Оглавление

  • Андрей Куприн. О чем умолчал монах Венд
  • Анонимный автор XVIII века Сладострастный монах
  •   Часть первая
  •     История сестры Моники, рассказанная Сюзон
  •     In flagrante[3]
  •     Кюре
  •   Часть вторая
  •     Рассказ набожной девушки
  • Фрагменты эротических романов анонимных французских авторов XVIII века
  •   Мемуары Сюзон (1778)
  •   Мемуары знаменитой куртизанки (1784)
  •   Приключения Лауры (1790)
  • Dubia
  •   Тайна графини Гамиани
  •     I
  •     II
  •   Письма к Евлалии

    Сладострастный монах


    Андрей Куприн. О чем умолчал монах Венд

    В прелестном романе Кнута Гамсуна «Виктория» есть стихотворение в прозе, написанное страдающим от неразделенной любви Юханнесом от имени монаха Венда. Оно называется «Любовные странствия», и в нем есть такие строки: «Что такое любовь? Это шелест ветра в розовых кустах, нет — это пламя, рдеющее в крови. Любовь — это адская музыка, и под звуки её пускаются в пляс даже сердца стариков…

    Вот что такое любовь.

    О, любовь — это летняя ночь со звездами и ароматом земли. Но почему же она побуждает юношу искать уединенных тропок и лишает покоя старика в его уединенной каморке? Ах, любовь, ты превращаешь человеческое сердце в роскошный и бесстыдный сад, где свалены таинственные и мерзкие отбросы.

    Не она ли заставляет монаха красться ночью в запертые ворота сада и через окно глядеть на спящих? Не она ли посылает безумие на послушницу и помрачает разум принцессы? Это она клонит голову короля до земли, так что волосы его метут дорожную пыль, и он бормочет непристойные слова, и смеется, и высовывает язык.

    Вот какова любовь»[1].

    В предлагаемом читателю томе собраны произведения анонимных авторов XVIII–XIX веков, живописующие такую сторону любви, на которую монах Венд лишь намекнул. Это — эротические романы. Полностью и впервые на русском языке публикуется роман «Сладострастный монах», вышедший впервые под оригинальным названием «Histoire de Dom Bougre, Portier des Chartreux»[2]. История его выхода в свет имеет ярко выраженную криминальную окраску и сама по себе могла бы дать сюжет целому роману. Вот она вкратце.

    Книга вышла в Париже в 1740 году. Кстати, в этом же году родился знаменитый маркиз де Сад. Власть предержащие, как ни старались, не смогли помешать распространению романа, появившегося фазу в нескольких изданиях, да ещё и с откровенными иллюстрациями. Чтобы сбить с толку преследователей, книгу выпустили под разными названиями (например, «Gouberdom», что является анаграммой «Dom Bougre»).

    Это вызывающе непристойное повествование о сексуальном «воспитании» молодого человека под руководством тех, кто согласно общепринятому мнению отрекся от радостей плоти, возбудило огромный интерес у читателей того времени. Но кто написал этот роман? Каким образом была подготовлена его публикация? К счастью, сохранились материалы полицейского расследования из архивов Бастилии. Они проливают свет на эти вопросы.

    Генерал-лейтенант полиции Фидо де Марвиль, уполномоченный лицами, находившимися на вершине власти, поручил инспектору Дюбю расследовать обстоятельства, связанные с появлением романа. Выяснилось, что несброшюрованные листы с текстом переправлялись из Парижа в Руан и далее — кораблем в Голландию, где их сшивали, переплетали и отправляли обратно во Францию для распространения.

    В Париже Дюбю напал на след мастера гобеленов по имени Жак Бланжи, который был известен тем, что помимо основного занятия держал подпольную типографию. Произведенный у него обыск показал, что там недавно применялся печатный пресс. Дюбю подозревал также гравёра Филиппа Лефевра. Последнему предъявили обвинение в изготовлении оттисков с некоторых иллюстраций к скандальному роману. И Лефевр, и Бланжи с беременной женою были заключены в Бастилию. Вину свою они, тем не менее, категорически отрицали.

    Шли месяцы, а в деле не наблюдалось никаких сдвигов. Несмотря на аресты, власти не приблизились к своей главной цели — установлению личности автора и иллюстратора. Наконец один из осведомителей де Марвиля назвал несколько имен. В конце февраля 1741 года расследование сосредоточилось вокруг двух женщин, бывшей актрисы мадемуазель Ольё и её квартирной хозяйки мадам д'Аленвиль. К тому времени несчастная Ольё видела только одним глазом и почти ослепла на второй, тем не менее, она была любовницей родовитого дворянина, Антуана Николя ле Камю, маркиза де Блиньи. Ещё она была известна тем, что приторговывала запрещенной литературой. Обыск, произведенный в двух домах, принадлежавших д'Аленвиль, привел к тому, что нашли несколько экземпляров подрывной книги в комнате, которую занимал брат мадам д'Аленвиль, отец Шарль Нурри.

    Теперь Дюбю не сомневался, что он на верном пути. Он окружил плотным кольцом всех подозреваемых, я в их числе эмигрантку из Италии Стеллу, которая владела магазином на ру Дофин и тоже торговала недозволенной литературой. В это время осведомители назвали имена двух юристов: Биллара и Латуша, которые вместе снимали квартиру в доме своего начальника, прокурора Ламбота. Полагают, что эти молодые люди и есть авторы скандального сочинения. Только предостережение де Марвиля, который не хотел ссориться ни с церковью, ни с судом, предотвратило Дюбю от арестов.

    14 апреля Дюбю вновь обыскивает владения мадам д'Аленвиль, и на этот раз ему крупно повезло. В комнате незадачливого священника Нурри он находит пять экземпляров пресловутого романа, сорок оттисков с гравюр, а в потайном шкафу — ещё шесть пачек книги, множество вклеек с иллюстрациями и несшитых листов других полупристойных сочинений. Несмотря на уверения в своей невиновности, Нурри препроводили в Бастилию для допроса. Священник отпирался, как мог, но де Марвиль не оставил камня на камне от его построений, и тогда Нурри выдал постепенно всех — от маркиза ле Камю до несчастной Ольё и ткача Бланжи — пока не раскрыл имена авторов.

    19 апреля арестовали Биллара, который тут же выдал своего коллегу и соавтора, но Жервез де Латуш к тому времени благоразумно ускользнул из Парижа. Однако он недолго оставался в изгнании. По иронии судьбы дело спустили на тормозах так же быстро, сколь стремительно раздули. 9 мая Биллар, переложив всю вину на бежавшего Латуша, вышел из Бастилии. Бланжи и Лефевр были отпущены на свободу четырьмя месяцами позже. Маркиз ле Камю вовсе не пострадал благодаря своему высокому происхождению.

    Жервез де Латуш вскоре вернулся в Париж и возобновил юридическую практику. Больше эротических романов он не писал (хотя и в случае «Монаха» его авторство нельзя считать установленным наверняка). Умер он в нищете в ноябре 1782 года. Ханжи утверждали, что таким образом он получил по заслугам, иначе говоря, судьба восстановила справедливость.

    Вот как «Сладострастный монах» стал достоянием печатного слова. Значение книги, безусловно, состоит не только в откровенном описании сексуальных сцен, но и в ярко выраженной антиклерикальной направленности. Сатирическое описание похождений монахов известно с давних времен. Взять хотя: бы «Декамерон», значительная часть новелл которого как раз на эту тему. Видимо, расхождение между словом и делом некоторых служителей культа вызывало протест общества, который выразился, в частности, в такого рода литературе. Даже в наши дни в творчестве уже не писателей, а скорее режиссеров стран с сильными католическими традициями также сквозят эти мотивы. Достаточно вспомнить фильмы Ф. Феллини («Джульета и духи»), П. П. Пазолини («Сало, или 120 дней Содома»), Луиса Бунюэля («Дневная красавица»), в которых мы сталкиваемся с уродливыми гримасами любви, «её таинственными и мерзкими отбросами».

    Как всякое новаторское произведение, «Сладострастный монах» породил огромное количество подражаний. Тут и апокрифические «Мемуары Сюзон», и «Приключения Лауры», и многое другое. Фрагменты некоторых из этих книг также публикуются в настоящем томе.

    В разделе «Dubia» помещены две вещи, которые можно определить как литературные фальсификации. Полагают, что «Графиня Гамиани», привести которую полностью мы не сочли возможным по причине её крайней непристойности, принадлежит перу Альфреда де Мюссе, однако его авторство более чем сомнительно. «Письма к Евлалии» можно считать остроумной пародией на популярный в XVIII веке жанр эпистолярной литературы. В поздних публикациях «Письма к Евлалии» датируются 1785 годом, однако нам представляется, что они сфабрикованы по меньшей мере лет через сто после указанного года.

    Чрезмерное увлечение физиологией в ущерб духовности наложило неизгладимый отпечаток на душу героев этих произведений. Даже в «Приключениях Лауры» и в «Письмах к Евлалии», которые имеют хеппи-энд, молодые женщины не могут освободиться от тяги к неумеренностям в любви. Они откровенно смеются над нравами добропорядочных обывателей. Уехавшую из Парижа куртизанку Фельме сменяет юная Флориваль, ступившая на ту же стезю. Жизнь её, так же как и у ее старших подруг, на исходе молодости станет пуста. Но ведь заставляет что-то некоторых женщин становиться проститутками, и не всегда материальные соображения играют главную роль. Вспомните хотя бы очаровательную героиню Катрин Денёв в «Дневной красавице».

    Не находит, и уже никогда не найдет на нашей земле удовлетворения мятущаяся Гамиани, женщина-монстр. После короткой бурной юности больной Сатурнен смиряется с положением монастырского привратника, которое раньше казалось ему унизительным. В его жизни не было ничего, кроме «помышлений плоти»: ни родительской любви, ни настоящей дружбы — и в конце концов он, лишившись возможности заниматься единственно доступным ему делом, остается ни с чем.

    В заключение предостережем читателя: в этой книге помимо откровенных описаний есть много ненормативной лексики. Автор этого предисловия не раз обсуждал с переводчиком вопрос об уместности буквального воспроизведения на русском языке этих слов. В конце концов решили отдать дань традиционному у нас мнению о «непечатности» подобных терминов и, насколько возможно, сократить их употребление в переводе, благо, старинный стиль, позволяет заменить их более куртуазными выражениями, которых, кстати, в оригинале тоже немало. В остальных случаях, когда эвфемизмы были неуместны, мы решили обозначить «непечатность» этих слов точками, сохранив, однако, первую и последнюю буквы.

    Андрей Куприн


    Анонимный автор XVIII века
    Сладострастный монах


    Часть первая

    Какое великое благо — освободиться от бремени суетных желаний, легкомысленных забав и губительных страстей, кои получили столь великое хождение в наши дни. Вновь обретя благоразумие после неисчислимых блудодейств и утвердясь в воздержаний от прежних удовольствий, я до сих пор трепещу при мысли об опасностях, которых я сподобился избежать. Вместе с тем напоминание о них усугубляет во мне осторожность и предусмотрительность.

    Не однажды возблагодарил я Всевышнего за то, что Ему благоугодно было удержать меня на краю бездны порока и распущенности, в которую я катился, и дать мне решимость, дабы я описал свои прегрешения в назидание возлюбленным моим братьям во Христе.

    Я — дитя похотливых святых отцов славного города Руана. Употребляю множественное число, ибо все они похвалялись тем, что сыграли не последнюю роль при моём зачатии. Боязнь цензурования заставляет тут меня поколебаться: надо ли приоткрывать тайны святой церкви? Однако же — прочь стеснения. Монах ведь тоже человек, и посему он способен плодиться и размножаться. И он облегчает тело свое так же, как все мы, невзирая на запреты.

    Знаю, любезный читатель, что ты с нетерпением ожидаешь, когда я начну подробно излагать обстоятельства моего рождения. Прошу, однако, иметь снисхождение и запастись терпением, ибо о том я буду сказывать, когда придет черед.

    Воспитывался я в семье доброго крестьянина, которого долгие годы полагал своим настоящим отцом.

    Амбруаз, ибо так его звали, был садовником в доме, принадлежавшем местному духовенству. Деревня наша располагалась близ Руана. Жена Амбруаза, Туанетта, произвела на свет мертвое дитя в тот самый день, когда родился я. Ее ребенка тайно похоронили, и его место занял ваш покорный слуга. Ведь, как всем известно, деньги творят чудеса.

    По мере того, как я превращался в застенчивого юношу, по-прежнему верившего в то, что он — сын Амбруаза и Туанетты, меня стали посещать смутные сомнения, ибо наклонности мои говорили о том, что я скорее сын монаха, а не крестьянина.

    Доказательством тому служила Туанетта, женщина привлекательная и жизнерадостная. В ее влажных черных глазах, фигуре, точно у Юноны, и вздернутом носике было нечто очень соблазнительное. Одевалась она с изяществом, необычным для женщин её положения. Когда по воскресеньям сия кокетка надевала платье, открывавшее ее пышную грудь, у меня вылетало из головы, что я ее сын.

    Вне всякого сомнения, вкусы у меня были истинно монашеские. Ведомый единственно лишь внутренним чутьем, я на улице не пропускал ни одной хорошенькой девушки без того, чтобы не попытаться обнять ее и приласкать. И хотя в ту пору я не знал, чем все это завершается, предчувствие говорило мне, что можно пойти дальше, ежели простушка позволит мне делать с ней все, что заблагорассудится.

    Однажды жарким августовским днем, когда я дремал у себя в комнате после обеда, меня разбудил шум, доносившийся из соседней комнаты. Не догадываясь, какова причина такой тряски (а шум все возрастал), я приложил ухо к тонкой перегородке, разделявшей комнаты, и услыхал сдавленные стоны, мычание и другие невразумительные звуки.

    — Ах, не спеши, дорогая моя Туанетта. Прошу тебя, помедли. Ох, я умираю от блаженства. А теперь быстрее! Так. Бог мой! Чую, настал конец!

    Меня озадачило и растревожило услышанное. И, по правде, я немного испугался, однако страх вскоре сменился любопытством, и ухо моё опять прильнуло к стене, за которой слышались те же самые звуки. Туанетта и неизвестный мужчина повторяли друг другу одно и то же, и мне так захотелось узнать, в чем тут дело, что я уж было решил войти к ним в комнату без стука, однако это не потребовалось.

    Раздумывая, как лучше всего удовлетворить достигшее предела любопытство, я заметил в перегородке отверстие от выпавшего сучка. Глядя в него, я превосходно различал все, что творилось внутри, и какое зрелище открылось моим глазам! На кровати лежала в чем мать родила Туанетта, и рядом с нею — голый отец Поликарп, управитель местного монастыря. Чем же они занимались? Они занимались тем же, что и наши прародители, когда Господь велел им наполнять землю, только с гораздо большей похотливостью.

    Увиденное вызвало во мне странные чувства, в которых смешалось предчувствие дурного и неизведанные прежде желания. Как бы то ни было, я отдал бы всё за то, чтобы оказаться на месте отца Поликарпа. Как я завидовал ему! На лице монаха запечатлелось выражение неземного блаженства, отчего по моим жилам разлился огонь, я весь пылал, а сердце безумно колотилось. В довершение всего жезл Венеры, что я сжимал в руке, стал таким твердым, что с легкостью мог бы продырявить перегородку. По всей видимости, монах закончил свое дело, ибо он слез с Туанетты, открыв ее моим ненасытным взорам.

    Глаза ее затуманились, щеки пылали, а руки безжизненно свисали с кровати. Видимо, она очень утомилась. Грудь вздымалась и опускалась. Время от времени Туанетта напрягала бёдра, издавая при этом звериный храп. Глаза мои так и шныряли по всем закоулкам ее обворожительного тела, каждую частичку которого я мысленно покрывал горячими поцелуями. Я сосал розовые завершения больших округлых грудей, вылизывал ее поджарый живот, но одно место более всего завладело моим вниманием — тщетно я старался оторвать от него взгляд. Вы понимаете, о чем я толкую. Как околдовала меня эта дуброва! Этот очаровательный цветок! Окружение черных кудрявых волос с приставшей к ним какой-то беловатой пенкой лишь оттеняло яркую киноварь. Я нутром чуял, что это место — средоточие вожделений. Никогда прежде мне не приходилось видывать женщину в столь непристойной позе.

    Но вот монах восстановил свои силы и начал новую атаку. Однако его пыл превосходил его возможности. Когда он вытащил обмякшую пику, Туанетта схватила и, немало раздосадованная, принялась энергично трясти ее. Ее усилия, видимо, оказались не напрасны, ибо святой отец задергался в судорогах, как было до того.

    Я не мог взять в толк, что вызвало конвульсии у монаха. Тут рука моя потянулась сами понимаете куда, и я познал новое ощущение, сила которого все возрастала, пока не разразилась столь мощным извержением, что я безжизненно повалился на кровать. На штанах у меня была та же беловатая жидкость, какую я заметил на бахроме вокруг туанеттиной щели. Опомнившись от восторга, я вновь прильнул к дырочке в стене, но было поздно. Разыграв последнюю карту и закончив увеселения, любовники уже натягивали на себя одежду.

    После этого я четыре дня не мог очувствоваться, не переставая изумляться тому, что довелось мне увидеть. Это событие стало поворотным пунктом всей моей жизни. Теперь я знал, с чем связывать ощущения, возникавшие при виде хорошенькой девушки, и причина перехода от восторгов к успокоению перестала быть загадкой.

    «Ах, — говорил я себе, — какое блаженство они испытали! Оба не помнили себя от радости. Какие наслаждения, должно быть, открылись им! Это и есть вершина счастья».

    Такие размышления поглотили всего меня на некоторое время.

    «Ну так что же, — продолжал я, — разве я не достаточно взрослый, чтобы проделать с женщиной то же самое? Думаю, я доставил бы Туанетте много больше наслаждений, поскольку во мне этой белой жидкости не в пример отцу Поликарпу. Да вот только мне невдомек, как же надобно поступать. Возможно, все произойдет само собой, стоит только очутиться поверх женщины».

    Тогда я решил поделиться этими сомнениями со своей сестрой Сюзон, которая была несколькими годами старше меня. Красивая белокурая девушка с несколько ленивым взглядом, она возбуждала в мужчинах не меньший интерес, что и самая жгучая брюнетка.

    Странно, что я, вожделевший каждую попадавшуюся на глаза девицу, ни разу не пытался пристать к Сюзон. Наверно, потому что видел её довольно-таки редко. Ее крестная, одна из самых состоятельных дам в нашем городе, определила Сюзон на год в монастырь, и вот срок обучения подошел к концу. Когда она возвратилась домой, я возгорелся желанием просветить Сюзон и разделить с ней восторги, каким предавались отец Поликарп с Туанеттой.

    Теперь Сюзон виделась мне в новом свете. Я открыл в ней очарование, которого раньше не замечал. Ее шея и округлая упругая грудь были белее лилии. Мысленно я приникал губами к земляничкам, что венчали ее грудки, а желания стремились к центру и бездне блаженства.

    Движимый неодолимым предвкушением, я решился разыскать Сюзон. Солнце клонилось к закату, сгущался туман. Еще издалека я увидел сестру, собиравшую полевые цветы. Когда и она заметила меня, едва ли ее посетила догадка, что я намереваюсь сорвать тот драгоценнейший цветок, каким она обладала. Торопливо шагая к ней, я обдумывал, каким образом дать ей понять, что мне от нее надобно. От нерешительности походка моя замедлилась.

    — Что ты здесь делаешь, Сюзон? — спросил я, пытаясь ее поцеловать.

    — Разве не видишь — собираю цветы, — смеясь, ответила она и вырвалась у меня из рук. — Завтра день рождения крестной.

    Уверенность в победе поубавилась.

    — Лучше помог бы мне собрать букет, — предложила она.

    Вместо ответа я кинул ей в лицо несколько цветков, и она отплатила мне тем же самым.

    — Сюзон, — предупредил я ее срывающимся голосом, — если ты еще раз сделаешь это, то я… В общем, тебе придется за это заплатить.

    Словно желая показать, что ее нимало не испугали мои угрозы, она швырнула в меня еще пригоршню цветов. В этот момент я забыл о своей робости. Кроме того, теперь я не опасался быть замеченным, ибо становилось все темнее. Когда я кинулся на нее, она оттолкнула меня когда я поцеловал ее, она влепила мне пощечину; когда я повалил ее наземь, она извивалась подо мною, точно змея, но я крепко сжимал ее и через корсаж целовал ее грудь; когда я полез рукой к ней под юбку, она завопила и стала царапаться, как дикая кошка. Сюзон защищалась столь успешно, что я был вынужден отказаться от своих поползновений и со смехом отпустил ее, показывая тем самым, что намерения мои не были злостными.

    — Сюзон, — примирительно начал я, — у меня и мысли не возникло причинить тебе какой-либо вред. Я просто хотел научить тебя тому, что пришлось бы тебе по душе.

    — Могу себе представить, — ответила она дрожащим голосом. — Смотри, сюда идет матушка. Сейчас я…

    — Дорогая сестричка, — оборвал я ее, — прошу тебя хранить о сем молчание. Я все на свете сделаю для тебя, коли ты не проговоришься. Легкий поцелуй в щеку явился своеобразным знаком согласия. Когда к нам подошла Туанетта, Сюзон не проронила ни слова, и мы втроем вернулись домой к ужину, на который пригласили отца Поликарпа, принесшего мне в подарок обнову. Временами в нем просыпалась совесть, и тогда он являл очередное свидетельство монашеской щедрости по отношению к приемному сыну Амбруаза. Такая расточительность не могла не породить подозрений относительно доподлинности версии о моем происхождении, но местные крестьяне, наивные и простодушные по преимуществу, не стремились знать больше того, что им было положено, а кто еще мог заподозрить скрытые мотивы, двигавшие благодетельными монахами? В нашей деревне они пользовались неподдельной любовью, были всем и каждому надобны и, вследствие этого, их окружал почет и уважение.

    Однако позвольте вернуться к своей персоне.

    Я рос проказливым мальчуганом, но это мне всегда сходило с рук. Глаза мои смотрели шаловливо, а длинные, спадавшие на плечи черные волосы подчеркивали белизну лица. В одежде я был весьма опрятен.

    Как я уже упомянул, Сюзон составляла букет для мадам Динвиль, своей крестной матери, муж которой заседал в городском совете Руана. Сама же мадам имела привычку наезжать в загородный замок, чтобы попотчеваться парным молочком и вдохнуть свежего воздуху, целительного от недомоганий, вызванных обильным потреблением шампанского и другими неумеренностями.

    И вот Сюзон нарядилась в лучшее платье, отчего стала еще желаннее для меня, и спросила, не угодно ли мне будет пойти с ней в замок мадам. Я с восторгом принял ее приглашение. Когда мы добрались до места, обнаружилось, что владелица поместья наслаждается вечерней прохладой в павильоне. А теперь вообразите себе даму среднего росту, с каштановыми волосами, белой кожей и ничем не примечательными чертами, но с живыми, сверкающими очами, излучавшими умный взгляд, и роскошным бюстом. То, что я упомянул последним, бросилось мне в глаза прежде всего, ибо я всегда питал слабость к сим божественным полушариям. Одно из высших наслаждений в этой юдоли слез, которую мы называем жизнью, — это иметь в обеих руках по такому полушарию. Однако, довольно об этом.

    Завидев наше приближение, мадам Динвиль приветствовала нас мановением руки, но не изменила своего положения на канапе, в котором полулежала, свесив одну ногу на землю. На ней была такая коротенькая сорочка, что казалось вполне возможным узреть то, к чему стремится всякий истинный мужчина. Более того, корсаж мадам был выполнен из легкой, полупрозрачной материи. Воспоминания о Туанетте и отце Поликарпе оживились с новой силой, покуда я алчно пожирал глазами госпожу Динвиль.

    — Добрый вечер, дитя мое, — радостно приветствовала она свою крестницу. — Значит, ты не забыла о моем дне рождения и пришла навестить меня. Спасибо за чудесные цветы. Подойди и поцелуй меня.

    Сюзон, как ей было велено, приблизилась к мадам и запечатлела на каждой щеке по поцелую.

    — А это, — спросила мадам, глядя на меня, — что за ладный паренек? Молодой девушке вроде тебя рановато гулять с кавалерами. Стыдись.

    Я опустил глаза, а Сюзон объяснила, что я довожусь ей братом.

    — В таком случае, — промолвила мадам Динвиль, — добро пожаловать. Мне бы хотелось узнать тебя получше. Ты тоже можешь подойти и поцеловать меня.

    Едва я оказался рядом с нею, как она первая прильнула к моим губам и выпустила язычок в мой рот, а тем временем пальцами перебирала мои кудри. Прежде я никогда не целовался таким образом и посему весь задрожал от неожиданного ощущения. Робко заглянув ей в глаза, я заметил в них искры страсти, но тут же поспешил отвести взгляд. Второй поцелуй, ни в чем не уступавший первому, укрепил мою уверенность, хотя все это могло оказаться не более чем дружеским приветствием. Однако я был несколько озадачен столь бурным проявлением дружеских чувств.

    Достойная дама опять завела беседу с Сюзон, причем то, что она говорила, сводилось по большей части к увещеваниям вновь подойти и поцеловать ее.

    Из уважения к родовитой даме я почтительно отступил.

    — Вот так дела, — заметила мадам Динвиль не без сарказма, — вижу, что молодой человек не хочет еще раз поцеловать меня.

    Тогда я выступил вперед и приложился к ее щеке, не смея повторить то, что так воодушевило меня. Но на сей раз я стал немного смелее, чем вначале. Я смог заметить, что даму одинаково радуют как мои знаки внимания, так и ласки ее протеже, однако вскоре с очевидностью выяснилось, что со мною она получает большее удовольствие.

    Мы сидели на диване и непринужденно болтали, ибо мадам Динвиль оказалась любительницей поговорить о том о сем. Когда Сюзон отворачивала глаза в сад, ее крестная заигрывала со мной, накручивая на пальчик мои локоны, щипая меня за щеку и шаловливо похлопывая по разным местам. Все это взволновало меня и придало решимости прикоснуться к ее шее, на что не последовало никаких возражений, и тогда моя ладонь скользнула ниже, где и упокоилась на восхитительно упругой груди. Радость переполняла меня. Наконец-то я обладал одним из благословенных полушарий, о коих столь много мечтал. И внутренний голос говорил мне, что я могу делать с ним все, что пожелаю.

    Я был близок к тому, чтобы приложиться к нему губами, как случилась досадная непредвиденность. Слуга объявил о визите деревенского пристава, отталкивающего, изборожденного обезьяньими морщинами мужчины.

    Вздрогнув от неожиданной помехи, мадам Динвиль оттолкнула меня со словами:

    — Что ты себе позволяешь, маленький негодник?

    Я густо покраснел, нисколько не сомневаясь, что все для меня потеряно. Мадам заметила мое смущение и подарила мне улыбку, посредством которой, мнилось мне, дала понять, что она вовсе не сердится и что внезапное появление пристава столь же неприятно ей, сколь и мне.

    Зануда стал перед нами и, откашлявшись, отсморкавшись и отхаркавшись, произнес наводившую тоску речь по случаю дня рождения госпожи. В довершение всего он пригласил подойти сюда самых уважаемых, а значит, скучнейших жителей той деревни, которых привел с собою, и они один за другим засвидетельствовали свое почтение перед лицом мадам. Я был в бешенстве.

    Принужденная выслушивать тупоумные комплименты, мадам Динвиль улучила минуту, обернулась к нам с Сюзон и сказала:

    — Дети мои, я беру с вас обещание прийти сюда и разделить со мною обед, когда нам никто не будет мешать.

    Произнеся это, она пристально посмотрела мне в глаза.

    Уверен, что я достиг бы своего, коли не эти проклятые посетители. Мои чувства к мадам нельзя было назвать любовью, но скорее ненасытным желанием проделать с женщиной то, что вытворял отец Поликарп с Туанеттой. Мадам Динвиль назначила нам прийти на завтра, и мне казалось, что обеда того ждать целую вечность.

    По пути домой я попытался прямо сказать Сюзон о том, какие намерения двигали мною накануне вечером.

    — Ты неверно меня поняла, Сюзон, — честно признался я, — и, надеюсь, ты не думаешь, что давеча я замыслил учинить над тобой дурное.

    — А что мне еще думать? Скажи мне, Сатурнен, что ты хотел со мною сделать?

    — Я хотел, чтобы ты получила удовольствие, — просто ответил я.

    — Как? — вскричала в изумлении Сюзон. — Ты думал, что я получу удовольствие, ежели ты запустишь лапу мне под юбку?

    — Разумеется. И ты убедишься в этом, когда мы удалимся в такое местечко, где нас никто не увидит.

    Произнеся это, я испытующе посмотрел на неё, дабы узнать, какую реакцию вызовет в ней мое предложение. Но, по всей видимости, оно оставило ее равнодушной.

    — Молю тебя, дай мне шанс, — взывал я к сестре. — Клянусь, ты не пожалеешь.

    — В чем же заключается то блаженство, которое ты столь высоко ценишь? — спросила Сюзон, очевидно, недоумевая.

    — В единении мужчины и женщины. Они крепко обнимают друг друга и держатся так, покуда не замирают от восторгов.

    На сей раз слова мои возымели некоторое действие, поскольку грудь Сюзон начала часто вздыматься и опускаться.

    — Но отец меня обнимал так, как ты описал, — возразила она, — однако я не испытала никаких ощущений.

    Ее замечание я счел добрым знаком.

    — А это потому, что он не чувствовал к тебе того, что чувствую я.

    — А что ты собираешься со мной делать? — спросила Сюзон дрожащим голосом.

    — Я хочу уместить кое-что меж твоих ног, — храбро заявил я.

    Сюзон покраснела и хранила молчание.

    — Видишь ли, у тебя тут есть небольшое отверстие, — продолжал я, указуя на нужное место.

    — Кто тебе сказал об этом? — спросила она, потупив взор.

    — Кто сказал?.. — переспросил я в смущении. — Ну как же, у всех женщин оно есть.

    — А у мужчин? — допытывалась Сюзон.

    — У мужчин, — авторитетно заявил я, — есть такая вещь, которая выдается наружу, и она превосходно подогнана под щелку женщин. Когда бы их ни совместили, начинаются восторги. Хочешь, покажу тебе, что есть у меня, но только при условии, что и ты покажешь мне свое? Мы прикоснемся друг к дружке, и тогда ты поймешь, что такое истинное удовольствие.

    Сюзон покраснела, как свекла. Слова мои произвели на нее впечатление, я видел это, но она по-прежнему оставалась в нерешительности. На этот раз я не добился желаемого, ибо мы уже подходили к дому, но я нисколько не сомневался, что в другой раз мне повезет больше.

    Едва мы вошли в дом, как тут же появился отец Поликарп. Я догадался, что он пришел отобедать с нами, поскольку знал, что Амбруаза в это время не будет дома. Не то чтобы он слишком считался с Амбруазом, но, согласитесь, лучше пусть муж отсутствует, ежели ты положил глаз на его жену.

    Предвкушая зрелище, уже виданное мною накануне, я хотел, чтобы Сюзон разделила со мной удовольствие, и решил после обеда пригласить ее к себе в комнату. Если хоть что-нибудь может склонить ее к уступкам, так это как раз самое подходящее.

    Монах и Туанетта, полагая нас слишком наивными, ничуть не стеснялись нашего присутствия. Я видел, как рука отца Поликарпа скользнула под стол и там — под юбку Туанетты, которая, что не укрылось от моего взгляда, раздвинула ноги, дабы обеспечить святому отцу легкий доступ к желаемому. Затем и ее рука исчезла под столом. Нетрудно было вообразить, чем они там занимаются. Они пришли в такое волнение, что уже не в силах были оторваться друг от друга, и тогда Туанетта велела нам с Сюзон пойти погулять. Я-то прекрасно понял, что означает это предложение.

    Мы немедленно поднялись из-за стола, предоставив отцу Поликарпу и Туанетте полную свободу действий. О, как я завидовал той радости, что им предстояло испытать! Прежде чем дать Сюзон насладиться живой картинкой, я решил поладить с ней, не прибегая к этому крайнему средству, и посему попытался увести ее в рощицу, густая листва которой оградила бы нас от любопытствующих взглядов. Она по-прежнему не торопилась поддаться моим уговорам.

    — Ах, Сатурнен, — простодушно промолвила она, — объяснил бы лучше сперва, что к чему.

    — Ты и правда хочешь, чтобы я сказал?

    Ее молчание было знаком согласия.

    С чувством посмотрев ей в глаза, я взял ее руку и приложил к своей груди.

    — Но, Сатурнен, — тревожно проговорила она, — вдруг это причинит мне вред?

    — Какой вред? — насмешливо спросил я, радуясь тому, что осталось преодолеть лишь слабое сопротивление. — Напротив, невозможно вообразить ничего более приятного.

    — Ты можешь сделать мне ребенка, — пробормотала Сюзон.

    Такой довод несколько выбил меня из колеи. Я не предполагал, что сестра столь сведуща, и не мог дать на это удовлетворительной отповеди.

    — Ты говоришь о беременности? — спросил я. — Это когда женщина становится брюхата?

    Сюзон подтвердила, что как раз это она имела в виду.

    — А от кого ты это узнала? Теперь твоя очередь рассказать мне кое о чем.

    — Надеюсь, я могу доверять тебе, Сатурнен, но ежели ты хоть кому-нибудь проговоришься, то я возненавижу тебя до конца моих дней.

    Я поклялся ни с кем не проронить о том ни слова.

    — Присядем здесь, — сказала она, отказавшись пойти со мной в беседку. — А теперь я скажу тебе о том, что знаю сама. Ты рассчитывал кое-чему научить меня, но скоро тебе станет ясно, что я знаю гораздо больше твоего. Не подумай, однако, что мне не пришлись по нраву твои слова. Любой девушке лестно чувствовать, что она желанна юноше.

    — Но ты же весь год была в монастыре! — вскричал я. — Не хочешь ли ты сказать, что всему тебя научили монашки?

    — Я получила там немалую науку, — призналась Сюзон.

    — Так не томи, сказывай скорее, — нетерпеливо подгонял я ее.

    — Однажды ночью, — начала Сюзон свой рассказ, — я пробудилась от глубокого сна, потому что ко мне в кровать забралась какая-то голая женщина. Я в испуге начала кричать, но она приложила ладонь к моему рту и произнесла: «Успокойся, милая Сюзон, я не причиню тебе вреда. Не узнаешь сестру Монику?» А она была моя лучшая подруга и лишь незадолго до того надела монашескую вуаль. «Матерь Божья, — прошептала я, — почему ты здесь среди ночи?» «Потому что ты мне нравишься», — ответила она, любовно прижимая меня к себе. «А почему ты голая?» — спросила я. «Сегодня так жарко, что захотелось все с себя скинуть. И к тому же такая гроза. Разве не слышишь? Я каменею от страха при каждом раскате грома. Обними меня, дорогая моя, и давай укроемся с головой, чтобы не видеть ужасных молний. Вот славно. Ты не представляешь себе, Сюзон, как я боюсь».

    Поскольку меня не пугали гром и молнии, я, как могла, утешала Монику, которая между тем втолкнула язычок ко мне в рот и терлась бедрами о мои бедра. Еще она нежно водила рукой по моим ягодицам. Спустя некоторое время я почувствовала, что она дико задрожала, и в это мгновение ноги мои увлажнились какой-то липковатой жидкостью. Моника вздыхала и постанывала, что я приписала страху перед бурей. Дабы успокоить ее, я ласкала ее все сильней, и когда ее судороги утихли, я призналась ей, что устала и хочу спать.

    «И ты оставишь меня умирать от страха! — прошептала она мне на ухо. — Если ты меня покинешь, то не найдешь завтра в живых. Дай руку».

    Я уступила ее просьбе, и тогда она подвела мою руку к тому самому отверстию, о котором ты говорил. Затем она потребовала, чтобы я пальцем пощекотала такую маленькую пуговку, что скрывалась неглубоко внутри. Из любви к Монике я подчинилась и этому. Прошло сколько-то времени. Я ждала, что она прикажет мне остановиться, но Моника молчала. Она лишь сводила и разводила бедра и часто дышала. Временами она словно мычала и извивалась всем телом. Первый раз я решила, что сделала ей больно, и потому прекратила свои действия.

    «Ах, Сюзон, — пробормотала Моника в томлении, — продолжай, продолжай, умоляю». В ее голосе слышалась такая настоятельность, что я вернулась к исполнению своей курьезной обязанности. «Ох, ох, — всхлипывала Моника, дрожа всем телом и крепче прижимаясь ко мне, — быстрее, быстрее! Свершилось. Я умираю!» В это мгновение она словно одеревенела, и я опять почувствовала, как на мои бедра пролилась эта липкая жидкость. Испустив вздох, она обмякла и осталась неподвижной. Ты не представляешь себе, Сатурнен, до чего я озадачилась тем, что она заставила меня проделать.

    — А ты сама испытала какие-либо чувства? — спросил я Сюзон.

    — Больше, чем ты можешь себе вообразить, — отвечала она. — Я же поняла, что доставила ей невероятное наслаждение, хотя и не знала, в чем причина этого, и что если она поступит со мною так же, как поступила с ней я, то и мне выпадут те же восторги. Однако я не посмела прямо попросить ее услужить мне, несмотря на то, что сгорала от желания. Вместо этого я возложила ладонь на холмик Моники, и уже от этого испытала наслаждение. Затем я схватила ее руки и начала подталкивать их к разным частям моего тела, но не к тому месту, куда хотелось более всего. Моника прекрасно знала чего я добиваюсь, но она лукаво отказывалась выполнить то, чего я так страстно желала.

    Наконец, сжалившись надо мною, она поцеловала меня и произнесла: «Я, должно быть, догадалась, дорогая». С этими словами она возлегла на меня и бесстыдно прижалась к моему телу. После того, как я подчинилась ее приказанию пошире развести бедра, она ввела перст в мое влагалище, и постепенно я начала испытывать тот же экстаз, какой, должно быть, чуть раньше испытала она. Блаженство возрастало с каждым новым движением ее перста. Затем она велела мне напрячь ягодицы и совершать толчки согласно движениям ее пальца. Я была на седьмом небе от счастья. Поверишь ли, Сатурнен, мне казалось, что я умираю. Когда все осталось позади и мы лежали почти бездыханные, причем она по-прежнему поверх меня, я почувствовала, что из меня сочится та же липковатая жидкость. Я думала, это кровь, но мне было все равно, ибо я находилась на верху блаженства и с нетерпением ждала, когда мы начнем следующий круг наслаждений. Однако Моника сказала, что она очень утомилась. Выждав еще немного и потеряв всякое терпение, я раздвинула ей ноги и стала тереться своей пуговкой об ее, испытав вскоре еще одну волну сладостных судорог.

    «Ну что, — спросила у меня Моника, — теперь ты не жалеешь о том, что я оказалась у тебя в постели? Не сердишься, что разбудила тебя?» Я сказала в ответ, что нахожусь-де в долгу перед нею за то, что она открыла мне путь к истинному наслаждению, а она возразила в том смысле, что я вовсе не ее должница, ибо сполна заплатила за то, что она дала мне.

    «Скажи, милая Сюзон, да смотри, не криви душой — ты раньше знала что-либо из того, чем мы сейчас занимались?» — спросила Моника. Я отвечала, что нет. «И ты прежде никогда не совала пальчик в свою п…ку?» — допытывалась она. Я призналась, что не понимаю смысла этого слова — «п…ка». «П…да — это то, где мы щекотали друг дружку, — объяснила Моника. — Разве не слыхала? Вижу, что в твоем возрасте я знала гораздо больше». «Я и не догадывалась, что на свете существуют такие наслаждения, — призналась я. — Знаешь, каков отец Жером, наш духовник. Не кто иной, как он, вечно предостерегает меня. Я дрожу, как осиновый лист, когда иду к нему исповедоваться. Всегда-то он хочет знать, не совершала ли я чего-либо нехорошего с подругами, и в наиболее резких выражениях воспрещает мне проделывать то же с самой собою. А я-то, вот глупая, верила ему. Теперь вижу, до чего я была глупа». Моника пожелала узнать, как он описывал те непристойные действия, на которые налагал запрет. «Не прикасаться перстом сама знаешь к чему, — пояснила я, — не стоять голой перед зеркалом. И еще много чего наподобие этого». Моника заявила, что он — не более чем старый развратник. «Погоди, послушай-ка, что бывает в исповедальной дальше, — сказала я ей. — Прежде я принимала его поступки за проявления дружеского участия, но теперь, после того, что узнала от тебя, я вижу все в новом свете». Моника вся обратилась в слух. «Он велит мне придвинуться ближе, чтобы лучше расслышать исповедь, — продолжала я, — и тогда он целует меня в уста. После он заглядывает мне за корсаж и, пока я говорю, шарит ладонью под лифом, щекоча пальцем сосок. Затем он вытаскивает одну грудь и начинает мять ее и при этом так возбуждается, что я не могу разобрать ни единого слова из того, что он мне говорит. Помнится, однажды он мне всю грудь запачкал какой-то теплой густой жидкостью. Я утерлась носовым платком, который после пришлось выбросить. Отец Жером сказал, что сие — пот с его ладоней. Ну, что на это скажешь, Моника?»

    «Я тоже прошла с ним через это, — ответила Моника. — Старый козлина. Вот почему я теперь не хожу к нему исповедоваться. Могу рассказать тебе про него еще кое-что, но ты должна дать мне обещание никому о том не сказывать. Если дашь волю язычку, я пропала».

    Сатурнен, я знаю, что нарушаю обещание, данное Монике, но я расскажу тебе то, что поведала мне она, ежели ты дашь торжественную клятву хранить молчание.

    Без колебаний я перекрестил сердце — до того не терпелось услышать окончание истории, начало которой оказалось столь увлекательным.

    То, что следует ниже, — это повесть сестры Моники, в изложении моей сестры Сюзон.


    История сестры Моники, рассказанная Сюзон

    — Мы, женщины, — так начала Моника свой рассказ, — не хозяйки своего сердца. Соблазняемые от рождения всяческими удовольствиями, мы не можем управлять собой. Но я не завидую тем, кто, совершая над собой усилие, следуют мудрым наставлениям. Они платят дорогую цену за свой аскетизм, а дар, который они получают за свою добродетель, существует лишь у них в воображении. Ложные учения, как правило, проповедуют престарелые женщины, уже не могущие дать удовлетворение мужчине. Да пусть их говорят, Сюзон, а ты не слушай. Если девушка молода, она не должна подчиняться никаким законам, кроме тех, что продиктованы сердцем. Следуй только его советам.

    Ты, верно, подумала, что монастырь является наилучшим местом, где можно подавить чувственность в зародыше, однако именно в монастыре я узнала, что такое сладострастие.

    Я была совсем юной девушкой, когда мать моя после смерти четвертого мужа удалилась в этот монастырь. И хотя я не сказала поперек ни слова, мне не улыбалась перспектива всю жизнь провести в обители, где нельзя видеться с мужчинами. Какое это лишение! Именно в ту пору я начала размышлять о том, в чем же заключается различие между мужчиной и женщиной. Что есть такого в мужчине, отчего у девушки при виде него сердце начинает биться сильнее? Разве у мужчин более приятная наружность? Отнюдь, ибо даже отец Жером, отталкивающий и безобразный, вызывал во мне определенные ощущения, когда я оставалась с ним наедине. Видно, было в них что-то, оказывающее такое воздействие, но что именно, я не знала и тщетно пыталась порвать оковы, которыми опутала меня моя невинность.

    Когда я оставалась в комнате одна, я запирала дверь и направляла все помыслы на мужчин. Я скидывала с себя одежду и сладострастно изучала собственную наготу. Я бросала пламенные взгляды на каждую частичку своего тела, отраженного в зеркале. Чтобы потушить огонь, что бушевал во мне, я ложилась на кровать и широко разводила ноги, но это не помогало. В распаленном воображении представал образ мужчины, которого я привечала с распростертыми объятиями, ибо только он мог залить огонь, обжигавший мое нутро. Однако я не смела даже пальцем прикоснуться к п…де, несмотря на непереносимый зуд, из боязни нанести этим себе вред.

    Временами я чуть не поддавалась искушению и тогда дотрагивалась кончиками пальцев до свербившего места, но, страшась последствий, тут же убирала руку. Иногда я возлагала ладонь между бедер, но это не приносило облегчения.

    Наконец, не в силах более сдерживаться, я решилась совершить то, что хотелось, к чему бы это ни привело. Я храбро ввела палец внутрь и испытала при этом такое блаженство, что чуть не умерла. Когда первые восторги миновали, я делала это снова и снова, пока рука не утомилась до того, что я с трудом могла двигать ею.

    Переполнившись радостью от своего открытия, я поняла, что прозрела. Коли мой пальчик вызывает такой экстаз, то палица, какую мужчины имеют между ног, даст гораздо большее удовлетворение. Теперь я уверилась, что это — единственный путь к истинному наслаждению, и посему погибала от желания узреть воочию мужественный орган, столь много обещавший.

    Чтобы залучить мужчину, я решилась на флирт и стала одеваться так соблазнительно, как только могла, загадочно улыбаться, бросать зазывные взгляды и все в таком духе, но увы! — поблизости не было мужчины, на которого подействовали бы мои чары.

    Как-то раз я сидела в зале с девушками, поджидавшими прихода своих братьев. Когда те появились, то, что я им исподволь предлагала, не осталось без внимания, и один из них, видный парень с веселыми черными глазами, ответил на мой откровенный взгляд. Я испытала ни с чем не сравнимое восхитительное ощущение. Он пытался отвести глаза в сторону, но поминутно возвращался взорами ко мне, а когда его сестра отвернулась, подал мне недвусмысленный знак. Тогда я понятия не имела, что сие означает, но сделала вид, будто поняла. Получив от меня ответную улыбку, он осмелел и развел руки в стороны, дабы мне стало ясно, что орган у него такой-то и такой-то длины и что находится он там-то и там-то, для чего он указал пальцем под низ живота.

    Скромность подсказывала мне оставить без внимания такую непристойность, но то оказалось выше моих сил, ибо жест его распалил во мне пламя. Кроме того, скромность — слабая соперница желания.

    Верланд, ибо так его звали, догадался о моих чувствах. Он соединил средний палец с большим в виде кольца и с еле слышными воздыханиями стал вводить и выводить указательный палец другой руки в то кольцо. Я поняла.

    В эту минуту его сестру куда-то позвали, и она ушла, сказав, что скоро вернется. Воспользовавшись ее временным отсутствием, Верланд объяснился яснее. И хотя комплименты, что он мне расточал, не поражали изяществом, я буду всю жизнь вспоминать их с удовольствием. Женщинам обычно приятнее простые и бьющие в цель любезности, нежели бессмысленные и безвкусные околичности.

    «У нас мало времени, — воскликнул он. — Ты очаровательна, а у меня есть посошок, что жаждет войти в тебя. Подскажи, как мне проникнуть в монастырь».

    Меня ошеломили не только его слова, но и его действия, ибо он пропустил руку между прутьями решетки, вделанной в оконце и разделявшей залу с галереей для посетителей, и принялся с жадностью ласкать мою грудь. Я словно окаменела и не могла остановить его. Как раз в этот миг появилась его сестра и застала нас врасплох. Она начала поносить нас обоих, после чего прогнала милого Верланда.

    Вскоре весь монастырь узнал о нашей проделке. Сестры, завидев меня, начинали перешептываться, хихикать и со значением поглядывать на меня. Те, что посимпатичнее, оказались добрее, ибо они понимали, что их невзрачные товарки просто воспылали ко мне безосновательной ревностью, поскольку им самим ни один юноша не сделал бы подобного предложения.

    История эта дошла, разумеется, до настоятельницы, которая собрала капитул, дабы обсудить, какое наказание применить к распутнице, позволившей дотронуться до своей груди. В глазах этих высохших мумий, у которых сиськи отвисли до того, что их свободно можно было закинуть за плечи, я совершила непростительное преступление. За тяжкий проступок я заслуживала исключения из монастыря. О, как обрадовалась бы я такому приговору!

    Но моя матушка обратилась к ним с мольбой пообещав, что она силой склонит меня принять постриг, коли меня оставят в обители. Как я и предвидела, ее предложение было принято. Тогда я забаррикадировалась у себя в комнате, но монашенки силой открыли дверь. Я билась, царапалась, лягалась, срывала у них с голов апостольники и защищалась столь успешно, что шесть сестер, включая мать настоятельницу, вынуждены были пойти на попятную. Но и сама я столь обессилела, что, утратив присутствие духа и прежнюю отвагу, разразилась рыданиями. Мысль о насмешках и унижениях, что мне предстояло претерпеть, ввергла меня в глубокую печаль. Тогда я решила обратиться к своей матушке за помощью и советом.

    Открыв дверь и выйдя на галерею, я наткнулась на какой-то предмет, лежавший на полу. В потемках я нагнулась и нашарила его. Вообразите мое удивление, когда я поняла, что этот предмет является верной копией того органа, что занимал мои помыслы, а именно, мужского полового члена.

    «Что это?» — спросила я монахиню, которую приставили следить за моей комнатой.

    «Скоро узнаешь, — спокойно ответила та. — Ты такая хорошенькая, что многие молодые кавалеры будут счастливы наставить тебя в его употреблении. Это искусственный член, дорогая моя, а член — это название мужского органа, который еще называют превосходным за те наслаждения, что он доставляет. Если бы женщины воздавали ему по заслугам, они бы нарекли его богом, ибо это и правда божество, достойное поклонения, а п…да — его стойло. Удовольствие — его неотъемлемый элемент, и он безошибочно находит удовольствие в самых укромных уголках. Проникая внутрь, он методом проб разведывает, где самая сладость, и ныряет туда, получая и доставляя восторги. В п…де он рождается, живет, умирает и возрождается, дабы продолжить свой неустанный труд. Однако сам по себе он ничто. Не видя и не мысля о п…де, горделивый член становится трусливым, Дряблым, сморщенным, стыдящимся показаться на глаза. Но когда он встречается с напарницей по утехам, он задирает голову, становится горячим и нетерпеливым. Он угрожает, атакует и разрушает всякую преграду».

    «Погоди, — оборвала я сестру, — ты забыла, что говоришь с начинающей. Твоя хвалебная речь воистину смущает меня. Верю, что в один прекрасный день я буду поклоняться этому божеству, но пока я не слишком много о нем знаю. Можешь ли ты изъясняться проще, чтобы я поняла, о чем идет речь?»

    «С радостью, — ответила монашка. — В бездействии член мягок, короток и вял. Но стоит мужчине увидеть любезную ему женщину или же погрузиться в эротические мечтания, как все меняется. Мы можем вызвать такое изменение, приоткрыв лиф и позволив мужчине узреть груди, или предоставив его жадным очам тонкую талию или точеную ножку. При этом вовсе не обязательно иметь красивое личико. Как правило, любой пустячок приковывает внимание мужчины, и тогда за работу принимается его воображение, которое придает упругость рыхлой груди, подтянутость — раздутому брюху, гладкость — сморщенной коже и прелесть юности — отвисшим щекам. И вот его член набухает, выпрямляется, твердеет, и чем длиннее он и тверже — тем больше наслаждения получит от него женщина, ибо он туже войдет в ее дырочку, глубже проникнет и станет тереться более рьяно, что вызовет божественные восторги».

    Я сказала сестре, что премногим обязана ей за науку, и обещала при всяком удобном случае выставлять наружу ножки и грудки.

    «Остерегайся, — предупредила меня она. — Это не лучший способ залучить мужчину. В этом деле требуется больше искусства, чем ты думаешь. Мужчины — забавные создания. Они не любят чувствовать себя нам обязанными за те наслаждения, что мы им доставляем. Им мнится, будто это они нас ублаготворяют. А еще они всегда хотят, чтобы мы оставили что-либо на долю их воображению. Женщина ничего не теряет, когда потворствует мужчине. Если мужчина хочет женщину, то она для него — самый желанный предмет на всем свете. Нет того, чего ему хотелось бы более. Коли месье увидит мадам или мадемуазель, которая владеет его помыслами, он сгорает от желания тут же засунуть член к ней в п…ду. Но он никогда не скажет о том прямо. Вместо этого он говорит, что влюблен».

    Придя в восторг от того, что поведала мне сестра Моника, я с ещё большим нетерпением ждала окончания ее рассказа. Немного передохнув, она перешла к разговору об искусственном члене, который я подобрала на полу в галерее:

    «Мне часто приходилось слышать о дильдо, и я знала, что это — приспособление, при помощи которого монахини утешаются в отсутствие мужчин. Дильдо имитирует мужской половой орган и оно устроено так, чтобы выполнять все функции последнего. Внутри оно полое, так что его можно заполнить теплым молоком, служащим заменой семени. Приобретя некоторую практику в употреблении дильдо, перестаешь замечать разницу между ним и настоящим членом. Сдавливая его в нужный момент, можно добиться интенсивного истечения молока, которое обливает тебя совсем как естественное выделение мужчины».

    По всей видимости, одна из монахинь потеряла дильдо, которое выпало из кармана во время потасовки. Я вернулась к себе в комнату и заперла дверь. Сжимая в руке инструмент, я забыла о своих тревогах и печалях. Несмотря на то, что его размер несколько испугал меня, мне не терпелось испробовать дильдо в действии. Теплая волна пробежала по всему телу в предвкушении удовольствия, какое мне предстояло испытать. Я даже начала раньше времени подрагивать и задыхаться.

    Не спуская глаз с дильдо, я разоблачилась с проворностью невесты, которой не терпится взойти на брачное ложе, и забралась в постель с инструментом в руке. Вообрази, милая Сюзон, мое отчаяние, когда я обнаружила, что дильдо в меня не лезет. Совершая безнадежные попытки, я боялась, что моя бедная маленькая п…да того гляди порвется. Дабы все-таки ввести хитроумное устройство, я изо всех сил растягивала губы. Боль была невыносимая, но я не сдавалась. В голову пришла счастливая мысль, что успешному вхождению может способствовать какой-либо жир. Я взяла некую притирку, которой смазала и дильдо, и п…ду. Это оказало содействие. Я не возражала даже против неописуемой боли, столь велико было наслаждение, но чрезмерные габариты дильдо не позволяли ввести его до конца. Отчаявшись, я отважилась на последний мощный толчок, однако инструмент при этом выпал, оставив меня безутешной.

    «Ах, — плакала я, — хоть бы Верланд был рядом. Неважно, какие у него размеры, уж с ним-то я бы поладила. Да, ради него я бы вытерпела все, даже помогла бы ему истязать меня и умирала бы от счастья, покуда он был бы во мне. Такая боль стала бы наслаждением. Я обняла бы его крепко, насколько возможно, и он сделал бы то же самое со мною. Я покрыла бы его уста и очи горячими поцелуями, а он с готовностью ответил бы на мои порывы. Я бы его стала боготворить и обожать. Души наши стали бы одной душою посредством единения наших тел. Ах, Верланд, почему ты не со мною? Ты мог бы делать со мной все, что угодно. Почему ты не приходишь ко мне, жестокое чудовище? Я одна, увы, и со мной нет ничего, кроме обманчивой копии, жалкой замены, которая лишь усугубляет мою печаль и отчаяние. Проклятый инструмент, — продолжала я, обращаясь к дильдо, а сама мстительно сотрясала его, — поди прочь услужать несчастным, ибо я не вижу в тебе никакой пользы. Мой палец в тысячу раз лучше тебя». Не будучи голословной, я тут же обратилась к своему персту и наградила себя таким блаженством, что совсем забыла о дильдо. В изнеможении откинувшись на кровать, я заснула с думами о милом Верланде.

    Наутро я встала, оделась и в клочья порвала монашескую вуаль, которую отождествляла с символом рабства. После этого на сердце полегчало, ибо я рассматривала свой поступок как первый шаг к освобождению. Пока я мерила шагами комнату, взгляд мой упал на окаянное дильдо. Я подняла его и положила на кровать, где начала внимательно его изучать. Совершенство этого инструмента не могло не вызвать восхищения. Я поглаживала его и дивилась его длине, а толщина у него была такова, что я напрасно пыталась свести кончики пальцев, обхватив его ладонью. Какая досада, что это дильдо оказалось слишком велико и я не сумела воспользоваться им.

    И хотя было ясно, что оно не для меня, я все-таки подняла юбку и сделала еще одну попытку ввести его, но это вызвало такую же жгучую боль, что и давешней ночью. Однако я так возбудилась, что вновь прибегла к помощи перста. Никогда прежде я так жестоко не мастурбировала. Мой палец, словно поршень, ходил туда-сюда. Когда я кончила, в голову пришла мысль, наполнившая меня гордостью. Терять мне было нечего, поэтому я решила покинуть монастырь, купаясь в лучах славы. Я вознамерилась показать хитроумное устройство аббатисе и насладиться ее реакцией.

    Направляясь в покои матушки аббатисы, я предвкушала тот ужас, в который ее ввергнет созерцание дильдо. Застав ее одну, я лукаво произнесла:

    «Полагаю, вы понимаете, что после того, что вы вчера учинили надо мной, я не могу оставаться в монастыре».

    Аббатиса посмотрела на меня с удивлением, и, поскольку она ничего мне не ответила, я посчитала себя вправе продолжать:

    «Если бы я действительно совершила что-либо дурное, я бы заслуживала наказания, но дело в том, что ничего плохого я не совершала. Напротив, подлый Верланд причинил мне зло, а у меня не было способа защитить себя. Простого выговора оказалось бы вполне достаточно. Вам не следовало применять ко мне силу».

    «Выговора? — язвительно переспросила аббатиса. — Простой выговор за подобный проступок? Тебя наказали в назидание остальным, и если бы не заступничество твоей матери, которую мы уважаем как святую женщину, мы бы не потерпели твое присутствие в нашей обители».

    «Однако не все провинившиеся несут наказание», — с жаром возразила я.

    «Назови мне, кого ты имеешь в виду, и они получат по заслугам», — ответила настоятельница.

    «Вы знаете, что я не паду так низко, — парировала я, — но ищите их среди тех, кто вчера столь бесчеловечно унижал меня».

    «Ты заходишь слишком далеко, — разгневалась аббатиса. — Твое сердце и твой разум развращены и испорчены. Мало того, что ты недостойно ведешь себя, ты еще и клевещешь на целомудреннейших из женщин, которые могут служить образцом добродетели и святости».

    Я выждала, пока она закончит дифирамб, и затем хладнокровно достала из кармана дильдо и выложила его перед настоятельницей.

    «Вот вам, — сказала я ей, — доказательство целомудрия и святости по крайней мере одной из ваших сестер».

    Она осторожно взяла дильдо, а я тем временем внимательно всматривалась в ее лицо. В ответ на мой испытующий взгляд она густо покраснела. По ее глазам я поняла, что это ее дильдо.

    «О, дитя мое, — вздохнув, сказала она и ханжески закатила глаза вверх, — возможно ли, что в сей святой обители есть женщины, которых Бог оставил настолько, что они прибегают к такому позорному приспособлению? Не могу поверить в это. А ты никому о сем не сказывай, ибо в противном случае мне придется принять суровые меры и учинить расследование, в то время как я предпочла бы все оставить в тайне. И еще: ты правда хочешь покинуть нас, дитя мое? Не лучше ли будет возвратиться к себе в комнату, а я позабочусь обо всем остальном. Скажу, что произошла ошибка, а ты не должна беспокоиться о том, что подумают другие девушки. С мадемуазель Верланд я как следует побеседую. Бросив взгляд на дильдо, аббатиса пробормотала: — Насколько коварен диавол. Что за дьявольский, богомерзкий предмет. Прости, Господи, тех, кто употребляет его».

    Как только она закончила свою речь, в комнату вошла моя матушка.

    «Что она еще натворила, мадам? — спросила она, обращаясь к настоятельнице. — А ты что молчишь, Моника? — повернулась матушка ко мне. — Что ты здесь делаешь?»

    Не зная, что сказать в ответ, я покраснела и потупила взор. Когда матушка начала ругать меня, настоятельница вмешалась и стала горячо защищать неразумную дщерь. Если она и не сказала, что я полностью невиновна, то не оставила никаких сомнений в том, что проступок мой нельзя считать серьезным. Единственной моей ошибкой было то, что по неопытности своей я позволила молодому человеку продеть руку в решетку и заграбастать мою грудь. Дерзкого юношу, разумеется, отныне никогда не допустят в пределы монастыря. В заключение аббатиса свалила всю вину на мадемуазель Верланд, которая раздула то, о чем следовало бы умолчать, если не ради репутации брата, то хотя бы ради моего доброго имени. Настоятельница обещала позаботиться о том, чтобы случай этот не имел для меня сколько-нибудь серьезных последствий, а мне больше ничего и не надо было. Таким образом, я выпуталась из этой истории с незапятнанной репутацией. Мать моя с улыбкой и нежностью смотрела на меня.

    Души, чающие славы Божией, во всем способны находить повод для назидания. Не удовлетворившись тем, что я опять стала чиста, моя матушка и аббатиса сошлись на том, что мне надлежит принести обет покаяния под руководством отца Жерома.

    Священник заперся со мною в исповедальне, но я не имела склонности признаваться в своих грехах, так что ему пришлось выпытывать их из меня. Одному Господу известно, почему старый развратник получал такое наслаждение, выслушивая признания в чужих грехах. Я рассказала ему не все, ибо не думала, что Бог считает греховным, если бедная девушка в одиночку пытается удовлетворить обуявшие ее желания. Да и ее ли вина в том, что Некто посеял в ней эротические стремления? Если она старается погасить пламя, что снедает ее, естественно, она использует средства, какие подарила ей природа, и в том нет ничего дурного.

    Несмотря на то, что я выложила перед отцом Жеромом некоторые безобидные секреты, он отказался дать мне отпущение, справедливо предположив, что я не была с ним до конца откровенна. Когда он разрешил мне уйти, а уже наступила ночь, я ощутила такой упадок сил после испытания, что опустилась на скамеечку у алтаря и заснула. Мне приснился чарующий сон, будто рядом со мною Верланд. Он держал меня в объятиях, и когда он прижался своими бедрами к моим, я развела ноги, отдавшись его усладительным движениям. В радостном бреду он ласкал мои груди, теребил и целовал их.

    Блаженство оказалось столь сильным, что я пробудилась и, к моему изумлению, обнаружила, что я и правда была в объятиях мужчины. Но не Верланда. Я не могла видеть, кто это, ибо меня крепко обхватили сзади. Но это не имело значения, поскольку я была в экстазе. В меня проникало что-то горячее и твердое. Вдруг я почувствовала, как меня заливает теплая жидкость, смешиваясь с влагой, изливавшейся из моего тела. Лишившись чувств, я повалилась на скамеечку.

    Радость эта, если бы она длилась вечно, была бы несравненно восхитительнее той, что обещана нам на небесах, но, увы, она закончилась очень быстро.

    Меня охватил ужас при мысли, что я одна в часовне с незнакомым мужчиной. Кто это мог быть? Я была слишком напугана, чтобы пытаться установить его личность. Более того, я не могла шевельнуть ни одним членом, лишь закрыла глаза и дрожала, как лист на ветру. Дрожь перешла в трепет, когда я почувствовала, что незнакомец приложился губами к моей руке. Я по-прежнему не могла двигаться, однако на душе полегчало после того, как чей-то приятный, глубокий голос шепнул мне на ухо: «Не бойся, это я».

    Голос, показавшийся мне смутно знакомым, придал мне решимости спросить, кому он принадлежит, но взглянуть на него я все еще не смела. Дерзновенный ответил, что он — Мартен, клирик отца Жерома. Это открытие прогнало прочь мои страхи, и тогда я смогла посмотреть на него. Мартен был невысоким светловолосым юношей приятной наружности с посверкивающими глазами. От меня не укрылось, что он так же волнуется, как и я. Казалось, он не знает, на что решиться: вновь атаковать меня или же спастись бегством. Он смотрел на меня так, словно предоставлял мне принять за него решение. Не стоит пояснять, что я нисколько не сердилась на него, и в глазах моих отражались восторги, которые я только что испытала. Убедившись, что я не питаю к нему зла, он кинулся в мои объятия и получил теплый прием.

    Мы нимало не тревожились о том, что нас могут застать врасплох. Любви простительно все, потому мы и не видели ничего недозволенного в том, что он положил меня на амвон, задрал мне юбку и стал гладить меня по ногам и бедрам. Столь же нетерпеливая, столь и он, я ощупью нашла его лук и, о чудо, впервые в жизни испытала неповторимую радость обладания сим незаурядным органом. Каковы были мои восторги! Тонкий, но длинный, он как раз подходил для меня. Чувствуя зуд сладострастия, я сжимала возлюбленный жезл. С любовью и удовольствием я взирала на него, ласкала еще и еще, прикладывала к груди, брала в рот, сосала, старалась проглотить совсем.

    А Мартен тем временем поместил перст ко мне в п…ду и помешивал там, словно суп в кастрюльке, затем начал вталкивать и выталкивать его, с каждым новым движениям увеличивая мои восторги. Поцелуями он осыпал мой живот, бедра и холмик Венеры. Отойдя от тех областей, он лизал влажным языком мои груди и нежно покусывал сосочки. Разумеется, я не могла устоять перед сим натиском любви. Откинувшись на спину, я привлекла его к себе. Не выпуская из руки предмет всех моих желаний, я старалась направить его таким образом, чтобы получить как можно больше удовольствий. То, чем мы занимались до сих пор, было всего лишь закуской перед основным блюдом. Движимый тем же стремлением, Мартен прижался ко мне и начал совершать поспешные толчки.

    «Остановись, дорогой Мартен, — взмолилась я между вздохами. — Не так быстро, погоди».

    Поерзав под ним, я широко развела ноги и соединила их у него за спиной. Бедра мои покоились на его бедрах, живот прилип к его животу, груди были придавлены его грудью, уста склеились, языки искали один другого и дыхание наше смешалось.

    «О, Моника, — задыхаясь, проговорил Мартен, — какая замечательная позиция! Идеальная для любви».

    Я была слишком поглощена смакованием того, что испытывала, чтобы отвечать ему.

    У нас не хватило терпения продлить наслаждение. Я испытала неожиданный спазм в тот же миг, что и Мартен, и блаженство наше пошло на убыль. Мы по-прежнему лежали, не разнимая рук, но желание и удовольствие отказывались возвращаться.

    А теперь, Сюзон, пришло время рассказать, что за святой водицей окропил тебя отец Жером, когда отпускал грехи.

    Первое, что я сделала, когда Мартен выскользнул из моих объятий, так это прикоснулась к тому месту, которое подверглось наиболее жестокому обхождению. Внутри и снаружи оно было покрыто излиянием, вызвавшим такие восторги, только теперь влага стала прохладной, точно лед. Это семя, ибо так называют белое вещество, что выделяется в результате обоюдного трения мужских и женских половых органов. Истечение семени также можно вызвать посредством руки, и отец Жером окропил тебя не чем иным, как семенем.

    «А что вытекало из тебя?» — спросила я у Моники.

    «То же, что из тебя, — отвечала она. — Разве ты не почувствовала, как все твое нутро увлажнилось? Но удовольствие, испытанное нами, — ничто по сравнению с тем, что может нам дать мужчина, равно как и мы ему. Страсть пронизывает, воспламеняет, сушит, убивает и возрождает нас». О, каковые восторги, милая Сюзон! Однако позволь продолжить рассказ!

    Одежда моя, как ты можешь догадаться, измялась после столь бурного соития. Я расправила платье и спросила Мартена, который час.

    «О, еще совсем рано», — пытался он меня уверить.

    Но я услышала удары колокола, возвещавшего, что пора отходить ко сну.

    «Я должна идти, но прежде скажи мне, как ты здесь очутился и как посмел сделать то, что совершил?»

    «Ты знаешь, что завтра День Всех Святых, и я пришел в часовню приготовить праздничное убранство. Тут я заметил тебя, и тогда сказал себе: вот хорошенькая девушка читает молитвы Господу Богу. Мне стало любопытно, почему ты здесь в такой час, и я решил подойти и спросить у тебя об этом, но, приблизившись, я понял, что ты заснула. Ты даже посапывала во сне. Какое-то время я стоял рядом и смотрел на тебя, а сердце билось все сильнее. Тогда мне пришло в голову воспользоваться подвернувшейся возможностью. Расстегнув твой лиф, я увидел две хорошенькие грудки, каждая белее, чем снег. Я не удержался и осторожно поцеловал розовые сосочки. Ты не просыпалась, и это подвигло меня пойти дальше, поэтому я задрал тебе юбку и, клянусь Богом, сам не заметил, как начал е…ть тебя. Что было дальше, ты хорошо знаешь».

    Несколько шокированная грубоватой речью Мартена, я была тем не менее очарована простодушием, с каким он описывал свои действия.

    «Что, друг мой, — спросила я, — сладко ли тебе было?»

    «Бесподобно, — отвечал он, целуя меня. — Столь сладко, что я готов начать все сначала, коли ты имеешь к тому желание».

    «Не сейчас, — сказала я, — не то при ночном обходе могут обнаружить мое отсутствие. Кроме того, я утомилась. Но у тебя есть ключ от часовни. Приходи сюда завтра в полночь, оставь дверь незапертой и жди меня. Согласен?»

    «О, да, — с готовностью отвечал он. — В такой час нам никто не помешает. Не сомневайся, что завтра я с нетерпением буду ждать тебя».

    Я тоже заверила его, что приду непременно. Осмотрительность одержала верх над желанием, и я осталась глуха к его мольбам повторить «еще один разок», посоветовав ему утолить печаль предвкушением тех наслаждений, что предстояли нам грядущей ночью. Расцеловавшись с Мартеном, я незамеченной возвратилась к себе в спальню.

    Вообрази нетерпение, с каким я принялась изучать свое тело и исследовать состояние, в котором оно пребывало после любовной битвы. Еще по пути к своей келье я ощущала сильное жжение между ног, так что каждый шаг давался с большим трудом. Заперевшись и задернув занавески, я зажгла свечу, села на кровать, доложила на нее одну ногу, а другую свесила на пол, и стала внимательно рассматривать свое тело. К удивлению своему, я обнаружила, что половые губы, прежде такие упругие и мясистые, стали вялыми и сморщенными. Волосяной покров на них источал запах семени молодого клирика и представлял собою массу влажных колечек. Внутренность приобрела багрово-красную окраску и стала чрезвычайно чувствительной. Несмотря на это, я решилась ввести туда палец, настолько сильно свербело, но резкая боль заставила меня немедленно отдернуть руку. Тогда я потерлась о прохладный столбик кровати, пятная его следами мужественности Мартена. Это так ублажило меня, что я позабыла о боли и усталости, но постепенно глаза мои смыкались, веки тяжелели, и я погрузилась в глубокий сон, нарушаемый лишь восхитительными сновидениями, напоминавшими мне о том, что случилось в часовне.

    Назавтра никто мне не сделал замечания за то, что я отсутствовала на ужине и на занятиях. Отправившись на обедню, я высоко держала голову и презрительно смотрела на девушек, не обращая внимания на их сдавленный смех и взгляды, какие они на меня бросали. Когда в часовню вошел Мартен, я забыла обо всем. Немало нашлось бы в сей обители воспитанниц, которые с готовностью променяли бы духовную пищу, какой их здесь кормили, на восторги, что мог подарить им Мартен.

    И на алтарь я не могла бы взирать с большим обожанием, нежели на Мартена. В глазах женщин сего мира он был не более чем дерзновенный плут, но для меня его юность и природное очарование служили воплощением любви. Я заметила, что он пробегает глазами по всем девушкам, выискивая меня. Мне вовсе не хотелось, чтобы мой любовник видел меня, но я была польщена его попытками. Вид Мартена увеличил то нетерпение, с каким я ожидала свидания, назначенного на эту ночь.

    И вот час, которого я жаждала с таким пылом, наконец настал. Колокола звонили полночь. Трепеща от предвкушения, я вышла на цыпочках в коридор, и хоть все вокруг погрузилось в глубокий сон, мне казалось, что на меня смотрят все глаза этого мира. Путеводной звездой в кромешной тьме служила мне моя любовь.

    Спокойно пройдя через залу, я в страхе подумала: что если Мартен не сдержит своего обещания? Если он не придет, я умру с тоски.

    Но мой дорогой Мартен уже ждал меня в часовне. Он оказался столь же нетерпелив, сколь и пунктуален. Я надела легкое платье, ибо было тепло. Кроме того, прошлой ночью я заметила, что лишняя одежда представляет собой немалую помеху.

    Как только я подошла к дверям, сердце забилось быстрей. Я лишилась дара речи. Все, что я смогла, так это прошептать «Мартен», возвещая любовнику о своем приходе. Он заключил меня в объятия, а я даровала ему ласку в ответ на каждую его ласку. Нескончаемые минуты оставались мы в объятиях друг друга, и после предварительных нежностей приступили к более существенному. Я обхватила ладонью цель моих стремлений, тогда как его рука нащупала то место, которое, что не было секретом для Мартена, страстно вожделело его.

    Мы поспешно разоблачились, устроили из нашей одежды постель и возлегли на нее. Не менее двух часов длились непрерывные восторги. Мы отдавались друг другу словно в последний раз. В огне чувственности всяк забывает себя совершенно, тогда не хватает даже того, что есть в избытке. Однако силы Мартена иссякли раньше, ибо он наконец сдался и оставил поле битвы.

    Так мы блаженствовали почти месяц, и сколько восхитительных ночей провели мы за это короткое время!

    А теперь слушай внимательно, Сюзон, — сказала мне Моника со всей серьезностью, — да обещай, что это останется между нами. Никто не должен узнать о сем.

    Славно мы любились, да неосмотрительно, поскольку с таким привлекательным юношей, как Мартен, девушка теряет голову. Испытанная мной тревога послужила дорогой ценою за сладостные удовольствия, которых я вкусила. Как я теперь укоряла себя за те радостные часы! Следствие моей слабости представлялось мне столь ужасным, что я не могла не горевать и не плакать все дни напролет.

    «О чем же?» — спросила я Монику.

    Я заметила, что у меня задерживаются месячные, — отвечала она. — К моему великому огорчению, прошло восемь дней после срока. Я слыхала, что это — верный признак беременности. Я чуть не лишилась разума при мысли, что у меня будет ребенок. Виновником моей беременности был Мартен, он же и вызволил меня из беды. Печальное открытие не могло удержать меня от встреч с ним, ибо моя любовь к этому юноше оставалась столь же сильной, что и прежде, невзирая на тревоги и грусть. Наедине с ним я мгновенно забывала о своих печалях. К тому же, ничего хуже того, что случилось, теперь уже со мной не могло произойти. Я достигла самого дна и в этом находила некоторое утешение.

    Однажды ночью, воздав мне знаки внимания, которые ничуть не умалялись со временем. Мартен услыхал мои печальные вздохи и почувствовал, как дрожит у меня рука, когда он взял ее в свои ладони. От него не укрылось смятение, в каком я пребывала. Получив ответ на вопрос, в чем причина моей меланхолии, он начал нежно утешать меня.

    «Ах, Мартен, ты меня погубил. Не говори, что я к тебе охладела, ибо я ношу во чреве доказательство моей любви, и это повергает меня в отчаяние. Я беременна».

    Когда его изумление уступило место глубокому раздумью, я не знала, как к этому отнестись. В жестоких обстоятельствах Мартен оставался моей единственной надеждой. Что означало его замешательство? Может быть, он размышлял о том, как устраниться от ответственности? Что если он обдумывал пути побега, дабы оставить меня лицом к лицу с печальными последствиями? Я молила Бога, чтобы он не покидал меня, ибо предпочитала умереть, любя его, нежели жить, ненавидя. От таких мыслей на глаза набежали горючие слезы, но когда Мартен обещал сделать все, что в его силах, я перестала плакать. Мне казалось, будто я восстала из мертвых.

    Переполнившись радостью, я хотела узнать, как он собирается избавить меня от бремени. Мартен ответил, что он даст мне некое снадобье, обнаруженное в шкафу отца Жерома и которое, по его словам, с успехом применяла сестра Анжелика.

    Я навострила уши, когда он обронил это замечание. Мне не терпелось узнать подробнее о том, что было между монахом и сестрой Анжеликой, ибо к последней я питала смертельную ненависть, поскольку она отнеслась ко мне хуже остальных после случая с Верландом. Раньше я всегда полагала ее непорочной и чистой, как первый снег, но, как оказалось, обманывалась. Очевидно, она умело прятала свои истинные наклонности под маской напускной набожности, а сама находила время якшаться с отцом Жеромом.

    Мартен поведал мне все в подробностях. Копаясь в пожитках отца Жерома, он наткнулся как-то на письмо сестры Анжелики, в котором она извещала своего любовника о том, что попала в то же затруднительное положение, что и я. Отец Жером послал ей флакон средства, какое теперь Мартен намеревался похитить и дать мне. После сестра Анжелика в письме поблагодарила отца Жерома за снадобье, ибо оно сработало великолепнейшим образом. Опасность миновала, и они могли возобновить свои отношения.

    «Дорогой друг, — настоятельно сказала я Мартену, — непременно принеси завтра это снадобье. Тем самым ты избавишь меня от всех моих тревог, а я смогу осуществить мщение ненавистной Анжелике».

    Не задумавшись, чего будет стоить ему моя опрометчивая просьба, следующей ночью Мартен принес мне и снадобье, и разоблачительные письма.

    Мне не терпелось прочесть их, но я сообразила, что во избежание подозрений лучше не зажигать свечу, поэтому я благоразумно отложила чтение до утра. Лишь только солнце осветило первыми лучами комнату, я с жадностью прочла их от начала до конца. Письма были полны страсти, с какой сестра Анжелика описывала свой эротический экстаз, употребляя слова и выражения, на которые, как я раньше считала, она была неспособна. Она ничего не стеснялась, живописуя свои чувства и любовный пыл, ибо рассчитывала, что отец Жером последует ее совету и сожжет эти письма, но он оказался недостаточно благоразумен и, вопреки ее увещеваниям, сохранил их. Теперь в моих руках было грозное оружие.

    Некоторое время я обдумывала лучшие способы употребления сих порочащих свидетельств, дабы уничтожить мою врагиню. Передать их матушке настоятельнице в собственные руки было чересчур рискованно, поскольку тогда мне пришлось бы объяснять, как они ко мне попали. Не шла речь и о том, чтобы прибегнуть к содействию посредника.

    Можно было оставить письма под дверью, но и эту идею я отринула, ведь подозрение пало бы на Мартена, потерять которого мне было невыносимо. Наконец я решила повременить с осуществлением мстительных планов, пока не минует непосредственная опасность.

    Мы с Мартеном условились о перемирии в наших любовных баталиях на восемь дней. За это время эликсир должен был оказать свое действие. Когда срок истек, я приступила к осуществлению своих планов. Успех превзошел самые радостные ожидания. Матушка настоятельница, обнаружив письма у себя под дверью, призвала сестру Анжелику и примерно уличила ее. Может быть, она проявила бы большую снисходительность, когда бы ее не переполнял гнев, ибо она завидовала сестре Анжелике. И хоть, как я отмечала, у нее не было недостатка в средствах, коими можно облегчать плоть, дильдо — всего лишь жалкая замена натурального предмета. Аббатиса не могла простить Анжелике, что та располагает естественным средством.

    Монашку заточили в одиночестве в дальней келье, посадив на диету, состоявшую из хлеба и воды.

    Прошло немного времени, и я пожалела о совершенном. Приступая к мщению, я тешила себя мыслью, что гроза обрушится лишь на сестру Анжелику, однако дела зашли далее, нежели я ожидала. Отец Жером, негодуя, что его пассию отлучили от него, заподозрил, что причиной всему был его клирик, мой любовник. Не долго думая, он обвинил его во всей этой истории и с треском вышиб из монастыря. Больше я не видела милого Мартена.

    Такова моя повесть, Сюзон, — заключила Моника свой рассказ. — Прошу сохранять ее в секрете. Теперь ты знаешь, какие наслаждения я испытала. Будь мой милый рядом, я бы задушила его поцелуями.

    Моника вся возгоралась, когда вспоминала о Мартене, да и на меня ее рассказ произвел большое впечатление. Невольно мы возобновили любовные игры, которые хоть как-то восполняли ей ее потерю. Они напоминали ей о тех радостях, что она испытывала с Мартеном. Мгновенно забывая о том, что рядом с ней — юная девушка, она обманывалась мыслью, будто я — это он, и расточала мне те же ласки и нежные слова, какие адресовала прежде Мартену.

    Для себя я не представляла большего счастья, нежели то, что подарила мне Моника. Желая любой ценой оживить прошлое, она показала мне позу, которая была у нее и ее любовника в числе любимейших. Это когда головами в разные стороны. Впоследствии я узнала, что позу обычно называют «69». В таком положении мы обнимали друг дружку, покуда не начиналось обильное выделение жидкости. После минутной паузы восторги возобновлялись с новой силой. Мы не могли насытиться, и только утомление клало конец нашим играм.

    Расставаясь, мы обещали на следующий день повторить увеселения. Встречи наши прекратились лишь тогда, когда я возвратилась из монастыря домой.


    In flagrante[3]

    Поскольку Сюзон без всякой робости рассказывала мне о том, чем они занимались с Моникой, мои надежды на успех неизмеримо возросли. Однако я решил не торопиться, чтобы не спугнуть удачу. Я старался унять волнение, но оно не укрылось от глаз Сюзон.

    Я полюбопытствовал, была ли сестра Моника хороша собою.

    — Она прекрасна, как ангел, — без колебаний сказала Сюзон. — У нее изящная, тонкая талия, белая, шелковистая кожа, приятный цвет лица, прелесть которого подчеркивают огромные голубые глаза и алые губки, а второй такой груди не сыщешь во всем свете.

    — О, как я ей сочувствую, — заметил я, — ибо теперь она потеряла и тебя. Ей не позавидуешь, бедняжке, которой всю жизнь предстоит провести в монастыре.

    — Тут ты ошибаешься, — поправила меня Сюзон. — Моника лишь недавно надела монашескую вуаль для того, чтобы сделать приятное матери, но последних обетов еще не дала. Судьба ее зависит от ее брата, которого изувечили в драке, случившейся в борделе. Если брат умрет, что скорее всего, то Моника останется единственным ребенком в семье, и тогда ее матушка не захочет, чтобы род их прекратился.

    — Бордель! — воскликнул я. — А что это такое?

    — Скажу со слов Моники, — отвечала Сюзон. — Ей все известно о подобных вещах. Это место, где собираются девушки и женщины легкого поведения. Назначение их состоит в том, чтобы принимать знаки внимания развращенных мужчин и удовлетворять их прихотям за вознаграждение. Тем они зарабатывают себе на жизнь.

    — Я бы все отдал за то, чтобы жить в городе, где есть такие места! — вскричал я. — Ты, верно, тоже, Сюзон?

    Она ничего не ответила, но по глазам ее я догадался, что она разделяет мое желание.

    — Готов поспорить, что сестра Моника с радостью поступила бы в подобное заведение, — добавил я.

    — Я тоже так думаю. Она помешана на мужчинах, — согласилась Сюзон.

    — А ты? — не без задней мысли спросил я.

    — Не стану отрицать, что и мне мужчины небезразличны, — скромно отвечала Сюзон, — Я их обожаю, но в общении с ними кроется немало опасностей.

    — Не более, чем во всем остальном, — беспечно проговорил я.

    — Не скажи, Сатурнен, — возразила сестра. — От любви между женщинами ни одна из них не забеременеет.

    — Посмотри на нашу соседку, — защищался я. — Она уже давно замужем и, разумеется, все это время живет с мужем как с мужчиной, но остается бездетной.

    Приведенный пример, казалось, поколебал уверенность сестры.

    — Послушай, дорогая Сюзон, — в волнении проговорил я, ибо меня осенила блестящая догадка. — Сестра Моника рассказывала тебе, что когда Мартен вводил в нее свой член, оттуда изливалась жидкость, называемая семенем. Уверен, что беременными становятся от семени.

    — Может, оно и так, да что с того? — сказала Сюзон и отворотила личико, чтобы скрыть желание, которое я в ней возбуждал.

    — О чем я тебе толкую? — продолжал я. — Если женщина становится беременной от семени, то мужчина может это предотвратить, вовремя вытащив член.

    — Это невозможно, — с сомнением сказала Сюзон, хотя глаза ее сверкали желанием. — Разве ты никогда не видел сношающихся собак, одна на другой? В эту минуту их хоть палкой колоти, ни за что не разнимутся. Они так тесно соединяются, что разделиться нет никакой возможности. Не то же происходит и у мужчины с женщиной?

    Довод ее был уместен, и я не нашелся, что ответить. Сюзон смотрела на меня, словно требуя дать убедительное опровержение. Казалось, она жалеет о том, что обратила внимание на эту трудность, которую я не в силах был преодолеть, несмотря на то, что как следует напряг мозги.

    Вдруг я вспомнил, как давеча отец Поликарп без труда слез с Туанетты. Я хотел рассказать об этом Сюзон, но потом подумал, что будет лучше, если она увидит все своими глазами.

    — Идем со мной, Сюзон, — уверенно приказал я, — и ты вскоре воочию убедишься, как ты ошибаешься.

    Я встал и помог ей подняться, но прежде запустил руку под ее юбку. Сюзон оттолкнула меня, но не рассердилась.

    — Куда ты ведешь меня? — спросила она, когда мы шли по тропинке. Маленькая распутница, наверно, подумала, что мы держим путь в укромное местечко. Разумеется, она только об этом и мечтала. Но я хотел, чтобы она раньше посмотрела на Туанетту и святого отца, которые, должно быть, к этому времени далеко ускакали, ибо монах еще не покидал нашего дома. Я ответил, что мы направляемся в такое место, где она увидит нечто, что немало ее позабавит.

    — В какое место? — не унималась Сюзон.

    — В мою комнату, — сказал я без обиняков.

    — В твою комнату? — переспросила она. — Нет, я ни за что не пойду туда. Мало ли что тебе взбредет в голову!

    Я без труда убедил ее, поклявшись, что не сделаю ничего без ее согласия.

    Мы вошли ко мне в каморку никем не замеченные. Когда мы на цыпочках проходили залом, держась за руки, я почувствовал, как сильно дрожит Сюзон. Я приложил палец к губам в знак того, что следует сохранять молчание, и приник к отверстию в перегородке, однако в соседней комнате никого не было.

    — Что ты мне хотел показать? — шепотом спросила Сюзон, заинтригованная моим загадочным поведением.

    — Придет время — увидишь, — сказал я, опрокинул ее на кровать и всунул руку промеж ее ног почти у самых подвязок. Она в весьма резких выражениях обещала поднять шум, коли я не оставлю ее в покое. Более того, она сделала вид, будто собирается уйти, а я оказался таким простаком, что поверил ей. Испугавшись не на шутку, я начал умолять ее остаться, и она, несмотря на бессвязность моих увещеваний, согласилась.

    Тут я услыхал, как дверь в комнату Амбруаза приоткрылась. Я затаил дыхание и стал ждать, когда любопытство одержит верх над Сюзон, чего до сих пор не удавалось мне.

    — Вот они, — радостно прошептал я и позвал Сюзон на кровать поближе к дырочке. Глядя в нее, я видел, как святой отец начал нежно поигрывать с восхитительной грудью Туанетты, почти полностью выпавшей из корсажа. Любовники держали друг друга в объятиях и почти не шевелились — настолько были поглощены друг другом. Казалось, происходит великий ритуал созерцания.

    Я дождался начала более решительных действий, после чего кивком пригласил Сюзон посмотреть в дырочку. А за стенкой Туанетта, наскучив созерцанием, освободилась от объятий монаха и скинула на пол сорочку и платье. Она готовилась к празднику любви. О, что за чарующий вид открылся мне! И тем сильнее я возгорался, что радом находилась Сюзон.

    Заметив внимание, с каким я наблюдал за тем, что творилось в соседней комнате, она, снедаемая любопытством, приблизилась и, легонько оттолкнув меня, прошептала:

    — Позволь мне посмотреть.

    Я с радостью уступил ей место, поскольку это полностью отвечало моим желаниям. Оставаясь подле Сюзон, я прилежно наблюдал за тем, как на ее лице отражаются эмоции, вызванные зрелищем. Она густо покраснела, но не отрывалась от дырочки.

    В то время, как Сюзон с жадностью следила за сценой, разыгрываемой за перегородкой, рука моя осторожно подымалась по ее ногам и не встречала сопротивления более, чем символического. И вот моя ладонь оказалась в тисках ее бедер, причем хватка постепенно ослабевала по мере того, как увеличивалась интенсивность любовной баталии, за коей она наблюдала. По легким судорогам шелковистых ягодиц Сюзон я мог без труда сосчитать, сколько толчков совершили отец Поликарп и Туанетта. Наконец я достиг заветной цели. Не выказав ни единого знака неудовольствия, Сюзон окончательно сдалась и развела ноги, дабы моей руке позволительно было проникнуть туда, куда она стремилась. Воспользовавшись благоприятным случаем, я надавил пальцем на чувствительное место, но глубже палец входил с большим трудом. Сюзон не могла унять непрерывную дрожь, а с каждым моим новым усилием она вздрагивала всем телом.

    «Теперь ты моя!» — победно подумал я и тут же задрал ей юбку. Восхищенные глаза мои встретились с самым очаровательным, самым белым, самым упругим и совершенным в своей округлости, самым восхитительным задом, какой только можно себе представить. Никогда ни прежде, ни потом не возносил я молитвы перед столь соблазнительным алтарем. Я воздал сим обожаемым полушариям должное поклонение, покрыв их тысячью пламенных поцелуев. Никогда мне не забыть этой божественной задницы.

    Однако Сюзон обладала и другими прелестями, достойными моего внимания.

    Став на ноги, я распустил ее корсаж и освободил из заточения две маленьких грудки — твердых, заостренных, словно вылепленных самой любовью. Они подымались и опускались и требовали мужской руки, способной унять их колыхание. Я охотно пришел на помощь и потрогал каждую по очереди, а затем обе вместе.

    Не в силах оторваться от зрелища, за которым она наблюдала, Сюзон безропотно позволяла мне проделывать с ней различные манипуляции. Ее податливость сперва очаровала меня, но потом затянувшаяся сосредоточенность на том, что имело место в соседней комнате, начала раздражать меня. Я горел огнем, угасить который могла лишь Сюзон, однако она отказывалась покинуть свой пост.

    Мне хотелось видеть Сюзон совершенно обнаженной, дабы охватить целиком безукоризненное тело, которое я покрывал поцелуями и ласками. Неискушенному уму казалось, что этого будет достаточно, чтобы удовлетворить все желания.

    Призвав все свое мужество, я проворно снял с уступчивой Сюзон одежду вплоть до последнего лоскутка, а затем разделся сам. Теперь, когда оба мы были голые, словно в день появления на свет, я перепробовал разнообразные подходы, дабы утолить мою страсть, но Сюзон оставалась безответной. Настойчивые поцелуи и нежные, но энергичные ласки не могли расшевелить ее. Мыслями она была в соседней комнате.

    Я попытался пристроиться к ней сзади, но эта позиция оказалась неудобной. Мне не удалось войти в нее, несмотря на то, что она послушно расставила бедра. Тогда я погрузил палец в ее чудесную маленькую п…ду, а когда я его вытащил, он был весь мокрый от любовного нектара. Я снова попытался ввести напряженный член, однако усилия мои оказались бесплодными.

    — Сюзон, — пробормотал я, раздосадованный тем, что увлеченность, с какой она наблюдала за соседями, не позволяла мне получить желаемое удовлетворение, — хватит уже, довольно. Иди ко мне. Мы можем насладиться не хуже них.

    Когда она обратила на меня взор, глаза ее радостно блестели. Я нежно обнял ее и уложил на кровать, причем она развела бедра в разные стороны, не дожидаясь моей просьбы. Я уставился на крохотную алую пуговку, выглядывавшую из золотого руна, частично скрывавшего холмик, нежный оттенок которого едва ли воспроизвела бы самая изощренная кисть.

    Недвижимая, но переполненная желанием, Сюзон ждала доказательств страсти, которые мне не терпелось преподнести ей. Однако в беспримерной неуклюжести я метил то слишком высоко, то чересчур низко, посему попытки мои оказались тщетными. В конце концов ее изящная ручка взяла на себя роль провожатого, и я почувствовал себя на этот раз в нужном месте. Но мне пришлось испытать неожиданную боль на том пути, что, по моим представлениям, должен был быть усыпанным цветами.

    Сюзон попискивала и подрагивала — отсюда я вывел, что она терпит похожие страдания. Но ни она, ни я не сдавались. Сюзон помогала моим усилиям расширить тропку, а я совершал все более упорные толчки. Мне казалось, что я уже на полпути к цели. Щеки у Сюзон порозовели, и она часто и тяжело дышала. Мы терлись потными телами. По чувственному выражению лица Сюзон я понял, что ее восторг подавляет боль. То же, впрочем, происходило и со мною. Я барахтался в предвкушении близившегося блаженства.

    О небо! Отчего такие божественные минуты нарушаются вмешательством жестоких непредвиденностей? Мы уже погружались в эротический экстаз, как моя кровать, которой, согласно моим горделивым расчетам, предстояло исполнить роль ложа победы и услад, предательски подвела меня. В результате энергичной скачки сломались перекладины под матрасом, и мы, производя ужасающий грохот, повалились на пол.

    Падение могло бы помочь мне преодолеть последнюю преграду, но Сюзон испугалась и начала предпринимать отчаянные попытки освободиться из моей хватки, а я, распаленный желанием и неудачей, лишь крепче стискивал ее, за что нам пришлось заплатить дорогую цену.

    Туанетта, встревоженная грохоток, отворила дверь и вошла ко мне в комнату, застав нас in flagrante. Зрелище не для материнских глаз! Она окаменела от изумления и возмущения. Она пожирала нас взглядом, в котором горел не гнев, но похоть. Рот ее открылся было, да так ни одного слова из него и не вылетело.

    Сюзон лишилась чувств. Я то с негодованием смотрел на Туанетту, то с жалостью — на бедняжку Сюзон. Осмелев по причине неподвижности и молчания матери, вызванных, несомненно, крайним удивлением, я решил спасти от крушения столько, сколько смогу. Я шлепал и тормошил Сюзон, пока она не начала приходить в сознание, что выражалось в глубоких вздохах, похлопывании ресницами и покручивании ягодицами. Очнувшись, она сразу же оказалась на вершине наслаждения, которое захлестывало ее настоящим потоком. Столь бурный экстаз вызвал и во мне похожие эмоции.

    В наивысший миг меня схватила за плечи Туанетта, и я спустил на живот Сюзон.

    В комнату вошел отец Поликарп, также любопытствующий о причине шума, и широко раскрыл глаза на то, что увидел: обнаженная Сюзон лежала на спине, прикрыв одной рукой глаза, а другой — вместилище стыда. Но разве можно было таким образом скрыть свои прелести от похотливого служителя церкви? Я тоже не мог отвести взгляд от столь соблазнительной картины, и некто незваный горделиво поднялся торчком, восстановив изначальное мужество.

    Ни страх, ни гнев, ни растерянность не могли охладить мой пыл. Опустив глаза, я увидел, как яростно подрагивает мой твердый, точно железо, член. Туанетта взирала на него с неприкрытым вожделением, а потом перевела взгляд на меня, причем по выражению ее лица я понял, что она мне все простила. Едва ли я понимал, что она выводит меня из комнаты. Когда это дошло до меня, нахлынули нехорошие предчувствия, однако я, как был голый, покорно следовал за ней. Мы не обменялись даже парой слов.

    Когда мы вошли в ее комнату, она заперла дверь. Внезапный страх вывел меня из оцепенения. Я хотел бежать, искал какого-нибудь укрытия, но не нашел ничего лучше постели, в которую и забился. Догадавшись о причине, вызвавшей мои страхи, Туанетта принялась разубеждать меня.

    — Не беспокойся, мальчик мой дорогой, — утешно говорила она. — От меня тебе не будет никакого вреда.

    Я не верил ей и по-прежнему держал голову под подушкой. Она начала тянуть меня, и тогда я не устоял, ибо за какой член она меня тянула, как вы думаете? Правильно! Не было никакой возможности сопротивляться, и мне пришлось покинуть укрытие.

    Свыкнувшись с белым светом, я широко раскрыл глаза, поскольку увидел ее такой же, как и я, обнаженной. Она была голая, точно новорожденное дитя.

    Не выпуская из руки признак моей мужественности, она дала понять, что в скором времени не намерена расставаться с ним. От ее умелых ласк он опять поднялся и стал твердым как никогда. Мысли о Сюзон улетучились, ибо теперь все мои желания были направлены на женщину, что сидела передо мной, и в особенности на некое обрамленное пушком место.

    Туанетта, не ослабляя своей хватки, возлегла на постель и силой заставила меня лечь сверху.

    — Иди ко мне, мой маленький Адонис, — приговаривала она, целуя меня в щечку, — седлай меня, не бойся. — Когда я не без проворства подчинился, она вздохнула и удовлетворенно произнесла: — Вот хорошо.

    Вскоре я без всякого труда дошел до самого донышка. Излияние оказалось столь обильным, что я чуть не упал в обморок, как раньше Сюзон. Ну и женщина! Юноша вроде меня на первое время не мог бы желать о лучшей. То, что я наставил рога папаше, ничуть меня не беспокоило.

    Какую пищу для размышлений может дать мое повествование тем, кто не испытал эротических безумств! Ну да пусть эти читатели следуют своим пристрастиям в нравственности. Что до меня — я люблю совокупляться.

    Я не менее Туанетты склонялся к тому, чтобы повторить представление, но как раз в эту минуту из моей комнаты донесся ужасный вопль. Туанетта сразу догадалась о том, что происходит, поднялась с постели, быстро оделась и, приказав мне спрятаться под кроватью, выбежала из комнаты, на ходу выкрикивая что-то отцу Поликарпу.

    Как только она удалилась, я немедленно приник к смотровому отверстию. В него я увидел монаха, очевидно, пытающегося взять Сюзон силою. Теперь она была одета, но ее нижняя юбка, равно как и облачение монаха, была задрана до пояса. Понятно, что вопли Сюзон объяснялись поразительным размером органа отца Поликарпа. Член его был слишком толст, чтобы как следует войти в такую, как у Сюзон, маленькую миловидную п…ду.

    Появление Туанетты положило конец этой схватке. Одним прыжком она достигла насильника и его жертву, вырвала последнюю из рук святого отца и неоднократно шлепнула ее по заднему месту. Затем она вытолкала Сюзон из каморки.

    Вы, конечно, подумаете, что Туанетта обрушилась на отца Поликарпа с гневными упреками. Отнюдь. Она лишь смотрела на него, часто и трудно дыша. Не забывайте о том, что монашеская порода дерзка и нагловата. Тем не менее, отец Поликарп чувствовал себя униженно, оттого что его застали в момент неудавшегося совокупления с Сюзон, и поэтому он внутренне трясся в ожидании оскорблений, которые, по его убеждению, Туанетта непременно обрушит на его голову. Он то краснел, то бледнел и отворачивал глаза. Как ни странно, но Туанетта казалась не менее смущенной.

    Я на своем наблюдательном посту готовился стать свидетелем жестокой перебранки, но ничего подобного не случилось. Даром что монах оробел, лук его оставался напряженным. В самом деле, разве покидает когда-либо священнослужителя его мужественность?

    Туанетта, хоть и была вне себя от гнева, не могла не бросать украдкой взгляды на чудовищный член отца Поликарпа, благодаря чему ее негодование уступило место вожделению. Монах, оставив страхи, приблизился к Туанетте и вручил ей предмет своей гордости со словами, которые прошептал так громко, что и я мог расслышать:

    — Коли не уладилось с дочкой, так поладим с мамашей.

    Туанетта, готовая простить любое оскорбление, ежели оно обещало наслаждение, вновь превратилась в жертву, охочую до любовных атак духовного лица. Устроившись на моей разоренной кровати, они скрепили мир обильными излияниями. Об этом было нетрудно догадаться, наблюдая за конвульсиями, которые они испытали под самый конец.

    Читатель, вне всяких сомнений, спросит: а чем занимался постреленок Сатурнен в то время, как наблюдал за этими событиями? Неужто он сидел сложа руки, никак не поощряя игру воображения?

    Я не успел одеться и остыть от знаков внимания, коими меня одарила Туанетта, а зрелище за стенкой лишь сильнее распалило меня. И чем же я занимался, как вы думаете? Разумеется, мастурбировал.

    Взбешенный тем, что нельзя принять участие в игрищах взрослых, я отчаянно дрочил и выдал залп как раз в тот момент, когда матушка моя стала заметно тише подмахивать задом.

    — Ну как я? — спросил монах. — В сравнении с Сатурненом?

    — А при чем тут Сатурнен? — невинно ответила Туанетта. — Сейчас он прячется у меня под кроватью. Подожди, вот вернется Амбруаз, он-то выдаст бесенку то, что тот заслуживает.

    Представляете, как мало радости доставило мне то, что я услышал? Однако теперь я подслушивал с большим вниманием.

    — Не горячись, — посоветовал отец Поликарп, — тебе не хуже меня известно, что он здесь не навечно. Мальчик стал совсем взрослым, не так ли? Когда я отсюда уеду, я возьму его с собой.

    — Надеюсь, он ничего о нас не вызнал, а то он страшный болтун, — отозвалась Туанетта. Вдруг она вскрикнула и показала пальцем на перегородку. — Бог мой! Я раньше не замечала этой дырки. Негодник мог все видеть.

    Опасаясь того, что Туанетта решит проверить свое предположение, я проворно забрался под кровать и благоразумно не вылезал оттуда, хоть мне и очень хотелось дослушать беседу, которая становилась все более интересной. Я с нетерпением торопил минуты, чтобы поскорей узнать о том, к чему привел их разговор, и мне не пришлось долго ждать.

    В комнату, где я был заточен, кто-то вошел — вероятно, чтобы освободить меня. Я затрясся от страха при мысли, что это — Амбруаз, который на самом деле мог бы задать мне хорошую трепку. Но то была Туанетта. Она принесла мне одежду и приказала немедленно привести себя в порядок. Как ни велик был искус посмеяться над ее и отца Поликарпа проделками, я предпочел держать язык за зубами и беспрекословно ей подчиняться. Убедившись, что я вновь принял пристойный вид, Туанетта без лишних слов скомандовала мне следовать за нею. Когда я полюбопытствовал, а куда, собственно, мы держим путь, она просто ответила, что мы идем к приходскому священнику.

    Я не обрадовался возможности вновь увидеть этого старого козла. Скажу больше: я затрясся как осиновый лист. Не однажды моя задница удостаивалась чести быть объектом внимания батюшки, ибо ему не чужды были подобные развлечения, поэтому теперь я опасался, как бы он не начал осыпать меня своими милостями. Однако я не смел поделиться тревожными мыслями с Туанеттой. Зачем она ведет меня туда, я не знал, но покорно шел за ней, поскольку не видел другой возможности.

    Мы вошли в дом, и страхи мои рассеялись, когда Туанетта, подтолкнув меня к устрашающему типу, спросила, не будет ли он так любезен и не даст ли мне приют на несколько дней? Как раз эти «несколько дней» и придали мне уверенность.

    «Все не так уж плохо, — подумал я, — через несколько дней отец Поликарп заберет меня с собою».

    Поначалу я очень обрадовался такой перспективе, но затем омрачился при мысли о бедной Сюзон. Видимо, я потерял ее навсегда. Это предчувствие доставляло мне мучение и переполняло печалью. Впервые изведанный опыт и эмоции, которые я только что испытал, отодвинули Сюзон на второй план, но теперь сердце мое разрывалось, стоило лишь подумать о расставании с сестрою.

    Передо мной как наяву возникали прелести ее божественного тела, бедра, округлые ягодицы, лебяжья шея и белые упругие маленькие груди, которые я осыпал благоговейными поцелуями. Я вызывал воспоминания о восторгах, испытанных с Сюзон, и сравнивал их с восторгами, какие дала мне Туанетта. С этой последней я обмирал, но, уверен, достиг бы того же и с Сюзон, ежели бы нас не прервали. И какая это была бы счастливая смерть! Что теперь с нею будет, спрашивал я себя? Каким образом собирается ей отомстить Туанетта? Станет ли Сюзон скучать по мне? Может быть, она сейчас плачет, бедняжка. Рыдает и проклинает меня, причину всех ее несчастий. Уверен, что она возненавидела меня. Возможно ли жить дальше с мыслью, что она питает ко мне отвращение? Ко мне, который обожает ее и с радостью принял бы муки ада, лишь бы избавить ее от всякой горести! Такие вот мрачные мысли повергли в смятение мою душу. Однако меланхолия рассеялась при звуке колокольчика, возвестившего начало обеда.


    Кюре

    Давайте оставим Сюзон на некоторое время. Позже мы не раз встретимся с ней, ибо она играет важную роль в этой повести, а сейчас давайте подкрепимся, а я тем временем познакомлю вас с некоторыми из тех, кому суждено было появиться в моей жизни. Начну с кюре.

    Кюре принадлежал к числу таких людей, на коих невозможно взирать без смеха. Росту в нем было не более четырех футов, на луноподобной физиономии горели щеки, пурпурный цвет которых объяснялся тем, что кюре пил отнюдь не только воду, приплюснутый, мясистый нос завершался ярко-красной шишкой, маленькие колючие глазки высматривали из-под кустистых бровей, над которыми нависал низкий лоб, а на подбородке кудрявилась небогатая поросль. Добавьте ко всему этому потешное выражение лица, и вы получите кюре. В деревне он был знаменит некими талантами, которые ценятся выше красивой внешности.

    Теперь перейдем к его экономке, мадам Франсуазе, старой ведьме, злющей, точно обезьяна, и более грешной, нежели сам сатана. Лицо ее выдавало ее полувековой возраст, однако женщины есть женщины — по ее словам, ей было всего лишь тридцать пять. Она употребляла так много румян, что выглядела подобно размалеванной Иезавели, из носа вечно торчал нюхательный табак, рот представлял собою разрез от уха до уха, а те несколько зубов, что еще остались на шамкающих челюстях, расшатались настолько, что были готовы вот-вот выпасть. В молодые годы она всячески услужала кюре, и он в знак благодарности не выгонял ее из дому.

    Домашнее хозяйство было целиком и полностью в ее ведении, поэтому все проходило через ее руки, включая деньги, изрядная часть которых прилипала к ее пальцам. О кюре она говорила не иначе как во множественном числе. Они поступят так-то да они нуждаются в том-то.

    Под покровительством этой уродливой пары жила девушка, якобы племянница священника, хотя ни для кого не было тайной, что они состояли в более близких отношениях. Лицо у этой довольно-таки крупной девицы было приятного цвета, хоть и рябоватое, нос торчал, словно у уточки, глазки были крохотные, но живые, а грудь — достойна восхищения. Природа не наградила ее большим умом.

    Время от времени к кюре наезжал пройдоха богослов и задерживался на неделю или более, не из дружеских чувств, что он питал к старшему собрату по церкви, а, скорее, благодаря интересу, какой вызывала в нем его племянница. Немного погодя я поведаю о своей роли в этой любовной интриге.

    Мадемуазель Николь, ибо так звали любвеобильную девицу, обожали все местные мальчишки, но она отдавала предпочтение тем, кто постарше и покрупнее. К сожалению, мой возраст и рост были против меня. Не то чтобы я не пытался при удобном случае пойти на приступ этого милого создания, однако всякий раз получал решительный отпор. Она бессердечно отвергала драгоценный дар, что я ей предлагал. Николь не позволяла мне доказать, что я более мужчина, нежели о том говорила моя наружность. Обида усугублялась тем, что о моих любовных поползновениях немедленно сообщалось мадам Франсуазе, а та, в свою очередь, докладывала о них кюре, который, забывая о милосердии, тут же брался за плетку. Я проклинал свой малый рост, приносивший мне такие страдания.

    От постоянных неудач с Николь и регулярных трепок, получаемых от кюре, я совсем приуныл. Не было больше сил сносить такую жизнь. Однако стоило мне оказаться рядом с Николь, как желания мои вновь разгорались. Я знал, что рано или поздно мне поможет благоприятное стечение обстоятельств. Так оно и случилось, но прежде чем поведать об этом, я должен рассказать кое-что о мадам Динвиль.

    Как вы помните, она пригласила меня на обед, и я решил воспользоваться приглашением хотя бы потому, что там мог повстречаться с Сюзон. Нетрудно было понять, что меня отдали на попечение кюре по одной причине: отец Поликарп догадался о том, что Туанетта дала мне кое-что еще помимо встряски за мою проделку с Сюзон, а ему вовсе не хотелось, чтобы я привык к подобным экзекуциям. У Туанетты было столько же причин удалить Сюзон от монаха, сколько у него — отправить меня подальше от Туанетты.

    По пути в замок я решил в случае встречи с Сюзон соблазнить ее за кустами в саду и уже предвкушал неземное блаженство.

    Обнаружив дверь незапертой, я вступил в замок, в котором стояла мертвая тишина. Нигде не было видно ни души. Проходя пустынным коридором, я открывал по очереди каждую дверь, и всякий раз, вступая в комнату, не мог унять волнение в надежде встретить Сюзон.

    «Она, верно, в этой комнате, — говорил я себе, — а ежели нет, то в следующей».

    Погруженный в такие размышления, я наконец дошел до комнаты, которая оказалась заперта, однако в двери торчал ключ. Сперва я колебался, но потом, подумав, что не для того я сюда пришел, чтобы так легко отступить, храбро отпер дверь. В комнате прежде всего бросилась в глаза огромная кровать, в которой, очевидно, кто-то спал. Собравшись было уйти, я услышал женский голос, спросивший, кто пришел. Вслед за этим приоткрылся полог кровати, и оттуда показалась головка мадам Динвиль. Я бы немедля бежал, когда бы вид ее взимающейся груди не лишил меня способности двигаться.

    — Не мой ли это маленький друг Сатурнен? — весело поприветствовала меня мадам. — Подойди же и поцелуй меня.

    Сколь робок я был минуту назад, столь же стал смел, получив это приглашение. Я бегом побежал в ее распростертые объятия.

    — Это мне нравится, — удовлетворенно заметила мадам Динвиль после того, как я исполнил долг с рвением, не укладывавшимся в рамках куртуазности. — Мне нравится, когда молодой человек так торопится подчиниться даме.

    Едва она произнесла эти слова, как из будуара появился маленький человечек с жеманной улыбкой на лице. Он, страшно фальшивя, пел популярную арию, сопровождая пение комическими пируэтами, как нельзя лучше подходившими к его потешному голоску.

    При появлении этого шута, которого мадам Динвиль называла аббатом, я сильно смутился, ибо решил, что он мог быть свидетелем моих страстных поцелуев. Однако его поведение говорило о том, что он, очевидно, ничего не заподозрил. Теперь я рассматривал его как досадную помеху, чье присутствие воспрепятствовало скорым восторгам, коими мне не терпелось насладиться.

    Тщательно изучив его наружность, я засомневался, что он на самом деле аббат, ибо одет он был как парижский хлыщ. Но в то время я знал лишь духовенство деревень и небольших городков.

    Миниатюрный Адонис, которого звали аббат Филло, был сыном сборщика налогов близлежащего города. Он был очень богат, и одному Богу ведомо, как он добыл свои деньги. Из манеры говорить явствовало, что в нем больше самодовольной глупости, нежели веры. Аббат составил компанию мадам Динвиль, чтобы провести с ней некоторое время в буколическом уединении. А она не видела разницы между школяром и аббатом.

    Мадам Динвиль дернула за шнур колокольчика, и, к моей великой радости, появилась Сюзон. Сердце мое заколотилось, лишь только я увидел ее, и я возблагодарил Господа за то, что надеждам моим суждено было осуществиться. Сначала Сюзон не заметила меня, ибо я был наполовину скрыт балдахином кровати. Аббат, заподозривший недоброе, начал проявлять неудовольствие. Когда Сюзон прошла вперед, она сразу увидела меня, и цвет ее щек из бледно-розового превратился в ярко-красный. Она потупилась и до того смутилась, что не вымолвила ни слова. Я тоже потерял дар речи. Чары мадам Динвиль, которые она и не пыталась скрыть, распалили мое воображение, но теперь они померкли в сравнении с прелестями Сюзон.

    Если бы пришлось выбирать между Динвиль и Сюзон, кто бы ошибся и не выбрал бы последнюю? Но мне выбор не предоставили. Имея лишь слабую надежду на обладание Сюзон, насладиться с мадам Динвиль я мог наверняка. В том уверяли меня ее взгляды, а ее речи, хотя и несколько сдерживаемые присутствием аббата, подтверждали то, о чем говорили ее глаза.

    Отправив Сюзон выполнить некоторые поручения, мадам Динвиль отбросила со мной всякую робость. Когда я почувствовал прикосновение ее рук, я и смутился, и встревожился. Желания мои разделились — мне хотелось и чувственной радости, и более значительных наслаждений. А смущался я потому, что не заметил, как из комнаты вышел аббат. Мадам Динвиль видела это, но, полагая, что я тоже слежу за ним, не сочла необходимым сообщать мне об этом.

    Откинувшись на подушки, достойная хозяйка поместья подарила меня томным взглядом, который недвусмысленно говорил о том, что она станет моею, ежели я пожелаю иметь ее. Она нежно взяла мою руку и поместила ее промеж бедер, которые с похотливостью то разводила, то плотно сводила. В полуприкрытых глазах ее сквозило порицание за мою нерешительность. Думая, что аббат по-прежнему находится в комнате, я упрямо не поддавался ее чарам, и это в конце концов стало ей надоедать.

    — Ты уснул? — насмешливо спросила она.

    Я сказал ей, что не сплю. Безыскусственность моего ответа восхитила ее. В ее глазах я обладал прелестью невинности, столь лакомой для развращенных женщин, ибо неведение и наивность обостряют наслаждение.

    Видя, что я продолжаю оставаться безразличным, мадам Динвиль поняла, что ее метода безуспешна и что надо попытаться возбудить меня как-то иначе. Отпустив мою руку, она потянулась, делая вид, будто зевает, и открыла мне некоторые свои прелести. Инертность, которая владела мною с той минуты, как удалилась Сюзон, мигом улетучилась. Возвратившись к жизни, я испытывал зуд во всем теле. Мыслями я был далеко от Сюзон, ибо теперь все мои желания и помыслы сосредоточились на мадам Динвиль. Она сразу же заметила действие, произведенное ее уловкой, и, дабы возбудить меня еще сильнее и подвигнуть к решительным поступкам, поинтересовалась, что случилось с аббатом. Я огляделся по сторонам, но нигде его не увидел, а ведь его присутствие было последним, что удерживало меня от смелого шага.

    — Он ушел, — отметила она и добавила: — Здесь довольно душно.

    С этими словами она откинула одеяло, обнажив ослепительно-белое бедро, лишь самый верх которого был прикрыт краем рубашки так, словно в том был умысел, не позволявший моему взгляду подняться выше и удовлетворить мое любопытство, что чрезвычайно возбудило меня. И все же я сумел мельком увидеть пятно киновари, и оно чуть не свело меня с ума.

    Я робко взял ее за руку, которую покрыл страстными поцелуями. В глазах моих горел огонь, и у нее глаза блестели. Все обещало нетрудную победу, да, видно, мне на роду было написано не использовать до конца возможности, что мне предоставлялись. В самый неподходящий момент появилась треклятая служанка, которую отправила Сюзон. Я поспешно отстранился от мадам Динвиль. Субретка, стоя в дверях, заливалась смехом.

    — Что смешного? — спросила мадам, натягивая на себя одеяло.

    — Хи-хи-хи, — покатывалась служанка, — монсиньор аббат…

    — Ну, говори, что с ним?

    Так, значит, она смеялась не над нами, а над Филло.

    В эту минуту в комнату вошел аббат собственной персоной, прикрывая лицо батистовым платочком. С его появлением смех служанки усилился.

    — Что с вами? — спросила мадам Динвиль.

    — Смотрите сами, — ответствовал он, открывая лицо, на котором остался след словно от граблей. — Работа мадемуазель Сюзон.

    — Сюзон? — изумленно воскликнула мадам Динвиль.

    — Вот что она сделала только за то, что я попытался поцеловать ее, — хмуро заметил аббат. — Ее поцелуи очень дорого обходятся.

    Я приятно удивился свободной манере, в которой аббат Филло рассказывал о своей неудаче, и стойкости, с которой он переносил насмешки мадам Динвиль.

    Пока она совершала туалет, аббат, невзирая на печальное состояние своей физиономии, флиртовал с ней, отпускал фривольные остроты, помогал ей привести в порядок прическу и рассказывал забавные истории, от которых она смеялась до слез. Затем мы все отправились обедать.

    За столом нас было четверо: мадам Динвиль, Сюзон, аббат Филло и я. Я сидел напротив Сюзон и являл собою жалкое зрелище. Аббат, место которого было рядом с Сюзон, сохранял самообладание вопреки непрекращавшимся подшучиваниям со стороны мадам. От меня не укрылось смущение Сюзон, но тайные взгляды, что она бросала на меня, говорили о том, как ей хочется остаться со мною наедине. Уныние, написанное у нее на лице, заставило меня позабыть о мадам Динвиль, и я с нетерпением ждал окончания трапезы, чтобы воспользоваться случаем и улизнуть куда-нибудь вместе с Сюзон.

    Когда, после кофию, мы поднялись из-за стола, я незаметно кивнул сестре. Она поняла и первой покинула комнату. Я готовился проследовать за ней, но тут мадам Динвиль остановила меня, сказав, что ей было бы желательно, чтобы аббат и я сопровождали ее во время променада. Прогулка в четыре часа пополудни под жарким летним солнцем! Аббат нашел затею мадам странной, да только она предложила это отнюдь не затем, чтобы добиться его похвалы. Она знала свое дело. Будучи уверена, что Филло, по причине своей тщедушной комплекции и нежной кожи, не согласится гулять под палящими лучами, она безошибочно предугадала его отказ. Я тоже предпочитал уклониться, дабы остаться с Сюзон, но не успел придумать правдоподобного предлога, в результате чего стал козлом отпущения.

    Мы неторопливо прогуливались, но не по тенистым аллеям, а между куртин и клумб, где лучи солнца были нестерпимыми. Единственной защитой мадам Динвиль служил маленький веер. У меня вовсе ничего не было, но я стоически переносил мучения. Аббат, сидя на крыльце, смеялся над нашей глупостью, однако после того, как мы совершили несколько кругов, он озадаченно умолк. Я по-прежнему не понимал, что на уме у мадам Динвиль. Также не понимал я, как ей удается терпеть палящую жару, которую даже мне с трудом удавалось переносить. Не догадывался я, какую дорогую награду приготовила мне мадам за верную службу.

    Упорство, с коим мы продолжали прогулку, вскоре наскучило аббату, и он удалился в замок. Когда мы оказались на одной из дальних дорожек, мадам Динвиль повела меня в упоительно прохладную беседку.

    — Разве прогулка наша закончилась? — невинно поинтересовался я.

    — Нет, но, полагаю, на сегодня достаточно солнца, — отвечала она.

    Пытливо посмотрев на меня, чтобы понять, не догадываюсь ли я об истинной причине променада, мадам убедилась, что мне и невдомек, какое блаженство она мне уготовила. Она взяла мою руку и с чувством сжала ее, а затем, словно в чрезвычайном расслаблении, положила голову ко мне на плечо, причем ее лицо оказалось так близко от моего, что я был бы болваном, ежели не поцеловал бы ее. Поцелуй был встречен безо всяких возражений.

    «Ого, — подумал я, — так вот в чем заключается ее игра! Хорошо, что нас тут никто не потревожит».

    И правда, беседка находилась внутри лабиринта, многочисленные повороты которого надежно укрывали нас от любопытных взглядов.

    Теперь она села в траву под сень деревьев. Идеальное место для достижения цели, какую, не сомневаюсь, она преследовала. По ее примеру я присел рядом. Она подарила меня проникновенным взглядом, сжала мою ладонь и откинулась на спину. Веря, что наступила решительная минута, я приготовил свое оружие, но тут вдруг ее сморил сон. Сначала я подумал, что это легкая сонливость, вызванная зноем, и что мне будет легко растормошить ее, но когда она, после того, как я несколько раз повторил попытки разбудить ее, отказалась просыпаться, я, по простоте своей, поверил в подлинность ее сна, в чем поначалу сомневался, учитывая его внезапность и глубину.

    «Как водится, мне не повезло, — сказал я себе. — Я бы не возражал, если бы ты заснула после того, как я удовлетворил свои желания, но непростительно быть столь жестокой в тот момент, когда ты разожгла во мне крайнее вожделение».

    Я был безутешен. Душа печалилась при виде спящей мадам. Она была одета, как в день нашей первой встречи, то есть в платье с полупрозрачным верхом, и сквозь кисею просвечивали бесподобные груди, которые были так близко и в то же время так далеко. Полушария, увенчанные аппетитными земляничками, то вздымались, то упадали, а я тем временем с восхищением пожирал их глазами, упиваясь их белизной и соразмерностью.

    Желание мое достигло высшей точки, и я решился непременно разбудить ее, но, опасаясь, что она рассердится, отказался от своего намерения. Пусть она проснется сама собою, постепенно, так рассуждал я, но сам не мог удержаться от того, чтобы не положить ладонь на ее соблазнительную грудь.

    «Сон ее столь глубок, что она не проснется от моего прикосновения, — убеждал я себя, — а ежели и проснется, то всего лишь пожурит меня за дерзость, да это не так уж страшно».

    Не спуская глаз с ее лица, я протянул дрожащую руку к одной из заманчивых выпуклостей, готовый пойти на попятную при появлении первых признаков бодрствования, но она мирно спала, и тогда я откинул прозрачную материю и прикоснулся пальцами к шелковистой поверхности. Рука моя, точно ласточка над водою, то скользила по ее груди, то взмывала вверх.

    Я настолько расхрабрился, что запечатлел нежный поцелуй на одном из розовых бутонов. Мадам не шевельнулась. С другим бутоном я обошелся точно так же. Изменив положение своего тела, я стал еще смелее и заглянул к ней под юбку, дабы проникнуть в сад любви, но ничего не добился, поскольку она лежала, скрестив ноги. Если не удалось разглядеть, так, может, получится пощупать? Ладонь моя медленно поднималась по ее бедру, пока она достигла подножия крепости Венеры. Кончик пальца был у самого входа в грот. Я рассудил в том смысле, что уже зашел достаточно далеко, но, достигнув сих областей, опечалился и раздосадовался пуще прежнего. Как мне хотелось узреть воочию то, до чего только что дотрагивался! Я отдернул бесстыдную руку и сел, наслаждаясь зрелищем спящей красоты. Выражение лица мадам по-прежнему оставалось безмятежным. Казалось, сам Морфей дал ей своего снотворного зелья.

    Неужели меня обманули глаза? Неужели у нее дрогнули ресницы? Я порядочно испугался и посмотрел опять, на сей раз более внимательно. Нет, глаз, который, как мне показалось, приоткрылся на мгновение, был по-прежнему плотно сомкнут.

    Успокоившись, я призвал все свое мужество и начал осторожно поднимать ей юбку. Она чуть вздрогнула, и я, уверенный в том, что разбудил ее, возвратил юбку в первоначальное положение. Сердце мое бешено колотилось, как у человека, едва избежавшего непоправимой беды. Подавленный ужасом, я сел рядом с мадам и уставился на ее восхитительную грудь. С чувством облегчения я увидел, что сон ее продолжается. Она лишь переменила положение, и какую чудную позу она приняла!

    Ноги ее перестали быть скрещенными, а когда она, согнув в колене, приподняла одну из них, юбка ее упала на живот, открыв волосатый холмик и п…ду. От бесподобного вида у меня голова пошла кругом. Вообразите себе полную ножку в легкомысленном чулке, удерживаемом изящной подвязкой, крохотную ступню в модной туфельке и бедро, точно из алебастра. Карминную п…ду окружало кольцо эбеново-черных волос, и она источала такой пьянящий аромат, куда там твой ладан! Я вставил пальчик в щелку и слегка пощекотал. В ответ она шире развела бедра. Тогда я приложился к ней губами, стараясь погрузить язык как можно глубже. Слова бессильны, дабы описать мощь возникшей у меня эрекции.

    Теперь меня уже ничто не могло остановить. Страх, осторожность и почтение я оставил в стороне. Страсть моя, словно поток, все смывала на своем пути. Даже если бы она была любимой женой султана, я все равно имел бы ее в присутствии сотни вооруженных ятаганами евнухов. Вытянув свое тело вдоль ее и упираясь руками и коленями в землю, дабы не слишком отягощать ее и тем самым не пробудить, я мало-помалу загнал член в ее дырку. Я соприкасался с нею единственной частью тела, которую вдвигал и выдвигал с величайшей осторожностью. Медленные, зато ритмичные движения усиливали и продлевали неописуемое блаженство.

    По-прежнему пристально всматриваясь в ее лицо, я время от времени нежно целовал ее пухлые губки.

    Однако восторги, которые я испытывал, оказались столь велики, что я забыл про осторожность и всей тяжестью повалился на достойную даму, неистово обнимая и сжимая ее.

    Пик наслаждения заставил меня открыть глаза, которые оставались сомкнутыми с того мгновения, как я пошел на приступ, и теперь я видел, что мадам Динвиль испытывает сладостную муку, но, к сожалению, я уже был неспособен разделить с ней ее радость. Моя сонная подруга вцепилась в мои ягодицы, а свои — напрягала и подымала, затем она привлекла меня на свое трепещущее тело. Я целовал ее, вложив в поцелуи остаток страсти:

    — Друг мой, — простонала мадам изменившимся голосом, — ты уж постарайся еще немного. Не оставляй меня на полпути к блаженству.

    Я ощутил удвоенную энергию, уж очень она жалостно умоляла, и возобновил свою приятную работу. После пяти-шести толчков она почти что потеряла сознание. Непонятно, почему, но это сильно распалило меня, и я ускорил темп. За несколько секунд я достиг второго пика и впал в состояние, близкое к тому, в каком пребывала моя партнерша. Когда мы очухались, то выразили восхищение друг другом посредством объятий и горячих лобзаний.

    Поскольку страсть сошла на нет, я понимал, что пора покинуть поле боя, но смущался сделать это, ибо считал нежелательным, чтобы мадам увидела то печальное состояние, в каком теперь находился мой член. Я постарался скрыть это, но она смотрела во все глаза. Она схватила его, лишь только он показался, взяла в рот и начала сосать.

    — Ах, что ты делаешь, глупенький? — бормотала она. — Неужели тебе стыдно показать инструмент, которым ты так хорошо владеешь? Разве я скрываю от тебя что-нибудь? Смотри! Вот мои груди. Взгляни на них и ласкай, сколько пожелаешь. Бери в рот розовые сосочки, положи руку ко мне на п…ду. О, до чего замечательно! Ты и вообразить не можешь, какое наслаждение ты мне доставляешь, маленький негодник!

    Вдохновенный живостью ее ласк, я отвечал с не меньшим пылом. Закатывая глаза, она не переставала удивляться ловкости моего пальца, а я ощущал ее дыхание на своих устах.

    Орудие мое обрело первоначальную твердость благодаря действию ее губ и желало ее сильнее прежнего. Но раньше чем пойти на приступ, я развел в стороны ее бедра, дабы хорошенько рассмотреть вместилище наслаждений. Часто то, что мы совершаем в предвкушении удовольствия, бывает острее самого удовольствия. Есть ли на свете что-либо пикантнее обладания женщиной, которая охотно принимает любую позу, продиктованную вашим похотливым воображением? От экстаза у меня закружилась голова, когда я сунул нос в достославную п…ду. Я желал весь превратиться в член, дабы можно было целиком погрузиться в ее недра. Вот так одно желание порождает другие, более неуемные.

    Покажите малую часть груди своему любовнику, и он будет настаивать на том, чтобы увидеть всю. Обнажите маленькую белую и упругую грудку, и ему захочется прикоснуться к ней. Он словно безнадежный пьяница, у которого чем больше он пьет, тем сильнее жажда. Разрешите прикоснуться — он добьется поцелуя. Позволите обсуждать то, что ниже пояса, — он вообразит, будто вы приглашаете его вложить нечто промеж ваших ножек. Его изобретательный ум порождает самые изощренные фантазии, и он не удовлетворится, покамест не проделает это все с вашим телом.

    Читателю нетрудно догадаться, долго ли я довольствовался тем, что водил носом по соблазнительной щелке. Казалось, прошло всего мгновение, и вот я вновь яростно пустился вскачь. Она прилежно отвечала выпадом вверх на каждый мой мощный удар. Для более тесного единения я положил ладони на ланиты, что пониже ее спины, а она закинула ноги ко мне на поясницу. Уста наши являли собой два влагалища, которые мы как следует обрабатывали языками. Наконец наступил экстаз, поднявший нас до небес и чуть не уничтоживший нас.

    Говорят, что половая сила — это дар богов, и хотя они были ко мне более чем милостивы, я расточил свое божественное наследство и теперь должен был трястись над каждой каплей щедрого дара небес, дабы с честью выйти из игры.

    Ее желания, напротив, возрастали в той же пропорции, в какой я утрачивал силы. Лишь посредством наиболее разнузданных ласк ей удалось обратить мое неминуемое отступление в еще одну победу. На сей раз она уселась на меня, позволив полным грудкам колыхаться над мои лицом, и терлась об увядающую мужественность своей п…дою, которая, казалось, сама по себе обладала бессмертием.

    — Теперь я тебя е…у! — радостно воскликнула она, не прекращая своих прыжков.

    Я лежал без движения, позволяя ей проделывать надо мною все, что заблагорассудится. То было восхитительное ощущение. Впервые я получал удовольствие таким способом. Время от времени она останавливалась, чтобы покрыть мое лицо поцелуями, а когда вновь принималась усердно насаживать себя на кол — надо мною ритмично раскачивались благословенные полушария. Когда они оказывались близко от моего рта, я с жадностью целовал и посасывал розовые заостренности. Тело сотрясали волны сладострастия, возвещавшие приближение высшего момента. Соединив усилия, мы кончили в одно и то же мгновение, и любовный нектар смешался с испариной на наших животах.

    Утомленный и разбитый, ибо мне более двух часов приходилось ходить на приступ и сдерживать атаку, я почувствовал неодолимое желание поспать и подчинился ему. Мадам Динвиль собственноручно положила мою голову на свой великолепный живот. Ей тоже хотелось немного отдохнуть, но она была не намерена выпускать меня из своих рук.

    — Спи, любовь моя, — пролепетала она, утирая пот у меня со лба. — Поспи как следует. Знаю, как тебе необходимо выспаться.

    Я немедленно заснул, пробудился лишь когда солнце клонилось к горизонту. Первое, что я увидел, открыв глаза, была мадам Динвиль. Она радостно посмотрела на меня и отложила вязание, которым занимала себя во время моего сна, для того, чтобы погрузить язычок ко мне в рот.

    Достойная дама не пыталась скрыть свое желание вновь приступить к увеселениям, однако я проявлял к этому лишь небольшой интерес. Мое безразличие возмутило ее. Я не то чтобы не проявлял склонности, но если бы пришлось выбирать, то предпочел бы отдых трудам любви. Мадам же такой оборот не устраивал. Сжимая меня в объятиях, она снабжала меня новыми и новыми доказательствами своей страсти, однако они не распалили меня, хотя я и пытался, как умел, раздуть угасшее пламя.

    Разочарованная неудачей, мадам прибегла к еще одной уловке, дабы оживить потухший огонь. Распластавшись на спине, она задрала юбку до самого пупа и обнажила тем самым предмет стремлений большинства мужчин. Ей было хорошо ведомо, какой эффект вызывается подобным действием. Когда она соблазнительно покачала ягодицами, во мне что-то зашевелилось и я поместил ладонь на то, что бескорыстно предлагалось мне. Но это оказалось лишь подобием страсти. В то время, как я небрежно щекотал ей клитор, она неистово массировала мой член в исступленном ритме, продиктованном ее горячим нетерпением. Когда член мой наконец-то встал, глаза ее победно заблистали, ибо она гордилась успехом, коего достигла в оживлении моего пыла. Подвигнутый ее ласками, я одарил ее ощутимыми проявлениями благодарности, которые были с готовностью приняты. Обхватив меня за поясницу, она подпрыгивала подо мною столь неистово, что я спустил почти мгновенно, испытав при этом такие восторги, что оставалось лишь досадовать — отчего радость оказалась такой быстротечной?

    Пришло время покинуть беседку, ставшую сценой бесподобных удовольствий. Прежде чем вернуться в замок, мы совершили несколько кругов по лабиринту, дабы замести следы испытанных нами наслаждений. Прогуливаясь, мы мило болтали.

    — Как я была с тобой счастлива, милый Сатурнен, — сказала мадам Динвиль. — А ты не обманулся в своих ожиданиях?

    — Как же можно, я до сих пор смакую восторги, коими вы меня столь милостиво одарили, — галантно ответил я.

    — Благодарю, — сказала мадам Динвиль. — Однако с моей стороны было не слишком благоразумно уступить тебе. Ты не проболтаешься?

    Я возразил в том смысле, что она, верно, невысокого обо мне мнения, коли думает, что я способен предать огласке те радости, что мы испытали. Мадам Динвиль настолько понравился мой находчивый ответ, что она наградила меня затяжным поцелуем. Не сомневаюсь, что награда была бы более значительной, если бы мы не находились в таком месте, где нас было прекрасно видно. В качестве дополнительной благодарности она положила мою ладонь к себе на левую грудь, придав лицу многозначительное выражение.

    Мы умерили беседу, зато ускорили шаг. От меня не укрылось, что мадам Динвиль озабоченно стреляет по сторонам глазами, но я не мог понять, в чем причина подобного поведения.

    Да и кто мог подумать, что после столь бурного дня ей хочется еще? Мадам Динвиль вознамерилась увенчать дело последним сношением и теперь высматривала, не подвернется ли какой слуга. Читатель, вероятно, понял, что она приютила между ног самого дьявола, и он недалеко ушел от истины.

    Мадам Динвиль старалась оживить меня и губами, и языком, да все напрасно. Такова печальная правда. Как же она поступила, чтобы достичь своей цели? А вот послушайте.

    Будучи юношей, лишь начавшим постигать устройство этого мира, я тешил себя мыслью, что дебют у меня состоялся недурной. Не проводить после всего, что было, мадам Динвиль до ее спальни я счел проявлением неуважения. Поцеловав ее напоследок, я собрался уходить.

    — Как это понимать? — удивленно воскликнула она. — Неужели ты хочешь меня покинуть? И времени всего-то восемь часов! Оставайся, а с кюре я обо всем договорюсь.

    Возможность пропустить мессу показалась мне привлекательной, и я охотно согласился, чтобы она за меня ходатайствовала. Усадив меня на кровать, она заперла дверь и села рядышком, требовательно глядя мне прямо в глаза и не произнося ни слова. Молчание мадам обескуражило меня.

    — Ты больше не хочешь? — спросила она наконец.

    Зная, что я вконец выдохся, я так смутился, что не мог вымолвить ни слова. Признать собственную несостоятельность было немыслимо, и я опустил глаза, чтобы скрыть свой стыд.

    — Ни одна душа на свете не сможет за нами подглядеть, — продолжала мадам Динвиль. — Давай снимем нашу одежду и ляжем в постель. Разоблачайся, милый, и скоро твой несговорчивый дружок вскочит опять, уж предоставь это мне.

    Взяв на руки, она перенесла меня на кушетку и стала раздевать с лихорадочной нетерпеливостью, пока я не оказался в желательном состоянии, то есть голый, как в день появления на свет. Скорее из вежливости, нежели из удовольствия, я позволял ей делать все, что ей будет угодно.

    Повернув меня на спину, она начала сосать мой бедный член, погружая его в рот по самые яйца. Мне было хорошо видно, что она пришла в экстаз, ибо член был весь покрыт слюной, похожей на пену. Ей удалось несколько оживить его, но так незначительно, что в том не было для нее никакой пользы. Убедившись в тщетности подобного обхождения, она направилась к туалетному столику и вернулась с маленьким флаконом, содержавшим какую-то беловатую жидкость. Смочив ею свои пальцы, она начала яростно втирать ее в яйца и член.

    — Ну вот, — удовлетворенно произнесла она, закончив свое дело, — теперь-то ты ни за что не отвертишься.

    Я с нетерпением стал ожидать исполнения ее предсказаний. Легкое пощипывание в яичках подогревало надежду на успех. Она поспешила раздеться, прежде чем наступил эффект. Не позднее чем она осталась обнаженной, кровь во мне так и вскипела. Мой пенис развернулся во весь рост, словно внутри него освободилась пружина. Как безумец, я схватил мадам Динвиль и завалил ее на кровать. Я упивался ею, едва позволяя ей дышать. Я был слеп и глух. Изо рта у меня вырывались хрипы разъяренного животного. Все мысли были посвящены одному: ее п…де.

    — Погоди, любовь моя, — вскричала она, стараясь от меня оторваться, — не торопись так уж! Продлим наши удовольствия, изопьем до дна наши радости! Положи голову на мои ноги, а я положу на твои. Сунь язычок ко мне в п…ду. Вот так. О, я на седьмом небе!

    Тело мое, вытянутое вдоль ее тела, плавало в море неги. Я погружал язык во влажный грот так глубоко, как только мог, и если бы это было мыслимо, то погрузился бы туда с головой. Энергичное посасывание клитора вызвало обильное выделение нектара в тысячу раз восхитительнее того, что предлагала Геба богам Олимпа. Читатель может спросить, а что пили богини? Разумеется, то, что вытекало из лейки Ганимеда.

    Мадам Динвиль обеими руками обхватила мой зад, а я сжимал ее упругие ягодицы. Ее губы и язык гуляли по моему члену с лихорадочным неистовством. Так же и я поступал с ее нижними частями. О том, что восторги ее невероятно возросли, мне говорили участившиеся судороги и поминутное сведение и разведение бедер. То умеряя, то наращивая усилия, мы постепенно приближались к пику наслаждения, а перед самой вершиной словно одеревенели, призвав все свои способности, дабы в полной мере вкусить неземного блаженства.

    Облегчились мы одновременно. Из ее п…ды вылилась восхитительно теплая жидкость, которую я жадно ловил ртом. Ее рот также наполнился моим нектаром. Его оказалось так много, что ей потребовалось несколько глотков, чтобы проглотить его, и она не выпускала изо рта мой член до тех пор, пока не убедилась, что не осталось ни одной капли. Экстаз прошел, и я испытал отчаяние оттого, что его нельзя тут же повторить. Но таково уж плотское наслаждение.

    Вновь оказавшись в том жалком состоянии, из которого меня вывело снадобье мадам Динвиль, я возгорелся желанием еще раз прибегнуть к его чудодейственной силе.

    — Нет, дорогой Сатурнен, — ответила мадам. — Я слишком тебя люблю, чтобы позволить тебе погибнуть. Радуйся тому, что есть.

    Не испытывая особого желания встретиться с Творцом даже ради еще одного круга удовольствий, я последовал примеру мадам Динвиль и быстро оделся.

    Понимая, что она не осталась недовольной тем, как я исполнил свою роль, я испросил у нее разрешения продолжить когда-нибудь наши игры.

    — Когда ты хочешь прийти в следующий раз? — спросила она, целуя меня в щеку.

    — При первой возможности, но как бы скоро это ни произошло, все равно разлука мне покажется вечностью, — с жаром заявил я. — Что если завтра?

    — Нет, — с улыбкой возразила она. — Я хочу, чтобы ты восстановил свои силы. Увидимся через три дня.

    С этими словами она протянула мне несколько пилюль, которые как она заверила, обладают тем же эффектом, что и бальзам.

    — Будь с ними осторожен, — предупредила мадам Динвиль, — И еще: думаю, излишне напоминать о том, что о случившемся — никому ни слова.

    Я дал святую клятву, мы обнялись на прощание, и я удалился, оставив ее в уверенности, что именно ей выпала радость сорвать цветок моей девственности.

    Когда я бесшумно прошел по слабо освещенному коридору и уже достиг передней, меня кто-то остановил. Оказалось, Сюзон. Я онемел от изумления. Само ее присутствие явилось укором в моей неверности. «Что, если бы она стала свидетельницей того, что имело место между мною и мадам?» — подумал я с глубоким чувством вины. Сюзон держала мою ладонь в своих и не говорила ни слова. Смятение не позволяло мне взглянуть ей прямо в глаза, и все же, не в силах более выносить молчание, я поднял голову и спросил, в чем причина ее немоты. Она ничего не ответила, лишь только смахнула слезы. Это меня словно ножом в сердце садануло. Более того, разожгло огонь, который недавно погасила своими ласками мадам Динвиль. С любовью глядя на Сюзон, я спрашивал себя, что я нашел в женщине, которая была много старше меня?

    — Сюзон, — сказал я, и в голосе моем явственно слышалось страдание, — не я ли стал причиной твоих слез?

    — Да, ты, — всхлипнула она, — бессердечный мальчишка. Ты разбил мне сердце, и теперь я умираю от горя.

    — Я? Как ты можешь обвинять меня в этом? Что я сделал? Тебе хорошо известно, что моя любовь к тебе глубже, чем океан.

    — Так ты меня любишь, вот это новость! — горько усмехнулась она. — Уж лучше бы ты не лгал. Не в том же ли ты клялся мадам Динвиль? Ежели, как ты говоришь, ты меня любишь, почему же тогда был с ней? Ты даже не пытался разыскать меня после того, как я ушла из столовой. Неужто она более желанна, чем я? Чем ты с ней занимался все это время? Уж во всяком случае не думал о бедной Сюзон, которая любит тебя больше жизни. Да, Сатурнен, я обожаю тебя. Ты вызвал во мне чувства столь глубокие, что я умру, ежели ты не ответишь мне взаимностью. Однако ничего не говори, я сама вижу. Тебя не мучила совесть, пока ты развлекался с моей соперницей. Я буду ненавидеть ее до конца моих дней, ибо знаю, что она влюблена в тебя и что ты отвечаешь ей любовью на любовь. Теперь ты ни о чем не можешь помышлять, кроме как об удовольствии, что она держит для тебя наготове, а о горе бедной Сюзон ты и думать забыл. Я этого не переживу.

    Я должен был признать справедливость ее упреков, ибо и впрямь употреблял применительно к мадам Динвиль те же нежные выражения, какие раньше адресовал Сюзон.

    — Ах, Сюзон, — виновато проговорил я, — твои резкие слова убивают меня. Прошу тебя, остановись. Не губи того, кто боготворит тебя. Твои слезы повергают меня в отчаяние. Ты и представить себе не можешь, как я люблю тебя.

    — Ах, — вздохнула она, — ты возвратил меня к жизни. Отныне я запрещаю тебе думать о ком-либо, кроме меня. Со вчерашнего дня ты постоянно в моих мыслях. Твое лицо преследует меня всюду, куда бы я ни пошла. А теперь слушай, Сатурнен. Если я и согласилась простить тебя за все дурное, что ты мне причинил, то делаю это при одном условии: обещай мне больше никогда не видеться с мадам Динвиль. Готова ли твоя любовь ко мне на такую жертву?

    — О, да! — радостно воскликнул я. — Ради тебя мне ничего не стоит расстаться с ней. А все ее прелести не стоят одного твоего поцелуя.

    Проговорив слова примирения, я подарил ей пламенный поцелуй, который она благосклонно приняла.

    — Сатурнен, а теперь скажи мне кое-что, да смотри, не обманывай, — вкрадчиво сказала Сюзон и при этом нежно пожала мне руку. — Уверена, что моя крестная захочет увидеться с тобой еще не раз. Когда она велела прийти?

    — Через три дня, — признался я.

    — И ты, конечно же, пойдешь? — печально спросила Сюзон.

    — Скажи мне, как поступить? — безнадежно вымолвил я. — Если я к ней приду, она станет укорять меня в безразличии, а если не приду, то не увижусь с милой Сюзон.

    — Я хочу, чтобы ты вернулся в замок, — твердо проговорила Сюзон и решительно тряхнула своей очаровательной головкой, — но она не должна тебя видеть. Я же притворюсь больной и на весь день останусь в постели. Таким образом мы проведем время наедине. Однако ты не знаешь, где моя спальня. Иди за мной, я покажу.

    Я следовал за Сюзон и, пока шел за ней, меня не покидало предчувствие чего-то непоправимого.

    — Вот комната, которую мне здесь предоставили, — сообщила Сюзон. — Надеюсь, ты в ней не почувствуешь себя несчастным?

    — Ах, Сюзон, — вздохнул я, — какие радости ты мне сулишь. Мы будем вместе, ты да я, и оба мы предадимся восторгам любви. Мы испытаем такое блаженство, о котором ты и не мечтала.

    Она ничего не ответила, словно погрузившись в глубокую задумчивость. Полагая, что я сказал что-то не то, я заставил ее объясниться.

    — Я тебя прекрасно поняла! — взволнованно воскликнула она. — Да, мы удовлетворим все наши любовные капризы, да, видно, ты не очень этого хочешь, ежели готов ждать три дня.

    Ее упрек возымел нужное действие.

    Невозможность доказать ей, что она ошибается, повергала меня в отчаяние. Я мучился всем своим существом. Как глупо было растратить все силы на мадам Динвиль! Как я теперь сожалел о тех наслаждениях, коими одарил ее. Безутешный и подавленный, внутренне я проклинал ее.

    «Милосердный Боже! — поднимался неслышный крик из самых глубин моей души. — Вот я наедине с Сюзон — то, о чем всегда мечтал. Я отдал бы всего себя, до последней капли крови, лишь бы сделать ее счастливой. Вот и она, ждет меня и стремится ко мне, а я беспомощен. Испит до самого донышка. Что же предпринять для того, чтобы извлечь выгоду из этого редкостного случая?»

    Вдруг я вспомнил о пилюлях мадам Динвиль. Не сомневаясь, что они произведут тот же самый эффект, что и лосьон, я проглотил несколько пилюль. В предвкушении того, что скоро мне удастся удовлетворить настойчивое желание Сюзон, я пылко обнял ее, и это обмануло нас обоих. Сюзон приняла это за знак страсти, а я поверил, что ко мне вернулась прежняя мужественность.

    В ожидании близившегося блаженства Сюзон лежала навзничь на кровати. Моля Бога о том, чтобы мне не пришлось ее разочаровать, я взобрался на нее и вручил ей прямо в руки по-прежнему вялый член. Я был уверен, что ее изящная ладошка усугубит и ускорит действие пилюль и орган быстро придет в желательное состояние. Сюзон и сдавливала его, и массировала, и сосала. Все напрасно. Сам я напрягался в тысячу раз более рьяно, нежели когда имел дело с мадам Динвиль, но ничего не помогало. Он был мертв.

    «Настал момент, когда драгоценная Сюзон, предмет всех моих желаний, у меня в руках, а я все равно что труп, — поносил я себя. — Вчера я боготворил ее груди, эти бесподобные полушария, а сегодня они оставляют меня холодным. Неужели они успели измениться с того времени? Конечно, нет. Они такие же гладкие и упругие. Кожа ее восхитительна на ощупь. Обнаженные ляжки должны бы привести меня в неистовство, а я ввожу в ее удивительную маленькую п…ду палец, но это все, что я могу туда ввести».

    В то время, как Сюзон вздыхала да сокрушалась о моей апатичности, я проклинал подарок мадам Динвиль. Теперь я был уверен, что она предугадала развитие событий и нарочно вручила мне эти пилюли, дабы лишить меня сил и способностей вплоть до следующего нашего свидания.

    Я уж было собрался рассказать обо всем Сюзон, как вдруг невидимая рука бесшумно откинула полог кровати, и я схлопотал смачный шлепок по заднему месту. Лишившись от страха разума, я оставил бедную Сюзон вместе с привидением, а сам ради спасения жизни позорно бежал.

    Но и возвратясь домой, я не мог унять дрожь. Юркнув в постель, я с головой накрылся одеялом.

    Страх вкупе с утомлением вскоре заставили меня забыться сном. Наутро я пробудился в таком расслаблении, что не сумел сразу выбраться из постели. Изумившись усталости, которую я мог приписать только гимнастическим упражнениям вчерашнего дня, я впервые осознал, насколько важно соблюдать рацион в амурных делах и как дорого платят те, кто внимает похотливым сиренам, которые выпивают ваш костный мозг и выжимают из вас все до последней капли. Впрочем, эти запоздалые рассуждения довольно неумны, ибо раскаяние не может служить утешением.

    Однако, юность жизнерадостна и весела. Мало-помалу ко мне возвратились силы, что позволило мне отбросить мрачные размышления и вернуться к событиям прошедшей ночи. Я очень тревожился за судьбу Сюзон, оставшейся наедине с фантомом. С ужасом я представлял себе то страшное, что могло с нею приключиться.

    «Ее, верно, уже нет в живых, — говорил я себе с прискорбием, — ведь она такая робкая и застенчивая, что едва ли выдержала этот ужас. Теперь я не увижу ее, кроме как в гробу».

    Сраженный мрачными мыслями, я заливался слезами. В эту минуту в комнату вошла Туанетта.

    Увидев ее, я зарыдал сильнее, ибо был уверен, что она явилась подтвердить мои худшие опасения. Ее молчание, однако, вселило в меня надежду, что подозрения мои беспочвенны. Вероятно, Сюзон успела бежать, так же, как и я. Скорбь, которую я испытывал при мысли о кончине Сюзон, уступила место любопытству. Мне было интересно знать, как разыгрывались события после моего позорного бегства. Но Туанетта пришла только затем, чтобы выяснить, почему я не появился на завтраке.

    Два дня покою, которые прописала мне мадам Динвиль, истекли. Наступил третий день. И хотя природная твердость восстановилась, я чувствовал лишь небольшую склонность к увеселениям в замке. Воспоминание о случившемся парализовало мои желания прежде, чем они возникали. Дабы подавить в себе оставшиеся сексуальные стремления, я принял все до одной пилюли, которые дала мне мадам Динвиль. Благодаря им я проспал несколько часов кряду, а, пробудившись, обнаружил у себя такую эрекцию, подобную которой никогда за собой не замечал. Напряженное орудие подрагивало и жаждало удовлетворения.

    Я чрезвычайно смутился и растерялся. Любезный читатель, верно, улыбнется. Он напомнит мне, что ладонь да пять пальцев — это все, что необходимо для облегчения страданий. Совершенно верно! Можно пойти дальше и сказать: «Дом-Бугр, у тебя на руке пять пальцев — надежное средство от невоздержанности плоти. Так почему же ты их не используешь? Как ты думаешь, что делают священники, когда поблизости не оказывается услужливых монашек или прихожанок? Ведь не всегда в твоем распоряжении бордель или набожная дурочка. Разумеется, они до посинения мастурбируют. Простаки полагают, что их бледность объясняется аскетическим образом жизни, но теперь тебе известно, отчего она происходит. Так почему же не обратиться к средству, которое они с успехом применяют?»

    Для меня все это не было секретом, но за последние три дня я настолько лишился присутствия духа, что теперь мне не хотелось облегчаться в одиночку. Тем не менее, я не сумел справиться с собою. Рука моя медленно потянулась к подрагивавшему органу. Потирая и поглаживая его, я не останавливался до тех пор, пока не исчезли все мои страдания. Меня разобрало любопытство, насколько долго смогу я длить сладостную агонию. Играя с собой таким образом, я вызывал в воображении некую юную застенчивую гризетку, еще не познавшую восторги любви и не помышляющую, какое желание она пробуждает в мужчинах. Она краснела всякий раз, как я целовал ее в уста, и не пыталась сопротивляться, когда я начал распускать ее корсаж, дабы насладиться видом то вздымающейся, то опускающейся восхитительной груди. Затем рука моя опустилась к горячей маленькой п…де, и это поначалу встретило решительный отпор.

    Удовольствие искристо, игристо и эфемерно. Ежели и сравнивать его с чем-либо, то лишь с пламенем, которое вдруг вырывается из недр земли, ослепляет своим великолепием и пропадает прежде, чем ты угадаешь его причину. Таково и удовольствие. Оно появляется на мгновение и затем исчезает.

    Единственный способ овладеть им — это одурачить его, поймать в ловушку, принудить остаться с тобою силой, шутя отпустить, возвратить, позволить ускользнуть и еще раз поймать. Только так можно насладиться им в полной мере.

    Я был так поглощен развлечением, что не заметил, как опустилась ночь. За это время я эякулировал не однажды и теперь был готов уснуть, как вдруг увидел, что мимо моей кровати крадучись пробирается некто в ночной рубашке.

    Я сразу подумал, что это молодой богослов, о котором я упоминал, описывая Николь.

    «Если это он, то скорее всего он направляется к Николь, — сказал я себе. — Надо проследить за ним».

    Я выскочил из кровати, облачился в походную форму, то бишь в ночную сорочку, и на ощупь пробрался в коридор, который, по моему разумению, вел к комнате Николь. Дверь оказалась приоткрытой, и я без колебаний вошел туда. Соблюдая крайнюю предосторожность, я приблизился к кровати, где, по моим расчетам, любовники должны были заниматься амурными играми.

    Я чутко прислушивался, ожидая услышать привычные вздохи, стоны и придыхания. Из постели доносилось чье-то тяжелое дыхание, но там, очевидно, был один человек. «Наверно, богослов сбился с пути», — с надеждой подумал я.

    Поводя ладонью по лежавшему в кровати телу, я сразу же обнаружил, что оно принадлежит женщине. Тогда я поцеловал ее в уста.

    «Ах, — пробормотала она едва слышно, — я так долго ждала тебя, что уснула. Но раз уж пришел, не медли, влезай на меня скорее».

    Не нуждаясь в дальнейших приглашениях, я оседлал мою Венеру. Заметно было, что она не слишком пылко обнимает меня. Видимо, моя нерасторопность вызвала ее неудовольствие, однако я поздравил себя со счастливым случаем, что мне предоставила судьба. Теперь я мог отомстить этой презрительной высокомерной девице, которая столь часто отвергала мои предложения. Она приняла меня за кого-то другого, и это весьма позабавило меня.

    Лобзая ее глаза и губы, я отдавался восторгам, в которых мне было отказано на, как мне казалось, целую вечность. Я нежно массировал податливые груди, а Николь обладала самыми очаровательными грудками, какие только можно себе вообразить, восхитительными в своей упругости и прелести. Сама Венера позавидовала бы таким полушариям. Я был на верху блаженства. Дабы вознаградить ее за радости, что она мне дарила, я выпустил в нее струю, подобную которой, держу пари, она никогда прежде не принимала. Из ее охов да ахов я заключил, что она и не мечтала о такой воистину королевской щедрости.

    Едва я увенчал труды первым разрядом, как почувствовал позыв ко второму действию. Клянусь, что похвалы, которые она мне расточала, были заслуженными. Однако по ее настроению я понял, что она не прочь разыграть третий акт, дабы вписать эту ночь в анналы. И хотя я был в неплохой форме и мог дать ей желательное удовлетворение, страх быть застигнутым врасплох богословом несколько умерил мой энтузиазм. Я стал в тупик, не зная, какой предлог выбрать для того, чтобы объяснить мое промедление, но желания ее становились все более требовательными, и тогда я почувствовал, что мне сам черт не брат, и пустился во все тяжкие.

    Однако два разряда все же истощили эротический задор. Видения исчезли, и разум вернулся в обычное состояние. Покровы оказались сброшены, и вещи обрели свою истинную ценность. Излишне доказывать, что красивые женщины дают сто очков вперед обиженным природой дурнушкам. Последним я хочу кое-что посоветовать. Отдаваясь мужчинам, открывайте свои прелести постепенно и расчетливо. Не выставляйте их напоказ сразу. Если вы не оставите ничего, к чему можно было бы стремиться, мужчина потеряет всякий интерес. Страсть гаснет при чересчур полном удовлетворении, Всегда должно оставаться что-то, к чему стремиться и чего желать. И ежели вы будете всегда оставлять нечто на потом, вот тогда вы будете конкурировать с красавицами на равных.

    Не передать словами, до чего приятно было проводить рукою по прелестям моей неуловимой наяды! Однако я с изумлением обнаружил, что они перестали быть похожими на те, что я ласкал всего лишь несколько мгновений тому назад. Ляжки, которые были упругими и бархатистыми, стали высохшими и сморщенными. Восхитительно тесная п…да превратилась в зияющую расселину, а очаровательные груди, подобранные и твердые, обвисли и одрябли. Ужасная метаморфоза поразила меня, но я еще утешался, что это всего лишь игра моего воображения. Несмотря на неприятную перемену, я был готов к третьей атаке. И только я пошел на приступ, как меня и мою партнершу напугал шум, донесшийся из соседней комнаты, которую, как я полагал, занимала древняя Франсуаза.

    — Негодяй! — раздался чей-то крик.

    При этих словах моя подружка резко оттолкнула меня и воскликнула:

    — Боже мой! Что стряслось с нашей доченькой? Иди и посмотри, в чем дело! Она кричит так, словно ее убивают.

    «Так значит у Николь есть дочь, — подумал я про себя. — Странно».

    Я был так ошеломлен, что не мог шевельнуться. Возня за стеной усиливалась, и тогда моя напарница по постели, устав ждать, когда я подчинюсь ее требованию, поднялась с кровати и зажгла свечу.

    Теперь я увидел, кто это. То была не Николь, а старая карга Франсуаза. Никогда не забыть мне той страшной минуты. До сего дня цепенею от ужаса, лишь возникнет перед глазами эта образина. Негодуя на самого себя, я понял, что ошибся комнатой. Это кюре она поджидала, когда я вошел туда.

    «Господи, что же мне делать? — спрашивал я себя в страхе. — Как выбраться без потерь из этого переполоха? Если Франсуаза обнаружит, кто ублажал ее этой ночкой, она непременно расскажет обо всем кюре, и тогда мне не избежать плетки!»

    Внутренне я умолял ее поторопиться разнять дерущихся за стенкой, да чтобы она не забыла при этом оставить дверь открытой. Разумеется, стерва заперла ее. Я изо всех сил дергал за ручку, но все напрасно. Придя в отчаяние от рискованности моего положения, я старался устоять на ногах, но не сумел и опустился на пол. Тогда я был слишком молод и неопытен, чтобы понимать, что радость и несчастье идут бок о бок и что в самом отчаянном положении нельзя терять надежду на лучшее. Часто, когда ты почти уничтожен жестокими ударами судьбы, на помощь приходит нежданный случай.

    Колесо фортуны повернулось в ту минуту, когда я, весь дрожа, прятался под кроватью. Шум в соседней комнате усилился: туда вошла Франсуаза, у которой выпал из рук подсвечник, ибо первым, кого она увидела, был кюре, а ведь она не сомневалась, что он остался у нее в комнате. Я будто своими глазами видел эту картину.

    Кюре, конечно, был в исподнем и с ночным колпаком на голове. Глаза его метали искры, а на губах выступила пена, когда он злобно тузил моливших о пощаде любовников. Николь пыталась защититься, спрятавшись под одеялом. Богослов же не настолько лишился мужества, чтобы время от времени не высовываться из-под простыни, поражая ударом кулака низкорослого кюре, который не переставая изрыгать проклятия. Не забудьте и о сварливой старухе в ночной рубашке. Она рухнула в кресло и уже не могла подняться. Глаза ее выражали крайнюю степень изумления.

    Судя по звукам, богослов, боясь быть узнанным, решил бежать под покровом темноты, ибо свеча погасла в тот момент, как Франсуаза выронила подсвечник. Кюре погнался за ним.

    Тут я услышал, что дверь в комнату, в которой был заточен ваш покорный слуга, открыли и быстро заперли вновь, и кто-то прыгнул в кровать. Я задрожал как осиновый лист, подумав, что это, должно быть, Франсуаза и что следом вскоре придет кюре. Однако все оставалось спокойным. В кровати надо мною вздыхала неизвестная мне персона.

    Я не мог понять, кто же там всхлипывает. Неужели это плачет Франсуаза? Почему она вернулась одна? Придет ли кюре? Нет муки более жестокой, нежели неизвестность. Не однажды меня одолевало искушение покинуть укрытие, но боязнь обнаружения удерживала меня под кроватью. К тому же, была еще более веская причина остаться в комнате Франсуазы: я имею в виду чудовищную эрекцию.

    «Так ты собираешься вернуться к себе в каморку? — нашептывал мне на ухо дьявол. — В таком случае ты и бессердечен, и глуп. Как можно оставить Франсуазу в печали, имея средство утешить ее? Ведь тебе это ничего не стоит. А она, разве не осыпала она тебя ласками? И ты не хочешь осушить ее слезы? Согласен, она стара и безобразна, однако у нее есть п…да, не так ли?»

    — Клянусь Богом, он прав! — пробормотал я. — П…да остается п…дою, сколько бы лет ни было ее хозяйке.

    Мефистофель продолжал свои увещевания:

    «Буря осталась позади, теперь тебе нечего бояться. Ложись к ней в кровать».

    Я слепо подчинился приказанию, и хоть я взбирался на кровать со всею предосторожностью, Франсуаза испуганно вскрикнула. Ощупывая ложе, я нашел ее свернувшейся калачиком в дальнем углу. Отступать теперь было поздно, поэтому я засунул руку между ее ляжек.

    К моему изумлению, они возвратились к своему прежнему чудесному состоянию. Вновь они стали гладкими и шелковистыми, восхитительными на ощупь. Я достиг вершины эротического возбуждения. Руки мои блуждали по замечательно упругим грудкам, животу, поджарому и ровному, как у молоденькой девушки, затем опустились ниже, к п…де, и что то была за п…да! Как я и ожидал, мои обстоятельные ласки не вызвали никакого протеста. Чары ее столь прельщали меня, что я не забыл расцеловать ни одно из ее достоинств.

    Моя пылкость пробудила в ней ответные чувства. Всхлипывания уступили место коротким пронзительным крикам удовольствия.

    — Как ты догадался, что я здесь? — спросила она, называя меня именем богослова.

    Выходит, она опять приняла меня за другого. Но я уже не мог остановиться, настолько велико было возбуждение. Она с готовностью развела ноги в разные стороны, дабы облегчить мне вход. Судя по тому, как она воспринимала мои толчки, ее экстаз также приближался к высшей точке. Наши вздохи и стоны смешались в сладостной гармонии.

    Когда улеглись предварительные восторги, я вспомнил о том, как она обращалась ко мне. Неужели Франсуаза способна делить богослова с Николь? Я провел рукой по телу, лежавшему рядом со мной, ожидая, что найду морщины и тлен, но нет — тело было по-прежнему упругим и гибким. «Что все это значит? — спрашивал я себя, немало озадаченный. — Моя партнерша — это Франсуаза или нет?»

    Взошла луна, свет ее лился в окно, и тогда я увидел, кто лежит рядом со мною. Боже правый! Николь! Видимо, она тоже улизнула из соседней комнаты и прибежала сюда, полагаясь на милосердие Франсуазы. Притом она нисколько не сомневалась, что ее любовник поступил точно так же. На мой взгляд, только так можно было объяснить логически ее заблуждение.

    От подобных мыслей во мне вскипела страсть, какую я всегда испытывал к Николь, да только жаль было сил, которые я растратил на Франсуазу.

    — Дорогая Николь, — прошептал я, стараясь подражать голосу богослова, ибо мне было желательно продолжать обман, — какой добрый знак, что мы оказались здесь вместе. Забудем о досадном недоразумении, и да будет нам в том порукой наша любовь!

    — Ах, как мне сладостно с тобою, — отвечала она, дрожа от удовольствия. — Утешим же друг друга, а утешить нас может только одно. По мне хоть трава не расти, покуда у меня в руках эта штука, — продолжала она, сжимая мой член, — с ней и смерть не страшна. К тому же, я заперла дверь. Нас никто не потревожит.

    Успокоенный этой предосторожностью, которую ей подсказала любовь, я начал ласкать ее прелести с удвоенной энергией. Она не выпускала из рук мой член, наслаждаясь его величиной и твердостью.

    Мне хотелось побыстрей ввести его, однако она не спешила уступить.

    — Погоди, мой милый, — сказала она, когда я все же попытался это сделать самостоятельно. — Подождем, пока он не станет еще больше и тверже. Никогда прежде я ее видела его в подобном состоянии. Неужто он подрос за эту ночь?

    Из этого наивного вопроса я вывел, что богослов не был наделен от природы так щедро, как ваш покорный слуга.

    — Уверена, что сегодня у нас будет всем ночам ночь, — задыхаясь, проговорила она и позволила мне ввести нетерпеливый член. — А теперь заталкивай его, заталкивай как можно глубже!

    Излишне пояснять, что я не нуждался в подобных увещеваниях. Я бил во всю мочь. Совершая страстные толчки, в то же время я не забывал покрывать жаркими поцелуями ее чувственные губы и пышную грудь. Несколько раз я ощущал себя столь близко к вершине блаженства, что принужден был остановиться, дабы продлить наслаждение.

    — Продолжай, — умоляла она меня тогда, ерзая ягодицами столь похотливо, что это мгновенно выводило меня из усладительного оцепенения.

    Толчки мои становились все размашистее, а она ходила кверху лоном все выше да лишь покрикивала от удовольствия. Задыхаясь, она пробормотала:

    — Мне кажется, что ты достаешь до самого сердца!

    Ее страстное соучастие вызвало во мне безумный восторг. Мнилось, будто пламя обжигает все потаенные уголки моего тела.

    — Давай же, настала минута излить божественный эликсир. Для меня ты словно ангел, спустившийся с небес. Молю тебя, сделай так, чтобы блаженство это не кончалось вовеки! Возможно ли не умереть от подобных восторгов?

    Я наслаждался ею не менее, чем она мною. Насколько же велика разница между старой каргой и молоденькой девушкой! В юности предаешься любви ради нее самой, а в зрелом возрасте делаешь это по привычке. Престарелые, оставьте же любовь молодым! Для вас она — поденщина, а для нас — наслаждение.

    И хотя не было ни малейшей опасности того, что лук мой перестанет быть напряженным, Николь предприняла все меры, дабы не случилось столь печальной перемены. Ее неистовые усилия увенчались бесподобным успехом. В эту минуту она не променяла бы меня даже на королевскую корону, и я не отказался бы от нее даже ради всех сокровищ мира!

    Излияния наши были обильны и целительны для тела. Мы одновременно испытали небывалый восторг. Однако недолго мы ждали, прежде чем вновь припустить вдогонку за покинувшим нас блаженством. Ибо поспешность является одной из главнейших черт любви. Опьяненный экстазом, ты не можешь постичь, что на сем пути тебя ждут утраты. И нас предало слепое желание.

    Наша кровать стояла у самой стены, что отделяла нашу комнату от соседней. Мы даже не подозревали, что за стенкой спит Франсуаза. Звуки, которые мы издавали во время любовной игры, разбудили ее, и она без труда догадалась о происхождении этих звуков.

    В мгновение ока она оказалась у нашей двери. Обнаружив ее запертой, она позвала;

    — Николь!

    Мы оцепенели от ужасного голоса. Не дождавшись от нас ответа, она начала визжать, но, поняв, что это не помогает, замолчала. Мы знали, что она не отходит от двери, но желание пересилило страх и мы возобновили увеселения. Услыхав, как скрипит кровать, Франсуаза вновь принялась вопить.

    — Николь! — кричала она. — Ну разве ты после этого не шлюха? Может, остановишься?

    Николь забеспокоилась, но я утешил ее: мол, семь бед — один ответ, тем паче что нас уже обнаружили. Николь молчаливо согласилась и начала подмахивать еще пуще. Они похлопывала меня по заду, жалила язычком мои уста, а потом забралась на меня и принялась е…ться с отвагой бравого солдата, равнодушного к разрывающимся вокруг него снарядам. Когда мы приблизились к вершине, отчаянные и полные зависти крики старой ведьмы только подогревали наш азарт. По окончании соития мы, задыхаясь, признались друг другу, что в жизни не испытывали ничего более захватывающего.

    Пять раз за весьма короткое время — не так уж плохо для выздоравливающего. И хотя еще оставался порох в пороховницах, я рассудил, что благоразумие лучше доблести. Старая стерва могла не на шутку рассердиться и прибегнуть к суровым мерам, например, поднять всех на ноги посредством колокольного трезвона. Хороши бы мы тогда были: пришлось бы покинуть комнату на виду у всех в чем мать родила, что едва ли приличествует юноше и девушке.

    Самым мудрым решением было бежать, не дожидаясь переполоха. Так я и поступил, воспользовавшись окном, но прежде решил, что дураком буду, ежели оставлю Николь в неведении, что героем столь порадовавшей ее ночки был отнюдь не богослов. Признаю, во мне говорило тщеславие, но разве читатель поступил бы иначе, окажись он на моем месте?

    — Дражайшая Николь, — проворковал я ей на ушко, — надеюсь, ты осталась мною довольна?

    Она со всем пылом заверила меня, что так оно и есть.

    — Готов поспорить, что прежде у тебя и в мыслях не было, что маленький смешной паренек, на которого ты вечно смотрела сверху вниз, способен на такие подвиги, — продолжал я. — Как ты в нем ошибалась! Видит Бог, он не заслужил подобного обхождения. Теперь тебе ведомо, что он мал да удал. Прощай, дражайшая Николь. Имя мое — Сатурнен, и я всегда к твоим услугам.

    Поцеловав ее напоследок, я оставил ее в полной растерянности pi с отпавшей челюстью.

    И, повторяю, читатель на моем месте поступил бы точно так же.

    Все еще не придя в себя от приключения, что выпало на мою долю, я с нетерпением ждал наступления утра, дабы узнать, чем все это закончится. Мне удалось посрамить богослова, и от радостного возбуждения я не мог сомкнуть глаз.

    Разумеется, меня никто не заподозрит, а на молчание Николь можно было положиться. Я про себя посмеивался в предвкушении того жалкого вида, в каком обнаружу завтра домочадцев. Кюре, ясное дело, напустит на себя важность и не станет скрывать дурного расположения духа, но я не окажусь в числе тех, кто почувствует на себе его тяжелую руку.

    Франсуаза, как пить дать, учинит тщательную проверку всем воспитанникам, ни одного не пропустит. Глаза у нее при этом побагровеют от злости. И, конечно же, она выберет среди старших учеников подходящую жертву для своей мести — не за те удовольствия, что получила сама, а за те, что достались Николь. На меня, по причине малого роста, подозрение падет в последнюю очередь. Николь, вероятно, и носа не покажет, иначе сразу покраснеет, примет виноватый вид, а желание, что будет сквозить в ее взглядах, обращенных на меня, выдаст ее с первой минуты.

    Меня так поглотили эти счастливые размышления, что я не заметил, как наступил рассвет, разрисовавший стены комнаты розовым цветом. Лишь тогда Морфей сомкнул мне веки, которые не размыкались до полудня.

    Пробудившись, я с удивлением обнаружил у своей постели Туанетту, побледнел и затрясся от страха, что открылась моя роль в ночных проделках.

    — Тебе нездоровится, Сатурнен? — заботливо спросила Туанетта.

    Я ничего не ответил.

    — Раз ты болен, то, полагаю, ты не сможешь поехать с отцом Поликарпом, который сегодня покидает нас. А он рассчитывал взять тебя с собою.

    Упоминание об отъезде развеяло все мои тревоги.

    — Никогда в жизни я не чувствовал себя лучше, чем сейчас! — воскликнул я и выскочил из постели. Прежде чем Туанетта успела удивиться внезапному переходу от уныния к ликованию, я уже был одет и последовал за нею.

    Я покидал дом кюре без малейшего сожаления. Даже мысль о том, что я, быть может, никогда не увижу Николь и Сюзон, нимало меня не беспокоила.

    Отец Поликарп радостно приветствовал меня, Амбруаз же с любовью обнял на прощание. Я уселся сзади святого отца на его клячу и помахал рукою Туанетте и Амбруазу.


    Часть вторая

    Так я вступил в новую пору своей жизни. С рождения мне было назначено пополнить святое племя, живущее за счет легковерных. Можно сказать, сама природа прекрасно оснастила меня для этого поприща, к коему я чувствовал несомненное призвание.

    Теперь я намереваюсь изложить некоторые необычайные события. Если читатель возразит, что они слишком невероятны, чтобы быть правдоподобными, то я позволю себе уверить его, что они являются подлинными вплоть до мельчайших подробностей. Я лишь описываю то, что творят за стенами семинарии беззастенчивые, развратные и нечистые на руку монахи, которые, прикрываясь религиозностью, смеются над простодушием верующих. Лицемеры, они скрытно делают то, что публично осуждают.

    Поскольку я стал один из них, я часто размышляю о жизни, какую ведут они и ваш покорный слуга.

    Каким образом получается, что в монастыре собираются вместе люди, обладающие столь разными душевными свойствами и особенностями? Здесь вы найдете леность, распутство, лживость, трусость, бесчестье и невоздержанность.

    Мне жаль несчастных, кто верит, что за этими стенами царствуют набожность и святость. Если бы они знали, как все обстоит на самом деле! Они поразились бы безудержному пороку и стали бы презирать так называемых божьих людей, что было бы лишь справедливо. Сейчас я приоткрою завесу тайны.

    Возьмите отца Керубима, чье раздутое багровое лицо служит воплощением греха. Вряд ли кого обманет даже маскарад, составной частью которого является сутана из грубой серой шерсти. Какую жизнь вел отец Керубим?

    Он никогда не отправлялся спать, не опрокинув в себя девять-десять бутылок лучшего вина. На следующий день его нередко находили валяющимся под столом не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукою. Он оставил мирские дела, ибо ему было откровение свыше. Уж не знаю, кто сотворил это чудо — сам Господь Бог или кто-то из Его земных заместителей, знаю одно: самый горький пьяница — ничто по сравнению с отцом Керубимом. Таким он был, таким и остался.

    Взгляните на отца Модесто, надутого от важности. Изменился ли он, став монахом? Да, ежели верить его словам, но я-то знаю, что он лжет. Послушайте, до чего он красноречив. Цицерон по сравнению с ним — жалкий болтунишка. Он искуснее ученых богословов. В собственных глазах он — второй Фома Аквинский, но в моих он — всего лишь напыщенный осел. И если бы вы знали его так же хорошо, как и я, вы бы согласились со мной.

    А вот отец Бонифаций, хитрюга, всюду сующий свой нос. И ходит он, вечно наклонив голову, как будто молчаливо общается со Всевышним. Но берегитесь, ибо он — гадюка, притаившаяся в траве. Когда он наносит вам визит, присматривайте хорошенько за женой и дочерьми, а сыновей отправьте куда-нибудь подальше. А ежели он придет в ваше отсутствие, то совращению может подвергнуться любой член вашей семьи.

    Познакомьтесь с отцом Иларием. Беседуя с ним, держите крепче кошелек, ибо такого жулика свет не видывал. Он начнет сказывать вам о том, какую нужду терпит его монастырь, с такой силой убеждения, что вы помимо воли расплачетесь. Несчастные монахи почти что голодают, а крыша вот-вот обвалится на их тонзуры. Разве вы позволите, чтобы продолжалось столь печальное положение дел? Разумеется, нет. В порыве щедрости вы откроете кошелек и не закроете его, пока он не опустеет. Так-то вот отец Иларий умыкает, тибрит и грабит во имя святой церкви.

    Шайка мошенников, шельмецов, негодяев! Кажется, они должны были измениться к лучшему, приняв монашеский постриг. Ничуть не бывало. Пьяница остается пьяницей, развратник — развратником, вор — вором. Скажу больше: напялив сутану, они еще больше погрязают в пороке, ибо получают неограниченную возможность потакать собственным прихотям. Как тут устоять?

    Чувствуя друг к другу неодолимую неприязнь, они тем не менее связаны нерасторжимыми узами. Будучи расколоты внутренними склоками, перед мирянами они выступают единым фронтом, являя образец дисциплины. Им нет равных, когда дело доходит до того, чтобы лишить простака его имущества. А суеверия, которыми они изобретательно снабжают свою паству! На этой ниве они объединяют усилия, действуя с неослабным рвением.

    Еще живя у Амбруаза я насмотрелся на проделки монахов и пришел к выводу, что в храм наслаждения проще всего войти, облачившись в серую сутану. Душа веселилась при мысли о том, какое поприще мне уготовано.

    Посему я с большой радостью воспринял тот день, когда отец приор ввел меня в число послушников.

    Порядочные познания в латыни, которые я получил в доме кюре, выделяли меня среди остальных воспитанников семинарии, но какая мне с того была польза? Меня назначили всего лишь привратником.

    Как прилежно следующий фактам писатель я должен вести вас год за годом по моей духовной карьере от первых дней послушничества до принятия священнического сана. Пришлось бы много рассказать при этом, но увы, оные события представляют лишь малый интерес для моих читателей. Я упомяну только о некоторых забавных безделицах.

    Прожив несколько лет в монастырской семинарии, я оставил светлые надежды, с коими вступил сюда. Если монахи и увеселялись, то не собирались делиться с неофитами вроде меня. Разрываясь между сожалением о том, что я ступил на стезю, не отвечавшую моим ожиданиям, и стремлением получить священнический сан, я удержался на сей тернистой тропе главным образом благодаря отцу приору и его доброте. Не однажды он говаривал мне, что способности мои необычны для сына простого садовника.

    Первые годы, проведенные в семинарии, оказались безрадостными. Я постоянно подвергался оскорблениям со стороны остальных послушников по причине моего низкого происхождения. О любовных утехах не было и речи. Иногда ко мне наезжала Туанетта, дабы проведать меня, да разве можно было насладиться ею под недреманным оком наставников? Разлука с милой Сюзон печалила меня еще сильнее. Я не получал от нее никаких известий, знал только, что она живет в доме мадам Динвиль. Моя любовь к ней была искренней, ибо в Сюзон было нечто необъяснимо-притягательное. Вспоминая о нашей по-детски неумелой любви, я всякий раз впадал в отчаяние.

    Однажды нашелся человек, который обратил внимание на мое несчастное состояние. Это случилось в тот момент, когда я пытался утешить себя в своей печали.

    — Что вы делаете, Сатурнен? — участливо спросил он.

    А я, доложу я вам, мастурбировал. В те горестные дни лишь это помогало мне забыть о своих печалях.

    Предаваясь этому невинному развлечению, я полагал, что нахожусь вдали от посторонних глаз, но монах уже некоторое время наблюдал за мной с проказливой улыбкой. Он не принадлежал к числу моих друзей. Напротив, он всегда подчеркнуто держался от меня на расстоянии. А тут вдруг нагрянул, так что я со страху чуть ума не лишился. Все пропало, думаю, теперь он раззвонит о том, что увидел.

    — Браво, браво, коллега Сатурнен, — проговорил он, потирая руки и воздымая глаза горе, — я и не мыслил, что вы, ученый богослов и образец благочестия, можете пасть столь низко!

    — Довольно, — резко оборвал я его, — хватит насмешек. Вы меня застали врасплох и теперь, полагаю, позаботитесь о том, чтобы каждому стало известно о моей слабости. — С этими словами я возобновил прерванное занятие и добавил: — Ведите сюда, кого пожелаете, потешьте свою душу, а я к тому времени, как вы вернетесь, ублаготворю себя не менее чем в десятый раз за один присест.

    — Брат Сатурнен, — отвечал он с тем же сарказмом, — я вас понимаю. Все новички подвержены этому, и я не был исключением.

    — Если ты не уберешься отсюда, то… — вскричал я, сжимая кулаки.

    Моя угроза вызвала у него взрыв смеха.

    Протянув мне руку, он произнес необыкновенно сердечно:

    — Вот моя рука, друг мой. Я никогда не подозревал в тебе такого присутствия духа. В том, что ты столь несчастен, что вынужден мастурбировать, есть и моя вина. Ты заслужил нечто большее, нежели это скудное утешение. Думаю, я сумею предложить тебе кое-что более существенное и удовлетворительное.

    Его искренняя речь обезоружила меня, и я тепло пожал ему руку.

    — Не знаю, что у тебя на уме, — промолвил я, — однако с благодарностью принимаю твое предложение.

    — Ну и чудесно, — ответил он. — Застегни штаны и не трать попусту припасов, ибо они скоро пригодятся тебе. В полночь я буду у твоей кельи. Больше я тебе ничего пока не скажу. Сейчас не ходи за мной, чтобы никто нас не увидел вместе, в противном случае пойдут разговоры. Итак, до встречи.

    Отец Андре удалился, оставив меня в таком смятении, что отпала всякая охота продолжать то, чем я занимался.

    «Что значит „более существенное“? — размышлял я. — Если он имеет в виду какого-нибудь смазливого новичка, то пусть оставит его для себя. Это не в моем вкусе».

    Я рассуждал как слабоумный, ибо никогда прежде не имел радости заниматься любовью с партнером моего полу. Скольких восторгов лишился я по причине собственного предубеждения. Мысль об этом сперва вызывала у меня отвращение, но, хорошенько подумав, я счел это не лишенным приятности.

    Прежде всего я подумал о Гитоне. Есть ли кто-нибудь привлекательней этого симпатичного паренька? Кожа его словно бархат, а округлая попка не менее соблазнительна, чем самая очаровательная п…да. Да, дорогой читатель, ты не ошибся — я воздаю должное и п…де, и мужскому заду. Видимо, такой уж я непостоянный.

    Последуй моему совету, юноша. Срывай цветы наслаждения всюду, где сможешь их отыскать. Я предпочитаю е…ться с хорошенькой, аппетитной женщиной, но кто же, будучи в здравом уме, откажется от восхитительных ягодиц, ежели их ему предложат? Вспомните хотя бы знаменитых философов древней Греции, а также самых выдающихся людей нашего времени — они сказали бы вам то же самое.

    Пробило полночь. Раздался тихий стук в мою келью. То был отец Андре.

    — Я готов, святой отец, — радостно отозвался я. — Но куда мы идем?

    — В церковь, — коротко сказал он.

    — Нет-нет, — заартачился я, — я туда не пойду. Ты, верно, хочешь сделать из меня посмешище?

    Он велел мне не быть дураком, и я покорно последовал за ним.

    В церкви мы зашли за орган, поднялись по лесенке и там, к моему изумлению, я увидел стол, ломившийся от лучших кушаний и вин.

    За столом сидели три монаха, три послушника и девушка лет восемнадцати, прекрасная как ангел. По крайней мере, так показалось моим изголодавшимся глазам. Отец Казимир, который председательствовал на этом собрании, тепло приветствовал меня.

    — Добро пожаловать, брат Сатурнен, — пробасил он, раскрывая мне свои объятия. — Отец Андре очень высоко отзывался о тебе, вот почему я пригласил тебя к нашему столу. Не думаю, что он рассказывал тебе, как мы тут живем. Ежели попросту, то мы едим, пьем, смеемся и е…ся. По вкусу тебе такие занятия?

    — Господи, конечно же! — не задумываясь ответил я. — Вот увидите, я не испорчу вам обедню и с огромным удовольствием воспользуюсь предложенными мне радостями.

    — Тогда начнем! — воскликнул отец Казимир и, обращаясь ко мне, добавил: — Я хочу посадить тебя между мною и этой очаровательной девушкой.

    Затем он откупорил бутылку вина. Отец Казимир был среднего росту, у него была смуглая кожа, резкие черты лица и огромное брюхо, что не редкость среди священников и монахов, которые являются большими любителями хорошо поесть. При виде симпатичного мальчика у него загорались глаза, и он тихо ржал, словно жеребец, почуявший кобылу. Он изобрел умный способ получить желаемое, не оставляя своего поприща. Для этого он в качестве награды тому послушнику, который уступал его домогательствам, сулил прелести своей племянницы, а та с готовностью рассчитывалась с долгами дядюшки.

    — Мы выбрали для наших оргий этот уголок, потому что сюда могут заглянуть в последнюю очередь, — объяснил мне отец Казимир.

    Его племянница оказалась живой, бойкой брюнеткой. Возможно, что поначалу она и не вызвала бы горячего желают, но она знала, как направить взгляд мужчины на поистине волшебный бюст. Против ее веселого смеха и очаровательного кокетства просто невозможно было устоять.

    Как только я оказался рядом с прелестной девушкой, во мне сразу взыграли чувства, как в тот раз, когда я впервые подглядел за отцом Поликарпом и Туанеттой. Кроме того, долгое воздержание не уменьшило, а, напротив, распалило мою похотливость. Впервые за несколько лет внутри что-то зашевелилось. Я был уверен, что скоро вновь изведаю радости плоти. Уверенность эта подкреплялась шаловливыми взглядами моей соседки.

    Сначала я положил руку на ее ляжку и прижал последнюю к своему бедру. Затем я полез к ней под юбку. Она благосклонно приняла незваного гостя и проводила его к тому месту, о котором я мечтал. Я был лишен той области целую вечность, и теперь обладание ею вызвало во мне радостное содрогание, не укрывшееся ни от одного из сотрапезников.

    — Дерзай, Сатурнен, — поощряли они меня, — не останавливайся на полдороге.

    Возможно, я бы лишился самоуверенности под этими незлобивыми насмешками, если бы Марианна, ибо так звали прелестное создание, не подарила мне горячий поцелуй, не расстегнула мои штаны и не обвила бы тонкой ручкой мою шею. Другой рукою она в это время держала мой член, ставший твердым, точно металлический жезл.

    — Святые отцы, — торжествуя воскликнула она, заставив меня приподняться над столом и продемонстрировать всем мой пульсирующий признак мужественности, — что у вас, как не тонкие колбаски, по сравнению с этим чудом природы? Видали вы такое?

    Раздались голоса, в которых слышалось несомненное восхищение. Марианну поздравили с восторгами, какие ей предстояло испытать. Глаза у нее волшебно заблистали при мысли о столь радостной перспективе.

    Отец Казимир призвал всех к молчанию. Поздравив сначала племянницу с ее приобретением, он обратился ко мне со словами:

    — Брат Сатурнен, я не собираюсь превозносить достоинства Марианны, они перед тобою. Кожа ее покажется тебе мягче бархата, а груди — соблазнительнее подушечек. К тому же, согласно мнению всех присутствующих, на всем свете не сыскать подобной п…ды. Но прежде чем получить ее, ты должен согласиться на одно условие, которое, уверен, ты выполнишь с немалым удовольствием.

    Желания мои дошли до высшей точки, посему я вскричал:

    — Все что угодно! Назовите ваше условие. Даже моя жизнь в ваших руках, коли вы того захотите.

    — Разве ты не знаешь, чего мне надобно? — с неподдельным удивлением воскликнул отец Казимир. — От тебя мне не нужно ничего, кроме твоей очаровательной попки.

    — Ах! — вскричал я. — Что вы собираетесь с нею делать? К тому же я стесняюсь показать ее вам.

    — Что я собираюсь делать — не твоя забота, — ответствовал отец Казимир.

    Я так стремился овладеть Марианной, что не возражал более и проворно спустил штаны. В мгновение ока я погрузился в нее, а отец Казимир — в меня. Боль, которую я испытывал сзади, более чем компенсировалась наслаждением спереди. Я чувствовал, что Марианна страдает от моего органа не менее, чем я — от органа ее дяди.

    Мы трое, и я в середке, сношались в едином ритме. Я был словно посредником между дядей и племянницей. Она щипала, кусала, царапала меня от избытка чувств, что я вызывал в ней. Ее судороги уморили всю компанию.

    Отец Казимир, к тому времени покинувший поле боя, тоже немало удивился неистовости нашей схватки. Все, став кругом, пребывали в почтительном молчании. Я же чувствовал себя уязвленным столь доблестным сопротивлением Марианны, поскольку знал, что после такого длительного воздержания способности мои достигли своего пика.

    Что касается Марианны, то она раззадорилась тем, что никак не может истощить меня.

    Так мы продолжали наш спор и буквально иссушили себя. В наших амурных выделениях даже показались частицы крови.

    Испытав седьмой оргазм кряду, Марианна прикрыла глаза, свесила руки и оставалась неподвижной, дожидаясь благодати моей восьмой эякуляции. Покорно приняв и впитав ее до последней капли, она поднялась и поздравила меня с полной победой. Я, в свою очередь, наполнил шампанским два бокала, один из которых протянул ей, и мы обменялись тостами в честь нашего перемирия.

    Дождавшись финала, все сели на свои места. Я опять оказался между Марианной, которая возложила руку на мое кропило, и ее дядей, щупавшим мой зад.

    Премного похвалив наши подвиги, сотрапезники перевели беседу на предмет содомии. Отец Казимир яростно защищал ее, со знанием дела цитируя ее приверженцев и в том числе иезуитов, философов, кардиналов и монархов. Затем он начал поносить тех, кто ополчается на педерастию, обвиняя их в тупоумии и слепом предубеждении.

    Красноречивый финал его разглагольствований получил заслуженную похвалу. Затем мы до самого конца вечеринки попеременно ели, пили и е…лись. Вновь мы условились встретиться через неделю. Такие застолья невозможно было устраивать каждую ночь, ибо монастырские доходы не позволяли этого.

    Однажды, отслужив первую в моей жизни мессу, я получил от отца приора приглашение пообедать с ним в его покоях. Робко ступив туда, я нашел его в окружении членов капитула, причем каждый из них приветствовал меня неискренним комплиментом. Причина столь нелюбезного приема была мне не ясна.

    Мы сели к богатому столу, и под влиянием превосходных вин у монахов развязались языки. Они без стеснения произносили такие слова, как «п…да» и «е…ться», что немало удивило меня. Приор заметил мое изумление.

    — Отец Сатурнен, — обратился он ко мне, — вы можете чувствовать себя в нашей компании столь же свободно, как и мы в вашем обществе. Теперь вы — один из нас, то есть вполне оперившийся священнослужитель, а посему настало время открыть нечто важное, что до сих пор держалось от вас в глубочайшей тайне. Вы понимаете, что нельзя делиться с юнцами секретами, кои могут знать лишь посвященные, иначе молодой человек, покинув до срока наше братство, без колебаний нарушит обет молчания. Так вот, для того, чтобы выполнить свой долг и ввести вас с круг посвященных, я и призвал вас сюда.

    Торжественный тон этого вступления заставил меня внимательнее прислушиваться к словам отца приора.

    — Сын мой, не думаю, что вы принадлежите к числу тех, кто ханжески морщится при упоминании о е…ле, которая столь же свойственна человеку, как еда и питие, — продолжал он. — Мы монахи, но нам ведь не удалили половые органы, когда мы ступили на стезю сию. Однако основатели нашего ордена по недомыслию своему провозгласили правило целибата, а паства ревностно следит, чтобы мы, соблюдая это установление, были лишены наиболее естественного из отправлений. Если подчиняться их тирании, то не спастись нам от беспощадного пламени, которое исчезнет лишь с нашей смертью. Но мы не можем согласиться с такими обстоятельствами. Являя миру внешний аскетизм, в уединении нашей обители мы позволяем себе хорошенько ублажаться.

    В весьма приличных женских монастырях немало сестер, жаждущих утолить похотливость, унаследованную нами от Адама. В их объятиях мы забываем, что такое мука воздержания.

    — Ваши слова кажутся мне удивительными, — воскликнул я.

    Ответом мне был всеобщий смех.

    — Зачем же нам быть дураками отказываться от сладчайшего из наслаждений, которые предлагает нам жизнь? — продолжал отец приор. — Да мы и не помышляем о том. Монастырь дает нам убежище, где возможно избежать жестокости, какую нам пытается навязать внешний мир.

    — А не боитесь, что все обнаружится? — полюбопытствовал я.

    — Ничуть, — уверил меня приор. — Это невозможно. Кому вздумается сунуть нос в тихую обитель? Сюда не заглядывают чужие глаза. Даже вы, будучи здесь девять лет, не имели понятия о том, что здесь творится. Что же говорить тогда о посторонних?

    — Когда я смогу присоединиться к вам и утешить тех замечательных монашек, о коих вы упоминали? — с нетерпением спросил я.

    — Пройдет немного времени, прежде чем вы дадите им утешение, по которому скорбят их тела и души. Развлечения сии предназначены лишь для посвященных в сан. Мы должны быть уверены в неболтливости тех, кого принимаем в свой круг. Теперь вы один из нас, посему можете присоединиться, когда вам будет угодно.

    — Когда угодно! — вскричал я. — Ловлю вас на слове. Отправимся же прямо сейчас!

    — Не стоит так торопиться, — с улыбкой сказал приор, заметив мое нетерпение. — Надо подождать ночи. — Вот тогда мы и пойдем в купальню, где нашли себе приют наши сестры. А теперь, отец Сатурнен, я должен сообщить вам нечто удивительное. Думаю, этого вы никоим образом не ожидали. Дело в том, что Амбруаз не ваш отец.

    Я открыл рот от изумления.

    — Да, продолжал приор, довольный произведенным на меня эффектом, — Амбруаз и Туанетта — не ваши родители. У вас происхождение более замечательное. Вы появились на свет в нашей купальне из чрева одной из упомянутых мною сестер.

    Справившись с удивлением, я заметил:

    — Святой отец, признаюсь вам, я все время чувствовал, что я не сын садовника, и теперь мне трудно не сетовать на то, что вы так долго скрывали от меня истину. Как бы я радовался, узнав об этом раньше, и, будьте уверены, я сумел бы сохранить тайну. Моя матушка еще жива?

    — У нас были причины держать тебя в неведении, — ласково произнес приор. — Да, мать твоя жива и здорова, и через несколько часов ты обнимешь ее. Тяжела потеря, радостно обретение.

    — Жду не дождусь той минуты, когда смогу заключить ее в свои объятия, — воскликнул я.

    — Имей терпение, — наставительно сказал приор. — Недолго осталось ждать. Солнце садится, не успеешь и глазом моргнуть, как падет ночь. Мы собираемся попотчеваться в купальне, и ты будешь с нами.

    Нетерпение, с каким мне хотелось проникнуть в купальню, объяснялось не только желанием увидеться с матерью. Не скрою, что гораздо больше я стремился вкусить женских чар тех прелестниц, которые, как рисовало мое воображение, томятся в уединении.

    «Наконец-то все вышло по-моему, — поздравил я себя с удачей, — и то, о чем я так долго мечтал, начинает осуществляться. Ежели все, о чем рассказал отец приор, окажется правдой, я буду с лихвой вознагражден за нескончаемые дни тоски и печали».

    Когда пробило полночь, я возвратился в покои приора, где уже собралось пять или шесть монахов, преследовавших ту же цель, что и я. Молча прошли мы вереницею в древнюю часовню, возведенную над купальней и служившую ей защитой. Затем, не имея при себе свеч, спустились в кромешный мрак подземелья. По темным коридорам мы пробирались, узнавая путь по веревке, что шла вдоль стены, покуда не достигли освещенной фонарем лестницы.

    Отворив дверь, к которой вела лестница, отец приор пригласил нас в великолепно меблированное помещение, где стояло несколько диванов, словно нарочно созданных для любовных затей. На столе мы увидели приготовления к роскошному пиршеству.

    Комната была пуста, но когда отец приор позвонил в колокольчик, вошли монахини, числом шесть. Мне они показались прелестными и очаровательными. Каждая немедля кинулась в объятия того или иного монаха. Я остался единственным, кто не участвовал во взаимных приветствиях. Меня немало огорчило нескрываемое безразличие к новичку, каким я являлся, хотя скоро мне предстояло в свою очередь почувствовать гостеприимство монахинь.

    Угощение оказалось превосходным: вкуснейшие блюда и изысканные вина. Рядом с каждым монахом сидела очаровательная монашка. Все пили, ели, смеялись, шутили и целовались, обсуждая е…лю с такой же непринужденностью, с какой обычно говорят о погоде.

    Не имея рядом подружки, я потерял аппетит. Наряду с естественным желанием повидаться с матушкой меня одолевало едва ли меньшее желание схватиться с одной из сестер. Оглядев их, я не нашел той, которая могла некогда дать мне жизнь, — такие они были юные и свежие. Все шесть любезничали в основном со святыми отцами, но некоторые начали бросать и на меня кокетливые взгляды, и это изменило первоначальное мнение, которое я о них составил. Мое снаряжение стало как палка и хотело иметь их всех.

    Смущение мое послужило источником шуток для всей компании. Когда все хорошенько учествовали свои желудки, отец приор провозгласил, что настало-де время подумать и о е…ле. От таких речей у монашек заблистали глаза. Мне, как новичку, была оказана честь начать свистопляску.

    — Отец Сатурнен, — обратился ко мне приор, — вы должны показать нам, на что вы способны. В этом вам поможет ваша соседка, сестра Габриэла.

    Не успел он это вымолвить, как я принялся за знакомство, обозначив его зарождение пламенным поцелуем, после чего рука сестры Габриэлы опустилась к моему гульфику. Отнюдь не самая юная из шести, она тем не менее показалась мне достаточно привлекательной: крупная, роскошная блондинка, чью красоту лишь в небольшой степени портила излишняя полнота. Кожа ее поражала белизной, а на миловидном лице сверкали восторгом огромные голубые глаза. Добавьте ко всему бесподобную грудь, высоко поднятую и упругую, как у молоденькой девушки. Я не мог отвести взгляд от сих божественных полушарий, а когда набрался смелости и пощупал их и взвесил на ладони, я пришел в сущий восторг.

    Габриэла с жаром отдалась своей задаче — возбудить меня.

    — Повелитель моего сердца, приди и одари меня своей мужественностью, — приказала она. — Трать ее без оглядки в том месте, где ты обрел некогда жизнь.

    Ее слова заставили меня содрогнуться. Не будучи ханжой, я все-таки имел некоторые предрассудки, которые не дозволяли мне проделать с Габриэлой то, что я делал с Туанеттой и мадам Динвиль. Мне не терпелось пое…ться, но боязнь кровосмешения остановила меня на самом краю пропасти.

    — О небо! — воскликнула Габриэла, поднимаясь с кресла. — Возможно ли, что это мой сын? Как могла я дать жизнь подобному трусу? Неужто он и впрямь боится утешить свою матушку?

    — Милая Габриэла, — ответил я, целуя ее в щеку, — будь довольна сыновней любовью, которую я питаю к тебе. Не могу вообразить себе большего наслаждения, нежели обладать тобою, однако прошу уважать предрассудки, кои я не в силах преодолеть.

    Проявление добродетели уважается в среде людей порочных и развращенных. Мое нежелание было одобрено большинством монахов, которые согласились, что были неправы, подготовив мне такой сюрприз. Лишь один пытался отговорить меня от моего решения.

    — Глупец, — увещевал он меня, — ты испугался такой простой вещи. Давай поговорим рассудительно. Скажи мне, что такое совокупление? Это просто-напросто единение мужчины и женщины. Дозволено это природой, или нет? Не стану дожидаться, когда ты ответишь, ибо тебе известно, что два пола имеют неодолимую тягу один к другому. Сама природа устроила так, чтобы это взаимное влечение удовлетворялось.

    Разве Господь не повелел нашим прародителям плодиться и размножаться? Каким образом, по Его мнению, это следовало делать? Может быть, Адам должен был это делать в одиночку? У Адама и Евы появились дочери, которые впоследствии спали со своим отцом. У Евы были сыновья, с которыми она делала то же самое, что ее муж с их сестрами. Теперь обратимся к Великому Потопу. На земле осталась только семья Ноя. Нечего и говорить, что братья сношались с сестрами, сыновья — с матерью, дочери — с отцом, иначе они не населили бы землю. А Лот с его дочерьми? Иными словами, огульное совокупление — это заповедь свыше.

    Даже апостол Павел настоятельно советовал совокупляться, хотя он называл совокупление браком. А если хорошенько разобраться, есть ли разница? Мужчины и женщины вступают в брак с единственной целью: совокупляться. Я мог бы продолжать до бесконечности, однако прошу меня простить: мне вдруг очень захотелось последовать совету святого Павла.

    Остроумие этого монаха было встречено общим смехом. Он поднялся с кресла и, помахивая восставшим членом, грозил им каждой монашенке.

    — Погодите, — вмешалась одна из сестер, по имени Мадлона, — я только что придумала, как мы можем наказать отца Сатурнена за его упрямство.

    Все потребовали выразиться яснее.

    — Что ж, — с притворной застенчивостью поколебалась она, прежде чем продолжать, — пускай он ляжет на диван, Гарбиэла устроится на его спине, и в таком положении наш красноречивый святой отец займется с матушкой Сатурнена.

    Это причудливое предложение вызвало всеобщее веселье. Посмеиваясь, я ответил, что соглашусь, ежели только в то самое время, как на моей спине монах будет иметь мою матушку, подо мною окажется услужливая Мадлона.

    — Что ж, не откажусь, — весело сказала Мадлона. — До сих пор мне не приходилось бывать в подобной позиции. Надо попробовать.

    Меня похвалили за силу моего воображения.

    Теперь представьте себе, что за картину мы являли. Моя матушка не оставляла ни одного толчка монаха не оплаченным втройне. Ее зад лупил по моим ягодицам, и от этого мой член погружался глубже в п…ду Мадлоны. Любовный рикошет крайне развеселил наблюдателей, но мы были так заняты своим делом, что не имели возможности разделить их веселья.

    Я мог бы отомстить Мадлоне, дав ощутить ей вес трех тел, ибо она была в самом низу группы из четверых, но я слишком ее любил, чтобы сыграть над ней столь злую шутку. К тому же, она так добросовестно отвечала на мои движения. Поэтому я предохранял ее от тяжести, как только мог, но когда наступила минута высшего блаженства, не сдержался и опустился на нее со всей своей ношей. Однако, вместо того чтобы причинить ей боль, давление, казалось, лишь подстегнуло ее сладострастие. Почувствовав, что пара на мне достигла оргазма, я замер от ощущения чужого блаженства. Мадлона не смирилась с моим оцепенением и вздыбилась в последний раз, добившись для нас двоих такого же результата. Казалось, что четыре тела, превратившись в одно, плавали в море блаженства.

    Мы так расхвалили наслаждение, которое дала нам новая позиция, что у монахов и монашек просто слюнки потекли, и вскоре все собрание сношалось на такой же манер, который мы прозвали «катреном», дабы отличить его от «каре», когда четверо образуют квадрат. Все великие открытия являются результатом случайности.

    Восхищенная придуманной мною импровизацией, Габриэла призналась мне, что она получила почти такое же удовольствие, как если бы делала это со мной напрямую. Потом, обратившись ко всей компании, заявила, что намерена рассказать мне о себе, прежде чем это сделают за нее другие.

    — Мальчик мой, — начала она свой рассказ, — ты не можешь похвастаться длинной чередой родовитых предков. Я — дочь экономки этого монастыря и некого монаха, о котором мне ничего не удалось узнать.

    Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я открыла для себя любовь. Меня наставлял в том один молодой монах, и я отплатила за его доброту единственным ведомым мне способом. Вскоре и другие святые отцы начали давать мне уроки. Нечего и говорить, что я платила им тем же. Так продолжалось до тех пор, пока отец приор не предложил мне переселиться в такое место, где я могла бы совершенно свободно выражать им свою благодарность. А до того я делала это тайком: где-нибудь в алтаре, за органом, в исповедальне и время от времени в монашеских кельях. Мысль, что я смогу потакать своим прихотям, когда заблагорассудится, показалась мне искусительной, и я приняла предложение переселиться в купальню.

    В первый день, как я появилась здесь, я была одета, словно девочка, пришедшая на конфирмацию. Предвкушение счастья отразилось на моем лице, и это восхитило святых отцов. Все они захотели отдать мне должное. Между ними возник спор, кому быть первым. Я придерживалась того мнения, что групповая брачная ночь завершится полным фиаско, коли я не предприму чего-либо. И я предложила, чтобы очередность определялась размерами их оснастки.

    «Святые отцы, — обратилась я к ним, — то, что вас так много, не пугает меня, однако мои способности могут обмануть ваши надежды. Вас ведь двадцать, а я одна, посему борьба будет неравной. Чтобы выйти из затруднения, я предлагаю всем раздеться донага».

    Проговорив это, я показала пример, сняв с себя всю одежду. Не успела я глазом моргнуть, как все монахи тоже разоблачились. Взгляд мой жадно устремился на двадцать стоящих торчком членов, напряженных, толстых и твердых, словно стальные. Я пожалела, что п…да моя недостаточно вместительна, чтобы принять их все сразу. Если бы это было возможно, я с радостью и удовольствием сделала бы это.

    «Что ж, — продолжала я, — пора начинать. Я лягу на диван и раздвину ноги так широко, как только смогу. Затем каждый из вас в соответствии с очередностью, которую определила длина вашего орудия, подойдет ко мне и вкусит от моих щедрот, и так один за другим».

    — Думаю, что именно вы, отец приор, — сказала Габриэла, обращаясь к настоятелю, — сделали Сатурнена, ибо из двадцати, имевших меня, от вас я получила наибольшее наслаждение. — Повернувшись ко мне, Габриэла заметила: — У тебя есть преимущество над остальными смертными. Те могут назвать день своего рождения, однако они не знают день зачатия.

    О, что за восторги я испытал в купальне! Я смаковал их до последней капли. Я стал душой собраний, которые мы устраивали каждую ночь. Прошло совсем немного времени, и я поимел всех отшельниц, кроме моей матушки.

    Иногда, в течение необходимых перерывов, я спрашивал монахинь, как такие прелестные женщины решились провести остаток дней в уединении купальни. Это ведь напоминает заточение в темнице. Сестры смеялись над моими терзаниями.

    — Ты, видно, не проник в то, как мы устроены, — объяснила едва ли не самая привлекательная монашка. — Где еще мы сможем удовлетворить нашу страсть столь полно, как здесь? Разумеется, существуют бордели, но в них по большей части приходится отдаваться самым отъявленным негодяям, — и тут она поморщила носик в отвращении. — Видишь ли, здесь у нас вдоволь мужчин, и все они порядочны, обходительны и добры к нам. Пять, от силы шесть раз — это предел возможностей мужчины, но женщине требуется по крайней мере вдвое больше. Итак, когда первый партнер покидает поле битвы побежденным, другой уже готов занять его место. Разве одно это не дороже свободы? Какая женщина, у которой в жилах горит огонь, не позавидует тому, с какой легкостью мы потакаем нашим прихотям? Женщины в миру, решившие уступить своим желаниям, всегда подвергаются унижению и пересудам. Ты скажешь — существуют браки! — тут она презрительно фыркнула. — Вообрази, что за скука иметь всякий день одного мужчину! Купальня для нас — это сераль, где мы обмениваемся партнерами и ублаготворяем тем самым тело и душу. К тому же, приходят новички вроде тебя. Может ли женщина желать большего? Ах, отец Сатурнен, перестань думать, что мы несчастливы в нашем добровольном заточении!

    Я не ожидал такой убедительной аргументации от девушки, которую полагал всего лишь источником наслаждения, и вынужден был признать ее полную правоту.

    Мужчина не рожден для длительного удовольствия. Получив все, о чем только мог мечтать, я стал неспокойным и раздражительным. В честолюбии я мог сравниться с Александром Македонским. Мне хотелось совокупиться с целым миром, а когда эта цель была бы достигнута, я стал бы искать новых миров, дабы завоевать новые п…ды.

    В течение полугода я оставался победителем в наших любовных схватках, но потом я начал е…ться с тою же скукой и апатией, с какой прежде мастурбировал. Вскоре я почувствовал себя с этими шестью монашками так, как чувствует себя муж со своею женой. Умственная усталость сказалась на физических возможностях и умерила желание. Это ни от кого не укрылось, и сестры корили меня за леность, но я лишь отшучивался от их игривых упреков. Посещения купальни стали все более редкими. Отец приор настропалил сестер, дабы они вдохнули в меня жизнь, и они не жалели сил во исполнение этого поручения.

    Они прибегли не только к естественным чарам, но также к усовершенствованиям, о коих может лишь мечтать похотливый ум. Собираясь в круг, они демонстрировали мне самые развратные позы. Подчас одна из них, будто бы отдыхая на диване, невзначай приоткрывала грудь и дозволяла узреть алебастровые ляжки и самую соблазнительную на свете п…ду. Другая, принимая положение полной готовности к битве, знаками и непристойными движениями показывала мне, что ее испепеляет желание. Иные приподнимали юбки и мастурбировали, некоторые раскрывали щель так широко, что я мог заглянуть в самые недра, а одна дошла до того, что заставила меня лечь на пол между двух стульев, на которые возлегла сама, так что ее п…да оказалась прямо над моим лицом, и принялась орудовать дильдо. Мадлона, раздевшись догола, неистово совокуплялась с монахом, на котором было не больше одежды, чем на ней, и это происходило под моим боком, так что я мог без труда наблюдать за вхождением кропила в кропильницу.

    Иногда они снимали с меня всю одежду и клали меня на скамью. Одна сестра садилась верхом ко мне на грудь, щекоча мои уста нижними волосами, вторая — седлала живот, а третья устраивалась на бедрах и пыталась ввести мой член в свою щель. Еще две стояли по бокам, чтобы у меня в каждой руке было по п…де, а шестая, обладательница самой очаровательной груди, трясла над моим лбом сладкими сиськами. Все они истекали истомою, так что мои ладони, ноги, живот, грудь, член и лицо оказывались мокры. Я тонул в их выделениях, но отказывался смешать свой нектар с их соком. Подобные попытки, впрочем, как все остальные, оказывались напрасными. Мало-помалу ко мне стали относиться как к существу потерянному.

    В таком состоянии я повстречал однажды во время одинокой прогулки в монастырском саду отца Симеона, мудрого и весьма ученого монаха, дожившего до седин в непрерывных трудах любви и обжорстве. Он подошел ко мне и дружески обнял меня.

    — Сын мой, — сказал он, — вижу, что ты в глубокой печали, но не позволяй себе отчаиваться. За свою долгую жизнь я не однажды находил способы оживить страсть к наслаждению и чувственный пыл, который является отличительной чертой всякого доброго монаха. Сейчас ты переживаешь не лучшие дни, это ясно каждому. От столь жестокого недомогания требуется сильное лекарство. Наши возможности, к сожалению, ограничены от природы, хотя, надо признать, мы, монахи, являемся ее баловнями. Но излишняя растрата сил даже у монаха вызывает те же последствия, что у обыкновенного смертного. Именно неумеренное расходование своих возможностей стало причиной твоего расслабления и некоторого отвращения к занятиям любовью. Теперь, дабы восстановить растраченное, тебе требуется сочная пища, и тут мне не приходит на ум ничего лучше, чем набожная женщина.

    Я не сумел скрыть удивление.

    — Я говорю вполне серьезно, — продолжал отец Симеон, — и это вовсе не парадокс. Ты еще молод и не знаешь, что такое набожная женщина, а мне это хорошо известно. Видишь ли, в них неистощимый источник, от которого можно зажечь угасшее пламя. Они способны возбудить пыл даже в самом пресыщенном мужчине. Я познал это на собственном опыте. Уверяю тебя, мне пришлось более чем однажды иметь с ними дело.

    Я взглянул на него с недоверием, ибо он считался старой развалиной с ледяной водой вместо крови в жилах. Отец Симеон еле двигался, яички его были пусты, а член превратился в ничто. Таково было всеобщее мнение. Со времен послушничества он славился неукоснительным исполнением целибата.

    — Да, сын мой, — продолжал он, — ты пребываешь в том счастливом возрасте, когда можно неограниченно наслаждаться радостями жизни. Не пренебрегай этим. В твои годы я не упускал возможности, а сейчас мне больше пристало размышлять о вещах поважнее, например, о вечной жизни. Тем не менее, я не могу отказать в совете тем, кто в нем испытывает нужду. Повторяю: единственным средством от апатии является набожная женщина, а чтобы заполучить ее, надобно добиться разрешения принимать исповедь. Я позабочусь об этом.

    Я поблагодарил его за совет и за предложение помочь мне стать отцом-исповедником, хотя сомнения не оставляли меня.

    — Это еще не все, — продолжал он. — Прежде чем ты приступишь к новому поприщу, тебе нужен некто, кто поможет тебе сделать первые шаги. Я буду счастлив сыграть эту роль. Наша беседа еще не кончена, однако сядем на скамью, где нам будет гораздо удобнее продолжать разговор.

    Мы сели, и святой отец, откашлявшись, произнес следующее:

    — Ты, вероятно, не знаешь, что сие счастливое таинство, известное под названием исповеди, восходит к нашим предшественникам, первым монахам, и священнослужителям раннего христианства. Это — самая драгоценная часть их наследия. Я всегда испытывал величайшее восхищение их гением. Когда-то священники не знали жизненных удобств, а в животе у монахов частенько не водилось ни крошки, поскольку они целиком и полностью зависели от скудной благотворительности. С изобретением исповеди все изменилось в лучшую сторону. Богатство дождем посыпалось на нашу голову, и теперь мы довольны и счастливы.

    Скоро ты познаешь преимущества исповедника. Люди станут благословлять тебя, а женщины — обожать. Для них сам Господь, чьей милости они просят при твоем посредничестве, меньшее божество, нежели ты. Первый совет — не совестись брать от престарелых дам и вдовушек, этих фанатичек, которые приходят на исповедь не столько для того, чтобы примириться с Богом, сколько — поглядеть на красивого молоденького священника.

    Будь милостив к юным девушкам, ибо их пожертвования редко бывают более чем символические. Но они могут предложить дар гораздо драгоценнее, а именно свою девственность. Чтобы похитить эту восхитительную драгоценность, требуется умение. Сосредоточь все свои помыслы на молодых набожных девушках, ибо лишь они способны исцелить тебя. Несмотря на вполне объяснимое стремление излечиться, следи за каждым своим шагом. Не выражай своих желаний открыто. Любая женщина прекрасно уловит даже намек. Она сердцем почувствует то, что не следует произносить вслух. В случае с молоденькой девушкой, хотя завоевать ее много труднее, победа окажется гораздо слаще.

    Во всех них ты обнаружишь естественную склонность к любовной игре. Как этим воспользоваться — вот настоящее искусство. У застенчивой девушки в скромном платьице в потупленных глазках тлеют угольки, готовые вспыхнуть, ежели их раздуть ветром страсти. Будь нежен и находчив, и ты несомненно добьешься успеха.

    В беседе с некоторыми ты должен расписать эротические наслаждения такими яркими красками, чтобы они не могли устоять.

    Возможно, ты возразишь мне, что добиться своего в столь трудном деле не так-то просто. Не отчаивайся, во всем надобна практика. Их тайные желания обязательно победят скромность. И не робей, выслушивая их болтовню. Ведь они благоговеют перед тобой как перед представителем Господа. Положи словно невзначай ладонь к ней на грудь, направь на нее взгляд, полный страсти, подними ей юбку. А если забоится — успокой, скажи, что есть много способов избежать беременности.

    Наставление отца Симеона так распалило мое воображение, что я не отставал от него и от отца приора, покуда не получил то, что так страстно желал иметь.

    Итак, я стал посредником между грешниками и Милосердным Господом. Мне мнились наслаждения, кои снизойдут на меня, когда я буду выслушивать исповедь робкой девушки, которой не терпится уступить своим тайным желаниям. Я направился в исповедальную кабинку и занял свой пост.

    Мне приходилось слышать об одном молодом священнике, который, принимая первую в своей жизни исповедь, беседовал с безобразной старухой. Исповедав ее, он заперся в своей келье и не выходил оттуда остаток дня. К счастью, я не последовал его примеру, когда передо мною явилась такая же старая карга.

    На меня напало красноречие, и мне удалось утешить ее так успешно, преподав ей лицемерный совет из области нравственности, что она захотела тут же отблагодарить меня. Я вспомнил о том, что говорил отец Симеон — не совеститься, требуя денег от престарелых дам — и получил щедрое вознаграждение. Старуха оказалась болтлива, и мне удалось вывести ее на разговор об ее семье. Она проклинала мужа и ополчалась на сына, негодника, изменявшего своей жене, как, впрочем, и ей изменял ее собственный муж. Похвалы она расточала лишь дочери, единственно служившей ей утешением на старости лет. Она мол и образец набожности, и ангельской чистоты. Дабы грязь этого мира не осквернила ее, она оставляет свою комнату лишь затем, чтобы пойти в церковь, а радость получает только от молитвы.

    — Ах, — произнес я елейным голосом, — какое счастье, должно быть, продолжиться в такой примерной дочери. Какую церковь посещает сие святое создание? Не нашу ли? Мне бы очень хотелось увидеть этот образец добродетели.

    — Она здесь всякий день, — сообщила мне престарелая мать. — Вы не могли не заметить ее, ибо она необычайно прекрасна, хотя мне не надо было упоминать об этом, поскольку это вряд ли интересно тому, кто, подобно вам, упражняется в святости.

    — Мы восхищаемся всем, что является творением Господа, в том числе и женской красотой, — ответствовал я.

    Вдохновленная моим любопытством, престарелая дама начала описывать свою добродетельную дочь. По ее описанию я догадался, что речь идет о восхитительной брюнетке, которая не пропускала ни одной мессы.

    «Отец Симеон, — сказал я про себя, — должно быть, это и есть одна из тех набожных дурочек, о коих вы мне рассказывали. Надеюсь, она придет ко мне на исповедь, дабы я мог убедиться в справедливости вашего пророчества».

    Я побоялся спугнуть удачу и посему в первой беседе с матушкой решил не заставлять ее тут же прислать дочь ко мне на исповедь. Лучше повременить до следующего раза. Дабы завоевать расположение старухи, я отпустил ей все грехи, как прошлые, так и настоящие. Я с радостью отпустил бы ей и будущие грехи, ежели она того пожелала бы, это ведь мне ровным счетом ничего не стоило. Когда она собралась покинуть исповедальню, я велел приходить почаще за святой водицей.

    Дорогой читатель, мне уж слышится твое восклицание: «Дом-Бугр, продолжай в том же духе, ты на правильном пути, скоро исцелишься!».

    Да, святость, которую я на себя напустил, начала приносить плоды. Возблагодарив Бога за Его милосердие, я стал испытывать эрекции такой силы, что ко мне возвратилась надежда на скорую поправку.

    На следующий день я исправно присутствовал на всех службах, и вы без труда догадаетесь почему. Там я увидел мою брюнетку. Она усердно молилась Богу.

    «Вот она, — удовлетворенно подумал я. — Вот этот образец добродетели. Ах, как приятно отведать сей лакомый кусочек! Что за восторг преподать ей первые уроки любви. Я исцелен, ибо у меня эрекция, как у настоящего кармелита».

    Моя святоша тоже смотрела на меня. Сказывала ли ей обо мне ее матушка? Торопись. Надо погасить пламя, которое разжег во мне ее взгляд.

    Я не сдержался. Ее благочестивый вид довел меня до кипения, и рука моя помимо воли потянулась к восставшей плоти, твердой, как железо. Радость, которую я испытал, облегчившись, была столь велика, как если бы я побывал в ней самой.

    Однажды я уходил на некоторое время из монастыря, а, возвратившись, узнал от привратника, что меня уже несколько часов дожидается некая молодая особа, которая настаивает на личной беседе. Я поспешил в приемную, где обнаружил, к моему крайнему удивлению, святой предмет моих вожделений.

    Заметив меня, она тут же бросилась ко мне и упала к моим ногам.

    — Сжальтесь, святой отец, — умоляла она, а по щекам у нее струились слезы. Рыдания не позволили ей продолжать.

    — Что случилось, дитя мое? — участливо спросил я, помогая ей подняться. — Доверься мне. Господь милосерден. Он видит твою скорбь. Открой свое сердце мне как Его представителю.

    Она пыталась заговорить, но рыдания душили ее. Затем она упала без чувств в мои объятия. Каким глупцом я был бы, если бы, повинуясь первому порыву, отправился за помощью! Я уже сделал несколько шагов с этой целью, но, подумав хорошенько, вовремя остановился.

    — Куда ты уходишь? — вдруг спросила она. — Благоприятнее возможности не представится.

    Я подошел к моей святоше, распустил ей лиф и узрел соблазнительнейшую на свете грудь. Белоснежные шелковистые полушария с розовыми окончаниями были словно колонны у врат, ведущих в парадиз. В восторге и ликовании прижался я к упругим формам и притронулся губами к их острым завершениям. Уста наши встретились, и дыхание смешалось в одно.

    Несмотря на сильное желание, я оказался достаточно благоразумным, чтобы запереть дверь, которую оставил открытой, входя сюда. Затем я вернулся к моей жемчужине. Я обнимал ее с восторженным трепетом, едва сдерживаясь при виде ее прелестей.

    «Милосердный Боже, укрепи меня в моих усилиях», — молил я Всевышнего, неся на руках драгоценную любовь мою.

    Она оказалась легкой как перышко. Добравшись до своей комнаты, я положил ее на кровать, запер дверь и зажег свечу. Когда тусклый свет достиг кровати, я увидел, что она опять в обмороке. Я полностью расстегнул ей корсаж, и мне открылись обворожительные полусферы, но теперь уже во всей красе. Затем я поднял ей юбку и развел вширь ее бедра. То, что я чувствовал, было сочетанием похоти и восторга. Отступив на шаг, я созерцал ее прелести и, видит Бог, восхищался ими. То было зрелище, разжигавшее сладострастие: белизна, приятная полнота, упругость, нежность — все при ней, и все радовало глаз. По снегу кожи разбежались тонкие голубые линии вен, черное руно было мягче бархата, тонкие оттенки киновари обозначали вход в восхитительную п…ду. Все это вызвало у меня неописуемый восторг. Вообразите себе красоты всех греческих богинь, соедините их вместе, и то они не сравнятся с тем, что узрели мои глаза.

    Однако восхищаться, лишь созерцая, было немыслимо. Я с жадностью прикладывался губами ко всему, что выхватывал нетерпеливый взгляд. Вскоре моя святоша начала подавать признаки жизни — вздыхать и ловить мою руку. Когда я вновь поцеловал ее, она попыталась оттолкнуть меня и освободиться. Удивленная и испуганная тем, что оказалась в чужой постели, она в тревоге оглядывала комнату и словно пыталась понять, куда она попала. Ей хотелось что-то сказать, но дар речи покинул ее. Меня сжигала страсть, поэтому я не мог отпустить ее, а она прикладывала отчаянные усилия, стараясь вырваться из моих объятий, но я лишь крепче сжимал ее. Наконец мне удалось распластать ее на кровати. Предприняв энергичную попытку подняться, она царапалась, кусалась и лупила по мне маленькими кулачками. Оба мы изрядно вспотели.

    Однако ничто не могло остановить меня. Я прижимался грудью к ее груди, давил своим животом на ее живот. Мне хотелось, чтобы она успокоилась под тяжестью моего тела, и все же я позволял ее рукам делать все, что было продиктовано ее бешеным гневом. Не замечая ударов, я медленно разводил ее упрямо стиснутые бедра. Поначалу отчаявшись в достижении своей цели, я удвоил усилия и наконец добился успеха. Бедра широко раскрылись, тогда я вытащил из штанов член, до того напряженный, словно внутри него была стальная пружина, и ввел его промеж ее ляжек. Одно мощное движение, и конь оказался в стойле. Почувствовав это, набожная девица перестала гневаться. Она порывисто обняла меня, расцеловала, прикрыла глаза и откинулась на спину, как будто вновь упала в обморок. Я действовал как во сне, и ничто не могло остановить меня. Я вонзал, пронзал, пырял, толкал, пока не достиг своей цели и не затопил самые потаенные уголки ее п…ды кипящим потоком. Она ответила на мой залп не менее обильным наводнением. Затем мы расслабились, смакуя взаимные восторги.

    Моя напарница первая восстановила свои силы и сразу же принялась за любовную игру. Ее п…да была словно горн, куда я мечтал засунуть для обжига свой фаллос.

    — Я умираю, — задыхаясь, бормотала она.

    Потом вдруг судорожно дернулась, крутанула задом, на что я ответил вдвойне, и мы опять спустили.

    Так продолжалось до тех пор, покуда сама природа не остановила нас. Желания превзошли возможности, и мы вынуждены были прекратить поединок. Пользуясь передышкой, я сходил на кухню за едой, предназначавшейся для пациентов монастырской больницы. Пища эта славилась тем, что восстанавливала жизненные силы. Я сказался больным и получил свою порцию.

    Возвратясь в комнату, я обнаружил мою святошу в раскаянии и горе. Мы утешились новыми ласками и разделили трапезу, после чего она получила от меня то, что мне наказано было давать не иначе как отшельницам из купальни. Другими словами, я нарушил правила нашего ордена.

    Утомившись, мы легли на кровать как были обнаженные, но когда я случайно прикоснулся рукой к ее п…де, этому источнику и могиле наслаждений, сонливости и след простыл. Она, в свой черед, притронулась к моему мужскому достоинству, дивясь его размеру, равно как и наполненности яичек.

    — Ты вернул мне радости, которые я заставила себя возненавидеть, — призналась она.

    Вместо ответа я поспешил дать ей новые наслаждения, прежде чем она успела возвратиться к первоначальному мнению. Она с жадностью приняла мои авансы и с такой живостью, что была способна вырвать меня из объятий самой смерти. Ее задница ходила то вверх, то вниз, как океан во время бури. Наши тела стали горячими, словно две железных болванки, только что из огненного горна. Мы так тесно прижались друг к другу, что едва могли дышать. Казалось, малейшее промедление способно лишить нас блаженства. Кровать тряслась и угрожающе скрипела. Скоро наши усилия увенчало сладостное упоение, после чего я заснул прямо на ней, не вытащив член из п…ды.

    Рассвет застал нас в том же положении, в каком настиг сон. Пробудившись, мы к немалому своему удивлению обнаружили, что простыни и даже матрас увлажнены свежим соком любви.

    Мы не могли ждать ни минуты, поэтому сразу приступили к забавам. Сон восстановил мои силы, посему я не сомневался, что сумею показать себя настоящим монахом. Не скажу, сколько раз оказался я на высоте. Я был слишком поглощен е…лей, чтобы еще при этом вести счет.

    А теперь настало время рассказать, как набожная девушка вверила себя в мои руки.

    После того, как мы кончили, я заметил, что у нее печально-озабоченный вид. Это тронуло меня. Я нежно допытывался, что случилось, и обещал сделать все, что в моих силах, дабы устранить причину ее печали.

    — Дорогой Сатурнен, — нерешительно выговорила она, — ты не разлюбишь меня, если я скажу, что не с тобою первым вкусила я наслаждений? Это весьма заботит меня.

    — Конечно же не разлюблю, — сказал я с облегчением. — Перестань думать об этом. Даже если бы ты блудодействовала со всеми мужчинами на свете, ты все равно осталась бы тем же самым созданием, восхитительным и желанным. Прежде ты дарила удовольствия другим, но разве это умаляет те восторги, коими ты наградила меня?

    — Ты возвратил меня к жизни, — сказала она и вверила себя в мои руки.


    Рассказ набожной девушки

    Источник моего несчастья кроется в моей душе, имя ему — неодолимая склонность к наслаждениям. Видно, такая я уродилась. Любовь — мое божество, она — единственное, ради чего я живу. Моя жестокая мать вобрала себе в голову, что я должна посвятить себя церкви. Я была слишком робкой, чтобы возражать ей словесно. Единственным способом выразить протест были слезы, которые я проливала день и ночь, однако это не возымело действия на ее жестокое сердце. Мне пришлось поступить в монастырь, где я надела сестринскую вуаль. Приближалась минута, когда мне была уготована смерть заживо. Я тряслась от ужаса при мысли о тех обетах, что мне предстояло дать. Суровость монастырской жизни и то, что я была лишена величайшего блага на свете, вызвали болезнь, которая рано или поздно избавила бы меня от моих страданий. В последний момент моя матушка, коря себя за излишнюю строгость, смягчилась и переменила планы насчет меня. Она жила в качестве гостьи в том самом монастыре, где мне предстояло постричься в монахини.

    Видя мое состояние, она покинула обитель вместе со мною. Мы возвратились к нормальной жизни, и вскоре моя матушка принялась подыскивать себе пятого мужа.

    Зная свою мать, я понимала, что вступать с ней в состязание очень опасно. Я нисколько не сомневалась, что появись какой-нибудь поклонник, он без колебаний предпочтет меня, и как раз этого я и боялась. Поэтому я решила стать если не монашкою, то набожной девушкой, ибо знала, что под этой маской смогу предаваться наслаждениям. Дабы легче было потакать порокам, я создала себе репутацию сущей добродетели. Однако она оказалась запятнанной вследствие некого происшествия, которое приключилось со мною и с одним юношей у зарешеченного оконца в монастырской приемной.

    В этом месте я вспомнил, что сказала мне Сюзон о сестре Монике, об ее отвращении к жизни в обители, о страсти к мужчинам, о случае с Верландом, о матушке, удалившейся вместе с ней в монастырь, и я тут же сопоставил рассказ Сюзон с тем, что поведала мне моя нынешняя пассия. Вспомнив, что по словам Сюзон у Моники довольно-таки длинный клитор, я уложил мою святошу на спинку и тщательно обследовал ее п…ду. Я нашел то, что искал — клитор цвета киновари, длина которого несколько превосходила привычный размер. Более не сомневаясь, что передо мною сестра Моника, я обнял ее с новым пылом.

    — Дорогая Моника, — воскликнул я, — видно, судьба в добрый час послала мне тебя!

    Освободясь из моих объятий и бросив на меня тревожный взгляд, она спросила, откуда мне известно имя, которое она приняла в монастыре.

    — Одна девушка, в разлуке с которой я пролил немало слез и которой ты открыла все свои секреты, сказывала мне об этом, — ответствовал я.

    — Сюзон! — вскрикнула она. — Предательница.

    — Да, — согласился я. — это была Сюзон. Но она рассказала твою историю только мне и притом сделала это, потому что я умолял ее рассказать. Прошу, прости ее!

    — Так ты и есть брат Сюзон? — сказала Моника. — Ну что ж, тогда тревожиться нечего, ибо она мне поведала обо всем, что вы делали сообща.

    Повздыхав о потере милой бедняжки Сюзон, Моника продолжала с того места, на котором прервала свой рассказ:

    — Поскольку Сюзон ничего не утаила, включая мою стычку с Верландом, я могу теперь рассказать всю историю целиком. Его прогнали из обители, но он не забыл меня. Когда он повстречался со мной в церкви, желание его разгорелось с новой силой. И я со своей стороны испытала сильное волнение. Хорошенько рассмотрев, какой он красавец, и заметив, что он не сводит с меня глаз, я густо покраснела. Он сразу понял, отчего я так смутилась. Из церкви я возвращалась по безлюдной улице, которую выбрала нарочно, ибо рассчитывала, что он станет следовать за мною. Так и случилось.

    Нагнав меня, он произнес голосом, дрожащим от волнения: «Моника, может ли тот, кто вел себя недостойно при первой встрече, засвидетельствовать ныне свое глубокое почтение? Я не перестаю сокрушаться о том малоприятном случае».

    Я сжалилась над ним и ответила, что рассматриваю тот эпизод как проявление невоздержанности, свойственной юности.

    «Ты не знаешь всех моих проступков, — продолжал он. — По доброте своей ты простила мне одно преступление, но сейчас я гораздо больше нуждаюсь в твоем милосердии, ибо виновен еще и во втором».

    Замолчав после этих слов, он стоял с поникшей головою. Я сказала, что совершенно не понимаю, о чем он ведет речь.

    «Я безумно влюблен в тебя», — заявил он и поцеловал мне руку, которую у меня не было сил отвести.

    Тогда я молчаливо дала ему понять, что не нахожу это преступление непростительным. При первом свидании мне не хотелось слишком открыто выражать свои чувства, и я удалилась, совершенно очарованная и восхищенная его признанием.

    Я нисколько не сомневалась, что Верланд, ежели он был искренен, без труда отыщет способ снабдить меня новыми уверениями в своей любви. Когда я уходила, то слышала за спиною вздохи, которым вторило мое сердце.

    Мы встречались опять, и на сей раз он попросил разрешения нанести визит моей матушке, дабы посвататься за меня. Я весьма порадовалась, но мать моя отказала ему, и такой поворот лишь усилил мою к нему любовь. Верланд, нечего и говорить, очень расстроился. Сказать ли, отчего моя родительница так обошлась с моим возлюбленным? А все оттого, что она видела во мне свою соперницу. Ее выдавало то, как она превозносила его красоту и обаяние. Я разъярилась на мать и на саму себя. Ради любви я была готова на все. Мы тайком от матери виделись почти каждый день, ибо жить друг без друга нам казалось немыслимо. Поверишь ли, но в то время я не теряла выдержки и не уступала его настойчивым предложениям пойти поперек материнской воли. Наконец, под влиянием его слез, движимая любовью и не в силах противиться собственному желанию, я согласилась на тайное бегство. Мы условились о дне, часе и способе.

    Любовь моя была так сильна, что мне рисовались лишь радости, кои достанутся мне с возлюбленным. С ним и мрачная пещера показалась бы раем. Настал роковой день бегства. И вдруг меня словно невидимая рука остановила. Страсть моя усыпала цветами тропинку к пропасти, куда я собиралась прыгнуть. Но, оказавшись на самом краю и увидев, сколь она глубока, я в ужасе отпрянула. Напрасно призывала я волю, напрасно лила слезы над своею трусостью. Роковой час становился все ближе и ближе, и мне надо было еще раз обдумать будущий поступок, но мысли бежали прочь — вот в каком расстроенном состоянии я пребывала.

    Вдруг словно луч света пронзил тьму: я поняла, как мне остаться с любовником и в то же время осуществить сладкую месть матушке.

    Я подала знак Верланду, смысл которого состоял в том, что сегодня бежать не могу. На следующий день мы встретились в церкви. Он не сказал ни слова, но на лице у него отразились все его чувства. Это испугало меня.

    «Ты меня по-прежнему любишь?» — спросила я.

    «И ты еще спрашиваешь?» — ответил он. От отчаяния ему не удалось вымолвить больше ни слова.

    «Верланд, — продолжала я, — у тебя в глазах печаль. Мое сердце тоже разрывается на части. Скажи, что я виновата. Скажи, что поступила малодушно. Когда я спросила, любишь ли ты меня, я вовсе не сомневалась в твоих чувствах. Просто я боялась, что ты не захочешь дать мне последних доказательств своей любви. Погоди! — приказала я, когда он попытался что-то сказать. — Ты можешь упрекать меня, но это было бы несправедливо с твоей стороны. Могу повторить, что я ничуть не сомневаюсь в твоих чувствах ко мне. Прошу не думать также, что я разлюбила тебя. Однако какой резон разжигать страсть, ежели жестокосердная матушка не позволяет нам утолить наше желание? Ах, милый Верланд, неужто румянец на моих щеках не говорит о том, на что я решилась?»

    «Дорогая Моника, — ответил он, нежно приложив ладонь к моим устам, — правда ли, что любовь продиктовала тебе то, о чем я столько раз безуспешно просил?»

    «Да, да. Я более не в силах скрывать свои желания, которые достигли апогея. Но прежде чем мы испытаем неземное блаженство, обещай выполнить одно условие».

    «Назови его скорее! — нетерпеливо вскричал он. — Что я должен сделать?»

    «Жениться на моей матушке», — спокойно сказала я.

    Он застыл, словно оглушенный громом, настолько велико было его изумление.

    «Жениться на твоей матушке? — повторил он, вперясь в меня недоуменным взглядом. — Что ты говоришь, Моника?»

    «Просто я предлагаю сделать то, что избавит нас от всех трудностей, — ответила я, досадуя на его непонятливость. — Сколько слез я пролила, прежде чем решиться предложить тебе это, а ты встречаешь мое предложение с полным равнодушием. Мне жаль теперь, что я чувствую к тебе столь сильную любовь. Что я могу думать о том, кто оказался таким трусливым?»

    «Моника, — с сожалением произнес он, — как ты посмела уготовить мне столь презренную участь?»

    «Неблагодарный! — возразила я. — Если мне удалось примириться с ужасной мыслью вручить тебя сопернице с единственной целью обмануть ее, то и ты можешь время от времени оказывать ей знаки внимания. Зато мы будем наслаждаться друг другом всякий день. Я доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть, рискуя при этом своей репутацией. Даже муки ревности не страшат меня, а ты трясешься, как осиновый лист. Неужто я сильнее тебя? Видно, ты меня не любишь так, как люблю тебя я».

    «Ты права, — задумчиво произнес он. — Мне стыдно, что я оказался таким нерешительным. Угрызения совести не должны терзать сердца, охваченные страстью как наши».

    Восхищенная его мужеством, я была готова тут же доказать свою любовь, если бы мы не находились в таком месте, где нас легко могли застать врасплох.

    Состоялась свадьба. Поглупевшая от счастья матушка все время нежно обнимала и целовала меня. Я отвечала менее искренними поцелуями и объятиями. Душа моя радостно предвкушала восторги любви и мщения.

    Появился Верланд. Он был просто неотразим. Бессчетные новые прелести оживляли все его движения. Даже легкая улыбка вызывала у меня блаженство, а невзначай оброненное слово заставляло сердце бешено колотиться. Как мучительно было наблюдать за ним со стороны, не имея возможности заключить его в свои объятия. Воспользовавшись суматохой свадебной пирушки, он подошел ко мне и шепнул: «Я сделал все ради нашей любви. Могу ли я рассчитывать на награду?» Я отвечала ему пламенным взглядом, который он понял сразу и без труда.

    Мы ушли никем не замеченные. Я вошла к себе в спальню, и он следом. Сразу же бросившись на кровать, он притянул меня к себе. Я не могу рассказать тебе, какие бесподобные радости испытала я с Верландом. Слова тут бессильны. Только с тобою, милый святой отец, было у меня подобное. «Матушка! — кричала я между восторгами. — Как дорого обошлась тебе твоя несправедливость ко мне!»

    Любовник мой был богато наделен от природы. Больше часа продолжали мы без передышки. Подобно Антею, который в схватке с Гераклом черпал силы, дотрагиваясь до земли, мой любовник обретал свежесть, лишь только прикасался к моему телу.

    Нас уже начали искать. Стучали и в мою дверь, после чего нам пришлось расстаться из-за страха быть застигнутыми вместе. Верланд выскользнул в сад, где притворился спящим на траве. То-то было веселья, ибо все подумали, что он утомился после супружеских трудов с моею матушкой.

    Поняв, что меня рано или поздно обнаружат, я вытащила из двери ключ, дабы любопытные могли без труда зайти в мою спальню. Они застали меня истово молящейся перед распятием. Это увеличило их уважение к моему благочестию. Восстановив силы, растраченные в любовных делах, я присоединилась к гостям, так что никто и не заподозрил, чем я занималась.

    Поскольку я придумала выдать матушку замуж за моего любовника, мне и пришлось находить способ беспрепятственно видеться с ним. Для этого я делала вид, будто все больше упражняюсь в благочестии. Я велела никому не беспокоить меня во время молитвы. Вскоре все домашние приучились не стучаться ко мне, ежели в двери снаружи не торчал ключ. Верланд, в свою очередь, заставил матушку поверить, что он не столь усерден и ревностен, как она предполагала, и под предлогом неотложных дел уходил ко мне.

    Радости наши, дети ограничений и тайных уловок, не уменьшились и после года обоюдного блаженства. Восторги были столь велики, что, как я думала, к ним ничего не добавили бы все на свете мужчины, вместе взятые. Но с течением времени я поняла, до чего ошибалась.

    Однажды я повстречала молоденькую девушку, с которой познакомилась раньше в городе. Мы обменялись приветствиями, и я спросила, что она сейчас делает. Девушка ответила, что ищет работу. Тогда я наняла ее к нам в дом горничной.

    Отец Сатурнен, видно, от тебя мне ничего не скрыть. Должна сказать тебе, что этой так называемой горничной был не кто иной, как Мартен. Помнишь юного клирика, о котором тебе сказывала Сюзон, излагая мою историю?

    Я не виделась с ним с тех пор, как его прогнали из монастыря. Красота его нисколько не померкла. Для всех он был хорошенькой девушкой, но я-то знала, что он — самец необычайных достоинств.

    Я не скрыла от него свою связь с Верландом. Мартен был так рад вновь насладиться мною, что не возражал против того, чтобы я делила свои милости между ним и другим мужчиной. Я со своей стороны была довольна его послушанием и, не отдавая предпочтение ни тому, ни другому, днем встречалась с Верландом, а ночью — с Мартеном. Таким образом, дни мои проходили в безмятежных удовольствиях, а ночи — в истинном сладострастии. Редкая женщина испытывала когда-либо такие восторги, какие довелось испытать мне. Но наслаждение отличается тем, что оно не может длиться очень долго, и утрата — необходимая цена, которую мы платим за обладание.

    Как я уже сказала, Мартен легко сходил за миловидную девушку, когда надевал женское платье. А Верланд, будь он проклят, неверный! Хотя я не должна называть его неверным, ибо сама виновата в том же. Он начал бросать неравнодушные взгляды на привлекательную горничную, и вскоре дни мои стали пусты. По ночам я получала свою долю удовольствий, а в дневные часы Верланд проявлял ко мне полное равнодушие. Напрасно я пыталась возбудить его страсть — он все больше заглядывался на Мартена. Однако Верланд был хитер. Ему удалось заставить меня поверить в причину, которой он объяснял свое равнодушие. Улыбки, поцелуя, нежной ласки оказывалось достаточно, чтобы я прекращала ворчать на него. Он уверял меня, что для восстановления сил совершенно необходимо время от времени устраивать день отдыха. Я соглашалась, и тогда его место к моему полному удовлетворению занимал Мартен.

    Вчера — ах, этот день я всегда буду вспоминать с отвращением — Верланд как раз устроил себе передышку. Купидон свидетель, как я лежала у себя в спальне с обнаженной грудью и широко разведенными ногами, ожидая, когда Мартен вновь обретет силу. Обнаженный, он ласкал мои груди и прижимался своими бедрами к моим. По его прикосновениям и глазам я поняла, что желание его возрождается. И надо же так случиться, что именно в эту минуту в комнату вошел Верланд и застал нас в таком положении. Мы даже не успели разнять наши тела, как он уже запер за собой дверь и приблизился к нам.

    «Моника, — сказал он, — я не виню тебя. Тешься, сколько угодно, но поделись наслаждениями с другими. Я влюбился в Жавотту (это имя, которое принял Мартен), и, думаю, у меня достанет сил удовлетворить вас обеих».

    Тут он попытался поцеловать Мартена. Он вырвал его из моих объятий, притянул к себе, возложил на него свои руки и не нашел того, что ожидал найти. Не выпуская Мартена, он бросил на меня полный негодования взгляд, но не посмел излить на меня свой гнев и тогда обрушился на безвинного. Любовь его обратилась в ярость, и он начал немилосердно избивать Мартена кулаками.

    Бросившись между ними, я целовала Верланда и плакала:

    «Остановись! Он совсем еще юноша, и если ты и правда любишь меня, то пощади его. Сжалься над его слабостью и моими слезами».

    Верланд прекратил избиение, но тут Мартен, успевший прийти в себя, разгневался в свою очередь. Он выхватил у Верланда его шпагу и сделал выпад. Увидев это, я бежала из дому, и вот я здесь.

    Закончив свой рассказ, Моника разразилась рыданиями.

    — Увы мне, что теперь со мною станется? — всхлипывала она.

    — Перестань плакать, — успокаивал я ее. — Если тебя мучит утрата наслаждений, я с лихвой возмещу эту потерю.

    Понимая, что долее держать ее у себя в келье невозможно, я решил, что лучшим выходом будет препроводить ее в купальню. Не вдаваясь в подробности, я заверил ее, что все прошлые наслаждения померкнут в сравнении с теми, что она будет иметь, став отшельницей в купальне. Подобное уединение словно нарочно придумано для женщин с таким темпераментом.

    — Дорогой друг, — сказала она, обнимая меня, — прошу, не покидай меня. Скажи, что я могу оставаться с тобою. Твое решение определит мою судьбу. Если я тебя потеряю, то остаток дней моих буду несчастной.

    Я заверил ее, что мы никогда не разлучимся. Затем, в ответ на ее робкую просьбу, я обещал узнать, что сталось с ее любовниками, и ушел, рассчитывая вернуться без промедления.

    Расспросив всех, кто мог что-либо знать об этом происшествии, я тем не менее не выяснил ровным счетом ничего. Очевидно, ссора утихла с исчезновением Моники, и двое соперников сочли за лучшее примириться. Возвратившись в монастырь, дабы рассказать это моей святоше, я был остановлен слугой, который протянул мне записку и кошелек с изрядным количеством денег.

    Я развернул записку и прочитал нижеследующее:

    «Тебя обнаружили. Члены капитула давно подозревали тебя, а сегодня они открыли дверь твоей комнаты. Там нашли сокровище, коим ты не пожелал делиться с братьями-монахами. Ее увели в купальню. Беги! Тебе хорошо известно, на какие страшные дела способен наш орден. Спасай свою жизнь! Брат Андре».

    Даже удар грома над головою не мог бы ошеломить меня сильнее, нежели прочтение этой записки. Я понял, что все потеряно. Куда мне было бежать? Как мог я спастись от их мщения? Вдруг в оцепенении своем я подумал о доме Амбруаза. Это было бы самым безопасным убежищем. Я решил отправиться туда.

    С чувством глубокой печали покидал я место, где некогда обрел покой, радость и счастье. Я оплакивал потерю Моники. Утешало лишь то, что в купальне она получит удовольствия, которых искала.

    Амбруаза дома не оказалось. Я поведал Туанетте о своих злоключениях. Тронутая моим рассказом, она сделала все, что было в ее силах: дала мне кое-что из одежды, денег и ночлег. На следующий день ближе к вечеру я отправился в Париж, где рассчитывал возместить все потери. Ради безопасности я решил передвигаться по ночам и через несколько дней добрался до столицы.

    Оказавшись в Париже, я понял, что сумею избежать мщения монахов. Благодаря отцу Андре и Туанетте у меня были деньги на первое время. Я надеялся найти работу учителя в каком-нибудь доме, пока не подвернется работенка получше. В столице у меня имелись знакомые, но я не обратился к ним, чтобы не рисковать.

    На первых порах я решил не помышлять о радостях плоти, однако забыл о своих благих намерениях, стоило только некой миловидной девице на улице поманить меня. За руку она отвела меня в какой-то обшарпанный дом. Мы поднялись по узкой винтовой лестнице к двери, которую отворила безобразная старуха. Она велела мне пройти в комнату и подождать. Моя провожатая незаметно исчезла. Не имев счастья прежде бывать в подобных заведениях, я сразу понял, что это бордель. Ко мне подошла толстуха непотребного вида. Я испугался и встревожился, сунул ей в руку монетку и отослал прочь. Она была возмущена.

    Затем я услыхал голос, который показался мне смутно знакомым. Он словно проникал в душу. Я весь задрожал, не веря своим ушам. Дверь отворилась, а за ней стояла кто бы вы думали? Сюзон! Хоть годы и наложили отпечаток на ее черты, я сразу же узнал ее. Не в силах вымолвить ни слова, я бросился к ней, обнял ее и расплакался.

    — Любимая сестра, — сказал я наконец нетвердым голосом, — узнаешь ли ты дорогого брата?

    Она вгляделась в мое лицо и тут же лишилась чувств.

    Старая карга пыталась предложить свою помощь, но я оттолкнул ее в сторону, приник к устам Сюзон и, увлажняя ее лицо своими слезами, вернул ее к жизни.

    — Оставь меня, Сатурнен, — заплакала она, — оставь несчастное, презренное существо.

    — Любимая сестра! — воскликнул я. — Неужто твой Сатурнен вызывает в тебе такой ужас? Почему ты отказываешься обнять и поцеловать его?

    Она улыбнулась, тронутая моими словами, щеки у нее разрумянились, и она велела старухе принести еды и вина. Я дал ведьме немного денег и мог бы отдать все, что у меня было, ибо разве я не был богат тем, что обладал Сюзон?

    В ожидании кушаний и напитков я не выпускал Сюзон из своих объятий. Мы даже не спрашивали друг друга, как случилось, что встретились мы так далеко от отчего дома. В глазах у нас отражались все движения души, а на сердце было так много, что язык оказался бессилен передать все это. Напрасно мы открывали рот — вымолвить ничего не получалось.

    — Сюзон, — сказал я, наконец нарушив молчание, — как ты попала в столь презренное место?

    — Перед тобой та, кто испытала все превратности судьбы, — печально ответила Сюзон. — Вижу, что тебе не терпится услышать о моих злоключениях. Теперь, когда я рядом с тобой, мне не стыдно рассказать, как я дошла до столь порочной жизни. В том и твоя есть вина, но я охотно тебя прощаю.

    Я всегда любила тебя. Помнишь то счастливое время, когда ты с такой простотою сказывал мне о своих чувствах? Как я обожала тебя! Я доверила тебе все свои секреты, рассказала все о Монике. Мне хотелось распалить и наставить тебя. Уж до чего любопытно было увидеть, какое действие окажет на тебя моя повесть. Я была свидетельница твоих забав с мадам Динвиль и тех нежностей, которыми ты осыпал ее. Они мне словно нож в сердце. Залучив тебя в свою комнату, я сгорала от страсти, но ты оказался неспособен утолить ее. С той ночи и начались мои злоключения.

    Тебе, наверно, до сих пор неизвестно, кто был виновником дикой сцены, разыгравшейся у меня в спальне? То был аббат Филло, подлец, каких мало. Он воспылал ко мне и решился во что бы то ни стало удовлетворить свою похоть. Ночью он спрятался в моей комнате между пологом кровати и стеною, а затем, воспользовавшись твоим бегством, занял твое место. Одолев меня, он сделал со мною все, что ему было желательно. Дабы не упустить удовольствие, я представляла, будто со мной мой милый Сатурнен, а возвратясь к горестной реальности, посылала на голову аббата самые страшные проклятия. Он старался успокоить меня ласками, но я в ужасе оттолкнула его. Он грозился пожаловаться на меня мадам Динвиль. Тогда я уступила и отдалась ненавистному созданию, безвозвратно лишившись того, кто был мне всех милее.

    Немного времени прошло, прежде чем я ощутила горькие плоды того случая. Я скрывала свой стыд, сколько могла, и погубила себя слишком упорным молчанием. Сначала я отвергала предложения аббата, и он утешился в объятиях мадам Динвиль. Когда скрывать долее не было никакой возможности, я пошла к нему и открылась. Он с притворным сочувствием предложил мне ехать вместе с ним в Париж, где, по его словам, он помог бы мне всем, что только возможно. Я хотела лишь одного — тайно разрешиться от бремени, надеясь, что впоследствии он поможет мне устроиться служанкой в дом какой-нибудь знатной госпожи. Поверив в его радужные обещания, я и очутилась здесь.

    Дорожная тряска нарушила все мои расчеты. За лье от Парижа я произвела на свет отвратительное подобие человека, плод злодейской страсти. Поскольку я была одета под монаха, попутчики в этом почтовом дилижансе немало позабавились, узрев такое чудо. Мой спутник немедленно ретировался, оставив меня одну с моими горестями. Надо мною сжалилась одна сердобольная женщина. Она сдала меня в больницу для бедных в Париже. Там меня спасли от смерти, но я оказалась без гроша в кармане. Все, думаю, пропала я, но тут мне встретилась девушка. Она научила меня ремеслу, с каким я не расстаюсь до сих пор. В жизни моей было много несчастий, но я не жалуюсь, потому что вновь повстречалась с тобой. А как ты? Ты оставил монастырь? Почему ты в Париже?

    — Я тоже оказался здесь к несчастью, — отвечала я, — невольной виновницей которого стала твоя лучшая подруга.

    — Лучшая подруга? — повторила Сюзон недоумевая. — Разве у меня остались подруги? А, должно быть, ты говоришь о сестре Монике.

    — Попала в самую точку, — сказал я. — Однако давай сначала поедим, а то мне придется долго рассказывать.

    Трапеза, какую я делил с Сюзон, оказалась самой восхитительной в моей жизни. Тем не менее мое желание остаться с сестрой наедине и нетерпение, с каким она хотела выслушать мой рассказ, заставили нас довольно быстро выйти из-за стола и удалиться в ее каморку. Там, лежа на кровати и прижимая к себе Сюзон, я рассказал ей о том, что случилось со мною с того дня, как я покинул дом Амбруаза.

    — Так значит я не твоя сестра, — сказала Сюзон, когда я закончил свой рассказ.

    — Не жалей об этом, — утешал я ее, — хоть ты и не сестра мне, ты остаешься по-прежнему моей обожаемой Сюзон, ангелом моего сердца. Забудем о несчастливом прошлом и будем считать, что жизнь наша началась сегодня, когда мы вновь обрели друг друга.

    Проговорив это, я пламенно поцеловал ее груди, рука моя потянулась вниз, промеж ее бедер, и только я собрался уложить ее на спину, как она вскричала:

    — Прекрати! — и вырвалась из моих объятий.

    — Прекратить? — воскликнул я, крайне удивленный. — Как ты можешь говорить такое? Как ты можешь отвергать проявления моей страсти?

    — Погаси эту страсть и оставь желания, а я подам тебе в том пример, — печально проговорила она.

    — Сюзон, ты, видно, не любишь меня больше, коли говоришь такое! Теперь ведь ничто не может помешать нашему счастью.

    — Ничего, говоришь? — вздохнула она. — Как ты ошибаешься.

    Тут у нее по щекам заструились слезы. Я заставил ее рассказать о том, что так печалит ее.

    — Неужто тебе хочется делить со мною мою беспутную жизнь? Даже если ты готов заплатить такую цену, то я не позволю тебе сделать это.

    — Думаешь, меня может остановить столь слабое возражение? — воскликнул я. — Мне и умереть с тобой радостно, милая Сюзон!

    Я проворно уложил ее на спину и делом доказал, что я ничего не боюсь.

    — Ах, Сатурнен, ты потерянная душа, — сказала она сквозь слезы.

    — Пусть потерянная, лишь бы рядом с тобой.

    Дорогой читатель, оставляю твоему воображению дорисовать те восторги, что сподобился я испытать. Давно я не получал такого наслаждения.

    День наступил так же незаметно, как исчезла ночь. Ни на минуту не выпускал я Сюзон из своих объятий. Я забыл про все свои печали. Скажу больше, я забыл о том, что существует вселенная.

    — Мы никогда не расстанемся, дорогой брат, — сказала мне Сюзон. — Где тебе сыскать такую нежную любовницу? Да и мне не найти столь пылкого друга.

    Я поклялся ей никогда не оставлять ее, но судьба рассудила иначе, и вскоре нам вновь пришлось разлучиться, на сей раз навсегда. Над нашими головами собрались тучи, но мы были так ослеплены страстью, что не заметили опасности.

    — Спасайся, Сюзон! — в страхе крикнула запыхавшаяся девушка, которая вбежала к нам в комнату. — Не медли! Беги потайной лестницей.

    Изумленные, мы вскочили с постели, но было уже поздно. В каморку ворвался дюжий солдат. Сюзон в ужасе закричала и прижалась ко мне. Солдат, несмотря на мои усилия, вырвал ее у меня из рук. Я впал в праведную ярость, которая придала мне сил. Отчаяние же сделало меня непобедимым. Я поднял кочергу, ставшую в моих руках смертельным оружием, и мощным ударом сразил несостоявшегося насильника. Он пал к моим ногам. Меня схватили, и я, хоть и отчаянно сопротивлялся, вынужден был уступить. Злодеи связали меня, как был, голого.

    — Прощай, Сюзон! — крикнул я, стараясь простереть к ней руки. — Прощай, любимая сестра!

    Меня столкнули с лестницы так немилосердно, что, сосчитав ступень за ступенью, я потерял сознание.

    Здесь можно было бы поставить точку в истории моих злоключений, но дорогой читатель, ежели в твоей душе есть хоть крупица сострадания, благоволи выслушать эту печальную повесть до конца. Разве мало я пролил слез? Теперь я в безопасной гавани, но до сих пор горюю о последствиях кораблекрушения. Прочти эту повесть до конца, дабы понять, как страшны плоды развращенности. Удачлив тот, кто заплатил за них не такую дорогую цену, как ваш покорный слуга.

    Очувствовавшись, я понял, что нахожусь на больничной койке. В ответ на мой вопрос мне сказали, что больница эта называется Бисетр. Господи! Бисетр. Я окаменел от ужаса и в то же время ощутил невыносимый жар. Меня лечили лишь затем, чтобы обнаружить недуг куда опаснее переломанных костей — люэс. Новое наказание небес я принял безропотно.

    «Сюзон, — сказал я про себя, — я не жаловался бы на судьбу, когда бы ты не страдала той же болезнью».

    Заболевание становилось все более тяжелым, и понадобились сильные средства. Мне сообщили, что ради спасения жизни я должен перенести некоторую операцию. Когда я узнал, в чем она заключается, то упал в обморок настолько глубокий, что лекари решили, что я умер. Если бы так оно и было! Придя в себя после операции, я протянул руку к тому месту, в котором чувствовалась боль.

    — Я теперь не мужчина! — возопил я так громко, что крик мой раздался даже в самых отдаленных уголках Бисетра.

    Тогда моим единственным желанием было умереть. Я потерял способность радоваться жизни и с ужасом думал о том, кем я стал. Отец Сатурнен, некогда услада женщин, теперь превратился в ничто. Жестокая судьба лишила его самого драгоценного достояния. Кто я, если не евнух?

    Однако смерть не откликнулась на мои призывы. Мало-помалу я восстановил здоровье, и главный лекарь сказал, что я могу покинуть больницу.

    — Покинуть? — растерянно спросил я. — Но куда мне идти? Не знаете ли, что сталось с молодой женщиной, которую скорее всего доставили в Бисетр в тот же день, что и меня?

    — Ей повезло больше, чем вам, — сурово сказал лекарь. — Она скончалась во время лечения.

    — Значит, она умерла, — пробормотал я в смятении, сраженный последним ударом. — Она умерла, а я вот живу.

    Я пытался в ту же минуту покончить с собой, но меня остановили и показали на дверь.

    Одетый во рванье и без гроша в кармане, я решил отдать себя в руки судьбы. Будь что будет. Я брел по большаку из Парижа и наткнулся на стены картезианского монастыря, за которыми царствовала полная тишина.

    «Счастливы те, — подумал я, — кто живет в сей обители, защищенные от превратностей судьбы. Их чистые, невинные души не ведают мучений, что выпали на мою долю».

    Стремление приобщиться к блаженной жизни заставило меня пасть в ноги отцу-настоятелю. Я рассказал ему о своих бедствиях и просил о чести быть принятым в орден картезианцев.

    — Сын мой, — сказал он, возложив руки мне на плечи, — ты обрел тихую пристань после многих невзгод. Живи здесь и будь счастлив, если сможешь.

    Первое время я ничего не делал, но потом мне назначили послушание, и постепенно я поднялся до положения привратника. Эти обязанности я исполняю по сей день.

    Здесь мое сердце ожесточилось в ненависти ко всему мирскому. Здесь жду я смерти, не желая и не страшась ее, и, надеюсь, что когда я покину эту юдоль печали, на моем надгробии золотыми буквами высекут нижеследующее:

    HIC SITUS EST DOM-BOUGRE,

    FUTUTUS, FUTUIT.[4]

    Конец


    Фрагменты эротических романов анонимных французских авторов XVIII века


    Мемуары Сюзон
    (1778)

    (Сюзон, миловидная юная героиня этих мемуаров, соблазнена бессовестным аббатом, духовным отцом ее крестной. Аббат, чтобы избежать скандала, везет беременную Сюзон в Париж.)

    В экипаже меня так растрясло, что, не доехав несколько лье до Парижа, я вынуждена была сойти с дилижанса, поскольку у меня начались родовые схватки. Аббат Филло воспользовался этим, дабы сообщить мне, что не столько желание спасти мою репутацию, сколько страх возбудить ревность мадам Динвиль заставил его помочь мне. Он оставил меня на каком-то постоялом дворе и тут же исчез. Больше я его не видела.

    Женщина, которая жила по соседству, прониклась сочувствием к моему бедственному положению. Она доставила меня в Париж, в «Отель-Дьё»[5]. Как только я разрешилась от бремени, так сразу же удалилась из больницы, захватив свои скудные пожитки. Читатель, конечно, поймет, что без денег мое положение можно было назвать поистине отчаянным. Иначе говоря, я не знала куда податься.

    Несмотря на слабость, я целый день бродила по Парижу, не замечая, по каким кварталам иду. Наконец, утомленная и изголодавшаяся, я остановилась перед лавкой виноторговца. При мысли о прошлых и будущих невзгодах слезы полились рекой. У входа в лавку стоял и дышал свежим воздухом молодой помощник виноторговца. Он подошел ко мне и с величайшей учтивостью обратился с такими словами:

    — Мадемуазель, не сочтите меня бестактным, но могу ли я узнать, в чем причина ваших слез?

    — Ах, месье, — заплакала я, — видно, нет на свете девушки, которая нуждалась бы в сострадании более, чем я! Жестокое чудовище привезло меня сюда и бросило на произвол судьбы. Я только что вышла из «Отель-Дьё». У меня нет ни одного су и в довершение всех бед ни одного знакомого в этом городе.

    Искренность моих слов, моя юность и остатки красоты вызвали у него интерес ко мне. Он пригласил меня в лавку и тут же предложил стакан лучшего вина. Затем послал в ближайшую харчевню за тарелкой горячего супу и почти что силой заставил меня поесть. Когда я подкрепилась, он сказал:

    — Я не могу оставить вас здесь. Эту лавку мы, парижане, зовем погребком, и я в ответе за все, что здесь происходит. Однако я могу рекомендовать вам приличную гостиницу и готов заплатить за постой.

    Покончив с супом и выпив еще несколько стаканов вина, я получила от него записку к владельцу гостиницы. Помощник виноторговца написал в ней, что я — его родственница. Благодаря этой рекомендации в гостинице мне оказали самый радушный прием.

    Не было ни одного дня, чтобы ко мне не заходил мой благодетель, и всякий день я получала от него новые свидетельства его доброты. В его поведении было столько благородства, что вскоре я влюбилась в него.

    Несколько дней он умолял меня ответить благосклонностью на его любовь, которую он описывал с такой искренностью, что я решила лишь немного подождать, прежде чем удовлетворить его страсть. Наконец счастливый момент настал.

    Как-то вечером, когда я уже собралась уходить, он пригласил меня спуститься с ним в погребок. Я подозревала, что он сделал это не только с целью похвастаться, как аккуратно он ведет дела. В душах наших царило согласие, поэтому меня не пришлось уговаривать и я охотно пошла за ним, хотя и не сомневалась насчет его намерений. По тому, как он сразу начал ласкать меня, едва мы спустились в погребок, легко было заключить, чего он хочет, однако я притворилась, будто ни о чем не догадываюсь. Место это не слишком подходило для того, что задумал юноша, но потребность — мать изобретений.

    Он стал ласкать и покрывать поцелуями мои груди. Другою рукой он проник ко мне под юбку и начал ощупывать иные приманки, но все это явилось лишь прелюдией к тому, что он хотел на самом деле. Я для вида изобразила смущение, хотя желание мое было не менее острым, нежели его. Я посетовала на его вольности, но все, что я делала для своей защиты, только подогревало его пыл. Наконец, посмотрев на стоявшую рядом винную бочку, он поднял меня и водрузил наверх, а сам, пристроившись между моих бедер, поднял мои юбки, вытащил из штанов член, способный удовлетворить самую сластолюбивую женщину, и ввел его до упора. И хотя п…да моя побаливала после родовых мук, прошло немного времени, прежде чем я начала испытывать блаженную радость. Мой дорогой Николя (так звали юношу) нападал на меня столь рьяно, что, не будь за моей спиною стены, я бы не сдержала его толчков. Ноги мои он держал у себя под мышками и, толкаясь вперед, притягивал меня к себе, дабы снаружи не осталось ни дюйма его славного члена.

    После трех обильных оргазмов, какие мы имели без передышки и не переменив позиции, мы умерили наши забавы, премного удовлетворившись друг другом, и обещали назавтра возобновить начатое сегодня.

    Такая приятная во всех отношениях жизнь продолжалась бы много дольше, когда бы виноторговец, которого некий недоброжелатель поставил в известность о наших проделках, не пригрозил Николя расчетом, ежели тот не прекратит любовную связь. Честный парень, чья любовь ко мне была столь же велика, как и моя к нему, не сумел мне сообщить дурные новости иначе, как заливаясь слезами. Его печаль была столь велика и казалась такой искренней, что я, хоть и сама себе места не находила, была вынуждена утешить его.

    — Что с тобою станется, — промолвил он, — если нам придется разлучиться?

    — Я вернусь в родительский дом, — отвечала я, — и, поверь мне, любимый мой, память о твоей доброте всегда будет мне дорога.

    Зная, что это наша последняя встреча, он вручил мне все деньги, какие у него были, и сделал это с щедростью, которая ему была так свойственна. Я не смогла принять всю сумму, тогда он убедил меня взять хотя бы четыре луидора[6] на дорожные расходы. В тот же день я заказала место в почтовом дилижансе и через два дня отправилась в обратный путь.

    Попутчики мои оказались людьми самых разных сословий. Тут были монахи, аббаты, офицеры. Среди них я была единственной женщиной. Во время путешествия разговор заходил на всякие темы — очень поверхностный, как водится в дороге. Офицеры обсуждали военные кампании, аббаты — дела сердечные, а монахи тем временем не тратили лишних слов на пустые разговоры и занимались в основном тем, что любезничали со мною.

    Один из монахов оказался особенно настойчивым. За обедом он сделал мне весьма заманчивое предложение. Он сказал, что снимет для меня небольшой дом близ своего монастыря и будет поддерживать меня так, что мне не придется жалеть, а, напротив, по совести говоря, я должна буду восхвалить его щедрость. Иными словами, он обещался устроить мою судьбу. Его предложение показалось мне заманчивым еще и потому, что я боялась быть вновь определенной в дом моей крестной, где в мое отсутствие наверняка разразился грандиозный скандал. К тому же у меня было естественное желание стать хозяйкой самой себе.

    Договорившись о том, что он даст мне содержание в сто луидоров, не считая небольших дополнительных подарков, мы условились, что аванс мне будет выплачен после нашей первой ночи.

    Мы позаботились о том, чтобы на первом же постоялом дворе устроиться на ночлег в соседних комнатах. Почти в час ночи я услыхала условный сигнал монаха. Я открыла дверь, и он немедленно вошел, стараясь производить как можно меньше шуму. Он принес с собой бутылку великолепного шампанского, которую мы не замедлили распить. Еще не допив вина, монах начал распускать мой корсаж. Увидев, какие у меня груди, он впал в экстаз. По правде говоря, они действительно были на редкость упруги, округлы и белы, точно алебастр. Затем, отметив, что на мне чересчур много одежды, он взял на себя обязанности моей горничной. Сей любезник был истинным монахом, поскольку было видно, что он ни в коем случае не впервые проделывает такие вещи. Сластолюбец не позволил мне оставить даже нижней рубахи, сказав, что хочет видеть все мои прелести.

    Когда я осталась совершенно обнаженной, он велел мне лечь на кровать, сперва на спину, потом ничком. Затем, держа в руке мерцающую свечу, принялся изучать мое тело, останавливая особое внимание на некоторых частях, которые его привлекали более остальных, и покрывая поцелуями все без исключения.

    Наконец, усладив свой взор и осязание, он неоднократно скрепил наш союз печатью на той же кровати, к обоюдному удовольствию.

    Утром нам надо было рано выезжать, посему монах ушел к себе в комнату. Что до меня, так я не долго мучилась бессонницей. На следующий день мы проехали в дилижансе всего два лье, ибо необходимо было уклониться от главной дороги, дабы достичь деревни, где мне предстояло поселиться.

    Наши попутчики, которым было известно мое место назначения, немало удивились, когда я сошла с дилижанса вместе с монахом. Еще больше они удивились, увидев, что мы пошли одной дорогой. Офицер, не в силах сдержать раздражение и досаду, выкрикнул из окна:

    — Святой отец, почему ты раньше не сказал, что собираешься принять молодую даму в свой орден?! Коли бы ты не был монахом, я бы потребовал сатисфакции за оскорбление, какое ты нанес лично мне и этим господам!

    Монах был больше заинтересован в увеличении расстояния между ним и офицером, нежели в поиске остроумного ответа на насмешки. Другие монахи ничего не сказали, но видно было, что они в бешенстве, поскольку добыча, которую они метили для себя, уплыла у них из-под носа. Что до меня, то я, уже покинув экипаж, отвесила попутчикам издевательский реверанс.

    Когда мы достигли деревни, мой монах сказал мне, что собирается проводить меня в дом одной из своих духовных дочерей, кающейся грешницы, которую он попросит приютить меня на некоторое время, пока не найдет для меня собственный дом. Еще он добавил, что будет благоразумно, ежели я стану изображать добродетель и святость, дабы легче было провести упомянутую даму.

    По приходе в дом монах сообщил своей духовной дочери, что он часто видел меня у своих знакомых в Париже, где и узнал от меня, что я, потеряв мужа, желаю пожить в деревне, чтобы поправить здоровье. Тогда он посоветовал мне выбрать деревню в окрестностях его монастыря, поскольку там и воздух превосходен, и природа живописна, что не было преувеличением. В конце концов ему удалось убедить меня остановиться в этом месте. Почтенная дама приняла меня очень радушно. В ее доме я провела восемь дней, а за это время мне приготовили собственное жилье.

    Из этих восьми дней ни один не прошел без того, чтобы ко мне не наведывался мой монах, но поскольку и до моего приезда он часто навещал свою духовную дочь, эти визиты не вызвали у нее никаких подозрений. К тому же, оба мы вели себя с величайшим благоразумием и осторожностью.

    Не испытывая недостатка в знании начал религии, я с успехом беседовала на такие темы с достойной дамой. Итак, не утруждая себя особыми проявлениями благочестия, я скоро заставила ее думать о себе как о весьма добродетельной женщине. Больше всего ей нравилась, как она сама призналась монаху, то, что я, упражняясь в святости, не теряю веселого расположения духа. Таким образом, я стала играть роль Тартюфа, и духовная дочь моего любовника отзывалась обо мне не иначе как с величайшей похвалою.

    Когда в моем маленьком домике все было готово, я переехала туда. Устроиться мне помогала все та же дама, которая осталась на обед, равно как монах. Он никогда не приходил ко мне обедать, если не была приглашена мадам Марсель (так звали достойную даму). Она неизменно выражала восхищение тем, как мне удается сочетать развлечения с моей высокой репутацией. Монах тоже без устали повторял, что для такой юной женщины удивительно быть столь благочестивой. Мадам Марсель стала жертвой обмана своего духовника с его напускной святостью и моего лицемерия. Другими словами, она играла роль сводни, сама о том не догадываясь.

    Шесть лет я жила в той деревне и пользовалась уважением среди всех местных жителей. Без меня не обходился ни один званый обед; сосед соперничал с соседом за право считаться моим приятелем. Мужья приводили меня в пример женам как образец добродетели, а матери ставили в пример дочерям.

    Вне всякого сомнения, читателю любопытно узнать, каким образом нам с монахом удавалось встречаться наедине без того, чтобы наша любовная связь была обнаружена. Мой монах полагал, что я озабочена лишь тем, чтобы придать глянец благопристойности своему распущенному поведению. Но разве не из чувства благодарности сохраняла я репутацию своего любовника? К тому же, будь я иных правил, продолжалась ли бы наша связь так долго?

    Чтобы не наскучить читателю этих мемуаров, я больше не стану тянуть с удовлетворением его любопытства. Слушайте же, как мы встречались.

    Отец Геркулес (ибо так звали монаха) был старшим в братии. Можете себе представить, что по этой причине он пользовался гораздо большей свободой, нежели остальные монахи. Выбирая для меня дом, он остановился на доме, стоявшем на отшибе, в тенистом саду. Подходы к нему были безлюдны, а у отца Геркулеса, как вы сами понимаете, имелся ключ от калитки, что содействовало его ночным визитам. Когда монахи удалялись к себе в кельи, он покидал монастырь, отпирал калитку, проходил садом и оказывался у меня в постели. Вместе мы проводили каждую ночь, ну может быть, выпало несколько, когда монах чувствовал необходимость восстановить свои силы. Утром он уходил в очень ранний час и возвращался в монастырь, так что никто не замечал его отсутствие. Сколько чудесных ночей провели мы вместе!

    Я старалась, насколько могла, разнообразить наше удовольствие и всегда заставляла отца Геркулеса отвечать на мои неуемные желания. Наверно, поэтому в конце концов незадачливый монах стал испытывать бессилие. Разозлившись на то, что член у него всегда болтается между ног вялый и дряблый, точно мокрая тряпка, и наскучив бесцельной игрой с сим предметом, я решила найти для моего монаха подходящего адъютанта. Таким образом, я сама стала причиной всех моих бед. Мне пришлось заплатить дорогую цену за собственную неблагодарность и опрометчивость моего нового любовника.

    Не много у меня ушло времени, чтобы сделать выбор. При каждом посещении монастырской церкви от моего взгляда не укрывалось, что органист во время мессы смотрит на меня, совершенно не скрывая своих желаний. Он был рослым здоровяком, словно рожденным для того, чтобы ублаготворять женщин, имеющих такое же пристрастие к е…ле, как и я сама. Единственной трудностью было найти предлог, под которым можно было залучить его в дом. Но разве влюбленной женщине не хватит хитрости, если речь идет об удовлетворении ее страсти? Любезный читатель, послушай-ка, что я придумала. Тебе судить, хороша ли была моя уловка.

    Однажды, когда у меня обедали мадам Марсель и отец Геркулес, я завела разговор об особенностях жизни в деревне. Я высказалась, что надобно иметь какое-то занятие, дабы избежать скуки и особливо скоротать долгие зимние вечера, когда поневоле приходится оставаться дома. А проводить время за вышиванием не для меня, добавила я, поскольку это занятие дает работу лишь пальцам, оставляя ум в невыносимом состоянии бездействия.

    — Мне гораздо предпочтительнее видеть женщину, — сказала я, — увлеченной рисованием, живописью или музыкой.

    — Вам нравится музыка? — спросил отец Геркулес.

    — Да, святой отец, — отвечала я. — Скажу больше: это моя страсть. Я всегда мечтала научиться играть, да только все было недосуг.

    Мадам Марсель сказала, что считает музыку весьма богоугодным искусством и что с радостью стала бы брать уроки вместе со мной, если бы не ее почтенный возраст.

    — Но вы, — добавила эта добрая женщина, — еще молоды и несомненно добьетесь успеха в занятиях.

    Мой любовник, обрадовавшись возможности доставить мне удовольствие, согласился с мнением мадам Марсель и обещал прислать ко мне монастырского органиста, очень хорошего музыканта и к тому же великолепного пианиста, который удалился в деревню, дабы в отсутствие суеты посвящать больше времени своему искусству.

    Вы без труда догадаетесь, насколько это предложение отвечало моим желаниям. В особенности мне понравилось то, что мои гости не заподозрили подвоха и что мой любовник сам вырыл себе яму, даже не помышляя о том.

    На следующий день отец Геркулес послал ко мне органиста. Надеюсь, вам ясно, что тот не стал заламывать невозможную цену за свои уроки.

    Первые восемь занятий я держалась с холодной сдержанностью, которая сбила бы с толку любого, только не моего органиста. На самом же деле мое показное безразличие служило не для того, чтобы обескуражить его, но для того, чтобы разбудить в нем инициативу. Наконец он заявил, что сгорает от страсти, и честно признался, что хочет преподать мне урок иного свойства, имеющий лишь небольшое отношение к музыке.

    Когда двое имеют одно и то же желание, как правило, проходит не так уж много времени, прежде чем они находят способ удовлетворить его. Мы откладывали сладостную минуту только затем, чтобы обеспечить полную тайну наших свиданий, первое из которых назначили на такую-то ночь у меня в спальне. Я была уверена, что отец Геркулес не достигнет состояния, пригодного для любовных дел, поскольку прошлой ночью я не преуспела в придании ему твердости духа и плоти, как ни старалась. И все же береженого Бог бережет, посему я закрыла калитку на засов и, таким образом избавившись от этой заботы, обратилась мыслями к будущим любовным радостям. Долгое воздержание, которому меня поневоле подвергал мой монах, заставило меня с вожделением ждать той минуты, когда придет органист.

    Как медленно тянется время, ежели кого-нибудь ждешь! Если бы я то и дело не смотрела на часы, то могла бы подумать, что условная минута давно миновала и что мой любовник уже не придет. И для него, однако, ожидание оказалось не менее мучительным, чем для меня. Когда он наконец пришел, то сразу же произнес следующие слова: «Как ошибаются те, кто говорит, будто время быстротечно! Видно, они никогда не ходили на свидания с любимыми, иначе бы не сказали такое».

    Поцелуи и объятия, с необходимостью предваряющие главное, длились недолго, ибо у нас было мало времени. Дабы не терять драгоценных мгновений, мы сразу отправились в постель. Прекрасным наездником показал себя мой любовник в ту ночь! За два или три часа он восемь раз припускал галопом, причем первые четыре раза не покидая седла, а остальные — после небольшой передышки. Нетрудно сообразить, что за всю свою жизнь я не часто встречалась с подобными атлетами. Я даже склоняюсь к мысли, что если бы он не должен был уходить от меня в столь ранний час или если бы пришел пораньше, то без труда довел бы счет до дюжины! Мой юный органист нисколько не казался утомленным трудами любви, мало того — он умолял меня позволить еще разок, однако я отказала ему. Во-первых, близился рассвет, во-вторых, я боялась своими неумеренными требованиями привести его в состояние, подобное тому, в котором находился отец Геркулес. Посему я принудила его удалиться, чему он беспрекословно подчинился.

    Едва мой любовник ушел, как я уснула, ибо весьма нуждалась в отдыхе. Должна признаться, что, успев отвыкнуть от столь изобильной пищи, я чрезвычайно утомилась после такого волшебного пиршества чувственных наслаждений. Мой сон был глубок и сопровождался восхитительными сновидениями. Мне чудилось, будто мой дорогой органист по-прежнему сжимает меня в объятиях, будто он вращает у меня во рту своим языком, не забывая тем временем исполнять свои обязанности несколько ниже. Мой зад при этом ходил вверх и вниз с непостижимой быстротою, и я была близка к предельному наслаждению, как вдруг в спальню вошла мадам Марсель, подняв шум и, разумеется, разбудив меня.

    Надобно испытать на себе то дивное состояние и те восторги, которые чувствовала я тогда, чтобы понять, до чего меня раздосадовал и рассердил неожиданный визит старой дамы. Однако я овладела собой и более или менее скрыла свой гнев. Вскоре появился мой монах. Он сказал, что собирался засвидетельствовать почтение мадам Марсель, но не застав ее дома, предположил, что она пошла ко мне. Я попросила их пройти в другую комнату и дать мне возможность одеться.

    Мадам Марсель пробыла у меня не более часа и затем удалилась, оставив меня наедине с монахом. Как только она ушла, отец Геркулес радостно сообщил, что его вероломный друг подавал этим утром очевидные признаки жизни. Поэтому он и поспешил ко мне с новостями, нисколько не сомневаясь, что сумеет дать мне должное удовлетворение. Еще он сказал, что нам не следует терять время, а напротив, надо поскорей использовать вновь обретенную силу. Не зная, как отговориться от подобных притязаний, я немедля согласилась еще раз попытать счастья.

    Облапав мои ягодицы, груди и п…ду, святой отец приложил невероятные усилия, дабы выполнить свое великолепное обещание, однако все оказалось напрасно. Тщетно я старалась помочь ему: все, что мы делали, измотало нас, не принеся ни капельки удовольствия. Наконец, видя, что его член утратил даже намек на твердость, каким он обладал вначале, я убедила отца Геркулеса не стараться совершить невозможное. Более того: я посоветовала ему отдохнуть недельку-другую и надеяться на то, что за это время к нему вернутся утраченные силы.

    Любезный читатель, можешь ли ты поверить в то, что Сюзон, которая живет лишь для того, чтобы е…ться, обрекла бы себя на столь длительное воздержание, если бы не рассчитывала с пользой для себя употребить отсутствие монаха? Разумеется, нет. Я бы предпочла пойти на риск потерять любовника, нежели постоянно быть снедаемой огненными языками неудовлетворенной страсти. Таким образом, совет мой был далеко не случайным. Мне представилась возможность получить желаемое, и я не собиралась упускать ее.

    Я чувствовала себя в безопасности, поскольку знала, что монах не придет ко мне до тех пор, пока не сможет показаться мне на глаза, не сгорая со стыда. Понимая, что это произойдет не скоро, я каждую ночь принимала органиста. В этом человеке словно дьявол сидел, а уж силы в нем было — на десятерых. Раз от разу он обхаживал меня со все возраставшим рвением. Каждая ночь приносила новые радости: никто не умел так, как он, разнообразить удовольствия.

    Если бы в мои намерения входило описать все позы, которые мы применяли, то мне пришлось бы составить объемистый том. Скажу больше: даже те из читателей, кто знаком с прославленными «Позами» Аретино[7], имеют лишь слабое представление о том, чем мы занимались. Тем не менее я не намерена оставлять этот период моей жизни, не описав одну из них.

    В один прекрасный день мы перепробовали множество разных способов, и я была совершенно уверена, что воображение моего любовника истощилось. Представьте себе мое удивление, когда я увидела, что он подвязал веревку обоими концами к потолку, соорудив подобие качелей. Сиденье на этих качелях он устроил так, чтобы оно находилось на уровне его пояса. Всегда получая несказанное удовольствие от его причуд, я откликалась на них неизменно с большой охотою. Однако на сей раз, должна признаться, я не могла постичь до конца его замысел, который тем не менее поразил меня своей новизною, поэтому я наблюдала за приготовлениями с чрезвычайным вниманием.

    Когда все было устроено, он усадил меня на качели и велел поднять колени и развести пошире бедра, чтобы п…да стала легко доступной. Убедившись, что я поняла, как мне себя вести, он привел качели в движение и сам немного отступил, держа наготове свой мудолом. Все было рассчитано с такой точностью, что когда качели в обратном движений пошли ему навстречу, цель оказалась поражена. Всякий раз, как его мудолом своею головкою касался моих срамных губ, он совершал выпад вперед, заталкивая член до предела и заставляя меня раскачиваться все размашистее, что увеличивало обоюдное наслаждение.

    Когда мой любовник почувствовал, что вот-вот спустит, то он, дабы не проливать зря драгоценный нектар, не оттолкнул меня, как делал раньше, раскачивая качели, а напротив, привлек меня к себе, зажал мои ноги под мышками и подхватил меня под задницу. Развратник с силой прижался животом к моему животу, и чуть не затопил меня обильным излиянием.

    Этот способ любви весьма усладил меня, и впоследствии я часто повторяла его не только с органистом, но и с другими любовниками…


    Мемуары знаменитой куртизанки
    (1784)

    У всех мыслящих существ есть какая-либо склонность, которая волей-неволей берет верх над остальными страстями. Я не явилась в этом смысле исключением. Мною руководит любовь к удовольствиям или, если выразиться яснее, любовь к совокуплению с мужчинами. В этом причина всех моих глупых поступков и неурядиц. Эти несколько слов понуждают меня открыть читателю сущность моей профессии.

    Я — проститутка, и заявляю это без ложного стыда. В конце концов, настолько ли порочно это занятие? Давайте рассудим как следует. Что такое проституция? Это способ жить, следуя природе безо всяких ограничений. Приняв это недвусмысленное определение, мы не можем называть проститутку презренным существом. Что я имею в виду? Не лучше ли остальных женщин она разобралась в себе? Проститутка глубоко постигла мать-природу и ее разнообразные проявления. Можно ли быть более разумной? Думаю, я сказала достаточно, чтобы доказать превосходство моего призвания. О большем не просите меня, поскольку подкреплять мое заявление логикой и красивыми словами — выше моих сил. Я всегда питала отвращение к длинным сентенциям. Мне достаточно того, что я сама понимаю то, о чем веду речь. Таким образом, я начинаю рассказ без долгого вступления.

    Происхождение мое ничем не примечательно. Такое признание, однако, ничуть не свойственно женщинам моего круга. Я знаю многих мною любимых и уважаемых дам, которые присвоили себе знатное происхождение, имея для этого не больше оснований, чем у меня. Послушать их, так подумаешь, будто невозможно как следует крутить задницей, не будучи дочерью прелата, племянницей министра или кузиной герцога или пэра. Что за чушь эта их генеалогия! Истинную проститутку не интересует ничего, кроме наслаждения. Она должна презреть и свое происхождение, и родителей, и не иметь других стремлений, кроме как утолить свою страсть и завести знакомства, которые оказались бы как полезны, так и приятны. Однако перейдем к фактам.

    Я родилась в деревне, что в двух лье от Гавра, города, знаменитого своим колледжем. Отец мой был колесных дел мастер. Что касается образования, то меня воспитывали так, как воспитывают большинство деревенских детей, другими словами, плохо. Если бы не мои природные таланты, мне было бы суждено всю жизнь оставаться простой деревенской женщиной. В моем детстве не было ничего примечательного, разве что все замечали, что я с ранних лет отличалась сметливостью и подвижностью, что выдавало живой природный ум. По этой причине жители деревни очень любили меня. Все говорили, что дочь колесного мастера — хорошая девочка.

    Несмотря на это, я не выделяла себя из остальных крестьян, покуда не достигла возраста шестнадцати лет. До этого моими самыми серьезными занятиями оставалась наука читать и писать. То был предел моих познаний, но я преуспела в этом, учитывая, что жила я в простом сельском окружении. Видя, как я быстро расту, родители решили послать меня на работу. Они рассчитывали, будто я стану им помогать, но я была ленива с рождения. Видимо, от природной склонности к лени — а это, заметим мимоходом, черта, присущая всем дамам моего круга — я так полюбила свою профессию. Не найдя мне применения у себя в доме, мой отец решил отправить меня в город, чтобы я не проводила дни в унынии. Уже давно хотелось мне торговать на рынке. Это стремление вызвало немало семейных споров, но при помощи обильных слез я добилась этого поручения.

    Наконец настал день, когда отец вручил мне корзину с яйцами и маслом и отправил в Гавр. Я шла туда с легким сердцем, хотя скоро настроение было испорчено, когда я столкнулась с городскими господами. До чего легкомысленна я была в ту пору и как изменилась я сейчас!

    Среди наших постоянных клиентов был офицер адмиралтейства. Этот старик обожал наше масло, и я должна была доставить провизию к нему на дом. Меня принял сын старого офицера. Он даже снизошел до разговора со мной. Теперь я понимаю, что он флиртовал напропалую. Из всех любезностей, что он мне расточал, я поняла лишь одно, и это был комплимент моей красоте. У женщин всегда ушки на макушке на подобные вещи. Молодой человек был далеко не красавец: его синие глаза глубоко запали, лоб был чересчур выпуклый, нос — короток, цвет лица мертвенно-серый и к тому же кожа его была испещрена оспинами. Вот как выглядел первый мужчина, который обратился ко мне с любовными речами. Вы без труда догадаетесь, что я немного сказала в ответ: я была слишком застенчива, чтобы сказать больше. Бойкий язычок я оставила в деревне, по которой в ту минуту ох как скучала.

    Оставив дом морского офицера, я продала оставшийся товар и без происшествий возвратилась в родную деревню. О случившемся я не вспоминала, поскольку была так неопытна, что не придавала большого значения сказанным мне любезностям. Дома матушка спросила, понравилось ли мне в городе.

    — Совсем не понравилось, — отвечала я.

    — Отчего же, дочка? — спросила добрая женщина.

    — Ах, — сказала я, — городские господа вгоняют меня в краску.

    Из этого короткого диалога можно вывести, насколько наивна я была тогда. В конце разговора я заявила, что больше в город ни за что не пойду, но мой отец и слышать о том не хотел. Через несколько дней он вновь отправил меня в Гавр.

    Моя задача оставалась прежней и, как вы догадываетесь, мне опять надо было доставить продукты на дом к морскому офицеру. Я очень надеялась, что его сына не окажется дома, но хитрец, предполагая, что я приду в следующий рыночный день, уже ждал моего появления. Его привлекало мое хорошенькое личико, а более всего его привлекала моя девственность, насчет которой он строил свои планы. На сей раз мне повезло с ним больше, нежели в предыдущий: он довольствовался лишь пристальными взглядами на меня, отчего я потупила взор, так была в ту пору наивна. Тем не менее я покидала его дом в лучшем настроении, Вообразите мое удивление, когда я повстречала его на возвратном пути в деревню, причем и успела-то отойти от Гавра всего только половину лье.

    — Узнала меня? — спросил он, обнимая меня и целуя.

    Вместо ответа я пронзительно закричала и попыталась вырваться из его рук, но безуспешно: он крепко держал меня и все говорил, что обожает меня и желает хоть небольшой ответной благосклонности. Красивые слова были мне недоступны тогда, но я позволила ему продолжать свои излияния, от которых я все же получала какое-то удовольствие. Однако я умоляла его оставить меня, но он сказал, что сделает это лишь при одном условии — ежели я его поцелую. Невозможно было противиться ему. Тогда он с необъяснимым пылом поцеловал меня в уста и продолжал целовать довольно долго, несмотря на мое отчаянное сопротивление. Наконец он отпустил меня, и я вся в слезах продолжила свой путь.

    Остаток дороги я размышляла о том, что со мною случилось. Полученные мною поцелуи немало растревожили меня. Я испытывала тайную радость в душе, хотя и не знала почему. Даже воспоминание об этих страстных поцелуях вызвало приятное тепло, которое распространялось по всему телу, сосредоточиваясь на, как сказал поэт, прекраснейшем месте, которому в ту пору я не знала применения. Я не ведала ни о его привилегиях, ни о прелестях, и только время от времени, движимая неодолимой силой, дотрагивалась до него трепещущей, боязливой рукой. Я прижимала его через материю, прикрывавшую его, дабы утолить желание, которое поглощало меня всю целиком. Я пришла к заключению, что городской господин стоит десятка неотесанных деревенских парней, ибо приписала испытываемые мною естественные ощущения воздействию сына морского офицера.

    Чем чаще становились мои поездки в город, тем больше убеждалась я в этой мысли. Мой любовник — думаю, что имею право называть его так — делал мне множество искусительных предложений. Он хотел поселить меня в доме своей знакомой, где, по его словам, мы могли бы видеться гораздо чаще и где я получила бы ощутимые доказательства его нежных чувств ко мне. Мало-помалу я впитывала яд его речей. Тем не менее еще три месяца прошло до окончательной капитуляции. Я все время колебалась, но наконец, преследуемая домогательствами молодого человека, уставшая жить в родительском доме, обманутая надеждой на будущее счастье, я решила уступить его желаниям при первой же встрече.

    Ее не пришлось долго ждать. Когда, в ближайший рыночный день, я отправилась в город, мой любовник стал приставать ко мне с удвоенной энергией. Сопротивление мое длилось недолго, затем я уступила. Как же он обрадовался возможности обладать предметом столь желанным, как я! Все приготовления были сделаны задолго до того, поэтому он без промедления проводил меня в дом упомянутой знакомой, которая оказалась портнихой. Она жила в отдаленной части города. Именно в ее доме я навсегда рассталась с яйцами, маслом и моей несчастной корзинкой.

    До сих пор читатель являлся свидетелем моей простоты и, по правде говоря, тупоумия. С этой минуты я стану совсем другой, ибо лишь Природа будет моей провожатой. Какое благо — следовать ее снисходительным наставлениям и заповедям! Дом портнихи стал первой сценой, на которой я погрузилась в пучину наслаждения; там я вступила в пору ученичества.

    Должна признаться, дом этот произвел на меня большое впечатление с первого взгляда. Глаза мои не привыкли к грандиозным зрелищам: хижина с самодельной мебелью допрежь казалась прекрасной. Но когда я сравнила отчий дом с жилищем, которое предложил мне мой любовник, разница бросилась в глаза и я развеселилась: мне рисовалось блестящее будущее и нескончаемое блаженство.

    Любовник мой дал мне неограниченное время любоваться тем, чему радовалась моя душа. Затем настала минута, которой суждено было стать роковой для моей девственности. Я прекрасно понимала, зачем он привел меня в этот дом, поэтому я не разыгрывала дурочку или жеманницу. Кроме того, это у меня и не получилось бы, я ведь была так неопытна. Итак, мой любовник поместил ладонь на мое сокровище и ласкал его пальцами столько, сколько захотел. Затем он начал целовать меня, не встретив с моей стороны ровно никакого сопротивления. И хотя ему не пришлось идти против моей воли, оставалось другое препятствие, которое ему предстояло преодолеть. С таким, как у него, размером похитить девственность было нелегко: его член подошел бы скорее немолодой вдове, нежели невинной девушке. Он был толст на конце и тонок у основания. Довольно долго мой любовник пытался ввести его, но не сумел даже раздвинуть срамных губ.

    За это время он спустил несколько раз, притом очень обильно, на мои бедра, что, впрочем, оставило меня совершенно равнодушной. В ту пору я не ведала, что любая женщина должна всячески заботиться, дабы не упустить ни единой капли этой драгоценной жидкости. Наконец после часа мучительных попыток удалец взял крепость; он покорил меня, но я при этом испытала такие страдания, что зареклась впредь заниматься этим делом. Я не переставая кричала, вопила и умоляла его прекратить.

    — Так-то ты, — рыдала я, — злоупотребляешь моей доверчивостью? Ты, верно, не успокоишься, покуда не увидишь меня мертвой.

    Но не успела я произнести эти слова, как ощущения мои волшебным образом изменились: время, казалось, остановилось, щеки зарделись, приятное тепло залило все мое тело и сладкий дурман пронизал все мои чувства. Наконец-то я была дефлорирована!

    Так начался самый захватывающий период моей жизни. В то счастливое время я наслаждалась, разочаровывалась, радовалась и печалилась. Да что там говорить! Только тогда начала я жить. После первого опыта все стало казаться мне прекрасным. Читатель скажет: мол, слишком рано. Но разве в шестнадцать лет не пора делать дебют? Если бы я не начала так рано, могла ли бы я сейчас поражать общество своим умением разнообразить удовольствия? Разумеется, не могла бы. Мое скромное мнение таково: пускай люди перестанут порочить то, что должно было быть и было на самом деле моим величайшим счастьем и что заслужило одобрение утонченных знатоков, которое они продемонстрировали, наградив меня почетным титулом Дневной Нимфы или, другими словами, ла Дюмонси, е…ливая.

    Читатель, узнав, что я разлучилась с родителями, несомненно, ждет, что я стану живописать их страдания, вызванные потерей дочери, а также меры, которые они предпринимали, чтобы меня вернуть. Вообще-то я вольна обходиться без утомительных подробностей. Пускай будет ясно с самого начала: с той минуты, как я вошла в дом портнихи, мои родители перестали для меня что-либо значить, и больше я о них никогда не слыхала, а если иногда и думала, то единственно лишь с жалостью к их доле и с надеждой, что в один прекрасный день она станет легче. Таким образом я отдавала дань дочерней любви. Верю, что благодаря этим душевным порывам я заслужила с их стороны прощение своего поступка. Однако мое положение казалось мне тогда несравненно лучшим, нежели их, ибо я жила в спокойствии, без забот и тревог, в праздности, граничившей с ленью. По правде, единственным моим занятием было наслаждение амурными забавами с моим любовником. Я не часто выходила на люди, дабы меня не обнаружили и не заставили возвратиться в ненавистную деревню.

    Так прошло полгода. За это время я общалась только с моим любовником, за что меня можно было бы назвать добродетельной, ибо как еще величать женщину, прелестям которой отдает должное лишь один мужчина? Однако такое положение дел не могло продолжаться вечно: приближалась минута, когда одного любовника мне стало мало, дабы в полной мере удовлетворить все мои желания. Изведав с ним все авеню любви и истощив выдумку, я с неизбежностью должна была прибегнуть к помощи других мужчин и, к несчастью для него, вскорости мне представилась такая возможность, которой я не преминула воспользоваться. Вот как все случилось.

    Молодой офицер, высокий и великолепно сложенный (кажется, он был капитан инфантерии), пришел как-то к портнихе, моей квартирной хозяйке, чтобы заказать себе новую форму. Я случайно оказалась в приемной, и он сразу же положил на меня глаз. Офицер обратился ко мне с галантными речами, известно ведь, что военные имеют к этому особенный талант. Однако он этим не ограничился и стал пристально смотреть на меня, так что мне пришлось потупить глаза, поскольку я не могла долго выдерживать его беззастенчивый взгляд. Это не обескуражило его, — напротив, он догадался спровадить портниху за муслином на обшлага, назвав имя женщины, у которой он, по его словам, уже заказал материю. Еще он добавил, чтобы та принесла муслину столько, сколько необходимо, а он тем временем будет ее ждать, дабы после обговорить все детали. Моя хозяйка, будучи чрезвычайно ревностной во всем, что касалось ее профессии, с готовностью подчинилась требованию клиента и поспешила за муслином, оставив меня наедине с офицером.

    Нетрудно догадаться, как сильно я смутилась! Я пошла наверх, к себе в комнату, затем вернулась в приемную, присела, с трудом сохраняя самообладание. Заметив мое замешательство, офицер, конечно же, решил, что покорить меня не составит труда. Он заговорил со мною в угодливо-льстивом тоне, но не получил ответа. Тогда, словно в последней попытке избавить меня от робости, он сказал:

    — Взгляните на меня, мадемуазель, умоляю вас!

    Я подняла глаза и посмотрела на него. Боже милостивый! Что же я увидела? Смею ли произнести? Да, несомненно. К чему изображать неуместную застенчивость? Едва ли это мне пристало после всего, что я о себе поведала. Так вот: то, что я увидела, было чудовищных размеров приапом. А если проще — самым большим и красивым на свете х…м.

    — О, месье! — вскричала я. — Прошу вас, прикройтесь!

    — Ну что ж, повелительница моего сердца, — сказал он, — твое желание для меня — закон.

    Затем он левой рукой сильно шлепнул меня по ягодицам, а правой принудил меня лечь на диван.

    — Когда вы кончите? — гневно спросила я.

    — В одно мгновение, моя милая.

    И он сразу же овладел моим сокровищем, коротко приласкал его, а затем пронизал его великолепно торчащей иглой, словно я какая драгоценная жемчужина. Он неистово толкался взад и вперед, е…л меня немилосердно и вскоре затопил потоком любовного нектара, что наполнило меня несравненным сладострастием. О небо! Какой неутомимый рыцарь! Его приап, не утратив формы, продолжал свою нелегкую работу, дабы заслужить признание, которое переполняло мое сердце и п…ду. Его обладатель, верно, имел большой опыт общения с женщинами и знал, что с ними иногда следует проявлять умеренную грубость. Я была счастлива так, как не пригрезилось бы и в самых разнузданных мечтах. А разве могло быть иначе? Сперматический напиток изливался мощными струями, выходя из горячих яиц моего обожаемого ё…ря, и вызывал несказанный восторг и сладострастие в каждом закоулке моего тела!.. Так много удовольствия в один раз! Никогда мне этого не забыть. Буду помнить этого галантного офицера до конца моих дней…


    Приключения Лауры
    (1790)

    (Мадам де Мервиль, настоятельница женского монастыря, в котором процветает порок, решает посвятить шестнадцатилетнюю Лауру в тайные радости лесбийской любви. Повесть написана в форме письма отцу Игнатию по прозвищу Геркулес.)

    Я вновь посетила Лауру, вознамерившись на сей раз действовать более решительно, нежели при первой попытке. Страсть моя возросла, а вместе с ней и желание. Из слов девушки легко было заключить, что она столь же невинна, сколь мила. Очевидно, она не понимала моих двусмысленных замечаний. У меня в голове созрел план, который казалось несложным исполнить. Я ушла от Лауры и, как только в обитель приехал отец Мудолом, познакомила его со своим замыслом. Я сказала, что помощь его совершенно необходима для успеха всего предприятия. Его никогда не остававшееся без награды уважение ко мне было безграничным, посему он охотно согласился принять участие в осуществлении моего замысла. Я просила его исповедать Лауру и во время исповеди завести беседу на предмет нечистых помышлений. Он должен был исподволь внушить ей желание прочесть некоторые книги, перечислив их названия как запретные, а уж все остальное я взяла бы на себя. Мы по взаимной договоренности назначили исповедь на следующий день.

    Какую божественную ночь я провела в объятиях святого отца! Я соглашалась на все, что было продиктовано его развращенной фантазией. С рассветом мы расстались, и прежде чем уйти, он обещал не жалеть усилий, дабы привести мое дело к желательному результату. Рассчитывая на то, что я предоставлю Лауру в его распоряжение после того, как она будет посвящена в наши тайны, отец Мудолом ушел от меня счастливый и довольный.

    Утром мне пришлось отстоять службу. Какой долгой она мне показалась! «Однако все желанное дается не без труда», — сказала я себе и терпеливо вынесла страдание. Ах, любезный приор, как ошибаются миряне, полагающие нас образцом целомудрия. Неужели они не понимают, что мы прежде всего женщины и что естество заявляет о себе в нас так же громко, как и в тех, кому их замужнее состояние позволяет предаваться радостям, коих они хотят нас лишить? Я в толк не возьму, почему это заблуждение так прочно укоренилось в людях? Однако пускай легковерные остаются в плену наивных представлений, нам от этого только выгода. Пускай тайна и умолчание окружают прочной стеной наше сластолюбие, и да пусть продолжается маскарад ханжества, обманывающий тех, кто только и желает, чтобы быть обманутыми.

    Мудолом сдержал свое слово. После того, как кающаяся Лаура призналась в том, что она трижды побила кошку, топнула ногой, скушала грушу перед причастием и в других детских проступках, которые она, однако, принимала за великие грехи, что изобличало ее невинность, отец приор искусно перевел беседу на нужный предмет. Для наивной девушки это все было что темный лес, она ни слова не поняла из того, что сказал отец Мудолом. Я же, воспользовавшись отсутствием Лауры, вошла в ее келью, где поставила на книжную полку чудесный роман «Философствующая Тереза»[8]. Роскошный том был иллюстрирован выразительными картинками. Я рассчитывала, что они разожгут любопытство Лауры, и она таким образом попадет в мои сети. Мне оставалось лишь ждать благоприятного момента. Наши кельи разделяла тонкая стена, и в ней я проделала небольшое отверстие, о котором Лаура, разумеется не догадывалась, но которое позволяло мне видеть все, что происходит у нее в келье.

    Наконец девушка возвратилась к себе и сразу же преклонила колени перед распятием. Помолясь, она встала и направилась к книжной полке. Новый том привлек ее внимание ярким переплетом. Она открыла книгу и уже не могла оторваться от захватывающих иллюстраций.

    Щеки ее зарделись. Я сочла это добрым знаком. Она не знала, что и подумать о необычных позах, а потом вдруг поняла, что это, должно быть, одна из тех книг, о которых предупреждал исповедник. Лаура с омерзением отшвырнула книгу, и этот поступок болью отозвался в моем сердце. Некоторое время девушка оставалась в нерешительности. Ее терзали противоречивые чувства. Затем настроение, которое я так искусно в ней вызывала, начало проявлять себя.

    Любопытство возобладало над благочестием: она пересекла комнату и подняла книгу. Очаровательный румянец красноречиво говорил о состоянии ее души. Иллюстрации пленили Лауру. Желание приобрести новое знание заставило ее забыть о лицемерных наставлениях Мудолома. Она положила на пол зеркало, а книгу — на стол. Моей юной ученице хотелось проверить, что мать-природа наградила ее прелестями, подобными тем, которые с таким наслаждением использовали женщины на картинках.

    Лаура подняла дрожащими руками юбки и посмотрела в зеркало, дабы удостовериться, что она тоже обладает сим средоточием удовольствий. Любезный приор, вообрази себе, в какое волнение я пришла при виде столь заманчивых красот! Я прильнула к отверстию и всего лишь в нескольких футах перед собой увидела очаровательный холмик и лоно, восхитительнее которого не сыскать на всем свете! Его запечатывали губки, такие розовые и нежные, воистину девственные, опушенные черной порослью, бросающейся в глаза на фоне белоснежных бедер.

    По мере того, как она изучала себя, ее выразительные от природы глаза оживились огнем страсти. В этот момент она была женщиной, открывающей в себе чары, которыми поэты наградили Венеру.

    Любовное томление, завладевшее ее сердцем, и скромность, заставляющая стыдиться того, что она делает, породили внутри нее конфликт, проявления которого оказались в высшей степени соблазнительными. В конце концов я не вытерпела и покинула свой пост, дабы сменить его на другой, обещавший тысячи новых восторгов.

    Естественно, что у меня были ключи от всех келий, включая келью Лауры. Я вошла к ней украдкой, чтобы застать ее в той же позе. Хорошую службу мне сослужила увлеченность, с коей она рассматривала картинки и созерцала свою наготу. Мне удалось отворить дверь, не спугнув девушку. Затем она увидела меня. Ты без труда догадаешься, что она очень смутилась. Вообрази себе ее смятение. Оно привело меня в восторг. Лаура потупила глазки, выискивая взглядом, куда бы спрятать злополучную книгу. Мне хотелось немного позабавиться, посему я с наигранным гневом спросила:

    — Мадемуазель, извольте спросить, чем вы занимаетесь?

    Лаура в слезах кинулась мне в ноги. По правде, в ту минуту мне не хотелось больше лицедействовать. Я ласково помогла ей подняться, привлекла ее к себе и положила ладонь на ее упругую грудь. Губами я крепко прижалась к губам моей юной питомицы.

    Немного помолчав, я произнесла:

    — Дорогая Лаура, прошло время, когда я должна была притворяться. Ты достигла такого возраста, в котором уже пора познать счастье, и я хочу теперь лишь одного — чтобы ты поняла, какими сокровищами обладаешь, чтобы опьянела от сладчайшего из удовольствий.

    Я проводила ее к кровати и заставила прилечь. Лаура была слишком удивлена и растревожена, чтобы оказать неповиновение. Я покрыла милую девушку поцелуями. Руки мои жадно искали ее непорочных прелестей. Почувствовав, что я приподнимаю ей юбку, она слабо воспротивилась, на что я возразила:

    — Божественная Лаура, до сей поры ты не ведала восторгов любви. Мое желание состоит в том, чтобы посвятить тебя в наслаждения, коим ты не должна препятствовать, ибо благодаря своей красоте ты принадлежишь любви. Знаю: все, что я говорю, удивляет тебя, однако мать-природа всегда права. Мы, женщины, подвержены самым необузданным страстям. Отдайся удовольствиям, о которых ты до сей поры знала лишь то, что они существуют, — и ты испытаешь величайшее счастье.

    Даже произнося эти слова, я не забывала ощупывать восхитительную маленькую п…ду. Когда я сделала попытку ввести туда палец, Лаура заплакала и закричала от боли, и это напомнило мне о том, что надобно быть осторожной, ибо я имела дело с девственным цветком. Посему я удовольствовалась нежным трением ладони о пухлый холмик. Видно было, что это доставляет невыразимое удовольствие моей юной наперснице.

    Она отдалась мне целиком и полностью. Постепенно мы открыли друг другу наши тела. Я безустанно целовала и ласкала ее прекрасно сформировавшиеся груди, белые, точно алебастр. Нежные розовые соски казались мне нераскрывшимися бутонами. Я отдала должное каждому уголку ее тела. Белоснежные ягодицы были упруги на ощупь. Я взяла ее руку и положила к себе на п…ду. Она своим проворным пальчиком чуть не свела меня с ума. Я сказала:

    — Лаура, видишь, что во мне ты не встречаешь препятствия, какое есть в тебе. Это — загадка, решить которую поможет тебе наш приор.

    О, до чего изобретательна любовь! Кроткая девственница мастурбировала меня просто восхитительно! Часа два, или более, провели мы в таких прелестных играх. Нас поочередно переполняла радость. Затем, когда мы пришли в состояние ясного ума, Лаура сходила за «Философствующей Терезой» и задала мне несколько вопросов. Мы вместе перелистывали страницы, задерживаясь на иллюстрациях. Мужской член особенно привлек внимание Лауры. Я объяснила милой девушке, что в народе его называют х…ем, и указала ей на два небольших шарика, что висят позади детородного органа, сообщив при этом, что они заключены в мешочек из толстой кожи и что медицинское их название — «яички», а просторечное — «яйца». Еще я добавила, что эти яйца полны семени, служащего для размножения рода человеческого. Не забыла я сказать также, что внезапная дрожь, которая пробирала нас, когда мы дотрагивались друг до друга, является результатом движения некой жидкости. Жидкость эта может возобладать над всеми нашими способностями, и ее излияние повергает нас в состояние сладострастного изнеможения, какое Лаура недавно испытала на себе.

    Я рассказала ей о том, каким образом мужчина и женщина дополняют друг друга, не забыв упомянуть о милостях, коими природа в равной степени одарила эти разные создания в своем неослабном стремлении соединить их: одному она дала чудодейственный инструмент жизни, в другой — усладительную пещеру, в которой с удовольствием находит приют оплодотворяющий жезл.

    Лаура задала мне такой вопрос:

    — Но как же этот член может поместиться в столь тесном уголке? Он даже больше, чем перст, а ведь когда вы пытались положить туда палец, мне было очень больно.

    — Ах, Лаура! — вскричала я. — Как ты наивна, и до чего же мне приятно давать тебе необходимые уроки! Тебе надобно знать, что Творец создал наслаждения, апостолом коих я являюсь, наиболее совершенным образом. Я воспеваю сии восторги с благоговением и радостью. Твое нынешнее состояние, дитя мое, называется невинным. Ты до сих пор обладаешь тем, что зовут девственностью. Это драгоценный дар, который природа заготовила для мужчины и радости от которого ты его не можешь лишить. Тебе с неизбежностью предстоит немного пострадать, но вслед за тем ты испытаешь острейшее удовольствие. По сравнению с ним те восторги, что достались нам сегодня, покажутся тебе лишь жалким подобием. Ты только что убедилась, как твой палец без всякого труда входит в мой отнюдь не тесный уголок. Так вот, это — последствие той жертвы, о которой я веду речь. Когда-то я была такой же, как ты сейчас, но один любезный мужчина умело сорвал цветок моей невинности, и теперь я способна совокупляться с моими ближними.

    — Как это происходит? Мужчина ласкал вас так же, как я?

    — Разумеется. Отец Мудолом делает это каждую ночь. И я намерена в ответ на его нежность ко мне позволить ему сорвать цветок твоей девственности. Как видишь, ревность не относится к числу моих пороков.

    — Что?! Мужчина… и со мной? Я даже подумать об этом не могу без того чтобы не покраснеть!

    — Какая чепуха! В этом мире излишняя скромность может сделать бесполезными даже самые приятные преимущества. Мы рождены для наслаждений. Моя дорогая юная подруга, позволь мне руководить тобою, и в один прекрасный день ты поймешь, как много я для тебя сделала. В сей обители мы можем без опаски предаваться радостям любви. Нам не страшны любопытствующие, которые настырно суют нос всюду, куда их не просят, как это происходит в миру. Я хочу, чтобы ты сегодня же вечером побывала на нашей оргии. Сестры уже знают, что она начнется в восемь часов. Жилой корпус будет специально убран для этой цели, ибо я хочу, чтобы твоя девственность была принесена в жертву с церемонной пышностью и великолепием…

    Лаура оборвала меня, умоляя отказаться от моего плана. Она объясняла это невозможностью предстать перед всеми напоказ. Она сказала, что с радостью-де согласится тайно встречаться со мной, как это случилось сегодня, однако выйти на люди не отважится. Я обняла и успокоила бедную девушку ласками, на которые она ответила не менее пламенно.

    Больше я не упоминала о своем плане, сосредоточив вместо этого все усилия на его осуществлении. Наступил час вечерни. Мы совершили омовение, оделись, взяли молитвенники, скрестили руки на груди и устремили взгляд долу, и в таком виде отправились исполнять свои обязанности.

    Гнусавое, унылое песнопение не оставляло у паствы никаких сомнений, что мы поклоняемся лишь одному божеству и что само имя любви изгнано из сих пределов.

    Не скрою от тебя, что все мои мысли были посвящены празднеству, назначенному на сегодняшний вечер. Во время службы я часто отвлекалась, и сестры без труда догадались, о чем я думаю. Когда служба закончилась, я собрала их и открыла им свои планы. Они взяли на себя подготовку оргии.

    Затем я позвала в свои покои отца Мудолома и обратилась к нему с такими словами:

    — Преподобный ё…рь, твоя послушливая возлюбленная желает доказать тебе свою благодарность. Приходи сегодня на наше собрание и насладись великолепным триумфом. Приходи, я хочу вручить тебе Лауру. Она сохранила для тебя свою девственность, посему тебе предстоит любовное сражение, достойное такого воина, как ты.

    Когда он услышал это, глаза его заблистали, а щеки покрылись румянцем. Он не мог говорить без запинки, настолько велика была его радость:

    — Как? Неужели я получу в свои руки это соблазнительное создание? Неужели мой х…й удостоится чести лишить ее невинности? Правда ли это? Или мне снится сладостный сон?

    — Нет, дорогой приор, ты не грезишь.

    Уверив его в том, что наша беседа имела место в действительности, я проникла рукой под его рясу и нашла там жертвенный кинжал… Он сразу понял, чего я добиваюсь, и завалил меня на кровать. Можешь себе вообразить, как исправно я выполняла свой долг и как энергично двигала задом!

    — Я приношу себя в жертву, — кричала я, — которая говорит о том, что я неподвластна ревности. Тебе известно, что я старалась всегда быть справедливой во всем и никогда не хотела лишать моих сестер радости, какую изведала благодаря тебе. Однако впервые я могу предложить тебе девственницу и я использую эту возможность с великой радостью. Твой триумф доставит мне громадное удовольствие. Мы увеличим твой пыл укрепляющими напитками. А теперь я не могу оставаться с тобой долее, ибо должна руководить приготовлениями к собранию, которое увенчается твоей победой.

    Мне на самом деле надо было проверить, все ли готово. Нами руководила гармоничная соразмерность. Мы с нетерпением ждали наступления счастливой минуты.

    Восхитительной оргии должна была предшествовать трапеза, обставленная со вкусом и изысканностью. Тонкие вина для того стояли в изобилии, чтобы увеличить удовольствие. Готова поспорить, что даже у таких развращенных аристократов, как граф д'Артуа и герцог Орлеанский, не бывало лучших. Я велела славным сестрам сделать последние приготовления, а сама пошла за своей обожаемой затворницей.

    Я нашла ее в глубоком раздумье. «Философствующая Тереза» — раскрытая — лежала рядом. Увлеченность этим романом предвещала хорошее начало: очаровательный стиль любовного повествования был мне порукою в том, что девушка без лишних слов уступит моим желаниям. О своем плане я не упоминала. Мы побеседовали о «Терезе», причем я сделала несколько замечаний, которые прояснили для Лауры некоторые вещи. Мне показалось, что она, в силу своей предрасположенности к сильнейшим из страстей, окажет разве что слабое сопротивление любовному натиску Мудолома, а впоследствии из начинающей превратится в восторженную поклонницу такого рода утех.

    Наконец долгожданная минута настала, и я проводила Лауру в комнату, где уже все было готово к пиру. Ее опять обуяли страхи, и она уж хотела повернуть назад, но я сказала, что отец Мудолом будет очень разочарован, ежели она откажется принять участие в церемонии.

    — Скоро, — сказала я, — ты подпадешь под его чары. Ты в таком возрасте, когда в сердце любой девушки во весь голос заявляет о себе любовь. Тем не менее никто не станет заставлять тебя силой, если ты передумаешь, но уж по крайней мере почти наше собрание своим присутствием.

    Так мне удалось убедить ее. К тому времени все уже были в сборе.

    Лаура замерла на месте, увидев, как красиво убран высокий зал. Стол, сервированный с безукоризненным вкусом, казалось, звал к себе гостей. Мягкий свет свечей наполнял наши сердца сладострастием. Тут же стоял диван, коему предстояло стать троном, на котором отец Мудолом насладится своим триумфом. Лауру сразу же окружили сестры, и каждой из них не терпелось поцеловать ее. Ах, дорогой мой Геркулес, как бы тебе понравилось это зрелище! Твое воображение должно дополнить мое недостаточное описание: представь себе обворожительную девушку, ступающую робко и нерешительно, представь, что ее розовые губки горят огнем любви, а на щеках играет румянец невинности, представь себе огромные черные глаза, потупившиеся под эбеновыми бровями, плавно изогнутыми на лбу цвета слоновой кости, представь круглые грудки, легко различимые под апостольником — они до того выпирали из одежды, что, казалось, хотят вырваться из тюрьмы!

    Какой смертный остался бы равнодушным при виде таких красот? Мудолом поразился ее прелести. Я заметила, как осветилось его лицо. Он не мог оторвать взгляд от юной девушки. Никто из нас не испытывал ревности, ибо мы были слишком ему благодарны, чтобы в эту минуту омрачать его радость проявлениями зависти. К тому же, мы знали, что впоследствии он вознаградит нас за нашу предупредительность.

    Мы расселись вокруг стола. Я позаботилась о том, чтобы Лаура оказалась между мною и отцом приором.

    Я обратилась к ней с такими словами:

    — Дорогое дитя, ты не рассчитывала увидеть такой пышный стол в обители отшельниц. Однако тебе надобно знать, что мы очень богаты, поскольку короли, королевы и прочие глупцы издавна не оставляют нас своими пожертвованиями. А мы-то уж знаем, как распорядиться нашими доходами. Трапезы являются для нас неисчерпаемым источником приятного времяпрепровождения, а отец приор достиг в этом деле совершенства. Он написал два трактата по искусству приготовления пищи. Нет ни одного епископа, который не обладал бы этими учеными трудами и не отсылал к ним для консультаций своего повара, да и сам время от времени не размышлял бы над этими книгами, которые, по существу, драгоценнее Священного Писания.

    Отец приор улыбнулся в ответ и произнес:

    — Госпожа моя, ежели ты не прекратишь мне льстить, то я чересчур возгоржусь. Однако не бойся — я знаю себе истинную цену и не позволю вскружить себе голову похвалами, коих не заслуживаю.

    Лаура слушала, ела, пила, но не говорила ни слова. Я была уверена, что вино подогреет ее любовное чувство, поэтому поставила перед ней приворотное зелье. И чуть она пригубила его, как у нее заблистали глаза и сама природа помогла ей отбросить стыд. Мы были готовы наблюдать за сладострастнейшим из зрелищ.

    Беседа стала оживленнее, причем словеса вели нас к действиям. Сестра Урсула, сидевшая рядом со мной, страстно поцеловала меня, да так, что уста наши оставались приклеенными друг к другу довольно продолжительное время. Мы соприкасались языками, и скоро вся компания принялась забавляться на тот же манер. Отец Мудолом дерзко положил руку на грудь Лауры. Та, под влиянием первого порыва, хотела сбросить руку приора, но, следуя примеру подруг и ощутив на себе воздействие приворотного зелья, ослабила сопротивление настойчивым ласкам мужественного монаха.

    Сестра Сенанж пришла на помощь приору и вытащила булавки, которые скрепляли апостольник девушки. Затем всем на обозрение были выставлены великолепнейшие груди: сплошь розы и лилии. Стремительное движение Лауры дало знать о состоянии, в котором она пребывала. Отец Мудолом, умирая от нетерпения, уже обнажил длинный, мощный член, гордая, красная головка которого, казалось, грозила всем присутствовавшим там п…дам.

    Лауру проводили к дивану и уложили на него. Мы все окружили ее, расцеловали, сняли одежду. На ней скоро не осталось ничего, кроме нижней рубашки. Она не произнесла ни слова, лишь покраснела, не находя в себе сил оттолкнуть нас. Мы протянули нежную, почти что обнаженную жертву нашему могучему священнику.

    Ах, мой любезный приор! Какое обаяние! Какие ягодицы! Какие бедра! Мудолом поспешно снял с себя одеяние и принял трепещущую Лауру в свои руки. Одной рукой он задрал ей рубашку до самого пояса, а другой направил устрашающую пику ко входу в ее святилище. Бедная девушка громко закричала. Он остановился. Я ласкала Лауру и уверяла ее в том, что необходимо немного пострадать, ежели она хочет приобщиться к истинному наслаждению.

    Приор трижды пытал счастья и был трижды отвергнут, однако на четвертый раз ему удалось всадить головку. Он не собирался терять преимущество: совершив мощный выпад, он вдвинул член полностью. Ужасный вопль жертвы явился свидетельством триумфа святого отца. Он крепко держал Лауру, и она немного успокоилась, даже начала получать удовольствие, мало того — ерзать задом не хуже, чем если бы это делала я. Оба они одновременно достигли мига наивысшего наслаждения.

    Что до остальных, то мы не могли долее довольствоваться ролью сторонних наблюдателей. Сестра Урсула и я бросились на тюфяк — они в большом количестве были разложены на полу по моему указанию. Другие последовали нашему примеру, и вскоре, куда ни кинь взгляд, везде были груди, п…ды и зады. Покончив с этими приятными упражнениями, мы поднесли счастливой парочке дымящегося супу и по стакану отличного кипрского вина.

    Я поцеловала Лауру. Ей не терпелось одеться, но я отсоветовала, сказав, что отец Мудолом никогда не останавливается на первом круге. Я заставила ее переменить рубашку, которая была запачкана кровавыми пятнами. Лаура сняла рубашку, вытерлась насухо и осталась в таком приятном глазу виде. Я обратилась к остальным с предложением поступить так же, и предложение это было встречено рукоплесканиями. В мгновение ока все обнажились, и Мудолом не явился исключением. Мы вновь сели вокруг стола.

    Невозможно описать все забавы, которым мы предавались в ту ночь. Соблазнительная Лаура была главным двигателем наших страстей. Пили мы выше пределов умеренного. Я продекламировала оду в честь Приапа, причем все собравшиеся добавили в. нее по строфе. Каждая монашка, прежде чем приступить к чтению, целовала соседку. Одним словом, мы наслаждались откровенным видом наших прелестей и отдавали им дань поцелуями да ласками.

    Затем мы подвинули диван ближе к столу. Я села рядом с Мудоломом и Лаурой, а сестры Урсула и Сенанж — по сторонам от нас. Приор уложил свою юную невесту на спину, поместил ее ноги к себе на плечи и нацелился отведать ее сзади.

    — Ах, дважды лишить ее девственности в один день — это слишком! — воскликнула я.

    Он подчинился мне и перевел внимание на п…ду Лауры. Лаура необычайно оживилась и помогала усилиям Мудолома по мере своих способностей.

    Что до остальных, то мы мастурбировали друг дружку, ибо это было единственное, чем мы располагали, однако делали мы это с таким желанием, что чуть не обмирали от радости. По окончании этого крута все возвратились к вину и песнопениям. Отец Мудолом читал по памяти эпиграммы Жан-Жака Руссо. Прошло совсем немного времени, как беседа, горячительные напитки и вид обнаженных тел помогли ему восстановить силы, и тогда приор продемонстрировал напряженный х…й, размеры которого всех повергли в сладкий трепет. Лаура взирала на сей предмет с вожделением, но, обратившись к приору, произнесла:

    — Будет несправедливо, ежели только я получу сегодня удовольствие, ибо мать настоятельница заслуживает награды после всех своих трудов.

    Я не хотела уступать Лауре в великодушии и посему сказала, что сегодня случай для нее особый и что она должна достойно завершить этот вечер. Лаура опять что-то произнесла в качестве возражения. Тогда я пошла на уловку:

    — Прекрасно, — сказала я, — давайте бросим жребий.

    Все согласились с этим предложением. Я вышла победительницей и поспешила занять место на диване. Однако мне хотелось, чтобы Лаура тоже получила хотя бы малую толику наслаждений, посему я заключила ее в свои объятия.

    Я подставила отцу Мудолому зад, ибо знала, что он покажется приору искусительным. Разумеется, я оказалась права: он вставил свое орудие туда, куда я и рассчитывала. Тем временем я мастурбировала Лауру, а сестра Урсула щекотала яйца Мудолома.

    Никогда, никогда прежде на мою долю не выпадала столь радостная ночь. Мы провели ее в сладострастных восторгах.

    Приближался рассвет, нам надо было идти на утреню. А как не хотелось! Итак, по кратком размышлении я взяла на себя ответственность и освободила сестер от послушания, после чего мы продолжили нашу оргию. Отец Мудолом перетискал всех сестер, и у него еще осталось сил, чтобы кинуть сестре Урсуле и сестре Сенанж по палке. Не желая возбудить ревность остальных, он обещал учествовать их впоследствии.

    Я сказала ему:

    — Должно быть, ты почувствовал себя в эту ночь счастливым, однако не замыкайся только на своей новой супруге. С остальными поступай, как знаешь, а я теперь сама позабочусь о юной даме. Через несколько дней ты вновь получишь ее, но прежде ты обязан выполнить свой долг и вые…ть всех до единой.

    Закончив свою речь, я привлекла к себе Лауру и, не удержавшись, приласкала одну из ее упругих грудей, от коей оторвалась лишь затем, чтобы погладить ее очаровательный холмик. Как мило откликнулась она на мои нежности! И какое наслаждение доставил мне ее гибкий, искусный пальчик!

    Больше часа мы оставались на диване, не разнимая объятий и нежно покачивая друг дружку. Языки наши обессилели. Нас опьянила любовь. Глаза наши были закрыты. Мы пребывали в состоянии крайнего изнеможения довольно долго, ибо пробудившись, увидели, что в комнате больше никого нет: сестры разошлись по своим кельям, чтобы немного отдохнуть. Мы последовали их примеру. У выхода из зала на тюфяке лежали отец Мудолом и сестра Урсула. Они спали, крепко обняв друг друга. Их поза не оставляла сомнений, что уснули они сразу после совокупления.

    — Идем, — сказала я Лауре, — не станем их будить.

    Я осторожно закрыла за собой дверь и мы пошли в мои покои. Там мы легли в постель, я пожелала своей юной подруге спокойной ночи и заснула на два часа. Проснувшись, я увидела, что день в самом разгаре. Тогда я велела Лауре подниматься, а сама совершила обход всех келий. Сестры спали. Я заставила их встать и одеться, ибо близился час обедни.

    Отец Мудолом и сестра Урсула оставались в том же положении. Это навело меня на мысль подшутить над ними. Я осторожно подняла одеяло, под которым лежали обнаженные любовники, и начала мастурбировать отца Мудолома. Он не проснулся, но стал вести себя так, как бывает с мужчинами, когда им снятся сладострастные сны. В момент семяизвержения он протянул руки и обнял меня, пробудившись от прикосновения к моей груди. Он открыл глаза. Вообрази, как он удивился, когда обнаружил меня в своих объятиях!

    — Пора вставать, — сказала я.

    Он немедленно подчинился моему требованию и вылез из постели. Мне хотелось таким же образом разыграть сестру Урсулу. Успех превзошел все ожидания. Когда я всунула перст к ней в п…ду и принялась щекотать ее клитор, она так заерзала задницей и так извивалась, что ты себе и представить не можешь! Из тюфяка пыль столбом пошла. Мудолом посмеялся от души. Однако, удовлетворившись, сестра Урсула открыла глаза и сказала:

    — Где я! Как! Я в твоих объятиях?

    — Да, да, — отвечала я. — Поторопитесь, мадам распутница! Пора вставать, вот-вот начнется месса.

    Отец Мудолом сказал:

    — Вот славно. Вы отправляйтесь на службу, а я останусь здесь. Не хочется покидать монастырь в такой час. Еды осталось вдоволь, я могу неплохо позавтракать. После службы приходите сюда и присоединяйтесь ко мне. А теперь послушайте моего совета: выпейте-ка чего-нибудь. Уверяю, это придаст вам сил для молитвы и песнопений.

    Мы последовали его совету и перед тем как идти выполнять свои обязанности выпили по стаканчику оранжаду.

    (Вечером того же дня Лаура приняла участие еще в одной оргии. Так продолжалось всю последующую неделю, в результате чего Лаура забеременела. Без ведома аббатисы она встречалась с неким молодым человеком во время его посещений монастыря. Влюбившись в юношу, Лаура решила с ним бежать.

    Однажды, вскоре после побега, мадам де Мервиль получила от Лауры письмо.)

    «Дорогая аббатиса, Ваши уроки разбудили во мне желания, противостоять которым у меня нет сил. Но я не упрекаю Вас — я далека от этой мысли. Напротив, я должна поблагодарить Вас за то, что Вы просветили меня. Единственное, о чем я сожалею — так это о том, что не познакомилась с Вами двумя годами раньше, тогда они не прошли бы в преступном бездействии. Природа каждый миг напоминает мне, что я рождена для наслаждения, и мне не следует оставаться глухой к голосу, который так отвечает моим интересам.

    Вы, несомненно, порицаете меня за черную неблагодарность, которой я отплатила Вам, тайно покинув обитель после всего, что Вы для меня сделали. Готова согласиться, что упреки Ваши не лишены основания, но знайте: я никогда Вас не забуду. Вот события, сопутствовавшие моему побегу: как Вы знаете, Флоридор пришел вместе с моими родителями в монастырскую приемную и зажег во мне пламя страсти. Это произошло сразу же, как я его увидела. С той минуты я принимала ласки отца Мудолома лишь постольку, поскольку представляла себе на его месте Флоридора. Прошло немного времени, и юноша, очарованный моей красотой, признался мне в своих чувствах. Через одну из наших сестер он посылал мне записки. Мы условились о дне побега. Флоридор нанял карету, подогнал ее к садовой калитке монастыря, и мы поехали в Париж. Я все время держала в голове ту роль, что мне надлежало играть. Главное было — не показать ему, как радостно мне быть в его объятиях.

    В карете он начал меня нежно ласкать. Я сделала вид, будто мне это неприятно. Наконец, после того, как он раз двадцать обещал на мне жениться, я мало-помалу стала уступать. В ту минуту мы проезжали восхитительным лугом. Я заметила беседку, и это решило дело. Мы оказались под сводом благоуханной листвы. Место это, окруженное кустами боярышника, находившееся вдали от дороги, способствовало нашим намерениям.

    Он обвил вокруг меня руки и привлек меня к своей груди. Я по-прежнему изображала из себя застенчивую девушку. Когда он завел руку ко мне под юбку, я плотно сжала бедра. Наконец, после десятиминутной борьбы, я сделала вид, будто уступаю. Он, обрадованный таким поворотом дел, поднял мне юбку и вознамерился совершить со мною половой акт. Я сопротивлялась и кричала, тем самым заставив его поверить, что он одержал победу над девственницей. Потом я как бы смутилась и опустила глаза. Грудь моя ходила ходуном. Чтобы показаться более убедительной, я даже умудрилась выдавить несколько слезинок. Он поспешил осушить их и, после его многочисленных заверений в вечной любви, мы сели в карету и продолжили наш путь в Париж. Путешествие заняло два дня. В первом же городке, что попался на нашем пути, я поменяла одежду. Раньше у меня не было такой возможности — настолько стремителен был наш отъезд.

    Прибыв в Париж, мы остановились в гостинице „Отель де Тур“ на ру де Петит — Шапм. Ему пришлось проявить ко мне еще большее внимание и дать мне дополнительные обещания, прежде чем я согласилась разделить с ним постель. Мы провели восхитительную ночь. Тогда-то уж я не скрывала своего огненного темперамента. И вот исполнилось два дня, как я провожу время в упоительных забавах. Только сейчас удалось улучить минуту и написать Вам обо всем, что со мной приключилось, дабы Вы не беспокоились и не терзали себя. Могу себе представить, как Вам пришлось краснеть за меня перед моими родителями, но теперь все уладилось. Я тоже написала им письмо, однако считаю неразумным посвящать их во все подробности. Поэтому я дам им обратный адрес в Брюсселе, дабы сбить их с толку. У меня есть человек, который скоро поедет в Брюссель, откуда и отправит письмо.

    Прощайте, дорогая аббатиса. Мне пора идти в Оперу. Я буду Вам часто писать. Прошу Вас также писать мне почаще. Целую всех с нежностью подруги и любовницы.

    Лаура де Фондевиль


    Париж, 20 ноября, 1790 года».

    Я собрала капитул и познакомила сестер с письмом, поделившись в то же время своими опасениями… Опасениями, которые, увы, оказались небезосновательными.

    — Этот Флоридор, — сказала я, — представляется мне развратником. Я боюсь, что он обманет Лауру. Однако никому не удавалось избежать разочарований в любви. Если бы она посоветовалась со мной, то я убедила бы ее сдержать страсть, которая может оказаться такой опасной. Здесь она не испытывала недостатка ни в чем. Столь опрометчивый побег говорит о том, как неразумны и нерассудительны молодые. Ей ведь всего шестнадцать. В обители она могла бы наслаждаться радостями еще несколько лет, а за это время ее родители нашли бы для нее выгодную партию. Она возвратилась бы в отчий дом с честью и сменила бы апостольник на фату невесты, а уж мы-то позаботились бы о том, чтобы восстановить нарушенную девственность, и ее супруг не усомнился бы в том, что она чиста и непорочна. А что ждет ее теперь? Она носит в себе дитя. Когда о том узнает Флоридор, он сразу же бросит ее. Ах, продолжала я, обращаясь к сестре Урсуле, — ты поступила куда более благоразумно. Ты последовала моему совету и, думаю, не жалеешь об этом. Твоя матушка нашла для тебя богатого жениха, и скоро ты из моих и отца Мудолома объятий попадешь в объятия своего мужа, который будет думать, что это он научил тебя любовным играм, в которых ты, надо сказать, разбираешься как тонкий знаток.

    Несколько капель особого снадобья сделают незаметным ущерб, какой нанесло тебе орудие отца Мудолома.

    Исчезновение Лауры причинило мне горькую обиду, ибо я успела привязаться к ней. Однако, я неплохо утешилась в обществе Мудолома и сестер: оргии наши продолжались. Прошел месяц, а новостей от Лауры не было. Родители ее писали мне письма, полные тревоги за поведение дочери. Я утешала их как могла.

    Затем, месяца через полтора, пришло письмо от нашей беглянки. Вот оно. Я привожу его специально для тебя без сокращений:

    «Ах, дорогая аббатиса, как глупо я себя вела! Я обманута в своей вере и любви. Флоридор, который, казалось, так любит меня, оказался чудовищем. Вы знаете, что у меня была шкатулка с драгоценностями. Так вот, негодяй бросил меня, прихватив ее с собой. Я осталась с пятнадцатью франками. Вообразите мое отчаяние! К счастью, к тому времени я познакомилась с благородным человеком, нашим соседом. Я не колеблясь рассказала ему о своей беде и о предательском поступке моего любовника. Он отнесся ко мне с сочувствием и тут же предложил мне материальную помощь.

    „Вы будете отомщены, — заверил он меня, — ибо женщина, с которой он уехал, пользуется дурной славой. Держу пари, что скоро он пожалеет о своем поступке. Однако остерегайтесь: как бы он не вернулся и не соблазнил вас вновь, поскольку тогда вы разделите с ним злую долю. Лучше нам переехать в другое место“.

    И мы в тот же вечер перебрались на Шозе д'Антен. Я не могу сказать ничего, кроме хорошего, об этом господине. Совершенно очевидно, что он не намерен обманывать меня.

    Он сказал: „Я могу оставаться в столице только три месяца. С собой я вас взять не могу, но перед отъездом я хочу позаботиться о вашей судьбе. У вас замечательный голос, к тому же вы знаете ноты. Я в приятельских отношениях с директором Оперы. Попробую использовать свое влияние, чтобы он вас прослушал“.

    Так и вышло: он поговорил обо мне со своим другом, тот послал за мной, послушал мое пение и остался доволен моим голосом. Было нетрудно заметить, что я произвела на него хорошее впечатление. Он обещал дать мне несколько уроков и добавил: „Уверен, что смогу для вас что-нибудь сделать, мадемуазель. Не пройдет и двух месяцев, как вы получите место в хоре. Трудитесь как следует, тогда вы сможете заработать себе на жизнь. У вас несомненный талант“.

    Он велел мне прийти на следующее утро, в десять часов. Я обещала быть пунктуальной.

    И я сдержала свое слово. Когда я пришла, для нас уже готов был завтрак. Он проводил меня в изящный, богато украшенный будуар, где мы сели на софу. На стенах висели зеркала. Я с удовольствием рассматривала собственное отражение, стараясь принять фривольную позу, дабы показаться более желанной господину директору, которому, как Вы догадываетесь, не терпелось получить награду за свою протекцию. Сначала я, как того требует этикет, немного поломалась, но вскоре уступила его желаниям. Директор, видно, заранее не сомневался в своей победе, потому что был одет нарочно для такого случая в широкий халат. Распахнув его, он продемонстрировал выдающихся размеров член, контуры которого угадывались под сорочкой. Затем он взял мою руку и проводил ее к устрашающе подрагивавшему орудию. Свободной рукою он начал раздевать меня. При виде моей груди он впал в экстатическое состояние, поскольку нашел ее восхитительно белой и упругой. Все это время я перебирала пальцами его яйца, и не успел он меня положить на софу, как тут же спустил.

    „Ах! — воскликнул он. — В следующий раз не надо тратить время на прелюдию, надо сразу переходить к фуге“.

    Он велел слуге никого не пускать в дом. Урок, который он мне преподал, не имел ничего общего с диезами и бемолями, можете положиться на мои слова. Я позволяла ему целовать и сжимать мне грудь, сколько его душе было угодно. Мы ели, пили, сидели рядышком на софе. Я подставила под ноги скамеечку и приподняла юбку до колен. Он восхитился моими точеными ножками, обласкал мои бедра, которые назвал великолепными.

    На сей раз любовник решил ублажить меня как следует, посему он прижал меня к софе, а я ловила наше отражение в зеркалах. Поначалу, вследствие размера его органа, я испытала некоторое неудобство, сменившееся вскоре потоком счастья, в который мы оба уходили с головою.

    После семяизвержения господин мой оставался некоторое время в изнеможении, а я старалась побыстрей восстановить его пыл. Член его по-прежнему находился в моем гроте, поэтому я чувствовала, как к нему возвращается сила. Я изобрела тысячу уловок, чтобы возбудить его: покусывала, пощипывала, посасывала его грудь разгоряченными губами, искала своим язычком язык моего любовника. Наконец мои усилия были вознаграждены, и я почувствовала, как моя п…да наполняется мощным, возмужавшим членом. На сей раз он закинул мои ноги к себе за плечи, а под мои ягодицы подложил свои ладони, время от времени похлопывая мой зад. Когда все было кончено, мы легли почти бездыханные и пролежали так почти два часа.

    Я первая пришла в себя и тут же поцеловала его. Затем я оделась, выпила стакан вина и еще раз попыталась разбудить любовника. Правда, идти дальше поцелуев мне не хотелось.

    Член его опять был в боевом состоянии. Он сказал: „Видишь, моя милая, твоя красота творит чудеса. Неужели ты уйдешь и не поможешь мне?“

    Еще не закончив говорить, он взял мою руку и поднес ее к грозному орудию. Добрая от природы, я уступила его просьбе и одной рукой стала мастурбировать его, а другой поглаживала его выдающиеся ягодицы. На этот раз не скоро удалось добиться семяизвержения.

    Когда цель была достигнута, я сказала: „Теперь вы должны быть довольны вполне. Не просите меня о большем, ибо мне пора уходить“.

    Он проводил меня до узкой потайной лестницы. Я взяла экипаж и возвратилась к своему покровителю.

    Как только он увидел меня, так сразу же начал смеяться, не сводя с меня глаз. Я догадалась, в чем причина его веселости, и помимо воли залилась краской.

    Он сказал: „Ты очень долго отсутствовала, Лаура. Видно, урок был очень насыщенный“.

    „Да, — отвечала я, — пьеса оказалась замечательной, и мы повторили ее несколько раз“.

    „Славно… Знай, Лаура, что я не сгораю от ревности: ты в таком возрасте, когда чувства неукротимы. К тому же, мне известны повадки моего друга: он любвеобилен и настойчив. Ты не устояла против него, признайся честно?“

    „По совести говоря, я и не собираюсь ничего от вас скрывать, коли вам так хочется знать правду. Предпочитаю быть искренней и никогда не притворяться“.

    Итак, я описала ему все, о чем только что поведала Вам.

    „Славно, славно, — сказал он, приложив мою руку к своим панталонам. — Твоя наивность доставляет мне величайшее наслаждение. Как бы мне хотелось повторить вместе с тобой то великолепное представление!“

    Я не могла оставить своей милостью такого достойного человека, не говоря уж о том, что я многим была обязана ему. Мы прошли в его спальню. Он сходил за бутылкой вина, задернул занавески, чтобы создать загадочную обстановку, и после легкого возлияния в честь Бахуса мы переключили наше внимание на предмет любви. Я проделала то же самое, что делала в доме директора: сняла нижнюю рубашку, подняла юбку до колен — одним словом, мы шли той же тропинкою и испытали те же наслаждения. Однако, когда я вознамерилась оживить его силы после первого раза, я не нашла в нем подобных возможностей, и поэтому мы были вынуждены отложить дела.

    „Дорогая Лаура, — сказал он мне, — ты неистощима на уловки, однако не в твоей власти победить угасающее естество. На сегодня с меня довольно. Я уже не молод. Не надейся испытать со мной те же наслаждения, что ты сподобилась изведать с моим другом, года которого не столь преклонны, как мои. Твоя молодость, твой пылкий темперамент требуют повышенного внимания, и, по правде говоря, со мной ты испытаешь лишь слабую тень тех наслаждений, которых ты заслуживаешь. Я желаю лишь одного — чтобы ты хоть иногда проявляла по отношению ко мне благосклонность, несмотря на то, что ты достойна не такого, как я, объекта для своих милостей. Когда придет время и мне надо будет уехать из Парижа, я увезу с собой воспоминание о сладостных минутах, проведенных вместе с моей Лаурой“.

    На такую речь, которая показалась мне как искренней, так и симпатичной, я могла ответить только ласками.

    „Не скрою, мне будет очень тяжело расставаться с вами, — сказала я. — Я очень привязалась к вам. Ваша честность заслуживает всяческого уважения“.

    Наутро он напомнил мне об очередной встрече с директором театра. Предвкушая удовольствие, я летела как на крыльях. Однако на этот раз мы сначала прошли в музыкальную комнату, где я получила настоящий урок. Затем мы возобновили наши игры. Меня очаровал новый способ любви, которому научил меня мой наставник.

    Сперва он показал мне книгу с соответствующими картинками (но то была не „Тереза“) и предложил перепробовать все позы. Дня не проходило без того, чтобы он не демонстрировал великолепное знание этого руководства. Мы почерпнули оттуда новые замечательные идеи. В скором времени я намереваюсь переслать Вам эту полезную, великую книгу. Однако я уж вижу, что письмо грозит превратиться в научный трактат. Тем не менее я рада внести посильный вклад в нашу переписку, ибо помню, что в своем последнем письме Вы просили ничего от Вас не скрывать, вот я и даю подробное изложение всех своих проделок. Но и Вы должны мне сообщать о ваших с отцом Мудоломом, которому я посылаю самый сердечный привет, равно как и всем Вашим очаровательным подругам. Уверьте их в том, что я всегда была и остаюсь для них и для Вас нежнейшей сестрою.

    Лаура де Фондевиль».


    Прошло еще несколько месяцев. Отец Мудолом умирает, и его место занимает отец Игнатий. Лаура дебютирует в Опере, где она встречает много поклонников. Связи ее становятся все более беспорядочными. Наконец она понимает, что ее аристократические любовники лишь используют ее себе на потребу. Несчастная девушка, на последнем месяце беременности и без средств к существованию, принимает предложение аббатисы и возвращается в монастырь. Там Лаура благополучно разрешается от бремени, ей «восстанавливают» девственность умелые, навострившиеся в таких делах сестры, она примиряется с родителями и готовится к свадьбе.)


    Письмо мадам де Мервиль святому отцу Игнатию.

    «После двух месяцев утомительных хлопот наконец-то все готово к свадьбе. В ближайший вторник Лаура даст обет быть верной и любить только своего мужа. Наше средство сработало как нельзя лучше. Скажу без преувеличений: даже самый опытный мужчина примет ее за девственницу. О, как посмеемся мы над ее супругом! Он уже трижды побывал в монастыре, чтобы засвидетельствовать почтение невесте. Кажется, он без ума от нее. Это будет взаимовыгодный союз. Не сомневаюсь, что все, кто принимал участие в этом деле, останутся довольны.

    Наше сестричество готовится к расставанию с самой милой из воспитанниц. Сестра Урсула тоже готовится выйти замуж. Мы собираемся применить к ней то же средство, какое так успешно применили к Лауре. Иными словами, мы хотим сделать из нее новоявленную девушку. Это означает, что ты имеешь возможность еще всего лишь однажды насладиться Урсулой, после чего коробочка будет запечатана и откроется она только по желанию законного супруга.

    У меня есть повод упрекнуть тебя: ты мало остерегался, и я попала в ту же передрягу, что и Лаура — короче, я беременна.

    Приди ко мне и утешь с удвоенным пылом. И ничего не бойся: от меня тебе нечего ждать, кроме нежности.

    А теперь прощай, встретимся ночью».


    Письмо Лауры к мадам де Мервиль.

    «Драгоценный мой друг,

    дело сделано! Теперь я жена господина де Бленвиля. В критическую минуту я так хорошо сыграла свою роль, что он ничего не заподозрил и даже возгордился своей „победой“. Я вопила так громко, что, наверно, было слышно в соседних домах. Он совершил три попытки и буквально купался в собственном поту. Немало хлопот я ему доставила! Он поклялся торжественной клятвой, что не встречал прежде такой неискушенной женщины. Если бы Вы только видели мое смущение, мой стыдливый румянец, когда он пожелал, чтобы я взяла в руку его инструмент — как бы Вы рассмеялись! Никто не поверил бы, что я не впервые взираю на этот предмет. Он восхищался моей грудью, бедрами и ягодицами. Все заслужило его похвалу, но несмотря на столь соблазнительные прелести, я не смогла добиться второй аудиенции. Право слово, ежели он думает, что молодой женщине с таким, как у меня, горячим темпераментом достаточно наслаждения в единственном числе, то он глубоко заблуждается, и, боюсь, добродетель моя падет перед первым встречным мужчиной, который скажет, что любит меня.

    И какая большая разница между х…ем моего мужа и х…ем незабвенного отца Мудолома! Ах, дорогая аббатиса, знали бы Вы, какая это разница!

    Вообразите себе: несчастный, маленький, сморщенный, с ничтожной головкой, бессильный, темного цвета, мошонка поросла седыми волосами — и вы получите верное, хотя и несколько смягченное представление о подарке, который преподнес мне мой жених. Так неужто я, которая повидала великолепные экземпляры, удовольствуюсь этим? До сих пор я не смею открыть ему весь жар моего темперамента, Я выжидаю, когда представится благоприятный случай.

    Во время свадебного гулянья я положила глаз на племянника моего супруга. Кажется, он вполне подходит для моей цели. Беда только — слишком молод и неопытен. Боюсь, мне самой придется сделать предложение.

    Вчера муж ввел меня в свет. Первым человеком, кому он меня представил, был тот господин, с которым я жила в Париже и который рекомендовал меня директору Оперы. Я густо покраснела. Он заметил это и, подойдя ко мне поближе, шепнул на ухо: „Ничего не бойся, Лаура, ведь я — само благоразумие“.

    Как успокоили меня его слова! Я узнала, что он служил в армии вместе с моим мужем и что его замок находится невдалеке от нашего.

    В то время как остальные гости играли и беседовали, мы ушли в сад. Он расспросил меня, каким образом мне удалось стать женой его друга. Я все рассказала ему, взяв с него торжественное обещание хранить услышанное в тайне. Он от души посмеялся и сказал, что непременно расстроил бы свадьбу, если бы знал о ней заранее, дабы занять место моего супруга.

    „Ох, — сказал он мне, — какой урок я получил сегодня!“

    Он с таким благородством попросил меня оказать ему прежние милости, что, по совести говоря, мне трудно было отказать ему. Мы договорились время от времени встречаться.

    Но главное для меня — заманить в свои сети юного племянника. А вообще-то, я хотела бы всех мужчин округи видеть своими любовниками.

    Скоро я приеду и засвидетельствую Вам почтение лично, тогда и расскажу подробнее обо всем, что со мной приключилось. Надеюсь, Вы доставите мне удовольствие и позволите принять участие в одной из ваших оргий.

    Теперь мне нечего бояться: муж мой не Аргус, а такая женщина, как я, перехитрит десять тысяч таких, как он.

    Прощайте, моя дорогая аббатиса, мой нежный друг, мы будем видеться чаще, а пока с восторгом целую Ваши прелестные груди. Меня ждет супружеская постель, но я не рассчитываю получить там великие радости. Вам повезло больше, чем мне: у Вас есть отец Геркулес, который не пренебрегает Вами.

    Посылаю Вам свою любовь. Остаюсь навсегда Вашим другом,

    Лаура Бленвиль».


    Выдержки из письма Лауры к мадам де Мервиль:

    «Дорогая аббатиса, произошло чудо! Чудо! Мой престарелый супруг, подобно Тифону, вновь стал молодым в руках своей Авроры[9]. Прошлая ночь оказалась столь обильной на наслаждения, что о таком я и мечтать не смела. Природа подвигла его совершить ради меня нечто необыкновенное, и он отличился, да еще как! Целых три раза! Он был очарован моими маленькими хитростями, а они оказались замечательно действенными. Нынешним утром супруг мой уехал в одно место, находящееся в десяти лье от города. Он останется там на три дня, чтобы уладить какие-то семейные дела.

    Недолго я оставалась соломенной вдовой: мой прежний любовник, тот самый господин из Парижа, приехал, дабы составить мне компанию. Я поделилась с ним своей радостью, сказав, что господин мой и повелитель с честью выполнил супружеский долг — да так, что я забыла про его шестьдесят лет. Беседа наша происходила у меня в спальне, рядом с кроватью.

    Он указал на нее и воскликнул: „Так это и есть трон наслаждений! О, как я завидую твоему мужу!“

    „Зачем ты жалуешься? — спросила я. — Разве ты не прежде него отведал прелестей, о коих сейчас жалеешь?“

    Он ничего не сказал, только положил руку ко мне на грудь. Далекая от мысли оттолкнуть его, я, напротив, крепче прижала его ладонь к себе. Осмелев от такого моего жеста, он повалил меня на кровать, поднял юбку и горячими губами принялся целовать каждый закоулок моего тела. Как только он узрел мои красоты, так сразу же бросился на меня. Я обхватила его ногами и ерзала задом в точном согласии с его движениями. Мы одновременно достигли мига высшего наслаждения. Ему хотелось провести со мной ночь, но я отказала ему в этой просьбе. Мне надобно быть благоразумной во всех своих поступках…»


    Dubia


    Тайна графини Гамиани


    I

    Пробило полночь. Дворец графини Гамиани еще сверкал тысячью огней. Под звуки опьяняющей музыки танцующие оживленно выписывали фигуры кадрили, и все вокруг блистало великолепием туалетов и украшений. Красавица-хозяйка, которая, несомненно, была царицей этого бала, радовалась тому, что празднество удалось на славу. Она с милой улыбкой отвечала на слова восхищения и комплименты, что щедро расточали перед ней.

    Но я, верный своей привычке наблюдателя, успел подметить нечто, заставившее меня усомниться в достоинствах, которые приписывались графине. То, что она — женщина светская, не вызывало сомнений, и когда оставалось лишь исследовать ее нрав, подойти с ланцетом анализа к ее сердцу, тут-то и оттолкнуло меня непонятное, странное предчувствие, помешавшее мне продолжать исследование. Передо мной словно встало непреодолимое препятствие, не позволявшее проникнуть в глубины этой женщины, а то, что лежало на поверхности, ничего не объясняло.

    Обладательница огромного состояния, еще молодая и отменно красивая, по крайней мере, для большинства представителей нашего круга, она жила одна, не поддерживая родственных связей и не заводя близкой дружбы. В высшем свете она держалась особняком, а роскошный образ жизни графини едва ли мог обеспечиваться одним только состоянием. Как водится, злые языки распускали сплетни, но никаких подтверждений, как, впрочем, и опровержений, не обнаруживалось. Графиня Гамиани оставалась непроницаемой.

    Одни называли ее Феодорой[10], женщиной, лишенной сердца и неспособной на глубокое чувство, другие говорили, что ее душа страдает от раны, полученной в прошлом, и что поэтому она хочет предохранить себя от жестоких разочарований, которые, быть может, уготованы ей в будущем.

    Стремясь к определенному мнению, я призывал на помощь всю силу логики, однако все было безрезультатно: вывода, который удовлетворил бы меня, достичь не удавалось. Раздасадованный, я уже хотел было оставить попытки, когда один старый развратник во весь голос воскликнул:

    — Послушайте, да ведь она — трибада[11]!

    Одно это слово связало все звенья, все прояснилось, противоречия сгладились.

    Трибада! Какое непривычное уху слово! Оно рисует перед вами волнующие картины бесподобного сладострастия, порочного до безумия. С ним связывают неистовое бешенство, неутолимое, ничем не сдерживаемое желание, страшное и незавершенное наслаждение. Напрасно гнал я прочь эти видения — они в мгновение ока заставили воображение кружиться в разгульном вихре. Я словно наяву видел обнаженную графиню в объятиях другой женщины — задыхающуюся, изнуренную муками недоспелой страсти, с распущенными волосами.

    Кровь моя воспламенилась, а чувства достигли крайнего предела напряжения. Ошеломленный, я опустился на диван, а придя в себя, начал раздумывать о том, как бы захватить графиню врасплох. Я во что бы то ни стало хотел этого добиться и не придумал ничего лучше, как тайком подглядывать за ней в течение ночи, укрывшись у нее в спальне.

    Застекленная дверь находилась как раз против кровати. Отметив выгоду такого расположения, я замаскировался и стал нетерпеливо ждать дальнейшего развития событий.

    Вскоре вошла графиня в сопровождении горничной и прелестной златокудрой девушки.

    — Ступайте, Юлия, эту ночь я проведу без вас, — произнесла графиня, обращаясь к горничной. — Если услышите шум в моей комнате — не тревожьтесь, я хочу быть одна.

    Эти слова обещали многое. Видимо, скоро я буду вознагражден за смелость. Голоса в зале затихли, гости разъехались. Графиня осталась наедине с приятельницей. Девушку звали Фанни.

    Я стал свидетелем их разговора.

    Фанни: — Скверная погода… Такой ливень, и, как назло, ни одной коляски.

    Гамиани: — К сожалению, мой экипаж у каретника.

    Фанни: — Маман будет беспокоиться.

    Гамиани: — Не тревожьтесь, душа моя, ваша мама предупреждена. Она знает, что сегодня вы заночуете у меня. Располагайтесь и чувствуйте себя как дома.

    Фанни: — Вы очень добры ко мне, но я не хочу вас стеснять.

    Гамиани: — Напротив, вы доставите мне большое удовольствие. Я вас даже не оставлю в этой комнате одну, мы останемся вместе.

    Фанни: — Как же можно? Это ваша спальня.

    Гамиани: — Вы очень церемонны. Давайте вести себя как подруги-пансионерки.

    И графиня скрепила это излияние нежности сладким поцелуем.

    Гамиани: — Я помогу вам раздеться, поскольку горничная уже, верно, спит. Мы обойдемся без нее… Какое сложение! Счастливая, я завидую вашей фигурке.

    Фанни: — Вы находите, что я хороша собою?

    Гамиани: — Не просто хороша, восхитительна!

    Фанни: — Вы мне льстите.

    Гамиани: — Какая белизна кожи! Я сгораю от зависти.

    Фанни: — Нет, вы не правы, говорю вам от всей души: вы белее меня.

    Гамиани: — Дитя мое, не говорите глупости… Снимайте-ка лучше с себя все, как я. Не стыдитесь, это ведь не перед мужчиной. Посмотрите в зеркало… Будь здесь Парис, он, конечно же, отдал бы яблоко вам, плутовка… — Графиня улыбалась, зная, что сама она столь же прекрасна, и находя подтверждение этому в зеркале. — Вас следует поцеловать в лобик, в щечки, в губы. Вы прекрасны всюду — вся, вся…

    Губы графини пылко и сладострастно пробежали по телу Фанни. Та, полная смущения, позволяла делать с собою все, не понимая, что происходит. Она трепетала от страха.

    Прелестная чета была воплощением страсти и изящества, самозабвения и боязливого стыда. Девушка-ангел в объятиях воспаленной вакханки. Что за красота открылась моему взору! Какое зрелище волновало мои чувства!

    Фанни: — Что вы делаете, мадам! Пустите меня, прошу вас!

    Гамиани: — Нет, нет, моя Фанни, нет, жизнь моя, дитя мое! Моя радость, ты слишком прекрасна. Видишь — я люблю тебя, я схожу с ума от любви!

    Напрасно девушка сопротивлялась: поцелуи графини не давали ей кричать. Она ничего не могла сделать в объятиях графини.

    Схватив девушку, графиня понесла ее к кровати и бросила на ложе, словно хищник добычу.

    Фанни: — Что вы делаете! Боже! Постойте, это стыд! Я стану кричать! Оставьте меня, я вас боюсь.

    Но поцелуи, еще горячее, подавили ее крики, а руки обнимали ее все сильней, пока два тела не слились воедино.

    Гамиани: — Фанни, прижмись ко мне плотнее, отдайся мне всем телом, вот так. Жизнь моя, это ли не наслаждение! Дитя, как ты дрожишь… Ты уступаешь, сдаешься…

    Фанни: — Это дурно, дурно… Вы губите меня… Ах, я умираю…

    Гамиани: — Прижми меня, моя малютка, любовь моя, прижми сильнее, крепче… О, как ты хороша… Ты счастлива? О Боже…

    Графиня с горящими глазами бросалась на свою жертву, возбуждение которой не могло сравняться с безумием графини.

    Порывистые движения графини не прекращались. Огненные поцелуи заглушали крики и стоны. Кровать хрустнула от исступленных толчков Гамиани. Вскоре ослабевшая, изнуренная девушка раскинула руки. Побледневшая, она неподвижно лежала, словно прекрасная покойница.

    Графиня была как в бреду. Наслаждение убивало ее, не завершаясь полным удовлетворением. Обезумевшая, мятущаяся, она кинулась на ковер посреди комнаты и, катаясь, принимала непристойные позы, с сумасбродным бесстыдством вызывала предельное наслаждение посредством пальцев. При виде этого зрелища разум мой помутился. Мною овладело отвращение и негодование. Хотелось внезапно предстать перед графиней, обрушить на нее всю тяжесть моего презрения, но рассудок взял верх над порывом. Однако вскоре восторжествовала плоть, и я в безумном и трепетном ликовании сбросил с себя одежду и, разгоряченный и покрасневший, устремился к прекрасной Фанни.

    Она, казалось, не успела понять, что подверглась новому нападению. Я с восторгом почувствовал, как подо мною, отвечая каждому моему движению, колеблется и дрожит ее гибкое тело. Ее колющий, горячий язычок проникал в меня. Я скрестил ее ноги со своими, и души у нас слились воедино.

    Фанни: — Ах, Бог мой, меня убивают…

    Произнеся эти слова, Фанни замерла на мгновение, затем снова стала дарить меня ласками.

    — Ах, Фанни, — воскликнул я. — Постой, теперь ты, вот так…

    Мне казалось, будто жизнь покидает меня. Я умирал от счастья. Вдруг я почувствовал яростный натиск графини. Очнувшаяся от наших восклицаний и сладостных вздохов, она, охваченная яростью и завистью, пыталась оторвать меня от юной девушки. Она обвила меня руками, а зубы и ноготки впились в мое тело. Соприкосновение с двумя телами, дышащими наслаждением, пылающими вожделением, оживило меня с новой силой, удвоило мои желания. Меня словно охватило пламя. Сохраняя положение властителя над телом Фанни, я в борьбе трех существ, которые скрестились, смещались, сцепились друг с другом, добился того, что крепко сжал бедра графини, оказавшиеся над моей головой.

    — Графиня, подвиньтесь вот так, вперед, — приказал я, и Гамиани сразу поняла меня. Я сумел, вздохнув свободнее, сунуть быстрый язык в воспаленное нутро графини.

    Фанни тем временем, забыв себя, ласкала грудь, раскачивавшуюся над нею. В мгновение ока графиня оказалась усмиренной и побежденной.

    Гамиани: — Ах, какой огонь вы зажгли… Это слишком… Пощадите! Какая обжигающая сладость. Вы меня погубите! Боже, я задыхаюсь.

    Тело графини тяжело откатилось в сторону. Фанни в безумном восторге закинула руки мне за шею, обвилась вокруг меня и, прильнув всем телом, скрестила ноги у меня за спиною.

    Фанни: — Любимый мой… Ко мне, весь ко мне… Ну постой же, остановись на минуточку, ах… Так, ну скорее же… О-о-х… Мне кажется, я тону в пучине…

    Мы остались обессиленные, простертые друг на друге, с полуоткрытыми ртами, часто и трудно дыша…

    Понемногу мы пришли в себя, поднялись все трое и некоторое время в тупом изумлении взирали друг на друга. Графиня, вдруг устыдившись своего состояния, прикрылась, а Фанни проворно залезла под простыню и, словно дитя, осознавшее свой поступок, когда ничего уже поправить нельзя, горько зарыдала. Графиня укоризненно обратилась ко мне:

    — Сударь, ваш поступок — это подлое, отвратительное бесчестие. Все, что произошло, есть неприятная нечаянность. Вы заставляете меня краснеть.

    Я пытался защищаться.

    — Знаете, сударь, — продолжала свои инвективы Гамиани, — женщина никогда не прощает тому, кто воспользовался ее слабостью.

    Я возражал, как мог, оправдывая себя пагубной и неодолимой страстью. Страстью к ней, которая своей ненасытностью в любви довела меня до отчаяния и непроницаемость которой заставила меня прибегнуть к хитрости.

    — Кроме того, — добавил я, — можно ли допустить мысль, что я использую во зло проявленную вами слабость? Каюсь, виноват, но вообразите, какое безумие овладело моим сердцем! А лучше не думайте ни о чем — только о наслаждении, какое мы только что испытали вместе и которое может быть повторено сейчас же…

    Пока графиня, притворяясь возмущенной и опозоренной, прятала взгляд, я обратился к Фанни с такими словами:

    — Не плачьте! Наслаждение не терпит слез. Думайте лишь о блаженной радости, которая нас соединила. Пусть она навеки останется в вашей памяти как нечто счастливое и сокровенное. Клянусь, что никогда не оскверню это воспоминание разглашением нашей тайны.

    Гнев утих, слезы высохли и мы, незаметно для самих себя, вновь сплелись, состязаясь в шалостях, сладких безумствах, поцелуях и ласках.

    — О, мои прелестные подруги, — воскликнул я, — пусть ничто вас не смущает и да не посетит вас страх и стыд! Отдадимся же друг другу до конца так, как если бы эта ночь стала для нас последней. Посвятим ее радости и сладострастию!

    Гамиани оживленно произнесла:

    — Итак, Фанни, жребий брошен! Вперед к наслаждениям! Поцелуй же меня, дурочка, дай мне тебя покусать, зацеловать, вдохнуть тебя всю, до самого сердца! К делу, Альсид! Вы великолепное животное! Каким богатством наделила вас природа!

    — Вы завидуете этому, Гамиани? Ну так, я начну с вас. Вы обыкновенно пренебрегали таким наслаждением. Отведав, вы благословите его. Лягте, подставьте мишень для моего нападения… Ах, сколько красоты в вашей позе! Фанни, направьте сами это грозное оружие в цель. Стойте! Слишком поспешно… Гамиани, вы прирожденная мастерица наслаждений!

    Гамиани, как бешеная, раскачивала бедрами, хотя при этом была больше поглощена поцелуями Фанни, нежели моими стараниями. Я воспользовался одним движением, которое все спутало, и быстро опрокинул Фанни на графиню. В одно мгновение мы все трое, смешавшись, погрузились в море наслаждений.

    Гамиани: — Что за прихоть, Альсид? Вы внезапно отвернулись от меня… О, я вас прощаю… Вы поняли, что не стоит терять время с бесчувственной. Что делать, таково мое печальное свойство. Оно есть разлад с природой. Я желаю и чувствую лишь то, что ужасно и чрезмерно. Как это страшно — доходить до изнурения, до потери чувств в самообмане и не испытывать настоящего удовлетворения. Меня губит мое воображение.

    Меня тронуло живое выражение безнадежного отчаяния, прозвучавшее в ее жалобных речах. Эта женщина, совершая дурное, страдала сама.

    — Может быть, вы поддались влиянию губительных книг? — предположил я.

    — О нет! — возразила Гамиани и начала рассказ о своей жизни: — Я была воспитана в Италии теткой, которая очень рано овдовела. До пятнадцати лет я ничего, кроме религии, не знала. Я молилась лишь об избавлении от мук ада, к которым питала непреодолимый страх — благодаря живописаниям тетки, от которой не видела ни единого проявления нежности. Только сон был для меня отрадой, дни же протекали очень грустно. Иногда по утрам тетка призывала меня в свою постель и внезапно стискивала в судорожных и порывистых объятиях. Она извивалась, запрокидывала голову, обмирала, безумно хохотала, а я, напуганная, смотрела на нее, не в силах шевельнуться, потому что думала, что на нее напала падучая. Однажды после долгого собеседования с францисканцем она окликнула меня и заставила выслушать следующую речь почтенного отца: «Дочь моя, ты становишься взрослой, и на тебя обращает взоры демон-искуситель. Ты сама скоро почувствуешь это. Твоя неуязвимость зависит от непорочности. Наш Владыка искупил наши грехи крестной мукой, так же и тебе надлежит страданием искупить твои грехи. Приготовься подвергнуться очистительной муке. Проси у Господа мужества и сил, дабы перенести испытания, которым ты подвергнешься нынешним вечером. Иди с миром, дочь моя».

    Последние дни тетка не раз заводила разговор о пытках и страстях, которые надо претерпеть во искупление грехов. Напрасно я хотела молиться и думать о Боге, — мысль об ожидаемых мучениях не оставляла меня.

    И вот час страшного испытания настал…

    Моя тетка ввела меня в какой-то зал, и я предстала перед множеством монахов, один из которых отделился от остальных, подошел ко мне, бормоча молитвы, и распахнул мою одежду, обнажив мое тело от шеи до пят. Легкая дрожь затрясла монаха. Вне всяких сомнений, восхищенный видом моего обнаженного тела, он пробегал рукой повсюду, коснулся места ниже талии и, наконец, опустил руку еще ниже. «Вот источник греха у женщин, он-то и должен пострадать», — произнес он суровым голосом. Едва были сказаны эти слова, как на меня посыпались удары бичей, в узлы которых были вплетены свинцовые шарики. Я вцепилась в аналой и изо всех сил старалась удержаться от крика. Все напрасно — боль оказалась непереносимой. Я закричала: «Пощадите, пощадите! Мне не вынести этой пытки… Лучше убейте меня. Сжальтесь!»

    «Негодная! — возмущенно воскликнула тетка, — бери пример с меня!» С этими словами она сбросила одежду и раздвинула бедра. Удары сыпались на нее градом. Палач не знал жалости. В одно мгновение бедра ее начали кровоточить, но она лишь временами вскрикивала: «Сильнее! Еще сильнее!» Зрелище истязания привело меня в исступление, я почувствовала сверхъестественную смелость и заявила, что готова вынести все. Тетка немедля встала и осыпала меня горячими поцелуями. Монах завязал мне глаза и, скрутив за спиной мои запястья, возобновил пытку, которая стала еще более страшной. Вскоре, оцепенев от боли, я словно лишилась чувствительности, однако сквозь удары мне слышались какие-то крики, хохот, шлепки ладоней по обнаженному телу и смех — бессмысленный, нервный, судорожный, предвестник безумного ликования. Через какое-то время только осипший от сладострастия голос тетки царил над этими звуками задыхающейся кровавой сатурналии.

    Впоследствии я поняла, что зрелище пытки возбуждало желание участников этой оргии: каждый мой сдавленный вздох вызывал бурный порыв сладострастия.

    Утомленный палач закончил истязание. Я лежала без движения, близкая к смерти. Однако, постепенно приходя в чувство, я стала ощущать странный зуд во всем теле, которое трепетало и словно горело огнем. Я совершила змеиное движение — бесстыдное, как будто призванное утолить ненасытное желание. Вдруг меня порывисто схватили, и что-то продолговатое и горячее забилось мне в бедро, скользнуло и неожиданно прокололо меня. В это мгновение мне почудилось, будто я разорвана надвое. Я громко вскрикнула, почувствовав, как твердое тело, разрывавшее меня, задвинулось до конца. Мои окровавленные бедра терлись о бедра противника. Казалось, что наши тела смешались, слились воедино. Нервы мои напряглись и жилы натянулись, словно струны, но грубое трение, которое я ощущала и которое производилось с невероятным проворством, так меня разожгло, что казалось мне трением раскаленного докрасна железного стержня. Вскоре я впала в дикий восторг, почувствовав себя на вершине блаженства. Густая, горячая жидкость влилась в меня с молниеносной быстротой, проникая до костей, щекоча сердце. Ох, это оказалось чересчур. Я пылала, как огненная лава… Я чувствовала, как во мне поднимается острое и едкое извержение, которое я сама вызывала и поощряла яростными телодвижениями. Наконец я в изнеможении полетела в пропасть неслыханного наслаждения.

    Фанни: — Гамиани, какая картина. Вы вселяете в нас дьявола!

    Гамиани: — Это еще не все. Вскоре наслаждение сменилось дикой болью. Я была страшно изнасилована. Более двадцати монахов бросалось поочередно на это пиршество сатаны. Голова у меня повисла, а надломленное тело, подобно трупу, покоилось на подушках. Полумертвую, меня отнесли на постель.

    Фанни: — Какая отвратительная жестокость!

    Гамиани: — О да, отвратительная и к тому же пагубная. Вернувшись к жизни, я поняла всю ужасную развращенность тетки и ее соучастников в разврате, которых подстрекало к наслаждению только зрелище ужасной пытки. Я поклялась ненавидеть их до конца моих дней и в безнадежном отчаянии перенесла эту ненависть на всех представителей мужеского полу.

    Самая мысль о том, что я могу вновь подвергнуться их ласкам, переворачивала все мое существо. Я не желала опять перенести такое унижение, служа им игрушкой их прихоти, но мой пылкий темперамент требовал исхода. Лишь много позже меня излечили от ручного блуда уроки сестер монастыря искупления, но их роковая наука сгубила меня навсегда.

    На этом месте рыдания заглушили пресекающийся голос графини. Даже ласки не оказывали на нее благотворного действия. Тогда я обратился к Фанни:

    — Теперь ваш черед, прекрасная Фанни. В одну ночь вы приняли посвящение во многие тайны. Расскажите, как и когда вы познали первые радости чувства?

    Фанни: — Я? О нет, я не решусь.

    Альсид: — Ваша застенчивость здесь не к месту.

    Фанни: — Дело не в том, просто после рассказа графини все то, что я могу вам поведать, покажется незначительным.

    Альсид: — Пожалуйста, не думайте так, наивное дитя! К чему нерешительность? Разве нас не связывает одна страсть, одно наслаждение? Нам нечего краснеть. Мы совершили все, что возможно, так говорите теперь все, что пожелаете.

    Гамиани: — Ну хорошо, моя прелесть, один поцелуй, двести поцелуев — лишь бы заставить вас отбросить нерешительность. Посмотрите на Альсида, до чего он влюблен. Посмотрите, он грозит вам!

    Фанни: — Ах, нет, нет, оставьте, Альсид, я не в силах больше… Сжальтесь, прошу вас…

    Гамиани: — Как вы похотливы, Альсид. Убирайтесь. Ох!

    Альсид: — Никакой уступки, черт возьми! Курций стремится во всеоружии поразить вас, если вы не поведаете нам одиссею вашего девичества.

    Гамиани откинула с меня простыню и, зажав в своей маленькой руке моего курция, стала медленно водить ею, отчего мой курций стал еще злее и строптивее, подняв выше и надменнее голову, вызывая желание покататься на нем. Фанни лежала рядом, прижавшись ко мне всем телом и подставляя для поцелуев розовые острые соски. Увидев моего курция во всеоружии, она быстрым движением закинула на меня ногу и села верхом. Гамиани, поняв ее желание, накинула на курция хомутик, спрятанный между ножек Фанни, и та поехала сперва медленно, затем перешла на быстрый галоп с глубокими заездами, то загоняя курция в самое стойло, то выпуская его оттуда.

    Гамиани, видя, как сладко Фанни катается на курции, соблазненная нашей ездой, не выдержала и тоже закинула на меня ногу, зажав коленями мою голову, подставляя мне свою чашечку и ожидая моих трудов. Поняв ее желание, я легонько покусывал ей бедра, чашечку и щекотал там между влажных губок.

    Гамиани плотнее прижалась ко мне, и я почувствовал, как кончик моего языка достал до чего-то упругого и сладкого. Гамиани усердно работала, давая мне возможность то набрать воздуху, то с еще большим усердием лизать. Обе дамы, сидя лицом друг к другу, целовались, мяли груди и покусывали сосочки друг друга.

    В одну из таких скачек они обе так плотно насели на меня, что голова моя пошла кругом и по телу пробежал огненный трепет. Полилась тягучая, обжигающая и сладкая струя. Фанни и Гамиани, обнявшись, со стоном повалились на кровать.

    Четверть часа мы пролежали в глубоком и сладком забвении, прильнув друг к другу и образуя одно успокоенное, утомленное тело.

    Отдохнув, Фанни начала свой рассказ:

    — Я росла в полном неведении до пятнадцати лет. Уверяю вас, даже в мыслях я не останавливалась на том, чем мужчина отличается от женщины. Я жила счастливо и беззаботно, не зная сомнений… Но вот, оставишь однажды дома одна, я почувствовала как будто томление по простору. Я разделась и улеглась на диване почти обнаженная… Ох, мне стыдно вспоминать… Я растянулась, раздвинула бедра и елозила туда-сюда, не ведая, что со мною. Я принимала наиболее непристойные позы. Гладкая обивка дивана своей свежестью доставляла мне сладкие ощущения. Ах, как я свободно дышала, какое это было благостное, восхитительное ощущение! Я была в упоительном восторге. Мне казалось, что я становлюсь сильнее, больше, что впитываю божественное дыхание, что таю под лучами прекрасного солнца…

    Альсид: — Вы поэтическая душа, Фанни.

    Фанни: — О, я просто стараюсь верно описать мои чувствования. Глаза мои с упоением бродили по телу, а руки гладили шею, грудь, скользя вниз. Они остановились, и я против воли уснула в грезах. Слова любви беспрестанно звучали в том сне. Смысл их был непостижим. Наконец, до меня дошло, что я очень и очень одинока. Когда я проснулась, то встала и, почувствовав жуткую пустоту, огляделась по сторонам. Некоторое время я оставалась в глубокой задумчивости. Голова печально поникла, а руки опустились. Потом, оглядев себя снова, трогая себя, я задавалась вопросом: все ли во мне закончено, все ли мое тело до конца выполняет свое предназначение? Инстинктивно я понимала — есть что-то еще, чего мне недостает, и я желала этого, жаждала всей душой. Вероятно, вид у меня в тот момент был словно у бесноватой, потому что я хохотала, поминутно раскрывая объятия невидимому предмету моих вожделений. Я дошла до того, что сама устремилась навстречу своим желаниям, ласкала себя, но мне непременно было нужно живое тело другого человека, которое можно обнять и прижать к себе. В странной иллюзии я принимала свое тело за чужое, ловила и хватала себя. За окном виднелись газоны, клумбы и деревья. Так хотелось пойти туда, поваляться на траве или ветерком пробежать по листве. Я любовалась небом, мне хотелось подняться в воздух и исчезнуть в синеве, смешаться с облачками, с небом, с ангелами. Я могла сойти с ума — так горячо прилила к голове кровь. Не помня себя от восторга, я откинулась на подушки, одну из них зажала между ног, другую обняла и безумно целовала ее, хватала со страстью и даже улыбалась ей. В моем опьянении я приняла ее за существо, наделенное чувствами. Вдруг я остановилась, часто вздрагивая. Мне почудилось, будто я тону и исчезаю. «Ах, Боже мой», — воскликнула я, вскочив в испуге, совсем мокрая, не понимая, что случилось со мной. Я думала, что во мне что-то повредилось. Мне стало страшно, и я бросилась на колени, моля Бога простить меня, ежели я поступила дурно.

    Альсид: — Милая невинность! Вы никому не доверились, не рассказали о том, что вас так перепугало?

    Фанни: — Нет, я никогда об этом не рассказывала. Не осмелилась. Еще час тому назад я была невинна. Вы дали разгадку моей шарады.

    Альсид: — О, Фанни, это признание переполняет меня счастьем! Друг мой, прими же еще одно доказательство моей любви. Гамиани, подстрекните меня, чтобы я налил этот юный цветок небесной росой.

    Гамиани: — Какой огонь, какая пламенность! Фанни, ты уже обмираешь… — О-о, она наслаждается…

    Фанни: — Альсид, Альсид, я расстаюсь с душой… Я…

    И сладкая страсть опьянила нас. Оба мы унеслись на небо. После минутного отдыха, когда волнение чувства утихло, я сообразил, что дошла очередь и до меня. Я начал свой рассказ так:

    — Родился я, когда родители мои были полны сил и молодости. Детство у меня было счастливым и протекало без слез и болезней. К тринадцати годам я стал почти мужчиною. Вожделение и волнение крови уже давали о себе знать. Назначенный к приятию церковного сана, воспитанный со всей строгостью, я елико возможно подавлял в себе чувственные порывы. Ночью сама природа добивалась во мне облегчения, а я боялся этого, как чего-то противоестественного, в чем сам был виновен. Такая внутренняя борьба привела к тому, что я отупел и стал похож на слабоумного. Случайно встречавшаяся на пути молодая женщина казалась мне живосветящейся и излучающей тепло. Разгоряченная кровь стучала в голову все чаще и чаще. Это состояние длилось не один месяц, как однажды я почувствовал, что судорога свела мне члены. Я испытал невероятное напряжение и болезненные конвульсии, будто при падучей. Яркие видения представали передо мною с новой силой. Мне открывался бесконечный горизонт, воспламененные небеса, пронзаемые тысячью летучих ракет, которые падали, рассыпаясь дождем сапфировых и изумрудных искр. Вот огонь погас, и лучезарно-голубой день пришел ему на смену. Мне казалось — я парю в мягком волшебном свете, сладостном, как бледный отсвет луны. Я бредил любовью в самых непристойных выражениях, а руки мои сотрясали мой высокомерный приап. Впечатления, вызванные знакомством с мифологией, превратились в видения. Я зрел Юпитера и Юнону, хватающую его за перун. Затем я присутствовал на оргии, освещенной зловещими огнями: синие и зеленые отблески падали на тела сотен сатиров, принявших причудливые позы. Одни качались на качелях, держа наготове фаллосы, другие, налетая на раскинувшуюся женщину, сразу вонзали в нее копье, вызывая у себя и у нее судороги быстрого, внезапного наслаждения. Более резвые, опрокинув монахиню вниз головой, с сумасшедшим смехом всаживали ей великолепный огненный приап, каждым ударом вызывая пароксизм неистового наслаждения. Тать с фитилем в руках зажигал орудие, стрелявшее огненным членом, который бесстыдно принимала в мишень разведенных бедер бешеная дьяволица. Всюду слышалось хихиканье, переходившее в хохот, вздохи и стоны сладострастия, заканчивавшегося обмороком. Я видел, как старый дьявол, которого несли на руках четверо, раскачивал гордо мощным орудием своим и, когда его разбирало сатанинское наслаждение, волнами изливал потоки своей царственной жижи. Всякий падал ниц при его приближении. Это напоминало процессию на каком-нибудь духовном празднике, точнее, непристойную пародию на такую процессию. Когда я стал приходить в себя после грозного приступа болезни, физическое состояние улучшилось, но угнетение духа лишь усилилось. Подле моей кровати сидели две молодые женщины в просторных белых накидках. Я подумал, что у меня опять начались галлюцинации, но мне сообщили, что мой врач, проникнув в причину болезни, решился применить естественное лекарство, в котором я так нуждался. Тотчас же я схватил белую упругую грудь и осыпал ее поцелуями. В ответ на это свежие губки прильнули к моим губам. Это сладкое прикосновение возбудило меня. Я горел безумным пламенем.

    «Прекрасные подруги! — воскликнул я. — Мне хочется счастья! Счастья через край! Я хочу умереть в ваших объятиях! Отдайтесь моему восторгу, моему безумию!»

    Тотчас же я сбросил все, что меня прикрывало, и вытянулся на постели. Подушка, подложенная под бедро, давала мне наивыгодное положение. Выпрямился высокомерно мой ликующий приап. «Ну, вот ты, пленительная и рыжеволосая, с такой упругой и белой грудью, сядь-ка лицом к изголовью и раздвинь ножки… Хорошо! Восхитительно! Ах, до чего же сладострастно! Светлокудрая и голубоглазая, иди ко мне! Ну иди же, садись верхом на трон, моя царица. Возьми в руки пылающий скипетр и спрячь его весь в своей империи… У… Ух… Не так быстро… Постой, будь медленна… Раскачивайся в такт, будто едешь мелкой рысью. Продли удовольствие. А ты, красавица, обхвати ногами вот так, сверху. Чудесно, догадалась с полуслова.»

    «Ко мне нагнись, ко мне, — закричала рыжеволосая, маня подругу своим заостренным язычком, тонким, как венецианский кинжал. — Подвинься, чтоб я могла лизать твои глаза и губы. Я люблю тебя. Это мой рок».

    Так, мало-помалу, каждый задвигался, зашевелился, подстрекая другого и добиваясь наслаждения для себя. Я пожирал глазами эти соблазнительные движения, эти сумасбродные позы. Вскоре крики и вздохи смешались. Огонь пробежал по жилам, руки мои блуждали по чьим-то телам и находили те самые тайные красоты моих наперсниц, что заставляли меня корчиться от сладострастия. Я грыз, кусался, мне кричали: остановись! — но я только удваивал силы. Меня уморила моя чрезмерность, голова опустилась, и я лишился сил. «Довольно! — вскричал я. — Ох! Ноги! Какая сладкая щекотка. Ну, мне же больно… Ты меня губишь… Судорога сводит мне ноги… О…» Я чувствовал, как меня разбирает восторг, но мои красотки потеряли власть над собою и лишились чувства. Я обнимал их уже бесчувственных и тонул в собственных излияниях. То было огненное истечение, не имевшее конца.

    Гамиани: — Ах, какой сладости вкусили вы, Альсид! Как я этому завидую! Ах, Фанни, равнодушная… Да она, кажется, спит?

    Фанни: — Оставьте меня, Гамиани. Снимите с меня руку, она давит. Бог мой! Я мертва… Какая ночь… Дайте спать… Я…

    Бедное дитя зевнуло, повернулось на другой бок и, маленькое и ослабевшее, свернулось на углу кровати. Я хотел ее привлечь к себе, но графиня остановила меня:

    — Нет-нет, я понимаю ее… Что до меня, я обладаю совершенно иным характером. Я раздосадована, я мучусь, я хочу… Ах, взгляните на меня… Мне хочется смерти, я чувствую ад в душе и огонь в теле. Не знаю, что с собой поделать, моя страсть не знает меры.

    Альсид: — Что вы делаете, Гамиани? Вы встаете?

    Гамиани: — Я не выдержу более. Я горю… Да утолите же меня, наконец!!! Я хочу, чтобы меня жали, колотили… О-о-о! Вовек не насладиться…

    У графини зуб на зуб не попадал, глаза дико вращались, и все в ней конвульсивно содрогалось. На нее нельзя было взглянуть, не испытав страх. Фанни поднялась, охваченная ужасом. Что до меня — так я ожидал нервического припадка. Тщетно я покрывал поцелуями нежнейшие части ее тела. Руки устали в попытках схватить и успокоить неукротимую фурию.

    Гамиани: — Спите, я оставляю вас.

    С этими словами она исчезла, выскользнув в распахнутую дверь.

    Альсид: — Что она хочет? Вы понимаете, Фанни?

    Фанни: — Тише, Альсид. Вы слышите?.. Она убивает себя… Боже мой, дверь закрыта. Ах, она в комнате Юлии… Постойте, тут есть слуховое окно, через него можно увидеть… Придвиньте диван, влезайте…

    Нашим глазам предстало невероятное зрелище. При свете ночника графиня с бешеными завываниями каталась по ковру, сшитому из кошачьих шкурок. Кошачья шкурка, как известно, весьма усугубляет возбуждение. Женщины издавна пользуются этим средством на сатурналиях. С пеной на губах графиня вращала глазными яблоками и шевелила бедрами, запачканными семенем и кровью. Временами она вскидывала ноги кверху, почти вставая на голову, потом с жутким смехом снова валилась на спину. Ее лядвии терлись о меховую поверхность с бесподобной ловкостью.

    — Ах, я осуждена на вечное безумие, — кричала графиня.

    И вот Юлия, сильная, обнаженная, схватила Гамиани за руки, приподняла и связала ее. Тогда припадок страсти достиг апогея. Судороги графини испугали меня. Юлия же ничуть не удивлялась, она прыгала, словно безумица. Графиня следила за ней взглядом, бессильная испытать то же. Ее, словно самку-прометея, раздирала сразу сотня коршунов.

    Гамиани: — Медор! Возьми меня!

    На этот зов из чулана выбежал огромный дог и, устремившись к графине, принялся лизать пылким языком воспаленный клитор, красный конец которого высовывался наружу. Графиня громко стонала, возвышая голос вместе с ростом наслаждения. Можно было получить представление о постепенно усиливавшейся щекотке, внимая голосу сей необузданной Калиманты[12].

    Гамиани: — Молока! Молока! Ох, моло…

    Я не понял этого восклицания. То был крик скорби и агонии. Но вот появилась Юлия, вооруженная огромным гуттаперчевым аппаратом, наполненным горячим молоком. Замысловатое устройство обладало большой упругостью. Могучий жеребец-производитель едва ли мог иметь что-нибудь подобное, даже находясь в расцвете сил. Я не допускал мысли, что это может войти, но к моему удивлению после пяти-шести толчков, сопровождавшихся режущим слух криком, огромный аппарат скрылся между ног графини. Гамиани страдала, словно обреченная казни: бледная, застывшая, подобная мраморной Кассандре, изображенной в тот момент, когда ее насилуют солдаты Аякса. Движения взад и вперед производились с поразительной ловкостью, пока Медор, бывший в эту минуту без дела, не набросился неудержимо на Юлию, исполнявшую мужскую роль, раздвинувшую бедра и выставлявшую сладкую приманку для Медора. Медор заработал столь успешно, что Юлия внезапно остановилась, обмирая от сладкого ощущения. Вероятно, ее чувство было необычайно сильно, так как на лице отпечаталось невиданное доселе выражение.

    Разгневанная промедлением, которое затягивало ее муку, несчастная графиня осыпала служанку проклятьями.

    Придя в себя, Юлия возобновила работу с удвоенной силой. Разгоряченные толчки и полуприкрытые глаза графини говорили о том, что близка вершина страсти. Юлия надавила пружину.

    Гамиани: — Ах, ах, остановись, я тону! Ох, не могу… Я наслаждаюсь…

    Переполненный сладострастием, я не мог двинуться с места, у меня помутился взор и затуманился рассудок. Сии дьявольские восторги и звериное вожделение вызвали у меня головокружение. Кровь шумела беспорядочно и горячо. Во мне остались лишь порок и воля к разврату. От любовной жажды я испытывал лишь животную ярость. Фанни тоже странно изменилась: ее взгляд был неподвижен, руки напряженно и порывисто искали меня, а полуоткрытый рот говорил о том, сколь она жаждала наслаждений. Одуряющая чувственность била через край в пароксизме необузданной страсти. Едва дойдя до постели, мы упали в нее, бросаясь друг на друга, как два разъяренных зверя, тело к телу. Мы терлись друг о друга и бурно разгорались страстью. Все происходило в непрерывном потоке судорожных объятий, неистовых криков, бешеных укусов, сладострастного вхождения мяса в мясо, в вихре звериного желания. Наконец истома остановила это безумие.

    После пяти часов благодатного сна я пробудился первым. Яркое солнце проникало сквозь занавески, играя золотым блеском на дорогих коврах и шелке. Чарующее пробуждение после грязной ночи стало для меня словно расставание с ужасным кошмаром. В моих объятиях колыхалась грудь цвета лилии и розы. Столь нежная, столь чистая, что, казалось, достаточно легкого прикосновения губ, чтобы она завяла. Фанни, очаровательное создание, полунагая, во власти Морфея на этом чудесном ложе воплощала собою образ самых волшебных желаний. Ее головка изящно покоилась на изгибе руки, и профиль ее, чистый и милый, был четок, как рисунок Рафаэля. Каждая частица ее тела обладала прелестью и обаянием, но очень досадно было сознавать, что эта прелесть, познавшая лишь пятнадцать весен, увяла всего за одну ночь. Свежесть, изящество, юность — сорваны, загрязнены, погружены в тину разврата вакхической рукою. Душа ее была столь наивна и нежна… Она, которую баюкали ангельские крылья, теперь навеки предана нечистым помыслам, и не осталось детской радости в глазах… Она проснулась, почти смеясь, в надежде встретить обычное утро, сладкие грезы, невинность… Увы, она увидела меня, чужую кровать, не свою комнату.

    Горю ее не было конца, слезы душили ее. Я смотрел на несчастное дитя с волнением, стыдясь самого себя. Я прижимал ее к своей груди, жадно впитывая каждую слезинку.

    Фанни слушала меня молчаливо и удивленно, с тем же доверием, с каким она отдавала ночью свое тело. Теперь она передала мне свою душу, наивную и взволнованную. Наконец мы встали. Я хотел увидеть графиню. Она лежала, непристойно раскинувшись, с помятым лицом, а тело ее покрывали нечистые пятна, как у пьяной, брошенной в обнаженном виде у тумбы мостовой.

    — Уйдем! — воскликнул я. — Уйдем скорее, Фанни! Оставим немедля этот отвратительный дом!


    II

    Я был убежден, что Фанни отнесется к графине с ужасом и омерзением. Я расточал перед ней всю свою нежность, самые страстные ласки, иногда доводил ее до изнеможения, но ничто не могло сравниться в ее глазах с восторгами, какие дала ей графиня. Все казалось ей холодным в сравнении с той ночью. Напрасно она пыталась бороться с тягой к Гамиани. Ее сопротивление лишь раздувало пламя. Вскоре я понял, что она не устоит. Тайком я часто наблюдал за нею и видел, как она плачет, сидя на диване, как извивается в отчаянии, как срывает с себя платье, стоя перед зеркалом с блуждающим, как у безумной, взором. Я не мог исцелить ее, поэтому оставалось лишь наблюдать. Однажды вечером, заняв свое укрытие, я услышал и увидел следующее:

    — Кто там? Анжелика, это вы? Гамиани! О, мадам, я была так далека от…

    Гамиани: — Без сомнения, вы избегаете меня, и мне пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы попасть к вам.

    Фанни: — Я не понимаю, о чем вы, но если я и сохранила в тайне все, что я о вас знаю, то официальный отказ в приеме мог бы вам доказать, что ваше присутствие мне тягостно и ненавистно. Сделайте милость, оставьте меня.

    Гамиани: — Я приняла решение, вы не в состоянии ничего изменить.

    Фанни: — Что вы намерены делать? Снова меня насиловать? Опять грязнить? О нет! Уйдите, или я позову слуг.

    Гамиани: — Дитя мое… Мы совсем одни… Успокойтесь, бояться нечего.

    Фанни: — Не прикасайтесь ко мне, ради Бога.

    Гамиани: — Всякое сопротивление напрасно, вы все равно покоритесь… Я сильнее вас… Что такое? С нею дурно… Ох, что же я сделала? Ведь я прижимаю тебя только от любви. Я желаю тебе одной только радости… Я хочу, чтобы ты опьянела в моих объятиях…

    Фанни: — Вы меня губите. Бог мой, оставьте меня, наконец, вы безобразны.

    Гамиани: — Безобразна? Взгляни, разве я не молода? Не прекрасна? Разве может сравниться со мной мужчина-любовник? Три схватки повергают его в прах, на четвертой он уже беспомощно крепится. Жалкий вид, а я… я всегда ненасытна.

    Фанни: — Довольно, Гамиани, довольно!

    Гамиани: — Нет, нет, слушай! Сбросить одежды… осознать свою красоту и молодость… сгорать от любви, дрожать от наслаждения… Проникать телом в тело… Душой в душу… О, это небо!

    Фанни: — Какие слова… О, пощадите меня. Я такая слабая. Ты всосалась ко мне в душу. Ты — отрава, да… Ты — ужас… И я люблю тебя.

    Гамиани: — Повтори… Повтори эти обжигающие слова.

    Она была бледна и неподвижна.

    Фанни: — Да, я люблю тебя, всеми фибрами… Я хочу тебя… Я жажду, я теряю ум…

    Гамиани: — О, как я счастлива!.. Ты божественна… Ты — ангел страсти. Обнажайся, смотри: я уже разделась… Ты ослепительна. Постой! Я поцелую тебя, твои ноги, колени, грудь, губы… Обними меня, прижми сильнее. Какая сладость!

    И два тела соединились. В глазах горел огонь, щеки пылали, губы дрожали. Затем послышался приглушенный крик, и обе женщины стали недвижимы.

    Фанни: — Я счастлива. Очень, очень!

    Гамиани: — Я тоже… Так насладимся этой божественной ночью!

    С этими словами они направились к алькову. Фанни бросилась на кровать и простерлась в сладострастной позе. Гамиани, опустившись на колени у кровати, заключила ее в объятия. Любовные шалости возобновились, руки снова проворно забегали по телу, взор Фанни горел ожиданием и вожделением. Глаза же Гамиани смотрели бессмысленно, что говорило об ее заблудших чувствах.

    Осуждая это тяжкое безумство, я все же сам вскоре разгорячился и взволновался. Меня охватило желание. Мне казалось, что мои натянутые нервы порвутся. Рукою я судорожно хватался за стену. Я задыхался, сдавленно стонал. Обезумев, я ухватился за эмблему моей мужской силы, стал водить между пальцами, забрызгал все вокруг мутными каплями. Очнувшись, я почувствовал себя ослабшим, но облегченным.

    За это время поза у моих дам переменилась. Трибады склещились бедрами, смешивая шерстку своих тайных частей. Казалось, они вознамерились растерзать друг друга.

    — Ах! — воскликнула Фанни, — я близка к блаженству, толкни… Постой же, постой! Я, кажется, оцарапалась… Ах, я чувствую, что истекаю…

    И голова ее бессильно повисла.

    Гамиани, напротив, вертела головою и кусала простыни.

    Фанни; — Как я устала… Меня всю ломит… Какое наслаждение я испытала.

    Гамиани: — Чем напряженнее усилие, тем пленительней наслаждение.

    Фанни: — Более пяти минут я пребывала в состоянии опьяняющего головокружения. Только теперь я поняла, что такое наслаждение. Но откуда ты, еще столь молодая, узнала так много?

    Гамиани: — Сказать тебе? Изволь. Давай обовьемся ногами, прижмемся друг к другу, и я начну рассказ.

    Фанни: — Я вся слух.

    Гамиани: Помнишь о пытке, которой я подверглась с легкой руки тетушки? Поняв всю низость ее деяний, я, захватив с собою деньги и драгоценности, воспользовалась отсутствием своей опекунши и бежала в монастырь. Настоятельница приняла меня очень радушно. Я рассказала ей все и просила покровительства и помощи.

    Она обняла меня и, нежно прижав к груди, рассказала о мирной и благостной жизни в обители. Своей беседой она вызвала у меня еще большую ненависть к мужчинам. Чтобы облегчить мне переход к монастырской жизни, она предложила мне первое время спать в ее покоях. Мы очень сдружились. В постели настоятельница все время ворочалась, жаловалась на холод, спала неспокойно. Затем она вдруг пригласила меня лечь с ней, чтобы согреть ее. Скользнув под одеяло, я почувствовала, что она вся обнажена. «Без рубашки легче спать», — объяснила она и предложила мне последовать ее примеру.

    Желая доставить ей приятное, я так и поступила.

    «Крошка моя! — воскликнула святая сестра. — Какая ты горячая! До чего у тебя нежная кожа! Расскажи, что они с тобой делали? Они тебя били?»

    Я снова повторила ей всю историю во всех подробностях. Удовольствие, какое она испытала от моего рассказа, оказалось настолько сильным, что вызвало в ней необычайную дрожь. «Бедное дитя», — вновь произнесла она, прижимая меня к своему сердцу. Пока руки ее обнимали меня, ноги успели скреститься у меня за спиной. Приятное, ласкающее тепло разлилось по моему телу. Я испытала незнакомое доселе ощущение благополучия. «Вы добры, вы очень добры, — лепетала я, — вы сделали меня счастливой, я люблю вас». Губы мои сливались с ее губами, и, отрываясь, я шептала с жаром: «О! Я люблю вас! Я не знаю… но чувствую…» Руки настоятельницы нежно меня ласкали, тело осторожно двигалось под моим телом. Щекотка, вызываемая ее шерсткой, покалывала кожу. Внезапно я застыла от сильного поцелуя. «Бог мой! — воскликнула я. — Оставьте меня… Ах…» Никогда еще во время любовных состязаний не выпадала более сладкая и обильная роса. Мое эротическое настроение прошло, но возбуждение не вполне улеглось, посему я устремилась к моей искусной соратнице. Я распинала ее ласками, взяла ее руку и приложила к тому месту, которое она так сильно раздразнила. Настоятельница, видя меня в таком состоянии, пришла в забвение и паническое опьянение. Ее тело чудесно изгибалось, страстно вытягивалось, извивалось. Я едва поспевала за ее проворством: в ответ на мой поцелуй она осыпала меня дождем поцелуев с ног до головы.

    Мне казалось, будто меня глодают и въедаются мне в тысячу мест. Эти сладострастные прикосновения привели меня в неописуемый восторг… Одно мгновение — и голова моя охвачена бедрами моей соратницы. Я угадала ее желание и принялась покусывать ее нежнейшие части тела, что скрываются меж ног. Но, видимо, я недостаточно усердно отвечала на зов ее желания. Она выползла из-под меня и, разведя мне ноги, коснулась ртом… Проворный, острый язычок колол и давил, вонзаясь и тут же выскальзывая, как острый стилет. Она хватала меня зубами и, казалось, желала растерзать. Я возбуждалась до бешенства, отталкивала ее голову, тащила за волосы. Тогда она, лукавая, приостанавливалась и вновь принималась за нежную ласку… Легонько лизала мою кожу, покусывала тело с такой сладкой пронзительностью, что одно воспоминание об этом заставляет замирать от удовольствия. Какое наслаждение! Какая безбрежность страстей! Я беспрерывно стонала, исступленно билась и вскидывала тело… Меня сжимали, комкали, из меня вытягивали душу… О, Фанни, такое наслаждение возможно только раз в жизни…

    Фанни кусала ее злее голодной волчицы.

    — Будет, будет, — повторила Гамиани, — ты меня изнуряешь, я и не думала, что ты так искусна… Столь страстна… Ты не девушка, ты — дьявол!

    Фанни: — Иначе и быть не может. Надо быть вовсе безжизненной и бескровной, чтобы не воспламеняться, глядя на тебя. Рассказывай дальше…

    Гамиани: — Приобретая опытность, я сторицей возвращала то, что брала. Всякая натянутость между мною и настоятельницей исчезла, и она поведала мне, что сестры монастыря искупления предаются любовным играм, радостям близости, иными словами, — у них было место тайных сборищ, где можно предаваться наслаждению безо всяких помех. Позорный шабаш начинался с семи часов вечера и продолжался до утра.

    Когда настоятельница посвятила меня в тайны своей философии, я пришла в такой ужас, что временами мне мерещилось в ней воплощение сатаны. Она шутя разуверила меня, развратив разными историями о потери целомудрия. А вот ее рассказ о себе.

    Отец ее был капитан корабля. Мать, религиозная, разумная женщина, воспитывала дочь в началах веры, но это не смогло сдержать развитие темперамента. Уже в двенадцать лет она ощутила необыкновенную жажду, которую пыталась утолять способами, подсказанными невинным и нелепым воображением. Несчастная девочка каждую ночь неумелыми пальцами истощала свое здоровье и тратила молодость. Однажды она увидала склещившихся собак. Ее похотливое любопытство позволило ей понять, как действуют тела, и она сообразила, чего ей не хватает. Живя в уединенном доме в окружении престарелых служанок, не видя ни одного мужчины, она не могла найти животрепещущую стрелу, созданную для женщин. Юная нимфоманка догадалась, что больше всего на человека походит обезьяна, и вспомнила об орангутанге, привезенном ее отцом. Она занялась исследованием зверя, которое продолжалось столько долго, что орган, возбужденный девичьей близостью, развернулся во всем своем великолепии. Она запрыгала от радости. Наконец было найдено то, чего она искала. В довершение волшебной картины неоценимая живая игрушка воспрянула еще сильнее. Повинуясь голосу безумия, она подпилила клетку, образовав отверстие, которым животное сразу воспользовалось. Чрезмерный фаллос несколько озадачил девочку, но все же, поддаваясь дьявольскому наваждению, она подошла поближе, потрогала и погладила. Обезьяна дрожала и гримасничала. Казалось, что это сам сатана. Она хотела бежать, но последний взгляд на приманку возбудил неодолимое желание. Она решилась и, подняв юбку, попятилась задом к намеченной цели. Битва началась. Зверь заменил мужчину, девственность оказалась растленной. Наслаждение и боль породили стоны и крики. Мать, услыхав их, вбежала и застала дочь отдающейся зверю. Чтобы излечить дочь от помешательства, мать отдала ее в монастырь.

    Фанни: — Лучше бы ее отдали совсем обезьянам.

    Гамиани: — Может, ты и права, однако продолжу рассказ о себе.

    Легко приспособившись к праздной жизни обители, я согласилась принять посвящение в тайные монастырские сатурналии. Через три дня состоялось представление. Согласно уставу, с меня взяли обет, посвященный огромному изваянию приапа, установленному в зале специально для этого обряда. После клятвы толпа сестер ринулась на меня. Я подчинялась всем их капризам, принимала самозабвенные позы отчаянного сладострастия и, когда все завершилось непристойными танцами, была признана победительницей. Несмотря на мое изнурение, я пошла вслед за маленькой монахиней, еще более живой, более искусной и шаловливой, чем даже мать-настоятельница, в ее постель. Она оказалась лучшим творением ада. Я питала такую страсть к этой трибаде, что мы почти не разлучались во время ночных оргиастических слушаний. Эти слушания проводились в огромном зале, где гений искусства соединился с духом разврата. Стены зала покрывал темно-синий бархат, обрамленный лимонным деревом с резными виньетками. Значительную часть стен занимали зеркала от пола до потолка, в которых во время оргий отражались толпы нагих монахинь. Сидения заменяли подушки, помогавшие страстным играм. Двойной ковер тончайшей выработки покрывал пол. На нем с изысканным подбором красок выткали сладострастные группы в сладчайших положениях Это разжигало даже угасшие желания. Картины, изображенные на плафоне, являли примеры безумного разврата. Я навсегда запомнила положение трибады, пылко и страстно терзаемой[…]

    Фанни: — О, должно быть, это сладострастное зрелище!

    Гамиани: — Прибавь к этой роскоши опьяняющий запах духов, цветов, таинственный, ласкающий свет, прелестный, как переливы опала. С наступлением ночи там сходились монахини, одетые в простые черные туники, волосы были распущены и ноги босы. Начиналось священное слушание, торжественное и великолепное. Часть участниц сидела, остальные ложились на подушки. На стол подавались изысканные и острые блюда и возбуждающие легкие вина. И вот одна из монахинь, самая нетерпеливая, самая разгоряченная, дарила соседке пламенный поцелуй, как молния, зажигавший собрание. Пары сходились, сплетались, извивались в пылких объятиях, губы сливались с губами, с телами, подавленные стоны сменялись смертельной истомой, жарким бредом, разливался огонь страстей. Вскоре становилось недостаточно поцелуев щек, грудей и плеч, тогда одежды бросали в жертву бесстыдству. Открывалось бесподобное зрелище: гирлянды женских тел, гибко сплетенных в быстрых и медленных касаниях…[13] Но этого было мало, мы варьировали позы без конца. Все скабрезные повести древности и последних лет были нам известны, но и то, что говорилось в них, мы превзошли. Суди сама: сначала мы принимали настойку из кантарид[14], производилось растирание тела, затем жертва усыплялась, и когда сон овладевал ею, мы, придав телу соответствующее положение, хлестали и кололи ее до появления кровавых пятен. Среди пыток она пробуждалась, растерянно, с безумным видом глядя на нас. Сразу же начинались конвульсии, шестеро сестер еле удерживали безумную и только подвергнувшись облизыванию собак она затихала. Если же и это не помогало, жрица громким голосом требовала осла.

    Фанни: — Осла? Боже милосердный!

    Гамиани: — Да, у нас имелось два осла, хорошо дрессированных и послушных. Мы ни в чем не хотели уступать римским дамам, которые на сатурналиях пользовались этим средством, чтобы насладиться до утомления.

    Фанни: — Ты возбуждаешь во мне необычайное желание, я скоро не справлюсь с собой. Расскажи, как ты ушла из этой обители.

    Гамиани: — А вот как: однажды мы решили превратиться в мужчин при помощи искусственных приапов, и, проткнув друг другу зад, стали бегать вереницей. Я оказалась последним звеном, посему, оседлав находившуюся передо мной, сама не была оседлана. Вдруг я почувствовала себя оседланной голым мужчиной, невесть как очутившимся среди нас. Крик мой расцепил адский хоровод, сбежались монахини и ринулись на несчастного. Каждой хотелось отведать натурального после фантастического подобия. Когда дошла очередь до меня, он выглядел весьма неприглядно, но я все же сумела кое-чего добиться. Я так усердно сосала его приап, что он пробудился, красный, оживший для наслаждений. Тогда я гордо уселась на скипетр, завоеванный мною. Я принимала и отдавала целые потоки любовной влаги, но эта последняя пытка страсти прикончила мужчину. Убедившись, что более от него ничего не добиться, монахини решили убить его и похоронить в погребе, дабы болтливость его не оскандалила монастырь. Сняли одну из ламп, и на ее место в петле подтянули нашу жертву. Я отвернулась.

    Вот, изумляя всех, настоятельница влетает на скамейку и под бешеные рукоплескания достойных ее соучастниц совокупляется в воздухе со смертью. Веревка не выдерживает, рвется, полумертвый и живая падают наземь, да так тяжело, что монахиня ломает себе кости, а повешенный, удушение которого еще не наступило, приходит в себя и начинает душить настоятельницу. Все в ужасе разбежались, считая произошедшее шуткой самого дьявола. Приключение не могло остаться без страшных последствий, и, чтобы защитить себя от них, я в тот же вечер бежала из монастыря. Некоторое время я скрывалась во Флоренции. Сэр Эдвард, молодой англичанин, почувствовал ко мне страстное влечение, я же была утомлена гнусными наслаждениями. Однако под чистыми и волшебными словами любви душа моя возродилась. Я испытывала несказанные и туманные желания, которые поэтизируют жизнь и дают счастье… Сильная душа Эдварда увлекла меня за собою. При мысли о телесном наслаждении я переполнялась гневом. Эдвард сдался первым. Утомленный платонической страстью, он не в силах был побороть свои стремления. Однажды, застав меня спящей, он овладел мною. Я проснулась в его объятиях и в самозабвении слила свое блаженство с его восторгом. Трижды я поднималась на небеса, и трижды Эдвард был божествен, но когда он обессилел, я пришла в ужас. Меня охватило отвращение… Ведь Эдвард — всего лишь человек из плоти и костей… Я выскочила из его объятий с диким хохотом. Нечистое дуновение погасило небесный луч любви…

    Фанни: — Вы вернулись к женщинам?

    Гамиани: — Нет, я решила сначала исчерпать все, что может дать мужчина. При содействии знаменитой сводни я пользовалась услугами самых сильных и ловких мужчин Флоренции. В одно утро я отдалась тридцать два раза и все еще жаждала…

    Фанни: — Я в ужасном состоянии, я испытываю страстные и чудовищные желания. Все, что испытала ты — пытки, боль, страдание — я хочу испытать сейчас же… Ох, боюсь сойти с ума… Я хочу наконец насладиться, хочу, хочу…

    Гамиани: — Успокойся, Фанни, успокойся, я сделаю для тебя все.

    Фанни: — Твои речи жгучи. К делу, к делу…

    — А-а! — закричала Гамиани. — Теперь ты моя! Смотри, что я захватила с собой.

    Ее взгляд загорелся адским блеском. Стоя на коленях рядом с Фанни, она приладила к себе гуттаперчевый аппарат. При взгляде на него страсть Фанни достигла апогея. Словно внутренний огонь охватил ее и привел в неистовство. Раздвинутые бедра и отверстое лоно с нетерпением ожидали фальшивого приапа.

    Фанни: — Ах, он жжет меня изнутри, ай! Он колет. Он сверлит! Ох, хорошо, ох, сладко… Задвинь поглубже, еще… Сладко… Еще немножечко… Сунь… Постой… Больно… Еще тихонечко… Еще раз… Вкусно…

    Гамиани удвоила свои старания, она умело и усердно работала приапом. Фанни закрыла глаза, рот был полуоткрыт, дыхание сдавлено.

    — Давай, пускай, я уже готова… Кончаю… — прошептала Фанни еле слышно.

    Гамиани нажала кнопку… Оба тела в сильных конвульсиях затрепетали, сжались, крики смолкли. Впиваясь друг в друга, две фурии, две вакханки с резким стоном свалились на кровать и затихли в объятиях…


    Письма к Евлалии

    (Куртизанка Евлалия уехала из Парижа и поселилась в Бордо. Эти письма написаны ее подругами, женщинами той же профессии, оставшимися в столице.)

    Письмо от мадемуазель Жюли

    Пятница, 17 мая 1782 года

    Дорогая подруга,

    Я провела приятный вечер в Монсо, в загородной усадьбе герцога К. Нас там собралось восемь человек: четверо мужчин и четыре женщины. После ужина все мы удалились в очаровательный будуар с зеркальными стенами. Каждый был in naturalibis (так эти господа выражаются, когда хотят сказать, что кто-то снял с себя всю одежду). Затем мы разбились на пары и принимали разнообразные позы, услаждая друг друга очаровательным зрелищем. После амурных забав мы танцевали, дурачились, и так продолжалось развлечение. Как бы я хотела, чтобы ты присоединилась к нам! Как восхищались бы все твоей великолепной фигурой!

    Твоя прежняя горничная, которая после тебя досталась госпоже Урбен, недавно ушла от нее. Она заходила ко мне сегодня утром и сказала, что не может больше терпеть оскорблений хозяйки, а ее милого малыша Б. задерживают в полку по распоряжению короля. Попробую устроить ее в дом одной из своих подруг. Она просила передать тебе заверения в своем глубоком уважении; бедняжка очень сожалеет, что не имеет возможности служить у тебя. Я должна кончать свое послание: пришел мой парикмахер, и он не может ждать. В четыре часа мне предстоит визит к Бандерше[15] — ты без труда догадаешься, с какой целью я туда иду, но об этом в другом письме.

    Остаюсь твоей любящей подругой.

    Письмо от мадемуазель Жюли

    Понедельник, 20 мая 1782 года

    Дорогая подруга,

    Какие странные желания бывают у мужчин! Вчера, в заведении Бандерши, я целую вечность секла и дрочила одного престарелого сановника, который, став на колени, принялся вылизывать мне перышки. Едва он удалился, как пришел молодой аббат, намерения которого были не менее своеобразны, хотя и более приятны. Когда мы сняли с себя всю одежду, он заставил меня ходить на четвереньках и сам следовал за мною таким же способом. Обойдя несколько раз вокруг комнаты, сей новоявленный Адонис взвился и взял меня сзади, издавая ржание, точно жеребец, влезший на кобылу. Я чуть не разразилась смехом, однако желание смеяться прошло, когда он с невероятной силой начал вталкивать и вытаскивать свой длинный и чудовищно толстый инструмент. В эту минуту я испытала восхитительное ощущение. Дважды за четверть часа он обрызгал меня небесным нектаром. Как мы были бы счастливы, дорогая Евлалия, если бы все мужчины, вкусы которых столь необычны, вознаграждали нас за нашу любезность удовольствием, подобным тому, какое дал мне мой аббат! Я горячо умоляла мадам Бриссо послать за мной, когда он придет в следующий раз. Искренне надеюсь, что в Бордо ты наслаждаешься не хуже, чем мы. Пожалуйста, пиши мне почаще.

    Письмо от мадемуазель Жюли

    Суббота, 25 мая 1732 года

    В заведении мадам Лебрун произошла занимательная история. В собственной карете туда прибыл чрезвычайно элегантно одетый господин и потребовал высокую блондинку. Лебрун немедленно послала за девицей Ренсон. Та не замедлила явиться, и вообрази, как она удивилась, когда увидела перед собой своего покровителя, с которым живет вот уже несколько месяцев! Однако мадемуазель Ренсон не растерялась, немедленно приняла ревнивый тон и начала распекать своего любовника. Она сказала, что уже давно заподозрила его в неверности и наняла человека, который следил бы за ним. Узнав от своего осведомителя о том, куда отправился неверный друг, она прибыла сюда, дабы застать его на месте преступления. Изливая на него потоки упреков в недостойном поведении, лицемерная плутовка сказала, что она глубоко опечалена и разочарована и что отныне она запрещает ему появляться у нее дома. Он возразил, что ей нечего опасаться на этот счет. Бедная Ренсон выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

    Лебрун очень огорчилась, что у нее в заведении случилась такая неприятность, и, дабы впредь не повторилось подобное, распорядилась устроить слуховое окно, в какое молодые дамы могли бы видеть своих клиентов, прежде чем они выйдут к ним.

    Остаюсь твоей любящей подругой.

    Письмо от мадемуазель Жюли

    Среда, 29 мая 1782 года

    Дорогая подруга,

    Какие мужчины обманщики! Ты знаешь, что Д. уже два года мой постоянный любовник. Сколько предложений покровительства я отвергла за это время, ограничившись короткими связями. Слушай же: вчера я возвращаюсь от портнихи и уже в прихожей слышу какой-то шум. Любопытствуя, в чем тут дело, приникаю к замочной скважине и, силы небесные! Что я вижу! Бесчестный Д. чуть не овладел моей горничной, которая лежала на софе с полуобнаженной грудью, защищаясь так слабо, что нетрудно было понять: она это делала с единственной целью увеличить ценность будущей капитуляции. Я громко хлопнула дверью, дав знать о своем приходе, и вошла в комнату, ни словом не обмолвившись о том, свидетелем чего только что была. Днем моя горничная без разрешения тихонько отлучилась, и я использовала это в качестве предлога, чтобы уволить ее. Что касается Д., то и его отставка не за горами… Ежели только у меня хватит духу, ибо, как ты знаешь, он очень много для меня значит. Никогда ни к кому не привязывайся, дорогая, ежели хочешь быть сама себе хозяйка, и ни в коем случае не следуй примеру своей незадачливой подруги.

    Письмо от мадемуазель Жюли

    Среда, 3 июля 1782 года

    Вчера Розетта пригласила меня пообедать у нее. Как только я пришла, она сразу же спросила, не желаю ли я заработать пять луидоров. Я отвечала, что от такого предложения едва ли можно отказаться. «Что ж, — сказала она, — дело тут вот в чем: несколько дней назад один древний скелет в бесподобном парике подошел ко мне, а я была у Николетты, и произнес следующее: „Моя принцесса, вы очень милы, и я почту за счастье познакомиться с вами“. Я пыталась, как могла, отвязаться от него, но он оказался очень настырным. В конце концов я разрешила ему прийти ко мне домой. Он после нашего разговора подошел к моей служанке, вложил ей в ладошку шесть франков и таким образом выведал у нее мой адрес. На следующий день мой обожатель нанес мне визит и буквально осыпал меня тысячью комплиментов. Затем предложил мне десять луидоров, при условии если я удовлетворю его маленький каприз, который, как он мне сказал, заключается в том, чтобы наблюдать за обоюдным наслаждением двух обнаженных женщин. Он добавил, что у меня наверняка есть подруга, которая не откажется содействовать мне. Я выразила готовность удовлетворить его желание и обещала услужить ему сегодня в четыре часа. Сдается мне, что ты не прочь подурачиться за пять луидоров».

    «С радостью», — отвечала я. В эту минуту подали суп, и мы приступили к обеду.

    Чудак наш прибыл точно в четыре. Он весьма потешно приветствовал нас обеих, затем решил проявить галантность: распустил у каждой из нас лиф и попробовал на ощупь наши груди. Мы поблагодарили его за любезность и сами сняли остальную одежду. Оставшись обнаженными, мы с Розеттой начали представлять любовниц. Старый распутник немедленно расстегнул панталоны и выставил на обозрение вялый приап, кожа которого напоминала сморщенный пергамент. Два часа он дрочил и тряс его, отрываясь лишь затем, чтобы подойти к нам, поцеловать и рассмотреть ту или иную часть наших тел, и наконец ухитрился выдавить из себя капельку. Он похвалил красоту и белизну нашей кожи и, поблагодарив нас за услугу, выразил надежду на то, что через неделю мы возобновим начатое сегодня. Мы согласились, за неимением ничего лучшего. Прощай, мне надо закругляться, ибо доложили о приходе одного из моих постоянных посетителей.

    Письмо от мадемуазель Фельме

    15 августа 1782 года

    В прошлый понедельник, душа моя, Бандерша потребовала, чтобы я пришла в ее заведение к обеду и осталась там на ночь. Разумеется, я согласилась. Вообрази мое удивление, когда я, прибыв туда, увидела мужчину пятидесяти или даже пятидесяти пяти лет, одетого как трехлетнее дитя. Он сказал, обращаясь к Бандерше: «Мама, это моя новая няня?» «Да, — ответила та и, обернувшись ко мне, добавила: — Мадемуазель, это мой сын. Вверяю его вашим заботам, приглядывайте за ним хорошенько. Он маленький плутишка, однако все, что от вас требуется — так это как следует поколотить его. Вот палка и ремень, прошу вас не щадить негодника. Отправляйтесь с ним вот в эту комнату». Я удалилась с великовозрастным младенцем, которого мне пришлось охаживать палкой два часа кряду, прежде чем он хоть что-то спустил. Затем мы сели обедать. В час ночи легли спать и не пробуждались до утра, однако утром пришлось повторить сцену, разыгранную накануне. Согласись, любимая, вкусы у некоторых мужчин весьма странные, их нелегко постичь. Тут не обойтись без объяснений нашего знаменитого натуралиста, господина де Бюффона.

    Я очень сердита на тебя за то, что мне давно не пишешь. Конечно, тут дело не в твоем адвокате, поскольку, сдается мне, ты не слишком верна ему. Таких покровителей легко обвести вокруг пальца, ибо они, как правило, точны словно часовой механизм. Но будь осторожна, не попадись, как это вышло у тебя с маркизом де… А ежели это все-таки случится, имей про запас убедительное алиби. Я не знаю другой женщины, кроме тебя, которая могла бы лгать с таким честным лицом, хотя этот талант присущ дамам нашего круга. Увы, я, к сожалению, им не обладаю: любой пустяк приводит меня в замешательство. Любимая, прошу, напиши мне как можно скорее о себе.

    Письмо от мадемуазель Розали

    19 августа 1782 года

    Сегодня утром, часов в одиннадцать, горничная доложила, что меня дожидается какой-то молодой человек, который хочет непременно поговорить со мною. Я велела проводить его в гостиную и, убедившись, что выгляжу вполне прилично, сама проследовала туда же. «Извините за то, что я столь бесцеремонно вторгаюсь к вам, не будучи вам представленным, но я умираю от желания обладать прелестями, коими вы так богато наделены. Смею ли надеяться, что вы мне не откажете?» И в эту самую минуту он достает кошелек, полный золота, и кладет его на каминную доску. Затем он кидается, другого слова не подберу, через всю комнату, целует меня и, повалив на софу, начинает изучать каждый закоулок моего тела и вновь покрывает меня пламенными поцелуями.

    Я думала, что эти любовные прелиминарии призваны увеличить его страсть, и в любую минуту ждала от него последней вольности. Я даже пыталась помочь ему. Но милосердный Боже! Каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что «он» — это женщина! Я разгневалась, но она бросилась ко мне в ноги со словами: «Ах, дорогая Розали, умоляю вас: не лишайте меня возможности стать счастливейшей из смертных!» Напрасно я пыталась возражать — ощущение, какое она вызвала во мне, оказалось слишком сладостным. К тому же, мне хотелось узнать, чем закончится эта история. Я расслабилась, а она, упросив меня доставить ей удовольствие посредством руки, кинулась на меня и погрузила язык в грот наслаждений. Господи, с каким проворством она проникла в каждый уголок! Удовольствие мое было неописуемым — ее рот неоднократно наполнялся горько-сладким нектаром любви. Мои ладони тоже были все мокры.

    После часа, проведенного в упоительных забавах, мы устроили передышку, поскольку были чрезвычайно утомлены. Она попросила чашку шоколаду. Мы попивали дымящийся напиток, и тут я позволила себе выразить удивление, что такая миловидная девушка имеет такие наклонности. «Ах, — возразила она, — если бы вы знали мою историю, вы бы так не удивлялись». Эти слова подогрели мое любопытство. Я попросила ее рассказать свою историю. Мне пришлось ее уговаривать, но наконец она уступила моей настойчивости и поведала о своих приключениях.

    После она попросила, чтобы я еще раз оказала ей благоволение. Я охотно согласилась. Ах, дорогой друг, снова эта женщина заставила меня испытать самое сладостное чувство. Однако, думаю, что мне не следует слишком часто предаваться таким забавам, дабы не превратиться в трибаду. Покончив со вторым кругом удовольствий, достойная дама удалилась, оставив на каминной доске еще двадцать пять луидоров. Что до меня, так я подкрепилась крутым бульоном и проспала до семи вечера, а когда проснулась, сразу принялась описывать приятное происшествие моей дорогой Евлалии.

    Письмо от мадемуазель Розимон

    Из Парижа, 30 августа 1782 года

    Дорогая подруга,

    В прошлый четверг у Николетты я повстречала немецкого барона, который предложил мне четыре луидора, если я соглашусь поужинать и переспать с ним. Когда подали второе блюдо, вошла Виктория. Она доложила, что меня дожидается в прихожей мужчина, который желает переговорить со мной. Это был Д., из королевских телохранителем. Он бежал из Версаля, чтобы провести ночь в моих объятиях. Я старалась убедить его, что это невозможно, но он и слушать ничего не хотел. «Пусть отправляется восвояси», — сказал он про барона. «Но, — возразила я, — не думай, что он уступит без борьбы». Я умоляла его быть благоразумным и не вовлекать меня в скандальную историю, однако все напрасно — он не прислушивался к доводам здравого смысла. Хорошо еще, что я не потеряла голову и придумала уловку, на которую, к счастью, юноша охотно согласился. Договорившись, что он станет усердно потчевать нашего тевтона крепкими напитками, я представила его барону как родственника, привезшего мне новости о моей семье, и оставила обедать с нами. Когда барон сильно захмелел, я проводила его к себе в спальню, велела горничной постелить на своей кровати чистые простыни, на которые легла с Д., а Викторию отправила к барону. В шесть часов утра Д. ушел, тогда мы с горничной поменялись местами. Когда я легла рядом с бароном, меня тут же сморил сон — настолько я утомилась с Д., что не просыпалась до одиннадцати утра. Вообрази мое удивление, когда, пробудившись, я не увидела рядом барона.

    Видимо, устыдившись зрелища, какое он явил минувшей ночью, немец тихо поднялся и выскользнул из дома. Кто бы мог подумать? Как это непохоже на большинство его соотечественников! Те не стали бы терзаться из-за такого пустяка. Я надолго запомню этот эпизод. Прощай, дорогая. Как видишь, я держу свое обещание и никогда не пишу тебе без того, чтобы не поведать нечто, заслуживающее твоего внимания к розыгрышам.

    P. S. Забыла рассказать о мужчине с любопытным дефектом, которого я повстречала в заведении Бандерши. У него одно яйцо! Видала ты когда-нибудь такое? Я так в первый раз. Он сообщил мне, что этот недостаток не позволил ему стать священником. Разве не удивительно? По-моему, яйца для них только обуза, коли они должны исполнять целибат. На мой взгляд, их всех надобно кастрировать. Не сомневаюсь, что в этом случае число их уменьшилось бы с необыкновенной быстротою.

    Письмо от мадемуазель Фельме

    Из Парижа, 27 сентября 1782 года

    Любимая,

    Несколько дней назад в заведении мадам Лебрун произошла занимательная история. Епископ…, одетый в мирское, приехал туда, чтобы немного расслабиться. Он всего лишь несколько минут пробыл с девицей, как явился какой-то молодой грубиян и потребовал ту же самую девушку. Его пытались всячески от этого отговорить, но ничего не помогло: он дошел до того, что выбил дверь в комнату, в которой уединилось Его преосвященство с подружкой. Едва двое мужчин увидели друг друга, один воскликнул: «Вы, аббат?», а второй — «Вы, Ваше преосвященство?» Епископ, стараясь утвердить свой авторитет, сказал: «Уж вас-то я никак не ожидал встретить здесь». Аббата это ничуть не тронуло, и он парировал так: «Ваше преосвященство, прошу вас, оставьте ваши упреки. Это место неподходящее как для меня, так и для вас. Давайте-ка разойдемся полюбовно: вы оставайтесь с этой дамой, я возьму другую, таким образом мы не помешаем друг другу наслаждаться». Епископ согласился на предложение аббата, и оба они замечательно провели время. Напрасно, однако, просили они девиц сохранять этот случай в тайне, ибо у тех не было большого желания, нежели поскорее сделать происшествие достоянием публики. Теперь о нем говорит весь город. Вследствие разразившегося скандала епископу придется на время удалиться в свою епархию. Прощай, душа моя.

    Письмо от мадемуазель Жюли

    Пятница, 1 ноября 1782 года

    На днях со мной приключилось следующее: утром служанка доложила, что со мной хочет поговорить какая-то дама, назвавшаяся торговкой ношеными женскими вещами. Я разрешила ей войти.

    Приблизившись к моей постели, эта женщина дала понять, что хочет переговорить со мною с глазу на глаз. Я велела Софи удалиться, и она начала так: «Увидев вас своими глазами, я теперь понимаю, почему господин, пославший меня к вам в качестве своего ходатая, так страстно влюбился в вас. Он — русский князь, видел вас несколько раз в театре и буквально умирает от желания обладать вами хотя бы очень ненадолго. Вскоре он отъезжает в свою страну, и ежели вы до этого не сделаете его счастливым, то он умрет от горя. Он уполномочил меня спросить, какую цену вы назначите за свою благосклонность, а если вы не желаете принять его у себя дома, то я буду счастлива предоставить мое скромное жилище в ваше распоряжение. Я живу во втором этаже, продаю платья, так что не возникнет никаких подозрений. Князь придет туда, вы сможете уединиться в дальней комнате».

    Я отвечала, что это невозможно, ибо мой покровитель — честнейший человек, которому я хотела бы оставаться верной. «Ну что ж, мадам, — сказала она, — но по-моему, вы должны двумя руками хвататься за такую возможность. Такое не часто выпадает. Юность и красота скоро уйдут, посему вы должны извлечь из них наибольшую выгоду, чтобы было чем утешаться, когда наступит осень. Поверьте мне, мадам, князь щедр и не любит идти на попятную. Он даст вам все, что вы ни попросите. А ваша измена будет все равно что удар шпагой по воде и не оставит никакого следа».

    Наконец, поддавшись ее увещеваниям, я велела передать князю, что ежели он будет так добр, что даст мне пятьсот луидоров, то я уступлю его желанию. Дама удалилась и через три часа вернулась, дабы сообщить мне, что князь принял мое предложение и в знак серьезности своих намерений посылает мне авансом двести луидоров. Я взяла деньги, и мы договорились, что я приду к ней домой на следующий день в девять часов утра.

    Я сдержала свое слово. Князь уже ждал меня и встретил с нежностью восторженного любовника. Поскольку ему не терпелось приступить к главному, мы прошли в вышеупомянутую комнату, которая уже была приготовлена специально для нас, он усадил меня на софу и какое-то время молча наслаждался, созерцая мои красоты. Затем он вдруг быстро разделся; член у него был такой величины, что я вздрогнула. Впервые я видела мужчину с такой оснасткой! Все, что я видела прежде, показалось мне бледной тенью того, что было передо мной в ту минуту. Сей предмет не помещался в моей ладони, и я уж была отчаялась получить пользу от столь устрашающего орудия, но, посмеявшись над моим изумлением, обладатель могучего инструмента уложил меня на софу и загнал его в отверстие, специально для того устроенное матерью-природой.

    Признаться, в рощу чувственных наслаждений он вступил не без труда. Однако после нескольких энергичных толчков мои страдания превратились в восторг. Князь же просто потерял ум; казалось, что вместе с шумным дыханием из него вылетает самая душа. Четырежды он оросил меня, не покидая ложа. Затем я попросила передышки, чтобы немного отдохнуть и привести себя в порядок. Он согласился, мы немного перекусили, а через четверть часа возобновили утехи. Я убедилась, что князь остался таким же сильным и энергичным, как вначале. Ну и мужчина! Никогда не встречала ничего подобного. С ним не сравнится даже аббат, о котором я тебе не так давно писала[16].

    Наконец, после трех атак, похожих на первые четыре, я сказала князю, что больше не могу, что я на самом деле побеждена. Он поблагодарил меня в самых изысканных выражениях и вручил триста луидоров, в полном согласии с договоренностью. С тех пор я о нем ничего не слышала. Скажи, разве я после этого не счастлива? Видишь сама, дорогая подруга, Судьба и Наслаждения объединились, дабы сделать меня счастливейшей из женщин. Прощай.

    Письмо от мадемуазель Розимон

    Из Парижа, 18 ноября 1782 года

    Дорогая подруга,

    Два дня тому назад отец Ансельм, монах-кармелит, пришел навестить меня. Давненько меня так не объезжали. Признаться, раньше мне была противна мысль отдаться монаху, но его подход ко мне оказался неотразимо соблазнительным: как только он вошел ко мне в комнату, так сразу же положил на каминную доску пять луидоров и, продемонстрировав достойной величины приап, сказал: «По совести говоря, это мне должны платить за такой инструмент, но священник обязан жить на доходы с алтаря». С этими словами он уложил меня на кровать и, не отрываясь, пять раз умастил меня живительным бальзамом. Может быть, ты подумала, что на этом дело и кончилось? Тогда ты ошибаешься, ибо он возобновил свои труды и сделал свое дело еще трижды. Право слово, эти кармелиты просто неистощимы! Если они все столь могучи, а отец Ансельм уверяет, что так оно и есть, то слава их вполне заслуженна. Я осталась им чрезвычайно довольна, как, впрочем, и он мной. Он обещал вновь нанести мне визит и собирается рекомендовать меня одному из своих друзей. Прощай. Надеюсь, ты тоже повстречаешь когда-нибудь на своем пути кармелита или, по крайней мере, мужчину, похожего на него.

    Письмо от мадемуазель Жюли

    Четверг, 2 января 1783 года

    Два дня тому назад я познакомилась с молодым гвардейским офицером. Ему, должно быть, не больше семнадцати. Редко мне приходилось видеть таких красавцев, как он. Да, признаюсь, я влюбилась в него. Мне бы хотелось, чтобы он стал моим, тогда я осыпала бы его дорогими подарками. Сдается мне, что он девственник; как приятно было бы преподать ему первые уроки любви! Хотя удивительно в такие годы оставаться невинным — здесь, в Париже! Ничего, скоро узнаю наверняка. Завтра он собирается прийти ко мне, и, поскольку я умираю от желания позабавиться с ним, я заставлю его отбросить стеснение и продемонстрировать мне все, что он умеет. Более того, ежели будет необходимо, я первой сделаю предложение, чего бы это мне ни стоило.

    Любовь не слушает возражений и не взирает на приличия. Как видишь, дорогая Евлалия, я встречаю новый год в отличной форме. Можешь быть уверена, что я не дам ему пройти, не попытав своего счастья. Надеюсь, и у тебя все в порядке.

    Письмо от мадемуазель Жюли

    Суббота, 4 января 1783 года

    Дорогая подруга,

    Вчера мой юный офицер прибыл в десять утра, как я ему и говорила. Поскольку я еще была в постели, Софи проводила его ко мне в спальню и посадила в кресло рядом с кроватью. Он тотчас же поймал мою руку и, покрыв ее поцелуями, сказал, что обожает меня, что не сомкнул глаз с тех пор, как впервые меня увидел, что думает только обо мне, что сгорает от огорчения.

    Увы! Глаза его говорили о том еще красноречивее уст: их освещало неподдельное чувство. Его горячая искренняя речь вкупе с любовью, какую я уже питала к этому юноше, возбудила во мне не меньшее желание, нежели то, что он испытывал ко мне. Я начала перебирать волосы у него на затылке, нежно поцеловала его и сказала, что молодая женщина многим рискует, доверяясь соблазнительным речам юношей, и что непостоянство и нескромность — это меньшие из зол, свойственных мужчинам его возраста и рода занятий.

    «Ах, — отвечал он, — я не знаю, как поступают другие, но за себя я ручаюсь. Пока буду жив, я буду любить вас и ничем вас не скомпрометирую!» Затем он поцеловал меня в губы и тотчас же припал к моей груди, как бы в изнеможении. Впрочем, вскоре он очувствовался и вновь принялся меня целовать, нежно придыхая. Тогда я поняла, что в любви он новичок и что вздыхает он по тому, чего не смел ни взять, ни попросить.

    Я вызвала Софи и немедленно поднялась с постели, решив не тратить драгоценных минут, а превратить мой симпатичный будуар в сцену для наших шалостей. Я накинула полупрозрачное дезабилье и кокетливо взбила волосы. В таком виде я удалилась с юным офицером в будуар и, усадив его рядом с собой на софу, заставила его взять в руки мою грудь и целовать, целовать столько, сколько пожелает.

    Заметив, что он достаточно возбудился, я игриво расстегнула пуговицы на его панталонах, и моим глазам предстало такое диво, которое заставило меня вздрогнуть от страха и радости. Под влиянием то ли инстинкта, то ли моей игривости, он запустил руку ко мне под юбку и начал там шарить. Он разрумянился, чувства в нем так и кипели, но и смущению его не было конца. Тогда я вдруг привлекла его к себе и, направив любовную стрелу в яблочко наслаждений, показала ему, что и как надо делать.

    Я думала, что он разорвет меня в клочья — таково было мое страдание. Несколько раз я умоляла его остановиться, но все напрасно: его, как понесшегося коня, ничто не могло остановить. Вскоре, иссякнув от обильного излияния любовного нектара, который затопил мое лоно, он замер и оставался некоторое время неподвижным, словно был одурманен наслаждением. Затем, вновь обретя силу, он начал все сначала. Остановился он только после четырех орошений. Что до меня, то я, погруженная в океан наслаждений и не чувствовавшая ничего, ибо чувствовала слишком много, была почти что в обморочном состоянии.

    Ученик мой занимал себя тем, что рассматривал все мои прелести. Ласки и поцелуи, которыми он покрывал каждый уголок моего тела, вскоре привели меня в чувство. Шатаясь от усталости, я побрела в постель. Любовник мой спросил, не может ли он лечь ко мне в кровать. Я позволила это, зная, что граф, мой покровитель, находится в настоящее время при дворе, — но при одном условии: чтобы он дал мне как следует выспаться. Юноша обещал оставить меня в покое, но не прошло и часа, как негодник нарушил свое слово. Я бы пожурила его, когда бы у меня достало сил, однако в ту минуту это было невозможно. Наконец, после еще одного часа наслаждений, мы встали с постели и пообедали. В четыре часа я распрощалась с ним и опять легла, ибо нуждалась в восстановлении потраченных сил.

    Прощай, остаюсь твоей верной подругой.

    Письмо от мадемуазель Жюли

    Пятница, 7 февраля 1783 года

    Дорогая подруга,

    Ты, верно, знаешь, что маркиз де М. вот уже три месяца живет с прелестной Сен-Мари. Подозревая, что она изменяет ему во время его частых вынужденных пребываний при дворе, он нанял соглядатая, который сообщил ему, что его место в постели часто занимает епископ… Возмущенный таким афронтом, маркиз решил осуществить выгодную месть. Прежде всего он сообщил своей любовнице о том, что по долгу службы ему предстоит отлучиться на несколько дней. Прелат, следуя своему обычаю, вознамерился в его отсутствие засвидетельствовать почтение мадемуазель Сен-Мари.

    Маркиз нагрянул в полночь и, разумеется, имея ключ, незаметно вошел в дом. Подойдя к кровати, он откинул полог и в притворном удивлении при виде Его преосвященства воскликнул: «Очень рад встрече с вами, но согласитесь — будет несправедливо, ежели я стану платить за ваши удовольствия. Мадемуазель за те три месяца, что я живу с ней, обошлась мне в пятнадцать тысяч франков. Следовательно, или вы мне возместите названную сумму, или я позову стражу, чтобы вас под арестом препроводили в ваш дворец».

    Епископ предложил компромисс, но маркиз оставался непреклонным. Тогда прелат отдал ему все деньги, какие были при нем, и на оставшиеся выдал вексель, срок которого истекал на следующий день. Маркиз после этого задернул полог, пожелал любовникам доброй ночи и сообщил Его преосвященству, что он уступает ему все права на мадемуазель Сен-Мари. Назавтра маркиз получил сполна по векселю и не замедлил сделать это приключение достоянием публики. Сейчас о нем говорит весь город. Его святейшество унижен не столько потерянными деньгами, сколько позорными слухами. Общее мнение таково, что ему на некоторое время придется удалиться в свою епархию.

    Письмо от мадемуазель Фельме

    Из Парижа, 3 июня 1783 года

    Наконец-то, душа моя, я приняла решение. Я продам свои бриллианты и другие драгоценности. Это обеспечит мне пожизненную ренту, тогда я смогу удалиться в провинцию. Я устала от той жизни, которую веду. Я хочу быть сама себе хозяйка, а если и отдамся кому-нибудь, то сделаю это, не думая о выгоде. Отныне только любовь станет моей советчицей. Я никогда не выйду замуж, поскольку боюсь, что в один прекрасный день муж узнает о моем прошлом и начнет попрекать меня. Ежели мне приглянется какой-нибудь провинциал, то я буду жить с ним не обвенчавшись. Такие союзы лучше всего, и на поверку они самые продолжительные. Не знаю еще, где я поселюсь, но на днях поеду в Ройе, городок, в котором когда-то родилась. Мебель моя уже упакована и агент ждет приказания, куда ее отправить.

    Об одном только я жалею — что не могу обнять мою дорогую Евлалию перед отъездом из столицы. Надеюсь все же увидеться с тобой в скором времени. Душа моя, я напишу тебе, когда обоснуюсь где-нибудь окончательно.

    Письмо от мадемуазель Фельме

    Из Ройе, 20 июля 1783 года

    Душа моя,

    Я поселилась в этом городке и веду здесь спокойную жизнь. Как я рада, что сделала счастливыми родителей, которые в свои преклонные годы совсем обеднели. Невозможно описать их восторг, когда они вновь увидели меня, они ведь не знали, что со мною сталось, и даже думали, что меня уже нет в живых. Матушка моя чуть не умерла от счастья в моих объятиях. Как тронула меня ее ласка! Чувства переполняли меня. Ах, подруга дорогая, никогда не испытывала я такой радости! Теперь я не поменяюсь судьбами даже с великой Гимар[17]. Я распустила слух, что богатство я приобрела благодаря крупному выигрышу в лотерею. Теперь меня принимают в нескольких весьма уважаемых домах.

    Я маскируюсь как могу и постоянно держусь настороже, дабы случайно не употребить выражение, которое здесь покажется шокирующим. Быть в постоянном напряжении, конечно, неприятно, но ничего, скоро привыкну. Вот если бы ты приехала в Париж, тогда навестила бы меня и сама убедилась бы, как я довольна жизнью в провинции. Казалось бы, недалеко от столицы, но как здесь все отличается от парижской суеты! Иногда я посмеиваюсь над церемонностью старомодных, но неизменно дружелюбно настроенных провинциалов.

    Мне приглянулся один из отцов города, член муниципального совета. Сдается мне, что он не прочь видеть меня госпожой советницей; однако я не привыкла к такого рода ухаживаниям: он размерен во всех своих речах и поступках. Такое впечатление, будто он всегда говорит на публику. Как ты догадываешься, он почти все свободное время проводит в моей компании.

    Теперь ты знаешь мой новый адрес, душа моя, поэтому я рассчитываю в скором времени получить ответное послание. Что до меня, то боюсь, мои письма станут все более редкими, ибо здесь не происходит почти ничего, достойного твоего внимания. Всегда остаюсь твоей верной подругой.

    Письмо от мадемуазель Флориваль

    Из Парижа, 31 октября 1783 года

    Дорогая киска,

    Мадемуазель Викторина приняла меня очень сердечно. Она представила меня Бандерше, которая сразу же устроила мне ужин с двумя итальянцами. В их страсти, хотя и выдающейся, не было ничего противоестественного. Больше всего им нравится такой способ: один становится на четвереньки, я ложусь к нему на спину, а второй в это время меня е…т. По правде говоря, это довольно-таки утомительно.

    Мне кажется, дела у меня тут пойдут на лад. Верь мне, дорогая киска, я никогда не забуду услуги, которую ты мне оказала, написав для меня рекомендательное письмо. При первой возможности мне хотелось бы выразить тебе свою благодарность. Посылаю всем нашим общим знакомым горячий привет.

    Письмо от мадемуазель Флориваль

    Из Парижа, 17 ноября 1783 года

    Киска,

    Ты не сочла нужным предупредить меня, что в Париже необходимо зарегистрироваться у инспектора полиции. Он вызвал меня в участок и начал выговаривать мне, однако вскоре хорошенько разглядел мое личико и проводил в потайную комнату. Мне пришлось уступить его желаниям, ибо в дальнейшем трудно будет обходиться без его покровительства. К тому же, он недурен собою, так что все оказалось не столь ужасно, как могло бы. Начальник участка также потребовал меня, но это было не так приятно, поскольку он древний скелет. Мне пришлось целый час дрочить его, покуда рука не устала, а результатом явились три жалкие капли! Если бы я могла, я бы велела ему убираться к черту. Правы те, кто утверждают, что в каждой профессии есть свои недостатки.

    Бандерша мне продыху не дает, потому что мадам Гурден недавно умерла, и все ее клиенты отошли к Бриссо. В ее заведении мне пришлось обслуживать клиента со странностями: прежде всего он потребовал, чтобы я намазала зад крыжовенным желе, затем стал на четвереньки и вылизал все до капли. На большее он оказался неспособен.

    Вообще здесь гораздо меньше настоящих мужчин, чем в Бордо. Даже некоторые юноши, не говоря уж о стариках, требуют, чтобы я их секла розгами или охаживала плеткой. Мне жаль тех женщин, кто имеет хороший вкус к е…ле — они находят здесь не много утешения.

    Дорогая киска, надеюсь увидеться с тобой не позднее, чем через полтора месяца. Тогда я смогу лично засвидетельствовать мое неизменное уважение к тебе.

    Письмо от мадемуазель Фельме

    Из Ройе, 22 ноября 1783 года

    Душа моя,

    Никто в этой жизни не может ни за что ручаться. Я поддалась тщеславию и завтра стану супругой советника. По правде говоря, на этот шаг меня подвигло то, что мой будущий муж простофиля и мне нетрудно будет обвести его вокруг пальца. Благодаря этому браку я смогу сблизиться с лучшими семьями города. Я даже буду иметь честь стать свойственницей господину генерал-лейтенанту. Бракосочетание обещает быть великолепным: в городской ратуше состоится банкет, а вечером — бал.

    Скорое изменение моего девического состояния вызывает у меня беззвучный смех. Как было бы здорово, если бы ты могла присутствовать на торжестве: посмеялась бы на славу. Я же готовлюсь к утомительной роли — принимать поздравления и обниматься с гостями с утра до вечера.

    Меня заранее чрезвычайно забавляет мысль об уловке, какую мне предстоит использовать, когда супруг мой захочет испытать мою предполагаемую девственность. Я уже начала предпринимать необходимые меры: усердно употребляю вяжущие средства, в частности, отвар кервеля, который помогает лучше всего. Сегодня утром мне не удалось ввести туда даже мизинец. Таким образом, все выйдет как нельзя лучше, тем более что мой будущий супруг не обделен природой. Я знаю это вовсе не потому, что позволила с ним какие-нибудь фамильярности — просто о том легко судить по состоянию его брюк в ту минуту, когда мое присутствие воспламеняет в нем желание.

    К сожалению, я должна прервать письмо, ибо меня ждет мой жених. Скоро напишу о свадьбе и особливо о первой брачной ночи.

    Письмо от мадемуазель Флориваль

    Из Парижа, 7 декабря 1783 года

    Дорогая киска,

    С тех пор, как я последний раз написала тебе, мне привалила неожиданная удача. Престарелый господин, с которым я познакомилась у Бандерши, полюбил меня и оплатил за четыре месяца вперед небольшую меблированную квартиру при том условии, что в течение этого времени я буду бичевать его по первому требованию и удовлетворять его желания рукою. Это все, а в свободное время я буду вольна поступать, как мне заблагорассудится. В конце концов мы поладили на трех свиданиях в неделю по часу, самое большее — по два часа. Я так счастлива. Прежняя квартира обходилась мне чрезвычайно дорого.

    Киска, мне, право, неловко злоупотреблять твоим добродушием, но я попросила бы тебя послать мне вещи, которые я оставила в Бордо. Видишь сама, что я решила окончательно обосноваться в Париже. Теперь мне совершенно ясно, что Париж — это единственное место, где можно сделать карьеру проститутки. Бордо — ничто в сравнении со столицей, а после того, как герцог Ришелье отошел от дел, нашей сестре стало особенно тяжело. Все же люди должны признать, что мы им необходимы, что без нас честные женщины (ежели таковые вообще существуют) не чувствовали бы себя в безопасности. Надеюсь получить от тебя известия в скором времени.

    Письмо от мадемуазель Фельме

    Из Ройе, 9 декабря 1783 года

    Душа моя,

    Раньше никак не могла дать тебе отчет о свадьбе, потому что все это время прошло в непрерывных званых вечерах и приемах. Как утомительны визиты! Но теперь я, слава Богу, выполнила свои обязанности.

    23 числа прошлого месяца в десять утра за мной приехал муж, вся его и моя родня. Одета я была превосходно, как и подобает такому случаю. Что до жениха, то на нем было черное одеяние. Все вырядились в выходное платье, хотя одежда эта устарела лет этак на тридцать.

    В церковь мы вошли ровно в одиннадцать часов. По нашем прибытии зазвонили все колокола, а органист так просто из кожи лез, выдавая целую симфонию. После богослужения мы направились в ратушу, где нас встречали салютом из мушкетов. Мы вошли в комнату, смежную с банкетным залом, и там мне пришлось всем подставлять щеки. За всю жизнь меня не целовали столько! После поздравлений начался свадебный завтрак. Тосты пошли уже за первой сменой блюд и продолжились до самого десерта, во время которого в мою честь пели песни и опять каждый расцеловал меня. В шесть часов начались танцы, продолжавшиеся до десяти вечера, когда подали легкий ужин, после которого меня под нескончаемые шутки по поводу грядущей ночи торжественно доставили в мой новый дом. Нетрудно понять, что после такого дня я очень утомилась и утешалась лишь тем, что близится конец.

    Приготовления ко сну заняли у меня не менее часа, поскольку я с блеском играла роль стыдливой невесты. Только я легла в кровать, как тут же вошел муж. Я с головой забилась под одеяло и заявила, что не вылезу оттуда, пока он не потушит свечи. Он умолял меня оставить их зажженными, но я не соглашалась. Тогда он подчинился моему требованию. Потушив свет, он начал ласкать меня. Сперва я сопротивлялась настолько, насколько позволяли приличия, затем покорилась и разрешила ему овладеть мною.

    О, как я стонала, вопила, как я боролась! Короче, я играла свою роль так хорошо, что он более трех часов потратил на то, чтобы войти в меня, и не окажись он таким напористым, вряд ли за эту ночь он добился бы своего! С тех пор, как я покинула Париж, мне поневоле приходилось воздерживаться, поэтому теперь я испытывала такое наслаждение, что постоянно приходилось следить за собой, не то я дала бы волю чувствам и возбудила бы подозрения супруга.

    Утром я проснулась и, увидев, что муж тоже пробудился, притворилась, будто продолжаю спать. Он осторожно поднял простыню и принялся изучать мои прелести. Заметив следы крови на простыне и на моем теле, он не удержался и воскликнул: «Ах, моя жена была девушка! Как я счастлив!» И он немедленно начал покрывать меня поцелуями.

    Лишь с большим трудом мне удалось не расхохотаться. Я сделала вид, будто он разбудил меня, и вскрикнула, словно испугалась, когда обнаружила в своей постели мужчину. Он обнял меня и чуть не задушил нежнейшими ласками. Вероятно, это закончилось бы чем-нибудь более серьезным, если бы в эту минуту нас не прервал незваный посетитель.

    Ах, дорогая, что ни делается — все к лучшему. Супруг мой всем расхваливает мою добродетель и уже раззвонил повсюду, что я была девственница. Когда будешь в Париже, непременно заезжай в гости к госпоже советнице, которая любит тебя так же горячо, как в ту пору, когда она звалась просто Фельме.

    Внимание!

    Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

    После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

    Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


    Примечания


    1

    Перевод Ю. Яхниной.

    (обратно)


    2

    «История Дом-Бугра (похотливого монаха), привратника картезианского монастыря».

    (обратно)


    3

    (Пойман) с поличным (лат.).

    (обратно)


    4

    Под сим лежит Дом-Бугр, возъе…ший и возъе…нный (лат.).

    (обратно)


    5

    Старейшая парижская больница, находящаяся невдалеке от собора Парижской Богоматери.

    (обратно)


    6

    Луидор — крупная монета достоинством в 24 ливра.

    (обратно)


    7

    Имеется в виду серия из шестнадцати рисунков, иллюстрирующих различные позы любви. Вдохновленный этими рисунками, знаменитый поэт и писатель Пьетро Аретино (1492–1556 гг.) создал несколько коротких эротических стихотворений.

    (обратно)


    8

    Один из самых известных французских эротических романов XVIII века. Считается, что он оказал большое влияние на творчество маркиза де Сада.

    (обратно)


    9

    Автор ошибается, или сознательно заставляет ошибаться Лауру, поскольку Аврора (Эос) добилась для Тифона бессмертия, как раз-то и забыв попросить для него вечной молодости.

    (обратно)


    10

    Преподобная из жития Василия Нового, душа которой закалилась в мытарствах.

    (обратно)


    11

    Лесбиянка.

    (обратно)


    12

    Калиманта — согласно античному мифу, эта фиада-вакханка отдавалась животным.

    (обратно)


    13

    Далее текст дается с сокращениями.

    (обратно)


    14

    Шпанских мушек.

    (обратно)


    15

    Прозвище одной из самых известных сводней в Париже XVIII в. Настоящее ее имя — мадам Бриссо.

    (обратно)


    16

    См. письмо от 20 мая 1782 года.

    (обратно)


    17

    Известная актриса того времени, бывшая любовницей многих представителей аристократии.

    (обратно)
  • Андрей Куприн. О чем умолчал монах Венд
  • Анонимный автор XVIII века Сладострастный монах
  •   Часть первая
  •     История сестры Моники, рассказанная Сюзон
  •     In flagrante[3]
  •     Кюре
  •   Часть вторая
  •     Рассказ набожной девушки
  • Фрагменты эротических романов анонимных французских авторов XVIII века
  •   Мемуары Сюзон (1778)
  •   Мемуары знаменитой куртизанки (1784)
  •   Приключения Лауры (1790)
  • Dubia
  •   Тайна графини Гамиани
  •     I
  •     II
  •   Письма к Евлалии
  • создание сайтов