу-щест… несуществу… чертово слово… несущест-ве-нен.

    — Точно, — сказал Уимзи. — Теперь пишите. «Покров тайны, окутавший кошмарную трагедию на Утюге, становится тем гуще, чем усерднее его стараются сорвать. Казавшаяся на первый взгляд обыкновенным самоубийством, ужасная смерть…»

    — Хватит, — перебил Гарди. — Такое я смогу написать, даже если меня ночью разбудят. Мне нужны факты.

    — Да-да, но поддайте загадочности. Поехали дальше: «Прославленный сыщик-любитель лорд Питер Уимзи дал интервью нашему специальному корреспонденту в уютной гостиной отеля „Бельвю“».

    — Это так важно, что именно в гостиной?

    — Важен адрес. Мне нужно, чтобы они знали, где меня найти.

    — Понятно. Дальше.

    — «…отеля „Бельвю“ в Уилверкомбе. По его словам, полиция все еще упрямо придерживается версии самоубийства, хотя сам он никоим образом не удовлетворен этой версией. Особенно он обеспокоен тем, что, хотя покойный носил бороду и никогда не брился, орудием преступления…»

    — Преступления?

    — Самоубийство — это преступление.

    — Так и есть. Ну?

    — «…была обычная опасная бритва с сильно сточенным лезвием». Вдолбите им это как следует, Салли. «Историю этой бритвы удалось проследить вплоть до…»

    — Кому удалось?

    — Мне.

    — Можно я это напишу?

    — Если хотите.

    — Так будет лучше. «Лорд Питер Уимзи со свойственной ему скромной улыбкой объяснил, что сам приложил все усилия, чтобы проследить историю бритвы. Поиски привели его…» Куда они вас привели, Уимзи?

    — Этого я им сообщать не хочу. Скажите, что поиски увели за сотни миль.

    — Хорошо. Я так напишу, что это прозвучит очень значительно. Что-то еще?

    — Да. Самое главное. Позаботьтесь, чтоб это напечатали жирным шрифтом — ну вы знаете.

    — Этим не я занимаюсь. Помощник редактора. Но я попробую. Дальше. «Опершись на стол и сделав красноречивый жест изящной рукой, лорд Питер признался…»

    — «След, — стал диктовать Уимзи, — прервался на самом важном месте. Как бритва попала к Полю Алексису? Удовлетворительный ответ на этот вопрос рассеял бы все мои сомнения. Если удастся подтвердить, что Поль Алексис бритву купил, я сочту версию самоубийства полностью доказанной. Но пока не восстановлено это недостающее звено в цепи доказательств, я буду придерживаться мнения, что Поль Алексис был предательски и жестоко убит. Я приложу все силы, чтобы убийца понес наказание, которое он вполне заслужил». Ну как вам, Салли?

    — Ничего. Я доведу это до ума. Конечно, добавлю, что, зная об огромных тиражах «Морнинг стар», вы рассчитываете дать вашему заявлению максимально широкую огласку и т. д. и т. п. Может, мне даже удастся раскрутить их на вознаграждение за информацию.

    — А почему бы и нет? В общем, не жалейте красок. Справитесь?

    — Да. В горе и в радости, в богатстве и в бедности. Между нами — вы успокоитесь на том, что это самоубийство, если за вознаграждением кто-то придет?

    — Не знаю, — ответил Уимзи. — Наверное, нет. Я вообще-то никогда не успокаиваюсь.


    Глава XII
    Свидетельствует сын невесты

    Как ненавистны мне
    Все эти настоящие мужчины!
    «Книга шуток со смертью»[89]
    Понедельник, 22 июня

    Уимзи посмотрел на часы. Половина второго, а он до сих пор без ланча. Восполнив это упущение, он взял машину и поехал в Дарли. На переезде пришлось подождать, пока откроют ворота, — представилась возможность проверить, насколько тщательно полиция наводила справки. Выяснилось, что хромой сторож знает мистера Мартина в лицо, так как однажды вечером видел его в баре «Перьев». Приятный джентльмен, жизнерадостный. Страдает от какой-то глазной хвори, из-за которой вынужден носить темные очки, но при всем при том очень славный джентльмен. Сторож был совершенно уверен, что в четверг мистер Мартин не проезжал через ворота на переезде ни на машине, ни на повозке, ни на велосипеде. Правда, он, естественно, не мог точно сказать, проходил ли мистер Мартин через ворота пешком.

    Здесь на сцену внезапно вышел новый свидетель. Рози, маленькая дочка сторожа, которой скоро пять (чудесная девочка, очень смышленая для своего возраста, с гордостью заметил отец), утверждала, что противный дядя в черных очках не появлялся на переезде в обозначенный период времени. Рози его знает и не любит, потому что днем раньше видела в деревне и испугалась ужасных очков. В четверг они с приятелем играли на железнодорожном переезде в Синюю Бороду. Она точно помнит, что дело было в четверг, потому что был базарный день и в 10.15 останавливался поезд. Она была сестрой Анной и сидела в башне. Она должна была звать товарища всякий раз, как видела кого-то на дороге. Они играли там с обеда (14.30, по словам сторожа) и почти до чая (четыре часа). Рози была совершенно уверена, что нехороший дядя не проходил через калитку на переезде. При его появлении она бы убежала.

    По всей видимости, это сводило к нулю последнюю остававшуюся вероятность, что таинственный мистер Мартин покинул «Перья» несколько раньше, чем считалось до того, пересек железнодорожные пути и сел в машину. Уимзи церемонно поблагодарил Рози, подарил ей шесть пенсов и уехал.

    Следующим портом захода были, конечно, «Перья». Их хозяина, мистера Ланди, не пришлось уговаривать поделиться сведениями. Все, что он рассказал инспектору, чистая правда. Он впервые увидел мистера Мартина во вторник, это будет, значит, 16-е. Тот прибыл около шести часов и припарковал свой «моргай» на деревенском пустыре, а сам зашел, попросил смешать ему горькое пиво с мягким элем[90]и спросил дорогу к дому мистера Гудрича. Кто такой мистер Гудрич? Как же, это ведь его земля вон там, вдоль Хинкс-лейн, где Мартин ставил палатку. Там вся земля его.

    — Мне нужно точно знать, — сказал Уимзи, — мистер Мартин пришел сюда от Хинкс-лейн или откуда-то еще?

    — Нет, сэр, он на машине приехал по Хитбери-роуд и припарковался на пустыре, я ж говорю.

    — И пошел прямо к вам?

    — Прямей, чем ласточка в гнездо летит, — образно ответил мистер Ланди. — Мы ж ведь открыты были, сэр.

    — Спрашивал ли он кого-нибудь, где в округе можно поставить палатку? Или сразу стал искать мистера Гудрича?

    — Вообще ничего не спрашивал, сэр, спросил только, где дом Гудрича.

    — То есть он знал, что его зовут Гудрич?

    — Выходит, что так.

    — Он сказал, зачем ему мистер Гудрич?

    — Нет, сэр. Только спросил дорогу, допил пиво и вернулся к машине.

    — Как я понимаю, он приходил сюда на ланч в прошлый четверг?

    — Верно, сэр. Приехал в большом открытом автомобиле с какой-то леди. Она его тут высадила и уехала, а он зашел и остался на ланч.

    Хозяин думал, что это было около часа дня, но официантке лучше знать.

    Официантка и впрямь все знала как нельзя лучше. Да, она уже сказала инспектору Ампелти, мистер Мартин вошел примерно без десяти минут час. Упомянул, что ездил в Уилверкомб и что для разнообразия решил съесть ланч в харчевне. С его машиной, кажется, что-то случилось, он добрался до Уилверкомба и обратно на попутке. Да, поел он с аппетитом: жареная баранья нога с картофелем и вареной капустой, а потом ревеневый пирог.

    Уимзи содрогнулся при мысли о жареной баранине с капустой в раскаленный июньский день и спросил, во сколько мистер Мартин покинул харчевню.

    — Пожалуй, в полвторого, сэр, по точному времени. Все наши часы выставлены на десять минут вперед, и часы в баре тоже, которые по радиосигналам сверяются. Я не знаю, может, мистер Мартин потом остановился в баре, но в полвторого он расплатился со мной за ланч. Тут я не ошибаюсь, милорд, потому что у меня был выходной, и мы с женихом собирались в Хитбери на его мотоцикле, и я, так сказать, следила за часами, чтоб знать, во сколько смогу освободиться. После мистера Мартина никто и не заходил, так что я могла наконец прибраться и одеться, и была поэтому рада-радешенька.

    Теперь все было ясно. Мартин покинул «Три пера» не ранее 13.30, это точно. Несомненно, Поля Алексиса убил не он. Тем не менее, начав расследование, Уимзи стремился во что бы то ни стало довести его до конца. Он напомнил себе, что алиби для того и существуют, чтобы их опровергали. Ну, допустим, что мистер Мартин чудесным образом (на ковре-самолете или с помощью другого приспособления) перенесся из Дарли на Утюг между половиной второго и двумя. В таком случае — вернулся ли он тем же вечером, и если да, то когда и как?

    В Дарли жило не так уж много народу. Подомовый обход представлялся трудоемким, но надежным способом получить ответы на эти вопросы. Питер засучил рукава и принялся за работу. Разговорить поселян не представляло труда. Смерть Поля Алексиса стала для местных событием такого масштаба, что почти затмила собой и субботний крикетный матч, и крамольное предложение переделать пустующий молитвенный дом квакеров в кинотеатр. А прибытие уилверкомбской полиции, которая расспрашивала о перемещениях мистера Мартина, разожгло волнение до предела. Население Дарли было твердо убеждено, что если так будет продолжаться, то деревня снова попадет в газеты. Вообще-то в тот год Дарли уже один раз попала в газеты, когда церковный староста мистер Габбинс выиграл утешительный приз в тотализаторе на Больших национальных скачках. Азартная половина населения Дарли была в восторге, хотя и жестоко завидовала. Набожная половина не могла взять в толк, почему викарий тут же не лишил мистера Габбинса права обносить паству блюдом для пожертвований и заседать в церковном совете, а также считала, что, заплатив десятину от выигрыша в фонд восстановления церкви, мистер Габбинс попросту увенчал разврат лицемерием. Но теперь, когда появилась надежда, что они, не зная, оказали гостеприимство ангелу[91] тьмы, селяне ждали славы всех сортов. Уимзи обнаружил нескольких человек, считавших поведение мистера Мартина странным, а лицо неприятным. Они поведали ему об этом в пространных выражениях. Однако чтобы найти кого-то, кто действительно видел Мартина в четверг днем, потребовались два часа терпеливых розысков. Этим кем-то предсказуемо оказался владелец маленького жестяного домика, служившего в Дарли гаражом. Единственной причиной, не позволившей Уимзи узнать об этом гораздо раньше, было то, что упомянутый владелец, мистер Полвистл, отлучился на соседнюю ферму для изучения внутренностей забарахлившего бензинового двигателя. Заглянув в гараж, Уимзи застал там только девушку, управлявшуюся с бензонасосом.

    Когда мистер Полвистл вернулся, сопровождаемый юным механиком, то предоставил поразительно полную информацию. Мистер Мартин? Ах да. Он, мистер Полвистл, видел его в четверг после обеда, конечно. Мистер Мартин пришел сразу после трех, да, Том? Да, в три, и попросил их пойти взглянуть на его «моргай». Они взглянули и обнаружили, что «моргай» не заводится ни за какие коврижки. После продолжительного осмотра и упражнений с заводной рукояткой была диагностирована проблема с зажиганием. Они вытащили все наружу и стали разглядывать, и в конце концов мистера Полвистла осенило, что дело может быть в высоковольтном проводе. Они вынули этот провод, поставили другой, и двигатель тут же завелся как миленький. Насчет времени сомнений быть не может, потому что Том записал эту работу в свою учетную ведомость: с трех до четырех часов.

    Было уже полпятого, и Уимзи подумал, что шансы застать мистера Гудрича дома возросли. Ему рассказали, как его найти: езжайте по Уилверкомб-роуд, а на первом перекрестке сверните, и там будет большой дом. Добрый джентльмен и его семья собрались за столом, уставленным хлебом, пирогами, медом и топлеными сливками.

    Мистер Гудрич, дородный и крепкий сквайр старой закалки, был счастлив оказать любую помощь, какая в его силах. Мистер Мартин появился у его дома во вторник около семи часов вечера и попросил разрешения поставить палатку в конце Хинкс-лейн. Кстати, почему Хинкс-лейн? Ну, там когда-то стоял дом, принадлежавший старику по имени Хинкс. Тот еще был гусь, каждый год прочитывал Библию от корки до корки, и можно только надеяться, что это шло ему на пользу, ибо он как был бесстыжим прохвостом, так им до конца и остался. Но это было сто лет назад, дом с тех пор развалился. Никто туда уж теперь и не спускается, кроме туристов. Мистер Мартин не интересовался, где тут можно разбить лагерь, он прямо спросил разрешения поставить палатку на Хинкс-лейн, так и сказал — Хинкс-лейн. Мистер Гудрич раньше в глаза не видел мистера Мартина, а он, мистер Гудрич, всегда в курсе всего, что происходит в деревне. Он почти уверен, что мистер Мартин раньше никогда не бывал в Дарли. Ему, несомненно, кто-то рассказал о Хинкс-лейн — там часто стоят туристы с палатками. Это место не на дороге, они там посевы не потопчут, ворот, которые нужно не забывать закрыть, там тоже нет, разве что они специально перелезут через изгородь на пастбище фермера Ньюкомба. Но делать это им вовсе незачем, ведь там ничего интересного нет. Бегущий по пастбищу ручей выходит на пляж всего в пятидесяти ярдах от их палаток, вода в нем свежая, только в высокий прилив, конечно, солоноватая. Теперь мистер Гудрич припоминает, как мистер Ньюкомб жаловался, что ему живую изгородь проломили, но рассказывал об этом Гири, кузнец, а тот знатный трепач, и он, мистер Гудрич, и не подумал, что это связано с мистером Мартином. Мистер Ньюкомб и сам не то чтобы образцовый арендатор, что касается починки заборов. У него такие дыры бывали, что в них скотина сбегала. А помимо этого, он, мистер Гудрич, ничего худого о мистере Мартине сказать не может. Вел он себя тихо, к тому же Хинкс-лейн из деревни не видно и не слышно, так что туристы там никому не докучают. Некоторые привозят с собой граммофоны, а то гармошки или гавайские гитары, смотря кто что предпочитает, но мистер Гудрич не против того, чтобы люди развлекались, только бы не мешали никому. Он никогда не брал денег за стоянку на своей земле — от него не убудет, и чего же это он станет брать с городских бедняг плату за глоток свежего воздуха да пригоршню воды. Обычно он их просит прибрать за собой получше, и они, как правило, ведут себя прилично в этом отношении.

    Уимзи поблагодарил мистера Гудрича и воспользовался его радушным приглашением к чаю. В шесть часов он распрощался, досыта накормленный сдобой и сливками. Времени оставалось как раз, чтобы осмотреть место, где стояла палатка, и тем самым завершить главу, посвященную мистеру Мартину. Проехав по узкой каменистой тропинке, он вскоре обнаружил следы его недавнего присутствия. Дорога вывела на плоский пустырь, за которым начиналась зона валунов и гальки, спускавшаяся к морю. Вода к тому времени поднялась примерно на четверть. Было заметно, что чем ближе к воде, тем галька мельче. На отливе предположительно открывалась узкая полоса песка.

    На жесткой траве были все еще видны следы колес «моргана», а масляное пятно указывало, где он стоял. Рядом в земле виднелись ямки от шеста и колышков небольшой круглой палатки. Среди углей кострища валялась смятая засаленная газета, которой, несомненно, вытирали сковородку. Уимзи брезгливо развернул грязные листы и взглянул на заголовок. «Морнинг стар» за четверг, ничего сногсшибательного. Тщательное изучение пепла не выявило ни недогоревших бумаг с настоящим именем и адресом мистера Мартина, ни обрывков одежды в пятнах крови — даже бельевой пуговицы не нашлось. Достойным хоть какого-то внимания Уимзи счел лишь сильно обгоревший кусок тонкой веревки дюйма в три длиной. За неимением лучшего он сунул находку в карман и продолжил поиски.

    Мистер Мартин в целом оказался чистоплотным туристом и не оставил после себя совсем уж вызывающего мусора. Однако справа от стоянки, возле чахлой живой изгороди, окружавшей развалины Хинксова дома, Уимзи не без отвращения обнаружил тайник, содержащий множество консервных банок и бутылок, как свежих, так и оставленных предыдущими туристами, хлебные корки, бараньи кости, дырявый солдатский котелок, половину галстука, лезвие безопасной бритвы (все еще достаточно острое, чтобы порезаться) и весьма дохлую чайку. Затем добросовестный сыщик опустился на четвереньки и скрупулезно прочесал всю стоянку, заработав боль в спине. Наградой ему стали бессчетные горелые спички, шесть пустых спичечных коробков заграничного производства, несколько выбитых из трубок комочков табаку, три овсяных зерна, рваный шнурок (коричневого цвета), целая кучка черешков и листиков от клубники, шесть сливовых косточек, огрызок карандаша, канцелярская кнопка острием вверх, пятнадцать пивных пробок и приспособление для открывания пивных бутылок с патентованными крышками[92]. Различимых отпечатков ног на редкой и жесткой траве не оказалось.

    Усталый и потный лорд Питер собрал трофеи и распрямил затекшие конечности. Он с благодарностью подставил взмокший лоб под крепкий морской ветер — тот самый ветер, который не давал инспектору начать поисковые работы. На небе были облака, но при таком ветре дождь вряд ли пойдет, что и хорошо, подумал он, дождя совсем не нужно. В его мозгу забрезжила смутная идея, и ему подумалось, что неплохо бы прогуляться завтра в компании Гарриет Вэйн. Сейчас он ничего уже не мог делать. Ему надо вернуться, переодеться, поесть и стать нормальным человеком.

    Он поехал обратно в Уилверкомб.


    Приняв горячую ванну и надев крахмальную рубашку и смокинг, лорд Питер почувствовал себя лучше и телефонировал в «Гранд-отель», чтобы пригласить Гарриет поужинать.

    — Простите, но, увы, не смогу. Я ужинаю с миссис Уэлдон и ее сыном.

    — Ее сыном?

    — Да, он только что приехал. Может, вы зайдете сюда после ужина и я вас представлю?

    — Не знаю… Что он за тип?

    — Ах да. Он тут и очень хотел бы с вами познакомиться.

    — Понимаю. Нас слышат. Наверное, мне стоит прийти и изучить шельмеца на месте. Он хорош собой?

    — Пожалуй, да! Приходите без четверти девять.

    — Вы уж лучше скажите ему, что мы помолвлены, а то я буду вынужден его убить.

    — Да? Великолепно.

    — Вы выйдете за меня?

    — Нет конечно. Жду вас без четверти девять.

    — Хорошо. Надеюсь, ваш кролик сдохнет[93].

    В одиночестве поглощая ужин, Уимзи размышлял. Значит, еще и сын. Тот самый, что не в ладах с матерью. Что он тут делает? Внезапно с ней поладил? Или она за ним послала и заставила явиться, надавив на него с помощью денег или еще чего-нибудь? Может быть, он — новая фигура в игре? Единственный сын богатой вдовы. Наконец нашелся человек, для которого устранение Поля Алексиса было подарком небес. Несомненно, им следует заняться.

    После ужина он поехал в «Гранд-отель» и обнаружил, что вся компания ждет его в холле. Миссис Уэлдон была одета в простое черное вечернее платье и выглядела на свой возраст. При виде Уимзи она разразилась приветственным потоком слов:

    — Лорд Питер, дорогой вы мой! Я так рада вас видеть. Позвольте вам представить моего сына Генри. Я ему написала и попросила приехать и помочь мне пережить это ужасное время, а он был так добр, что отложил свои дела и приехал ко мне. Это так мило с твоей стороны, Генри, дорогой. Я только что рассказывала Генри, как добра была ко мне мисс Вэйн и как усердно вы с ней трудитесь, чтобы обелить память бедного Поля.

    Гарриет просто дразнилась. Красивым Генри назвать было невозможно, хотя он представлял хороший, здоровый экземпляр своей породы. Крепко сбитый тяжеловатый мужчина без малого шести футов ростом с кирпично-красным обветренным лицом. Смокинг ему не шел: из-за широких плеч и коротких ног он выглядел так, будто его верхняя часть вот-вот перевесит. Лучше всего он смотрелся бы в деревенском твидовом костюме и крагах. Его жесткие тусклые волосы были мышиного цвета и наводили на мысль, что так же выглядели волосы его матери до знакомства с перекисью водорода. Он странным образом очень походил на мать: тот же низкий и узкий лоб, тот же длинный упрямый подбородок. Но упрямство матери выражалось в капризах слабой натуры, а у сына те же черты указывали на несговорчивость человека, лишенного воображения.

    «Этот вряд ли бы смирился с тем, что Поль Алексис станет его отчимом, — думал Уимзи, разглядывая его. — Он не способен сочувствовать бесплодной любви женщины, вышедшей из детородного возраста». Оценив Уэлдона опытным глазом светского человека, Уимзи сразу аттестовал его как джентльмена-фермера, то есть не совсем джентльмена и не ахти какого фермера.

    Тем не менее на данный момент Генри Уэлдон и его мать, казалось, достигли полного взаимопонимания.

    — Генри так счастлив, — тараторила миссис Уэлдон, — что вы, лорд Питер, нам помогаете. Этот полицейский такой болван. Он ни одному моему слову не верит. Конечно, он очень благонамеренный, честный человек, и весьма вежливый, но разве он может понять такую натуру, как Поль? Я понимала Поля. И Генри тоже, правда, Генри?

    — Да, да, конечно. Очень приятный малый.

    — Генри знает, что Поль был предан мне всей душой. Правда ведь, дорогой, скажи, что он никогда бы не оборвал свою жизнь и не оставил бы меня вот так, без единого слова. Мне больно слышать, как люди говорят такие вещи… Кажется, я сейчас…

    — Ну-ну, мама, — пробормотал Генри, смущенный перспективой рыданий и, возможно, истерики в общественном месте. — Надо держаться. Конечно же мы знаем, что Алексис был отличный парень. Чертовски тебя любил, еще бы, конечно. В полиции сплошь дураки безмозглые. Не обращай на них внимания.

    — Да, дорогой, прости, — сказала миссис Уэлдон, сконфуженно промакивая глаза крошечным платочком. — Это такой удар для меня. Но мне нельзя быть слабой и глупой. Нам всем надо быть мужественными и усердно трудиться, чтобы добиться правды.

    Уимзи высказал мысль, что всем им сейчас не помешает капелька чего-нибудь бодрящего. Что, если он и Генри мужским составом совершат набег на бар, а официанту велят обслужить леди? Он чувствовал, что Генри будет удобнее препарировать с глазу на глаз.

    Едва спины мужчин удалились в сторону бара, миссис Уэлдон взволнованно повернулась к Гарриет:

    — Лорд Питер так мил. Такое утешение для нас обоих, что есть человек, на которого можно положиться!

    Это высказывание не встретило поддержки. Гарриет отвела взгляд от спины лорда Питера, которую рассеянно и безотчетно разглядывала, и нахмурилась. Но миссис Уэлдон не обратила на это внимания и заблеяла дальше:

    — Когда человек в беде, все к нему так добры, это так прекрасно. Мы с Генри не всегда были так близки, как полагается матери и сыну. Он весь в отца, хотя говорят, что внешность у него моя, а когда он был маленьким, у него были чудные золотые локоны — прямо как у меня. Но он любит спорт и не любит сидеть дома — по нему это заметно, правда? Он вечно на ногах, все за фермой следит, потому и выглядит немного старше своих лет. На самом-то деле он совсем молод — я вышла замуж сущим ребенком, я уже говорила. И хотя, как я сказала, мы, к несчастью, не всегда жили с ним душа в душу, но в том, что касается этих печальных событий, он повел себя безупречно, был ко мне очень добр. Я написала ему, как невыносимо слышать все эти кошмарные вещи, которые говорят про Поля, и Генри тут же пришел на помощь, хотя сейчас он должен быть ужасно занят, я знаю. Я правда чувствую, что смерть бедного Поля нас сблизила.

    Гарриет выразила надежду, что для миссис Уэлдон это послужит утешением. Больше ответить было нечего.

    Тем временем Генри излагал лорду Питеру собственный взгляд на вещи.

    — Старушку это подкосило, — заметил он за стаканом скотча. — Убивается. Между нами, все к лучшему. Разве может женщина в ее возрасте быть счастлива с таким вот типом? А? Мне вообще не нравятся все эти русские паршивцы. Ей ведь уже пятьдесят семь лет, ни много ни мало. Мне самому тридцать шесть. Считай, что легко отделался. Когда мать представляет тебе двадцатилетнего альфонса в качестве будущего папочки, чувствуешь себя полным идиотом. Сейчас небось все только об этом и сплетничают. Держу пари, хихикают за моей спиной. Пусть хихикают. Все равно это теперь в прошлом. Что, парнишка сам себя прикончил?

    — Похоже на то, — признал Уимзи.

    — Не вынес такого будущего, а? Сам виноват. Надо же было так оголодать. Хотя старушенция не так уж плоха. Если б он выполнил свою часть сделки — катался б у нее как сыр в масле. Но этим иностранцам нельзя доверять. Они как колли — то сапоги твои лижут, то кусаются. Не люблю колли. Мне подавай хорошего бультерьера.

    — Конечно, они ведь страшно британские, да?

    — Надо бы мне пойти подбодрить мамашу. Прекратить всю эту чепуху про большевиков. Не дело позволять ей носиться со всякими дурацкими идеями. Чего доброго, дорогая старушка окончательно спятит. Как втемяшится им какая идея в голову, так потом и не выбьешь. Прямо мания какая-то, как женские права или гадание на магическом кристалле, согласны?

    Уимзи осторожно согласился с тем, что необоснованная убежденность со временем может превратиться в навязчивую идею.

    — Я и говорю. Навязчивая идея, это вы в точку попали. И я не хочу, чтобы моя старушка тратила время и деньги на навязчивую идею. Послушайте, Уимзи, вы парень здравый, башковитый и так далее — не могли бы вы забыть этот большевистский вздор? Ей взбрело в голову, будто вы и эта девица Вэйн ее поддерживаете. Можете мне поверить, старина, такого я не допущу.

    Лорд Питер тактично поднял брови.

    — Я-то вашу игру насквозь вижу, — не унимался мистер Уэлдон. — Вы на таких штуках помешаны, и это для вас чертовски хорошая реклама, к тому же есть отличный повод околачиваться возле девушки. Это все прекрасно. Но мою мать в эту игру впутывать нельзя, если вы понимаете, о чем я. Так что я решил вам просто намекнуть. Вы же не станете держать на меня обиду?

    — Я готов держать все, что мне предлагают, — ответил лорд Питер.

    Мистер Уэлдон посидел несколько секунд с озадаченным видом, затем от души рассмеялся.

    — Хорошо сказано, чертовски хорошо. Что вы пили? Трехзвездочный «мартель»? Эй, Джонни, повторите этому джентльмену.

    — Спасибо, не надо, — сказал Уимзи. — Вы меня неправильно поняли.

    — Да ладно вам, еще капелька не повредит. Не хотите? Ну, нет так нет. Мне скотч с содовой. Ну что же, мы друг друга поняли?

    — О да. Я думаю, что прекрасно понял вас.

    — Хорошо. Рад, что удалось вас вразумить. Все это, конечно, досадно. Придется торчать тут, пока они не отыщут тело и не проведут дознание. Терпеть не могу эти курорты. Вы тут, должно быть, как рыба в воде. А по мне, куда лучше свежий воздух, чем этот ваш джаз и смокинги.

    — Совершенно верно, — подтвердил Уимзи.

    — Вы тоже так думаете, а? Я-то решил, что вы типичный житель Вест-Энда. Но, как я погляжу, вы и спорта не чураетесь? Охота, рыбалка, в таком духе, да?

    — Одно время я регулярно охотился с клубами «Кворн» и «Пайтчли»[94], а еще я немного стреляю и рыбачу, — сказал Уимзи. — В конце концов, я вырос в деревне. Моя семья владеет землями в центральных графствах, а в Норфолке находится наше родовое гнездо — поместье герцога Денверского, на границе Болот.

    — А, да, разумеется. Вы же брат герцога. Никогда там не был, хотя сам живу в тех краях — в Хантингдоншире, недалеко от Или.

    — Да, я хорошо знаю те места. Фруктовые сады, фермы и так далее. Земля плоская, как стол, зато необычайно плодородные почвы.

    — В наши дни много не нафермерствуешь, — проворчал Уэлдон. — Вы поглядите на всю эту русскую пшеницу, они сбывают ее за бесценок. Будто нам без нее мало горя — зарплату плати, налоги плати, да сборы, да десятину, да страховку. У меня пятьдесят акров под пшеницей. К тому времени, как я ее уберу, она мне обойдется, будем считать, в девятнадцать за акр. А почем я ее продам? В лучшем случае по пять. Как это треклятое правительство хочет, чтобы фермер сводил концы с концами? Я не знаю. Черт меня побери, порой возникает желание все бросить и убраться насовсем из проклятой деревни. Меня тут ничего особо не держит. Слава богу, я не женат! Хватило ума. Мой вам совет — не делайте этого. В уме вам не откажешь, раз до сих пор не попались. Вы, похоже, живете припеваючи. Счастье, что ваш брат еще не старый. А то налоги на наследство и так далее. Угробят поместье. Но я всегда считал, что он очень богатый — для герцога. Как ему это удается?

    Уимзи объяснил, что поместье Денвера не приносит герцогу дохода и что оно скорее пассив, чем актив.

    — А, понятно. Ну, вам повезло. В наше время приходится из кожи вон лезть, чтобы земля тебя прокормила.

    — Да. Полагаю, вам приходится необычайно глубоко во все вникать. Вставать и ложиться затемно. Хозяйский глазок — смотрок и тому подобное, а?

    — Да, да…

    — Какая вам, должно быть, досада, что пришлось все бросить и приехать сюда в Уилверкомб. Вы здесь сколько намереваетесь пробыть?

    — А? Не знаю. Зависит от этого дознания, так ведь? Я, конечно, оставил человека на хозяйстве.

    — Тогда порядок. Не пора ли нам вернуться к дамам?

    — А-а! — Мистер Уэлдон ткнул лорда Питера локтем под ребра. — К дамам, значит? Осторожнее, мой мальчик. Вы входите в опасный возраст. Только зазевайтесь, вас вмиг оприходуют.

    — Смею надеяться, что меня не удастся заключить в узы.

    — В какие еще… А, в брачные узы. Да. Точно. Ха-ха! Отлично. Пойдемте-ка, пожалуй.

    Мистер Уэлдон стремительно повернулся и направился прочь из бара. Уимзи, размышляя о том, что сыщику необходимо умение проглатывать оскорбление, поборол соблазн привести свой ботинок в контакт с массивным задом Уэлдона и в задумчивости пошел следом.

    Официант сообщил ему, что леди переместились в танцевальный зал. Генри недовольно забурчал, но с облегчением обнаружил, что его мать все же не танцует. Она наблюдала за Гарриет, которая в своем платье цвета кларета плавно кружилась в опытных руках Антуана. Уимзи вежливо попросил миссис Уэлдон оказать ему честь, но та затрясла головой:

    — Я не смогу. Так скоро… На самом деле я больше никогда… теперь, без Поля… Но я попросила мисс Вэйн веселиться и не обращать на меня внимания. Наслаждение видеть ее такой счастливой.

    Уимзи уселся и изо всех сил постарался насладиться зрелищем счастливой Гарриет. Когда кончился квик-степ, Антуан с профессиональным тактом завершил танец рядом с их столиком, грациозно поклонился и исчез. Слегка раскрасневшаяся Гарриет приветливо улыбнулась лорду Питеру.

    — А, вот вы где, — сказал его светлость.

    Гарриет внезапно поняла, что все до единой женщины в зале украдкой или с явным интересом разглядывают Уимзи и ее самое. Это ее развеселило.

    — Да, вот она я. Жуирую. Вы думали, я этого не умею?

    — Я всегда считал само собой разумеющимся, что вы умеете все.

    — О нет, я умею делать только то, что мне нравится.

    — Посмотрим.

    Оркестр тихо заиграл какую-то мечтательную мелодию. Уимзи встал перед Гарриет и уверенно повел ее в центр зала. В течение первых нескольких тактов зал принадлежал только им.

    — Наконец-то мы одни, — начал Уимзи. — Реплика не оригинальна, но я сейчас не в состоянии сочинять эпиграммы. Я терплю смертные муки, душа моя кровоточит. Теперь, когда на краткий миг вы всецело принадлежите мне…

    — Да? — подбодрила его Гарриет. Она знала, что винноцветное платье ей идет.

    — Что вы скажете о мистере Генри Уэлдоне?

    — О.

    Это был не совсем тот вопрос, которого она ждала. Она поспешно собралась с мыслями. Ей совершенно необходимо быть идеальным бесстрастным сыщиком.

    — Ведет он себя ужасающе, — сказала она. — И умом не блещет.

    — Да то-то и оно.

    — Что и оно?

    — Зачем он здесь? — ответил Уимзи вопросом на вопрос.

    — Она его позвала.

    — Да, но он-то почему здесь? Внезапный приступ сыновней любви?

    — Она думает именно так.

    — А вы?

    — Возможно. Или, скорее, он старается не попасть в немилость. Деньги-то ее, как вы знаете.

    — Несомненно. Да. Странно, что ему только сейчас пришло это в голову. Он очень на нее похож, правда?

    — Очень. Настолько, что поначалу у меня возникло странное чувство, будто я его где-то видела. Вы имеете в виду, что они слишком похожи, чтобы друг с другом ладить?

    — Сейчас они вроде бы прекрасно уживаются.

    — Думаю, он рад, что ему больше не грозит роль пасынка Поля Алексиса, и не может это скрыть. Он не слишком тонкая натура.

    — Это вам женская интуиция подсказала, да?

    — Да ну ее, эту женскую интуицию. Он не кажется вам романтичным или мрачным?

    — Нет, как ни жаль. Мне он кажется всего лишь отвратительным.

    — Да?

    — И я хочу понять почему.

    Какое-то время они молчали. Гарриет чувствовала, что Уимзи должен сейчас сказать: «Как вы прекрасно танцуете». Поскольку он этого не сказал, она решила, что танцует, как восковая кукла на ватных ногах. Раньше он никогда с ней не танцевал и не обнимал ее. Для него это должен быть эпохальный момент. Но его ум полностью сосредоточен на скучной личности фермера из восточной Англии. Пав жертвой комплекса неполноценности, Гарриет споткнулась о ногу партнера.

    — Простите, — сказал Уимзи, по-джентльменски принимая ответственность на себя.

    — Это я виновата. Я паршиво танцую. Не беспокойтесь обо мне. Давайте прервемся. Знаете, вам не обязательно проявлять любезность.

    Все хуже и хуже. Раздражительность и эгоизм. Уимзи удивленно посмотрел на нее сверху вниз и вдруг улыбнулся:

    — Дорогая, даже если б вы двигались как престарелый слон, больной артритом, то и тогда я танцевал бы с вами, пока солнце и луна не попадали бы в море. Я тысячу лет ждал, чтобы увидеть, как вы танцуете в этом платье.

    — Болван, — сказала Гарриет.

    В тишине и согласии они сделали круг по залу. Антуан, который вел необъятную женщину в нефритово-зеленом платье и бриллиантах, пересек, как комета, их орбиту и прошептал на ухо Гарриет, склонившись над жирным белым плечом:

    — Qu’est-ce queje vous ai-dit? L’élan, c’est trouvé[95].

    Он проворно заскользил прочь, оставив Гарриет краснеть.

    — Что сказал этот негодяй?

    — Что с вами я танцую лучше, чем с ним.

    — Какая наглость! — Уимзи злобно сощурился, высматривая элегантную спину Антуана среди других пар.

    — А теперь скажите мне вот что, — промолвила Гарриет. Музыка кончилась, когда они находились на противоположном от Уэлдонов конце зала, и было совершенно естественно сесть за ближайший столик. — Скажите, чем вам не нравится Генри Уэлдон?

    — Уэлдон? — Мысли Уимзи блуждали где-то далеко. — А, да, конечно. Зачем он сюда приехал? Ведь не втираться же в милость к маменьке?

    — Почему бы и нет? Самое время. Алексис устранен, путь свободен. Терять ему теперь нечего, и он может позволить себе быть рядом, ужасно сопереживать, помогать в расследовании и всячески проявлять сыновнюю любовь.

    — Тогда почему он пытается меня отсюда отвадить?

    — Вас? Как это?

    — Сейчас в баре Уэлдон оскорблял меня, как только мог, только что не бранился и не распускал руки. Косвенно, но недвусмысленно дал мне понять, что я сую нос куда не просят, использую его мать в личных целях и, не исключено, подлизываюсь к ней в расчете на ее денежки. В сущности, заставил меня опуститься до неописуемой пошлости и напомнить ему, кто я такой и почему не нуждаюсь ни в чьих деньгах.

    — Что же вы не ответили ему прямым в челюсть?

    — Был соблазн. Я подумал, что вы за это полюбите меня сильнее. Но по зрелом размышлении вы и сами не захотите, чтоб я приносил принципы сыска в жертву любви.

    — Конечно нет. Но чего он добивается?

    — О, это очевидно. Он очень доходчиво объяснил. Хочет, чтобы мы зарубили себе на носу: все эти розыски надо прекратить, чтобы миссис Уэлдон перестала тратить время и деньги на поиски несуществующих большевиков.

    — Его можно понять. Он рассчитывает эти деньги унаследовать.

    — Разумеется. Но если я сейчас пойду и перескажу миссис Уэлдон все, что он мне наговорил, она, скорее всего, лишит его наследства. И что проку будет от всех его соболезнований?

    — Я знала, что он глуп.

    — Очевидно, он во что бы то ни стало хочет прекратить расследование. Настолько, что готов не только к тому, что я на него донесу, но и к тому, чтобы провести тут неопределенное время, околачиваясь вокруг матери и следя, чтоб она не начала расследовать дело сама.

    — Видимо, ему больше нечем заняться.

    — Нечем? Девочка моя, он ведь фермер.

    — И?..

    — А на дворе июнь.

    — Ну и что?

    — Почему он не на сенокосе?

    — Об этом я не подумала.

    — Ни один порядочный фермер не согласится пропустить время от сенокоса до сбора урожая. Я мог бы понять, если б он приехал на один день, но он, похоже, намерен засесть надолго. Эта история с Алексисом приобрела такую важность, что он готов бросить все, приехать в место, вызывающее у него отвращение, и бесконечно торчать в отеле, ухаживая за матерью, с которой у него никогда не было ничего общего. Я нахожу это странным.

    — Да, это довольно странно.

    — Он здесь раньше бывал?

    — Нет. Я его спросила, когда мы знакомились. Такой вопрос никого не удивит. Он сказал, что никогда тут не был. Думаю, держался отсюда подальше во время истории с Алексисом — не мог этого вынести.

    — И ограничился бы протестом против заключения брака? Издали?

    — Да, хотя этот способ не назовешь эффективным.

    — Разве? Но брак был весьма эффективно опротестован, вы не находите?

    — Это да. Что же, вы назначаете Генри на роль убийцы?

    — Хотелось бы. Но мне кажется, что он с ней не справится.

    — Нет?

    — Нет. Поэтому я и хотел выяснить, считаете ли вы его тонким человеком. Вы не считаете, и я с вами согласен. Думаю, Генри не хватило бы ума убить Поля Алексиса.


    Глава XIII
    Свидетельствует неясная тревога

    Глупец, ты, видно, хочешь благородством
    Меня сломить и устыдить, чтоб после
    Я был твой благодарный верный раб?
    «Книга шуток со смертью»[96]
    Вторник, 23 июня

    Листая «Морнинг стар» и завтракая яичницей с беконом, лорд Питер чувствовал себя превосходно. Давно дела не шли так хорошо. Газета оказалась на высоте и предложила награду в 100 фунтов за сведения о бритве, лишившей жизни Поля Алексиса. Бантер вернулся из безрезультатной поездки в Истборн и воссоединился с хозяином в Уилверкомбе, привезя свежий запас сорочек, воротничков и других предметов гардероба. Гарриет Вэйн танцевала с ним в винноцветном платье. Уимзи справедливо полагал, что если женщина следует совету мужчины при покупке одежды, значит, ей небезразлично его мнение. В разные времена и в разных частях света разные женщины одевались согласно его советам, а иногда и за его счет, но тогда он заранее был уверен, что они именно так и сделают. От Гарриет он этого не ожидал и был так удивлен и обрадован, словно нашел соверен на улицах Абердина[97]. Как все мужчины, Уимзи был, в сущности, прост душой.

    Поводом для приятных размышлений были не только прошедшее и настоящее — он предвкушал интересный день. Гарриет согласилась прогуляться с ним от Утюга до Дарли в поисках зацепок. Отлив ожидался в 16.45, и они договорились, что приедут к Утюгу в 15.30. Слегка подкрепившись, они отправятся в путь, тщательно изучая все, что берег соизволит им показать. Бантер тем временем отгонит машину к Хинкс-лейн, и все трое, сохраняя строй, вернутся на базу в Уилверкомб. Отличный план, вот только Гарриет заявила, что совершенно не понимает, какие зацепки могут остаться на открытом берегу после недели исключительно высоких приливов. Она признала, впрочем, что ей нужно размяться, а для этой цели нет ничего лучше прогулки.

    Ну а ближайшим из приятных событий, которых с нетерпением ждал лорд Питер Уимзи, станет совещание с Гарриет. Она согласилась принять его после завтрака в своем номере «Гранд-отеля». Уимзи считал необходимым свести в таблицу и несколько упорядочить достигнутые успехи. Встреча была назначена на десять часов, и Уимзи неторопливо смаковал свою яичницу, чтобы не осталось ни минуты для праздного беспокойства. Из этого можно сделать вывод, что его светлость достиг того возраста, когда мужчина научается извлекать эпикурейское наслаждение даже из собственных страстей, — периода безмятежности между самоистязанием бьющей через край юности и судорожным carpe diem[98] перед лицом надвигающейся дряхлости.

    Сильный ветер наконец утих. Ночью прошел небольшой дождь, но теперь небо вновь расчистилось. Легчайший бриз едва волновал синюю водную гладь, виднеющуюся из окон столовой отеля «Бельвю». Инспектор Ампелти с помощниками с четырех утра был в море, исследуя Жернова, и только что заходил сказать Уимзи, что ничего пока не нашел.

    — Не пойму, почему его до сих пор не выбросило на берег, — ворчал он. — Мы обыскали все побережье от Рыбьего носа до самого Сигемптона и с обеих сторон от устья. Должно быть, зацепился за что-то. Если на той неделе не достанем, придется бросить поиски. Я не могу тратить государственные деньги, вылавливая утопших иностранцев. Налогоплательщики и так на нас ворчат, к тому же я не могу заставить свидетелей торчать тут вечно. Ну, до скорого. На отливе еще раз попробуем.

    В десять часов Уимзи и его соратница сели перед аккуратной стопкой писчей бумаги. Гарриет была сама деловитость.

    — Какой системой мы с вами воспользуемся? Вас привлекает метод двойной записи, использованный Майклом Финсбери в «Несусветном багаже»?[99] Или таблицы со столбцами, озаглавленными «подозреваемый», «алиби», «свидетели», «мотив» и так далее, с процентами?

    — Ой, только давайте, чтоб не надо было много чертить по линейке и считать в уме. Поступим, как ваш Роберт Темплтон: составим перечень того, что «следует отметить», и того, что «следует сделать». Так получится всего два столбца.

    — Отлично, я рада, что вы одобряете эту систему. Роберт Темплтон у меня всегда начинает с трупа.

    — Хорошо. Поехали.


    Поль Алексис (Гольдшмидт)

    Следует отметить

    1. Русский по рождению, усыновлен англичанами, образование получил в Америке. Происхождение неизвестно, но утверждал, что принадлежит к высшей аристократии и бежал после революции.

    Следует сделать

    1. Расследовать происхождение

    (NB: все, кто о нем что-то знал, мертвы, и в любом случае это дело полиции. Да и какая разница? Вероятно, никакой, разве что верна большевистская теория миссис Уэлдон.)


    2. Отличительные черты: говорят, был слаб здоровьем (артрит?), хороший танцор, гордился своей наружностью, носил бороду по причине склонности к прыщам, следил за одеждой, но вкусы имел экстравагантные. Говорят, романтичен и эмоционален.

    2. Мог ли человек его характера совершить самоубийство? По возможности выяснить у коллег и/или любовницы.


    3. В феврале был помолвлен с миссис Уэлдон, богатой вдовой. Очевидно, хотел обезопасить себя на случай, если болезнь лишит его работоспособности.

    Не спешил со свадьбой из-за сопротивления со стороны сына вдовы (или, возможно, из-за собственного нежелания). Свадьба должна была состояться примерно через две недели после дня смерти П. А.

    3. Выяснить, предпринимал ли Алексис хоть какие-то шаги по поводу женитьбы.


    4. Беден, но не корыстен и не жаден, поскольку не высасывал деньги из миссис У. Имел на счету 320 фунтов, которые обменял на золото три недели назад.

    (NB: он смог это сделать лишь благодаря случайности. Можно ли считать это существенным для какого бы то ни было плана?)

    4. Найти 300 фунтов золотом. Их местонахождение прольет свет на его намерения.

    NB: Думаю, я знаю, где они. (П. У.)

    Знаете? И где же? (Г. В.)

    Догадайтесь. (П. У.)


    5. Почти одновременно с вышеупомянутой сделкой его любовница ушла от него к другому.

    (NB: Изображал страдание, но коллеги считают, что все было по обоюдному согласию. Если это так, хотел ли он: а) ускорить свадьбу с миссис У.; б) вступить в новую связь с кем-то еще; в) обеспечить любовницу на случай своего исчезновения или самоубийства?)

    5. Расспросить Лейлу Гарленд и ее нового ухажера.


    6. Незадолго до смерти намекнул миссис У., что в его жизни грядут перемены к лучшему.

    6. Выяснить, говорил ли он про перемены еще кому-то. (Вопрос: как с этим соотносится обмен трехсот фунтов на золото? Это скорее предполагает отъезд из страны, а не самоубийство.)


    7. За день до смерти оплатил все счета и сжег бумаги. Указывает ли это на самоубийство? Или на намерение покинуть страну?

    7. Узнать, были ли у него паспорт и визы. (Полиция.)


    8. Утром в день смерти взял билет до Дарли и обратно, а оттуда дошел пешком (или, как вариант, был доставлен) до скалы Утюг. (NB: Не взял с собой никакой одежды, но взял ключ от дома.)

    8. Пожалуй, можно считать доказанным, что никто из тех, кого допросила полиция, не подвозил П. А. до Утюга. Узнать, обгонял ли его кто-нибудь на дороге. Возможно, он шел не один. (Полиция.)


    9. В четверг, 18 июня, в 14.10, был найден мертвым на скале. Перерезано горло. В два часа раздался громкий крик.

    Состояние тела при обнаружении говорило о том, что он был мертв всего несколько минут.

    Рядом с телом была найдена бритва(которой он никогда не пользовался).

    На нем были перчатки.

    9. НАЙТИ ТЕЛО.


    — Выглядит очень профессионально! — одобрила Гарриет. — Симпатичный коротенький список задач для Роберта Темплтона. Единственное, что могу сделать я, — поговорить с этой Лейлой и ее новым молодым человеком. Подозреваю, мне они расскажут больше, чем полиции.

    — Тут нет ничего, с чем я справился бы лучше полиции, — скорбно сказал Уимзи. — Давайте перейдем к следующему.


    Миссис Уэлдон

    Следует отметить

    1. Отличительные черты: пятьдесят семь лет, глупа, упряма, искренне привязана к Алексису, неизлечимо романтична.

    Следует отметить

    1. Что уж тут сделаешь.


    2. Богатая вдова, единственный сын, ранее была с ним в натянутых отношениях и жаловалась, что он ей не сочувствует, а теперь призвала его под свои знамена и полна материнской любви.

    2. Узнать, в каком состоянии ее капитал: распоряжается ли она им единолично? Что она намеревалась сделать с деньгами а) до встречи с Алексисом; б) после свадьбы с Алексисом? Что она собирается делать с ними сейчас?


    3. В смерти Алексиса винит большевиков.

    3. Раздобыть в Скотленд-Ярде сведения о большевистских агентах. Даже самую глупую теорию нельзя отметать, не проверив.


    Генри Уэлдон

    Следует отметить

    1. Отличительные черты: высокий, широкий, крепкий. Лицом похож на мать. Упрямый, невоспитанный, манеры деревенские. Очевидно, не блещет умом.


    Следует сделать

    1. Дать пинка. (П. У.) Ну нет, это неразумно. Следить за ним и проверить, так ли он глуп, как представляется. (Г. В.) Хорошо, но потом все равно дать пинка. (П. У.)


    2. Внезапно бросил ферму в разгар страды ради того, чтоб подлизываться к матери. Делает вид, что помогает ей обелить память П. А. На самом деле из кожи вон лезет, пытаясь заставить П. У. прекратить расследование.

    2. Узнать о состоянии его финансов и как идут дела у него на ферме. Выяснить также, что о нем думают соседи. (Вопрос: почему бы этим не заняться Бантеру?)


    3. О смерти П. А. газеты написали в пятницу. Г. У. прибыл в Уилверкомб вечером в понедельник в ответ на письмо, предположительно отправленное миссис У. в пятницу и адресованное в Хантингдоншир.

    3. Выяснить, где Генри Уэлдон был в четверг.


    Эзра Поллок

    Следует отметить

    1. Отличительные черты: не меньше семидесяти лет, крепкий для своего возраста, скрюченный, седой, воняет рыбой, нравов никаких, обычаи мерзкие?[100], нелюбим рыбацкой братией.

    Следует сделать

    1. Расспросить рыбацкую братию.


    2. В четверг в 14.10 находился в лодке недалеко от Утюга. Вместе с внуком.

    2. Факт.


    3. Не желает сообщать, что он там делал. Внук уехал в Корк.

    3. Выследить внука. (Полиция.)


    4. Утверждает, что прошел на лодке вдоль берега от своего дома до Утюга и никого на берегу не видел, но на вопрос о том, что происходило у Утюга в два часа, стал себе противоречить, сказав, что был тогда далеко в море.

    (NB: Но в 14.50 прекрасно видел, что делала Г. В.)

    4. Когда выследят внука, хорошенько потрясти его на этот счет. (Полиция.)


    5. Когда на него надавили, сказал, что впервые увидел П. А. на скале в два часа дня и что он был там один и уже лежал.

    5. Как насчет допроса с небольшим пристрастием? И снова — выследить и допросить внука. (Полиция.)


    6. Любопытно, что, когда его спросили, был ли кто-то с ним на лодке, ответил «никого», но после упоминания внука признал, что внук был.

    А он про кого подумал?

    6. Выяснить, не мог ли П. А. добраться до Утюга на лодке Поллока. Выяснить, что случилось с 300 фунтами золотом. Обыскать лодку на предмет кровавых пятен. (Полиция.)


    Перкинс (Лондонский)

    Следует отметить

    1. Отличительные черты: невысокий, хилый, сутулый. В очках — очевидно, близорук. Жаловался, что натер пятку.

    Говорил как кокни. Казался робким.

    Следует сделать

    1. Найти его.


    2. Встретился Г. В. на дороге в 16.15 примерно в полумиле от дома Поллока, т. е. примерно в полутора милях от Утюга и в трех от Дарли. Сказал, что идет из Уилверкомба.

    2. Выяснить, видел ли его кто-нибудь на дороге.

    Примечание: от Уилверкомба до места его встречи с Г. В. всего семь миль. Когда он вышел в путь? Где спал в ночь на четверг? (Полиция должна была что-то узнать — спросить Ампелти.)


    3. Услышав от Г. В. про труп, повернул назад и сопровождал ее якобы для защиты (хотя пользы от него было как от дождевика под пулеметным огнем).

    3. Найти его и узнать, что он за тип.


    4. Охотно зашел к Поллокам, но разозлился, когда Г. В. заговорила с Мартином.

    4. Найти его! Найти Мартина!


    5. Загадочным образом исчез, пока Г. В. телефонировала в полицию, нанял машину до станции «Уилверкомб» и неизвестно, куда делся.

    5. Найти его! Найти его! Найти, черт побери (полицию).


    Уимзи склонил голову набок.

    — Тут каждый следующий персонаж подозрительнее предыдущего. Кто там еще? Как насчет покинутой Лейлы Гарленд, например? Или этого Антуана? Или Лейлиного нового мужчины?

    — С ними надо сначала встретиться, а уж потом что-то делать.

    — Да, но у Лейлы или у мужчины — как его? да Сото — мог быть мотив для того, чтоб избавиться от Алексиса!

    — Ну мы же уже записали, что ими нужно заняться. Это все? Ой, нет.

    — Нет. Мы дошли до моего любимчика. Первоклассный подозреваемый, просто подарок — зловещий мистер Мартин.


    Хэвиленд Мартин

    Следует отметить

    1. Отличительные черты: высокий, крупный, волосы темные. Черные очки, татуировка на правом запястье. Одет в защитного цвета рубашку и шорты, мягкую шляпу с широкими полями.


    Следует сделать

    1. Обратить внимание на татуировку! Их ведь подделывают вообще-то. (Г. В.) Ерунда! (П. У.)


    2. Прибыл в Дарли во вторник, 16-го, в шесть часов. Приехал на прокатном «моргане» со стороны Хитбери.

    2. Факт. Почему на «моргане»?


    3. Хотя в деревне его раньше не видели, знал все о Хинкс-лейн и мистере Гудриче.

    3. Возможно, кто-то встретил его в Хитбери или еще где-нибудь и рассказал. Выяснить.


    4. В четверг, 18-го, его видели в «Трех перьях» около часа дня, ел там ланч.

    4. Факт, по всей видимости.


    5. Ушел из «Перьев» не раньше 13.30.

    5. Увы, тоже факт.


    6. Мистер Полвистл и Том видели его в гараже и на Хинкс-лейн между 15.00 и 16.00.

    6. Еще один факт, разве что оба гнусно лгут!


    7. В предыдущую пятницу взял машину в лондонском гараже, сославшись на банк в Кембридже.

    Не оставил адреса. Банк подтверждает, что он их вкладчик с пятилетним стажем.

    7. Следить за банком. Попытаться каким-то образом выудить информацию из управляющего.


    8. В четверг он точно не добирался до Утюга по дороге. А прийти туда по берегу к двум часам он бы не успел. (Самолеты не рассматриваем.)

    8. Алиби у него, Шерлок, — зубы сломаешь!


    9. При осмотре места, где стояла его палатка, обнаружен ряд разнородных объектов (см. собрание Уимзи). Жалоб на него не поступало, за исключением фермера Ньюкомба, который жаловался на дыру в изгороди.

    9. Прогуляться сегодня по берегу от Утюга до Дарли — отличная работка для Г. В. и П. У.


    — И это, — победно заключил Уимзи, рисуя завитушку в конце таблицы, — чудесно завершает наше исследование.

    Гарриет нахмурилась.

    — Да. Но… вот об этом вы не думали? — спросила она не слишком уверенным голосом, а затем принялась строчить по бумаге.


    Гарриет Вэйн

    Следует отметить

    1. Отличительные черты: судима за убийство любовника и едва спаслась от виселицы.

    2. Не исключено, что была знакома с Полем Алексисом в Лондоне.

    3– Говорит, что нашла Алексиса мертвым в 14.10, но не может представить доказательств, что не видела его живым.

    4. Несусветно долго добиралась до Утюга от Лесстон-Хоу.

    5. Потратила три часа на то, чтобы пройти четыре с половиной мили и связаться с полицией.

    6. Единственный свидетель обнаружения бритвы, времени смерти и обстановки на Утюге.

    7. Была немедленно заподозрена Перкинсом и, вероятно, до сих пор под подозрением у полиции, которая устроила обыск в ее комнате.


    Уимзи потемнел лицом.

    — Они посмели? Какого черта…

    — Да. Не смотрите так. Что еще им оставалось делать?

    — Я скажу Ампелти… пару слов.

    — Нет, избавьте меня от этого.

    — Но это нелепо.

    — Вовсе нет. Вы думаете, я совсем дура? И не знаю, почему вы прискакали сюда сию секунду, как узнали о трупе? Конечно, это очень мило с вашей стороны, и я должна быть вам благодарна. Думаете, мне это нравится?

    Уимзи с посеревшим лицом встал и подошел к окну.

    — Когда вы узнали, что я тут делаю себе рекламу, вы наверняка решили, что это бесстыдство. Так и есть. У такого человека, как я, нет другого выбора, кроме бесстыдства. Что, лучше было дождаться, пока газетчики сами отыщут в грязном белье самые ароматные подробности? Я не могу скрывать свое имя — оно меня кормит. А если все же скрою, это только добавит подозрительных обстоятельств, так? Думаете, мне приятно сознавать, что лишь покровительство лорда Питера Уимзи не позволяет людям вроде Ампелти открыто выражать неприязнь?

    — Я боялся этого, — сказал Уимзи.

    — Тогда зачем вы приехали?

    — Чтобы вам не пришлось за мной посылать.

    — Вот как?

    Повисла напряженная пауза, в течение которой Уимзи мучительно вспоминал, что на самом деле сказал ему Солком Гарди из «Морнинг стар». Тот был слегка пьян и насмешливо заявил по телефону: «Слушайте, Уимзи, там эта ваша женщина, Вэйн ее фамилия, вляпалась в очередную сомнительную историю». Затем он вспомнил, как, объятый ужасом и гневом, влетел в редакцию на Флит-стрит и запугивал кающегося Гарди до тех пор, пока заметка в «Морнинг стар» не приобрела приличный вид, задавший тон комментариям в прессе. А вернувшись домой, обнаружил, что полиция Уилверкомба, пытаясь вести себя вежливо и сдержанно, уже осаждает его в надежде получить сведения о последних перемещениях и поведении мисс Гарриет Вэйн. Вздохнув, Уимзи вспомнил простую истину, что в идиотской ситуации лучше всего держаться вызывающе (Гарриет сама так сказала), даже если это означает публичную демонстрацию его чувств и уничтожение тонкой нити доверия, которую он с таким трудом и осторожностью протягивал между собой и этой ожесточенной, израненной женщиной.

    Не говоря ни слова, он глядел в гневные глаза Гарриет и видел, как рушится его счастье.

    Тем временем Гарриет, в запале наговорившая лишнего, смутно понимала, что несправедливо обидела собеседника, и испытывала к пострадавшей стороне необоснованную ненависть. Тот факт, что еще пять минут назад она была всем совершенно довольна, чувствовала себя непринужденно в обществе этого мужчины и вдруг поставила его и себя в невыносимое положение, казался ей еще одним пунктом в списке его проступков. Ей захотелось уязвить его посильнее.

    — Вы, наверное, считаете, что я недостаточно унижена без этой вот демонстрации благородства. Что вы можете восседать тут дни напролет, как король Кофетуа[101], рыцарственный и щедрый, а люди пусть припадают к вашим ногам. Разумеется, всякий скажет: «Сколько он сделал для этой женщины — как великодушно с его стороны!» Вам это на руку, да? Думаете, если будете продолжать в том же духе, я растрогаюсь и смягчусь? Что ж, вы ошиблись, вот и все. Наверное, каждый мужчина считает, что ему достаточно продемонстрировать превосходство — и любая женщина тут же упадет в его объятия. Это отвратительно.

    — Спасибо, — сказал Уимзи. — Наверное, я и правда такой, как вы говорите, — высокомерный, настырный, самодовольный, невыносимый и так далее. Но не отказывайте мне в капельке ума. Думаете, я сам не понимаю? Думаете, мужчине, который относится к женщине так, как я к вам, приятно прокладывать путь к ее сердцу под отвратительным бременем благодарности? Черт побери, я же прекрасно знаю, что у меня было бы больше шансов, будь я глухой, слепой, калека, умирай я от голода, пьянства или распутства, чтобы вы могли насладиться своим великодушием? Почему, по-вашему, я говорю о самых сокровенных чувствах как об опереточных страстях? Чтобы избежать горького унижения при виде того, как вас от них тошнит! Да поймите же, по этой чертовой прихоти судьбы я лишен простого человеческого права серьезно говорить о своей любви! Что, тут есть чем гордиться?

    — Не надо так говорить.

    — Я бы не стал, но вы меня заставили. Справедливости ради вспомните, что вы можете уязвить меня куда сильнее, чем я вас.

    — Я знаю, я ужасно неблагодарна…

    — ЧЕРТ!!!

    Выдержка имеет свои пределы, и Уимзи их достиг.

    — «Благодарна»! Господи! Куда мне деться от этого непотребного блеющего прилагательного? Мне не надо благодарности. Мне не надо доброты. Мне не надо сентиментальности. Мне даже любви не надо, я мог бы ее получить — в некотором смысле. Я хочу простой честности.

    — Да? Но я тоже всегда ее хочу. Думаю, она недостижима.

    — Слушайте, Гарриет. Я все понимаю. Я знаю, что вы не хотите ни давать, ни брать. Вы пытались быть в роли дающего и обнаружили, что того, кто дает, всегда обманывают. А принимать вы не хотите, потому что это очень трудно, а еще потому, что вы знаете: тот, кто берет, в конце концов начинает ненавидеть дающего. Вы хотите, чтобы ваше счастье больше никогда в жизни не зависело от другого человека.

    — Это правда. Это самое правдивое из всего, что вы сказали.

    — Хорошо. Я это понимаю. Только играйте по правилам. Не надо обострять эмоции, а потом винить в этом меня.

    — Но я не хочу ничего обострять. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

    — Вот как! Но вы беспокойная личность. Вечно заварите какую-нибудь кашу. Почему бы не сразиться на равных ко взаимному удовольствию? Я славный боец, как говорил Алан Брек[102].

    — И уверены, что победите.

    — Только не со связанными руками.

    — О. Ну хорошо. Но все это так скучно и утомительно!

    Сказав это, Гарриет по-идиотски расплакалась.

    — Боже милостивый! — вскричал ошеломленный Уимзи. — Гарриет! Дорогая! Ангел! Изверг! Чертовка! Не говорите так.

    Он бросился перед ней на колени, дрожа от раскаяния и волнения.

    — Обзывайте меня как хотите, но только не скучным! Я же не такой, как завсегдатаи клубов! Дорогая, возьмите этот, он куда больше и совершенно чистый. Скажите, что вы пошутили! Великий боже! Неужто я все эти полтора года нагонял на вас беспредельную тоску? Как я мог так поступить с порядочной женщиной! Я знаю, вы когда-то сказали, что если за меня кто и выйдет, то только чтобы слушать, как я мелю чепуху, но, наверное, такие вещи скоро приедаются. Что я несу? Чушь, я знаю. Но что же тут поделать?

    — Болван! Это нечестно. Вы всегда меня смешите. Я не могу сопротивляться, я очень устала. Вам это ощущение, похоже, незнакомо. Стойте. Пустите. Не надо на меня давить. Слава богу, телефон звонит.

    — К черту телефон!

    — А если это что-то важное?

    Она встала и подошла к аппарату. Уимзи, оставшийся стоять на коленях, выглядел и чувствовал себя в высшей степени нелепо.

    — Это вас. Кто-то хочет встретиться с вами в «Бельвю».

    — И пусть хочет.

    — Кто-то ответил на заметку в «Морнинг стар».

    — Господи!

    Уимзи ринулся через всю комнату и схватил трубку.

    — Это вы, Уимзи? Я знал, где вас искать. Это Салли Гарди. Тут один тип требует вознаграждение. Без вас он говорить отказывается, а мне надо писать заметку. Сейчас он у вас в гостиной.

    — Кто он такой и откуда взялся?

    — Из Сигемптона. Говорит, что его зовут Шик.

    — Шик? Разрази меня гром, уже бегу. Слышите, дитя мое? Шик материализовался! Увидимся в половине четвертого.

    И он бросился прочь, как ошпаренный.

    — Ох, какая же я дура, — сказала Гарриет. — Круглая, непроходимая дура! К тому же со среды ни строчки не написала.

    Она достала рукопись «Тайны вечного пера», с собственного пера отвинтила колпачок и погрузилась в праздные мечты.



    Глава XIV
    Свидетельствует третий цирюльник

    Не для него
    Цветет в лесу Паслен, хранит Цикута
    Для чаши яд в разлапистых корнях.
    Не для него был закален булат,
    И мак не для него листы роняет.
    Сие удел героев. Пусть живет,
    Пока дают Подагра и Водянка.
    Подумывал он руки наложить…
    «Книга шуток со смертью»[103]
    Вторник, 23 июня

    На пороге отеля «Бельвю» Уимзи столкнулся с Бантером.

    — Господин, просивший о встрече с вашей светлостью, находится в гостиной вашей светлости, — сказал Бантер. — Я имел возможность рассмотреть его, когда он спрашивал о вашей светлости на стойке регистрации, но сам ему на глаза не показался.

    — Не показались?

    — Нет, милорд. Я ограничился тем, что тихо уведомил мистера Гарди о его появлении. Мистер Гарди в настоящее время с ним, милорд.

    — Вы никогда ничего не делаете без причины, Бантер. Можно поинтересоваться, почему вы решили придерживаться политики скромного самоуничижения?

    — На случай, если в дальнейшем ваша светлость пожелает вести за этой личностью слежку, мне представилось предпочтительным, чтобы у нее не было возможности меня узнать.

    — О. Следует ли из этого, что у личности подозрительная внешность? Или у вас просто случилось обострение врожденной предусмотрительности? Хотя вы, наверное, правы. Пойду-ка наверх и расспрошу этого типа. А что с полицией, кстати? Мы ведь не можем держать это в секрете от них?

    Уимзи минутку подумал.

    — Лучше сначала услышать, что он скажет. Если вы мне понадобитесь, я позвоню вниз. Им относили какие-нибудь напитки?

    — Насколько я знаю, нет, милорд.

    — Странный аскетизм со стороны мистера Гарди. Скажите, чтоб принесли бутылку скотча, сифон и пива. Не может Мильтон — хмелю лишь под силу пути Творца пред тварью оправдать[104]. В данный момент я нахожу, что оправдания требуют очень многие вещи. Но, возможно, услышав рассказ мистера Шика, отнесусь к ним проще. Приступайте к выполнению!

    Бросив беглый взгляд на визитера, Уимзи почувствовал, что у его надежд есть все шансы сбыться. Как бы там ни было, а все же, что касается бритвы, он шел по верному следу. Налицо были рыжеватые волосы, низкий рост, неуловимо искривленные плечи, так образно описанные сигемптонским парикмахером. Мужчина был одет в поношенный дешевый костюм синей саржи, а в руках держал мягкую фетровую шляпу, изрядно потрепанную. Уимзи заметил гладкую кожу, ухоженные ногти и общий облик обнищавшего аристократа.

    — Вот, мистер Шик, — объявил Гарди при виде лорда Питера, — тот джентльмен, которого вы хотели видеть. Мистер Шик не желает рассказывать свою историю никому, кроме вас, Уимзи, хотя я объяснил, что если он думает получить вознаграждение от «Морнинг стар», придется посвятить в нее и меня.

    Мистер Шик нервно перевел взгляд с Гарди на лорда Питера и несколько раз облизнул бледные губы.

    — Справедливое требование, — покорно сказал он, — и уверяю вас, мне нужны эти деньги. Но положение мое незавидное, хотя я никому не желал вреда. Если б я только знал, что бедный джентльмен собирался сделать этой бритвой…

    — Давайте начнем сначала, — перебил Уимзи, бросив шляпу на стол и упав в кресло. — Ну, рассказывайте! А, да, надо выпить. Что вы будете, мистер Шик?

    — Ваша светлость очень добры, — скромно забормотал мистер Шик, — но, боюсь… Дело в том, что я увидел заметку в газете и выбежал из дому довольно спешно. Честно говоря, даже не позавтракал. Я, как говорится… Я весьма чувствителен к алкоголю, принятому на голодный желудок.

    — Принесите сэндвичей, — велел Уимзи официанту. — С вашей стороны было очень любезно пожертвовать своим удобством в интересах правосудия.

    — Правосудия?

    — Я имею в виду, в интересах следствия. И конечно же вы должны позволить нам возместить вам расходы.

    — Спасибо, милорд. Не откажусь. Не в таком я положении, вот в чем дело. Не стану скрывать, я очень стеснен в средствах. На самом деле, — разоткровенничался Шик в отсутствие официанта, — на самом деле мне пришлось отказаться от еды, чтобы заплатить за билет. В таком нелегко признаваться. Унизительно для человека, когда-то владевшего процветающим делом. Надеюсь, джентльмены, вы не станете думать, будто я привык к подобным вещам.

    — Конечно нет, — сказал Уимзи. — Сейчас уже никто ничего такого не подумает. Тяжелые времена могут наступить у каждого. А теперь о бритве. Кстати, как ваше полное имя?

    — Вильям Шик, милорд. По профессии я парикмахер. У меня было заведение в Манчестере. Но я разорился на неудачной спекуляции…

    — А где в Манчестере? — вставил Солком Гарди.

    — На Мессингберд-стрит. Но сейчас его уже снесли. Не знаю, помнит ли меня там хоть кто-то. Это было до войны.

    — Были на фронте? — спросил Гарди.

    — Нет. — Парикмахер мучительно покраснел. — Здоровье подвело. Не годен к службе.

    — Ладно, — сказал Уимзи. — Теперь про бритву. Чем вы сейчас занимаетесь?

    — Я, милорд, если можно так выразиться, странствующий парикмахер. Хожу с места на место, главным образом по приморским городам во время сезона, берусь за временную работу.

    — Где было ваше последнее место?

    Шик затравленно взглянул на него:

    — Я уже долго ничего не могу найти. Пытался устроиться в Сигемптоне. Все еще пытаюсь. Вернулся туда в прошлую среду, а до того был в Уилверкомбе и Лесстон-Хоу. В Лесстон-Хоу неделю проработал. В заведении Рэмиджа. Но пришлось уйти…

    — Почему? — Гарди не церемонился.

    — Возникли неприятности с клиентом…

    — Кража?

    — Разумеется, нет. Попался очень вспыльчивый джентльмен. Я имел несчастье слегка порезать его.

    — Пьянство на рабочем месте, так-так, — сказал Гарди.

    Маленький человечек, казалось, стал еще меньше.

    — Меня в этом обвинили, но клянусь честью…

    — Под каким именем вас там знают?

    — Уолтерс.

    — Шик — это ваше настоящее имя?

    Под напором безжалостного Гарди история вышла наружу во всей неприглядной обыденности. Одно вымышленное имя за другим. То тут, то там его брали на испытательный срок и через неделю выгоняли по все тем же унизительным причинам. Он не виноват. Рюмка спиртного действует на него сильнее, чем на обычного человека. Настоящее его имя Симпсон, но с тех пор он уже много имен сменил. И каждое обрастало той же славой. Все из-за прискорбной слабости, которую он тщетно пытался побороть.

    Гарди налил себе второй стакан виски и небрежно поставил бутылку на подоконник — туда, где до нее не мог дотянуться мистер Шик.

    — Про бритву, — терпеливо повторил Уимзи.

    — Да, сэр. Я купил ее в Сигемптоне, в заведении, куда пытался устроиться. Хозяина зовут Фортун. Мне нужна была новая бритва, а эту он согласился продать задешево.

    — Вы лучше опишите ее, — предложил Гарди.

    — Да, сэр. Шеффилдское[105] лезвие с белой рукоятью, куплено изначально у торговца с Джермин-стрит. Хорошая бритва, но немного сточенная. Я попытал счастья в Уилверкомбе, но работы не было, хотя у Мортона, что на набережной, сказали, что им понадобится помощь чуть погодя. И я отправился в Лесстон-Хоу. Как уже говорил вам. Попробовал устроиться в пару мест, вернулся сюда и вновь пришел к Мортону, но он уже кого-то нанял. Спросите его, он подтвердит. Нигде больше ничего не было. Я совсем упал духом.

    Мистер Шик замолчал и вновь облизнул губы.

    — Это случилось, джентльмены, на прошлой неделе. Во вторник вечером я пошел к морю, вон туда, на край города, и сел на скамейку, чтобы обдумать свое положение. Время шло к полуночи. — Теперь слова так и лились из него. Стакан виски, без сомнений, сделал свое дело. — Я смотрел на море, ощупывал бритву в кармане и размышлял, стоит ли бороться дальше. Я был в полном отчаянии. Денег у меня не осталось. Вот море, а вот бритва. Возможно, вы считаете, что для парикмахера естественно выбрать бритву, но поверьте мне, джентльмены, идея использовать ее по такому назначению ужасает нас не меньше, чем вас. Но море, бившееся о камни набережной, казалось, звало за собой, если вы понимаете, о чем я. Будто бы говорило: «Брось, брось, брось все это, Билл Симпсон». И завораживает, и пугает, можно сказать. Но все-таки я всегда боялся утонуть. Захлебываешься, беспомощный, а глаза заливает зеленая вода… у всех нас свои кошмары, мой — вот такой. Я там просидел довольно долго, не в силах принять решение, а потом вдруг слышу чьи-то шаги, и тут на соседнюю скамейку садится молодой парень. Помню, на нем был вечерний костюм, плащ и мягкая шляпа. И у него была черная борода, на нее я первым делом обратил внимание, потому что в нашей стране непривычно видеть молодого человека с бородой, разве что он художник. Мы разговорились. Кажется, первым заговорил он, предложив мне сигарету. Русскую, с такой бумажной трубочкой. Он был дружелюбен. Не знаю, как так вышло, но я стал рассказывать ему о том, в какую попал западню. Знаете, милорд, как это бывает. Иногда чужому человеку выложишь то, в чем ни за что не признаешься знакомым. Мне показалось, он сам был не очень-то счастлив. Мы долго говорили о том, что жизнь вообще неприятная штука. Он сказал, что он русский и что он изгнанник, рассказал, что в детстве бедствовал, а еще много говорил про «Святую Русь» и Советы. Похоже, принимал все это близко к сердцу. А еще женщины… у него, кажется, были неприятности с невестой. А потом он сказал, что мечтает о таких трудностях, как мои. Что преодолеть их проще простого и что мне нужно всего лишь взять себя в руки и начать все заново. «Отдайте-ка мне эту бритву, — сказал он, — идите себе и обдумайте все хорошенько». Я ответил, что эта бритва — мое средство к существованию, ведь так оно и было. А он засмеялся и сказал: «Вы в таком настроении, что она больше похожа на средство к прекращению существования». Он занятно говорил, быстро и этак, знаете, поэтично. Он дал мне денег — пять фунтов в казначейских билетах, — а я отдал ему бритву. «Что вы с ней будете делать, сэр? — спросил я. — Вам она ни к чему». — «Что-нибудь придумаю, — ответил он, — не бойтесь». Засмеялся и сунул ее в карман. Потом встал и сказал: «Странно, что мы сегодня натолкнулись друг на друга». И что-то насчет «одной мысли в двух головах»[106]. Хлопнул меня по плечу, сказал, чтобы я встряхнулся, кивнул по-дружески и пошел себе прочь, только я его и видел. Знать бы тогда, для чего ему бритва, — ни за что бы не отдал. Но откуда мне было знать? Ответьте мне, джентльмены!

    — Звучит похоже на Поля Алексиса, — задумчиво произнес Уимзи.

    — Он ведь не назвался? — уточнил Гарди.

    — Нет, не назвался, но сказал, что он профессиональный танцовщик-партнер в одном из отелей. И что это не жизнь для человека, который рожден был князем в родной стране, а приходится крутить любовь с уродливыми старухами за гроши. Очень горько он говорил.

    — Что ж, — сказал Уимзи, — мы весьма вам обязаны, мистер Шик. Это существенно проясняет дело. Думаю, вам придется рассказать об этом полиции.

    При упоминании полиции мистер Шик смутился.

    — Лучше пойти сейчас да покончить с этим. — Уимзи вскочил. — Без полиции вам не обойтись.

    Да черт возьми! Вас никто не заподозрит, ничего такого здесь нет.

    Парикмахер неохотно согласился и устремил свои блеклые глаза на Салли Гарди.

    — На мой взгляд, тут все сходится, — резюмировал тот, — но знаете, старина, нам надо будет проверить вашу историю. Может, вы ее придумали. Но если полиция подтвердит то, что вы о себе рассказываете, — а это ее работа, — то вас ждет хороший жирный чек. С его помощью вы продержитесь какое-то время, если будете избегать… э-э-э… этой вашей маленькой слабости. Главное, — добавил Салли, потянувшись за виски, — никогда не позволяйте слабостям мешать делу.

    Он налил себе крепкого пойла, а затем, подумав, смешал еще одну порцию для парикмахера.


    История Шика привела в восторг суперинтенданта Глейшера, а также инспектора Ампелти, который с самого начала считал, что это самоубийство.

    — Скоро мы все разъясним, — уверенно заявил последний. — Перемещения этого Шика мы проверим, но, похоже, все так и было. Полностью совпадает с тем, что сказал тот человек в Сигемптоне. И мы последим за Шиком. Придется ему сообщить свой адрес и пообещать остаться в Уилверкомбе. Ведь его вызовут на дознание, когда оно наконец начнется. Труп просто обязан скоро найтись. Не понимаю, почему его еще не обнаружили. Он уже пять дней пробыл в воде, не может же он там остаться навеки.

    Они ведь сперва плавают поверху, а потом тонут, но всплывают опять, когда начинают образовываться газы. Я видел таких — раздутые, как воздушные шары. Он, должно быть, где-то застрял, да и все. Но после обеда мы снова протралим дно возле Жерновов и обязательно что-нибудь отыщем, недолго осталось. Скорей бы уж. Дураком себя чувствуешь, когда расследование ведешь, а трупа-то нет.


    — Вы удовлетворены? — спросил Гарди, когда Уимзи вернулся из полицейского участка. Он передал свой материал по телефону в Лондон и подкреплял иссякшие от трудов силы.

    — Должен бы быть, — ответил его светлость. — Меня только одна вещь беспокоит, Салли. Если бы я хотел придумать историю, которая сюда впишется, я бы именно такую и сочинил. Интересно, где мистер Шик был в четверг в два часа дня.

    — Да что ж вы за упрямый черт такой, — возмутился мистер Гарди. — Вы так любите убийства, что они везде вам мерещатся. Бросьте.

    Уимзи промолчал, но, отделавшись от Салли Гарди, вытащил из кармана брошюру, озаглавленную «Таблицы приливов», и погрузился в ее изучение.

    — Я так и думал, — сказал он.

    Взяв листок бумаги, он написал на нем «Вильям Шик», а ниже начертил таблицу с графами «Следует отметить» и «Следует сделать». В нее вошел краткий пересказ истории Шика и его беседы с полицией, а внизу левого столбца было записано следующее наблюдение: «Утверждает, что прибой, бившийся о набережную, весьма убедительно и поэтично звал его в море. Но во вторник, 16 июня, в полночь прибой не бился о набережную. Это был пик отлива».

    А в правом столбце появилась запись: «Следить за ним».

    Подумав еще немного, он взял чистый лист бумаги и написал старшему инспектору Паркеру в Скотленд-Ярд письмо с просьбой предоставить сведения о большевистских агентах. Как знать? Мир полон странных вещей — даже более странных, чем большевистские заговоры. Между прочим он упомянул мистера Хэвиленда Мартина и его банковский счет. Возможно, Паркер, пользуясь большевиками как поводом, найдет способ и средство разомкнуть уста управляющего банком. Суперинтенданту Глейшеру может не понравиться такое вторжение в его вотчину, но Паркер женат на сестре лорда Питера — неужели человеку нельзя написать письмо собственному зятю?


    Глава XV
    Свидетельствуют хозяйка сердца и квартирная хозяйка

    Я знаю — ты знаток страстей альковных,
    Чье сердце стрелами, как дева пяльцы,
    Истыкал Купидон.
    «Книга шуток со смертью»
    Но что это? Ты видел, как скривилось
    Его лицо и как взметнулись веки?
    В письме худая весть.
    Фрагмент
    Вторник, 23 июня

    Тем временем роман Гарриет продвигался вперед не слишком резво. Мало было мороки с городскими часами (может, их надо называть часами на толбуте?[107]), так она еще дошла до сцены, где, как настоял редактор серии, купивший право первой публикации, героиня и друг сыщика должны предаться невинному флирту. Но если первая любовь принесла вам разочарование, вы только что пережили изнурительную ссору с другим поклонником, а к тому же вовлечены в расследование грязных любовных похождений третьего лица, погибшего жестокой и кровавой смертью, то вряд ли вы будете в настроении сидеть и кропотливо расписывать восторги парочки, которая держится за руки в розарии. Гарриет нетерпеливо потрясла головой и приступила к выполнению неприятной задачи.

    — Я, наверное, кажусь вам скучным идиотом, Бетти.

    — Вовсе не кажетесь, идиот вы этакий.

    Позабавит ли это хотя бы читателей «Благого вестника»? Гарриет засомневалась. Но довольно тянуть волынку. Девушка теперь должна сказать что-то ободряющее, а то этот слабоумный заика никогда не перейдет к делу.

    — Так замечательно, что вы во всем мне помогаете.

    Да что же это? Она ведь безжалостно навязывает несчастной девушке отвратительное бремя благодарности. Впрочем, Бетти и Джек — парочка лицемеров, ведь оба прекрасно знают, что всю работу за них делает Роберт Темплтон. Какая разница.

    — В мире нет ничего, что я не сделал бы ради вас… Бетти!

    — Да, Джек?

    — Бетти, дорогая, наверное, вы не можете, это невозможно..

    Гарриет почувствовала, что правда не может и это невозможно. Она взяла телефонную трубку, попросила соединить ее с телеграфом и продиктовала отрывистое и раздраженное сообщение для своего многострадального агента: «Скажите Бутлу категорически отказываюсь любовной линии Вэйн».

    Стало полегче, но роман совершенно не писался. Чем же ей еще заняться? Да вот же. Она снова схватила телефон и попросила соединить ее с администрацией отеля. Может ли она связаться с месье Антуаном?

    Администратору, похоже, то и дело приходилось связывать клиентов с месье Антуаном. У него был наготове его номер телефона. Гарриет позвонила. Не мог бы месье Антуан познакомить мисс Вэйн с мисс Лейлой Гарленд и мистером да Сото? Конечно. Ничего нет проще. Мистер да Сото сейчас играет в Зимнем саду, утренний концерт как раз заканчивается. Мисс Гарленд, вероятно, присоединится к нему за ланчем. Антуан обо всем позаботится и готов, если мисс Вэйн пожелает, заехать за ней и сопроводить в Зимний сад. Это крайне любезно со стороны месье Антуана. Напротив, для него это одно удовольствие. Тогда через четверть часа? Parfaitement[108].

    — Месье Антуан, ответьте мне как человек с большим опытом, — сказала Гарриет, когда такси везло их вдоль набережной. — По-вашему, любовь — это вещь первостепенной важности?

    — Это вещь — увы! — большой важности, мадемуазель, но первостепенной — нет!

    — А что же тогда первостепенной?

    — Скажу вам честно, мадемуазель, здоровый ум в здоровом теле — вот величайший дар du bon Dieu Когда я вижу, как много людей портят свою чистую кровь и здоровые тела, уродуют мозг наркотиками, вином и всякой глупостью, я прихожу в ярость. Пусть оставят все это тем, чья жизнь лишена надежды и кто не может иначе.

    Гарриет не знала, что ответить: в его словах звучал намек на какую-то личную трагедию. К счастью, Антуан не ждал ответа.

    — L’amour![109] [110] Эти дамы приходят танцевать, волнуются, хотят любви и думают, что в ней счастье. И рассказывают мне о своих страданиях — мне! — а у них вовсе нет страданий, кроме глупости, эгоизма и лени. Мужья им изменяют, любовники их бросают, и что они говорят? Может быть, они говорят: «У меня есть две руки, две ноги, голова на плечах, я сама устрою свою жизнь»? Нет. Они говорят: «Дайте мне кокаину, дайте коктейль, дайте страсть, подавайте сюда жиголо, хочу l’amo-o-ur!» Блеют, как mouton[111] на лугу. Если б они только знали!

    Гарриет засмеялась:

    — Вы правы, месье Антуан. Я считаю, что l’amour не так уж много значит в конечном счете.

    — Но поймите меня, — продолжал Антуан, который, как большинство французов, в глубине души превыше всего ценил семейный очаг, — я не говорю, что любовь — это не важно. Любить, без сомнения, приятно. Полюбить и создать семью с хорошим человеком, который подарит вам прекрасных здоровых детей. Этот лорд Питер Уимзи, par exemple[112], безусловно, очень порядочный джентльмен…

    — О, не надо о нем! — поспешно перебила Гарриет. — Я не о нем думала. Я думала о Поле Алексисе и людях, с которыми мы сейчас встретимся.

    — A! C’est différent[113]. Мадемуазель, вы, наверное, отлично знаете разницу между любовью, которая важна, и любовью, которая не важна. Но не забывайте, что важной любовью можно полюбить неважного человека. А еще помните, что если человек болен душой или телом, ему даже любви не нужно, чтобы делать глупые вещи. Если я, например, убью себя, это может быть от скуки, отвращения, от того, что у меня болит голова или живот, или потому, что первоклассное место я больше не получу, а третьим сортом не хочу быть.

    — Надеюсь, вы ни о чем таком не думаете.

    — О, когда-нибудь я себя непременно убью, — жизнерадостно сказал Антуан. — Но не из-за любви. Нет. Я не настолько detraque[114].

    Такси подъехало к Зимнему саду. Гарриет слегка смутилась, заявляя, что заплатит сама, но сообразила, что для Антуана это в порядке вещей. Они подошли к служебному входу, и через пару минут к ним присоединились Лейла Гарленд и Луис да Сото — эталонная платиновая блондинка и эталонный светский повеса. Оба держались абсолютно спокойно и были невероятно вежливы. Единственная трудность, как обнаружила Гарриет, когда они уселись за столик, была в том, чтобы вытянуть из них хоть сколько-нибудь достоверную информацию. Лейла, очевидно, строго придерживалась выбранной линии. Поль Алексис был «ужасно милый мальчик», но «слишком уж романтичный». Лейле было «ужасно грустно» его прогонять, он «так ужасно тяжело воспринял это», но ведь она не чувствовала к нему ничего, кроме жалости, — он был «так ужасно робок и одинок». Когда появился Луис, она тотчас поняла, кому на самом деле принадлежит ее сердце. Она выразительно закатила глаза в сторону мистера да Сото, а тот в ответ томно опустил густые ресницы.

    — Мне тем жальче, — сказала Лейла, — что мой бедный дорогой Поль…

    — Не твой, любимая.

    — Конечно, Луис, — но только ведь бедняжка погиб. Не важно, мне было его жаль, потому что бедный Поль, кажется, ужасно о чем-то переживал. Но мне он не доверился, а что делать девушке, когда мужчина ей не доверяется? Я даже думала иногда, что его кто-то шантажировал.

    — Почему? Ему не хватало денег?

    — Да, не хватало. Конечно, мне это было не важно, я не такая. Но все равно, знаете, неприятно, когда одного из ваших друзей шантажируют. Ну то есть девушке очень просто оказаться случайно замешанной в неприятности. Ну то есть это совсем нехорошо, да?

    — Чего уж хорошего. А когда он начал переживать?

    — Дайте подумать. Наверно, месяцев пять назад. Да. Ну то есть с тех пор, как начали приходить письма.

    — Письма?

    — Да. Длинные письма с иностранными штемпелями. Думаю, они приходили из Чехословакии или еще какого-то странного места. Но не из России, потому что я спросила, а он сказал, что нет. Мне тогда это показалось странным, ведь он говорил, что никогда не был за границей, только ребенком в России и еще в Америке, конечно.

    — Вы говорили об этих письмах кому-нибудь еще?

    — Нет. Понимаете, Поль всегда говорил, что ему плохо придется, если я о них расскажу. Сказал, большевики его убьют, если что-нибудь станет известно. А я ему: «Не понимаю, о чем ты. Я не большевичка, — говорю, — и не знакома ни с одним большевиком, неужели от тебя убудет, если ты мне расскажешь?» А теперь он умер, и ему уже ничего не повредит, да? И что до меня, я вообще не верю, что это большевики. Я хочу сказать, непохоже на них, да? Я ему сказала: «Так я в эту историю и поверила! Совсем меня за дуру считаешь?» Но он мне все равно не рассказал, и, конечно, это слегка охладило наши отношения. Ну то есть, когда девушка дружит с мужчиной, как я с Полем, она ждет, что ее будут уважать.

    — Конечно! — горячо подхватила Гарриет. — Он был очень, очень неправ, что не был с вами до конца откровенен. Думаю, на вашем месте я бы чувствовала себя вправе узнать, от кого эти письма.

    Лейла смущенно поиграла ломтиком хлеба.

    — Вообще-то, — призналась она, — я однажды взглянула одним глазком. Решила, что должна защитить свои интересы. Но там был какой-то бред. Ни слова прочитать было нельзя.

    — Они были на иностранном языке?

    — Ну, я не знаю. Все печатными буквами, а в некоторых словах вообще не было гласных. Их и произнести-то было нельзя.

    — Похоже на шифр, — предположил Антуан.

    — Да, я тоже так сразу подумала. Мне это показалось ужасно странным.

    — Но обычный шантажист, — сказала Гарриет, — конечно, не стал бы писать шифрованные письма.

    — А почему бы и нет? Там могла быть целая банда, знаете, как в той книге, «След Лилового Питона». Вы не читали? Лиловый Питон — это был турецкий миллионер, и у него был тайный дом, полный бронированных комнат, где повсюду были роскошные оттоманки и обелиски.

    — Обелиски?

    — Ну да. Это такие не слишком уважаемые дамы. И у него были агенты во всех европейских странах, они скупали компрометирующие письма, а он писал жертвам шифрованные послания и подписывал их закорючкой, сделанной лиловыми чернилами. И только подруга английского сыщика вызнала его секрет, переодевшись обелиской, а сыщик, который на самом деле лорд Хамфри Чиллингфолд, прибыл вместе с полицией и едва успел спасти ее из мерзких объятий Лилового Питона. Ужасно интересно. Поль читал много такого — наверно, пытался вычитать, как ему совладать с гангстерами. Он и кино обожал. Конечно, в этих историях герой всегда одерживает верх, только бедный милый Поль был совсем не герой. Я ему как-то сказала: «Все это прекрасно, но я не могу представить, как ты врываешься в китайский опиумный притон, полный гангстеров, с пистолетом в кармане, а тебя травят газом и бьют по голове, а ты разрываешь путы и бросаешься на короля преступного мира с электрической лампочкой. Ты бы побоялся пораниться». Он правда побоялся бы. Так я ему и сказала.

    Мистер да Сото одобрительно захихикал:

    — Ты попала в точку, любимая. Бедный Алексис был мне другом, но храбрости у него не было ни капли. Я ему пригрозил, что если он не уберется с моего пути и не позволит малышке Лейле самой выбрать, кто ей по сердцу, то я ему двину в челюсть. Клянусь, он перепугался до смерти.

    — Так и было, — подтвердила Лейла. — Конечно, девушка не будет уважать мужчину, который не может за себя постоять.

    — Удивительно! — подал голос Антуан. — И этот юноша, такой робкий, такой обходительный, вспарывает себе горло до кости, потому что ты его отвергла. C’est inoui. [115]

    — А ты, наверно, веришь в его историю про большевиков, — обиделась Лейла.

    — Я? Я ни во что не верю. Я агностик. Но я говорю, что ваше описание Алексиса не слишком логично.

    — Антуан вечно толкует о логике, — сказала Лейла. — А я говорю, что люди ведут себя нелогично. Сколько всего чудного они делают. Особенно мужчины. Я всегда говорила, что мужчины ужасно противоречивые создания.

    — Еще бы, — вставил да Сото. — Ты совершенно права, моя прелесть. Конечно, иначе они бы не теряли голову из-за маленьких проказниц вроде тебя.

    — Да, да. Но письма… — Гарриет отчаянно пыталась вернуться к теме. — Как часто они приходили?

    — Раз в неделю, иногда чаще. Он запирал их в шкатулку. А еще он на них отвечал. Иногда я к нему заходила, а у него дверь закрыта. И мамаша Лефранк говорит, что он пишет письма и чтоб его не беспокоили. Естественно, никакой девушке не понравится, если ее друг так себя ведет. Ну то есть вы ждете, что он будет уделять внимание, а не запираться в комнате со своими письмами. Ну то есть не будет же девушка с таким мириться.

    — Конечно не будет, детка, — сказал да Сото. Антуан, улыбаясь, неожиданно пробормотал:

    Mats si quelqu’un venoit de la part de Cassandre,

    Ouvre-lui tôt la porte, et ne le fais attendre;

    Soudain entre dans та chambre, et me vien accoutrer[116].


    Гарриет улыбнулась ему в ответ, а затем, осененная идеей, спросила Лейлу:

    — Когда пришло последнее письмо?

    — Не знаю. Наша дружба закончилась после того, как я подружилась с Луисом. Но матушка Лефранк вам наверняка все расскажет. Немного найдется такого, чего бы не знала матушка Лефранк.

    — Когда вы с Алексисом дружили, вы жили вместе? — напрямик спросила Гарриет.

    — Нет конечно! Как можно задавать девушке такие чудовищные вопросы.

    — Я имею в виду — в одном доме.

    — А, нет. Мы часто навещали друг друга, но, конечно, после того как мы с Луисом подружились, я сказала Полю, что будет лучше, если мы больше не будем видеться. Понимаете, Поль так меня любил, а Луис мог вообразить себе всякое — правда, Луис?

    — Это уж точно, моя сладкая.

    — А полиции вы об этих письмах не рассказали?

    — Нет, — решительно ответила мисс Гарленд. — Я бы, может, и рассказала, если б они спросили как следует, но этот толстяк Ампелти так со мной говорил, будто я не порядочная девушка. Так что я ему сказала: «Ничего об этом не знаю. У вас на меня ничего нет. А отвечать на дурацкие вопросы я буду, только если вы меня привезете в ваш вонючий участок и предъявите обвинение». Так я и сказала! — Мисс Гарленд, до того безупречно владевшая голосом, сорвалась на визг. — «А если вы так сделаете, то все равно ничего не добьетесь, — сказала я им, — потому что о Поле Алексисе я ничегошеньки не знаю, я его несколько месяцев не видела. Кого хотите спросите. И вот еще что: если вы станете так запугивать порядочных девушек, у вас будут неприятности, мистер Брюхампелти-Обжирампелти! Так что валите-ка вы отсюда». Так и сказала. Хорошо, что у нас в стране закон защищает девушек, таких как я.

    — Прелесть. Так бы ее и съел! — восхищенно проговорил да Сото.

    Казалось, от Лейлы Гарленд, которую Гарриет мысленно заклеймила как «обычную мелкую хищницу, самодовольную, что твоя мартышка», больше никаких сведений не добиться. Что касается да Сото, то он выглядел вполне безобидным и, похоже, не имел веских причин разделываться с Алексисом. Конечно, с этими вкрадчивыми людьми неясной национальности ничего нельзя знать наверняка. Как только она это подумала, да Сото вынул часы.

    — Прошу меня извинить, леди и джентльмены. У меня в два часа репетиция. Как всегда по вторникам и четвергам.

    Он поклонился и направился прочь своей изящной походкой, ленивой и развязной одновременно. Может быть, он специально упомянул четверги, чтобы обратить внимание на то, что у него алиби? А откуда он знал, на какое время нужно алиби? Эта подробность в газеты не попала и, пока идет следствие, вряд ли попадет. А с другой стороны — стоит ли вообще придавать значение его реплике? Подтвердить или опровергнуть алиби, связанное с репетицией оркестра, легче легкого. Гарриет вдруг подумала: возможно, полиция уже спрашивала да Сото, что он делал в прошлый четверг. Но они, конечно, не стали бы уточнять, какое время им важнее всего. Они согласились, что чем меньше все будут знать о времени, тем лучше. Это окажется на руку, если кто-нибудь начнет размахивать алиби на два часа.

    Гарриет вернулась в отель в сопровождении Антуана, так ничего и не решив насчет да Сото. Было всего четверть третьего. Достаточно времени, чтобы реализовать новый план, зародившийся у нее в голове. Она сложила в чемодан немного одежды и отправилась беседовать с квартирной хозяйкой Поля Алексиса — миссис Лефранк.

    Дверь дома, где сдавались дешевые меблированные комнаты, открыла дородная особа с медно-красными волосами, одетая в розовый халат, чулки со спущенными петлями и зеленые бархатные туфли без задника. Обильно напудренную шею обвивали бусы из искусственного янтаря размером с голубиное яйцо.

    — Доброе утро, — сказала Гарриет. — Я ищу комнату.

    Дама пристально оглядела ее и произнесла:

    — Милочка, вы профессионалка?

    Ответить «да» было соблазнительно, но небезопасно. Судя по виду миссис Лефранк, все, чего она не знала о профессионалках, уместилось бы на трехпенсовой монете. Кроме того, Гарриет становилась известной в Уилверкомбе личностью и не могла надеяться надолго сохранить инкогнито.



    — Нет. Я пишу книги. Дело в том, миссис Лефранк, что это я на прошлой неделе нашла бедного мистера Алексиса. Я остановилась в «Гранд-отеле», но там ужасно дорого. И я подумала, что если у вас еще свободна комната, то я могла бы ее занять.

    — Вон оно что. — Миссис Лефранк открыла дверь чуть шире. Похоже, она разрывалась между любопытством и подозрительностью. — Ну, я даже не знаю. Вы не из этих журналистов?

    — О боже, нет, — ответила Гарриет.

    — Потому что с этими типами, — сказала миссис Лефранк, — никогда не знаешь, чего ждать. Я прямо до смерти вся издергалась, пока они совали свои длинные носы в мою частную жизнь. Но вы-то, понятно, не можете этим не интересоваться, да? Это же вы нашли его, бедняжку. Заходите внутрь. Вы меня простите, что я в одном неглиже? Если б я не сновала вверх-вниз, вверх-вниз, не спуская глаз с этой девицы, не знаю, что бы с нами было. С утра все некогда привести себя в порядок. Вам комната надолго нужна?

    — Я точно не знаю. Зависит от того, когда начнется дознание.

    — Ах да. Им же сперва еще надо найти его, бедного ягненочка, так ведь? Знаете, я так за него переживаю, ночами не сплю, представляя, как его там полощет в этом отвратительном море. Осторожнее, милочка, тут ведерко для угля, сколько раз я говорила девчонке, чтоб не оставляла его на лестнице. Вот славная комнатка на втором этаже — пожалуй, лучшая во всем доме, и кровать там удобная. Бедный мистер Алексис всегда говорил, что он тут как дома, а мне он был как сын, это уж точно.

    Миссис Лефранк шла вверх по лестнице, зеленые туфли хлопали ее по пяткам, открывая большущие дыры на чулках.

    — Сюда, милочка! — позвала она, распахивая дверь. — В Уилверкомбе вам не найти комнаты лучше, это уж точно, тут хорошо и тихо, вы тут прекрасно сможете писать. Тут прибрали, его одежду и вещи вынесли, а если вам не понравится, что тут остались его книги и кое-какие мелочи, я их сейчас же заберу. Да что там, я думаю, вы не будете против. Он же не в этой комнате умер, бедняжка. Мистер Алексис был слишком хорошо воспитан, чтобы совершить столь неразумный поступок в чужом доме. Такие вещи приносят дому дурную славу, ничего не скажешь. А люди станут обвинять тебя в том, чего ни одна женщина не в силах предотвратить, как бы она ни старалась сделать своих постояльцев счастливыми. А что касается книжек — если бы там была какая-нибудь зараза, их бы пришлось уничтожить, хотя я понятия не имею, кому они теперь принадлежат, и полиция тоже не знает, а я думаю, они тут как раз на месте, я же ему как мать была весь прошлый год, а то и дольше. Но какая там зараза, никакой, никогда он ни на что такое не жаловался и был совершенно здоровый, только суставы у него болели, иногда лежал из-за них, не вставая, так жестоко мучился, прямо пытка это была. У меня сердце кровью обливалось, а уж сколько он антипирина[117] глотал, вы бы только видели, но к врачу никогда не ходил. Да что там, я его понимаю. У моей сестры был ревматизм, страдала ужасно, а сколько потратила на докторов и лечение электричеством, и никакого результата, только колено распухло, как тыква. И на ногу она совершенно не могла наступать, а для женщины ее профессии это тяжко. Гимнастка на трапеции она была, у меня в комнате есть фотография, если вы как-нибудь захотите посмотреть, милочка, и еще венки, которые прислали ее товарищи, — красивые были похороны. Весь катафалк венки закрыли, да не поместились, пришлось их класть на специальную повозку. Но, как я уже сказала, если книги вам не нужны, я их унесу. Не хватало еще отдать их этой Уэлдонше или Лейле Гарленд — эта кошка драная уже сюда совалась, хочет к рукам их прибрать.

    Комната оказалась вполне приятной — большой и просторной, и намного чище, чем Гарриет могла ожидать, судя по внешности миссис Лефранк. На мебель, разумеется, было страшно смотреть, но она была прочная и устойчивая, хоть и облезлая. Книги в точности соответствовали описанию, данному инспектором Ампелти: в основном романы в дешевых изданиях, немного русских книг в мягких обложках и несколько томов воспоминаний о дворе русских царей. Единственной необычной реликвией, оставшейся от прежнего жильца, была очень красивая маленькая икона, висевшая над изголовьем кровати, — определенно старая и, вероятно, ценная.

    Гарриет для проформы вступила с миссис Лефранк в долгие препирательства об условиях найма, из которых вышла победительницей, добившись цены в две с половиной гинеи в неделю за стол и комнату или «двенадцать шиллингов и ешьте где хотите».

    — Я не каждому так уступаю, — сказала миссис Лефранк. — Просто я вижу, что вы тихая. Если я чего-то в своем доме не люблю, так это неприятностей. Хотя в таком кошмаре чего уж приятного, это уж точно. Я пережила страшное потрясение. — Миссис Лефранк, тяжело дыша, села на кровать, будто хотела показать, что потрясение еще не прошло. — До того любила бедного мистера Алексиса.

    — Еще бы, конечно.

    — Такой внимательный мальчик, — продолжала миссис Лефранк, — а манеры просто княжеские. Сколько раз бывало — я сбиваюсь с ног с этой девчонкой, и с жильцами, и с остальным, а он скажет: «Держитесь, матушка, — они все меня так зовут, — держитесь, матушка. Зайдите, выпейте глоточек коктейля. Ну, за лучшие деньки». Как сын мне был, точно говорю.

    Что бы ни подумала Гарриет, выслушав это трогательное воспоминание, так не похожее на все, что она слышала о Поле Алексисе до того, намек она уловила.

    — Как насчет глоточка чего-нибудь? — предложила она.

    — Разумеется, — обрадовалась миссис Лефранк. — Ой, я не то хотела сказать… Ну, это бесконечно мило с вашей стороны, но в такое время я ни к чему не притрагиваюсь. Хотя в «Драконе», тут за углом, торгуют навынос, очень удобно. Капелька джина за ужином только помогает пищеварению, это точно.

    Гарриет энергично преодолела сопротивление миссис Лефранк, и минуту спустя та, перегнувшись через перила, уже велела «девчонке» сбегать в «Дракон» и принести немного джина.

    — Там меня знают, — добавила она, подмигнув. — Из-за этих дурацких законов про бутылки и полбутылки ты моргнуть не успеешь, как за решеткой окажешься[118]. Если только тебя лично не знают. Можно подумать, парламент этот закон принял, чтобы всех споить, правда? То одно, то другое, а полицейские суют носы и лезут с вопросами, будто не знают, что я свой дом содержу строже, чем архиепископ Кентерберийский. Двадцать лет — и ни одной жалобы. Порядочной женщине в наши дни трудно держаться на плаву. Одно скажу: я никогда ни на ком не экономила, они у меня тут как дома, и вы скоро это тоже почувствуете, милочка.

    Под воздействием разбавленного водой джина миссис Лефранк становилась все более откровенной. У нее был собственный взгляд на проблему Лейлы Гарленд.

    — Понятия не имею, милочка, что между ними могло быть, — заметила она. — Это не мое дело, только бы вели себя тихо. Я своим девочкам всегда говорю: «Я не против, чтобы леди навещали своих друзей, и наоборот, при условии, что не будет неприятностей. Все мы были когда-то молоды. Но извольте помнить, что проблем нам тут не нужно». Вот так я говорю, и в этом доме до сих пор не случалось ни малейших неприятностей. Но, должна сказать, я не расстроилась, когда эту кошечку отсюда сдуло. Ни капельки. И этот ее даго мне тоже не понравился. Надеюсь, она его досуха выдоит. Она ненасытная. Хотя она, конечно, старалась понравиться. Когда приходила к мистеру Алексису, приносила мне то букетик цветов, то подарочек, хотя откуда она на них деньги брала, я ее не спрашивала. Но когда бедный мистер Алексис мне сказал, что она ушла от него к этому да Сото, я сказала: «Туда ей и дорога». Так я и сказала, и, по-моему, он и сам это прекрасно знал.

    — Как вы думаете, он не мог убить себя из-за нее?

    — Я не думаю, — сказала миссис Лефранк, — а точно знаю, что не мог. Я голову сломала, пытаясь понять, почему он это сделал. Уж точно не из-за старухи, с которой был помолвлен. Скажу вам по секрету, милочка, он никогда не думал, что дойдет до свадьбы. Конечно, молодому человеку в его положении приходится ублажать своих дам, но ее семья никогда бы с этим не смирилась. Мистер Алексис мне совсем недавно прямо намекнул, что свадьбы не будет. «Знаете, матушка, — сказал он мне не далее как на прошлой неделе, — совсем скоро у меня начнется новая жизнь, лучшая». — «Ага, ага, — говорю я ему. — Женитесь на китайской принцессе, прямо как Аладдин в пантомиме»[119]. Нет. Я об этом все думала и думала, и вот что я надумала: это его спекуляции провалились.

    — Спекуляции?

    — Да! Его эти заграничные спекуляции. Он же письма получал! Все сплошь заклеенные иностранными марками, подписанные странным почерком. Я над ним все время посмеивалась. «Донесения» он их называл, а еще говорил, что если в них все будет хорошо, он станет величайшим человеком в мире. Он мне часто говорил: «Матушка, когда придет мой корабль, я вам подарю диадему, всю в бриллиантах, и сделаю экономкой во дворце». О господи, как же мы над этим смеялись! Хотя было времечко, когда я, если б захотела, могла б носить и диадемы, и ожерелья. Как-нибудь покажу вам мои газетные рецензии. Меня тогда называли Воздушной Лилиан, я была травести в труппе старого Розенбаума, хотя сейчас, глядя на меня, этого не скажешь, фигура у меня расплылась, ничего не попишешь.

    Гарриет восхитилась, посочувствовала и мягко вернула миссис Лефранк к теме заграничных писем.

    — Ну, милочка, одно из них пришло за два дня до того, как случился весь этот ужас. Наверно, оно было длинное, потому что он битый час просидел с ним запершись. «Вырабатывал свою позицию» — так он это называл. Ну, я думаю, там были плохие новости, хотя он виду не подал. Но в тот день и на следующий он был какой-то странный. Как будто не видел никого и не слышал, когда с ним заговаривали. И смеялся как девица, истерически, я бы сказала. В среду вечером, уходя спать, он меня поцеловал. Шутил, нес какую-то чушь — я не обратила внимания. Это было в его духе. «Совсем скоро, — говорит, — вы узнаете, что я расправил крылья и улетел». Я и не подумала… о господи, бедный мальчик! Теперь-то понятно, что он так пытался мне дать понять. Я всю ночь слышала, как он что-то делал у себя в комнате. Жег бумаги, бедный мой, дорогой мальчик. Его постигло жестокое разочарование, и он не хотел, чтобы кто-то узнал. А утром он заплатил мне за неделю. «Я знаю, это рановато, — сказал он, потому что платить, конечно, надо по субботам, — но если я отдам их вам сейчас, с ними ничего не случится. А если возьму с собой, могу потратить». Конечно, я знаю, что было у бедняжки на уме. Он знал, что уходит, и не хотел, чтобы я страдала. Всегда был очень деликатный. Но теперь, когда я думаю, что одно слово могло его спасти…

    Миссис Лефранк разрыдалась.

    — Я было подумала, что он внезапно уехал разбираться со своими спекуляциями, но он не взял никаких вещей, так что эту мысль я отбросила. Ну как я могла предположить, что он сделает то, что сделал? Казалось, он был в таком прекрасном настроении. Но все же! Я могла догадаться, если бы голова не была занята другими вещами, да только девчонка в то утро заявила, что увольняется, и то и се — и я не обратила внимания. А ведь они часто словно бы веселятся перед тем, как покончить с собой. Бедный Билли Карнаби — с ним было точно так же: в последний вечер устроил для всей труппы вечеринку с устрицами и шампанским, потратил все до последнего пенни, был душой компании, смешил нас так, что мы за бока хватались. А потом ушел и вышиб себе мозги в мужском туалете.

    Несколько минут миссис Лефранк горько плакала.

    — Но все же! — вдруг воскликнула она, взяла себя в руки и высморкалась. — Жизнь — странная штука, и ее не объяснишь. Будем счастливы, пока можем. Над каждым из нас скоро положат белый камень, и не так уж важно, когда и как это случится. Когда вы хотите занять комнату, милочка?

    — Я переберусь сегодня вечером, — сказала Гарриет. — Не знаю, понадобится ли мне пансион, но я оставлю чемодан и заплачу вам вперед двенадцать шиллингов, так годится?

    — Хорошо, милочка, — согласилась миссис Лефранк, заметно повеселев. — Перебирайтесь когда хотите, вам понравится у матушки Лефранк. Вы, наверно, думаете, что я такая болтушка, с три короба вам намела, но вот что я вам скажу — иногда надо как следует выплакаться и выговориться, особенно когда жизнь не балует. Все мои дети приходят ко мне со своими горестями. Если б бедный мистер Алексис рассказал мне о своих тревогах, он бы сейчас был с нами. Но ведь он же был иностранец, а они не такие, как мы, да? Не споткнитесь о совок, милочка. Опять двадцать пять. Говоришь им, говоришь, чтобы не бросали вещи на лестнице, но с тем же успехом можно вразумлять кошку. Пять мышей вчера утром мне на коврике оставила, честное слово. Наверх они никогда не забегают, милочка, даже не думайте, но подвалы ими кишат. Вот же мерзкие тварюшки. Ну, до свидания, милочка, и, кстати, вот ваш ключ. Повезло, что я новый заказала, бедный мистер Алексис унес свой с собой, и бог знает, где он теперь. Я разрешаю постояльцам приходить, когда и как им вздумается, вам тут будет удобно.



    Глава XVI
    Свидетельствует песок

    Как жду я часа,
    Когда рука в руке
    Пойдем с тобой вдоль моря.
    «Книга шуток со смертью»
    Вторник, 23 июня

    Если Гарриет Вэйн с Питером Уимзи и чувствовали смущение, встретившись после своего сеанса откровенности, они не подали виду. Обоим было что рассказать, и это избавило их от неловкости, возникающей при недостатке тем для разговора.

    — Шифрованные письма? Неужели миссис Уэлдон права, а мы не правы? Зато теперь больше похоже на убийство, а это нам на пользу. Предположение миссис Лефранк насчет спекуляций не слишком убедительно, но совершенно очевидно, что у Алексиса был какой-то план, который, возможно, пошел наперекосяк. Не знаю… Не знаю… Может, эти обстоятельства друг с другом не связаны? И Алексис случайно был убит как раз тогда, когда вынашивал планы? Похоже, его окружали удивительно неприятные люди: лгуны, глупцы, проститутки и даго.

    — Да уж, не сказать, что мы вращаемся здесь в высших кругах. Антуан из них самый приличный. Но вам, вероятно, и Антуан не нравится.

    — Это что, вызов? Про Антуана я знаю все. Я вчера вечером его проверил.

    — Чтобы решить, подходящее ли это для меня знакомство?

    — Не только. В порядке изучения обстановки. Он, похоже, скромный, разумный парень. Не его вина, что ему недостает жизнелюбия и у него начинается меланхолия. Он содержит мать в клинике для душевнобольных, а дома ухаживает за слабоумным братом.

    — Правда?

    — Судя по всему. Но это не значит, что он тоже не в своем уме. О любовных похождениях Алексиса он рассказал мне более откровенно, чем мог себе позволить рассказать вам. Кажется, Алексис серьезно относился к связи с миссис Уэлдон, а от Лейлы Гарленд избавился с необычайными ловкостью и тактом. Да Сото, конечно, дрянь человек, но Лейле вполне подходит, и ему достанет тщеславия искренне поверить, что он отбил ее у Алексиса vi et armis[120]. Но к чему это все? Не важно, давайте пить чай. Эге! На море кипит жизнь. Два судна стоят возле Жерновов.

    — Рыбаки?

    — Скорее ловцы человеков[121], — зловеще ответил Уимзи. — Это Ампелти и его веселая ватага. Бантер, передайте мне бинокль. Да. Чем-то очень заняты. Вытащили трал из воды. Взгляните.

    Он передал бинокль Гарриет. Та воскликнула:

    — Они что-то вытягивают! Должно быть, очень тяжелое. Инспектор помогает тащить, а один человек всем весом навалился на противоположный борт, чтобы выровнять лодку. О, о! Вы этого не видели, какая жалость! Вдруг что-то подалось, и инспектор Ампелти полетел вверх тормашками на дно лодки. Сейчас уже сел, потирает ушибленные места.

    — Бедный Ампелти! — Уимзи потянулся за сэндвичем.

    — Они опять тянут, теперь инспектор предоставил все рыбакам… Готово — вытягивают — подняли!

    — Сядьте. Чай остынет.

    — Не говорите глупости. Они тянут изо всех сил. Показалось что-то черное…

    — Хватит! Дайте мне посмотреть.

    Гарриет рассталась с биноклем. В конце концов, он принадлежит Уимзи. Хотя если он думает, что она расстроится, увидев издали то, что недавно видела в такой неприятной близости…

    Уимзи посмотрел и расхохотался:

    — Нате, смотрите скорее! Это какая-то старая железяка. Похожа на паровой котел. Не пропустите физиономию Ампелти — это надо видеть.

    — Да, это какой-то цилиндр. Интересно, как он попал в море. Они его тщательно изучают. Может, надеются обнаружить внутри труп? Напрасно. Бросили обратно в воду.

    — Какое разочарование!

    — Бедный Ампелти! Слушайте, сэндвичи просто восхитительные. Их Бантер готовил? Он гений.

    — Да. Доедайте быстрее. Я хочу еще раз взглянуть на ту расселину в скале, а потом пойти.


    Однако расселина осталась загадкой. Уимзи сосредоточил свое внимание на вбитом в скалу кольце.

    — Могу поклясться, оно тут не больше двух недель. Выглядит совершенно новым, нигде не потерто. За каким чертом оно ему могло понадобиться? Что ж, в путь. Я пойду верхней дорогой, а вы идите понизу, то есть я буду пробираться по сыпучей гальке на уровне полной воды, вы прогуляетесь по кромке моря, и мы станем бродить взад-вперед между этими двумя линиями. Кто увидит что-нибудь — пусть крикнет, и мы обменяемся впечатлениями.

    — Ладно.

    Прогулка тихим летним днем по пустынному пляжу в компании своего кумира может считаться приятным занятием. Однако она теряет львиную долю очарования, если гуляющую пару разделяет целый пляж, а идут оба согнувшись в три погибели и устремив глаза в землю, причем ищут то, неизвестно что, которого, по всей вероятности, там и вовсе нет. Гарриет, недоумевая, но твердо веря, что Уимзи знает, что делает, прилежно выполняла задание. Уимзи тщательно обыскивал пляж, однако то и дело останавливался, оглядывал море и берег, по-видимому прикидывая расстояния и запоминая ориентиры. У каждого изыскателя имелся мешок для сбора найденных сокровищ. Беседа, которую они вели, напоминала диалог из русской трагедии. К примеру:


    Гарриет: Эй!

    Питер: Что?


    (Встречаются в центре сцены.)


    Гарриет: Башмак! Я нашла башмак!

    Питер: То были башмаки для крупных ног[122]. Гарриет: Подбитый гвоздями и страшно древний. Питер: Всего один башмак!

    Гарриет: Да. А было бы два — мы бы знали, что от этого места убийца шел по воде.

    Питер: Одной ногой он в море, другой — на берегу[123]. С тех пор уже раз десять был прилив и отлив. Нестоящий башмак.

    Гарриет: Плохой башмак.

    Питер: Гнилой.

    Гарриет: Можно я его выброшу?

    Питер: Нет. Все-таки это башмак.

    Гарриет: Причем ужасно тяжелый.

    Питер: Ничем не могу помочь. Это башмак. Доктор Торндайк любит башмаки.

    Гарриет: Смерть! где твое жало?[124]

    (Расходятся, Гарриет несет башмак.)

    Питер: Эй!

    Гарриет: Что?


    (Снова сходятся.)


    Питер: У меня есть пустая жестянка из-под сардин и разбитая бутылка.

    Гарриет: Есть ли у вас ручка тетушки садовника?[125]Питер: Нет, о у моей кузины есть чернила, бумага и газеты (вставьте du, de la, des, de l’ apostrophe). Гарриет: Сколько эта бутылка тут пролежала? Питер: Края сильно сглажены водой.

    Гарриет: Едят ли убийцы сардины?

    Питер: Едят ли кошки мошек?[126]

    Гарриет: Я порезала ногу ракушкой, острой как бритва. Полю Алексису перерезали горло бритвой. Питер: Отлив начинается.


    (Расходятся.)


    Гарриет (после долгой бесплодной паузы встречает Питера. В одной руке он держит размокшую пачку сигарет «Голд Флейк», в другой — пол-Библии): Доктор Ливингстон, полагаю?[127] Читают ли убийцы Библию?

    Питер: Подойдет любая книга, лишь бы пулю отвела[128].

    Гарриет (читает): После же всех умерла и жена[129]. Вероятно, от боли в спине.

    Питер: Спина болит, окаменеть готова, и разум на пороге забытья, как будто пью настой болиголова…[130]

    Гарриет (с внезапной деловитостью): Посмотрите на сигаретную карточку.

    Питер: Она из новой серии.

    Гарриет: Тогда пачка лежит тут совсем недолго.

    Питер (устало): Хорошо, возьмите. Назовем ее уликой. А со Святым Писанием что?

    Гарриет (многозначительным тоном): Оставьте его себе, вам будет полезно.

    Питер: Очень хорошо. (Еще более многозначительным тоном.) Начнем с Песни Песней?

    Гарриет: Вы делом занимайтесь.

    Питер: А я занимаюсь. Сколько мы прошли?

    Гарриет: Сколько миль до Вавилона?[131]

    Питер: Мы прошли полторы мили, Утюг все еще виден.


    (Расходятся.)


    Питер: Эй!

    Гарриет: Что?

    Питер: Я только хотел спросить, обдумали ли вы то мое предложение. Насчет замужества.

    Гарриет (саркастически): Вы, полагаю, представили себе, до чего восхитительно идти по жизни вместе, как вот мы сейчас?

    Питер: Ну, не совсем как сейчас. Мне больше нравится идти рука в руке.

    Гарриет: Ой, что у вас в руке?!

    Питер: Дохлая морская звезда.

    Гарриет: Бедная звезда!

    Питер: Надеюсь, вы не обиделись?

    Гарриет: О господи, нет.


    Они побрели дальше и вскоре добрались до места, где на берег спускалась тропа от дома Поллоков. Здесь пляж был весь покрыт галькой, кое-где попадались камни побольше. Уимзи обыскал его с удвоенной тщательностью, скрупулезно перевернул каждый камень, лежавший выше линии полной воды, и даже немного поднялся по тропинке. Ничего важного вроде бы не нашел. Они двинулись снова, заметив, что из-за высокого обрыва с берега не видно домов. Через пару сотен ярдов Гарриет вновь подала голос:

    — Э-ге-гей!

    — Что?

    — На этот раз я и вправду кое-что нашла.

    Питер примчался моментально.

    — Если вы меня дурачите, я вам шею сверну. Дайте-ка взглянуть дядюшке Питеру… Хм… Интересно, определенно интересно.

    — В любом случае она должна принести удачу.

    — Вы ее неправильно держите, из нее так вся удача высыплется. Осторожнее, а то наступит черный день… кое для кого. Дайте мне.

    Его пальцы бережно ощупали металлический полукруг, отряхнув от песка.

    — Подкова новая и пролежала тут не очень долго. Неделю — может быть, чуть больше. Принадлежит славной коренастой лошадке, около четырнадцати ладоней в холке. Красивый зверь, довольно хороших кровей, часто теряет подковы, слегка припадает на правую переднюю.

    — Холмс, это великолепно! Как вы это делаете?

    — Очень просто, мой дорогой Ватсон. Подкова не стерта из-за «цок-цок-цок по каменистой дороге»[132] — значит, достаточно новая. Немного заржавела от воды, но песок и камни почти ее не отшлифовали. И совсем не разъедена ржавчиной, а это говорит о том, что пробыла она здесь недолго. Размер подковы дает нам размеры лошадки, а ее форма указывает на славное, круглое, породистое копыто. Подкова новая, однако не только что с наковальни и немного изношена с внутренней стороны спереди. Значит, тот, кто ее носил, слегка спотыкался. А по тому, как вбиты и загнуты гвозди, видно, что кузнец хотел закрепить подкову как можно надежней — поэтому я и сказал, что этот коник то и дело теряет подковы. Но не будем его — или ее — винить. Тут столько камней — достаточно слегка стукнуться или запнуться, чтобы подкова слетела.

    — Его или ее. А вы не можете угадать пол и масть, раз уж на то пошло?

    — Боюсь, что даже я не всесилен, дорогой Ватсон.

    — Думаете, подкова лежала там, где упала? Или море ее далеко отнесло? Я нашла ее прямо тут, у кромки воды, глубоко в песке.

    — Ну, плавать она не умеет, но прилив мог протащить ее немного туда или сюда, и с каждым приливом она уходила бы все глубже в песок. Это большая удача, что вы ее нашли. Но мы не можем сказать, где именно пробежала лошадь, если вы об этом. Подкова не могла просто отвалиться, ее отбросило бы, а куда — зависит от скорости, направления и так далее.

    — Точно. Что ж, замечательный пример дедукции… Питер! Вы так и думали, что мы найдем подкову?

    — Нет. Я собирался найти лошадь, но подкова — чистейшей воды везение.

    — И наблюдательность. Это я ее нашла.

    — Вы. Я готов вас за это расцеловать. Но не надо дрожать и морщиться. Я не собираюсь этого делать. Наш поцелуй должен стать важным событием, одним из тех, что остаются в памяти навсегда, как когда впервые пробуешь личи. А не вставным номером второстепенной важности, сопровождающим детективное расследование.

    — Кажется, это потрясающее открытие вас опьянило, — холодно произнесла Гарриет. — Вы сказали, что пришли сюда в поисках лошади?

    — Естественно. А вы?

    — Я и не подумала.

    — Бедная горожаночка! Для вас, кокни, лошадь — всего лишь то, что мешает проезду машин. Ваши знания исчерпываются стишком «Два факта знаю про лошадок, один из них довольно гадок»[133]. Вам когда-нибудь приходило в голову, что лошадь создана для бе-е-е-га и может покрывать заданное расстояние в заданное время? Вы даже на Дерби ни разу ничего не проиграли? Бедная девочка. Ну подождите, вот мы поженимся… Вы у меня ежедневно будете падать с лошади, пока не научитесь на ней сидеть.

    Гарриет молчала. Она внезапно увидела Уимзи в новом свете. Она знала, что он умен, привлекателен, учтив, богат, начитан, забавен и влюблен, но до сих пор он не казался ей существом настолько высшим, чтобы перед ним хотелось упасть ниц и воздать почести. Теперь она почувствовала, что в нем все же есть нечто божественное. Он умеет управлять лошадью. Она на мгновение представила его — нарядного, с иголочки, в цилиндре, розовом рединготе и белых бриджах, как он сидит где-то в вышине на огромном горячем животном, которое гарцует и играет под ним, а он не ведет и бровью, сохраняя величественное спокойствие. Ценой немалых усилий воображение поскорей одело ее в амазонку идеального покроя, водрузило на спину еще более огромного и норовистого животного и поместило рядом с ним, в лучах почтительного восхищения титулованного и нетитулованного дворянства. Эта ослепительная картина ее рассмешила.

    — С падением я бы прекрасно справилась. Может быть, лучше пойдем?

    — Хм. Да. Думаю, остальной путь мы проделаем при помощи лошадиных сил. Дороги я отсюда не вижу, но, скорее всего, верный Бантер ждет нас где-нибудь неподалеку. Тут мы вряд ли найдем что-нибудь еще. Две подковы — это уже было бы сверхдолжное благодеяние.

    Гарриет горячо поддержала это решение.

    — Лезть вверх по скалам нам ни к чему, — продолжал Уимзи. — Мы свернем и выйдем на дорогу по тропинке. Библию и башмак выбросим, вряд ли они нам что-то дадут.

    — Куда мы отправимся?

    — В Дарли, на поиски лошади. Думаю, мы обнаружим, что она принадлежит мистеру Ньюкомбу, который, помнится, недавно жаловался на дыры в изгороди. Посмотрим.

    Они быстро преодолели две или три мили, остававшиеся до Дарли. Остановиться пришлось лишь однажды, дожидаясь, пока откроют ворота на полустанке. В начале Хинкс-лейн они вышли из машины и прошли до места, где когда-то стояла палатка.

    — Хотелось бы привлечь ваше внимание, — сказал Уимзи, — к трем овсяным зернам, найденным на этом месте, и двум дюймам горелой веревки, обнаруженным среди пепла. Бантер, эти вещи у вас?

    — Да, милорд.

    Бантер покопался во внутренностях машины и извлек небольшой бумажный пакет и недоуздок. Все это он передал Уимзи, который немедленно открыл пакет и высыпал из него в свою шляпу пару горстей овса.

    — Что ж, — сказал он, — узда у нас есть, осталось только найти, на какую лошадь ее набросить. Давайте пройдем по берегу до ручья, о котором говорил наш друг мистер Гудрич.

    Ручей вскоре нашелся — маленькая прозрачная струйка пробивалась сквозь насыпь под изгородью ярдах в пятидесяти от лагеря и утекала по песку к морю.

    — Нет смысла искать следы по эту сторону изгороди. Прилив, наверное, поднимается тут до самой травы. Хотя погодите. Вот он! Да, у самого ручья, точно напротив изгороди. Прекрасный след, виден каждый гвоздь. Повезло, что ночной дождь его не смыл — трава его немного прикрывает. Но тут в изгороди нет дыры. Наверное… конечно, он так и сделал. Да. И, если мы правы, след не совпадет с найденной подковой, это будет другая нога. Да, это левая передняя. Конь пришел сюда попить, а это значит, что он бегал поблизости без привязи на отливе. Лошади не любят соленую воду. Левая передняя тут — правая должна быть где-то здесь… Вот она! Смотрите! Отпечаток голого копыта, без подковы, и едва виден на земле. Захромал, конечно, пробежав три мили по каменистому пляжу без подковы. Но где же дыра? Пойдемте, дорогой Ватсон. Вот, если не ошибаюсь, это место. Вбиты две новые жерди, воткнут пучок терновых веток и примотан проволокой. Да уж, мистер Ньюкомб — не большой мастер чинить изгороди. Все же кое-какие меры он принял, будем надеяться, что наша лошадь все еще в поле. Взберемся на насыпь… заглянем через изгородь… одна, две, три лошади, бог ты мой!

    Уимзи задумчиво оглядел широкое поле. У дальнего его края густо росли деревца. Вытекающий оттуда ручей неторопливо петлял в густой траве.

    — Смотрите, как чудесно те деревья загораживают поле от дороги и деревни. Приятное тихое местечко для конокрадства. Какая досада, что мистер Ньюкомб залатал дыру. Ага! Ватсон, что это такое?

    — Сдаюсь, не знаю.

    — Это другой пролом несколькими ярдами ниже, который заделали более искусно, столбами и перекладинами. Лучше не придумаешь. Пойдемте туда, залезем по перекладинам — и мы в поле. Позвольте — оп, вот вы и здесь. Отлично. Так, на какую лошадь вы бы поставили?

    — Не на вороную. Слишком большая и тяжелая.

    — Нет, конечно, не вороная. Каурая вроде бы подходит по размеру, но ее лучшие деньки давно прошли, едва ли она осилит нашу задачу. Мне скорее по душе славная гнедая лошадка. Ну, ну, милая, иди ко мне. — Уимзи осторожно двинулся вперед, встряхивая шляпу с овсом. — Ну, ну.

    Гарриет всегда удивлялась, как это людям удается ловить лошадей в поле. Так глупо, что эти создания позволяют себя поймать. И она прекрасно помнила, как однажды гостила у сельского священника. Тамошнему служке требовалось не меньше часа, чтобы поймать пони, и в результате он то и дело опаздывал на поезд. Возможно, служка что-то делал неправильно, потому что сейчас все три лошади, словно повинуясь той же волшебной силе, что поворачивает стрелку к полюсу, послушно прискакали через поле и сунули мягкие носы в шляпу с овсом. Уимзи погладил каурую, потрепал вороную, а гнедую отвел в сторонку и стал ей что-то тихо говорить, проводя рукой по ее шее и спине. Затем нагнулся, протянув руку к правой передней ноге лошади. Копыто послушно легло ему в ладонь, а лошадь тем временем, повернув морду, тихонько покусывала его за ухо.

    — Эге! — воскликнул Уимзи. — Ты наша. Гарриет, посмотрите.

    Гарриет бочком подошла к нему и уставилась на копыто.

    — Подкова новая. — Уимзи отпустил ногу и по очереди осмотрел остальные. — Лучше убедиться, что они не сменили все подковы. Нет, на трех ногах старые, а на правой передней — новая, и в точности соответствует экземпляру, найденному на пляже. Обратите внимание на особое положение гвоздей. Гнедая кобылка стоит выделки. Погоди, погоди, девочка моя, покажешь, на что ты способна.

    Он аккуратно надел недоуздок на голову кобылы и взлетел ей на спину.

    — Давайте прокатимся? Ступайте на мою ногу и садитесь! Уедем на закат и никогда не вернемся!

    — Лучше поторопитесь. А то фермер придет.

    — Как вы правы!

    Уимзи встряхнул повод и пустил лошадь в легкий галоп. Гарриет машинально подобрала его шляпу и стояла, рассеянно выворачивая тулью наизнанку и не спуская глаз с парящей фигуры.

    — Позвольте мне, мисс.

    Бантер протянул руку за шляпой. Гарриет, слегка вздрогнув, выпустила ее. Бантер высыпал остатки овса, тщательно отряхнул шляпу внутри и снаружи и придал ей надлежащую форму.

    — Хорошо слушается повода, — сказал Уимзи, вернувшись и спешившись. — Может делать девять миль в час по дороге. По берегу, на мелкой воде, скажем, восемь. Хотелось бы — боже, как бы хотелось! — прокатиться на ней до Утюга. Но лучше не надо. Мы и так вторглись в чужие владения.

    Он стянул недоуздок и отослал лошадь от себя, хлопнув по боку.

    — Все так складно получается, — сокрушался он, — но не годится. Просто не годится. Я мыслю так. Вы Мартин. Он приезжает и ставит палатку. Очевидно, об этом месте он все знал заранее, знал и о том, что летом на поле держат лошадей. Он устраивает так, чтобы Алексис был на Утюге в два часа — не знаю как, но что-то придумывает. В 13.30 уходит из «Перьев», идет сюда, ловит кобылу и едет вдоль берега. Здесь он просыпал овес, которым приманивал лошадь, а там проломил изгородь, выводя ее с поля. Он едет по воде, чтобы не оставлять следов. Привязывает кобылу к кольцу, которое вбил в скалу, убивает Алексиса и уезжает в бешеной спешке. На острых камнях ниже дома Поллока кобыла теряет подкову. Это его не тревожит, только вот коник слегка охромел и замедлил бег. Вернувшись, он не возвращает кобылу туда, откуда взял, а отпускает ее на волю. Это выглядит, как будто она сама сбежала с поля, что легко объясняет пролом, хромоту и подкову — если кто-то ее обнаружит. А если лошадь, когда ее найдут, все еще будет в мыле, это не покажется странным. Он возвращается в три часа, как раз чтобы зайти в гараж насчет машины, а впоследствии сжигает недоуздок. Так убедительно, так четко и абсолютно неверно.

    — Почему?

    — Во-первых, мало времени. Он ушел из харчевни в 13.30. После этого ему надо было дойти сюда, поймать кобылу и проехать четыре с половиной мили.

    По условию задачи мы не можем позволить ему делать больше восьми миль в час, и все же в два часа вы слышали крик. Вы уверены, что часы не врали?

    — Абсолютно. В Уилверкомбе я сверила их с часами в отеле — минута в минуту, а в отеле часы…

    — Регулируются сигналами точного времени[134], естественно. Как же иначе.

    — Хуже того — все часы в отеле управляются главными часами[135], которые, в свою очередь, управляются напрямую из Гринвича. Я первым делом этим поинтересовалась.

    — Весьма знающая леди.

    — А что, если лошадь у него была готова еще до того, как он пошел в «Перья»? Привязана к ограде или где-нибудь еще?

    — Да, но если те люди из Дарли правы, в «Перья» он пришел не отсюда. Он приехал на машине со стороны Уилверкомба. Но даже если было так, как говорите вы, то, чтобы добраться до Утюга к двум часам, он все равно должен был скакать быстрее девяти миль в час. Сомневаюсь, что ему это было под силу, хотя, конечно, он мог этого добиться, если хлестал бедное животное как бешеный. Поэтому я и сказал, что хочу прокатиться.

    — А крик, который я слышала, может, был и не человеческим. Я подумала, что это чайка; возможно, так оно и было. Я потратила минут пять на то, чтобы собрать вещи и дойти до того места, откуда был виден Утюг. Я думаю, время смерти можно передвинуть на 14.05, если это вам поможет.

    — Хорошо. Но все равно ничего не выходит. Вы туда пришли самое позднее в 14.10. Где был убийца?

    — В расселине скалы. Ой, нет, а лошадь куда? Понятно. Лошадь туда не поместится. Это невыносимо! Если мы сдвигаем убийство на более раннее время, он не успевает туда добраться, а если на более позднее — не успевает скрыться. С ума можно сойти.

    — Да. И мы не можем отодвинуть его раньше двух часов из-за крови. Сложив вместе скорость лошади, состояние крови и крик, получаем, что два часа — это самое раннее из возможных и, в общем, наиболее вероятное время убийства. Так. Вы выходите на сцену не позже 14.05. Допустим (хотя это очень маловероятно), что убийца примчался вскачь, зарезал Алексиса и ускакал прочь опять на полной скорости, не потеряв ни секунды. Допустим (что тоже весьма маловероятно), он скакал по воде со скоростью десять миль в час. В 14.05 он успел бы проехать меньше мили. Но мы сегодня удостоверились, что с Утюга в направлении Дарли берег отлично просматривается на полторы мили. Будь он там, вы не могли бы его не заметить. Или могли? Вы начали приглядываться только в 14.10, когда нашли труп.

    — Да. Но со слухом у меня все в порядке. Если бы убийство произошло в два часа, когда меня разбудил крик, я не могла бы не услышать лошадь, сломя голову бегущую вдоль берега. Шуму от нее было бы достаточно, разве не так?

    — Определенно. И дале, дале — конь летит, под ним земля шумит, дрожит[136]. Не пойдет, дитя мое, не пойдет. И все же эта кобыла недавно была на том пляже. Или я съем свою шляпу. Что? А, спасибо, Бантер.

    Он взял шляпу, торжественно поданную ему Бантер ом.

    — А еще это кольцо в скале. Оно не могло там появиться случайно. Лошадь там была, но когда и зачем — загадка. Ну ладно. Давайте проверим наши факты, как будто у нас все складывается.

    Они ушли с поля и брели по Хинкс-лейн.

    — На машине не поедем, — говорил Уимзи. — Будем слоняться с праздным видом, жуя соломинки. Вон там, я полагаю, деревенский луг, где, как вы нам сообщили, над сельской кузницей каштан раскинул полог свой[137]. Будем надеяться, кузнец на месте. На кузнеца, как и на электрическую дрель, можно смотреть бесконечно.

    Кузнец был на месте. Когда они шли по лугу, в их ушах весело отдавался звон молота, а солнечные лучи, падающие в дверной проем кузницы, освещали могучий пятнистый круп ломовой лошади.

    Гарриет и Уимзи зашли внутрь. Уимзи поигрывал подковой в руке.

    — Добрдень, сэр, — учтиво сказал деревенский парень, приведший лошадь.

    — Добрый, — ответил Уимзи.

    — Хороший денек, сэр.

    — Эх! — сказал Уимзи.

    Парень внимательно оглядел Уимзи и пришел к выводу, что тот — человек знающий, не какой-нибудь пустой болтун. Потом поудобнее оперся плечом о дверной косяк и погрузился в мечты.

    Спустя пять минут Уимзи рассудил, что теперь можно подать следующую реплику и ее примут благосклонно. Он мотнул головой в сторону наковальни:

    — Редко где такое увидишь, не то что раньше.

    — Дык, — сказал парень.

    Кажется, кузнец, снявший остывшую подкову с наковальни, чтобы вновь раскалить ее в горне, услышал эти слова, потому что посмотрел в сторону двери. Он, однако, ничего не сказал, а принялся яростно раздувать мехи. Вскоре подкова опять лежала на наковальне. Владелец лошади переменил плечо, сдвинул кепку на затылок, поскреб голову, вернул кепку на место, сплюнул (но со всей возможной деликатностью), сунул руку поглубже в карман штанов и обратился к своей лошади с кратким ободряющим словом.

    Последовала тишина, нарушаемая лишь звоном молота. Наконец Уимзи сообщил:

    — Если так простоит, сено уберете в срок.

    — Ах-ха, — удовлетворенно ответил парень.

    Кузнец, подняв подкову клещами и вернув ее в огонь, вытер лоб кожаным передником и вступил в беседу. Следуя методу Шалтая-Болтая, он ответил на предпоследнюю реплику:

    — Помню, раньше этих автомобилей вовсе не было, один только, у сквайра Гудрича. В котором году он его купил-то, Джем?

    — Мафекинг[138], тот год.

    — А! Точно, тот.

    Тишина, все погрузились в раздумья. Затем Уимзи произнес:

    — Помню, мой отец держал двадцать три лошади, не считая рабочего скота, конечно.

    — А! — сказал кузнец. — Большая была усадьба, так, сэр?

    — Да, большая. Мы, дети, обожали ходить на кузницу и смотреть, как их подковывают.

    — А!

    — Я до сих пор могу отличить хорошую работу. Эта молодая леди и я подобрали на пляже потерянную подкову. Теперь уж нечасто выпадает такая удача, не то что раньше.

    Он повертел подкову в пальцах.

    — Правая передняя, — добавил он мимоходом. — Славная породистая лошадка четырнадцати ладоней ростом, любит сбрасывать подковы и слегка припадает на эту ногу — все правильно?

    Кузнец протянул широкую ладонь, прежде учтиво вытерев ее о фартук.

    — Ах-ха, — сказал он. — Все точно. Гнедая кобыла мистера Ньюкомба, я-то уж знаю.

    — Ваша работа?

    — А как же.

    — А. Не так уж долго она там пролежала.

    — Не. — Кузнец лизнул палец и любовно потер железо. — Кой день-то был, когда мистер Ньюкомб кобылу-то сбежавшую нашел, а, Джем?

    Джем, судя по всему, производил в уме сложные вычисления. Наконец он ответил:

    — Пятница, ага, аккурат утром в пятницу. Тогда и нашел. В пятницу.

    — А! Точно. Тогда.

    Кузнец облокотился на молот и глубоко задумался. Постепенно он выложил остальную часть истории. Важных новостей она не содержала, зато подтвердила выводы Уимзи. Фермер Ньюкомб в летние месяцы всегда держит лошадей на том выпасе. Нет, он ни разу не косил тот луг, ведь (сельскохозяйственные и ботанические подробности, смысла которых Гарриет не уловила). Нет, мистер Ньюкомб на том лугу не часто появляется, нет, работники его тоже редко, оттого что до него далеко от остальных владений мистера Ньюкомба (нескончаемые исторические подробности, касающиеся распределения в округе арендных и церковных земель, в которых Гарриет совершенно запуталась), да им и не надо, даже лошадей поить не надо, там ведь ручей (продолжительный и довольно оживленный обмен мнениями с участием Джема по поводу изначального русла ручья во времена дедушки Джема, до того, как мистер Гренфелл вырыл пруд возле Дрейковой рощи), да и в пятницу утром тоже не мистер Ньюкомб увидел, что кобыла бегает без присмотра, а младшенький Бесси Турвей, он прибежал и сказал Джемову дяде Джорджу, а тот вдвоем с кем-то еще ее поймали, а она страшно хромала, но вообще-то мистеру Ньюкомбу надо было раньше заделать ту дыру (длинный рассказ о смешном случае, заканчивающийся так: «…боже мой! Как хохотал старый священник, если б вы слыхали!»).

    После этого следопыты уехали обратно в Уилверкомб, где узнали, что труп пока найти не удалось, но у инспектора Ампелти есть блестящая идея насчет того, где он может быть. Потом — ужин и танцы. Засим — в постель[139].


    Глава XVII
    Свидетельствуют деньги

    Душой клянусь, тут королевский клад —
    Полным-полно дукатов.
    Фрагмент[140]
    Среда, 24 июня

    Верная взятым на себя обязательствам, Гарриет на следующее утро разыскала миссис Уэлдон. Было не так-то просто отделаться от Генри, словно пришпиленного к материнской юбке силой сыновней любви. Но Гарриет придумала удачный ход: она позвала миссис Уэлдон пойти взглянуть, что «Гранд-отель» предлагает любителям турецких бань. Генри потерпел поражение и удалился, бормоча, что пойдет в парикмахерскую.

    Пребывание в парной расслабляет и настраивает на доверительный лад, так что разговорить миссис Уэлдон не составило труда. Потребовалось немного дипломатии, чтобы скрыть истинный предмет интереса, но любой сыщик мог только мечтать о такой беспечной жертве, как миссис Уэлдон. Все оказалось в точности как предполагала Гарриет.

    Миссис Уэлдон была единственной дочерью богатого пивовара и унаследовала весьма значительное состояние. Родители умерли, когда она была еще девочкой. Она выросла под присмотром строгой тети-нонконформистки[141] в городке Сент-Ивз в Хантингдоншире. За ней стал ухаживать некий Джордж Уэлдон, зажиточный фермер, владеющий землями в Лимхерсте, что в Айл-оф-Или. Она вышла за него в восемнадцать лет — главным образом затем, чтобы сбежать от тети. Эта суровая леди не слишком противилась — партия была достойная, хоть и не блестящая, — но проявила изрядную деловую хватку и постаралась вложить деньги племянницы таким образом, чтобы Уэлдон не имел доступа к капиталу. Уэлдон, надо отдать ему должное, не возражал. Судя по всему, он был кристально честным, трезвым и работящим человеком, бережливо и добросовестно возделывал свою землю и не имел, насколько поняла Гарриет, никаких пороков, кроме некоторого недостатка воображения в супружеской жизни.

    Генри был единственным ребенком и с колыбели воспитывался с мыслью, что пойдет по стопам отца. Здесь Уэлдон-старший вновь принял очень здравое решение. Он позаботился, чтобы сын не рос в праздности и не забивал себе голову мечтами о недоступном. Сыну фермера полагалось стать фермером, хотя миссис Уэлдон упрашивала мужа отдать мальчика учиться на врача или адвоката. Но старик Уэлдон был тверд как кремень, и миссис Уэлдон в итоге пришлось признать его правоту. Генри не проявлял склонности ни к чему, кроме вольной жизни на ферме. Беда была в том, что даже фермой он не занимался как следует, предпочитая бегать за юбками и играть на скачках, пока отец и наемные рабочие трудятся вместо него. Еще при жизни Уэлдона-старшего Генри начал враждовать с матерью, а после его смерти взаимная неприязнь только усилилась.

    Отец умер, когда Генри было двадцать пять. Зная, что жена хорошо обеспечена, он оставил ферму и все свои сбережения сыну. Под руководством Генри хозяйство пошло ко дну. Для фермеров настали тяжелые времена. Чтобы ферма приносила доход, за ней требовалось неусыпно следить, а Генри все больше от этого отлынивал. Попытки разводить лошадей потерпели неудачу, потому что он не разбирался в том, как их покупать и содержать. Миссис Уэлдон к тому времени уехала с фермы, которую никогда не любила, и кочевала по морским и минеральным курортам. Генри несколько раз просил у нее денег в долг — и получал их. Но мать наотрез отказывалась передавать ему часть своего капитала, хотя теперь уже могла это сделать — опекуны к тому времени умерли, и сам трастовый фонд прекратил существование. Все-таки тетя-нонконформистка кое-чему ее научила. А когда миссис Уэлдон обнаружила, что Генри впутался в весьма скандальную историю с женой трактирщика из соседней деревни, то рассорилась с ним бурно и окончательно. С тех пор он почти не давал о себе знать. Однако до нее дошла весть, что интрижка с трактирщицей сошла на нет, и в феврале этого года она сообщила ему о предстоящей свадьбе с Алексисом. Генри приехал в Уилверкомб на выходные, познакомился с Алексисом и высказал свое неодобрение. Это делу не помогло, и отношения оставались натянутыми, пока миссис Уэлдон, оказавшись одна после смерти Алексиса, не была вынуждена искать утешения в материнских чувствах. Генри приехал, раскаялся в непослушании, продемонстрировал сыновнюю любовь и был прощен.

    Гарриет упомянула теорию миссис Лефранк о том, что Алексис покончил с собой из-за провала неведомых, но важных «спекуляций». Миссис Уэлдон теорию отвергла.

    — Да разве это могло для него что-то значить, моя милая? Поль прекрасно знал, что после свадьбы я перепишу на него свои деньги, за исключением, конечно, небольшого содержания для Генри. Конечно, так-то Генри получил бы все, и я боюсь, что он расстроился, когда услышал, что я выхожу замуж, но, понимаете, он не имел права обижаться. Отец оставил ему очень неплохое состояние и всегда внушал, что он не должен ничего у меня просить. В конце концов, я была еще совсем молода, когда овдовела, а Джордж — он был, не стану врать, очень справедливым человеком: всегда говорил, что я имею полное право тратить отцовские деньги, как захочу, и снова выйти замуж, если пожелаю. И я дала Генри взаймы кучу денег, которую он так и не вернул. После помолвки с Алексисом я сказала Генри, что передам в дар все, что давала ему в долг, и завещаю проценты с капитала в 30 тысяч фунтов, а сам капитал достанется детям Генри, если они у него будут. А не будет — деньги отойдут Полю, если тот переживет Генри, ведь Поль был моложе.

    — А все остальное вы собирались переписать на мистера Алексиса?

    — Почему бы и нет? Детей-то у меня больше уже не будет. Но Полю эта идея не нравилась. Он говорил — это было так очаровательно и так нелепо, — он говорил так: «Что тогда с тобой станет, если я сбегу и брошу тебя?» Нет, я собиралась поступить по-другому. Я хотела передать Полю после свадьбы 30 тысяч фунтов. Это были бы полностью его деньги — я не хотела, чтобы мужу приходилось спрашивать моего разрешения, если ему вздумается иначе разместить капитал и тому подобное. После моей смерти Генри доставался доход с других 30 тысяч и деньги на погашение долгов, а Полю — все остальное, что составило бы примерно 100 тысяч, включая его собственные 30. Понимаете, Поль мог бы снова жениться и завести детей, ему были бы нужны деньги. Не вижу тут никакой несправедливости, а вы?

    Гарриет подумала, что можно многое сказать по поводу завещания, по которому единственному сыну достаются проценты с 30 тысяч с возвратом к молодому отчиму, а отчиму — в три раза большая сумма в полное распоряжение. И к тому же предполагаемая семья сына оказывается в гораздо худшем положении, чем столь же предполагаемые дети отчима от его предполагаемой новой жены. Но все-таки это были деньги миссис Уэлдон, а Алексис хотя бы не разрешил ей совершить огромную глупость и отдать ему все до последнего фартинга. Одна фраза привлекла внимание Гарриет, и она к ней вернулась.

    — Я думаю, для этого решения вам понадобился весь ваш здравый смысл, — сказала она, не уточнив, хватило ли его. — И если ваш сын склонен к расточительству, пусть уж лучше он распоряжается только процентами. Так у него всегда будет кусок хлеба. Полагаю, в обновленном завещании вы оставили этот пункт неизменным?

    — Да, да. То есть я так обязательно сделаю. Должна признаться, что до сих пор относилась к этому немножко небрежно. Так и не написала завещания. Я всегда отличалась таким крепким здоровьем! Но, конечно, это нужно сделать. А то все время откладываю.

    Старая история, подумала Гарриет. Если бы все составленные в уме мудрые завещания оформлялись по закону, на свете было бы меньше состояний, пущенных по ветру наследниками. Умри миссис Уэлдон завтра, в единоличном распоряжении Генри окажется что-то около 130 тысяч фунтов.

    — Знаете, на вашем месте я бы составила завещание. Даже самого молодого и здорового человека может сбить машина.

    — Да, да. Вы совершенно правы. Но теперь, когда бедный Поль умер, я чувствую, что у меня нет на это сил. Это было бы важнее, если б Генри был женат и имел детей, но он говорит, что не собирается жениться, а если так, деньги будут его целиком и полностью. У меня теперь никого нет, кроме него. Но, моя дорогая, я, боюсь, вас утомила всей этой болтовней. Вы спрашивали про моего бедного Поля, а я увлеклась и стала вам рассказывать про все эти глупые частности. Я только хотела сказать, что Поль просто не мог переживать из-за спекуляций. Он знал, что скоро у него будет много денег. К тому же трудно спекулировать, не имея капитала, — справедливо заметила миссис Уэлдон. — Деньги плодят деньги, как говаривал мой знакомый биржевой маклер, а Полю просто не с чем было начать. Да он и не знал ничего о биржевых спекуляциях, я уверена. Он был слишком романтичен и оторван от жизни, бедненький.

    «Может, и так, — сказала себе Гарриет. — Но сумел подкатиться к той, у кого деньги есть». Она была удивлена. «Богатый» — понятие относительное. Она думала, что миссис Уэлдон располагает, скажем, тремя тысячами в год. Но если ее деньги хорошо вложены — а по ее словам выходило именно так, — то у нее по крайней мере вдвое больше. Голодранцу вроде Алексиса простительна женитьба на 130 тысячах фунтов, сколь бы ни пришлось поступаться удобством и самоуважением. Да собирался ли он вообще жениться? А с другой стороны, если он решил увильнуть и уехать за границу, какая чудовищная угроза или, наоборот, лакомая приманка могла заставить его променять столь блестящую перспективу на гораздо более тусклое сияние трехсот соверенов, хоть бы и чистого золота?

    А Генри? Даже после вычета налога на наследство 130 тысяч — недурная сумма, люди убивали за меньшее. Но о состоянии дел Генри обещал узнать лорд Питер. Гарриет осознала, что миссис Уэлдон что-то говорит.

    — Какое необычное лицо у этого месье Антуана, — сообщила она. — Кажется, он милый юноша, хотя, уверена, здоровье у него слабовато. Вчера он очень по-доброму говорил со мной о Поле. Похоже, он был к нему очень привязан, так искренне горевал.

    «О, Антуан!» — с упреком подумала Гарриет. Но тут же вспомнила сумасшедшую мать и слабоумного брата и вместо этого подумала: «Бедный Антуан!» Все это было ей неприятно.

    — Хорошо лорду Питеру, — проворчала она про себя. — Он никогда ни в чем не нуждался.

    Она не смогла бы объяснить, при чем тут лорд Питер, но баловни судьбы, несомненно, раздражают окружающих.


    Между тем сей своенравный отпрыск благородного рода старался не терять времени даром. Он торчал в полицейском участке и донимал инспектора. Стали поступать доклады о Шике. Пока что все они полностью подтверждали его слова. В Уилверкомб он приехал, как и говорил, из меблированных комнат в Сигемптоне и на указанном поезде, а теперь мирно жил в дешевой комнате в Уилверкомбе, с незнакомцами не встречался и не выказывал ни малейшего желания скрыться. Накануне полиция привезла его в Сигемптон, и Фортун опознал его как человека, которому недавно продал бритву Эндикотта. В течение нескольких часов удалось установить его перемещения за последние несколько недель. Вот они:

    28 МАЯ. Прибыл в Илфракомб из Лондона. Нанят на работу и через четыре дня уволен за непрофессионализм и пьянство.

    2 июня. Прибыл в Сигемптон. Зашел к Фортуну и приобрел бритву. Провел в этом городе пять дней в поисках работы (все подтверждается).

    8 июня. Уилверкомб. Приходил к Мортону, в цирюльню на набережной. Узнал, что позже, возможно, будет работа. Получил совет попытать счастья у Рэмиджа в Лесстон-Хоу. В тот же день прибыл в Лесстон-Хоу и нанялся к Рэмиджу.

    15 июня. Уволен Рэмиджем за пьянство и профессиональную непригодность. Вернулся в Уилверкомб, узнал у Мортона, что вакансия уже занята (это было не так, но репутация опередила Шика посредством телефонного звонка). Безуспешно пытался устроиться еще в пару парикмахерских. Спал в ту ночь в ночлежном доме.

    16 июня (вторник). Снова искал работу. Безрезультатно. Переночевал в общежитии для рабочих, куда явился после полуночи. Его не хотели пускать, но он показал фунтовую купюру в подтверждение своей платежеспособности.

    17 июня. Уехал в Сигемптон поездом в 9.57. Зашел к парикмахеру по фамилии Литтлтон и попросился на работу. Ему ответили, что мистер Литтлтон в отлучке, но он может прийти завтра утром после 11.30. Посетил еще двух парикмахеров. Заплатил за койку в меблированных комнатах, где и провел вечер и ночь в обществе других жильцов.

    18 ИЮНЯ (день смерти Алексиса). Покинул меблированные комнаты в 10 часов утра и отправился прямо в публичную библиотеку, где час просидел в читальном зале, изучая разделы вакансий в разных газетах. Смотритель читального зала его опознал. Он хорошо запомнил Шика из-за того, что тот спрашивал что-то о датах выпуска местных газет, а кроме того, припомнил, что показал ему полку, где хранится местная адресная книга. В одиннадцать часов Шик спросил, верно ли идут библиотечные часы, мол, у него на 11.30 назначена встреча. В 11.15 он ушел — вероятно, на эту встречу.

    Встречался он, разумеется, с Литтлтоном, который тоже без труда его опознал. Литтлтон вернулся в Сигемптон поездом в 11.20, пришел в парикмахерскую и обнаружил, что его дожидается Шик. Он сказал, что тот может, если хочет, попробовать себя в работе, и пусть прямо сейчас и приступает. Шик работал до часу дня в качестве подмастерья, а потом пошел обедать. Вернулся в самом начале третьего и до конца рабочего дня никуда не уходил. Вечером хозяин решил, что качество работы его не устраивает, и рассчитал Шика. Правда, в ресторанчике, где Шик, по его собственным словам, обедал, его никто не смог опознать, но было совершенно ясно, что без ковра-самолета он никак не мог пролететь сорок миль до Утюга и обратно, чтобы совершить убийство в два часа. Какую бы роль Шик ни играл в этой трагедии, главным злодеем он не был.

    Что касается более ранней истории Шика, то здесь они почти не продвинулись — в основном потому, что Шик даже не притворялся, что помнит бесчисленные вымышленные имена, которыми он назывался в последние несколько лет. Пока что им удалось в точности подтвердить только одно: в Манчестере на Мессингберд-стрит действительно когда-то была парикмахерская. Хозяина звали Симпсон, что совпадало с историей Шика, однако Мессингберд-стрит давно исчезла в результате городской перепланировки. Как сам же Шик и предупреждал, было трудно найти кого-то, кто помнил, как выглядел парикмахер Симпсон.

    — В Манчестере-то он, должно быть, и правда когда-то жил, — заключил инспектор, — иначе бы не знал про Мессингберд-стрит. И вполне вероятно, что его действительно зовут Симпсон. Но чем он занимался с тех пор и по сей день — это другой вопрос.

    Затем полицейские сообщили, что удалось узнать о старом Поллоке и его лодке. Молодой констебль, поступивший на службу в Уилверкомб только недавно и поэтому незнакомый местным рыбакам, был командирован под видом отдыхающего с заданием слоняться по берегу возле Дарли в сопровождении своей невесты и уговорить Поллока покатать их обоих на лодке под парусом. Прогулка вышла не из приятных по причине, во-первых, чрезвычайной грубости Поллока и, во-вторых, огорчительной склонности дамы к mal de mer[142]. Они попросили подойти как можно ближе к Жерновам со стороны моря, поскольку молодой леди не терпелось посмотреть, как вытаскивают труп. Поллок ужасно ворчал, но подошел. Они все время шли в виду берега, но в итоге оказались так далеко в море, что не могли разглядеть, что делает поисковая группа, которая в тот момент была на берегу в непосредственной близости от Утюга. Они попросили Поллока подойти ближе к скале, но тот отказался наотрез. Во время путешествия констебль насколько мог тщательно осматривал лодку в поисках чего-либо подозрительного. Он дошел до того, что якобы потерял полкроны и настоял, чтобы отодрали доски настила и проверили, не провалилась ли монета между ними. Внимательно изучив при свете фонарика сырое и грязное пространство под настилом, он не обнаружил пятен крови. Правдоподобия ради ему пришлось найти эти полкроны, а ради сохранения мира — дать их Поллоку на чай. В целом экспедиция оказалась безуспешной и не принесла ничего, кроме морской болезни и возможности рассмотреть вблизи множество вершей для омаров.

    Вопрос о паспорте Алексиса не застал инспектора врасплох. Неужели его светлость действительно думал, что они могли упустить столь очевидную вещь? Конечно, у Алексиса был паспорт, более того, в нем не раньше месяца назад появилась виза. Какая? Французская, какая еще. Но, конечно, он мог получить новые визы у тамошнего консула, если бы захотел.

    — Это свидетельствует в пользу версии о том, что наш юный друг намеревался улизнуть, нет?

    — Да, милорд. И если он собирался в какой-нибудь глухой уголок Центральной Европы, то, осмелюсь заметить, ему больше пригодились бы золотые соверены, чем купюры. Хотя не пойму, почему бы ему не взять с собой купюры и не обменять их в Париже. Все же виза вот она, и у него, судя по всему, было что-то на уме. Готов признать, милорд, что я понемногу склоняюсь к вашей точке зрения. Тут человек, у которого есть, можно сказать, цель, и эта цель — не самоубийство. И у него при себе было 300 фунтов золотом, а ведь немало людей готовы убить и за меньшее. То есть мы предполагаем, что они были при нем. Утверждать нельзя, пока не нашли тело.

    — Если его убили из-за денег, то не узнаете, даже когда найдете.

    — Факт. Если только, милорд, мы не найдем пояс или куда там он их прятал. И даже тогда — скорее всего, убийца забрал все вместе с поясом. — Инспектор огорченно вздохнул. — Но там могут быть бумаги, они подскажут… конечно, при условии, что их не забрал убийца или соленая вода не превратила их в кашу.

    — А знаете, — сказал Уимзи, — меня посетило вдохновение. Прорекаю: вы выясните, что Алексис был убит как миленький, но не ради денег. То есть не ради трехсот фунтов.

    — Почему вы так думаете, милорд?

    — Потому что вы еще не нашли тело.

    Инспектор поскреб в затылке.

    — Вы же не хотите сказать, что кто-то пришел и унес тело? Кому это нужно?

    — И правда, кому? Если я прав, именно этого убийца и не хочет. Он хочет, чтобы труп нашли.

    — Зачем?

    — Потому что он убил не ради 300 фунтов золотом.

    — Но вы сказали, что поэтому труп не нашли.

    — Это так.

    — Вам бы, милорд, кроссворды сочинять, прошу прощения, — проворчал инспектор. — Повторите-ка. Он не стал прятать труп, потому что убил не из-за 300 фунтов. А так как убийство совершено не из-за 300 фунтов, мы никак не найдем труп. Так?

    — Совершенно верно.

    Инспектор страдальчески нахмурился. Затем его широкое лицо осветила лучистая улыбка. Он торжествующе хлопнул себя по ляжке.

    — Ну конечно, милорд! Ей-богу, вы абсолютно правы. Ну и олухи же мы, что раньше не догадались. Ясно как день. Но вы так хитро это сказали, что я запутался. Надо это на супере испытать. Спорю, с первого раза он ничего не поймет. Он не спрятал труп, потому что хотел… Нет, не так. Труп пропал, потому что он взял… то есть не брал…

    — Попробуйте зарифмовать, — предложил Уимзи.

    Наш убийца был не глуп —
    Он не стал бы прятать труп.
    Триста фунтов он не брал,
    Потому и труп пропал.

    — Прекрасно, милорд, — одобрил инспектор. — Вы настоящий поэт.

    Он вытащил записную книжку и торжественно записал четверостишие.

    — Чудесно поется на мотив «Нам не страшен серый волк». Разрешаю вам исполнить на следующем концерте сотрудников полиции. Гонорара не прошу.

    — Будет вам шутить, милорд. — Инспектор улыбнулся снисходительно, однако, покидая полицейский участок, Уимзи услышал, как низкий голос старательно выводит:

    Наш убийца был не глуп, был не глуп, был не глуп.
    Он не стал бы прятать труп,
    Очень мертвый труп!

    Уимзи вернулся в «Бельвю», где его ждала записка, в которой Гарриет изложила суть беседы с миссис Уэлдон. Он несколько мгновений помедлил, нахмурив лоб, а затем вдруг кликнул дворецкого:

    — Бантер, дружище. Думаю, вам пора прокатиться в Хантингдоншир.

    — Очень хорошо, милорд.

    — Вы поедете в местечко под названием Лимхерст и вызнаете все о мистере Генри Уэлдоне, который владеет там фермой.

    — Конечно, милорд.

    — Деревушка маленькая, так что вам понадобится предлог для ее посещения. Например, такой: вы купили или взяли напрокат машину и вынуждены заночевать там из-за какой-нибудь хитрой поломки двигателя.

    — Совершенно верно, милорд.

    — Вот 30 фунтов. Если нужно больше, дайте мне знать.

    — Очень хорошо, милорд.

    — Вы конечно же остановитесь в главном пабе и наведете справки в баре.

    — Конечно, милорд.

    — Узнаете про Уэлдона все, что можно, и в особенности — каковы его финансовое положение и репутация.

    — Несомненно, милорд.

    — Постараетесь сделать это побыстрее и вернетесь как можно скорее.

    — Очень хорошо, милорд.

    — И отправитесь туда немедленно.

    — Очень хорошо, милорд.

    — Тогда ступайте!

    — Очень хорошо, милорд. Сорочки вашей светлости лежат во втором ящике, шелковые носки — в лотке с правой стороны шкафа, а над ними располагаются галстуки.

    — Очень хорошо, Бантер, — машинально отозвался Уимзи.

    Десять минут спустя Бантер с чемоданом в руке уже шагал в сторону железнодорожной станции.


    Глава XVIII
    Свидетельствует змея

    Зеленоглазая лихая змейка,
    Которая поет как соловей
    И сладкую и жалостную песню,
    Гнездится меж костей трухлявых Смерти.
    У Смерти лучше друга в мире нет.
    «Книга шуток со смертью»[143]
    Среда, 24 июня

    После турецкой бани мисс Гарриет Вэйн отправилась по магазинам. Это была уже вторая ее подобная экспедиция со времени прибытия в Уилверкомб, и оба раза покупки были продиктованы желанием понравиться мужчине. Сейчас она искала дневное платье. Зачем? Для пикника.

    Она уже ездила на пикник с лордом Питером, и тогда было совершенно достаточно старой твидовой юбки и поношенного джемпера. Но сегодня ими было не обойтись. Она встречалась с миссис Уэлдон и Генри.

    Причудливые комплексы, из-за которых она была резка, груба и в целом абсолютно невыносима с лордом Питером, ничуть не беспокоили ее при общении с Генри Уэлдоном. Ему она демонстрировала ненавязчивую разновидность милой женственности, которая поразила бы Уимзи. Она выбрала изящное платье, сшитое из того, что писатели-мужчины называют «какой-то мягкой, облегающей материей». Лиф подчеркивал фигуру, а юбка живописно колыхалась вокруг лодыжек. Гарриет усилила производимый эффект гигантской шляпой, поля которой с одного боку загораживали лицо и щекотали плечо, а с другого были отвернуты назад, открывая копну черных локонов, искусно завитых и уложенных старшим парикмахером «Гранд-отеля». Соблазнительный туалет, вопиюще непригодный для пикника, дополнили бежевые туфли на высоких каблуках, тонкие шелковые чулки, расшитые перчатки и сумочка. В довершение она искусно, но сдержанно наложила макияж, создав впечатление опытности, имитирующей невинность. Разодетая таким образом, Гарриет заняла место рядом с Генри на переднем сиденье большого седана миссис Уэлдон. Сама хозяйка села сзади. В ногах у нее стояла роскошная корзинка с провизией, а рядом на сиденье лежал ящик с освежительными напитками.

    Генри был польщен стараниями мисс Вэйн угодить ему, а также тем, что она открыто восхищалась его манерой вождения. Манера эта отличалась показным лихачеством, грубостью и стремлением «нагнать страху» на всех, кто встретится на дороге. Гарриет умела водить и, как любой водитель в роли пассажира, очень страдала. Но даже когда Генри повернул на скорости пятьдесят миль в час, едва вписавшись в поворот и спихнув на обочину мотоциклиста, она всего лишь заметила, что на высокой скорости всегда нервничает (что, в общем, было правдой).

    Мистер Уэлдон, внезапно увидев стадо коров прямо перед капотом, яростно ударил по тормозам, а сбрасывая передачу, чуть не выломал рычаг скоростей. Затем снисходительно улыбнулся:

    — На что эти чертовы машины, если их не гонять? Это не лошади — они неживые. Годятся только чтобы добраться из одного места в другое.

    Он подождал, пока коровы перейдут дорогу, а затем так резко выжал сцепление, что освежительные напитки едва не попадали на пол машины.

    — Ради удовольствия я за руль не сяду, — продолжал Уэлдон. — Я воздух люблю, а эти жуткие душные жестянки воняют бензином. Я когда-то разводил коников, но этот рынок пошел прахом. Чертовски досадно.

    Гарриет согласилась и сказала, что очень любит лошадей. Жить на ферме, наверное, чудесно.

    — Неплохо, если только не пытаетесь прожить на то, что она дает.

    — Полагаю, в нынешние времена это трудно.

    — Чертовски трудно, — подхватил было Уэлдон, но тут же прибавил, спохватившись, — хотя мне-то жаловаться не приходится.

    — Да? Я очень рада. Я хочу сказать, замечательно, что вы смогли оставить работу и приехали сюда. Наверное, когда за фермой хорошо следят, на ней все, как говорится, само собой делается?

    Уэлдон посмотрел на нее так, будто пытался отыскать в ее словах скрытый смысл. Она невинно ему улыбнулась.

    — Эхм… На самом-то деле это та еще обуза, — сказал он. — Но что поделаешь? Не мог же я бросить мать одну в этой дыре.

    — Конечно нет. Так благородно с вашей стороны приехать и поддержать ее. А кроме того… ну, я хочу сказать — совсем другое дело, когда рядом есть кто-то, с кем приятно поговорить.

    — Рад слышать.

    — То есть вашей матушке это сейчас очень нужно.

    — А вам, значит, нет? Хватает герцогов и лордов?

    — А! — Гарриет повела плечами. — Если вы о лорде Питере, то он милый, конечно, но он немного… ну вы понимаете.

    — Цаца! — догадался мистер Уэлдон. — Зачем он таскает в глазу эту идиотскую штуку?

    — Вот и я об этом. Не слишком по-мужски, да?

    — Притворство одно, — сказал Уэлдон. — Заберите у такого парня камердинера, автомобиль, вечерние костюмы — и что останется? Воображает себя наездником, потому что баловался охотой с модным клубом, топтал посевы и пускал скот на поля… Посмотрел бы я, как он…

    Он осекся.

    — Как он — что?

    — Да ничего. Не хочу обижать вашего друга. Но послушайте, чего ему тут надо?

    Гарриет сдержанно усмехнулась под свисающими полями своей нелепой шляпы.

    — Ну, он говорит, что его заинтересовало это преступление — или что там это было?

    — Но вам-то лучше знать, а? — Генри фамильярно пихнул Гарриет в бок. — Я его не виню за то, что он пытается ковать железо, пока горячо, но лучше б ему не внушать старушке пустых надежд. Шляпа у вас ужасно неудобная.

    — Вам не нравится?

    — Высший класс, и вам очень идет, но эта шляпа держит человека на расстоянии. А кричать я не хочу, мать может услышать. Вот что, мисс Вэйн.

    — Да?

    — Слушайте! — Генри придвинулся к ней так близко, как только позволяла шляпа, и задышал Гарриет в щеку. — Я хочу, чтоб вы кое-что для меня сделали.

    — Конечно, сделаю все, что смогу.

    — Вы очень любезны. Убедите этого Уимзи оставить нас в покое. Покуда она верит, что в ее идее про большевиков что-то есть, она будет торчать здесь, упираясь ногами и руками. Это для нее вредно. И вообще-то ненормально. Кроме того, она делает из себя посмешище. Я хочу ее отсюда увезти и вернуться к работе.

    — Да. Я вас прекрасно поняла. Я постараюсь.

    — Вот и умница! — Генри поощрительно похлопал ее по бедру. — Знал, что мы сразу поладим.

    Гарриет улыбнулась:

    — Не знаю, получится ли у меня его убедить. Он не любит советов. Знаете, каковы мужчины.

    — Вы-то их точно знаете. Держу пари, пробелов в ваших знаниях немного, а? — Генри, очевидно, был прекрасно осведомлен о скандальной репутации Гарриет. Он хихикнул. — Не говорите, что это я вас просил, просто постарайтесь сделать, что удастся. Вы из него веревки можете вить, если захотите, это как пить дать.

    — О, мистер Уэлдон! Надеюсь, я не из тех женщин, что вечно командуют!

    — Вам это не нужно. Вы знаете, как добиться своего. Например, от меня вы могли бы добиться всего, чего пожелаете.

    — Не надо так говорить.

    — Ничего не могу с собой поделать. Такая уж вы, а?

    Гарриет хотелось, чтобы он пореже говорил «а?».

    Ей были неприятны и его грубый голос, и обветренная кожа, и волосы, торчащие из ушей.

    — Пожалуйста, положите обе руки на руль, вдруг кто-нибудь поедет навстречу.

    Генри засмеялся и вновь похлопал ее по ноге.

    — Да все в порядке, не волнуйтесь. Я за вами присмотрю, а вы за мной, а? Наступательно-оборонительный союз, только между нами, а?

    — Пожалуй!

    — Вот и славно. А когда вся эта глупость закончится, вы должны навестить меня и матушку. Она к вам очень привязалась. Приезжайте ко мне вдвоем. Вам там понравится. Что думаете?

    — Это было бы замечательно! — Если Генри хочет, чтобы его соблазняли, придется соблазнять. — От лондонских мужчин так устаешь. И от этой душной, ограниченной, книжной атмосферы. Вы, наверное, в Лондоне и не бываете, мистер Уэлдон?

    — Нечасто. Не люблю его.

    — А. Тогда нечего и просить вас ко мне заглянуть.

    — Как это нечего? Конечно, я примчусь. Со всех ног. Раз такой повод! Где вы живете?

    — У меня небольшая квартира в Блумсбери.

    — Живете одна?

    — Да.

    — Не одиноко вам?

    — Да нет. Во-первых, у меня много друзей. И каждый день приходит прислуга. Если вы как-нибудь зайдете поболтать, развеселить меня, я вас угощу чаем.

    — Будет очень мило с вашей стороны. Можем с вами сходить на спектакль какой-нибудь.

    — Было бы замечательно.

    Нет, Генри слишком легко идет в руки. Даже при его колоссальном самомнении смешно считать, что Гарриет уже завоевана. Однако вот он сидит, улыбается во весь рот, и, кажется, слышно, как он мурлычет. Несомненно, считает, что она готова любому кинуться на шею. Неужели он действительно вообразил, что, выбирая между ним и лордом Питером, женщина может… хотя почему нет? Откуда ему знать? Это будет не первый глупый выбор, сделанный женщиной. Если уж на то пошло, это комплимент — он не считает ее корыстной. Или, может… какой кошмар, неужели он думает, что она настолько распутная?

    Да, он именно так и думает! Без обиняков дает понять: он мог бы приятно разнообразить ее досуг, а еще ему невдомек, что такая прекрасная женщина, как она, нашла в таком типе, как Уимзи. От ярости она на миг потеряла дар речи, но затем ей стало смешно. Если он верит в это, то поверит во что угодно. Я, значит, могу вить из мужчин веревки? Тогда начну с него. Доведу его до полного одурения[144].

    Гарриет попросила его говорить потише, а то услышит миссис Уэлдон.

    Это возымело действие, и Генри «вел себя прилично» вплоть до прибытия на место пикника, где вернулся к собственным представлениям о вежливости.

    Сам пикник прошел без сколько-нибудь значительных происшествий. Генри не удалось остаться с Гарриет наедине, пока они не отправились мыть посуду в небольшом ручье, протекавшем неподалеку. И даже тогда она сумела избежать его ухаживаний — послала его мыть тарелки, а сама стояла поодаль с полотенцем. Она мило им помыкала, а он был рад стараться — засучил рукава и принялся за работу. Однако настал неизбежный момент, когда он принес и вручил ей чистую посуду, а затем, не теряя времени, приблизился и с медвежьей галантностью обхватил Гарриет. Та уронила тарелки, вывернулась, оттолкнув его руки, и наклонила голову, отгородившись верной многострадальной шляпой.



    — Черт побери! — сказал Генри. — Дайте хотя бы…

    И тут Гарриет стало по-настоящему страшно.

    Она вскрикнула без всякого притворства — завопила что было мочи, — а затем стукнула его по уху с силой, не оставляющей возможности принять это за кокетство. Генри от изумления на миг ослабил хватку. Она вырвалась, и тут на берег выбежала миссис Уэлдон, привлеченная криком.

    — Что случилось?

    — Я увидела змею! — тяжело дыша, ответила Гарриет. — Это гадюка, я уверена.

    Она снова завизжала, и так же поступила миссис Уэлдон, которая боялась змей. Генри, ворча себе под нос, подобрал упавшие тарелки и велел матери не глупить.

    — Пойдемте к машине! — воскликнула миссис Уэлдон. — Ян минуты не останусь в этом кошмарном месте.

    Они вернулись к машине. Генри выглядел сердитым и обиженным. Он считал, что с ним обошлись дурно, и был прав. Но по белому как мел лицу Гарриет было видно, что она испытала сильное потрясение. Она настояла, что поедет сзади вместе с миссис Уэлдон, которая хлопотала вокруг нее с нюхательными солями и сочувственно ужасалась.

    По дороге в Уилверкомб Гарриет почти совсем оправилась и смогла поблагодарить Генри и извиниться за столь глупое поведение. Но все-таки она еще не пришла в себя, поэтому отказалась зайти в отель и решительно заявила, что отправится к себе, то есть к миссис Лефранк. Нет, Генри не стоит ее провожать, она и слышать об этом не хочет, с ней все в порядке, прогулка пойдет на пользу. Генри, все еще обиженный, не настаивал. Гарриет ушла, но не к миссис Лефранк. Она поспешила к ближайшей телефонной будке и позвонила в «Бельвю». Можно ли поговорить с лордом Питером? Нет, его сейчас нет, ему что-нибудь передать? Да. Не мог бы он, как только появится, сразу же, не теряя ни минуты, зайти к мисс Вэйн? Это чрезвычайно срочно. Конечно, ему все передадут. Нет, не забудут.

    Гарриет пришла домой, села в кресло Поля Алексиса и уставилась на икону Поля Алексиса. Она действительно была очень расстроена.

    Так она просидела около часа, не сняв даже шляпки и перчаток, и напряженно думала. Вдруг на лестнице послышался шум. Кто-то шагал вверх через две ступеньки, а постучав в дверь, тут же распахнул ее настежь, так что мог и не стучать вовсе.

    — Алло-алло-алло! А вот и мы. Что случилось? Что-то важное? Как жаль, что меня не было… Эй! Послушайте! Постойте! Ведь ничего не случилось — по крайней мере, с вами ничего не случилось, правда?

    Он осторожно высвободил руку, которую судорожно сжала Гарриет, и закрыл дверь.

    — Что такое?! Дорогая моя, что случилось? На вас лица нет!

    — Питер! Кажется, меня поцеловал убийца.

    — В самом деле? Что ж, поделом вам за то, что целуетесь с кем попало, когда у вас есть я. Боже праведный! Вы столь убедительно отвергаете в высшей степени милого и довольно добродетельного меня — и тут же падаете куда? В омерзительные объятия убийцы. Ей-богу! Уж и не знаю, куда катятся современные девушки.

    — На самом деле он меня не поцеловал — только обнял.

    — А я что сказал? «Омерзительные объятия». Хуже того, вы стали слать ко мне в отель срочные сообщения, чтобы я пришел, и теперь надо мной глумитесь. Это гнусно. Это отвратительно. Сядьте. Снимите эту идиотскую, вульгарную шляпу и расскажите, кто этот низкий тупица с куриными мозгами, кто этот рассеянный душегуб, не способный даже сосредоточиться на своем убийстве, и зачем он скачет по округе и обнимает раскрашенных женщин, которые ему не принадлежат.

    — Хорошо. Держитесь крепче. Это был Хэвиленд Мартин.

    — Хэвиленд Мартин?

    — Хэвиленд Мартин.

    Уимзи не торопясь подошел к столу у окна, положил на него шляпу и трость, выдвинул кресло, усадил в него Гарриет, сам уселся в другое и сказал:

    — Ваша взяла. Я ошеломлен. Как громом поражен. Пожалуйста, объясните. Я думал, вы сегодня были с Уэлдонами.

    — Так и есть.

    — Следует ли понимать, что Хэвиленд Мартин — друг Генри Уэлдона?

    — Хэвиленд Мартин — это сам Генри Уэлдон.

    — Вы упали в объятия Генри Уэлдона?

    — Исключительно в интересах правосудия. Кроме того, я дала ему по уху.

    — Рассказывайте все с самого начала.

    Гарриет начала сначала. Уимзи стойко вытерпел историю соблазнения Генри Уэлдона, выразив лишь надежду, что он не станет ей потом досаждать, и дослушал не перебивая до эпизода с мытьем тарелок.

    — Я вот так извернулась, — потому что, знаете, не хотела, чтоб он меня по-настоящему поцеловал, — посмотрела вниз и увидела его руку. Он держал меня за талию, понимаете…

    — Да, это я уловил.

    — У него на руке вытатуирована змея, точно как у Мартина. А затем я внезапно вспомнила, что при встрече его лицо показалось мне знакомым. И поняла, кто он.

    — Вы сказали ему об этом?

    — Нет, просто закричала. Прибежала миссис Уэлдон и спросила, что случилось. И я ответила, что увидела змею — тогда я только об этом могла думать. Да так оно и было, конечно.

    — Что сказал Генри?

    — Ничего. Он был очень сердит. Конечно, решил, что я подняла шум из-за того, что он меня пытался поцеловать. Только матери он этого сказать не мог.

    — Не мог, но вы не думаете, что он сложил два и два?

    — Нет. Надеюсь, что нет.

    — И я надеюсь, иначе он может удрать.

    — Я знаю. Мне надо было прилипнуть к нему и не отходить ни на шаг. Но я не могла. Питер, я не могла. Если честно, я испугалась. Это глупо, но я видела Алексиса с перерезанным горлом и как кровь залила все кругом — это было ужасно. И мысль о том, что… фу!

    — Погодите немножко. Давайте это обдумаем. Вы уверены, что не ошибаетесь насчет змеи? Уэлдон — правда Мартин?

    — Да. Это точно он. Теперь я ясно это вижу. У него тот же профиль, я вспомнила, те же рост и телосложение. И голос. Волосы другие, конечно, но он легко мог их покрасить.

    — Мог. И волосы у него выглядят так, будто их недавно покрасили, а потом заново осветлили. Я подумал, что они странные и будто неживые. Что ж, если Уэлдон — это Мартин, то тут, без сомнения, дело нечисто. Но, Гарриет, пожалуйста, не берите в голову, что он убийца. Мы доказали, что у Мартина не было возможности этого сделать. Он не мог оказаться на месте в нужное время. Вы забыли?

    — Да, наверное, забыла. Показалось совершенно очевидным, что если он был в Дарли, да еще переодетый, то он в чем-то замешан.

    — Конечно, он в чем-то замешан. Но в чем? Он не мог быть в двух местах одновременно, даже если бы переоделся Вельзевулом.

    — Не мог, никак не мог. Какая я дура! Сидела тут в ужасе и придумывала, как же нам теперь сказать об этом миссис Уэлдон.

    — Боюсь, ей все равно придется сообщить, — серьезно ответил Уимзи. — Очень похоже, что он причастен, даже если зарезал не сам. Вот только зачем ему быть в Дарли, если фактический убийца — не он?

    — Ума не приложу!

    — Здесь определенно не обошлось без гнедой кобылы. Но как? Зачем она вообще ему понадобилась? Я в тупике, Гарриет, в тупике.

    — И я.

    — Что ж, нам остается только одно.

    — Что же?

    — Спросить его.

    — Его?

    — Да. Мы спросим его самого. Вероятно, всему этому можно придумать невинное объяснение. И если мы его спросим, ему придется что-то отвечать.

    — Угу. И это означает объявление войны.

    — Не обязательно. Мы не скажем ему, в чем именно мы его подозреваем. Думаю, лучше вам предоставить это мне.

    — Да уж, лучше давайте вы. Боюсь, я справилась с Генри далеко не так хорошо, как рассчитывала.

    — Не знаю, не знаю. Так или иначе, вы добыли весьма ценные сведения. Не волнуйтесь. Мы Генри наизнанку вывернем. Я только заскочу в «Гранд-отель» и проверю — вдруг вы его спугнули.

    Он так и сделал — и обнаружил, что Генри, даже не думая удирать, ужинает и играет в бридж в компании других постояльцев отеля. Прервать их и задать свои вопросы? Или подождать? Наверное, лучше подождать, чтобы вопрос сам всплыл в разговоре завтра утром. Он договорился с ночным портье, попросив сообщить, если Генри сделает что-то, наводящее на мысль о спешном отъезде, и удалился в свой штаб для дальнейших размышлений.



    Глава XIX
    Свидетельствует переодетый автомобилист

    Сознайся иль в темницу — но постой!
    «Книга шуток со смертью»[145]
    Четверг, 25 июня

    Мистер Уэлдон не удрал. Уимзи не составило никакого труда отыскать его на следующее утро. Он был рад, что не стал торопиться, потому что утром получил письмо от старшего инспектора Паркера.

    Мой дорогой Питер!

    Чего еще вам будет угодно? У меня есть для вас немного предварительной информации. Если обнаружится что-нибудь новенькое, я сообщу.

    Во-первых, ваш мистер Хэвиленд Мартин — никакой не большевистский агент. Счет в том кембриджском банке у него уже давно. У него есть небольшой домик на окраине, к которому прилагается дама.

    Он его снял вроде бы в 1925-м и время от времени там появляется — в темных очках и т. д. Банку его рекомендовал некто м-р Генри Уэлдон из Лимхерста, Хантингдоншир. Мартин считается спокойным клиентом. Денег у него на счету немного. Там думают, что его работа связана с путешествиями. Все это наводит на мысль, что джентльмен ведет двойную жизнь, но большевистскую теорию можете выбросить из головы.

    Сегодня я виделся с Моррисом, он у нас главный по большевикам. Он ничего не знает ни про какого русского шпиона или агента коммунистов, который мог бы отираться в Уилверкомбе. Назвал это бредом сивой кобылы.

    Кстати, полиция Кембриджа, которую я пытал по телефону насчет Мартина, хочет знать, в чем дело. Сначала из Уилверкомба звонят, потом я! К счастью, я неплохо знаком с тамошним супером и уговорил его надавить на банк. Подозреваю, он решил, что это как-то связано с двоеженством!

    Кстати о двоеженстве — Мэри передает привет и интересуется, не продвинулись ли вы на пути к единоженству. Велела мне посоветовать его вам исходя из собственного опыта, что я и делаю, в точности исполняя приказ.

    Любящий вас,

    Чарльз

    Вооруженный этим знанием, Уимзи налетел на Генри Уэлдона, который встретил его своей обычной агрессивной фамильярностью. Лорд Питер терпел ее, пока считал нужным, а затем беспечно произнес:

    — Кстати говоря, Уэлдон, вчера вы сильно напугали мисс Вэйн.

    Генри неприветливо покосился на него:

    — Неужели? Ну а вы чего суете нос?

    — Я не имел в виду ваши манеры, — пояснил Уимзи, — хотя вынужден признать, что они несколько экстравагантны. Но почему вы не сказали, что виделись с ней раньше?

    — Раньше? Да по той простой причине, что мы не виделись.

    — Будет, будет, Уэлдон. А в прошлый четверг? На Хинкс-лейн?

    Он побагровел.

    — Не понимаю, о чем вы.

    — Разве? Дело, конечно, ваше, но если вы желаете сохранить инкогнито, стоит избавиться от той картинки на руке. Насколько я знаю, такие вещи можно удалить. Самый простой способ — татуировка телесного цвета.

    — О… — На несколько секунд Генри замер, затем по его лицу медленно расплылась ухмылка. — Так вот что эта фифа имела в виду, когда завопила, что видела змею. Глазастая девица, Уимзи. Надо же, углядела.

    — Следите, пожалуйста, за собой, — сказал Уимзи. — Вы соблаговолите отзываться о мисс Вэйн с должным уважением, чем избавите меня от неприятной обязанности вколачивать ваши зубы в затылочную кость.

    — Хорошо, как пожелаете. Посмотрел бы я, как вам…

    — А вы ничего не увидите, это просто случится. Но сейчас не время для сравнительной физиологии. Я хочу знать, что вы делали в Дарли в переодетом виде.

    — А вам какое дело?

    — Никакого, но полиция может заинтересоваться. В данный момент им интересно все, что происходило в прошлый четверг.

    — A-а, понятно. Хотите что-то на меня повесить. Но ничего у вас не выйдет, и зарубите это себе на носу. Да, я приехал сюда под другим именем. Что, нельзя? Не хотел, чтобы мать знала, что я здесь.

    — Почему?

    — Ну, мне не по душе была история с Алексисом. Я это признаю: и раньше говорил, и если повторю, беды не будет. Я хотел выяснить, что происходит. Если дело и впрямь дошло до свадьбы, я хотел этому помешать.

    — Разве это нельзя было сделать открыто, не крася волосы и не наряжаясь в темные очки?

    — Конечно можно. Я мог ворваться к этим голубкам, закатить дикий скандал и, скорее всего, отпугнуть Алексиса. А потом что? Мать устроила бы мне адскую сцену и оставила бы с шиллингом в кармане. Нет. Я собирался все как следует разнюхать, понять, правда ли у них дело на мази, и если да, поймать сопляка и откупиться от него по-тихому.

    — Для этого вам понадобились бы деньги, — сухо сказал Уимзи.

    — Не уверен. Я слышал, у него тут была девочка, так? Если бы мать про нее узнала…

    — О да — своего рода шантаж. Начинаю понимать. Вы намеревались собрать в Уилверкомбе сведения о прежних связях Алексиса и затем предоставить ему выбор: или вы рассказываете о них миссис Уэлдон, а он рискует остаться с носом, или он берет ваши деньги и перестает изображать верного любовника. Так?

    — Так.

    — А почему в Дарли?

    — Чтобы не наткнуться на старушку в Уилверкомбе. Пара очков и пузырек краски для волос могут обмануть деревенский люд, но от острого взгляда любящей мамани, сами понимаете, это вряд ли спасет.

    — Безусловно. Позвольте поинтересоваться, далеко ли вы продвинулись в своем щекотливом расследовании?

    — Не очень. Я приехал только во вторник вечером и почти всю среду провозился с машиной. Эти остолопы в гараже сдали мне такую…

    — Ах да! Минуту. Нужно ли было окружать такой тайной наем автомобиля в прокат?

    — Вообще-то нужно, потому что мою машину мать узнала бы. Она довольно необычного цвета.

    — Как хорошо вы все продумали. Не возникло ли трудностей с прокатом? Ах нет, как глупо с моей стороны! Конечно, в гараже вы могли назвать свое настоящее имя.

    — Мог, но не назвал. Если начистоту — не стану скрывать, у меня были наготове другое имя и адрес.

    Иногда я тихо сбегаю в Кембридж. К даме. Вы меня поняли. Милая женщина, любящая, нежная и тому подобное. Где-то там есть муж. Развода он ей не даст, да мне и не надо. Меня все и так устраивает. Только, опять же, если об этом узнает мать — хлопот не оберешься, не хочу рисковать. В Кембридже мы само благочестие — мистер и миссис Хэвиленд Мартин, безупречная репутация и все такое. Когда мне хочется семейного счастья, я туда сбегаю. Понимаете?

    — Вполне. По Кембриджу вы тоже гуляете переодетым?

    — В банк хожу в очках. Кое-кто из соседей держит там счета.

    — Значит, у вас был наготове такой удобный персонаж. Позвольте поздравить, вы все устроили наилучшим образом. Я в самом деле восхищен. Уверен, миссис Мартин очень счастлива. Удивительно, что вы так настойчиво ухаживали за мисс Вэйн.

    — А! Но когда леди сама в руки просится… Кроме того, я хотел выяснить, что этой девице — то есть леди — надо. Когда у тебя богатая мать, начинаешь всех подозревать в том, что они хотят поживиться за ее счет.

    Уимзи засмеялся:

    — И вы подумали, что соблазните мисс Вэйн и все выясните. Воистину гении мыслят схоже! Она хотела так же поступить с вами. Ей было интересно, почему вы во что бы то ни стало пытаетесь спровадить отсюда ее и меня. Неудивительно, что вам было легко друг с другом. По словам мисс Вэйн, она боялась, что вы раскусили наш маленький заговор и дурачите ее. Ну и ну! Что ж, теперь можно не хитрить и быть друг с другом абсолютно откровенными. Это гораздо приятнее и так далее, да?

    Генри Уэлдон покосился на Уимзи с подозрением. Ему смутно казалось, что его выставили дураком. Просто прекрасно: проклятая девица и этот полоумный болтливый сыщик-любитель работают в паре, загляденье. Но он вдруг подумал, что откровенность, о которой столько говорится, получается несколько односторонней.

    — Да, пожалуй, — ответил он несколько неопределенно, и тут же с тревогой добавил: — Не нужно об этом рассказывать матери, а? Ей это не понравится.

    — Может, и не нужно, — сказал Уимзи. — Но, видите ли, есть еще и полиция. Британское правосудие, гражданский долг и так далее, нет? Я ведь не могу помешать мисс Вэйн пойти к инспектору Ампелти. Она свободный человек. И, насколько я мог понять, от вас не в восторге.

    Лицо Генри прояснилось.

    — О, против полиции я ничего не имею. Мне от них нечего скрывать. Совсем нечего. Пожалуй. Послушайте, старина, если я все вам расскажу, не могли бы вы передать это им и сделать так, чтобы меня оставили в покое? Вы с этим инспектором не разлей вода. Скажите, что я ни при чем, — вам он поверит.

    — Ах да! Инспектор славный малый. Он чужие секреты выдавать не станет. Насколько я могу судить, нет никакой причины рассказывать что-либо миссис Уэлдон. Нам, мужчинам, надо стоять друг за друга.

    — Правильно! — Не наученный горьким опытом, мистер Уэлдон тут же заключил новый наступательно-оборонительный союз. — Что ж, слушайте. Я приехал в Дарли во вторник вечером и получил разрешение поставить палатку на Хинкс-лейн.

    — Видно, вы хорошо знаете эти места.

    — Никогда тут раньше не был, а что?

    — Прошу прощения — я подумал, что вы знали о Хинкс-лейн до того, как туда поехали.

    — А? Э-э-э… А, вот вы о чем. Мне рассказал о ней какой-то парень в пабе в Хитбери. Не знаю, как его зовут.

    — Вот как!

    — Я закупил кое-какой провизии и так далее и обосновался. На следующий день, то есть в среду, я подумал, что пора наводить справки. Стоп. Нет, это было не раньше полудня. А все утро я бездельничал. День был прекрасный, а я устал с дороги, к тому же машина барахлила. После ланча я попытал счастья. Она не хотела заводиться чертову прорву времени, но в конце концов завелась, и я доехал до Уилверкомба. Первым делом пошел в контору регистратора и узнал, что никакого уведомления о браке туда не подавалось. Затем обошел церкви. Там тоже ничего не было, но, конечно, это мало что доказывало. Может, они хотели обвенчаться в Лондоне или еще где-нибудь, получив разрешение или даже специальное разрешение[146].

    Затем я выяснил в «Гранд-отеле» адрес этого Алексиса. Я сделал все, чтоб не наткнуться на старушку. Позвонил управляющему, наплел что-то про посылку, которая пришла на чужой адрес, и узнал все, что надо. Потом пошел по этому адресу и попытался выведать что-нибудь у тамошней тетки, но она ничего не сказала, кроме того, что Алексиса можно найти в таком-то ресторане. Я туда зашел, его не обнаружил, но там был один парень — не знаю его имени, какой-то даго, — и он сказал, что я могу узнать то, что мне нужно, в Зимнем саду.

    Генри помолчал.

    — Конечно, — продолжил он, — вам это покажется подозрительным: я там отирался, расспрашивал про Алексиса, а назавтра произошла вся эта история. Но так оно и было. Потом я вернулся туда, где оставил машину, и никак не мог ее завести, проклинал идиота, который мне ее сдал, и решил отвезти ее в гараж. Но потом она все-таки завелась, разогрелась и ехала нормально. В гараже не поняли, что с ней не так. Они что-то отвинтили, что-то подкрутили, взяли с меня полкроны, и все. К тому времени, как они закончили, я был сыт по горло и хотел только довезти мерзкую жестянку до места, пока она на ходу. Так что вернулся в Дарли. Двигатель всю дорогу норовил заглохнуть. Потом пошел прогуляться и больше в тот день ничего не делал, только чуть позже заглянул в «Перья» пропустить пинту.

    — Куда вы прогулялись?

    — Прошелся по пляжу. А что?

    — Просто интересуюсь, не добрели ли вы до Утюга?

    — Четыре с половиной мили? Вот еще. По правде сказать, я до сих пор не видел этого места и видеть не хочу. Так или иначе, вы хотите знать про четверг. Все подробности, как в детективах пишут, а? Примерно в девять часов я позавтракал. Яичницей с беконом, если угодно. А потом подумал, что стоит наведаться в Уилверкомб. Дошел до деревни и стал голосовать на дороге. Это было — дайте-ка вспомнить — в самом начале одиннадцатого.

    — А где это было?

    — На въезде в Дарли со стороны Уилверкомба.

    — Почему вы не взяли машину напрокат в деревне?

    — А вы видели, какие машины там сдают? Если б видели, то не спрашивали бы.

    — Но вы же могли позвонить в гараж в Уилверкомбе, чтобы оттуда приехали и забрали вас и «моргай»?

    — Мог, но не позвонил. Я в Уилверкомбе знаю только один гараж — тот, где пытался починить машину накануне вечером, — а там добра не жди. Да и разве плохо, когда тебя подвозят?

    — Ничего, если только водитель не боится за свою страховку[147].

    — А! Ну, эта не боялась. Она мне показалась очень достойной женщиной. Водит большой красный «бентли» с открытым верхом. Взяла меня без колебаний.

    — Полагаю, ее имени вы не знаете?

    — Не поинтересовался. Но я помню номер машины, очень смешной: OI 0101. И захочешь — не забудешь: «Ой-ой-ой!» Я этой женщине сказал, какой у нее смешной номер, и мы долго хохотали.

    — Ха-ха! — сказал Уимзи. — Отлично. Ой-ой-ой!

    — Да, мы очень смеялись. Помню, сказал ей, что номер неудачный: его любой бобби запомнит. Ой-ой-ой! — Уэлдон весело заголосил на манер тирольского певца.

    — И вы поехали в Уилверкомб?

    — Да.

    — А что вы там делали?

    — Любезная дама высадила меня на Рыночной площади и спросила, не нужно ли подвезти меня обратно. Я ответил, что она очень добра, и спросил, когда она поедет назад. Она сказала, что у нее в Хитбери назначена встреча и поэтому нужно выехать не позже часа. Я сказал, что это мне подходит, и она обещала подобрать меня опять на Рыночной площади. Так что я пошел гулять и зашел в Зимний сад. Вчерашний парень сказал мне, что там чем-то занимается девчонка Алексиса. Поет или что там еще.

    — Нет, не поет. Ее теперешний возлюбленный играет там в оркестре.

    — Да, теперь я знаю. Он все перепутал. Ну все равно — я пошел именно туда и убил кучу времени, слушая дурацкий классический концерт — господи боже! Бах и компания в одиннадцать утра! Я сидел и не мог дождаться, когда же начнется интересное.

    — Много ли там было народу?

    — О боже, полным-полно — целый зал старых дев и калек! Мне вскоре надоело, и я пошел в «Гранд-отель». Хотел кое с кем поговорить. И конечно же с моим везением налетел прямиком на матушку. Она как раз выходила, и я спрятался от нее за какой-то глупой пальмой, которая у них там стоит. А потом подумал, вдруг она идет к Алексису, и покрался за ней.

    — И она встретила Алексиса?

    — Нет, пошла к чертовой модистке.

    — Какая досада!

    — Еще бы. Я немного подождал, она вышла и направилась к Зимнему саду. «Эге! — сказал я себе, — что же, она идет моим курсом?» Поковылял за ней, и будь я проклят, если она не притащилась на тот же самый адский концерт и не высидела его до конца! Да я вам назову, что они играли! Называется «Героическая симфония». Такая дрянь!

    — Тц-тц! Как утомительно.

    — Да, ни в какие ворота, поверьте на слово. И я заметил, что мать будто ждет кого-то, все время озирается и суетится. Она просидела всю программу до конца, но когда дошло до «Боже, храни короля», снялась и вернулась в «Гранд-отель». Вид у нее был — точь-в-точь кошка, у которой отняли мышку. Я посмотрел на часы — черт возьми, уже без двадцати час!

    — Какая прискорбная потеря времени! Полагаю, вам пришлось отказаться от поездки домой в «бентли» с той любезной дамой?

    — Кому, мне? Вот еще. Женщина была чертовски хороша, а с Алексисом никакой спешки не было. Я вернулся на Рыночную площадь, мы встретились. И поехали домой. По-моему, это все. Нет, не все. Я купил несколько воротничков в магазине возле военного мемориала. Кажется, у меня чек сохранился, если нужно. Да, вот он. В карман чего только не засунешь. На мне сейчас один из этих воротничков, если хотите взглянуть.

    — Нет-нет, я вам верю.

    — Хорошо! Вот, собственно, и все — нет, еще я зашел на ланч в «Перья». Моя прекрасная дама высадила меня там и, видимо, отправилась в сторону Хитбери. После ланча, то есть примерно в 13.45, я снова пытался сладить с машиной, но не добился ни малейшей искры. И решил проверить, может, деревенский механик разберется, что к чему. Пошел, привел его, спустя некоторое время они обнаружили, что поврежден провод зажигания, и все наладили.

    — Пока все понятно. В котором часу вы и леди в «бентли» приехали к «Перьям»?

    — К часу дня. Помню, как раз пробили церковные часы, а я сказал, что, мол, надеюсь, она не опоздает на свой теннисный матч.

    — А когда вы пришли в гараж?

    — Чтоб я знал. Около трех или полчетвертого, наверно. Может, они вам скажут.

    — Да, они смогут это проверить. Какая удача, что столько людей могут засвидетельствовать ваше алиби, не правда ли? Иначе, как говорится, это было бы подозрительно. Теперь вот что. Когда в четверг вы были на Хинкс-лейн, то не видели, как кто-нибудь или что-нибудь движется по берегу?

    — Ни души. Но я же вам объясняю, что был там только до десяти и после 13.45 и не мог ничего особенного увидеть.

    — Между 13.45 и тремя часами никто не проходил?

    — А, в это время? Я думал, вам надо раньше. Да, был один малахольный в шортах. И в роговых очках. Пришел по Хинкс-лейн, сразу как я вернулся, если точно — в 13.55. Спрашивал время.

    — Вот как? С какой стороны он шел?

    — Из деревни. То есть со стороны деревни, сам он не был похож на деревенского. Я сказал ему, сколько времени, он спустился на пляж и расположился на ланч. Потом убрался, во всяком случае, когда я вернулся из гаража, его там не было. Думаю, он ушел раньше. Я с ним особо не беседовал. Да он особо и не стремился после того, как я ему разочек дал пинка под зад.

    — Вот те на! За что?

    — Нос совал не в свое дело. Я бьюсь с этой чертовой машиной, а он стоит над душой и задает глупые вопросы. Я велел ему убираться, а не блеять: «Что, не заводится?» Чертов недоумок!

    Уимзи засмеялся:

    — Да, похоже, он нам не подходит.

    — Для чего? На роль убийцы? Вы все еще хотите представить это убийством? Могу поклясться, этот сморчок ни при чем. На вид — вылитый учитель воскресной школы.

    — Вы видели только его? Больше никого — ни мужчины, ни женщины, ни ребенка? Ни из птиц, ни из скота?[148]

    — Да нет. Нет. Никого.

    — Гм. Что ж, весьма обязан вам за откровенность. Мне придется рассказать все это инспектору Ампелти, но не думаю, что он станет вас беспокоить. И, по-моему, нет ни малейших причин посвящать в это миссис Уэлдон.

    — Я же говорил, что вовсе ни при чем.

    — Точно. Кстати, когда именно вы уехали в пятницу?

    — В восемь утра.

    — Что-то рано.

    — Тут больше нечего было делать.

    — Почему?

    — Ну Алексис-то был мертв?

    — А откуда вы знали?

    Генри от души расхохотался.

    — Думали, на этот раз прижучили, ага? Я знал, потому что мне сказали. В четверг вечером зашел в «Перья», и там, конечно, все слышали, что на берегу нашли мертвеца. Зашел и местный бобби, он в Дарли не живет, но время от времени наведывается на велосипеде. Он по каким-то делам был в Уилверкомбе. Рассказал нам, что у полиции есть фото трупа. Они его уже проявили и опознали на нем парня из «Гранд-отеля» по имени Алексис. Спросите бобби, он подтвердит. Вот я и решил, что пора сматываться домой, ведь мать будет ждать соболезнований именно оттуда. Ну как вам, а?

    — Исчерпывающе, — сказал Уимзи.

    Он оставил Генри Уэлдона и направился в полицейский участок.

    — Железное, неопровержимое, — бормотал он под нос. — Но зачем он солгал про лошадь? Если она бегала на свободе, он должен был ее видеть. Разве что она сбежала уже после восьми утра. А почему бы и нет? Железное, железное — и это чертовски подозрительно!


    Глава XX
    Свидетельствует леди за рулем

    Сударыня, мы незнакомы.
    Но та, кого я знал когда-то,
    Была на вас похожа.
    «Трагедия невесты»
    Четверг, 25 июня

    Услышав о том, что Хэвиленд Мартин нашелся, суперинтендант и инспектор, похоже, больше удивились, чем обрадовались. Они чувствовали, что любители их обставили, хотя дело, как оба поспешили указать, осталось столь же запутанным или даже запуталось еще сильнее. Но только если считать его убийством. С другой стороны, открывшиеся факты некоторым образом свидетельствовали в пользу самоубийства, правда, лишь от противного. На месте зловещего Мартина, который мог оказаться кем угодно, теперь был всем знакомый мистер Генри Уэлдон. Правда, стало ясно, что у Генри Уэлдона была очень веская причина желать, чтобы Поль Алексис исчез.

    Но он вполне правдоподобно объяснил свое присутствие в Дарли, хоть и выглядел при этом дураком. И было абсолютно очевидно, что оказаться в два часа на Утюге он никак не мог. Кроме того, тот факт, что он уже пять лет известен как Хэвиленд Мартин в очках с темными стеклами, сделал его последний маскарад практически бессмысленным. Мартин был придуман не для сиюминутных нужд, и раз он уже существовал, было естественно использовать его для слежки за матерью.

    Основные моменты истории Уэлдона легко поддавались проверке. Чек за воротнички был датирован 18-м июня, и не было похоже, что дату подчистили. В магазине это подтвердили и сообщили также, что чек был выписан в числе последних шести, выданных в тот день. В четверг был короткий день, магазин закрывался в час — понятно, что покупка совершена незадолго до этого времени.

    Следующим по степени важности было, вероятно, свидетельство полицейского из Дарли. Его без труда нашли и допросили. Он подтвердил, что Уэлдон говорит правду. Тем вечером, около девяти, он заехал в Уилверкомб к невесте (не будучи при исполнении) и встретил тамошнего полицейского, Ренни, у входа в «Гранд-отель». На вопрос, нет ли новостей о найденном на Утюге трупе, Ренни сказал, что его опознали. Ренни это подтвердил, никаких причин сомневаться не было: фотографии проявили и напечатали уже через час после того, как пленка оказалась в полицейском участке, а отели полиция проверяет в первую очередь; погибшего опознали незадолго до девяти, а Ренни был на дежурстве и вместе с инспектором Ампелти допрашивал управляющего отелем. Далее констебль из Дарли подтвердил, что упомянул об опознании в баре «Трех перьев». В бар он зашел по уважительной причине, перед самым закрытием, в поисках человека, подозреваемого в каком-то мелком нарушении. Он ясно помнит, что «Мартин» был там. Обоих констеблей отчитали за длинный язык, но факт оставался фактом — Уэлдон вечером слышал о том, что труп опознан.

    — Итак, что у нас осталось? — осведомился суперинтендант Глейшер.

    Уимзи покачал головой:

    — Немного, но все же кое-что. Во-первых, Уэлдон что-то знает о той лошади, я готов поклясться. Он заколебался, когда я спросил, не видел ли он чего-то или кого-то, человека или животное. Я почти уверен, что он решал — сказать «нет» или что-нибудь выдумать. Во-вторых, сама история слишком шаткая. С этим его драгоценным расследованием и ребенок бы лучше справился. Почему он дважды ездил в Уилверкомб и дважды возвращался, так ничего и не сделав? В-третьих, его история слишком гладкая и битком набита точными указаниями времени. Зачем это надо, если ты не готовишь себе алиби? В-четвертых, в самый критический момент его якобы видел неизвестный, желавший узнать, который час. Какого черта человек, который только что был в деревне, полной народу и часов, спускается по Хинкс-лейн и спрашивает время у случайного туриста? Незнакомец с вопросом «который час?» — обычный прием при фабрикации алиби. Все это слишком продуманно и сомнительно — вы как считаете?

    Глейшер кивнул:

    — Согласен с вами. Сомнительно. Но что это все значит?

    — Тут я пас. Могу предположить одно: чем бы Уэлдон ни занимался в то утро в Уилверкомбе, нам он об этом не рассказал. И возможно, он каким-то образом в сговоре с убийцей. А что с той машиной? OI 0101?

    — Номер зарегистрирован в графстве… шир, но это ничего не значит. Сейчас все покупают подержанные машины. Но, естественно, мы пошлем запрос. Телеграфируем тамошним властям, они наведут на след. Однако это не поможет выяснить, чем Уэлдон занимался потом.

    — Ничуть. Но если та леди отыщется, вреда не будет. А вы не спрашивали в Зимнем саду, что за программа была у них в прошлый четверг утром?

    — Да, констебль Ормонд сейчас у них. А вот и он!

    Констебль Ормонд узнал все в точности. Концерт классической музыки, начало в 10.30. «Маленькая ночная серенада» Моцарта, две «Песни без слов» Мендельсона, «Ария на струне соль» Баха, сюита Генделя, антракт, «Героическая» Бетховена. Все на месте, все правильно. Бах и Бетховен, как и было сказано, и время указано почти верно. Напечатанных программ, которые можно унести с собой или запомнить, не было. Кроме того, «Героическую» решили играть в последний момент вместо «Пасторальной» из-за того, что кто-то потерял партитуры. Каждое произведение объявлял со сцены дирижер. Если у кого-то еще оставались сомнения в том, что мистер Генри Уэлдон посетил именно этот концерт, они могли объясняться разве что удивлением, как точно ему удалось запомнить услышанные номера программы. Бесспорного подтверждения его рассказа не было, хотя полицейский констебль Ормонд тщательно опросил прислугу. Увы, людей в темных очках в Зимнем саду что тараканов в подвале.

    Несколько минут спустя другой констебль принес еще одно подтверждение истории Уэлдона. Он поговорил с миссис Лефранк и узнал, что джентльмен в темных очках действительно приходил в среду, спрашивал Поля Алексиса и пытался узнать что-то про Лейлу Гарленд. Миссис Лефранк почуяла «неприятности» и живо отшила его, послав искать ресторан, где Алексис порой обедал. Владелец ресторана его вспомнил — да, кажется, они говорили что-то про Зимний сад с джентльменом из оркестра, который случайно заглянул к ним, нет, не с мистером да Сото, гораздо скромнее, тот джентльмен играет за четвертым пюпитром во вторых скрипках. Наконец, в результате долгих расспросов работников самых известных гаражей Уилверкомба отыскался механик, который помнил джентльмена, что обратился к ним в среду утром по поводу «моргана» и жаловался на то, что машина плохо заводится, и на слабое зажигание. Механик не нашел никаких дефектов, кроме некоторого износа платиновых контактов, что могло вызывать затруднения при запуске остывшего двигателя.

    Все эти подробности имели лишь косвенное отношение к преступлению, если таковое вообще имело место. Они, однако, подтверждали, что показания Уэлдона в целом точны.

    Что раздражает в сыщицкой работе, так это простои, без которых расследование обычно не обходится. Междугородние звонки прерываются; людей, которых срочно требуется допросить, не оказывается дома; письма доставляют не сразу. Поэтому все были приятно удивлены тем, насколько легко отыскалась хозяйка номера OI 0101. Уже через час Совет графства…шир телеграфировал, что последней владелицей номера OI 0101 является миссис Мокэмб, проживающая по адресу Кенсингтон, Попкорн-стрит, 17. Не прошло и десяти минут, как уилверкомбский коммутатор принял запрос на междугородний разговор. Не прошло пятнадцати, как раздался звонок, и суперинтендант Глейшер узнал от горничной миссис Мокэмб, что хозяйка гостит у викария в Хитбери. В доме викария тут же взяли трубку. Да, миссис Мокэмб у них в гостях, да, она дома, ее сейчас позовут, да, у телефона миссис Мокэмб, да, она прекрасно помнит, как в прошлый четверг подвозила джентльмена в темных очках от Дарли до Уиверкомба и обратно. Да, она, наверное, сможет вспомнить точное время. Она подобрала его, должно быть, около десяти утра, судя по времени отъезда из Хитбери, и уверена, что снова высадила его в Дарли в час дня, потому что посмотрела на часы, чтобы понять, успеет ли на ланч и партию в теннис к полковнику Крэйтону, который живет на другом конце Хитбери. Нет, она прежде не видела этого джентльмена и не знает его имени, но думает, что сможет его опознать, если понадобится. Никакого беспокойства, спасибо, она только рада узнать, что полиция не по ее душу (серебристый смех) — когда горничная сказала, что звонит суперинтендант, она испугалась, вдруг пересекла где-то сплошную линию или припарковалась там, где нельзя. Она гостит у викария до будущего понедельника и будет счастлива поспособствовать следствию. Она надеется, что ее доброта не помогла скрыться какому-нибудь гангстеру.

    Суперинтендант поскреб в затылке.

    — Мистика какая-то. Раз-два — и нам все известно. Хоть бы раз не туда попали! Но все-таки, если леди дружит с преподобным Тревором, с ней все в порядке. Он пятнадцать лет тут живет, милейший джентльмен, очень, знаете, старорежимный. Надо выяснить, насколько хорошо он знаком с этой миссис Мокэмб, но, скорее всего, она чиста. Что до опознания — не уверен, нужно ли оно.

    — Вероятно, она не сможет опознать его без очков и темных волос, — сказал Уимзи. — Поразительно, как меняется внешность, когда глаз не видно. Конечно, можно заставить его надеть очки, а можно пригласить ее, чтоб он ее опознал. Вот что. Позвоните снова и спросите, не сможет ли она сейчас приехать. Я отыщу Уэлдона и сяду с ним на веранде «Гранд-отеля», а вы приведете ее будто случайно. Если он ее узнает — все хорошо, если она его — тогда подумаем.

    — Понятно, — сказал Глейшер. — Мысль недурная. Так и сделаем.

    Он снова позвонил хитберийскому викарию.

    — Все в порядке, она приедет.

    — Хорошо. Я тут погуляю и попытаюсь отлепить Уэлдона от его маменьки. Если она будет свидетелем беседы, то съест старину Генри с кашей. Если получится, я вам позвоню.

    Генри Уэлдон без труда нашелся в холле. Он пил чай в компании матери, но, увидев Уимзи, извинился и попросил поговорить с глазу на глаз. Они уселись за столик на веранде, Уэлдон заказал выпивку, а Уимзи принялся многословно пересказывать свою утреннюю беседу с полицейскими. Он все твердил, какого труда стоило ему уговорить Глейшера не доводить историю до ушей миссис Уэлдон. Генри рассыпался в благодарностях.

    Вскоре на пороге возник плотный мужчина — вылитый полицейский констебль в штатском — в сопровождении молодящейся леди, одетой по последнему крику моды. Они медленно прошли по людной веранде к пустому столику на дальнем ее конце. Уимзи следил, как дама рассматривает присутствующих. Ее взгляд скользнул по нему самому, перешел на Уэлдона, а затем без задержки и какого-либо признака узнавания — на молодого человека в синих очках, который лакомился шоколадным мороженым за соседним столиком. Тут взгляд на секунду задержался и двинулся дальше. В тот же момент Уэлдон судорожно дернулся.

    — Прошу прощения, — прервал свой монолог Уимзи. — Вы что-то сказали?

    — Я… э… нет. Мне показалось, я кое-кого увидел, вот и все. Может быть, случайное сходство.

    Он не отрывал глаз от миссис Мокэмб, а когда та приблизилась, нерешительно дотронулся рукой до шляпы. Миссис Мокэмб это заметила и посмотрела на Уэлдона с легким недоумением. Она открыла рот, словно собравшись что-то сказать, но тут же его закрыла. Уэлдон все же снял шляпу и поднялся.

    — Добрый день, — поздоровался он. — Боюсь, вы меня не…

    Миссис Мокэмб смотрела на него вежливо, но удивленно.

    — Ошибки быть не может, — сказал Уэлдон. — Вы на днях оказали мне любезность и подвезли на своей машине.

    — Я? — переспросила миссис Мокэмб. Затем, приглядевшись: — Да, кажется, так и есть. Но на вас тогда были темные очки?

    — Были. Выгляжу совершенно иначе, да?

    — Ни за что бы вас не узнала. Но теперь узнаю ваш голос. Только я думала… но это пустяки, я не слишком наблюдательная. У меня тогда сложилось впечатление, что вы брюнет. Может, показалось из-за очков. Так глупо. Надеюсь, ваш «моргай» починили.

    — А, да, спасибо. Удивительно, что мы с вами тут встретились. Мир так тесен, правда?

    — Очень тесен. Надеюсь, вы приятно проводите отпуск.

    — Да, спасибо, очень приятно — машина наконец-то образумилась. Я невероятно благодарен вам за проявленное сострадание.

    — Не за что. Мне было приятно.

    Миссис Мокэмб вежливо поклонилась и удалилась вместе со своим спутником.

    Уимзи ухмыльнулся:

    — Итак, это была ваша прекрасная леди. Так, так. Да вы шалун, Уэлдон. Старые, молодые — все они падают к вашим ногам, в очках вы или без очков.

    — Бросьте! — не без удовольствия отозвался Генри. — Повезло, что она тут появилась, правда?

    — Удивительно повезло, — согласился Уимзи.

    — А вот мужлан рядом с ней мне не понравился. Небось какой-нибудь местный дуболом.

    Уимзи снова ухмыльнулся. Бывают ли на свете такие тупицы, каким хочет показаться Генри?

    — Надо было попытаться выяснить, кто она такая, — сказал Генри, — но я подумал, это будет как-то нескромно. Полиция-то, надеюсь, сможет ее выследить? Для меня, знаете ли, это очень важно.

    — Еще бы. Очень хороша собой и, судя по внешности, богата. Поздравляю вас, Уэлдон. Хотите, я ее для вас выслежу? Я прирожденный сводник и заправский «третий лишний».

    — Не будьте ослом, Уимзи. Она мое алиби, болван вы этакий.

    — Истинно так! Что ж, пока!

    И Уимзи удалился, посмеиваясь про себя.

    — Тут все в порядке, — сказал Глейшер, выслушав рассказ об очной ставке. — Леди мы запеленговали. Это дочь старой школьной подруги миссис Тревор, гостит у них каждое лето. Вот уже три недели живет в Хитбери. Муж кто-то там в Сити, приезжает иногда на уикенд, но этим летом его тут не было. Ланч и теннис у полковника Крэнтона — все правильно. Тут никаких фокусов. Уэлдон чист.

    — Наконец-то он вздохнет спокойно. Очень нервничал насчет этого своего алиби. Скакал козлом при виде миссис Мокэмб.

    — Правда? Видимо, от радости. Ну, удивляться тут нечему. Откуда ему знать, на какое время нужно алиби? Нам удалось не пропустить это в газеты, и он, наверное, до сих пор думает, что Алексис погиб за некоторое время до того, как мисс Вэйн нашла труп. Он, конечно, понимает, что у него был отличный мотив для убийства Алексиса и что обстоятельства его здесь пребывания чертовски подозрительны. Но как бы там ни было, придется нам от него отстать: если б он убил или помогал убийце, то не ошибся бы насчет времени. Он до смерти напуган, и его можно понять. Но то, что он не знает про время, снимает с него подозрения не хуже железного алиби на два часа дня.

    — Гораздо лучше, дружище. Когда у кого-то обнаруживается железное алиби, тут-то я и начинаю его подозревать. Хотя алиби Уэлдона на два часа, похоже, столь же железное. Но вот если кто-то примется клясться с пеной у рта, что ровно в два часа видел Уэлдона за каким-нибудь невинным занятием, — значит, пора плести ему пеньковый галстук. Разве что, конечно…

    — Что?

    — Я хотел сказать — разве что Уэлдон сговорился с кем-нибудь убить Алексиса и само убийство совершил другой человек. Скажем, например, Уэлдон и Шик были в сговоре, Шик должен был совершить свое черное дело, например, в одиннадцать часов, а Уэлдон в это время обеспечивал себе алиби, и допустим, что-то пошло не так и убийство удалось совершить только в два, а Уэлдон, предположим, об этом не знает и придерживается первоначального расписания — как вам?

    — Многовато допущений. У Шика — или кто он там — была масса времени связаться с Уэлдоном. Вряд ли он такой дурак, что не сообщил бы ему.

    — Верно. Это объяснение не годится. Шик не подходит.

    — Кроме того, у Шика у самого есть железное алиби на два часа.

    — Я знаю. Поэтому и подозреваю его. Но я имел в виду, что Шик — человек свободный. Даже если он побоялся встретиться с Уэлдоном, он мог написать или позвонить по телефону, да и Уэлдон, в свою очередь, тоже. У вас не сидит в кутузке кто-нибудь подходящий? А может, внезапная смерть? Единственное, что приходит мне в голову, — это что сообщник был в таком месте, откуда ни с кем не свяжешься: либо в холодной, либо в деревянном футляре с латунными ручками.

    — Или, может, в больнице?

    — Или, как вы говорите, в больнице.

    — Это мысль, — сказал Глейшер. — Мы займемся этим, милорд.

    — Не повредит. Хотя я не очень-то в это верю. Похоже, я в последнее время, как говорится, потерял веру. Что ж, слава богу, пора ужинать, этого у нас никто не отнимет. Эге-гей, что за оживление?

    Суперинтендант Глейшер выглянул в окно. С улицы доносился какой-то топот.

    — Там что-то несут в мертвецкую. Интересно… Дверь распахнулась настежь, и ввалился мокрый и торжествующий инспектор Ампелти:

    — Простите, сэр. Добрый вечер, милорд. Мы нашли тело!


    Глава XXI
    Свидетельствуют свидетели

    Заслышав «Я убит»,
    Тотчас тюремщик мертвых склеп откроет,
    Моря расступятся и отворятся горы,
    Чтоб вышел погребенный.
    «Книга шуток со смертью»
    Пятница, 26 июня

    Дознание по делу о смерти Поля Алексиса состоялось 26 июня. Инспектор Ампелти не скрывал облегчения и открыто торжествовал. Долгие годы (как ему казалось) он пытался расследовать нечто неосязаемое. Не будь сделанных Гарриет фотографий, он мог бы в минуту душевной слабости решить, что никакого трупа и не было. А теперь он определенно был — наяву и во плоти. Ну, относительно во плоти. Правда, труп не настолько помог расследованию, как надеялся инспектор. Не лежал на блюде, снабженный биркой «Самоубийца, не кантовать» или «Жертва убийства, последняя модель. Труп от Шика». Однако труп был, а это уже кое-что. Вслед за лордом Питером (который, похоже, специализировался на мнемонических стишках) Ампелти мог повторить:

    Как несчастен я за неимением
    Трупа и состава преступления!
    Но вняла судьба моим молениям —
    Труп нашелся. Хуже с преступлением.

    Бурно обсуждался вопрос, следует ли выкладывать сразу все, что удалось выяснить, или лучше попридержать некоторые улики и подозрения, на время отложив дознание. В конце концов было решено, что все пойдет как пойдет. Может, что полезное и выйдет, заранее не угадаешь. В любом случае потенциальные подозреваемые к этому времени должны были хорошо понимать свое положение. Некоторые улики — например, подкову — полиция могла, конечно, до поры оставить про запас.

    Первым давал показания инспектор Ампелти. Он вкратце объяснил, что тело погибшего плотно застряло в глубокой расщелине у дальнего конца рифа, называемого Жерновами, откуда его с большим трудом удалось извлечь с помощью водолазов и драги. В расщелине труп, по всей видимости, оказался из-за сильного волнения на море, наблюдавшегося на прошлой неделе. Обнаружилось, что труп, хотя и значительно раздулся под воздействием образовавшихся внутри газов, не смог всплыть из-за пояса, в который были зашиты 300 фунтов золотом (шум в зале).

    Инспектор предъявил пояс и золото (каковые были осмотрены присяжными с любопытством и трепетом), а также найденный у покойного паспорт, в котором недавно была проставлена французская виза. В нагрудном кармане умершего были еще два предмета, представляющих интерес. Первый — фотография очень красивой девушки с русскими чертами лица и жемчужной диадемой на голове. На ней мелким почерком, на вид иностранным, было написано имя «Феодора». Никаких указаний на происхождение фото, как и следов рамки, не было. Снимок сохранился довольно хорошо, так как лежал в одном из отделений добротного кожаного бумажника, который до некоторой степени его защитил. В бумажнике также лежали несколько купюр, марки и обратная половина билета от Уилверкомба до полустанка «Дарли», датированного 18-м июня.

    Вторая находка оказалась более загадочной. Это была четвертушка бумаги, исписанная, но так пострадавшая от крови и морской воды, что прочесть ничего не получалось. Листок лежал не в бумажнике, а позади него. То, что можно было разобрать, было написано заглавными печатными буквами фиолетовыми чернилами, которые, хоть и сильно расплылись, все же относительно хорошо перенесли недельное пребывание в воде. Несколько фраз удалось разобрать, однако яснее не стало. Один из абзацев, к примеру, начинался музыкально — SOLFA, — но быстро скатился до TGMZ DXL LKKZM VXI, а конец его скрывало грязно-красное пятно. Ниже шло AIL АХН NZMLF, NAGMJU KG КС и MULBY MS SZLKO, а заключительные слова (возможно, подпись) были такие: UFHA AKTS.

    Коронер спросил, не может ли Ампелти пролить свет на этот документ. Тот ответил, что, возможно, это сумеют сделать два свидетеля, и уступил место миссис Лефранк.

    Квартирная хозяйка была в страшном волнении, слезах и обильной пудре. Ее спросили, опознала ли она тело. Она ответила, что смогла опознать его по одежде, волосам, бороде и по кольцу, которое покойный всегда носил на левой руке.

    — Но про его бедное лицо, — всхлипывала миссис Лефранк, — я ничего сказать не могу, даже его родная мать не смогла бы, а я-то ведь любила его как сына. Эти жуткие твари все лицо ему обглодали! Убей меня гром, если я съем еще хоть одного омара или краба! В былые денечки я съела немало омаров с майонезом, но я же не знала и не удивлюсь, если теперь мне станут сниться кошмары, еще бы, как подумаешь, откуда они берутся, эти чудовища!

    Суд содрогнулся, а управляющие «Гранд-отеля» и «Бельвю», сидевшие среди публики, спешно отослали записки каждый своему шеф-повару, категорически запретив готовить крабов и омаров по крайней мере две недели.

    Затем миссис Лефранк сообщила, что Алексис нередко получал письма из-за границы и очень много времени тратил на то, чтобы их прочитать и на них ответить. А последнее письмо получил во вторник утром, после чего взволновался и стал какой-то странный. А в среду оплатил все счета и сжег изрядное количество бумаг, а вечером поцеловал ее и туманно упомянул, что в ближайшем будущем, возможно, уедет. А в четверг утром ушел из дому, почти не позавтракав. Не взял с собой никакой одежды, но захватил ключ от двери, словно собирался вернуться.

    Ей показали фотографию. Она ее никогда раньше не видела, и ту, кто на ней, тоже не видела, и никогда не слышала, чтобы Алексис упоминал о ком-то по имени Феодора. Она не слышала ни о каких женщинах в его жизни, кроме Лейлы Гарленд, с которой он расстался некоторое время назад, и миссис Уэлдон, с которой он был помолвлен.

    После такого заявления все, разумеется, обернулись на миссис Уэлдон. Генри передал ей флакон с нюхательными солями и что-то сказал, а она ответила слабой улыбкой.

    Следующей выступила Гарриет Вэйн — она подробно рассказала о том, как нашла труп. Коронер с особым вниманием расспрашивал ее о позе, в которой лежало тело, и о состоянии крови. Гарриет оказалась хорошим свидетелем: натренировавшись на детективных романах, она умела связно излагать подробности такого рода.

    — Он лежал, а колени были подтянуты к животу, словно подогнулись при падении. Одежда была в полном порядке. Левая рука согнута в локте, и кисть находилась точно под горлом. Правая рука свисала с края скалы сразу под головой трупа. Обе руки и туловище спереди были мокрые от крови. В углубление скалы под горлом натекла лужица. Когда я его нашла, кровь еще стекала каплями по скале. Я не могу сказать, была ли кровь в углублении разбавлена морской водой. На верхней поверхности скалы крови не было. На теле, кроме рук и туловища, тоже не было. Все выглядело, как будто горло покойного было перерезано, когда он стоял, нагнувшись вперед, — как человек нагибается над раковиной или тазом. Когда я сдвинула тело, кровь легко и обильно полилась из рассеченных сосудов. Я не заметила, успели ли брызги крови высохнуть на солнце. Вряд ли, потому что и лужу, и кровь, натекшую под трупом, закрывал от прямых лучей сам труп. Когда я приподняла труп, кровь хлынула, как я уже сказала, и потекла по скале. Она была вполне жидкой и текла свободно. Я ощупала рукава и пиджак, а также перчатки на руках покойного. Они пропитались кровью, на ощупь были мягкие и мокрые. Не заскорузлые и не липкие. Мягкие и мокрые. Я раньше видела пропитанные кровью бинты и знаю, что свернувшаяся кровь заскорузлая или липкая. Одежда трупа выглядела совсем иначе. Она выглядела так, словно была пропитана свежей кровью. На ощупь тело было теплым. А скала была горячей, потому что день стоял жаркий. Я не двигала тело — только сначала чуть-чуть повернула и подняла голову. Теперь жалею, что не попыталась оттащить его на пляж, но я решила, что мне не хватит на это сил, и понадеялась, что смогу быстро привести подмогу.

    Коронер сказал, что присяжные вряд ли станут винить мисс Вэйн за то, что она не попыталась перенести тело, и похвалил ее за присутствие духа, с каким она сделала фотографии и изучила улики. Фотографии передали присяжным. После того как Гарриет поведала о различных трудностях, которые ей пришлось преодолеть, чтобы связаться с полицией, ей разрешили сойти со свидетельской трибуны.

    Следующим свидетелем был полицейский врач доктор Фенчерч. Изучив фотографии и труп, он пришел к выводу, что горло покойного было полностью рассечено одним ударом острого режущего инструмента. Омары и крабы объели почти все мягкие ткани, но здесь очень пригодились фотографии, поскольку по ним четко видно, что горло было перерезано с первой попытки без предварительных поверхностных разрезов. Это подтверждается состоянием мышечной ткани, на которой нет никаких следов повторного разреза. Все большие сосуды и мышцы шеи, включая сонную артерию и яремные вены, а также гортань, были полностью разрезаны. Рана начиналась высоко под левым ухом и шла вниз к правой стороне шеи, проникая вглубь до самого позвоночного столба, который, однако, не был задет. Врач заключил, что разрез был произведен слева направо. Такой характер ранения может свидетельствовать о самоубийстве, совершенном правшой. Однако так же выглядела бы и рана, нанесенная убийцей, при условии, что в момент совершения убийства он стоял за спиной у жертвы.

    — Такая рана конечно же даст сильное кровотечение?

    — Да.

    — Если убийца стоял так, как вы описали, его руки и одежда должны были изрядно замараться кровью?

    — Его правая рука — вероятно. Одежда могла остаться совсем чистой, поскольку тело жертвы ее загораживало.

    — Провели ли вы вскрытие, чтобы убедиться, что не было другой возможной причины смерти?

    Доктор, слегка улыбаясь, ответил, что в соответствии с протоколом вскрыл голову и тело, но не обнаружил ничего подозрительного.

    — Какова, по вашему мнению, причина смерти?

    Продолжая улыбаться, доктор Фенчерч сказал, что, по его мнению, причиной смерти стало сильное кровотечение в сочетании с рассечением дыхательных путей. То есть покойный умер из-за перерезанного горла.

    Коронер, будучи юристом, не мог оставить за экспертом-медиком последнее слово.

    — Я не собираюсь каламбурить, — заметил он ядовито. — Я спрашиваю, следует ли понимать вас так, что причиной смерти была рана в горле, или существует хоть какая-то вероятность, что покойный был убит иным способом, а горло было перерезано позже, чтобы создать видимость самоубийства?

    — А, понимаю. Могу утверждать следующее: несомненно, перерезанное горло стало прямой причиной смерти. То есть этот человек, несомненно, был жив в тот момент, когда горло было перерезано. Из тела вытекла вся кровь. Сказать по правде, я никогда не видел столь обескровленного тела. Кровь немного свернулась возле сердца, но на удивление незначительно. Однако именно этого следует ожидать при такой большой ране. Если бы он был мертв в момент нанесения раны, кровотечение, конечно, было бы небольшим или бы его вовсе не было.

    — Совершенно верно. Хорошо, что мы это выяснили. Вы сказали, что перерезанное горло стало прямой причиной смерти. Что именно вы имели в виду?

    — Я имел в виду, если допустить малейшую вероятность, что покойный мог также принять яд. Случается, что самоубийцы таким образом подстраховываются. Однако на вскрытии мы не нашли никаких признаков отравления. Если желаете, я могу провести анализ содержимого внутренностей.

    — Спасибо, возможно, это не помешает сделать. Полагаю, столь же вероятно, что кто-то дал жертве наркотик, перед тем как нанести удар, то есть рану, перерезав ей горло?

    — Разумеется. Ему могли заранее дать снотворное, чтобы на него легче было напасть.

    Здесь инспектор Ампелти встал и попросил коронера обратить внимание на показания Гарриет и на фотографии, где видно, что покойный пришел к скале своими ногами и один.

    — Спасибо, инспектор, мы до этого еще дойдем. Позвольте мне закончить с медицинским свидетельством. Доктор, вы слышали рассказ мисс Вэйн о том, как она нашла тело, и ее заявление, что в два часа десять минут кровь все еще была жидкой. Какой вывод относительно времени смерти вы можете сделать?

    — Скажу, что смерть наступила за несколько минут до обнаружения тела. Самое раннее — в два часа.

    — Быстро ли умирает человек, когда его горло перерезано описанным способом?

    — Он умирает мгновенно. Благодаря спазматическим сокращениям сердце и артерии могут еще несколько секунд качать кровь, но человек будет мертв с того момента, как перерезаны крупные сосуды.

    — Значит, мы можем считать доказанным, что рана была нанесена не раньше двух часов?

    — Да. Два часа — самое раннее. Я склонен считать, что это случилось позднее.

    — Спасибо. Еще только один вопрос. Вы слышали, что недалеко от тела была найдена бритва. Инспектор, будьте любезны, передайте вещественное доказательство свидетелю. Как вы считаете, доктор, соответствует ли характер раны этому орудию?

    — Бесспорно. Эта или похожая бритва — идеальный инструмент для нанесения такой раны.

    — Как вы считаете, требуется ли для такого удара большая физическая сила?

    — Да, требуется значительная сила. Но не исключительная. Все зависит от обстоятельств.

    — Пожалуйста, поясните, что вы имеете в виду.

    — Известны случаи, когда подобные раны наносили себе самоубийцы среднего или даже хилого телосложения. В случае убийства многое зависит от того, была ли жертва способна оказать серьезное сопротивление.

    — Нашли ли вы на теле какие-либо следы насилия?

    — Совершенно никаких.

    — Следов удушения или побоев нет?

    — Нет. Не было ничего примечательного, за исключением естественного воздействия воды и полного отсутствия трупных пятен. Последнее, на мой взгляд, объясняется малым количеством крови, оставшейся в теле, а также тем обстоятельством, что тело не лежало в одном положении, но вскоре после смерти было смыто со скалы и болталось в воде.

    — По вашему мнению, состояние тела указывает на самоубийство или на убийство?

    — По моему мнению и с учетом всех обстоятельств, самоубийство представляется более вероятным. Единственный довод против него — отсутствие поверхностных порезов. Самоубийства довольно редко удаются с первой попытки, хотя бывает и такое.

    — Спасибо.

    Следующим свидетелем была Лейла Гарленд, которая подтвердила показания миссис Лефранк, касающиеся шифрованных писем. Это, естественно, привело к вопросам об отношениях мисс Гарленд и мистера Алексиса. Из ее ответов следовало, что эти отношения отличало строгое, прямо-таки викторианское целомудрие, что мистер Алексис ужасно страдал, когда мисс Гарленд пришлось положить конец их дружбе, что мистер Алексис был совершенно не тот человек, чтобы покончить с собой, что, с другой стороны, мисс Гарленд ужасно грустно думать, что он мог совершить опрометчивый поступок из-за нее, что мисс Гарленд никогда не слышала о женщине по имени Феодора, но, конечно, бог знает, каких глупостей мистер Алексис мог натворить от отчаяния после того, как их дружба закончилась, что мисс Гарленд сто лет в глаза не видела мистера Алексиса и ума не приложит, почему кто-то решил, что это кошмарное дело вообще связано с ней. Что касается писем, то мисс Гарленд думала, что мистера Алексиса шантажировали, но никаких доказательств представить не могла.

    Теперь стало ясно, что ничто на свете не спасет миссис Уэлдон от выступления в суде. Она вышла к свидетельской трибуне, облаченная в темный, почти вдовий костюм. Возмущенно отвергла предположение, будто Алексис мог покончить с собой из-за Лейлы Гарленд, да и из-за чего бы то ни было другого. Она-то лучше всех знает, что Алексис не питал привязанности ни к кому, кроме нее самой. Миссис Уэлдон признала, что не может объяснить происхождение портрета с подписью «Феодора», но с негодованием заявила, что вплоть до последнего дня своей жизни Алексис лучился счастьем. Она видела его накануне вечером и ждала новой встречи с ним в четверг утром в Зимнем саду. Он так и не пришел, и она твердо уверена, что какой-то злоумышленник заманил его в гибельную ловушку. Он часто говорил, что боится большевистского заговора, и, по ее мнению, полиции следует искать большевиков.

    Это эмоциональное выступление вызвало некоторое волнение среди присяжных. Один из них встал и спросил, предпринимает ли полиция какие-либо меры, чтобы вычистить подозрительных иностранцев, которые живут поблизости или околачиваются тут без дела. Он лично встречал на дороге нескольких бродяг самого неприятного вида. Он также заметил с горечью, что в том самом отеле, где работал Алексис, один из профессиональных танцоров — француз, и в оркестре Зимнего сада немало иностранцев. Да и сам покойник тоже был иностранцем. То, что он принял британское подданство, ничего не меняет. Что этой иностранной шушере на берег-то сойти позволили, когда два миллиона коренных британцев сидят без работы, — позор! Он говорит как член партии Свободной торговли в Империи[149] и Комитета общественного здоровья.

    Затем вызвали мистера Поллока. Он признал, что около двух часов пополудни в день смерти Алексиса шел на лодке вблизи Жерновов, но настаивал, что был далеко в море и не видел ничего, что предшествовало появлению там Гарриет. Он в ту сторону вообще не смотрел, он занимался своим делом. Он уклонился от ответа на вопрос, что это было за дело, и упрямо утверждал, что ничего не знает. Его внук Джем (вернувшийся из Ирландии) кратко подтвердил показания деда, прибавив, что сам он осматривал берег в бинокль, а было это, думается, в 13.45. На скале Утюг кто-то был: сидел или, может, лежал, — но мертвый он был или живой, Джем сказать не мог.

    Последним давал показания Вильям Шик, который рассказал историю о бритве почти теми же словами, какими рассказывал ее Уимзи и полицейским. Коронер, глядя в записку, переданную ему Ампелти, подождал, пока он закончит, а затем спросил:

    — Это случилось, вы говорите, во вторник, 16 июня, в полночь?

    — Сразу после полуночи. Незадолго до того, как этот человек ко мне подошел, я слышал, как пробили часы.

    — Тогда был прилив или отлив?

    Тут Шик первый раз запнулся. Он принялся озираться, будто заподозрил ловушку, нервно облизнул губы и ответил:

    — Я в приливах не разбираюсь. Я не местный.

    — Но в вашем трогательном рассказе о встрече с покойным упоминался шум моря, бьющегося о камни набережной. Не следует ли из этого, что был прилив?

    — Пожалуй, так.

    — Удивитесь ли вы, узнав, что на самом деле 16-го числа сего месяца в полночь был пик отлива?

    — Возможно, я просидел там дольше, чем думал!

    — Вы просидели там шесть часов?

    Молчание.

    — Удивитесь ли вы, узнав, что море достигает набережной только в самый разгар полной воды и в тот день этот момент наступил около шести часов вечера?

    — Могу только сказать, что я, должно быть, ошибся. Больное воображение сыграло со мной шутку.

    — Вы продолжаете утверждать, что ваша беседа состоялась в полночь?

    — Да, в этом я уверен.

    Коронер отпустил мистера Шика, наказав ему впредь быть аккуратнее, заявляя что-либо в суде, и снова вызвал инспектора Ампелти, чтобы тот рассказал о личности Шика и его перемещениях.

    Затем он подытожил услышанные свидетельства, не пытаясь скрыть, что, по его мнению, покойный покончил с собой (миссис Уэлдон бессвязно запротестовала). А решать, были ли у него на то причины, не в компетенции присяжных. Высказывались различные соображения о мотивах, и присяжным следует помнить, что покойный был русский по происхождению, а значит, легковозбудимый человек, склонный к меланхолии и отчаянию. Коронер сам прочел немало русских романов и может заверить присяжных, что для этого несчастного народа самоубийства — не редкость. Тем, кому повезло родиться британцами, трудно это понять, но присяжные могут поверить ему на слово. Им представлено четкое свидетельство о том, как в руки Алексиса попала бритва, и, по его мнению, не следует придавать слишком большое значение ошибке Шика насчет прилива. Алексис не брился, так зачем еще ему могла понадобиться бритва, как не для того, чтобы покончить с собой? Он (коронер), однако, будет абсолютно беспристрастен и назовет несколько обстоятельств, которые ставят под сомнение гипотезу о самоубийстве. Это обратный билет, который купил Алексис. Это паспорт. Это золото, зашитое в пояс. Все это наводит на мысль, что покойный намеревался покинуть страну. Даже если и так — разве не мог он в последний момент пасть духом и выбрать самый быстрый способ бежать из страны и от самой жизни? Странно еще и то, что он, судя по всему, покончил с собой в перчатках, но самоубийцы вообще люди странные. И, наконец, имеются показания миссис Уэлдон (которой мы приносим глубочайшие соболезнования) касательно душевного состояния покойного, но они противоречат показаниям Вильяма Шика и миссис Лефранк.

    Одним словом, это был человек русского происхождения и с русским темпераментом, измученный страстями, а также таинственными письмами и, очевидно, находившийся в нестабильном состоянии духа. Он привел в порядок свои мирские дела и раздобыл бритву. Его нашли в уединенном месте, куда он, очевидно, добрался в одиночку, нашли мертвым, а рядом с его рукой лежало роковое орудие. Рядом на песке не было других следов, кроме его собственных. Его обнаружили почти сразу после смерти, так что никакой убийца не успел бы скрыться с места преступления, двигаясь по берегу. Свидетель Поллок присягнул, что в момент, когда наступила смерть, был далеко в море и не видел поблизости других судов. Его показания подтверждает мисс Вэйн. Кроме того, мы не услышали свидетельств, что у кого-либо был хоть малейший мотив для убийства, разве что присяжные решат обратить внимание на туманные предположения насчет шантажистов и большевиков, ни на йоту не подтвержденные доказательствами.

    Слушая это резюме, в котором так кстати пришлись упущения и допущения, Уимзи с ухмылкой смотрел на Ампелти. Ни слова о расщелинах в скале, о подковах или о наследстве миссис Уэлдон. Присяжные перешептывались. Повисла тишина. Гарриет посмотрела на Генри Уэлдона. Тот сурово хмурился, не обращая внимания на мать, которая что-то взволнованно говорила ему на ухо.

    Вскоре старшина присяжных поднялся на ноги. Это был дородный мужчина, похожий на фермера.

    — Мы все согласны с тем, — объявил он, — что покойный умер от перерезания горла, и большинство из нас считают, что он сам себя убил, но некоторые (тут он покосился на Свободного торговца) уперлись, что это большевики.

    — Достаточно вердикта большинства, — сказал коронер. — Я правильно понял, что большинство за самоубийство?

    — Да, сэр, — ответил старшина и добавил громким шепотом: — Я же тебе говорил, Джим Коббл!

    — Значит, ваш вердикт гласит, что покойный умер, перерезав себе горло.

    — Да, сэр. — (Еще немного посовещавшись.) — Мы хотели бы добавить, что, как мы считаем, нужно ужесточить законы об иностранцах, потому что покойный был иностранцем, а самоубийства и убийства не к лицу курорту, куда столько людей приезжает отдыхать.

    — Это не годится, — возразил оскорбленный коронер. — Покойный был натурализованный англичанин.

    — А это без разницы, — не уступил присяжный. — Мы считаем, тем более законы надо ужесточить. Мы все так думаем. Запишите это, сэр, такое наше мнение.

    — Получайте, — сказал Уимзи. — Вот на ком зиждется империя. Как только империя ступает на порог, логика тут же выпрыгивает в окно. Так… похоже, это все. Послушайте, инспектор.

    — Милорд?

    — Куда вы денете этот клочок бумажки?

    — Пока не знаю, милорд. Вы думаете, он на что-то еще годен?

    — Да. Отошлите его в Скотленд-Ярд и попросите отдать экспертам-фотографам. Цветные фильтры творят чудеса. Свяжитесь со старшим инспектором Паркером — он проследит, чтобы листок попал туда, куда надо.

    Инспектор кивнул:

    — Так и сделаем. Уверен, эта бумажка сослужит нам службу, дайте только ее разобрать. Пожалуй, это самое странное дело за всю мою жизнь. Со стороны — как есть самоубийство, вот только пара неясностей. Причем стоит присмотреться к этим неясностям, как они тут же будто растворяются. Во-первых, этот Шик. Я думал, что мы хотя бы на одном его подловили. Но нет! Я заметил, что эти сухопутные крысы в девяти случаях из десяти не могут отличить прилива от отлива и не знают, прибывает вода или убывает. Я считаю, что он врет, и вы тоже так считаете, но не могут же присяжные повесить человека за то, что он не отличает полной воды от малой. Мы за ним последим, но задержать его вряд ли получится. Присяжные решили, что это самоубийство (что нам в некотором смысле на руку), и если Шик захочет уехать, мы его не остановим. Разве что оплачивать ему жилье и пропитание в течение неопределенного времени, но это не понравится налогоплательщикам. У него нет постоянного адреса, да при такой профессии это и понятно. Мы разошлем просьбу держать его под наблюдением, но больше ничего не можем сделать. И он, разумеется, снова сменит имя.

    — Он не на пособии?

    — Нет. Говорит, у него независимая натура, — фыркнул инспектор. — Должен сказать, это само по себе подозрительно. Кроме того, он ведь получит награду от «Морнинг стар» и некоторое время не будет нуждаться ни в каком пособии. Но мы все равно не сможем заставить его остаться в Уилверкомбе за свой счет.

    — Свяжитесь с мистером Гарди: возможно, газете удастся немного потянуть с выплатой награды. И если Шик за ней не явится, мы будем точно знать, что с ним что-то нечисто. Презрение к деньгам, инспектор, — вот корень… ну, во всяком случае, несомненный признак всех зол[150].

    Инспектор усмехнулся:

    — Мы с вами думаем одинаково, милорд. Как-то странно, когда человек не берет то, что ему дают. Вы правы. Я поговорю с мистером Гарди. И попытаюсь устроить так, чтобы Шик побыл тут еще пару дней. Если он в чем-то замешан, то побоится вызвать подозрения и не попытается сбежать.

    — Если он согласится остаться, это будет гораздо подозрительнее.

    — Да, милорд, но он об этом не подумает. Он не захочет поднимать шум и, полагаю, все же останется, хотя бы ненадолго. Я тут подумал — не сможем ли мы задержать его по какому-нибудь другому пустяковому поводу. Не знаю, конечно, но на вид он скользкий тип, и не удивлюсь, если отыщется причина для ареста.

    И он подмигнул.

    — Подставить его хотите, инспектор?

    — Боже милостивый, конечно нет, милорд. В этой стране такое невозможно. Но люди то и дело нарушают закон по мелочи. Есть уличные пари, есть нарушение порядка в пьяном виде, а то еще покупка спиртного в неурочное время — всякая всячина, которая порой очень пригождается.

    — Вот это да! — восхитился Уимзи. — Впервые на моей памяти кто-то помянул этот закон добром[151].

    Что ж, мне пора. Здравствуйте, Уэлдон! Не знал, что вы здесь.

    — Не нравится мне все это, — сказал мистер Уэлдон, неопределенно махнув рукой. — Сколько же глупостей люди мелют, а? Дело-то вроде ясное как день, но мать продолжает твердить о большевиках. Коронерским вердиктом ее не проймешь. Женщины! Можно с пеной у рта объяснять им что угодно и доказывать, а они знай блеют свою чепуху. К тому, что они говорят, нельзя относиться серьезно, правда?

    — Не все они одинаковы.

    — Говорят. Но это говорят те же, кто проповедует эту чепуху насчет равенства. А возьмите мисс Вэйн. Милая девушка, ничего не скажешь, и выглядит пристойно, когда возьмет на себя труд приодеться…

    — Что мисс Вэйн? — резко спросил Уимзи. И тут же подумал: «Черт побери эту любовь. Я теряю легкость в общении».

    Уэлдон ухмыльнулся:

    — Не хочу сказать ничего плохого. Я только вот о чем — возьмите ее показания. Откуда такой девушке знать про кровь и так далее — понимаете, о чем я? Женщинам вечно кажется, что кровь льется ручьями. Начитаются романов. «По локоть в крови». И подобной дряни. Ничем их не убедишь. Видят то, что, как они думают, должны видеть. Понимаете меня?


    — Да вы знаток женской психологии, — серьезно ответил Уимзи.

    — Уж женщин-то я знаю, — самодовольно кивнул Уэлдон.

    — Вы хотите сказать, что они мыслят трюизмами.

    — А?

    — Избитыми фразами. «Материнская любовь сильнее всего», «собаку и ребенка не обманешь», «не место красит человека, а человек место», «страдание очищает душу» — такая вот болтовня, и не важно, что жизнь подтверждает обратное.

    — Э-э-э… да, — ответил Уэлдон. — Я что хочу сказать: они говорят не то, что было на самом деле, а то, что они думают, будто было.

    — Я понял, что вы имели в виду.

    Уимзи подумал, что если кто-то и грешит повторением штампов, не понимая их смысла, то как раз Уэлдон. Причем он произносит эти волшебные заклинания с гордым видом — явно считает, что сам до них додумался.

    — На самом деле вы, кажется, хотите сказать, — продолжил Уимзи, — что на показания мисс Вэйн вообще нельзя полагаться? Вы говорите: «Она слышит крик, находит человека с перерезанным горлом, а рядом с ним — бритву, все это выглядит так, будто он только что покончил с собой, следовательно, она считает само собой разумеющимся, что он только что покончил с собой. Тогда кровь должна еще течь. Поэтому она убеждает себя, что кровь еще текла». Так, что ли?

    — Да, так.

    — И на этом основании присяжные выносят вердикт «самоубийство». Но мы-то с вами знаем женщин и знаем, что показания мисс Вэйн, скорее всего, неверны. Следовательно, это вполне могло быть убийство. Так?

    — Э-э-э… нет, я не это имею в виду, — запротестовал Уэлдон. — Я совершенно уверен, что это самоубийство.

    — Тогда чем вы недовольны? Все ведь очевидно. Если бы его убили после двух часов, мисс Вэйн бы увидела убийцу. Она не видела убийцы. Следовательно, это было самоубийство. Версия о самоубийстве держится именно на свидетельстве мисс Вэйн, из показаний которой следует, что жертва умерла после двух часов. Разве не так?

    Уэлдон некоторое время сражался с этим удивительным логическим умозаключением, но не сумел обнаружить ни petitio elenchi[152], ни нераспределенного среднего члена, ни ошибочной главной посылки. Его лицо просияло.

    — Конечно. Да. Я понял. Ясно как день — это должно быть самоубийство, а показания мисс Вэйн это подтверждают. Значит, она все-таки права.

    Этот чудовищный силлогизм еще хуже предыдущего, подумал Уимзи. Человек, способный так рассуждать, не способен рассуждать вовсе. Уимзи сочинил собственный силлогизм.

    Человек, совершивший это убийство, не дурак.

    Уэлдон дурак.

    Следовательно, Уэлдон этого убийства не совершал.

    Пока что все звучит здраво. Но тогда почему Уэлдон так беспокоится? Можно предположить, что его тревожит отсутствие прочного алиби на два часа. Это тревожит и самого Уимзи. Лучшие убийцы всегда обзаводятся алиби на время убийства.

    Тут его внезапно озарила догадка и, словно прожектор, осветила самые темные уголки разума. Господи боже! Если он прав, Уэлдон — кто угодно, только не дурак. Он один из самых хитроумных преступников, каких только может встретить сыщик. Уимзи вгляделся в упрямое лицо Уэлдона. Возможно ли это? Да, возможно, и замысел почти что удался, не выскочи со своими показаниями Гарриет Вэйн.

    Попробуем представить, как это могло быть. Уэлдон убил Алексиса на Утюге в два часа. Где-то у него была привязана кобыла. Уйдя в половине второго из «Перьев», он спустился по Хинкс-лейн и, не медля ни секунды, вскочил на лошадь. Тут ему надо было мчаться во весь дух. Допустим, он смог проскакать четыре мили за двадцать пять минут. Тогда в два часа он был в полумиле от Утюга. Нет, так не пойдет. Натянем еще чуть-чуть. Пусть он стартовал с Хинкс-лейн в 13.32 и нахлестывал кобылу так, что та неслась со скоростью девять миль в час. Тогда он почти успевает. И пусть в 13.55 Уэлдон окажется в пяти минутах быстрой ходьбы от скалы. Что тогда? Он отсылает лошадь домой. За пять минут до пробуждения Гарриет он мог отправить гнедую кобылу назад по песку. Затем идет пешком. В два часа он на Утюге. Убивает. Слышит шаги Гарриет. Прячется в расщелине. К тому времени кобыла либо убежала домой, либо достигла коттеджей и побежала вверх по дорожке, или бог с ней, с кобылой, как-нибудь уж она добралась до своего луга и ручейка. Времени в обрез, а план замысловат до идиотизма, но не так уж невыполним, как кажется на первый взгляд. Допустим, так оно все и было. А что случилось бы, если б Гарриет там не оказалось? Через пару часов прилив накрыл бы тело. Стой, Марокканский принц![153] Если убийца — Уэлдон, то ему не нужно, чтобы тело пропало. Ему нужно, чтобы мать знала, что Алексис мертв. Да, но в обычных обстоятельствах тело нашли бы раньше. Его искали так долго из-за свирепого юго-западного ветра и трехсот соверенов. И ведь все равно отыскали. Ну так вот. Не найди Гарриет труп тогда, когда она его нашла, — вполне можно было бы решить, что смерть наступила раньше, скажем, между одиннадцатью и половиной второго. То есть в то время, на которое есть алиби. Слишком уж рано жертва прибыла в Дарли — это наводит на мысль, что и погибла она раньше. Зачем заманивать жертву в уединенное место к 11.30, а потом два с половиной часа ждать, чтобы ее прикончить? Разве что надо создать впечатление, будто ее убили раньше? И еще ведь эта пара грубиянов — Поллок и внук, — которые признали-таки, что видели Алексиса «лежащим» на Утюге в 13.45. Они, наверное, тоже замешаны. Точно. Так и было. Убийство обставлено так, будто произошло утром. Вот почему он столь настойчиво рассказывал про алиби и про поездку в Уилверкомб. «Всегда подозревай того, у кого железное алиби» — разве это не первое правило в кодексе сыщика? И оно тут как тут — железное, даже стальное, алиби, рассчитанное на то, что его будут разглядывать в лупу, сработанное так, чтобы выдержать любые проверки, — а чего бы ему не выдержать, если оно все правда! Оно выглядит странно, потому что задумывалось как странное алиби. Оно напрашивается, просто требует расследования. А создано единственно для того, чтобы отвлечь внимание от решающего времени — двух часов. И если б только Гарриет не наткнулась на свежий труп, как гладко все бы прошло. Но Гарриет там оказалась, и стройная версия рухнула под тяжестью ее показаний. Какой удар, должно быть. Неудивительно, что Уэлдон из кожи лез, чтобы опровергнуть это досадное свидетельство насчет времени смерти. Кому, как не ему, знать, что смерть в два часа не является доказательством самоубийства, что бы ни думали присяжные. Он не дурак — он прикидывается дураком и делает это мастерски. Уимзи смутно осознал, что Уэлдон с ним прощается, — кажется, что-то говорит. Он был рад от него избавиться. Надо было все обдумать.

    Уединившись в номере, он смог сосредоточиться и разложить все по полочкам.

    Показания Гарриет не оставили от первоначального плана камня на камне. Что теперь станет делать Уэлдон?

    Может ничего не делать, это безопаснее всего. Положиться на вердикт коронера и надеяться, что полиция, Уимзи, Гарриет и все остальные ему поверят. Но хватит ли ему на это храбрости? Может и хватить, если только в том шифрованном документе нет чего-то, что подтверждает версию об убийстве — а Уэлдон об этом знает. В этом случае (или если он потеряет голову) ему придется отступить ко второй линии обороны. Что бы это могло быть? Несомненно, алиби на два часа — настоящее время убийства.

    А что он говорил про два часа? Уимзи просмотрел свои записи, которые за последнее время значительно пополнились. Уэлдон вскользь упоминал вероятного свидетеля — неизвестного, который проходил через Дарли и спросил его, который час.

    Ну как же! Этот свидетель ему сразу показался подозрительным. Человек, спросивший, который час, — типичный персонаж детективов. Уимзи рассмеялся. Теперь он был уверен. Все было подготовлено для того, чтобы в случае необходимости возник такой полезный свидетель. Утреннее алиби не смогло отвлечь на себя огонь противника, и теперь на передовую бросят двухчасовое алиби. Но на этот раз оно не будет железным. Оно будет фальшивым. Вероятно, хорошим, но несомненно фальшивым.

    И над мистером Генри Уэлдоном начнет сгущаться холодный мрак темницы.

    — Если это было тогда, когда было, то это был Уэлдон, — сказал себе его светлость. — Если я прав, то совсем скоро объявится свидетель, подтверждающий двухчасовое алиби. А если он объявится, то, значит, я прав.

    Это умозаключение было совершенно в духе мистера Уэлдона.


    Глава XXII
    Свидетельствует манекенщица

    Все люди честные, мой добрый Мельхиор, —
    Ведь уж что-что, а честен ты бесспорно —
    Все склонны доверять тебе.
    «Торрисмонд»[154]
    Суббота, 27 июня, и воскресенье, 28 июня

    Гарриет Вэйн с комфортом обосновалась в комнате покойного Поля Алексиса. Вежливое письмо от литературного агента с вопросом, будет ли новая книга готова к публикации осенью, вернуло ее к проблеме городских часов, но на ней никак не удавалось полностью сосредоточиться. По сравнению с великолепно запутанным клубком дела Алексиса ее собственный сюжет выглядел блекло и банально, а обезьяноподобный Роберт Темплтон стал, к ее досаде, все чаще выражаться как лорд Питер Уимзи. Гарриет заметила, что то и дело откладывает работу в сторону — «отстояться» (словно это чашка кофе). Романисты, когда застрянут с сюжетом, обычно склонны так поступать в надежде, что подсознание сделает работу за них и сюжет «отстоится». К несчастью, подсознание Гарриет предпочитало отстаивать другой кофе и наотрез отказывалось заниматься городскими часами. Все знают, что в таких случаях на сознание тоже рассчитывать бесполезно. Вместо работы Гарриет удобно устраивалась в кресле и читала книгу, взятую с полки Поля Алексиса, чтобы не мешать подсознанию делать свое дело.



    В результате ее подсознание впитало выдающееся количество разнообразных сведений о русском императорском дворе и еще большее число романтических повестей о любви и войне в руританских государствах. Поль Алексис, очевидно, отличался строгим вкусом в беллетристике. Ему нравились истории о стройных, неотразимо прекрасных юношах, которые ухитрялись вырасти безукоризненными джентльменами, несмотря на самое неподходящее окружение, затем вдруг оказывались наследниками трона, а в последней главе, собрав сторонников, поднимали восстание, расстраивали козни злых президентов и появлялись на балконах в голубых мундирах с серебряными галунами под овации освобожденных подданных.

    Иногда им помогали прекрасные и храбрые наследницы громадных состояний (англичанки или американки), отдающие все свои средства на благородное дело реставрации. Иногда юноши вопреки искушению оставались верны невестам из своих стран и в последний момент спасали их от неравных браков со злыми президентами или еще более злыми советниками. Время от времени им помогали молодые англичане, ирландцы или американцы с точеным профилем и избытком энергии, и всякий раз на их долю выпадали смертельные опасности и захватывающие приключения на суше, на воде и в воздухе. Никто, кроме злых президентов, не задумывался о таких низменных вещах, как сбор средств по обычным финансовым каналам или старые добрые политические интриги. Великие европейские державы и Лига Наций никогда не позволяли себе сказать хоть слово. Подъем и крах правительств, казалось, были частным делом, которое по-семейному утрясалось между несколькими крохотными балканскими государствами, непонятно где расположенными и не признающими никаких связей за пределами самого близкого круга. Такая литература как нельзя лучше годилась на то, чтобы высвободить подсознание, однако оно упрямо отказывалось работать. Гарриет с тяжелым вздохом обратилась к кроссвордам, прибегнув к помощи словаря Чемберса, этой библии кроссвордиста, которая обнаружилась здесь же между русской книгой в мягкой обложке и «Правом на трон».


    Лорду Питеру Уимзи тоже нашлось что почитать, дабы занять и сознание, и подсознание. Это было письмо со штемпелем «Лимхерст, Хантингдоншир» следующего содержания:

    Милорд!

    В соответствии с распоряжениями вашей светлости

    я остался здесь на несколько дней, дожидаясь, когда починят мое магнето. Я установил дружеские отношения с господином по фамилии Хогбен, владельцем жатки-сноповязалки, который хорошо знает окрестных фермеров.

    От него я узнал, что состояние дел м-ра Генри Уэлдона считается несколько запутанным и что его ферма («Форвейз») заложена и перезаложена. Общеизвестно, что за последние год или два он не однажды брал ссуды в счет денег, которые рассчитывал получить от матери. Однако ввиду того, что м-с Уэлдон в последнее время к нему не приезжает и ходят слухи, что их отношения несколько испортились, возникли резонные сомнения в крепости подобных гарантий. Фермой в настоящий момент управляет некто Уолтер Моррисон, старший пахарь. Этот человек не имеет значительных достижений и, по сути, немногим лучше обычного работника, хотя и весьма опытен в своей области. То, что м-р Уэлдон оставил ферму в это время, все считают странным. В свете телеграммы вашей светлости, полученной вечером в прошлую среду, в которой говорится, что м-р Генри Уэлдон и м-р Хэвиленд Мартин — одно и то же лицо, нет необходимости сообщать вашей светлости, что м-р Уэлдон уехал из дому в воскресенье 14-го и вернулся в воскресенье 21-го лишь для того, чтобы на следующее утро вновь уехать. Сейчас на ферме задерживают жалованье работникам. Не в последнюю очередь по этой причине Моррисон никак не закончит уборку сена.

    Я также слышал, что возникли какие-то неприятности с кредиторами по закладным из-за ремонта фермы, запруд, оград и т. д. Я предпринял вылазку на «Форвейз», чтобы лично осмотреть имущество, и обнаружил, что слухи о состоянии фермы соответствуют действительности. Многие постройки требуют серьезного ремонта, а межевые изгороди зияют проломами из-за того, что строительству оград и рытью канав не уделяется достаточного внимания. Дренажная система (каковая, как известно вашей светлости, в этой части страны имеет первостепенную важность) во многих местах находится в плачевном состоянии. В частности, большое поле (называемое шестнадцатиакровым) было, как мне сообщили, на всю зиму оставлено в заболоченном состоянии. Прошлым летом были начаты действия по осушению этого участка пашни, однако дело не пошло дальше закупки необходимого количества черепицы. Начать работы помешали финансовые трудности. В результате этот участок земли (который граничит с топью) сейчас заболочен и никуда не годен. К самому м-ру Уэлдону, судя по всему, в округе относятся с симпатией, вот только говорят, что он слишком вольно обходится с женщинами. Он имеет репутацию азартного игрока и часто бывает на скачках в Ньюмаркете. Ходят также слухи, что он содержит некую даму, поселив ее в уютном маленьком домике в Кембридже. Считается, что м-р Уэлдон прекрасно разбирается в животных, но несколько невежествен или небрежен в отношении земледельческой стороны фермерского дела.

    За его домом смотрят пожилые супруги, выполняющие также обязанности скотника и молочницы. Они показались мне порядочными людьми, а из беседы, которую я имел с женщиной, когда та по моей просьбе любезно налила стакан молока, я заключил, что они люди честные и скрывать им нечего. Она сообщила мне, что м-р Уэлдон живет тихо и дома держится замкнуто. У него редко бывают гости, не считая местных фермеров. За шесть лет, что эта пара с ним живет, к нему трижды приезжала мать (все три раза в течение первых двух лет). Кроме того, дважды у него был гость из Лондона — невысокий бородатый джентльмен, по словам м-с Стерн (так ее зовут) — инвалид. В последний раз он гостил в конце февраля этого года. М-с Стерн проявила безукоризненную сдержанность в вопросе финансового положения ее нанимателя, но от Хогбена я знаю, что они с супругом тайком разузнают насчет нового места работы.

    Это все, что я смог выяснить за то короткое время, которым располагал. (Забыл упомянуть, что я проследовал на поезде в Кембридж, нанял там автомобиль для подкрепления моей легенды и прибыл сюда в четверг около полудня.) Если ваша светлость пожелает, я могу остаться и продолжить расследование. Ваша светлость извинит меня за напоминание, что перед отправкой сорочек в прачечную рекомендуется вынуть из манжет запонки. Я весьма обеспокоен тем, что в понедельник меня, возможно, не будет рядом с вами, чтобы за этим проследить. Меня глубоко огорчит, если повторится неприятный инцидент, который произошел во время моей прошлой отлучки. Перед отъездом я не уведомил вашу светлость, что костюм в тонкую полоску ни в коем случае не следует надевать, пока не зашита дыра в правом кармане пиджака. Ее происхождение мне неизвестно, предполагаю лишь, что ваша светлость неосмотрительно носили в кармане какой-то тяжелый предмет с острым краем.

    Надеюсь, ваша светлость наслаждается благоприятным климатом, а расследование продвигается, как и ожидалось. Мое почтение мисс Бэйн.

    Засим остаюсь вашим покорным слугой,

    Мервин Бантер

    Уимзи получил эту депешу в субботу утром, а вечером представил ее на рассмотрение инспектору Ампелти, который зашел к нему с визитом.

    Инспектор покивал.

    — Наши сведения это подтверждают, — заметил он. — В письме вашего человека больше подробностей — какого черта черепица делает в дренажной системе? — но, думаю, можно считать доказанным, что наш друг Уэлдон застрял в небольшой финансовой дыре. Однако я к вам не за этим пришел. Дело в том, что мы нашли героиню снимка.

    — Неужели? Прекрасная Феодора нашлась?

    — Да. — В голосе инспектора звучало сдержанное ликование, слегка подточенное сомнением. — Прекрасная, вот только, по ее словам, она вовсе не Феодора.

    Уимзи задрал кверху брови, точнее, одну бровь — ту, которой не нужно было удерживать на месте монокль.

    — Если она не она, тогда кто же?

    — Говорит, что ее зовут Ольга Кон. У меня с собой ее письмо. — Инспектор полез в нагрудный карман. — Хорошо написано, и почерк, надо сказать, прекрасный.

    Уимзи взял листок голубой бумаги и придирчиво изучил его.

    — Весьма изысканно. Такой бумагой знаменитый магазин мистера Селфриджа снабжает аристократию. Витиеватый инициал «О» на королевском синем с золотым тиснением[155]. Почерк, как вы заметили, красивый. Эффектный. Подчеркнуто изящный конверт в тон бумаге. Отправлено с Пикадилли в пятницу вечером с последней почтой, адресовано коронеру Уилверкомба. Так-так. Посмотрим, что поведает нам сама леди.

    259, Риджент-сквер, Блумсбери

    Милостивый государь!

    Я прочла в сегодняшней газете заметку о дознании по делу Поля Алексиса и была безмерно удивлена, увидев свою фотографию. Заверяю вас, что не имею отношения к этому делу и не могу представить, как моя фотография оказалась на теле мертвеца и почему она подписана не моим именем. Насколько мне известно, я не встречалась ни с кем по имени Алексис, а снимок подписан не моим почерком. По профессии я манекенщица, меня много фотографируют. Полагаю, мое фото попало кому-то в руки. Боюсь, о бедном м-ре Алексисе мне ничего неизвестно и помочь вам я не смогу, но я подумала, что должна написать вам и сообщить, что фотография, напечатанная в газете, — моя.

    Ума не приложу, как я оказалась замешана в эту историю, но, разумеется, буду рада рассказать вам все, что знаю. Снимок был сделан около года назад в ателье братьев Фрис на Вардур-стрит. Прилагаю другой отпечаток того же снимка — убедитесь, что они одинаковые. Я тогда искала работу манекенщицы и разослала этот снимок многим руководителям больших фирм и нескольким театральным агентам. В настоящее время я — манекенщица в фирме Доре и Си на Ганновер-сквер. Я работаю у них уже шесть месяцев, они могут дать вам отзыв относительно моей репутации. Буду очень признательна, если вы сообщите, как фотография попала в руки м-ра Алексиса, поскольку мой жених очень расстроен по этому поводу. Простите за беспокойство, но я подумала, что следует поставить вас в известность. Хотя боюсь, что не могу вам помочь.

    С уважением,

    Ольга Кон

    — Что вы об этом думаете, милорд?

    — Бог его знает. Конечно, не исключено, что девушка лжет, но мне так не кажется. Тот кусочек, где говорится о сильно расстроенном джентльмене, звучит правдоподобно. Ольга Кон — похоже, русская еврейка. Не сказать чтобы голубая кровь, и, очевидно, не училась ни в Оксфорде, ни в Кембридже.

    Но, хоть письмо и изобилует повторами, пишет она по делу и сообщает полезные вещи. К тому же, если фото не врет, смотреть на нее не противно. Не хотите съездить в Лондон и расспросить леди? Я предоставлю транспорт, завтра воскресенье, она, вероятно, свободна. Не отправиться ли двум беззаботным холостякам на поиски Ольги-Феодоры? Пригласим ее на чашку чаю.

    Инспектор решил, что это хорошая мысль.

    — Спросим, не знает ли она мистера Генри Уэлдона, этого дамского угодника. Нет ли у вас, случаем, его фотографии?

    У инспектора был прекрасный снимок, сделанный фоторепортером во время дознания. Мисс Ольге Кон послали телеграмму с уведомлением о грядущем визите. Когда в полицейском участке были закончены необходимые приготовления, инспектор втиснул свое дородное тело в «даймлер» лорда Питера и на опасной скорости был доставлен в Лондон. Они приехали ночью, несколько часов отдохнули в квартире Уимзи, а утром направились на Риджент-сквер.

    Риджент-сквер, наводненный чумазыми детьми и дамами сомнительных занятий, — это что угодно, только не респектабельный район. Зато жилье там сравнительно дешево для центра города. Вскарабкавшись на самый верх темной и грязной лестницы, Уимзи и его спутник, к своему приятному удивлению, обнаружили свежеокрашенную зеленую дверь с именем «Мисс О. Кон», аккуратно написанным на белой карточке, прикрепленной канцелярсними кнопками. Латунный дверной молоток в виде линкольнского чертика[156] был отполирован до блеска. На его зов дверь сразу открыла красивая молодая женщина — та самая, что была на фото, — и улыбнулась, приглашая войти.

    — Инспектор Ампелти?

    — Да, мисс. Вы мисс Кон, насколько я понимаю? Это лорд Питер Уимзи, который любезно подвез меня до Лондона.

    — Очень приятно познакомиться, — сказала мисс Кон. — Входите.

    Она провела их в очень мило обставленную комнату с оранжевыми занавесками. Тут и там на низких столиках стояли букеты