Оглавление

  • 10 Апреля 2009 года Мартина Стоувер
  • Z
  • Брейди
  • Черноватая
  • Библиотечный Эл
  • бэдконцерт.com
  • Князь Самоубийств
  • Головы и шкуры
  • После
  • Примечание автора

    Конец смены (fb2)


    Стивен Кинг
    Конец смены
    (Пост сдал)

    Посвящается Томасу Харрису

    Найди мне оружие Принеси его в мою комнату Я воспользуюсь им Бахну сразу с обоих стволов Ты знаешь лучше быть мертвым чем Петь этот самоубийственный блюз
    «Кросс Канадиен Рэгвид»[1]

    10 Апреля 2009 года
    Мартина Стоувер

    Перед рассветом всегда темнее.

    Эта бородатая мудрость пришла в голову Робу Мартину, пока он вел свою «скорую помощь» по Верхней Мальборо на базу, расположенную на Пожарной, 3. Водителю показалось, что тот, кто это придумал, действительно кое в чем смыслил: этим утром стояла такая темень, как в заднице у сурка, а рассвет уже не за горой.

    Однако рассвет большого света также не обещал, даже начавшись; утро было, так сказать, похмельным. В воздухе стоял тяжелый туман и отдавал ароматом близлежащего озера — отнюдь не одного из Больших американских. Вдобавок к этим прелестям начала сеяться мелкая холодная изморось. Роб переключил стеклоочистители со среднего на медленный режим. Впереди, уже недалеко, во мгле замаячили две узнаваемые желтые дуги.

    — Золотые сиськи Америки! — воскликнул Джейсон Рапшис с переднего сиденья. Роб за пятнадцать лет поработал уже со многими врачами «скорой» на выездах, и Джейс Рапшис был лучшим из них: веселый и непринужденный, когда ничего не происходит, он моментально сосредоточился и действовал решительно и хладнокровно, когда что-то происходило. А сейчас он радостно орал: — Нас надо кормить! Благослови, Боже, капитализм! Ну-ну, подъезжай!

    — А ты уверен? — спросил Роб. — После того наглядного пособия по последствиям этой фигни, которое мы только что видели?

    Возвращались они после выезда в один из тех здоровенных «Мак-домов» на Шугар-Хайтс: оттуда некий Харли Гален позвонил на 911, жалуясь на страшные боли в груди. Они нашли его лежащим на диване в комнате, которая среди богачей, без сомнения, считается большой. Мужчина напоминал выброшенного на берег кита в голубой шелковой пижаме. Над ним склонилась жена, боясь, что тот вот-вот даст дуба…

    — «Макдон», «Макдон»! — не унимался Джейсон: он пел, подпрыгивая на сидении. От строгого и уверенного профессионала, который только что измерял давление и пульс мистеру Галену, не осталось и следа (Роб в то время стоял рядом, держа наготове аптечку со всем необходимым для искусственного дыхания и сердечными лекарствами). Белокурый чуб спадал Рапшису на глаза, и врач походил на четырнадцатилетнего подростка-переростка. — Да подъезжай уже, говорю!

    Роб заехал на парковку. Он и сам бы умял гамбургер и, пожалуй, один из их толстых буроватых дерунов, большой, как запеченный язык бизона.

    На подъезде стояла небольшая очередь из машин. Роб поставил свою в конец.

    — Но у того мужика же на самом деле не сердце схватило, — заметил Джейсон. — Он просто мексиканской хавки объелся. Даже в больницу отказался ехать, не так ли?

    Да, отказался, было дело. После того как несколько раз прозвучала мощная отрыжка и трубный звук из нижней точки, что дало его жене очевидные основания смыться от дивана на кухню, мистер Гален сел и сказал, что ему значительно лучше и что нет нужды везти его в Мемориальную больницу Кайнера. Роб и Джейсон тоже считали, что необходимости нет, послушав пересказ того, что мистер Гален съел накануне вечером в «Тихуана Роуз». Пульс у мужчины был сильный, хотя давление подпрыгнуло — но, видимо, это у него уже не впервые, а сейчас ситуация была стабильной. Автоматический внешний дефибриллятор так и остался лежать в полотняной сумке Роба.

    — Хочу два макмаффина с яйцом и два деруна! — объявил Джейсон. — И кофе черный. А, дерунов можно не два, а три.

    Роб все еще думал о Галене:

    — В этот раз у него было несварение, но довольно скоро его ждет уже кое-что посерьезней… Инфаркт — как гром среди ясного неба. Сколько, как ты думаешь, он весит? Фунтов триста[2]? Триста пятьдесят[3]?

    — Триста двадцать пять[4], как минимум, — сказал Джейсон. — И хватит портить мне аппетит!

    Роб махнул рукой в сторону золотых дуг, вздымавшихся из приозерного тумана:

    — Эта и другие подобные обжираловки — половина того зла, которое творится с Америкой. Как медик, ты это наверняка знаешь. А что есть-то собрался? Это ты одним махом девятьсот калорий сожрешь, бро. Еще колбаску добавь к этим своим извращениям яичным — и прямым ходом доберешься до трехсот фунтов.

    — А сам-то что будешь есть, доктор Здоровье?

    — Гамбургер. Может, два…

    Джейсон похлопал его по плечу:

    — Мужик!

    Очередь продвигалась. От окошка их отделяли всего две машины, когда вдруг заревело радио под компьютером, встроенным в приборную панель. Обычно диспетчеры говорят спокойно, четко, по-деловому — а эта вела себя как крикливый радиодиджей, который обпился «Ред булла»:

    — Всем скорым и пожарным машинам! У нас ЧСМЖ! Повторяю, ЧСМЖ! Всем скорым и пожарным машинам — это первоочередной вызов!

    ЧСМЖ. Чрезвычайная ситуация, с массовыми жертвами. Роб и Джейсон переглянулись. Авария поезда или самолета, взрыв, теракт? Это должно быть что-то из этих четырех вариантов.

    — Локализация — Городской Центр, Мальборо-стрит. Повторяю: Городской Центр, Мальборо-стрит. Снова повторяю: ЧСМЖ, предположительно с многочисленными жертвами. Действовать осторожно.

    У Роба Мартина скрутило желудок. Никто никогда не предупреждает об осторожных действиях, когда речь идет о месте аварии или взрыве газа. Следовательно, остается террористический акт, который, возможно, еще продолжается.

    Диспетчер еще раз повторила то же сообщение. Джейсон включил мигалку и сирену, а Роб крутанул руль и, задев бампер передней машины, вывел массивную «скорую» на дорожку, которая проходила вокруг «Макдональдса». До Городского Центра всего девять кварталов, но если там все еще простреливают из «калашей» боевики «Аль-Каиды», то отстреливаться им получится разве что из верного внешнего дефибриллятора.

    Джейсон схватил микрофон:

    — Принято, диспетчер! Это номер 23 с Пожарной, 3. Ориентировочное время прибытия — шесть минут.

    Загудели сирены и из других уголков города, но по звуку Роб заметил, что их машина ближайшая к месту происшествия. В воздух просачивался серый, чугунный свет, и, когда они отъехали от «Макдональдса» на Верхней Мальборо-стрит, им навстречу выкатилась машина, словно сплетенная из серого тумана, — большой седан с помятым капотом и ржавыми решетками радиатора. Мгновение два луча ее мощных фар были направлены прямо на них. Роб стукнул по клаксону и свернул в сторону. Машина — вроде бы «мерседес», хотя трудно было сказать точно — метнулась на свою полосу, и через мгновение огоньки её задних фар уже тускло удалялись в туман.

    — Господи Иисусе — как же близко! — выдохнул Джейсон. — Ты, случаем, номер не рассмотрел?

    — Нет… — У Роба сердце колотилось так, что он чувствовал собственный пульс всем горлом. — Я был занят, жизни наши спасал. Слушай, а какие сейчас могут быть массовые жертвы у Городского Центра?! Еще и Бог глаза не продрал. Он должен быть закрыт.

    — Может, автобус перевернулся…

    — Еще одна попытка! Они только в шесть ходить начинают.

    Сирены. Кругом, отовсюду сирены, сливаются в один рев — так метки на экране радара сходятся в одну. Мимо промчалась полицейская машина, но, насколько мог понять Роб, они все равно оставались впереди всех остальных «скорых» и пожарных.

    Итак, есть все шансы схлопотать пулю или гранату безумного араба под крики «Аллах акбар!» Какая радость, подумал Роб.

    Но работа есть работа, поэтому он завернул наверх крутого спуска, ведущего к главному административному зданию города с уродливым зрительным залом, куда когда-то ходил на выборы — пока не переехал за город.

    — Тормози!! — закричал Джейсон. — Ёпсель, Робби, ТОРМОЗИ!

    На них из тумана двигались десятки людей — кто-то мчался под гору и не мог остановиться. Кое-кто кричал. Один мужчина упал, перевернулся, подскочил и побежал дальше; из-под его куртки болтался «хвост» не заправленной рубашки. Роб увидел женщину с разбитым носом, окровавленными ниже колена ногами и без ботинка. Он в панике резко остановил машину: «скорая» дернула, и незакрепленное барахло полетело во все стороны. Лекарства, бутылки для капельниц, пачки с иглами из незамкнутых шкафчиков — нарушение инструкции! — превратились в снаряды. Носилки, на которых они не стали выносить мистера Галена, бухнули об стену. Какой-то стетоскоп нашел дырочку — вылетел вперед, врезался в лобовое стекло и упал посреди приборной панели.

    — Ползем, — сказал Джейсон. — Тихонечко, ползем, хорошо? Давай не усугублять.

    Роб еле-еле давил на газ и двигался по спуску дальше уже со скоростью пешехода. А люди все шли и шли — кажется, сотни народу, некоторые в крови, большинство — без заметных травм, и все насмерть перепуганы. Джейсон опустил окно и высунулся.

    — Что здесь творится? Кто-нибудь, скажите, что здесь происходит?!

    От толпы отделился человек с одышкой и пунцовым лицом:

    — Там машина! Проехала сквозь толпу, как газонокосилка. Этот маньяк ёбнутый чуть меня не сбил. Не знаю, скольких он переехал. Мы все были в загоне, как свиньи, — там столбики понаставили, чтобы очередь ровнять. Он специально… И они там лежат, как… как, не знаю, окровавленные куклы… Видел — четверо точно мертвы. Наверное, их там больше…

    Мужчина двинулся дальше. Уже не побежал — поковылял, словно исчерпав свой адреналин. Джейсон отстегнулся, высунулся в окно и крикнул ему вслед:

    — А цвет вы заметили? Какая машина была?

    Мужчина, бледный и измученный, оглянулся:

    — Серая. Здоровая и серая.

    Джейсон опустился на сиденье и посмотрел на Роба. Ни один из них не произнес вслух того, что подумал: именно с ней они едва не столкнулись на выезде из «Макдональдса». И на решетке у нее была совсем не ржавчина…

    — Давай, Робби. О бардаке позади потом подумаем. Вези нас на место, только не сбей никого, хорошо?

    — Ладно.

    Когда Роб приехал на паркинг, паника уже понемногу утихала. Кое-кто покидал место происшествия обычным шагом, кто-то пытался помочь пострадавшим от серой машины; несколько идиотов, которые бывают в каждой толпе, фотографировали и снимали все вокруг на телефоны. Видимо, хотят прославиться на весь ЮТьюб, подумал Роб. Хромированные столбики вместе с натянутой на них лентой с желтой надписью «Прохода нет» валялись на тротуаре.

    Полицейская машина, которая их обогнала, стояла близко к зданию, рядом со спальным мешком, из которого торчала тонкая бледная рука. Поперек мешка лежал человек, а вокруг образовалась большая кровавая лужа. Полицейский махнул «скорой» рукой: мол, проезжайте вперед, — и рука в движении, в свете синей мигалки, тоже вроде мелькала и дрожала.

    Роб схватил мобильный информационный терминал и вышел из машины, а Джейсон тем временем обежал машину и распахнул задние двери. Вынес оттуда аптечку первой помощи и внешний дефибриллятор. Светало, и Роб смог прочитать надпись на плакате, который болтался над главными воротами зрительного зала: «1000 РАБОЧИХ МЕСТ ГАРАНТИРОВАНАМы поддерживаем жителей нашего города! МЭР РАЛЬФ КИНСЛЕР». О, так вот почему здесь собралась такая толпа в такую раннюю пору. Ярмарка вакансий. Всюду времена сейчас нелегкие — экономику в прошлом году хватил громоподобный инфаркт, — но в этом маленьком районе города на берегу озера было особенно трудно: число рабочих мест хронически уменьшалось еще с начала нового века.

    Роб и Джейсон побежали к спальнику, но полицейский только головой покачал. Лицо у офицера было землистого цвета.

    — Этот мужчина и двое в мешке — уже мертвы. Видимо, его жена и маленький ребенок. Он пытался их защитить…

    Из его горла вырвался отрывистый звук — то ли отрыжка, то ли рвотный позыв, — офицер прикрыл рот рукой, убрал ее и показал на другую пострадавшую:

    — А эта дама, возможно, еще на этом свете…

    Упомянутая дама лежала навзничь, и ее ноги были отброшены от тела под таким углом, который свидетельствовал о серьезной травме. Верх ее парадных бежевых широких брюк потемнел от мочи. Лицо — то, что от него осталось, — было перепачкано грязью. У женщины была оторвана часть носа и почти вся верхняя губа. Зубы в красивых коронках обнажились в бессознательный оскал. Пальто и половина свитера с высоким воротником тоже были сорваны. На шее и плече виднелись большие темные синяки.

    Машина, блядь, ее переехала, подумал Роб. Раздавила, как бурундука. Он и Джейсон склонились над несчастной, натянули голубые перчатки. Рядом с женщиной лежала сумочка, на которой остался след от шины. Роб подобрал ее и положил в заднюю часть «скорой»: может, след окажется вещественным доказательством. Да и хозяйка, конечно, не захочет с ней расставаться.

    То есть — если будет жить.

    — Дыхания нет, но пульс прощупывается, — сообщил Джейсон. — Слабый, нитевидный. Стяни с нее свитер.

    Роб выполнил распоряжение, и вместе со свитером отвалилась половина лифчика: бретельки были разорваны. Остальное он отодвинул вниз, чтобы не мешало, и стал делать непрямой массаж сердца, а Джейсон занялся искусственным дыханием.

    — Что с ней, она выживет? — волновался полицейский.

    — Не знаю… — сказал Роб. — Мы ей занимаемся. У вас же есть еще и другие заботы. Если сюда примчатся спасательные машины с такой скоростью, с которой чуть не приехали мы, то погибнет еще кто-нибудь.

    — Ох ты ж, слушайте, здесь повсюду раненые лежат. Словно на поле боя…

    — Помогайте, кому можете.

    — Она снова дышит, — сообщил Джейсон. — Иди со мной, Робби, давай спасем ей жизнь. Включай свой терминал и сообщай в больницу: сейчас привезем вероятную травму шеи и позвоночника, внутренние повреждения, травмы лица и еще бог знает что. Состояние критическое. Цифры сейчас даю.

    Роб вышел на связь, а Джейсон и дальше работал с мешком для искусственного дыхания. Дежурный ответил моментально: голос на том конце был бодрый и спокойный. Больница Кайнера имела травмпункт первого уровня — который также называли президентским классом — и все необходимое на такие случаи. Пять раз в год в больнице проводились соответствующие учения.

    Пока шел диалог с диспетчером, Джейсон проверил уровень кислорода (как и следовало ожидать, скверный), после чего быстро вытащил из машины шейный корсет и оранжевый спинодержатель. Теперь подъезжали уже и другие спасательные машины, туман развеивался, открывая глазу масштабы бедствия.

    «И это все — одна машина?! — У Роба эта мысль просто в голове не укладывалась. — Как в это поверить?»

    — О'кей, — сказал Джейсон. — Если она не в стабильном состоянии, то ничего лучшего мы для нее сделать не можем. Заносим ее на борт!

    Осторожно, стараясь удерживать щит в идеально горизонтальном положении, мужчины перенесли пострадавшую в машину, положили ее на носилки-каталку и зафиксировали. Бледное искаженное лицо, обрамленное хомутом шейного корсета, — женщина похожа на ритуальную жертву из фильма ужасов… только там они всегда молоденькие и аппетитные, а этой несчастной было сорок с чем-то, может, чуть за пятьдесят. Можно подумать, что она слишком старая для поиска работы; и одного взгляда для Роба было достаточно, чтобы понять: больше она искать работу не пойдет. Да и, судя по всему, вообще не пойдет. Если фантастически повезет, то, может, паралича всех конечностей она избежит — в случае, если выживет, — но, по догадкам Роба, жизнь ниже пояса для этой несчастной уже закончилась.

    Джейсон опустился на колени, нацепил пострадавшей на нос и рот пластиковую маску, включил подачу кислорода из баллона в головах каталки. Маска запотела — это хороший знак.

    — Дальше? — проговорил Роб, имея в виду: чем еще можно помочь?

    — Найди среди этой хрени, которая поразлеталась, эпи — или из моей сумки возьми. Там, на улице я какое-то время чувствовал хороший пульс, а сейчас он снова становится нитевидным. И заводись на фиг. С такими травмами просто чудо, что она вообще жива.

    Роб нашел под перевернутой коробкой с бинтами ампулу эпинефрина и дал Джейсону. После чего захлопнул заднюю дверь, бухнулся на водительское сидение и начал заводить мотор. Кто первый прибыл на место — тот первый будет в больнице. Поэтому слабенькие шансы для этой женщины немного возрастали. Но впереди все-таки пятнадцать минут езды по утренней дороге; Роб думал, что она вряд ли доживет до Мемориальной больницы Ральфа М. Кайнера. Учитывая такие страшные повреждения, может, ей так будет лучше…

    Но она дожила.


    В три часа на следующий день — их смена уже давно закончилась, но оба были слишком возбуждены, чтобы даже думать о возвращении домой, Роб и Джейсон сидели в комнате персонала и смотрели «И-Эс-Пи-Эн[5]» с выключенным звуком. Всего они сделали восемь ходок, но та женщина была в худшем состоянии.

    — Её зовут Мартина Стоувер… — наконец произнес Джейсон. — Она до сих пор в операционной. Я им звонил, пока ты в сортир ходил.

    — И что говорят — есть у нее шансы?

    — Нет, но они продолжают ей заниматься, а это кое-что значит. Наверное, она туда ходила за должностью исполнительного секретаря. Я заглянул в ее сумку, документы искал, чтобы группу крови в водительских правах посмотреть, а там такой ворох характеристик. Похоже, хорошая была секретарша. Последнее место работы — в «Банк оф Америка». Сократили.

    — А если жива будет, как ты думаешь — что? Только ноги?

    Джейсон уставился в экран: баскетболисты резво бегали по площадке — и долго молчал. После чего проговорил:

    — Если выживет, будет парализована на все четыре.

    — Точно?

    — Девяносто пять процентов.

    Началась реклама пива. Молодые люди безумно танцуют в каком-то баре. Все весело гуляют. А Мартине Стоувер теперь будет не до гулек. Роб попытался представить, что ждет эту женщину, если она выживет. Жизнь в моторизованном кресле, которое движется от дыхания в трубочку. Кормление перетертыми пюре — или через внутривенную систему. Дыхание через респиратор. Оправление надобностей в пакетик. Жизнь в медицинской сумеречной зоне…

    — Кристофер Рив[6] не так уж и плохо устроился… — проговорил Джейсон, как будто читая мысли Роба. — Держался молодцом. Достойный пример для подражания. Голову держал высоко. Даже, кажется, кино снимал…

    — Да, голову держал, — вздохнул Роб. — Потому что хомут не снимал с шеи. Да и умер он уже…

    — Она оделась в лучшую одежду, — рассуждал Джейсон. — Хорошие штаны, дорогой свитер, пальто красивое. Хотела снова стать на ноги. И тут какая-то сука приезжает и забирает у нее все!..

    — А того уже взяли?

    — Пока не слышал, чтобы взяли. Надеюсь, когда возьмут за яйца повесят.


    Следующей ночью, привезя в больницу инфарктника, коллеги пошли поинтересоваться о Мартине Стоувер. Женщина уже лежала в интенсивной терапии и подавала такие признаки усиления мозговых функций, которые свидетельствовали: к ней однозначно возвращается сознание. Когда женщина очнется, кто-то расскажет ей плохую новость: она теперь парализована от груди и ниже.

    Роб Мартин был рад, что роль такого вестника выпадет не ему.

    А человек, которого в газетах называли Мерседес-убийца, до сих пор гулял на свободе.

    Z

    ЯНВАРЬ 2016 ГОДА

    1

    Стекло разбивается в заднем кармане брюк Билла Ходжеса, после чего раздается радостный хор мальчишеских голосов: «Хоумран!!»

    Ходжес вздрагивает и подскакивает на сидении. Доктор Стамос — один из четырех обязательных врачей, и утром в понедельник у него в приемной не протолкнуться. На Ходжеса все оглядываются. Он чувствует, как у него горят щеки.

    — Простите, — обращается он ко всем вокруг. — Текстовое сообщение.

    — И очень громкое! — отмечает пожилая дама с жидковатым седыми волосами и обвисшей, как у гончей, шеей. От такого замечания Ходжес говорит, как мальчишка, — а ему уже под семьдесят… Ну а дама, однако, в курсе мобильного этикета. — Следует уменьшать звук в общественных местах или вообще его выключать.

    — Да, конечно, конечно…

    Старушка возвращается к книжке в мягкой обложке (это «Пятьдесят оттенков серого», изрядно потертая — похоже, перечитывается не впервые). Ходжес достает из кармана айфон. Сообщение пришло от Пита Хантли, старого коллеги со времен службы в полиции. Пит уже тоже скоро оставит это дело — невероятно, но правда. Конец смены — так у них это называется, но сам Ходжес был не в силах окончательно сдать свою смену и перестать присматривать за порядком. Он сейчас руководит маленькой, на два лица, фирмочкой под названием «Найдем и сохраним». Он называет себя независимым агентом по выслеживания должников, потому что несколько лет назад у него вышла неувязочка, после которой лицензию частного детектива ему выдать не могут. В этом городе надо иметь связи. Но он все же частный детектив, по крайней мере, некоторое время им является.

    «Позвони мне, Кермит. Какможнскор. Важно»

    Собственно, Кермит — это первое имя Ходжеса, но для большинства людей он пользуется вторым; от этого его меньше сравнивают с лягушонком из «Маппет-шоу». А вот Пит имеет привычку называть его Кермитом. Ему это кажется забавным.

    Ходжес уже раздумывает, не сунуть ли телефон обратно в карман (выключив звук, если отыщет в меню опцию «не беспокоить»). Его вот-вот вызовут к Стамосу, и он предпочел бы получить консультацию. Как и большинство пожилых мужчин, он не любит врачебные кабинеты. Ему всегда страшно — а вдруг там окажется что-то не просто так, а действительно плохо. К тому же он знает, о чем хочет поговорить бывший коллега: в следующем месяце обмывают его выход на пенсию. Все будет происходить в «Рейнтри инн», у аэропорта. Там и Ходжес отмечал свою пенсию, только теперь он будет пить значительно меньше. А может, вообще не будет пить. Когда он работал в полиции, у него были некоторые проблемы со спиртным, отчасти из-за этого распался его брак, но сейчас его тяга к алкоголю ослабла. И стало легче. Когда-то он читал научно-фантастический роман — «Луна — суровый хозяин». Что касается Луны — трудно сказать, но Ходжес готов под присягой свидетельствовать, что виски — вот действительно суровый хозяин, и в космос летать не надо.

    Он задумывается над этим, думает, а может не стоит звонить Питу, но отбрасывает эту мысль и встает. Большая сила — старые привычки.

    Женщину на рецепции, судя по бейджику, зовут Марли. На вид ей лет семнадцать, и она дарит ему бодрую чирлидерскую улыбку:

    — Он скоро вас вызовет, мистер Ходжес, обещаю. Мы сейчас просто немного засыпаемся. Такой уж понедельник.

    — Понедельник — день тяжелый, — отвечает Ходжес.

    Она смотрит словно сквозь него.

    — Я на секундочку выйду, хорошо? Надо позвонить.

    — Хорошо, — говорит она. — Только далеко от двери не отходите. Я вам махну, если вас вызовут.

    — Договорились. — Ходжес останавливается возле дамы с книгой. — Что, хороший роман?

    Госпожа поднимает глаза:

    — Нет, но очень энергичный.

    — Вот и мне говорили. А кино вы видели?

    Она меряет его удивленным и заинтересованным взглядом:

    — А что, есть и кино?

    — Да. Вам стоит поискать.

    Не то что Ходжес сам его смотрел, но Холли Гибни — раньше ассистентка, а теперь полноценный партнер, страстная киноманка со времен своего трудного детства, — пыталась затащить его на сеанс. Дважды. Именно Холли поставила ему на телефон рингтон с разбиванием стекла. Ей это казалось прикольным. Ходжесу тоже… поначалу. Теперь этот звук его раздражает. Он поищет в Интернете, как его изменить. Как он обнаружил, в Интернете можно найти все что захочешь. И полезное. И интересное. И смешное.

    А есть и ужасное дерьмо.

    2

    Мобильник Пита звонит дважды, и вот уже старый коллега на связи.

    — Хантли слушает.

    Ходжес говорит:

    — Слушай внимательно, потому что тебя, видимо, потом про это все спрашивать. Да, я на вечеринку приеду. Да, после еды я сделаю несколько замечаний, смешных, но не пошлых, и скажу первый тост. Да, я понимаю, там будут и твоя бывшая жена, и нынешняя пассия, но, насколько мне известно, стриптиз никто не заказывал. Если кто на такое способен, то это Хэл Корли, потому что он дебил, но об этом надо спрашивать ег…

    — Билл, стой. Я не о вечеринке.

    Ходжес сразу замолкает. Дело не в голосах, которые составляют звуковой фон на том конце, — явно голоса полицейских, он это чувствует сразу, даже не понимая, о чем они говорят. Нет, останавливает его другое: Пит назвал его Биллом, а это точная примета: дело дрянь, и это не шутка. Сначала, в мысли Ходжеса, приходит Корин, бывшая жена, потом дочь Элисон, которая живет в Сан-Франциско, потом Холли. Боже, когда что-то случится с Холли…

    — Что такое, Пит?

    — Я здесь на месте вроде бы убийства с самоубийством. Хочу, чтобы ты подъехал и взглянул. Бери свою боевую подругу, если она свободна и согласится. Мне ужасно обидно это говорить, но она может здесь больше помочь, чем ты…

    Фух, не свои. Мышцы на животе Ходжеса, напряженные, словно чтобы принять удар, расслабились. Хотя боль в нем, из-за которой он записался к Стамосу, не прекращается.

    — Конечно, сможет. Она же младше. Это после шестидесяти нервные клетки миллионами теряешь, у тебя это впереди года через два. А зачем такая старая кляча, как я, на месте убийства?

    — Потому что это, пожалуй, мое последнее дело, потому что о нем все газеты напишут, и потому что — только не упади в обморок там, — потому что я действительно ценю твою помощь. И помощь Гибни тоже. И вы немного причудливым образом, но связаны с этим делом. Это, может, и совпадение, но полной уверенности у меня нет.

    — Как связаны?

    — Имя Мартины Стоувер ни о чем не говорит?

    Какое-то мгновение действительно не говорит, но тут — щелк! — и все встает перед глазами. Туманное утро 2009 года, маньяк по имени Брейди Хартсфилд на краденом «мерседес-бенц» въезжает в толпу соискателей работы у Городского Центра. Убивает восьмерых и наносит тяжелые повреждения пятнадцати. В ходе расследования детективы К. Уильям Ходжес и Питер Хантли опросили многих присутствующих на месте преступления тем утром, в частности всех тех пострадавших, которые остались в живых. Труднее всего было говорить с Мартиной Стоувер — и не только потому, что искаженный рот не позволял женщине четко говорить; ее речь понимала только мать. Стоувер была парализована от груди до пят. Позже Хартсфилд прислал Ходжесу анонимное письмо. Там он назвал эту женщину «голова на палке». Особенно жестоким этот отвратительный юмор делало то радиоактивное ядро истины, которое в нем содержалось.

    — Что-то мне не представляется парализованный человек в роли убийцы, Пит… кроме, разве что, эпизода из сериала «Криминалисты: мыслить как преступник». Так я думаю…

    — Да, все сделала мать. Сначала порешила Стоувер, а потом себя. Вы едете?

    Ходжес не колеблется:

    — Еду. И Холли по дороге захвачу. Какой адрес?

    — 1601, Хиллтоп-курт. В Ридждейле.

    Ридждейл — это северный пригород. Не такой роскошный, как Шугар-Хайтс, но все равно хороший.

    — Будем минут через сорок, если Холли в офисе.

    И она будет там. Она почти всегда находится за своим столом уже в восемь, а то и в семь. И склонна сидеть там, пока Ходжес не раскричится, чтобы ехала домой, сварила себе ужин и смотрела кино на компьютере. Холли Гибни — главная причина того, что фирма «Найдем и сохраним» имеет прибыль. Она — гениальный организатор, компьютерная волшебница и живет своей работой. Ну, правда, еще ее жизнь принадлежит Ходжесу и семье Робинсон, особенно Джерому с Барбарой. Когда мама Барбары и Джерома назвала Холли почетным Робинсон — женщина засияла, словно солнышко ясное. Это Холли теперь делает чаще, чем прежде, хотя Ходжес предпочел бы, чтобы она сияла еще чаще.

    — Прекрасно, Керм. Спасибо!

    — Тела уже перевезли?

    — Вот прямо сейчас везут в морг, но Иззи все сняла на айпад.

    Он имел в виду Изабель Джейнс, с которой Пит работал, когда Ходжес вышел на пенсию.

    — Хорошо. Я тебе эклер привезу!

    — Да тут и так целая булочная. А где ты сейчас, кстати?

    — Да так, ничего особенного. Сейчас еду к вам.

    Ходжес заканчивает разговор и спешит к лифтам.

    3

    Сорок пятая пациентка доктора Стамоса, наконец, выходит из смотрового кабинета. Консультация для мистера Ходжеса была назначена на девять, а уже полдесятого. Бедолага, видимо, уже не выдерживает, видимо его ждут другие дела. Она выглядывает в коридор и видит, как Ходжес разговаривает по мобильному.

    Марли встает и заглядывает в кабинет врача. Доктор Стамос сидит за столом, перед ним открытая папка, на ярлыке которой напечатано: «Кермит Уильям Ходжес». Доктор разглядывает что-то в ней и трет висок, словно у него болит голова.

    — Доктор Стамос! Можно звать мистера Ходжеса?

    Врач поднимает голову, потом смотрит на часы на столе.

    — Боже ж ты мой — да! Понедельник еще тот, да?

    — День тяжелый, — говорит Марли и выходит из кабинета.

    — Люблю свою работу, а вот этого в ней не люблю[7], — произносит Стамос.

    Теперь Марли удивляется. Оглядывается на него.

    — Не берите голову. Это я сам с собой. Зовите его. Давайте уже отстреляемся.

    Марли выглядывает в коридор именно в тот момент, когда на втором конце двери лифта закрываются.

    4

    Ходжес позвонил Холли с паркинга рядом с медицинским центром, и, когда он подъезжает к Тернер-билдинг на Нижней Мальборо-стрит, где расположен их офис, она уже стоит на улице и между ее практичных ботинок стоит чемоданчик с документами. Холли Гибни — сейчас ей уже далеко за сорок, довольно высокая и стройная, темные волосы обычно собраны в тугую гульку на затылке. Этим утром на ней большая теплая куртка «Норс Фейс», и капюшон обрамляет маленькое личико женщины. Наверное, это лицо можно было бы назвать обычным, рассуждает Ходжес, — но пока не увидишь ее глаза, красивые и очень умные. Правда, долго в них не насмотришься, потому что обычно Холли быстро отводит взгляд.

    Ходжес подводит свою «тойоту-приус» к бордюру — и Холли прыгает в машину, сбрасывает перчатки, и держит руки над обогревателем с пассажирской стороны.

    — Долго же ты ехал сюда.

    — Пятнадцать минут. С другого конца города. Кланялся каждому светофору.

    — Восемнадцать минут! — поправила Холли; Ходжес тем временем входит в транспортный поток. — Потому что гнал на полной скорости, а это совершенно непродуктивно. Если держать скорость ровно двадцать миль в час, то будешь встречать практически всегда зеленый свет. Они все согласованы. Я же уже говорила несколько раз. Ну а что же сказал врач? Как там твои тесты — все на отлично?

    Ходжес думает над вариантами, которых всего два: сказать правду или уклониться от истины. Именно Холли, заметив у него нелады с желудком, буквально загнала его к врачу. Сначала просто как будто давило, а потом и болеть начало. Хотя у Холли и есть личностные проблемы, ее надоедливость весьма результативна. Она как собака с костью, иногда думает Ходжес.

    — Еще нет результатов, — и это не совсем и ложь, говорит себе Ходжес: ведь у меня их и правда еще нет.

    Она меряет его сомнительным взглядом, а машина уже выезжает на скоростную магистраль. Ходжес терпеть не может, когда она так на него смотрит.

    — Я прослежу, — добавляет он. — Поверь мне.

    — Верю, — отвечает коллега. — Верю, Билл.

    От этого ему становится еще хуже.

    Она наклоняется, открывает чемоданчик и достает айпад.

    — Я тут посмотрела кое-что, пока ждала. Хочешь послушать?

    — Давай-ка!

    — Мартине Стоувер было пятьдесят лет, когда ее покалечил Брейди Хартсфилд. Поэтому сейчас ей должно быть пятьдесят шесть. Может, пятьдесят семь, но это маловероятно, потому что сейчас только январь, не так ли?

    — Да, вряд ли.

    — На тот момент, когда она пошла на ту ярмарку вакансий в Городском Центре, она жила с матерью на Сикомор-стрит. Не так уж далеко от Брейди Хартсфилда и его матери — такая вот ирония судьбы, если подумать.

    А еще — неподалеку от Тома Зауберса и его семьи, думает Ходжес. У них с Холли недавно было дело, связанное с семьей Зауберсов, — и оно также имело связь с тем, что в газетах называли «бойня у Городского Центра». Связей, если подумать, была уйма. А самая странная деталь, видимо, заключалась в том, что та машина, которой Хартсфилд воспользовался, как орудием убийства, принадлежала двоюродной сестре Холли Гибни.

    — И как же пожилая женщина с дочерью — глубоким инвалидом смогла перебраться с Деревянной-стрит в Ридждейл?

    — Страховка. Мартина Стоувер имела даже не один огромный страховой полис, не два, а целых три. Она немного повернутая была на страховании.

    Ходжес про себя отметил, что только Холли могла произнести такие слова как похвалу.

    — О ней потом несколько статей в прессе было — она среди тех, кто выжил, наиболее сильно травмирована. Говорила, что знала: если бы тогда не получила работу, то должна была начать проедать полисы, один за другим. Она же была всего лишь одинокой женщиной, которая должна была поддерживать старенькую мать-вдову.

    — Которая, в конце концов, и стала за ней ухаживать.

    Холли кивает.

    — Очень странно, очень грустно. Но, по крайней мере, финансовая поддержка у них была, и её обеспечила страховка. Они даже неплохо устроились в этом мире.

    — Да, — согласился Ходжес, — но теперь они ушли из мира.

    На это Холли ничего не говорит. Впереди выезд на Ридждейл. Ходжес направляется туда.

    5

    Пит Хантли набрал вес, живот свисает у него над поясом, а вот Изабель Джейнс в линялых джинсах и синем блейзере не потеряла ни капли прежнего обаяния. Бархатный взгляд ее серых глаз переходит от Холли к Ходжесу и обратно.

    — А вы похудели, — замечает она, и это может быть и похвалой, и обвинением.

    — У него проблемы с желудком, он анализы сдал, — говорит Холли. — Результаты должны были быть сегодня, но…

    — Ну не надо, Холс, пожалуйста, — останавливает ее Ходжес. — Это же не медицинский консилиум!

    — Вы вдвоем просто как старые супруги, — отмечает Иззи.

    Холли спокойно отвечает:

    — Брак с Биллом испортил бы наши деловые отношения.

    Пит смеется, Холли удивленно поглядывает на него, и все заходят в дом.

    Дом славный, в стиле Кейп-кода, и в нем, несмотря на холодную погоду и расположение на горе, очень тепло. В прихожей все четверо надевают резиновые перчатки и бахилы. Как все возвращается, удивляется Ходжес. Как будто и не проходило никогда.

    В гостиной на стене картина с глазастым мальчишкой, а на второй — телевизор с большим экраном. Перед ним — кресло и кофейный столик. На столе аккуратным веером разложены журналы о знаменитостях вроде «ОК!» и желтая пресса типа «Инсайд Вью». Посреди комнаты на ковре продавлено две глубокие канавки. Вот здесь они вечерами смотрели телек, думает Ходжес. А то и целыми днями. Мать в кресле, Мартина в инвалидной коляске. Пожалуй, тонну эта коляска весила, вон какие ямы продавила.

    — А мать как звали? — спрашивает он.

    — Дженис Эллертон. Ее муж Джеймс умер двадцать лет назад, как утверждает… — Пит, человек старой закалки, как и Ходжес, ходит не с айпадом, а с блокнотом. Теперь он заглядывает в записи. — Как утверждает Ивонна Карстерс. Она и вторая помощница Джорджина Росс нашли тела вскоре после того, как пришли сюда утром около шести. Им за такие ранние приходы дополнительно платят. Росс нам не очень помогла…

    — Она что-то неразборчивое молотила, — объяснила Иззи. — А вот Карстерс молодцом держалась, голову не теряла. Сразу позвонила в полицию, и мы уже в шесть сорок прибыли на место.

    — Сколько было маме?

    — Точно не знаем еще, — сказал Пит. — Но не первой свежести дама.

    — Семьдесят девять, — сказала Холли. — В архивах новостей, которые я просматривала, дожидаясь Билла, чтобы собраться с мыслями, нашлось, что на момент трагедии у Городского Центра ей было семьдесят три.

    — Тяжело в таком возрасте об инвалиде заботиться, — прокомментировал Ходжес.

    — Но женщина была в хорошей форме, — отметила Изабель. — Ну, по крайней мере, Карстерс так говорит. Сильная. И помогали ей много. У нее были деньги, потому что…

    — …они получили страховку, — заканчивает Ходжес. — Меня Холли дорогой просветила на этот счет.

    Иззи искоса поглядывает на Холли. Холли не обращает внимания. Она разглядывает комнату. Фотографирует взглядом. Принюхивается. Проводит рукой по спинке маминого кресла. У Холли эмоциональные проблемы, женщина безумно начитанная, но при этом открыта к внешним раздражителям, как мало кто из людей.

    Пит говорит:

    — Две помощницы приходят утром, две днем, две вечером. Семь дней в неделю. Частная компания, — заглядывает в блокнот, — «Домашние помощники». Все, что нужно было тяжелого поднимать, делали они. Также есть экономка Нэнси Элдерсон, только, очевидно, ее здесь нет. В кухонном календаре написано: «Нэнси в Чагрин-фоллс» — отмечено сегодня, вторник и среду.

    В холл зашли двое мужчин — также в перчатках и бахилах. Очевидно, из той части дома, где жила покойная Мартина. У обоих в руках пакеты с вещественными доказательствами.

    — Все произошло в спальне и ванной, — говорит один из них.

    — Есть у вас что-нибудь?

    — Ну, примерно то, что и следовало ожидать, — говорит второй. — Вынули из ванны несколько седых волос, что не удивительно, ведь в ней мылась пожилая женщина. Нашли в ванной и следы кала — но только следы. Тоже ничего странного. — Увидев вопросительный взгляд Ходжеса, специалист добавляет — Она носила подгузник. Женщина ее подмывала.

    — Фу-у-у… — кривится Холли.

    Первый специалист говорит:

    — Там есть и стульчик для душа, но он стоит в углу: на нем полотенца сложены. Похоже, им никто никогда не пользовался.

    — Может, ее мочалкой обтирали, — говорит Холли.

    Холли, видимо, до сих пор было противно — или от мысли о подгузнике, или о дерьме в ванной, — но ее взгляд и дальше бродит вокруг. Она могла бы о чем-то спросить, бросить какое-то замечание, но в основном женщина молчит: люди всегда ее пугали, особенно в замкнутом пространстве. Но Ходжес хорошо ее знает — ну, по крайней мере, насколько это возможно — и хорошо понимает: она настороже.

    Заговорит она уже потом, и тут уже Ходжес будет внимателен. В прошлом году, когда распутывали дело Зауберса, он обнаружил, что внимательное прослушивание Холли серьезно окупается. Она мыслит вне шаблонов, часто в милях от шаблонов, и ее догадки могут оказаться просто чрезвычайными. И хотя она по природе и робкая — Бог ее знает, по каким причинам, — эта женщина способна выказывать отчаянную храбрость. Именно из-за Холли сейчас Брейди Хартсфилд, тот самый Мистер Мерседес, лежит в Клинике травматических повреждений головного мозга при Мемориальной больнице Кайнера. Холли шарахнула его по голове носком, наполненным шариками от подшипников, и проломила череп — и Хартсфилд не успел вызвать катастрофу еще более страшную, чем то кровавое событие у Городского Центра. Ну а теперь преступник живет в сумеречном мире, о котором главное светило Клинике травматических повреждений головного мозга говорит: «Стабильное вегетативное состояние».

    — Парализованных можно мыть в душе, — добавляет Холли, — только это неудобно из-за того оборудования, к которому они подсоединены. Поэтому их, в основном¸ обтирают мочалкой.

    — Пойдем на кухню, там светлее, — говорит Пит, и все так и делают.

    Первое, что замечает Ходжес, — это сушилка для посуды, в которой стоит одна-единственная тарелка — та, с которой в последний раз ела миссис Эллертон. Кухонный стол просто сияет, а пол такой чистый, что хоть ешь с него. Ходжес думает: наверное, и ее кровать наверху также аккуратно застелена. Может, и ковры она пропылесосила. А тут такое — подгузник! Ну, видно, заботилась женщина, о чем могла. Как человек, который сам серьезно подумывал о самоубийстве, Ходжес может это понять.

    6

    Пит, Иззи и Ходжес сидят за столом на кухне. Холли просто слоняется вокруг — иногда останавливается за спиной у Изабель, глядя на фотографии на айпаде, которые Иззи сгруппировала в папку под названием «Эллертон / Стоувер», иногда заглядывая во всевозможные шкафчики, ее пальцы в резиновых перчатках касаются вещей осторожно, словно бабочки.

    Иззи пролистывает снимки, проводя пальцем по экрану во время разговора.

    На первом фото — две немолодые женщины. Обе мясистые и широкоплечие, облаченные в красную нейлоновую форму «Домашних помощников», но одна из них (видимо, Джорджина Росс, догадывается Ходжес) плачет, обхватив себя руками за плечи. Вторая — Ивонна Карстерс — очевидно, слеплена из более прочного теста.

    — Они пришли сюда в пять сорок пять, — рассказывает Иззи. — У них есть ключ, и они не должны стучать или звонить. Иногда Мартина спала до полседьмого, говорит Карстерс. Миссис Эллертон в такое время уже не спала, вставала где-то в пять и тут же варила себе кофе. А утром женщины пришли, ее не встретили и запаха кофе не услышали. И подумали, что хозяйка заспалась, да и на здоровье. Они на цыпочках пошли в спальню Стоувер, вон там по коридору, взглянуть, не проснулась ли она. И вот что увидели.

    Иззи показывает следующее фото. Ходжес ожидает, что Холли снова брезгливо скажет «фу-у-у…», но женщина молчит и внимательно всматривается. Стоувер лежит в постели, одеяло сползло ей до колен. Изуродованное лицо так и не восстановили, но то, что осталось от него, имеет довольно мирный вид. Глаза закрыты, искореженные руки сложены на груди. С худого живота торчит питательная трубка. Ее инвалидная коляска, которая Ходжесу больше напоминает временную капсулу для космонавта, стоит рядом.

    — В спальне Стоувер сильно пахло. Но не кофе. Алкоголем.

    Иззи листает. Вот столик возле кровати Мартины вблизи. Аккуратные ряды таблеток. Измельчитель, нужный, чтобы давать их парализованной женщине. А посередине — дикой нелепостью торчит 0,75-литровая бутылка водки «Смирнофф Тройной Дистилляции»; рядом — пластиковый шприц. Бутылка пуста.

    — Женщина действовала так, чтобы не промахнуться, — отмечает Пит. — «Смирновка» тройной дистилляции — это сто пятьдесят процентов.

    — Я так думаю, что она хотела, чтобы с дочерью все произошло как можно быстрее, — говорит Холли.

    — Неплохая догадка, — отвечает Иззи, но очень сухо. Ей плевать на Холли, а Холли — на неё. Ходжес это знает, но не понимает причины. А поскольку Изабель они видят редко, то он никогда не доставлял себе хлопот спросить об этом у Холли.

    — А есть измельчитель вблизи? — спрашивает Холли.

    — Конечно. — Иззи листает, и на следующей фотографии измельчитель для таблеток уже здоровенный, словно летающая тарелка. В его чаше остаются следы белого порошка. — Позже на неделе будем знать точно, но кажется, что это «Оксикодон». Она получила его по рецепту только три недели назад, как свидетельствует ярлычок, а сейчас бутылочка из-под него такая же пустая, как и из-под водки.

    — Мать измельчила таблетки, бросила в бутылку и вылила всю водку Мартине в питательную трубку. Видимо, это еще эффективнее смертельной инъекции.

    Иззи снова листает. Теперь Холли действительно говорит «фу-у-у…», но не отводит глаз.

    Первый снимок ванной, приспособленной под нужды инвалида, — широкий план: видно низкую тумбу с раковиной, так же низко расположены вешалки для полотенец и огромную комбинацию ванны и душевой. Душевая кабинка закрыта, ванну видно полностью. Дженис Эллертон лежит в воде, которая закрывает ее до плеч, в розовой ночной рубашке. Ходжес думал, что, когда женщина ложилась в ванну, рубашка должна надуться и всплыть на поверхность — но на этом снимке места преступления она прилегает к худенькому телу женщины. На голове у нее полиэтиленовый пакет, обвязанный вокруг шеи каким-то махровым пояском от купального халата. Из пакета высовывается трубочка, присоединенная к небольшому баллону, который лежит на полу. На нем этикетка с изображением смеющихся детей.

    — Набор самоубийцы, — комментирует Пит. — Наверное, она про такое в Интернете вычитала. Там много сайтов, где рассказывается, как это делать, подробно и с картинками. Когда мы пришли, вода в ванной была прохладная, но садилась она, наверное, в теплую.

    — Это, по идее, должно было облегчить ей страдания, — добавляет Иззи, и хотя она и не говорит «фу-у-у…», но ее лицо на мгновение брезгливо напрягается, когда она пролистывает на следующий снимок: Дженис Эллертон вблизи. Пакет запотел от последнего выдоха, но Ходжес замечает: женщина закрыла глаза. Она также отошла мирно.

    — В баллоне был гелий, — говорит Пит. — Его можно купить в крупных дисконтных магазинах. Вообще-то он предназначен, чтобы шарики надувать на дни рождения маленьким сорванцам, но вполне годится и для того, чтобы себя убить, — если надеть пакет на голову. Сначала головокружение, потом дезориентация — и тогда уже пакет не снимешь, даже если вдруг передумаешь. Далее — потеря сознания, а затем смерть.

    — Вернитесь к предыдущему, — говорит Холли. — Где всю ванну видно.

    — А, — комментирует Пит. — Доктор Ватсон, кажется, что-то заметил.

    Иззи листает назад. Ходжес наклоняется ниже, щурится: вблизи он видит уже не так хорошо, как прежде. И замечает то, что увидела Холли.

    Рядом с серым шнуром, включенным в одну из розеток, лежит маркер фирмы «Мэджик». Кто-то — наверное, Эллертон, ведь ее дочь уже свое отписала, — нарисовал на тумбочке единственную букву — Z.

    — Что скажете об этом? — спрашивает Пит.

    Ходжес задумывается.

    — Это ее предсмертная записка, — наконец говорит он. — Z — последняя буква в алфавите. Если бы она знала греческий, здесь была бы омега.

    — Вот и я думаю, — говорит Иззи. — Если подумать, даже красиво.

    — Z — знак Зорро, — напоминает Холли. — Мексиканского всадника в маске. Фильмов о Зорро было множество, в одном играл Энтони Хопкинс в роли Дона Диего, но фильм не самый хороший.

    — Это может быть связано с делом? — спрашивает Иззи. На лице у нее написан вежливый интерес, но в голосе заметна шпилька.

    — Еще телесериал был… — продолжает Холли. Она, словно загипнотизированная, всматривается в фото. — У Диснея снимали, еще времен черно-белого кино. Миссис Эллертон могла видеть его в детстве.

    — Вы хотите сказать, что она искала приют в детских воспоминаниях, готовясь наложить на себя руки? — В голосе Пита Ходжес чувствует сомнение. — Да, может быть.

    — Скорее полная фигня, — закатывает глаза Иззи.

    Холли не обращает на это внимания.

    — Можно заглянуть в ванную? Я там ничего не буду касаться, даже в этом. — Она поднимает маленькие руки в перчатках.

    — Чувствуй себя как дома, — не задумываясь, отвечает Иззи.

    Другими словами, мысленно переводит Ходжес, отстань и дай взрослым поговорить. Отношение Иззи к Холли его не очень беспокоит, да и той как с гуся вода — пожалуй, нечего и переживать. И действительно Холли сегодня какая-то очень уж непоседливая, бросается во все стороны. Видимо, дело в фотографиях, думает Ходжес. Самыми мертвыми люди выглядят именно на полицейских фото…

    Холли побрела осматривать ванну. Ходжес откидывается на спинку стула, закидывает руки за голову, расставив локти. Хлопотный желудок сегодня утром не так уж его беспокоит, видимо, потому, что он перешел с кофе на чай. Если так, надо будет запастись несколькими пачками «ПиДжи Типс». Как же его утомила эта постоянная боль в желудке.

    — Не хочешь сказать, что мы здесь делаем, Пит?

    Пит возводит кверху брови и пытается напустить на себя наивность:

    — Что ты имеешь в виду, Кермит?

    — Ты был прав, это в газеты попадет. Такую фигню в стиле сериалов народ любит, на этом фоне их жизнь выглядит лучше…

    — Цинично, но, пожалуй, правда, — вздыхает Иззи.

    — …но любая связь с Мерседесом-убийцей здесь, скорее, на уровне домыслов и вымыслов. — Ходжес не очень уверен, что думает именно так, но звучит это неплохо. — Здесь мы видим обычную эвтаназию — пожилая женщина не выдержала страданий дочери. Может, когда Эллертон откручивала кран на баллоне с гелием, ее последней мыслью было: «Скоро мы увидимся, моя дорогая, — и, когда я буду идти небесными дорогами, ты будешь рядом!»

    Иззи фыркает, а Пит сидит бледный и задумчивый. Ходжес внезапно вспоминает, что когда-то давно — может, лет тридцать назад — Пит с женой потеряли первенца, дочку, из-за синдрома внезапной смерти младенцев.

    — Все, конечно, печально — газеты день-два с этим поносятся, но такие вещи в мире происходят каждый день. Каждый час, насколько я понимаю. Так говори уже, в чем дело.

    — Да, пожалуй, ни в чем… Иззи говорит, что ничего особенного.

    — Так и говорит, — подтверждает Иззи.

    — Видимо, Иззи думает, что у меня уже с головой не все в порядке перед финишем.

    — Нет, Иззи так не думает. Иззи думает, что тебе пора уже извлечь из головы таракана под названием Брейди Хартсфилд.

    Она бросает бархатный взгляд на Ходжеса.

    — Мисс Гибни, возможно, и является сплошным клубком нервных тиков и причудливых ассоциаций, но надо отдать ей должное — она решительно остановила часы Брейди Хартсфилда. Он теперь валяется в мозговой травматологии в Кайнере, и будет лежать, видимо, пока не схватит воспаление легких и сдохнет, чем сэкономит государству кучу денег. Судить его за то, что он совершил, не будут никогда, и мы все это знаем. Его не поймали за это побоище у Городского Центра, но Гибни не дала ему взорвать две тысячи детей в аудитории «Минго» год назад. Это, друзья мои, стоит признать. Считать победой и двигаться дальше.

    — Ух, — реагирует Пит. — И долго же ты держала это в себе!

    Иззи пытается не улыбаться, но ей не удается. Пит улыбается в ответ, и Ходжес думает: а они вместе хорошо спелись, совсем как мы с Питом в свое время. Жалко будет разбивать такую пару. Правда, жаль.

    — Да, долго, — говорит Иззи. — А теперь давай, расскажи ему! — она поворачивается к Ходжесу. — Ну, это, по крайней мере, не маленькие серые человечки из «Секретных материалов».

    — О чем? — спрашивает Ходжес.

    — Кейт Фриас и Криста Кантримен, — говорит Пит. — Оба десятого апреля утром были у Городского Центра, где Хартсфилд сделал свое дело. Фриасу было девятнадцать, почти полностью потерял одну руку, четыре ребра сломано, получил внутренние повреждения. Также потерял семьдесят процентов зрения в правом глазу. Кантримен — двадцать один год, поломаны ребра, рука, получила травмы позвоночника, от которых лечение такое тяжелое и болезненное, что и представлять не хочу.

    Ходжес тоже не хочет, но он не раз уже задумывался о судьбе жертв Брейди. В основном о том, как изменить людям жизнь на годы за семьдесят страшных секунд… а в случае Мартины Стоувер вообще навсегда её поломать.

    — Они еженедельно встречались на терапевтических сеансах в центре под названием «Выздоровление — это ты!» и влюбились. Им стало лучше… понемногу… они собирались пожениться. И вдруг в феврале прошлого года — вместе совершили самоубийство. Как поется в какой-то старой панковской песне — наелись таблеток и умерли.

    Ходжес подумал об измельчителе на столе возле кровати Стоувер. Измельчителе с остатками «Оксикодона». Мать растворила его весь в водке — но на столике, наверное, было и немало других наркотических лекарственных средств. Зачем она морочилась с пакетом и баллоном, когда можно было проглотить горсть «Викодина», запить горстью «Валиума» — и порядок?

    — Фриас и Кантримен — это из таких молодежных самоубийств, которые случаются ежедневно, — замечает Иззи. — Родители сомневались насчет их брака. Хотели, чтобы те подождали. А сбежать вместе они не могли, правильно? Фриас едва мог ходить, а работы не было ни у одного. Страховки им хватало на то, чтобы покрывать еженедельную терапию и питаться у себя дома, — но это не такой Джекпот, который получила Мартина. Одним словом — такая фигня случается. Даже совпадением это не назовешь. После серьезных травм люди могут впадать в депрессию, а от депрессии иногда кончают с жизнью.

    — Где они это сделали?

    — В спальне Фриаса, — рассказывает Пит. — Когда его родители с младшим братом поехали на день в парк «Шесть Флагов». Наелись таблеток, залезли в кровать и умерли в объятиях друг друга, как Ромео и Джульетта.

    — Ромео и Джульетта погибли в склепе, — поправляет Холли, вернувшись на кухню. — В фильме Франко Дзеффирелли, лучшем по этой пьесе.

    — Ага, понятно, — говорит Пит. — Спальня, склеп — ну хоть на одну букву начинается.

    Холли держит в руках «Инсайд Вью», который взяла с кофейного столика, загнутый так, что видно фотографию Джонни Деппа, на которой он выглядит то ли пьяным, то ли под кайфом, то ли мертвым. Она что — читала эти скандальные статейки все это время? Если так, то у нее действительно выдался плохой день.

    Пит спрашивает:

    — У вас до сих пор этот «мерседес», Холли? Тот, который Хартсфилд украл у вашей двоюродной сестры Оливии?

    — Нет. — Холли садится; сложенная газета ложится на ее аккуратно сведенные колени. — Я ее в прошлом году в ноябре обменяла на «приус», как у Билла. Он бензина много ел и вообще экологически вреден. Да и мне моя психолог посоветовала. Сказала, что если уже полтора года прошло, то меня он не настолько крепко держит и его терапевтическая ценность иссякла. А почему вас это интересует?

    Пит наклоняется вперед и складывает руки, упершись локтями в расставленные колени.

    — Хартсфилд залез в тот «мерседес», отперев дверь электрической штуковиной. Ее запасной ключ лежал в бардачке. Возможно, он знал, где ключ, а может, бойня у Городского Центра произошла просто потому, что ему повезло. Мы никогда наверняка не узнаем.

    А Оливия Трелони, думает Ходжес, очень похожа была на свою двоюродную сестру — как и Холли, нервная, все время обороняется, наверное, не любительница тусовок. Совсем не дура, но любить такую непросто. Мы считали, что она вышла из «мерседеса», не закрыв его и оставив ключ в замке зажигания. Ну и потому что, на каком-то первобытном уровне мышления, где не действует никакая логика, хотели, чтобы именно так все объяснялось. Она достала всех. Мы слышали её постоянные возражения, высокомерный отказ взять на себя ответственность за собственную легкомысленность. Ключ в сумочке, который она нам показывала? Мы решили, что это запасной. Мы ее преследовали, а когда ее имя узнала пресса, то и они начали ее травить. Наконец женщина поверила в то, что виновата во всем именно она: вооружила безумного монстра, который задумал убийство. Никто из нас не рассматривал вероятность, что умелый компьютерщик мог сам собрать устройство, которое отпирает электронные замки. Даже Оливия Трелони об этом не подумала.

    — Но травили ее не только мы.

    Ходжес не понимал, что сказал это вслух, пока все на него не оглянулись. Холли слегка ему кивает, как будто они вместе думают о том же. Что не так уж удивительно, в конце концов.

    Ходжес продолжает:

    — То, что мы ей так и не поверили, — правда, сколько бы она ни показывала нам свой ключ и не говорила, что закрывала машину, поэтому частично мы ответственны за то, что она совершила, но Хартсфилд следил за ней, заранее задумав преступление. Ты же об этом, не так ли?

    — Да, — говорит Пит. — Он не удовлетворился только угоном машины и использованием ее в качестве орудия убийства. Он залез ей в голову, даже подпустил ей в компьютер аудиопрограмму с криками, стонами и обвинениями. Да и с тобой тоже, Кермит.

    Да. И с ним тоже.

    Ходжес получил ядовитое анонимное письмо от Хартсфилда, находясь практически на дне, — жил один в доме, плохо спал и не видел практически никого, кроме Джерома Робинсона — парня, который приходил косить газон и делать мелкий домашний ремонт. На Ходжеса тогда напала распространенная болезнь профессиональных полицейских — пенсионная депрессия.

    «У вышедших на пенсию полицейских невероятно высокий процент самоубийств!! — Писал Брейди Хартсфилд. Это произошло до того, как он начал пользоваться распространенным в двадцать первом веке способом общения — Интернетом. — Я бы не хотел, чтобы Вы начали думать о Вашем табельном оружии. Но Вы думаете, ведь так?» Складывалось впечатление, что Хартсфилд уловил мысли Ходжеса о самоубийстве и пытался толкнуть его за грань. С Оливией Трелони сработало, и ему понравилось.

    — Когда я начинал с тобой работать, — вспоминает Пит, — ты мне сказал, что рецидивисты подобны турецким коврам. Помнишь?

    — Конечно. — Эту теорию Ходжес изложил многим полицейским. Его мало кто слушал, и, судя по заскучавшему взгляду Изабель Джейнс, она принадлежала к большинству. А вот Пит — нет. Он его услышал и понял.

    — Они раз за разом воспроизводят тот же орнамент. Не обращай внимания на мелкие различия, говорил ты, — а ищи сходства. Ведь даже у самых хитрых — типа того Дорожного Джо, который убивал женщин на придорожных зонах для отдыха, — в голове словно переключатель заел на повторе. Брейди Хартсфилд был знатоком самоубийств…

    — Он был архитектором самоубийств, — говорит Холли. Она не поднимает глаз от газеты, по ее лбу пролегла морщина, лицо еще бледнее, чем всегда. Распрощаться с Хартсфилдом для Ходжеса было непросто (в конце концов, он таки смог — прекратил навещать сукиного сына в Клинике травматических повреждений головного мозга), а для Холли — еще труднее. Он надеется, что она не сорвется и не начнет снова курить, хотя не удивительно было бы, если бы начала.

    — Хоть как называйте, а орнамент есть. Боже, да он родную мать довел до самоубийства.

    Ходжес ничего на это не сказал, хотя всегда сомневался в убежденности Пита, что Дебора Хартсфилд покончила с жизнью, когда узнала — возможно, случайно, — что ее сын — тот самый Мерседес-убийца. С одной стороны, у них нет доказательств, что миссис Хартсфилд в принципе об этом узнала. С другой: яд для сусликов, который был найден в желудке этой женщины, — довольно мерзкий способ уйти из жизни. Возможно, Брейди убил свою мать, но и в это Ходжес не очень верит. Если уж он кого-то и любил, так это была она. Ходжес считает, что отрава предназначалась для кого-то другого… может, вообще не для человека. Вскрытие показало, что ее подмешали в котлету для гамбургера — а если собаки что-то любят, так это хороший кусок сырого фарша.

    У Робинсонов была собака — славный ушастый песик. Брейди, наверное, не раз видел его, следя за домом Ходжеса, потому что Джером обычно приходил косить траву вместе с собакой. Яд, возможно, хотели подсунуть Оделлу. Этими мыслями Ходжес так и не поделился с Робинсонами. Да и с Холли тоже. Может, это и глупость, но, по мнению Ходжеса, не больше, чем идея Пита, что мать Брейди покончила с собой.

    Иззи открывает рот, потом закрывает, когда Пит поднимает руку, чтобы ее остановить, — все же он в их паре главный, и не один год.

    — Иззи хочет сказать, что в случае с Мартиной Стоувер — это не самоубийство, а убийство, но, мне кажется, вполне может быть, что это идея Мартины или, что они с матерью вместе разработали этот план и договорились. Что в моей записной книжке дает двойное самоубийство, хотя в официальном отчете так написать будет нельзя.

    — Полагаю, вы проверили, как обстоят дела у других пострадавших у Городского Центра? — спрашивает Ходжес.

    — Все живы, кроме Джералда Стенсбери, который умер в прошлом году сразу после Дня благодарения, — говорит Пит. — Сердечный приступ. Его жена рассказала, что у него в семье сердечные заболевания — это наследственное, а прожил он дольше своего отца и брата. Иззи права: это, наверное, ничего не значит, но я считал, что вам с Холли необходимо это знать. — Он поочередно смотрит на обоих. — А у вас не было каких-то плохих мыслей о том, что всему конец, а?

    — Нет, — отвечает Ходжес. — В последнее время не было.

    Холли просто качает головой, не поднимая глаз от газеты.

    Ходжес спрашивает:

    — Думаю, никому не случалось найти загадочную Z в спальне юного мистера Фриаса после того, как они с мисс Кантримен совершили самоубийство?

    — Нет, конечно, — отвечает Иззи.

    — Насколько вам известно, — исправляет Ходжес. — Вы это имеете в виду? Учитывая, что это вы нашли только сегодня?

    — Господи, — говорит Иззи. — Ну это же глупости какие-то.

    Она бросает многозначительный взгляд на часы и встает.

    Пит также поднимается. Холли остается на месте, рассматривая «Инсайд Вью». Ходжес также остается там, где сидел.

    — А вы покажете нам фото Фриаса и Кантримен — ну просто, чтобы проверить, для уверенности?

    — Да, — отвечает Пит. — И, видимо, Иззи была права: глупо было вас сюда звать…

    — А я рад, что ты позвал.

    — И… мне до сих пор стыдно, что мы так плохо вели себя с миссис Трелони, понимаешь… — Пит смотрит на Ходжеса, но тот думает, что на самом деле коллега обращается к тощей бледной женщине с желтой прессой на коленях. — Я ни на миг не усомнился, что она оставила ключ в зажигании. Для других возможностей я был просто закрыт. Я пообещал себе, что никогда больше не сделаю ничего подобного…

    — Понимаю, — говорит Ходжес.

    — Есть еще одна вещь, по которой мы можем прийти к согласию, — заключает Иззи, — у Хартсфилда уже позади сбивание людей машиной, взрывы, архитектура самоубийств. Поэтому если мы все не попали в фильм «Сын Брейди», то предлагаю оставить дом покойной миссис Эллертон и жить своей жизнью. Есть возражения?

    Возражений нет.

    7

    Ходжес и Холли, пропустив мимо себя порыв январского ветра, на мгновение останавливаются на подъездной дорожке, прежде чем сесть в машину. Дует он с севера, прямо из самой Канады, так что его свежее дыхание не приносит того постоянного запаха большого грязного озера, расположенного на востоке. В этой части Хиллтоп-курт стоит всего несколько домиков, а на ближайшем висит табличка «ПРОДАЕТСЯ». Ходжес замечает, что агентом выступает Том Зауберс, и улыбается. Том также был тяжело ранен тем «мерседесом», но он почти полностью восстановился. Ходжеса всегда поражала стойкость некоторых людей. Она не давала ему надежду относительно судьбы человечества, но все же…

    Но, на самом деле, давала.

    В машине Холли кладет газету на пол, пока пристегивается, потом вновь берет ее в руки. Ни Пит, ни Изабель не возражали, что она взяла ее с собой. Ходжесу кажется, что они этого и не заметили. А с чего бы им замечать? Для них дом Эллертон — даже не место преступления, хотя по букве закона его можно так назвать. Пит нервничал, это правда, но Ходжес считает это проявлением не так интуиции полицейского, как реакцией несколько суеверного человека.

    Хартсфилд должен был бы умереть, когда Холли дала ему по голове моим «Веселым ударником», считает Ходжес. Так бы всем было лучше.

    — Пит вернется и поищет фотографии с места самоубийства Фриаса и Кантримен, — говорит он Холли. — Должная щепетильность и все такое. Но если он где-нибудь там и найдет Z — на половой доске или, скажем, на зеркале, — я очень удивлюсь.

    Она не отвечает. Смотрит вдаль.

    — Холли! Эй!

    Она немного вздрагивает.

    — Да. Просто размышляю, как найти Нэнси Элдерсон в Чагрин-фоллс. С теми поисковыми программами, которые у меня есть, это недолго, но говорить с ней надо будет тебе. Я могу осуществлять звонки без предварительной договоренности, если без этого никак, ты знаешь…

    — Да. Ты уже научилась. — И это правда, хотя такие звонки она обычно осуществляет со своей верной коробочкой «Никоретте» под рукой. Не говоря уже о пачке пирожных «Твинки»[8] на столе как резерв.

    — Но я не смогу ей сообщить, что ее хозяева (ее друзья, насколько мы знаем) — мертвы. Это надо сделать тебе. Ты умеешь.

    Ходжес чувствует, что ни о ком нельзя сказать, что он «умеет» сообщать подобные новости, но пусть будет так.

    — А зачем? Эта Элдерсон не была там с прошлой пятницы.

    — Она заслуживает, чтобы это знать, — говорит Холли. — Полиция свяжется со всеми родственниками — это их работа, а вот экономке они звонить не будут. По крайней мере, я так думаю.

    Ходжес тоже так считает, и Холли права: Элдерсон заслуживает знать эту новость — чтобы, когда вернется, не оказаться перед опечатанной дверью. Но что-то ему подсказывает, что Холли интересуется не только тем, чтобы просто связаться с Нэнси Элдерсон.

    — Твой товарищ Пит, и мисс Красивые Серые Глаза практически ничего не сделали, — продолжает женщина. — Я конечно, видела порошок для снятия отпечатков в спальне Мартины Стоувер и на ее коляске, и в ванной, где произошло самоубийство миссис Эллертон, а наверху, где спала она, — нет. Видимо, они просто позаглядывали, проверили, не лежит еще один труп под кроватью или в шкафу, — и все.

    — Секундочку. Ты ходила наверх?

    — Конечно. Должен же был кто-то внимательно все рассмотреть, а эти двое, видимо, даже не собирались. По их мнению, они уже все знают. Пит тебя позвал просто потому, что был в ужасе.

    В ужасе. Точно. Ходжес пытался подобрать именно это слово и не смог, так вот оно.

    — Да и я тоже испугалась, — спокойно продолжает Холли, — но головы не потеряла. Здесь все как-то не так. Ну вот совсем не так, не так — и надо поговорить с экономкой. Я скажу, о чем ее спрашивать, если сам не придумаешь.

    — Это ты про Z в ванной? Если ты знаешь что-то, чего не знаю я, то я бы хотел, чтобы ты меня просветила.

    — Дело не в том, что я знаю, а в том, что я видела. Ты не заметил, что там было рядом с тем Z?

    — Маркер.

    Она смотрит на него: мол, ты умеешь лучше думать.

    Ходжес призывает на помощь старую полицейскую технику, которая становится особенно полезной, когда надо свидетельствовать в суде: он снова смотрит на ту фотографию, только теперь мысленно.

    — Там что-то было включено в розетку возле ванны.

    — Да! Я сначала подумала, что это электронная читалка, а миссис Эллертон оставила ее там на зарядке, потому что большую часть времени проводила в той части дома. Довольно удобное место, чтобы заряжать устройство, ведь у Мартины в спальне, видимо, все розетки заняты ее оборудованием. Ты так не считаешь?

    — Да, может быть.

    — Только вот у меня есть и «Нук», и «Кайндл»…

    Ну да, конечно, думает Ходжес.

    — …и ни у того, ни у другого нет такого провода. Там провода черные. А здесь серый.

    — Может, она потеряла родной зарядник и купила новый в «Тэк Виллейдж»?

    Это практически единственное место, где в городе можно купить электронику, ведь магазин «Дисконт Элетроникс», в котором некогда работал Брейди Хартсфилд, обанкротился.

    — Нет, у электронных читалок вилки узкие. А тут шире, как у планшета. Только у моего айпада есть нечто подобное, но та, что в ванной, значительно меньше. Шнур, похоже, от какого-то портативного устройства. Ну, я и пошла наверх его искать.

    — И нашла…

    — Только старый компьютер на столе у окна в спальне миссис Эллертон. Я серьезно — древнющий. И к нему подключен модем.

    — О Боже, нет! — восклицает Ходжес. — Только не модем!

    — Ничего смешного здесь нет, Билл. Эти женщины — мертвы!

    Ходжес снимает руку с руля и делает примирительный жест.

    — Извини, пожалуйста. Рассказывай дальше. Ты же сейчас расскажешь, как включала ее компьютер.

    Холли, похоже, не очень приятно это слышать.

    — Ну, да. Но только ради расследования, которым полиция явно не собиралась заниматься. А не чтобы просто порассматривать.

    Ходжес мог бы поспорить, но не хочет.

    — Пароля там не было, я проверила историю поисков в Интернете миссис Ходжес. Она заходила на несколько сайтов розничной торговли и на множество медицинских, где пишут про паралич. Кажется, ее очень интересовали стволовые клетки, учитывая состояние дочери…

    — И это все за десять минут?!

    — Я быстро читаю. И знаешь, чего я не нашла?

    — Пожалуй, ничего о самоубийствах.

    — Да. Но откуда тогда она узнала про эту штуку с гелием? Откуда узнала, что надо растворить эти таблетки в водке и налить в питательную трубку дочери?

    — Ну… — пробует что-то предположить Ходжес, — есть же еще такой древний ритуал — книжки читать. Ты, наверное, о нем слышала…

    — А ты в гостиной хоть одну книжку видел?

    Он восстанавливает в памяти гостиную так же, как фото Мартины Стоувер в ванной, — и видит, что Холли права. Были полочки с какими-то сувенирчиками, картина с глазастыми детьми, телевизор с плоским экраном. На кофейном столике лежали журналы, но больше для красоты, чем от жажды чтения. Ну и ничего подобного «Атлантик-мансли»[9] среди них не было.

    — Нет, — говорит он. — Не было в гостиной книг, хотя парочку я видел в спальне Мартины Стоувер. Одна похожа на Библию. — Он бросает взгляд на «Инсайд Вью» на коленях Холли. — А что у тебя там, Холли? Ты что-то сперла?

    Когда Холли краснеет, то становится как стоп-сигнал — кровь страшноватым образом приливает ко всему ее лицу. Вот именно это сейчас и происходит.

    — Я не крала, — сказала женщина. — Я одолжила. Я никогда не ворую, Билл, никогда!

    — Остынь. И что же это?

    — То, что было в розетке в ванной.

    Она разворачивает газету и показывает ярко-розовый гаджет с темно-серым экраном. Больше электронной читалки, меньше планшета.

    — Когда я спустилась, я села в кресло миссис Эллертон, чтобы поразмышлять. Поводила руками между подлокотниками и подушкой. Даже не искала ничего. Просто все само произошло.

    Одна из многочисленных техник самоуспокоения Холли, думает Ходжес. Он много подобного насмотрелся, с тех пор как впервые встретил ее в обществе гиперзаботливой мамаши и агрессивно дружественного дядюшки. В их обществе? Да нет — не совсем. Если общество, то между его членами равенство. Шарлотта Гибни и Генри Сируа относились к Холли скорее как к умственно неполноценному ребенку, которого им временно поручили. Холли теперь — совсем другая женщина, но от того ее старого «я» следы все равно заметны. И Ходжес ничего не имеет против. Ведь мы все не идеальны.

    — Вот там это и было — внизу справа. Это — «Заппит».

    Название слегка задевает в его памяти какую-то струну, хотя, когда речь идет о всякие электронных штучках, Ходжес не большой знаток. Он все время возится со своим домашним компьютером, и теперь, когда Джером Робинсон к нему не приходит, к нему на Харпер-роуд наведывается Холи, чтобы привести комп в порядок: «Что, глючит?»

    — Это «Заппит Коммандер». Я видела рекламу в Интернете, хотя довольно давно. Они продаются с загруженными на них простыми электронными играми, более сотни — вроде тетриса, «Саймона», «Зачарованной башни». Ничего сложного, типа «Большого угона»[10]. Так вот скажи мне, Билл, что оно там делает? Что эта штука делает в доме, где одной женщине под восемьдесят, а вторая свет не может включить, не то, что играть в видеоигры?

    — Да, выглядит странновато. Не то что совсем фантастично, но так, что-то не то.

    — А шнур был включен рядом с буквой Z. И эта «Z» означает не конец, не смерть, а «Заппит». По крайней мере, я так думаю.

    Ходжес задумывается.

    — Может быть. — Он снова думает, где же раньше слышал это название, это не «ложное воспоминание», faux souvenir, как говорят французы. Он готов присягнуть, что это слово как-то связано с Брейди Хартсфилдом, но не совсем доверяет себе — слишком уж много он сегодня думает о Брейди.

    «Как давно я не был у него? Полгода? Восемь месяцев? Нет, больше. Значительно больше…»

    Последний раз — вскоре после дела, связанного с Питером Зауберсом, ворованными деньгами и блокнотами, которые Питер фактически откопал на своем заднем дворе. Тогда Ходжес увидел Брейди практически таким же, как всегда, — овощевидный молодой человек в полосатой рубашке и джинсах, которые никогда не пачкались. Он сидел в том же самом кресле, в котором его каждый раз видел Ходжес, заходя в палату 217 клиники повреждений головного мозга, и просто смотрел на парковку через дорогу.

    Единственное, что было не так, как всегда, было за пределами палаты. Бекки Хелмингтон, старшая медсестра, перешла в хирургическое отделение больницы Кайнера, оборвав связь Ходжеса со слухами о Брейди. Новая старшая медсестра была женщиной с каменной совестью; ее лицо напоминало сжатый кулак. Рут Скапелли отказалась от предложенных Ходжесом пятидесяти долларов за любой слух или новость, связанную с Брейди, еще и грозилась в следующий раз сообщить о попытке взяточничества за разглашение информации о пациенте.

    — Вас же даже нет в списке его посетителей! — сказала она.

    — Мне не нужна информация о нем, — ответил Ходжес. — У меня вся необходимая информация о Брейди Хартсфилде есть. Я просто хочу знать, что о нем говорит персонал. Потому что, знаете, слухи всякие ходили. Некоторые — довольно дикие.

    Скапелли одарила его пренебрежительным взглядом.

    — В любой больнице всякое болтают, мистер Ходжесе, причем, всегда о знаменитых пациентах. Или таких печально знаменитых, как мистер Хартсфилд. Я собрала персонал вскоре после того, как медсестра Хелмингтон перешла из клиники травмы мозга туда, где она сейчас работает, — и сообщила всем, что разговоры про мистера Хартсфилда следует немедленно прекратить, и если я услышу какие-то новые сплетни, то обязательно отыщу их источник — и этот человек или эти люди будут уволены. А вы… — Она свысока взглянула на него, и кулак ее лица сжался еще сильнее. — Я просто поверить не могу, что бывший офицер полиции, еще и с наградами, может опуститься до взятки!

    Вскоре после этой унизительной встречи Холли и Джером Робинсон загнали его в угол и устроили мини-сценку, требуя, чтобы Ходжес прекратил свои походы к Брейди. Джером в тот день был особенно серьезен, от его веселого стеба не осталось и следа.

    — Вы в той палате ничего не сделаете, кроме вреда для себя, — говорил Джером. — Мы всегда знали, когда вы от него приходите: у вас над головой потом дня два серое облако висит!

    — Скорее даже неделю! — добавляла Холли. Она не смотрела на него, и заламывала пальцы так, что Ходжесу просто хотелось схватить ее за руку, чтобы она ничего себе не поломала. Но голос у нее был твердый и уверенный. — У него внутри уже ничего не осталось, Билл. Надо с этим смириться. А если и есть, то он каждый раз очень рад был тебя видеть. Он видит, что делает с тобой, и радуется.

    Это было убедительно, потому что Ходжес знал: так и есть. Поэтому он прекратил визиты. Это было что-то типа, как бросать курить: сначала трудно, потом, со временем, становится легче. Теперь, кажется, целые недели проходили без мыслей о Брейди и его ужасных преступлениях.

    У него внутри уже ничего не осталось.

    Ходжес напоминает себе об этом, заезжая в центр города, где Холли разгонит свой компьютер и начнет охотиться на Нэнси Элдерсон. Что бы там не произошло в том доме на Хиллтоп-курт — цепочка мыслей и разговоров, слез и обещаний, которая завершилась растворенными в водке лекарствами, залитыми в питательную трубку, и баллоном гелия с нарисованными веселыми детьми, — это не может быть связано с Брейди Хартсфилдом, потому что Холли буквально выбила ему мозги. Если Ходжес иногда и сомневается, то лишь потому, что не хочет признавать: Брейди определенным образом избежал наказания. В самом конце чудовище сбежало от него. Ходжес даже не сам махал этой носком с железными шариками, который называл «Веселым Ударником» — он был занят: его схватил сердечный приступ.

    Но что же это за призрачное воспоминание — «Заппит»?

    Он же знает, что когда-то это слышал.

    Его желудок предупредительно дернулся, напоминая о пропущенном визите к врачу. Он обязательно этим займется, но не завтра. Он думает: доктор Стамос скажет ему, что это язва, а такая новость может и подождать.

    8

    У Холи рядом с телефоном лежит свежая пачка «Никоретте», но ни одна пастилка так и не понадобилась. Первая же Элдерсон, до которой женщина дозвонилась, оказалась невесткой экономки, которая, конечно, пожелала узнать, зачем Нэн нужна представителям компании «Найдем и сохраним».

    — Это не по наследству? — с надеждой спрашивает она у Холли.

    — Секундочку, — отвечает та. — Сейчас дам моего шефа.

    Ходжес ей уже не шеф, он после прошлогоднего дела Тома Зауберса сделал Холли полноправным партнером, но к этой выдумке Холли часто прибегает, когда нервничает.

    Ходжес, со своего компьютера читал о компании «Заппит Гейм Систем», берет трубку, а Холли не отходит от его стола, жуя при этом горловину свитера. Ходжес нажимает на удержание вызова, говорит Холли, что есть шерсть вредно для нее ну и, конечно, для свитера «Файр Исле». После чего отпускает кнопку и выходит на контакт с невесткой.

    — Боюсь, у нас для Нэнси плохие новости, — говорит он и быстро их пересказывает.

    — О Боже! — говорит Линда Элдерсон (Холли записала имя этой женщины). — Это для нее будет большое горе, и не только потому, что она теряет работу. Она с этими женщинами работала с 2012 года, и они ей очень нравятся. Она ужинала с ними на День благодарения. Вы связаны с полицией?

    — Я на пенсии, — отвечает Ходжес, — но мы работаем с командой, которой поручили расследовать это дело. Меня попросили найти мисс Элдерсон, — он не думает, что эта ложь ему повредит: ведь Пит сам открыл дверь и пустил его на место происшествия. — Не могли бы вы сказать, как на нее выйти?

    — Я дам вам номер ее мобильного. Она поехала в Чагрин-фоллс на день рождения брата, который праздновали в субботу. Ему исполнилось ровно сорок, и его жена с этим сильно носится. Нэнси будет у них, видимо, до среды или четверга — по крайней мере, так планировалось. Не сомневаюсь, услышав такое, она сразу же вернется. Нэн живет одна с тех пор, как умер Билл — брат моего мужа, — вместе с котом. Миссис Эллертон и мисс Стоувер были для нее вместо семьи. Она так расстроится.

    Ходжес записывает номер и сразу же звонит. Нэнси Элдерсон отвечает после первого гудка. Ходжес представляется, после чего сообщает новость.

    Следует минута шокового молчания, а потом женщина говорит:

    — Нет, нет, такого быть не может. Вы ошиблись, детектив Ходжесе!

    Он не берется ее исправлять: «детектив» — звучит интересно.

    — А почему вы так говорите?

    — Потому что они были счастливы. Они так хорошо ладили, вместе смотрели телевизор, кино любили смотреть на Ди-Ви-Ди, программы эти про стряпню или те, где женщины сидят и болтают на разные темы со звездами. Вы не поверите, но в этом доме было много смеха! — Нэнси Элдерсон колеблется, тогда переспрашивает: — А вы уверены, что именно о тех людях говорите? Джен Эллертон и Мартина Стоувер?

    — К сожалению, уверен.

    — Но… она приняла свое состояние! Марти — это я о ней. О Мартине. Она говорила, что привыкнуть к тому, что ты парализована, легче, чем к тому, что ты — старая дева. Мы много о таком говорили, потому что мы обе одиноки. Я мужа потеряла, знаете.

    — Значит никогда не было мистера Стоувера…

    — Да нет, был. Дженис когда-то была замужем. Недолго совсем, я так понимаю, но говорит, что никогда об этом не жалела, ведь у нее осталась Мартина. У Марти был какой-то парень, незадолго до той катастрофы, но у него случился сердечный приступ. Умер сразу. Марти говорила, что он был в очень хорошей форме, привык три раза в неделю в спортзал ходить. Она говорит, что это физкультура его довела. Сердце у него было крепкое, и когда шарахнуло — оно на куски разорвалось…

    Ходжес, бывший инфарктник, мотает на ус: никаких фитнес-клубов!

    — Марти говорила, что остаться одной, потеряв того, кого любишь, — вот худший паралич. Что касается моего Билла, у меня были не совсем такие чувства, но я понимала, что она хочет сказать. Его преосвященство Генреид часто к ней наведывался — Марти называла его своим духовным наставником, — и даже когда он не приходил, они с Джен ежедневно молились и читали Священное Писание. Ежедневно в полдень. А Марти размышляла об онлайн-курсах по бухгалтерии — для таких инвалидов, как она, там есть особые программы, вы не слышали?

    — Не слышал, — отвечает Ходжес. В блокноте записывает: СТОУВЕР ПЛАНИРОВАЛА ЗАНИМАТЬСЯ НА БУХГАЛТЕРСКИХ КУРСАХ ПО КОМПЬЮТЕРУ — и разворачивает запись к Холли. Та удивленно поднимает брови.

    — Иногда у них были слезы печали, были, конечно, но в основном они были счастливы. По крайней мере… ну не знаю…

    — О чем вы думаете, Нэнси? — Он, не задумываясь, обратился к ней по имени — еще одна полицейская уловка.

    — О, видимо, ни о чем. Марти, кажется, была все время счастлива — она такое солнышко просто, вы бы не поверили, насколько она душевный человек, во всем видит только хорошее. А вот Джен — она последнее время стала какая-то отстраненная, как будто ее что-то угнетало. Я думала, какие-то финансовые проблемы или, может, просто такая небольшая послерождественская грусть. Никогда бы не подумала… — Она шмыгает носом. — Прошу прощения, должна высморкнуться.

    — Пожалуйста.

    Холли хватает его блокнот. Пишет в нем печатными буквами. Почерк у нее мелкий — зажатый, как Ходжес часто о нем думает. Написав, Холли тычет блокнот ему чуть ли не под нос, там написано: «Спроси о „Заппите“!»

    Элдерсон протяжно, громко сморкается.

    — Простите.

    — Все в порядке. Нэнси, вы случайно не знаете — у миссис Эллертон не было маленького игрового устройства? Оно должно было быть розовым.

    — Боже милосердный, как вы узнали?

    — На самом деле я всего не знаю, — признался Ходжес. — Я обычный детектив на пенсии, у меня есть список вопросов, которые надо задать…

    — Она говорила, ей дал его какой-то мужчина. Сказал, что это бесплатно, если она заполнит анкету и пришлет в компанию. Штучка такая чуть больше маленькой книжечки в мягкой обложке. Она у них в доме лежала…

    — А когда это было?

    — Дату не вспомню, но точно до Рождества. Впервые я видела это устройство на кофейном столике в гостиной. Лежало там вместе со свернутой анкетой, прошло Рождество, а оно все лежало: я заметила, потому что они елку убрали, и разок видела его на кухонном столе. Джен сказала, что включила его, чтобы посмотреть, как оно работает, нашла там пасьянсы, наверное, с десяток разных — и «Клондайк», и «Картину», и «Пирамиду»… Поэтому когда она стала им пользоваться, заполнила анкету и выслала.

    — Она заряжала его в ванной Марти?

    — Да, потому что там самое удобное место. Она, понимаете, в той части дома много времени проводила.

    — Угу… Вы говорите, миссис Эллертон стала отстраненной?

    — Немного отстраненной, — сразу исправляет Элдерсон. — В основном она была такая, как всегда. Такое же солнышко, как и Марти.

    — Но о чем-то она задумывалась.

    — Да, наверное.

    — Что-то её угнетало.

    — Ну…

    — Это случилось не тогда же, когда она стала пользоваться тем игровым устройством?

    — Да, пожалуй, что да… Теперь, когда я об этом подумала, — получается, да… Но как могли пасьянсы на той розовой штучке вогнать ее в депрессию?

    — Не знаю… — говорит Ходжес и пишет в блокноте: «ДЕПРЕССИЯ». Он считает, что от «отстраненности» до депрессии — большой шаг.

    — А их родственникам уже сказали? — спрашивает Элдерсон. — В городе их нет, но есть двоюродные в Огайо, я знаю, и в Канзасе тоже. Или, может, в Индиане… Имена есть у нее в записной книжке.

    — Этим занимается полиция, пока мы разговариваем с вами, — говорит Ходжес, хотя потом думает позвонить Питу и уточнить. Может, старого коллегу это разозлит, ну и пусть. В каждом слове Нэнси Элдерсон такое горе, что ему хочется хоть как-то утешить женщину. — Можно еще один вопрос?

    — Конечно.

    — Вы не замечали, чтобы кто-то просто так крутился вокруг дома — без всякой необходимости?

    Холли энергично кивает.

    — Почему вы об этом спрашиваете? — очень удивляется Элдерсон. — Ну вы же не думаете, что кто-то чужой…

    — Я ничего не думаю, — спокойно говорит Ходжес. — Я просто помогаю полиции, потому что в последнее время там большие сокращения. Городской бюджет уменьшился…

    — Я знаю, это просто ужас.

    — И они дали мне список вопросов — и вот этот последний.

    — Ну, вроде никого не было. Я бы заметила, из-за перехода между домом и гаражом. Гараж отапливается, и там находится кладовка и сушилка. Я все время туда бегала, и оттуда видно всю улицу. До конца Хиллтоп-курт практически никто не доходит, ведь их дом последний. За ним поворот. Конечно, ходит почтальон, и курьеры из «Единой почтовой службы», иногда «ФедЭкс» с посылками, но так мы там на том конце улицы одни, разве если кто-нибудь заблудился…

    — Так там совсем никого не было?

    — Нет, сэр, я уверена — никого.

    — И тот, кто дал миссис Эллертон игровое устройство, — тоже там не появлялся?

    — Нет, он подошел к ней в «Риджелайн Фудс». Это продуктовый магазин под горкой, на пересечении Хиллтоп-курт и Сити-авеню. Далее еще за милю стоит «Крогер», на Сити-авеню-плазе, но Дженис туда не ходила, хотя там немного дешевле, потому что говорит, что надо всегда покупать поблизости, если ты… если… — Нэнси вдруг громко всхлипывает. — Но ведь она ходила за покупками повсюду, не так ли? О, я просто не могу поверить! Джен никогда бы не обидела Марти, никогда в жизни!

    — Это очень печально, — говорит Ходжес.

    — Мне надо сегодня же вернуться. — Теперь Элдерсон обращается скорее к себе, чем к Ходжесу. — Родственники приедут не сразу, видимо, а кто-то же должен обо всем позаботиться…

    «Последний долг экономки…» — думает Ходжес, и эта мысль его трогает, а вместе с тем почему-то ужасает.

    — Я хочу вас поблагодарить, что уделили нам время, Нэнси. Я вас сейчас отпу…

    — Конечно же, там был тот пожилой мужчина… — говорит Элдерсон.

    — Какой мужчина?

    — Я его несколько раз видела возле дома номер 1588. Останавливал машину возле бордюра и стоял на тротуаре, словно осматривал дом. Тот, через дорогу и чуть вниз. Может, вы не заметили, но он продается.

    Ходжес заметил, но не признается. Не хочет перебивать женщину.

    — Как-то он зашел прямо на газон и заглянул в окно с эркером — это было перед последней большой метелью. Я думала, он организовал смотрины. — Она неубедительно смеется. — Моя мама, правда, говорила о таких «дурак думкой богатеет» — так как он точно не был похож на человека, которому это по карману.

    — Не был похож?

    — Ага. Он был в рабочей одежде — знаете, такие зеленые брюки и куртка теплая, залатанная маскировочной лентой. Ну и машина у него на вид очень старая, на ней слегка грунтовку из-под краски видно. Мой покойный муж называл её — «краской бедняков».

    — А вы не знаете, какая это была машина?

    Тем временем перелистывает блокнот на следующий лист и пишет: «НАЙТИ ДАТУ ПОСЛЕДНЕЙ БОЛЬШОЙ МЕТЕЛИ». Холли читает и кивает.

    — Нет, к сожалению, я в машинах не разбираюсь. Даже цвета не вспомню — только те пятна грунтовки. Мистер Ходжес, вы уверены, что здесь нет ошибки? — почти умоляюще говорит она.

    — Я бы и рад сказать, что это ошибка, Нэнси, но не могу. Вы очень нам помогли.

    — Правда? — в голосе слышно сомнение.

    Ходжес дает Нэнси свой номер, номера Холли и офиса. Просит выйти на связь, если вспомнит что-нибудь еще. Напоминает, что к ней может возникнуть интерес у прессы, потому что Мартину парализовало в 2009 году из-за событий у Городского Центра, и напоминает, что Нэнси не обязана все рассказывать журналистам и телевизионщикам, если не хочет.

    Когда он кладет трубку, Нэнси Элдерсон снова плачет.

    9

    Они с Холли идут обедать в «Сад панды» в соседнем квартале. Еще рано, и в зале они практически одни. Холли не ест мяса и заказывает китайскую лапшу с овощами. Ходжес любит острую рубленую говядину, но желудок в последние дни такого не принимает, то он заказывает ягнятину «ма ла». Оба едят палочками — Холли потому, что хорошо умеет, а Ходжес для того, чтобы не спешить и уменьшить вероятность послеобеденного костра в животе.

    Она говорит:

    — Последняя большая метель была девятнадцатого декабря. Гидрометцентр сообщал, что на Правительственной площади снег лежал слоем в одиннадцать дюймов[11], а в Брэнсон-парке — тринадцать[12]. Не то чтобы очень большой слой, но самый большой снегопад этой зимой — предыдущий — насыпал всего лишь четыре дюйма[13].

    — Шесть дней до Рождества. Тогда Дженис Эллертон и получила «Заппит», по воспоминаниям Элдерсон.

    — А ты думаешь — ей дал эту штуку тот самый мужчина, который смотрел на дом?

    Ходжес вылавливает кусочек брокколи. Она должна быть полезна, как и все остальные невкусные овощи.

    — Не думаю, что Эллертон что-нибудь вообще взяла бы у мужчины в куртке, заклеенной маскировочной лентой. Я такой возможности не исключаю, но вряд ли.

    — Ты ешь, Билл. Если я съем свое быстрее тебя, то получится, что я похожа на свинью.

    Ходжес ест, хотя в последние дни аппетит у него слабенький даже тогда, когда желудок не устраивает сцен. Когда кусок застревает в горле, он смывает его чаем. Пожалуй, неплохая мысль — чай, кажется, помогает. Он думает о результатах анализов, которые ему предстоит увидеть. Приходит мысль, что проблема может быть серьезнее, чем язва, язва как раз может оказаться самым лучшим сценарием развития событий. Против нее есть лекарство. А против другого — практически нет.

    Когда он уже видит дно на середине тарелки (но, Господи, сколько же по краям всего осталось), то откладывает палочки и говорит:

    — Я обнаружил кое-что, пока ты вылавливала Нэнси Элдерсон.

    — Расскажи.

    — Я читал об этих «заппитах». Просто удивительно, как эти электронные компании появляются и внезапно исчезают. Как одуванчики весной. «Коммандер» не стал слишком популярным на рынке. Слишком простой, слишком дорогой, слишком большая конкуренция. Акции корпорации «Заппит» упали, и ее перекупила компания «Санрайз Солюшн». Прошло два года — и эта компания тоже обанкротилась и закрылась. Что означает: «Заппитов» давно уже нет и тот человек, который раздавал устройства, — какой-то мошенник.

    Холли быстро понимает, к чему он ведет.

    — То есть эта анкета — бред собачий. Что-то такое, для, так сказать, правдоподобия. Но ведь тот человек не пытался раскрутить женщину на деньги, не так ли?

    — Нет. По крайней мере, нам об этом неизвестно.

    — Что-то здесь очень странное, Билл. Ты расскажешь об этом детективу Хантли и мисс Красивые Серые Глаза?

    Ходжес берет с тарелки последний, самый маленький кусочек мяса — и получает возможность упустить его обратно.

    — А почему она тебе не нравится, Холли?

    — Ну, она меня ненормальной считает, — спокойно объясняет женщина. — Такие вот дела.

    — Я уверен, что она не…

    — Да нет. Считает. И, видимо, думает, что я и опасна тоже, после того как дала по голове Брейди Хартсфилду на концерте «Здесь и сейчас». Но мне все равно. Я бы снова так сделала. Хоть тысячу раз!

    Он кладет ладонь на ее руку. Палочки в пальцах Холли вибрируют, словно камертон.

    — Я знаю, что ты бы так сделала. И была бы тысячу раз права. Ты спасла тысячу жизней — и это по минимальным оценкам.

    Она извлекает руку из-под его руки и начинает собирать крупинки риса.

    — Ну, я могу жить с тем, что кто-то считает меня ненормальной. Я всю жизнь имела дело с такими людьми — начиная с моих родителей. Но тут и еще кое-что. Изабель видит только то, что перед глазами, и не любит тех, кто видит больше или, по крайней мере, ищет чего-то большего. Она и к тебе так относится, Билл. Она ревнует. Ревнует Пита к тебе.

    Ходжес ничего не говорит. Такой возможности он не рассматривал.

    Холли откладывает палочки.

    — А ты не ответил на мой вопрос. Ты расскажешь, что узнал новенького?

    — Пока нет. Есть нечто такое, что я хочу сначала сделать, если ты задержишься в офисе после обеда.

    Холли улыбается, глядя в тарелку с остатками блюда.

    — А я всегда так поступаю.

    10

    Билл Ходжес — не единственный человек, которому не понравилось, что Бекки Хелмингтон заменили. Сестры и санитары Клиники травматических повреждений головного мозга называли свое место работы «Ведро» или «Мозговое ведро», а Рут Скапелли уже давно стала у них за глаза «сестрой Рэтчед»[14]. Не успела она проработать и трех месяцев, как уже перевела в другие отделения трех медсестер за всякие мелкие грешки, а одного санитара уволила за курение в подсобке. Халаты некоторых цветов она запретила персоналу под предлогом того, что они «слишком отвлекают» или «слишком навязчивые».

    А вот врачам она нравилась. Они считали ее быстрой и компетентной. С пациентами она тоже работала быстро и компетентно, но холодно и не без некоторого скрытого пренебрежения. Она не позволяла себе сказать о даже самых тяжелых больных «овощ» или «бревно», по крайней мере, при свидетелях, — но что-то такое было в ее отношении.

    — Она знает свое дело, — сказала одна медсестра другой в комнате отдыха вскоре после назначения Скапелли. — Тут не поспоришь, но чего-то важного не хватает.

    Вторая медсестра — ветеран с тридцатилетним стажем, которая видела все, что можно, задумалась. И сказала единственное, но верное слово:

    — Милосердия.

    Скапелли никогда не демонстрировала холодности или презрения в обществе Феликса Бэбино, заведующего неврологией, когда он проводил обход. Но если бы она и демонстрировала, то он бы, пожалуй, не заметил. Кое-кто из врачей все же замечал, но мало кто обращал на это внимание: деяния такой низшей расы, как медсестры, даже хоть бы и старшие медсестры, оставались вне их королевского внимания.

    Скапелли словно чувствовала, что все пациенты клиники, независимо от тяжести их состояния, несут за это состояние определенную часть ответственности — и если бы они хоть немного постарались, то, конечно, восстановили бы хотя бы часть функций своего организма. Однако она делала свое дело хорошо, в чем-то даже лучше Бекки Хелмингтон, которую все любили значительно больше. Если бы новой старшей медсестре это сказали, Рут Скапелли ответила бы: я здесь не для того, чтобы меня любили. Я здесь для того, чтобы заботиться о пациентах, — конец разговора и точка!

    Однако есть в «Ведре» такой давний пациент, которого старшая медсестра действительно ненавидит. Это Брейди Хартсфилд. Причина не в том, что он убил или травмировал тогда у Городского Центра кого-то из ее друзей или родственников, — она просто считала, что он жульничает. Избегает заслуженного наказания. Обычно Скапелли держалась от него подальше и отправляла к нему кого-то другого — потому что из-за одного только взгляда на него она целый день потом не могла отойти от ярости, что всю систему может обманывать такая подлая тварь. Была и другая причина, по которой она не склонна была к нему ходить: она в его палате не совсем доверяла себе. Уже два раза она кое-что сделала. Такие вещи, которые, если бы кто увидел, привели бы к ее увольнению. Но в тот январский день, именно тогда, когда Холли и Ходжес доедали свой обед, ее словно на невидимой веревке тянуло в палату 217. Только утром она была вынуждена туда сходить, потому что доктор Бэбино требовал сопровождать его на обходах, а Брейди у него — звездный пациент. Доктор удивляется, насколько его состояние улучшилось.

    — Он мог бы вообще так и не выйти из коматозного состояния, — говорил Бэбино вскоре после того, как она пришла работать в «Ведро». Главный врач обычно очень хладнокровный, но когда говорит о Брейди, почти радуется. — А теперь взгляните на него! Он уже может ходить на короткие расстояния — с посторонней помощью, конечно. Может сам кушать, может словами или жестами отвечать на простые вопросы.

    Также он склонен попадать себе в глаз вилкой, могла бы добавить Скапелли (но не добавляет), а его «словесные» реакции для неё звучат как «уа-уа» и «гу-гу». Ну и еще вопрос испражнений. Надень ему памперс — будет сдерживаться. Сними — намочит кровать, и к бабке не ходи. Если сможет, он туда и большую нужду справит. Как будто все понимает. И она уверена: он понимает.

    И он осознает еще кое-что — тут сомнений быть не может: он понимает, что Скапелли его не любит. Именно тем утром, после осмотра, когда врач Бэбино мыл руки в санузле при палате, Брейди поднял голову, посмотрел на медсестру и согнул руку к груди. Сложил пальцы в слабый, дрожащий кулак. Из кулака медленно поднялся средний палец.

    Сначала Скапелли просто не поняла, что это она видит: Брейди Хартсфилд показывает ей средний палец. Потом, когда звук воды прекратился, на ее форме вдруг оторвались две пуговицы, и показалась середина корректирующего лифчика «Плейтекс». Она не верила сплетням, которые слышала про этого падонка, но сейчас…

    Он улыбнулся. Оскалился на нее.

    Теперь она идет в палату 217, а над головой у нее плывет спокойная музыка из колонок. На ней запасная форма — розовая, которую Скапелли держит в шкафу и не очень любит. Она смотрит по сторонам, не заметил ли кто ее, делает вид, что разглядывает график состояния Брейди на дверях (вдруг кто-то ее видит), а потом проскальзывает в палату. Брейди сидит в кресле у окна, как и всегда. Он одет в одну из своих четырех полосатых рубашек и джинсы. Волосы у него расчесаны, а щеки гладкие, как у младенца. Пуговица-значок на кармане гласит: «МЕНЯ ПОБРИЛА МЕДСЕСТРА БАРБАРА!»

    «Живет, как Дональд Трамп! — думает Рут Скапелли. — Убил восемь человек, покалечил неизвестно скольких, хотел уничтожить тысячи девушек-подростков на рок-концерте, и сидит тут барином, специальный персонал ему еду приносит, обстирывают его, бреют. Массаж делают три раза в неделю! На водные процедуры четыре раза в неделю водят, в горячей ванне оно сидит!»

    Да где там — как Дональд Трамп! Хренушки. Скорее как шейх на Ближнем Востоке, где нефти много.

    А если она скажет Бэбино, что он ей средний палец показал?

    «Нет, — скажет он, — не может такого быть, сестра Скапелли. Вы видели всего-навсего неосознанный судорожный жест. Он до сих пор еще не способен на мыслительный процесс, который мог бы привести к такому жесту. А если бы и мог стал бы он вам показывать такой жест?»

    — Потому что я тебе не нравлюсь, — говорит она, наклоняясь вперед; ее руки упираются в прикрытые розовым халатом колени. — Правда же, мистер Хартсфилд? Значит мы квиты — я тебя тоже терпеть не могу.

    Он на нее не смотрит, не подает ни одного признака, что слышит ее слова. Просто смотрит в окно на парковку через дорогу. Но на самом деле он ее слышит, она абсолютно уверена, и его нежелание признать это злит ее еще сильнее. Когда она говорит — ее должны слушать!

    — Должна ли я поверить, что ты оторвал мне пуговицы на форме с помощью какого-либо контроля на расстоянии?

    Молчание.

    — Я лучше знаю. Я эту форму собиралась заменить. Халат тесноват. Ты можешь заморочить голову кому более легковерному, но не обманывай меня, мистер Хартсфилд. Ты только и можешь, что здесь сидеть. И гадить в кровать, как только получаешь такую возможность.

    Молчание.

    Она оглядывается на дверь, проверяя, заперта ли она, и тогда убирает с колена руку и протягивает к нему.

    — Все те люди, которых ты ранил, страдают до сих пор. Это тебя радует? Правда же, тебе это приятно? А вот это как тебе понравится? А ну-ка, проверим!

    Сначала она касается его соска через рубашку, а потом хватает двумя пальцами. Ногти у нее коротко остриженные, но, когда надо, ими можно впиваться. Она выкручивает ему сосок сначала в одну сторону, потом в другую.

    — Вот это боль, мистер Хартсфилд. Как вам нравится?

    На его лице то же невозмутимое выражение, что и всегда, и медсестра заводится еще сильнее. Она наклоняется ближе, их носы почти касаются. Сейчас ее лицо больше, чем всегда, напоминает кулак. Голубые выпученные глаза под очками. В углах ее губ слегка пенится слюна.

    — Я бы могла такое сделать и с твоими яичками, — шипит она. — И, возможно, даже сделаю.

    Да. Могла бы. Ведь он не сможет пожаловаться Бэбино. Он произносит, может, слов сорок, и мало кто вообще разбирает, что он говорит. «Хочу еще кукурузы» у него звучит как «хо-ее-ку-ку-зы» — как-то так в старых вестернах индейцы говорили. Единственное, что он может произнести отчетливо — это слова «Где моя мама?», и несколько раз Скапелли с большим удовольствием напоминала ему, что его мать умерла.

    Она снова выкручивает ему сосок. Сначала по часовой стрелке, затем против. При этом щиплет как можно сильнее, а руки медсестры — это сильные руки.

    — Ты считаешь доктора Бэбино своим домашним животным, но ты все неправильно понял. Это ты — его животное. Его подопытный кролик. Он считает, что я не знаю о тех экспериментальных лекарствах, которые он тебе дает, а я знаю. Витамины, говорит он. Витамины, пупсик. А я все знаю, что здесь творится. Он считает, что полностью тебя вылечит, но этого не будет никогда. У тебя все слишком запущено. А если и сможет, то что? Предстанешь перед судом — и сядешь до конца жизни. А в государственной тюрьме Уэйнсвилл горячей ванны нет.

    Она так крепко сжимает ему сосок, что на ее запястье проступают жилы, а он не показывает и виду, что чувствует, — просто с отсутствующим лицом смотрит на парковку. Если так будет продолжаться и дальше, то кто-то из медсестер заметит синяк, отек и это запишут ему в карточку.

    Она отпускает его и отступает, тяжело дыша, — и тут жалюзи на окне резко тарахтят каким-то костяным звуком. Медсестра вскакивает и оглядывается. Когда она снова поворачивает голову — Хартсфилд уже смотрит не на парковку. Он смотрит прямо на нее. Его глаза ясные и вменяемые. Скапелли чувствует сильный приступ ужаса, делает шаг назад.

    — Я бы могла рассказать Бэбино, — говорит она, — но врачи склонны отмахиваться от фактов, особенно тогда, когда их идеям противоречит медсестра, даже старшая. Да и с чего бы я стала это делать? Пусть экспериментирует на тебе, как хочет. Для тебя и Уэйнсвилл — это слишком хорошо, мистер Хартсфилд. Может, он даст тебе чего-то такое, от чего ты сдохнешь. Ты это заслужил.

    По коридору тарахтит тележка с едой; у кого-то поздний обед. Рут Скапелли вздрагивает, словно пробудилась от страшного сна, и пятится к двери, поглядывая то на Хартсфилда, то на уже спокойные жалюзи, а потом снова на него.

    — Сиди тут. Оставляю тебя в раздумьях, только одно перед уходом скажу. Если ты когда-нибудь еще покажешь мне средний палец — это точно будут твои яйца!

    Рука Брейди, которая лежала на колене, поднимается к груди. Она дрожит, но это проблемы контроля моторики: благодаря десяти сеансам физиотерапии к нему уже немного вернулся мышечный тонус.

    Скапелли недоверчиво таращит глаза: высовывается из кулака средний палец и наклоняется в ее сторону.

    На лице пациента бродит масляная улыбка.

    — Ты — урод, — тихо говорит она. — Ошибка природы.

    Но близко уже не подходит. Ее охватывает внезапный, иррациональный страх от того, что могло бы произойти, если бы она приблизилась.

    11

    Том Зауберс очень хочет помочь Ходжесу, даже если ради его просьбы придется перенести парочку послеобеденных встреч. Его долг перед Биллом значительно больше, чем просто экскурсия по пустому дому в Ридждейле, ведь этот бывший полицейский — с помощью друзей Холли и Джерома — спас жизнь его сыну и дочери. А возможно, и жене.

    Он отключает сигнализацию в прихожей, читая код с бумажки в папке, которую он взял с собой. Они с Ходжесом ходят по комнатам на первом этаже, и их шаги отдаются эхом. Том не удерживается и заводит свою песню: да, далеко от центра, это правда, но это означает, что все городские службы: вода, услуги копачей, вывоз мусора, школьные и общественные автобусы — достаются вам без городского шума. «Сюда и кабели можно без проблем подвести…»

    — Прекрасно, но я не собираюсь его покупать.

    Том испытующе смотрит на Билла:

    — А чего же вы хотите?

    Ходжес не видит причин скрывать правду:

    — Хочу знать, не следил ли кто отсюда за домом на той стороне улицы. Там на прошлых выходных произошло убийство с самоубийством.

    — В 1601-м? Боже мой, Билл, какой кошмар!

    Да кошмар, думает Ходжес, и, не сомневаюсь, ты уже раздумываешь, не стоит ли провести деловую встречу насчет того, чтобы стать агентом по его продаже…

    Не то, что он имеет что-то против мужчины, который в результате бойни у Городского Центра прошел сквозь свое собственное ад…

    — А вы палку оставили внизу, вижу, — комментирует Ходжес, когда они поднимаются на второй этаж.

    — Я иногда пользуюсь её поздними вечерами, особенно в дождливую погоду, — говорит Том. — Ученые говорят, что эти все разговоры о болях в суставах на погоду — чушь собачья, но скажу тебе: эти бабушкины сказки хоть в банк неси. Ну, вот и спальня, и можно увидеть, что она устроена так, чтобы улавливать лучи утреннего солнца. Ванная большая и красивая — душ с пульсирующей струей, — а там по коридору…

    Да, дом замечательный. Ходжес в Ридждейле ничего иного и не ожидал, но нет ни одного признака, что кто-то в последнее время здесь бывал.

    — Достаточно? — спрашивает Том.

    — Да, пожалуй, что да. А вы тут поблизости никого не замечали?

    — Никого. И сигнализация хорошая. Если бы кто-то вломился…

    — Ну да, — говорит Ходжес. — Извините, что вытащил вас сюда в такую стужу.

    — Да мелочи. Я бы все равно дома не сидел. И рад вас видеть. — Они выходят через кухню; Том закрывает за собой дверь и включает сигнализацию. — Только что-то вы ужасно похудели.

    — Ну, вы же знаете, как говорят — слишком худыми и слишком богатыми не бывают!

    Том, который после своих травм, полученных у Городского Центра, некоторое время был и слишком худым и слишком бедным, реагирует на эту бородатую шутку вежливой улыбкой и идет к фасаду дома. Ходжес делает несколько шагов за ним и вдруг останавливается.

    — А можно заглянуть в гараж?

    — Конечно, только там ничего нет.

    — Только взглянуть.

    — Чтобы уже все точки над «і» расставить, да? Понятно! Сейчас найду ключ.

    Только ключ ему не нужен: дверь гаража приоткрыта где-то на два пальца. Мужчины молча смотрят на щепки, торчащие из выломанного места вокруг замка. Наконец Том говорит:

    — Вот и верь…

    — Сигнализация не охватывает гараж, насколько я понимаю.

    — Правильно понимаете. Здесь же нечего охранять.

    Ходжес заходит в прямоугольное помещение с голыми деревянными стенами и наливным бетонным полом. На бетоне видны отпечатки подошв. У Ходжеса изо рта идет пар, но кроме пара он замечает еще кое-что. У левых гаражных дверей стоит стул. Кто-то на нем сидел и выглядывал на улицу.

    В левой верхней части живота Ходжеса постепенно нарастает неприятное ощущение, выпускает щупальца в нижнюю часть спины — боль уже давно стала ему словно старый приятель, но сейчас волнение полностью заглушило её.

    Кто-то тут сидел и смотрел на дом 1601, думает он. Готов поспорить на ранчо, если бы его имел.

    Он идет в переднюю часть гаража и садится на то место, где сидел неизвестный. Посередине двери расположены три окошка, и с одного вытерта пыль. Прямо напротив — большое окно гостиной дома номер 1601.

    — Слушайте, Билл, — говорит Том. — Там что-то под стулом.

    Ходжес наклоняется и заглядывает, хотя от этого живот горит огнем. Видит там черный диск, примерно три дюйма в диаметре[15]. Берет его за края. На диске золотыми буквами выбито одно слово: «ШТАЙНЕР».

    — Это от камеры? — спрашивает Том.

    — От бинокля. Полицейские участки с жирным бюджетом пользуются биноклями «штайнер».

    С хорошим «штайнером» — а, насколько известно Ходжесу, плохих их не бывает — наблюдатель мог бы оказаться прямо в комнате Эллертон и Стоувер, если окна не зашторены… а когда они с Холли утром были в той комнате, шторы были раздвинуты. Черт, если женщины смотрели новости по Си-Эн-Эн, то наблюдатель мог читать бегущую строку внизу экрана!

    У Ходжеса нет пакета для вещественных доказательств, но в кармане его куртки лежит пачка бумажных салфеток. В две из них он аккуратно заворачивает крышку от объектива и прячет во внутренний карман. Встает со стула (от чего желудок снова скручивает — что-то сегодня после обеда боль особенно дает о себе знать) и тут замечает еще одну деталь. Кто-то вырезал на деревянной стене одну букву между двумя гаражными дверями — возможно, перочинным ножиком.

    И эта буква — Z.

    12

    Они уже почти вышли на подъездную дорожку, когда с Ходжесом происходит нечто новое: внезапный болевой импульс под левым коленом — такое ощущение, будто ударили ножом. Он вскрикивает и от удивления, и от боли, склоняется, разминает руками болезненный сустав, чтобы сдвинуть его с места. Или чтобы хотя бы немного полегчало.

    Том наклоняется к нему — и ни один из них не замечает старый «шевроле», который медленно движется по Хиллтоп-курт. На его выцветших синих боках видны пятна красной грунтовки. Пожилой мужчина за рулем еще сбавляет скорость и разглядывает двух людей у гаража. Затем «шевроле» разгоняется, выпустив из выхлопной трубы облако голубого дыма, и минуя дом Эллертон и Стоувер, направляется к повороту в конце улицы.

    — Что это было? — спрашивает Том. — Что с вами?

    — Судорога, — цедит сквозь зубы Ходжес.

    — Разотрите.

    Ходжес болезненно улыбается из-под спутанных волос:

    — А что же я, по-вашему, делаю?

    — Можно я?

    Том Зауберс, ветеран физиотерапии благодаря походу на одну ярмарку вакансий шесть лет назад, отодвигает руку Ходжеса в сторону. Снимает перчатку и берется пальцами за колено. Прочно.

    — Ой, Господи! Бля, больно!

    — Знаю, — говорит Том. — Тут ничего не поделаешь. Перенесите как можно больше веса на здоровую ногу…

    Ходжес так и делает. «Шевроле-малибу» с пятнами бледно-красной краски снова медленно проезжает мимо них — теперь уже вниз с горки. Водитель снова одаривает их долгим взглядом — и разгоняет машину.

    — Попускает… — говорит Ходжес. — Слава Богу за маленькие радости.

    Ногу действительно отпустило, а вот живот горит и спина болит, как побитая.

    Том обеспокоенно на него смотрит.

    — У вас точно все в порядке?

    — Да. Просто ногу свело, и все.

    — А еще может быть тромбоз глубоких вен. Вы же уже не мальчик, Билл. Вам надо провериться. Если бы при мне с вами что-то случилось, Пит мне бы никогда не простил. И его сестра тоже. Мы так вам обязаны!

    — Все под контролем, завтра мне как раз к врачу, — говорит Ходжес. — А теперь идем отсюда. Очень холодно.

    Шага два-три он еще делает хромая, после чего боль под коленом отпускает его окончательно и он может идти нормально. Нормальнее Тома. Та апрельская встреча с Брейди Хартсфилдом в 2009 году наградила его хромотой на всю жизнь.

    13

    Когда Ходжес добирается до дома, желудку становится легче, а вот сам он устал, как собака. В последние дни он быстро утомляется и объясняет это для себя плохим аппетитом — но все же он в этом не совсем уверен. По дороге из Ридждейла у него в кармане дважды билось стекло и кричали дети, но за рулем он никогда не берет трубку, частично потому, что это опасно (не говоря о том, что законами штата это запрещено), а больше — потому, что не хочет быть рабом этой штуки.

    К тому же не надо быть волшебником, чтобы знать, от кого пришло, по меньшей мере, одно из сообщений. Он берется за телефон только тогда, когда уже повесил пальто в шкаф в прихожей и слегка прощупал внутренний карман, проверяя крышечку от бинокля — действительно ли она на месте.

    Первое сообщение пришло от Холли: Нам надо поговорить с Питом и Изабель, но сначала позвони мне. Есть? к тебе.

    Второе — не от нее: у доктора Стамоса к вам срочный разговор. Вы записаны завтра на 9:00. Пожалуйста, появитесь в указанное время!

    Ходжес смотрит на часы и видит, что хотя кажется, будто с утра уже прошел месяц, только пятнадцать минут пятого. Звонит в приемную Стамоса, трубку берет Марли. Он сразу узнает ее по бодрому голосу чирлидерши, который становится серьезным, как только Ходжес называет свою фамилию. Он не знает, какие результаты анализов, но они, очевидно, не очень хорошие. Как некогда сказал Боб Дилан, для того чтобы знать, откуда ветер, синоптик не нужен.

    Он переносит визит на полдесятого, потому что хочет сначала поговорить с Холли, Питом и Изабель. Он не хочет верить, что сразу после визита к доктору Стамосу надо будет ложиться в больницу, но он реалист и эта неожиданная боль в ноге не на шутку напугала его.

    Марли просит его оставаться на линии. Ходжес некоторое время слушает мелодию группы «Янг Рэсколс» (сейчас они, видимо, уже далеко не «юные негодяи», а очень старые, думает он), после чего она возвращается.

    — Мы можем перенести вас на полдесятого, мистер Ходжес, но доктор Стамос говорит, что вам совершенно необходимо прийти.

    Ходжес не успевает сдержаться:

    — А насколько все плохо?

    — У меня о вашем случае информации нет, — говорит Марли, — но я бы сказала, что вам надо как можно скорее заняться тем, что плохо. Или вы так не считаете?

    — Конечно, считаю, — с нажимом говорит Ходжес. — Безусловно, я приду. И спасибо вам.

    Он разъединяется и смотрит на свой телефон. На экране — фотография дочери, когда той было семь лет, она, веселая и улыбающаяся, катается на качелях, которые он повесил во дворе, когда они жили на Фриборн-авеню. Когда они еще были семьей. Теперь Элли тридцать шесть, она разведена, ходит к психологу и пытается пережить мучительные отношения с мужчиной, который рассказал ей историю, старую как мир: «Я ее скоро брошу, но сейчас время неудобное…»

    Ходжес кладет телефон и поднимает рубашку. Боль в левой части живота снова уменьшается до слабого фона, и хорошо, только вот не нравится ему это утолщение под грудной клеткой. Как будто он только что съел огромный обед, а на самом же деле он еле половину обеда осилил и бубликом позавтракал.

    — Что с тобой творится? — обращается он к распухшему животу. — Мне бы не помешал какой-нибудь намек до того, как я завтра приду на прием.

    Пожалуй, он мог бы какой-то намек получить, если бы включил компьютер и залез в Интернет на медицинские сайты, но он пришел к твердому убеждению, что самодиагностика через Сеть — это забава для дураков. Вместо этого он звонит Холли. Та хочет знать, не нашлось ли чего интересного в доме 1588.

    — Ну, есть кое-что интересное, как говорили в программе «Лог-Ин»[16], но сначала — давай свой вопрос!

    — Как ты считаешь, Пит может узнать, не покупала ли Мартина Стоувер компьютер? Проверить ее карты или еще что? Потому что ее мать была старенькая. Если это правда, то, значит, она всерьез собиралась учиться на интернет-курсах. А если она серьезно собиралась, то…

    — То вероятность того, что она договорилась с матерью о своей смерти, резко падает.

    — Да.

    — Однако это не означает, что мать сама не могла на такое решиться. Она могла налить водки с лекарствами в трубку Мартины, пока та спала, а сама пойти в ванну и там все закончить.

    — Но Нэнси Элдерсон говорила…

    — Что они были счастливы — ну ясное дело, помню. Просто вариант привожу. Сам я в это не верю.

    — У тебя голос уставший.

    — Да просто немного замотался в конце дня. Вот пожую чего-нибудь — сразу взбодрюсь!

    Правда, никогда в жизни ему не хотелось есть меньше, чем сейчас.

    — Ешь хорошо. Ты что-то очень похудел. Но сначала расскажи, что вы видели в том пустом доме.

    — Только не в самом доме. А в гараже.

    Он рассказывает. Она не перебивает его. И ничего не говорит, когда он заканчивает свое повествование. Холли иногда забывает, что они ведут телефонный разговор, он прерывает молчание:

    — Что скажешь?

    — Не знаю, вот совсем не знаю. Это все… от начала до конца ни на что не похоже. Ты тоже так думаешь? Или нет? Потому, может, я слишком болезненно реагирую. Такое бывает…

    Расскажи мне чего я не знаю, думает Ходжес, но на этот раз он не считает, что Холли переоценивает странность ситуации, о чем и говорит.

    Холли отвечает:

    — Ты говорил, что не считаешь, будто Дженис Эллертон могла взять что-то у мужчины в заплатанной куртке и рабочей одежде.

    — Да, говорил.

    — Но это значит…

    Теперь уже молчит он, давая ей время собраться с мыслями.

    — …это значит, что здесь действовали двое. Двое. Один дал Дженис Эллертон «Заппит» и вымышленную анкету, в магазине, а второй следил за ее домом через дорогу. Причем с биноклем. С дорогим биноклем! Может, те люди и не работали вместе, но…

    Он ждет. Слегка улыбается. Когда Холли включает свои мыслительные процессы на полную, он почти слышит, как у нее в голове крутятся колесики.

    — Билл, ты еще здесь?

    — Да. Просто жду, когда ты выдашь результат.

    — Но, похоже, что они работали вместе. По крайней мере, мне так кажется. И что-то у них было к тем женщинам, которые погибли. Что-то этакое. Ну как, ты рад?

    — Да, Холли, рад. Меня завтра на полдесятого к врачу вызывают.

    — Пришли результаты?

    — Ага. Хочу перед тем устроить встречу с Питом и Изабель. Полдевятого тебя устраивает?

    — Конечно.

    — Мы все выложим, расскажем о Элдерсон и игровом устройстве, которое ты нашла в доме 1588. Посмотрим, что они думают. Как тебе это?

    — Да, только она думать не будет.

    — Может, ты ошибаешься?

    — Да. А небо завтра может стать зеленым в красный горошек. Ну а сейчас приготовь себе ужин.

    Ходжес утверждает, что так и поступит, нагревает банку консервированного куриного супа с лапшой, смотря ранние вечерние новости. Съедает большую часть супа, ложку за ложкой, подбадривая себя: «Ты можешь, ты можешь».

    Когда он моет посуду, боль в левой части живота возвращается вместе с теми щупальцами, которые охватывали спину. Кажется, боль движется вверх-вниз с каждым ударом сердца. Желудок сжимается. Ходжес думает, что надо бежать в туалет, но не успевает. Он наклоняется над раковиной и блюет с закрытыми глазами. Не открывая их, тянется к крану, включает воду на полную мощность, чтобы быстрее смыть эту гадость. Он не хочет видеть, что из него вылезло, потому что во рту и в горле чувствуется привкус крови.

    Ох, думает он, я в беде.

    В какой же я беде.

    14

    Восемь вечера.

    Когда раздается звонок в дверь, Рут Скапелли смотрит по телевизору какое-то дурацкое реалити-шоу, которое является просто поводом показать, как молодые люди обоих полов бегают почти голые. Вместо того чтобы идти к двери, она шаркает на кухню и включает монитор камеры безопасности, которая висит над крыльцом. Живет женщина в безопасном районе, но все равно не склонна полагаться на удачу; среди любимых присказок ее покойной матери было «беда на месте не сидит».

    Она удивляется и беспокоится — мужчина на крыльце оказывается знакомым: на нем твидовое пальто, явно дорогое, и шляпа трилби с пером. Из-под шляпы великолепно ухоженная седая шевелюра явственно спадает вдоль висков. В руке у него тоненький портфель. Это — доктор Феликс Бэбино, глава неврологического отделения и главное светило Клиники травматических повреждений головного мозга.

    Снова раздается звонок, и медсестра спешит открыть, думая: «Он не может знать, что я делала сегодня вечером, потому что двери были заперты, и никто не видел, как я заходила. Расслабься. Это что-то другое. Может, что-то по линии профсоюза».

    Но раньше он с ней профсоюзные вопрос не обсуждал, хотя последние пять лет она занимает солидную должность в профессиональном союзе медицинских сестер. Доктор Бэбино даже не узнал бы ее на улице без халата. И тут она осознает, как сейчас одета — в старый домашний халат и такие же старые тапки (еще и с заячьими мордашками!), но переодеваться уже времени нет. Ну, хоть бигуди на голове нет.

    Он должен был бы позвонить, предупредить, думает она, но эту мысль быстро сменяет другая, тревожная: а может, он хочет застать меня врасплох?

    — Добрый вечер, доктор Бэбино. Заходите, не стойте на холоде. Извините, что встречаю вас в домашнем халате, но я никого не ждала в гости.

    Он заходит и останавливается в коридоре. Чтобы запереть дверь, Рут вынуждена его обойти. Посмотрев на него вблизи, она думает, чтобы они оба, наверное, имеют симптомы расстройства внешнего вида. Да, она в халате и тапочках, но у него щеки испещрены седой щетиной. Доктор Бэбино (никому и в голову не пришло бы называть его доктором Феликсом) вполне мог бы выглядеть модно — чего стоит только кашемировый шарф, непринужденно накинутый вокруг шеи, — но сегодня ему необходимо побриться, и немедленно. А еще под глазами у него фиолетовые мешки.

    — Позвольте, я возьму ваше пальто, — говорит она.

    Он ставит чемодан между ботинок, расстегивает пальто и передает ей вместе с роскошным шарфом. До сих пор он не проронил ни слова. Лазанья, которой она поужинала, довольно вкусная тогда, теперь, кажется, тянет желудок вниз, словно камень.

    — Не желаете…

    — Пойдем в гостиную, — говорит он и проходит мимо нее, как будто он здесь хозяин.

    Рут Скапелли спешит за ним.

    Бэбино берет с кресла пульт от телевизора, нажимает кнопку и выключает звук. Молодые люди и дальше бегают по экрану, но это зрелище не сопровождается бездумной болтовней ведущего. Скапелли уже не просто неловко: ей страшно. За свою работу, за должность, получить которую было нелегко, но и за себя саму. Глаза у него как будто вообще не смотрят — там пустота.

    — Может, вам принести чего-нибудь попить? Может, чашечку…

    — Слушайте, сестра Скапелли. И слушайте внимательно, если хотите остаться на своей работе.

    — Я… я…

    — Потому что иначе вы потеряете работу! — Бэбино ставит портфель на кресло и расстегивает хитрые золотистые замочки. Они отпираются с тихим щелчком. — Вы совершили акт физического насилия в отношении психически неполноценного пациента, который можно рассматривать также как акт сексуального насилия, а после этого сделали то, что закон квалифицирует как угроза физической расправы.

    — Я… я никогда…

    Она почти не слышит собственного голоса. Медсестре кажется, что если она сейчас не сядет, то потеряет сознание, но его портфель стоит на ее любимом кресле. Она бредет по комнате к дивану, по дороге ободрав ногу о кофейный столик, едва его не опрокинув. Чувствует, как вниз до лодыжки течет струйка крови, но не смотрит на нее. Если она увидит кровь, то уж точно потеряет сознание.

    — Вы выкручивали сосок мистеру Хартсфилду. Затем вы угрожали сделать то же самое с его яйцами.

    — Он сделал пошлый жест! — вспыхивает медсестра. — Показал мне средний палец!

    — Я позабочусь, чтобы вы больше медсестрой не работали, — говорит он, заглядывая в глубину своего портфеля, тогда как она, еле живая, падает на диван. На портфеле — его монограмма. Конечно, золотая. Ездит глава отделения на новом «БМВ», а стрижка наверняка стоила ему пятьдесят долларов. Возможно, больше. Он властный, деспотичный начальник — и вот он грозится сломать ей жизнь за одну мелкую ошибку. Одну маленькую ошибку — недооценку…

    Она бы не возражала, если бы сейчас провалилась под землю, но видит все она на удивление четко. Кажется, от нее не укрывается ни одна мелочь: перо на шляпе, каждая красная прожилка в его глазах, даже уродливая серая щетина на щеках и подбородке. Волосы у него были бы такого де самого крысиного цвета, если бы он их не красил.

    — Я… — теперь потекли слезы, горячие слезы по холодным щекам. — Я… ну пожалуйста, доктор Бэбино… — Она не знает, откуда он все узнал, да это и не важно. Главное, что знает. — Я никогда больше так не буду. Ну, пожалуйста. Пожалуйста...

    Доктор Бэбино не позаботился ответить на эти мольбы.

    15

    Сельма Вальдес, одна из четырех медсестер, которые работают в «Ведре» с трех до одиннадцати, формально стучит в палату 217 — это формальность, потому что пациент никогда не отвечает, — и заходит туда.

    Брейди сидит в кресле у окна, смотрит в темноту. Лампа у кровати горит, отбрасывая золотистые блики на его волосы. На нем до сих пор пуговица-значок: «МЕНЯ ПОБРИЛА МЕДСЕСТРА БАРБАРА!»

    Она начинает спрашивать, готов ли он, чтобы она ему помогла лечь спать (он еще не может расстегнуть рубашку и брюки, но способен сбросить их, когда они расстегнуты), но останавливается и передумывает. Доктор Бэбино дописал в карту Хартсфилда повелевающими красными чернилами: «Пациента не беспокоить, когда он в полубессознательном состоянии. В эти периоды его мозг, возможно, „перезагружается“, приобретая новые маленькие, но ценные способности. Подходите с интервалом в полчаса и проверяйте. Не игнорируйте это распоряжение».

    Сельма не считает, что Хартсфилд перезагружает какую-то фигню, — он просто отчалил куда-то в страну дураков. Но, как и все медсестры в «Ведре», она опасается Бэбино, у которого есть привычка приходить с проверкой в неподходящий момент, даже под утро, а сейчас только восемь вечера.

    В какой-то момент после предыдущих Сельминых визитов Хартсфилд умудрился встать и сделать три шага до тумбочки, где лежит его гаджет с играми. Играть ни в одну из них ему не хватает возможностей, но включить его он может. Он любит класть эту штуку себе на колени, и смотреть демо. Иногда он может так просидеть даже час, согнувшись над экраном, как будто готовится к какому-то важному экзамену. Больше всего ему нравится демо «Рыбалки», вот и сейчас он смотрит на него. Играет мелодия, которую она помнит с детства: «Где море, где море красивое…»

    Она подходит ближе, собирается сказать: «О, вам это, вижу, очень нравится», — но вспоминает суровое предписание («не игнорируйте!»), еще и подчеркнуто, и заглядывается в маленький экран пять на три дюйма[17]. Медсестра понимает, чем пациенту так полюбилось это видео: есть что-то красивое и волшебное в том, как экзотические рыбки появляются, останавливаются, а потом быстро убегают с экрана по одному взмаху хвоста. Одни из них красные… другие — синие… третьи — желтые… о, какая красивая розовая…

    — Не смотрите.

    Голос Брейди скрипит, как дверь, которую редко открывают, и, когда между словами достаточная пауза, они вполне четкие. Совсем не похоже на его обычное неразборчивое бормотание. Сельма подскочила, как будто он ее толкнул, а не обратился к ней. На экране «Заппита» синяя вспышка проглатывает всех рыбок, но потом они возвращаются. Сельма смотрит на часы, прикрепленные к халату вверх ногами, и видит время: двадцать минут девятого. Боже мой, она что, действительно простояла здесь почти двадцать минут?

    — Идите.

    Брейди и дальше не сводит взгляда с экрана, где снова туда-сюда проплывают рыбки. Туда и сюда. Сельма отводит взгляд, но ей это трудно.

    — Зайдете позже, — пауза. — Когда я закончу, — пауза. — Смотреть.

    Сельма делает, как ей велено, и, выйдя в коридор, она наконец-то чувствует себя собой. Он обратился к ней — что-то в лесу сдохло. А что, если ему нравится смотреть демо «Рыбалки» так, как некоторым мужчинам — то, как девушки в бикини играют в волейбол? Опять-таки, что-то действительно большое в лесу сдохло. А вот зачем детям дают в такие штуки играть — большой вопрос. Для их незрелого мозга это не может быть полезным, не так ли? А с другой стороны, играются же дети все время в компьютерные игры, может, у них на это иммунитет. Ну а сейчас у нее полно дел. Пусть Хартсфилд сидит, сколько хочет, и на свою игрушку глазеет.

    Он же никому этим не вредит.

    16

    Феликс Бэбино сгибается в поясе как-то неестественно, словно андроид в научно-фантастическом фильме. Запускает руку в портфель и достает оттуда плоский розовый гаджет, похожий на электронную книгу. Экран серый и пустой.

    — Здесь есть один номер, который я бы хотел найти, — говорит он. — Девятизначный. Если вы сможете его найти, сестра Скапелли, сегодняшний инцидент останется между нами.

    Первое, что приходит ей на ум: «Доктор, вы сошли с ума», но сказать такого старшая медсестра не может в момент, когда ее жизнь в его руках.

    — Ну как я это смогу? Я про эти электронные штуки вообще ничего не знаю! Я телефоном-то еле умею пользоваться!

    — Это глупости. Как хирургическую медсестру, вас часто вызывали помогать. Ибо вы шустрая.

    Да, это довольно близко к истине — но в хирургическом отделении Кайнера она работала лет десять назад: подавала ножницы, рефракторы, вату. Она проходила шестинедельные курсы по микрохирургии — семьдесят процентов за нее оплатила больница, — но ей было не очень интересно. Или просто она так говорила. На самом деле ей было страшно не сдать. Но доктор прав: в свои лучшие времена она была очень шустрой.

    Бэбино нажимает кнопку в верхней части устройства. Медсестра вытягивает шею и смотрит. Экран загорается, на нем высвечиваются слова: «Вас приветствует Заппит!» Далее на экране появляются всевозможные иконки. Пожалуй, игры, думает она. Он проводит по экрану пальцем раз, второй, а потом приказывает медсестре встать рядом. Она колеблется; он улыбается. Может, это он хотел по-доброму пригласить ее, но женщина испугалась. Потому что его в глазах совершенно ничего нет — вообще какое-то нечеловеческое выражение.

    — Подходите, сестра. Я не кусаюсь.

    Кусается — не кусается. А если все-таки?..

    Все же она делает шаг к нему, чтобы видеть экран, где туда-сюда плавают экзотические рыбки. Когда они шевелят хвостиками, вверх идут пузырьки. Играет какая-то вроде бы знакомая мелодия.

    — Видите? Это называется «Рыбалка».

    — Д-да…

    А мысленно: «Он действительно сошел с ума. У него от избытка работы какой-то нервный срыв…»

    — Если вы коснетесь экрана внизу, начнется игра и изменится музыка, но мне нужно от вас не это. Вам нужно только демо. Высматривайте розовых рыбок. Они появляются нечасто, но плавают быстро, будьте внимательны. Не сводите глаз с экрана.

    — Доктор Бэбино, с вами все в порядке?

    Это ее голос, только звучит он словно совсем издалека. Он не отвечает, только смотрит на экран. Скапелли тоже смотрит. Рыбки интересные. И музыка словно гипнотизирует. Вдруг экран вспыхивает синим. Она моргает, и вот уже рыбки возвращаются. Плавают туда-сюда. Шевелят хвостиками и поднимают тучи пузырей.

    — Как только увидите розовую рыбку, жмите на нее пальцем, и появится цифра. Девять рыбок, девять цифр. Тогда у вас будет все, что надо, — и это останется между нами. Понимаете?

    Она думает спросить его, надо ли эти цифры записывать — или просто запоминать, но это кажется слишком сложным, и она просто говорит: «Да».

    — Хорошо. — Он дает ей гаджет. — Девять рыбок, девять цифр. Но только розовые, не забудьте.

    Скапелли смотрит на экран, где плавают рыбки: красные и зеленые, зеленые и синие, синие и желтые. Они плывут в левую часть прямоугольного экрана, а затем в правую. В правую, затем в левую.

    Слева, справа.

    Справа, слева.

    Одни выше, другие ниже.

    А где же розовые? Ей нужно ловить розовых, и, когда она коснется девятерых таких, все останется позади.

    Краем глаза она замечает, что Бэбино застегивает портфель. Берет его и выходит из комнаты. Уходит. Это не важно. Ее дело: поймать те розовые рыбки — и все останется позади. Экран вспыхивает синим светом — и снова появляются рыбки. Плавают слева направо, справа налево. Играет песенка: «Где море, где море красивое, где море, где море красивое, мы будем с тобой счастливы…»

    Розовая! Она касается ее пальцем! Число — 11! Еще восемь остается.

    Вторую рыбку она ловит тогда, когда входная дверь тихо закрывается, а третью — когда на улице заводится машина Феликса Бэбино. Женщина стоит посреди гостиной, разведя губы, словно для поцелуя, и не сводит взгляда с экрана. Цветные блики ходят по ее щекам и лбу. Ее глаза широко открыты и не моргают. Показывается четвертая рыбка, эта движется медленно, словно просится, чтобы ее поймали, но женщина стоит и не двигается.

    — Приветствую вас, сестра Скапелли.

    Она оглядывается и видит в своем кресле Брейди Хартсфилда. Он немного расплывается по краям, он прозрачный, но все же это он. Одет он именно в то, в чем она его видела, когда заходила к нему вечером: джинсы и рубашка в клеточку. На рубашке пуговица-значок с надписью «МЕНЯ ПОБРИЛА МЕДСЕСТРА БАРБАРА!» Но привычный всем в «Ведре» пустой взгляд Брейди исчез. Он смотрит на медсестру с живым интересом. Она помнит: ее брат так же наблюдал за своей муравьиной фермой, когда они оба были детьми в Херши, штат Пенсильвания.

    Пожалуй, он — призрак: в его глазах плавают рыбки.

    — Он расскажет, — говорит Хартсфилд. — И это будут не просто слова, понимаете, в чем штука? У него там есть маленькая камера в моей палате, чтобы за мной наблюдать. Изучать меня. Широкий объектив, видно всю палату. Такая камера называется «рыбий глаз».

    Он улыбается, чтобы показать, что скаламбурил. В его правом глазу проплывает красная рыбка, исчезает, потом появляется в левом. Скапелли думает: «У него в голове рыбки плавают. Я вижу его мысли…»

    — Камера связана с записывающим устройством. Он покажет совету директоров кадры, как вы меня пытаете. Мне не так уж и больно было, я уже не так чувствителен к боли, как раньше, но он назовет это пытками! И на этом все еще не закончится. Он разместит видео на ЮТьюбе, в Фейсбуке, на ресурсе «Плохая медицина». Видео станет популярным. Вы прославитесь. Медсестра-садистка. И кто вас будет защищать? Да никто. Потому что вас никто не любит. Все думают, что вы ужасная. А вы как думаете? Вы сами не находите себя ужасной?

    Теперь, когда на этой мысли сосредоточено все ее внимание, Рут Скапелли чувствует, что это так и есть. Человек, который парню с тяжелой мозговой травмой угрожает выкрутить яйца, — это, без сомнения, ужасный человек. А как она считает?

    — Скажите. — Он с улыбкой склоняется вперед.

    Рыбки плавают. Синяя вспышка. Музыка играет.

    — Скажите, сука вы никчемная.

    — Я ужасная, — произносит Рут Скапелли в собственной гостиной, где никого, кроме нее, нет. Смотрит на экран «Заппита».

    — А теперь скажите еще раз.

    — Я ужасная. Я ужасная никчемная сука.

    — А что сделает доктор Бэбино?

    — Выложит видео на ЮТьюб. В Фейсбук. На ресурс «Плохая медицина». Всем расскажет.

    — Вас арестуют.

    — Меня арестуют.

    — Ваше фото будет в газетах.

    — Обязательно.

    — Вас посадят в тюрьму.

    — Меня посадят в тюрьму.

    — Кто вас будет защищать?

    — Никто.

    17

    Сидя в палате 217 в «Ведре», Брейди смотрит в экран с демо «Рыбалки». Его лицо — вполне живое и сознательное. Такое выражение он скрывает от всех, кроме Феликса Бэбино, и доктор Бэбино ему уже не важен. Он уже почти не существует. В последнее время он в основном Доктор Z.

    — Сестра Скапелли, — говорит Брейди, — пойдем на кухню.

    Она сопротивляется, но недолго.

    18

    Ходжес пытается обмануть свою боль и спать дальше, но та все не отпускает, тянет его на поверхность, пока мужчина открывает глаза. Нащупывает на тумбочке часы и видит, что всего лишь второй час ночи. Плохое время для бодрствования — может, даже худшее. Когда у него после выхода на пенсию была бессонница, он думал, что два часа ночи — это время самоубийц, а сейчас ему в голову приходит мысль: «Наверное, именно в это время миссис Эллертон все и сделала…» Второй час ночи. Время, когда кажется, что утро никогда не наступит.

    Он вылезает из кровати, медленно идет в ванную, берет огромную (экономичная упаковка!) бутылку «Гелюсила»[18] из аптечки, пытаясь не смотреть на себя в зеркало. Делает четыре больших глотка прямо из горлышка, потом наклоняется, ожидая, примет желудок лекарства или случайно нажмет на «сбросить», как это произошло с куриным супом.

    Все остается на месте, а боль начинает успокаиваться. Иногда «Гелюсил» помогает. Не всегда.

    Он раздумывает, а не лечь снова в кровать, но его пугает эта скучная пульсация, которая может вернуться, если он примет горизонтальное положение. Поэтому Ходжес шаркает в кабинет и включает компьютер. Он понимает, что худшего времени искать вероятные причины своего состояния невозможно придумать, но просто не может удержаться. Загружается картинка рабочего стола (еще одна детская фотография Элли). Он проводит мышкой по экрану, собираясь открыть Файрфокс, но останавливается. Здесь что-то новенькое. Между воздушным шариком текстовых сообщений и камерой ФейсТайм появился синий зонтик с красной единицей.

    — Будь я проклят! — говорит он. — Сообщение от «Под синим зонтом Дебби»!

    Его молодой друг Джером Робинсон скачал ему на компьютер приложение «Под синим зонтом Дебби» почти шесть лет назад. Брейди Хартсфилд, он же Мистер Мерседес, захотел пообщаться с полицейским, который не смог его поймать. И хотя Ходжес был на пенсии, общаться он был готов. Потому что как только удастся разговорить такого падонка, как Мистер Мерседес (подобных ему мало, и слава Богу) — до того, как его поймать, останется только шаг. Это особенно действует с различными самоуверенными типами — а Хартсфилд был воплощением самоуверенности.

    У них обоих были причины общаться на безопасном и, как считалось, невозможном для отслеживания чате, серверы которого скрывались где-то в самых темных глубинах Восточной Европы. Ходжес хотел сделать так, чтобы организатор бойни у Городского Центра допустил какую-нибудь ошибку, которая поможет его разоблачить. Мистер Мерседес хотел довести Ходжеса до самоубийства. Ведь с Оливией Трелони у него это получилось, так почему бы и нет.

    «Какая у Вас теперь жизнь, когда „азарт охоты“ уже в прошлом? — написал он в своем первом послании к Ходжесу, том, которое пришло простой почтой. — Хотите со мной связаться? Оставить отзыв? Попробуйте сайт „Под синим зонтом Дебби“. Я даже придумал Вам имя пользователя: кермит_лягушонок-19».

    С большой помощью Джерома Робинсона и Холли Гибни Ходжес вышел на след Брейди, а Холли нанесла преступнику решительный удар. Джером и Холли получили право на бесплатное пользование муниципальными услугами на десять лет; Ходжес получил электронный кардиостимулятор. Были на том пути такие печали и потери, о которых Ходжес не хочет думать — даже и сейчас, через столько лет, — но надо сказать, что для города, а особенно для тех, кто пошел на тот концерт в «Минго», все окончилось хорошо.

    В какой-то момент между 2010 годом и нынешним временем иконка с синим зонтиком исчезла из нижней части монитора. Если Ходжес когда-то и задумывался, что с ней произошло (сам он не может вспомнить ничего такого), то, видимо, думал, что Джером или Холли убрали ее с нижней панели во время одного из визитов, во время которого исправляли очередное безобразие, которое постигло его беззащитный «макинтош». Зато тот, кто убрал ту иконку, мог снести ее в папку «Программы», где зонтик и оставался, и все эти годы его не было видно. Черт, да, может, он и сам ее туда перетащил и забыл. После шестидесяти пяти память, бывает, теряет какие-то детали, когда жизненный матч уже далеко перешел за середину второго тайма.

    Он подводит курсор к синему зонтику, колеблется, клацает мышкой. Вместо рабочего стола на экране появляется картинка с юной парой на летающем ковре над бесконечным морем. Моросит серебряный дождик, но молодые люди в уюте и безопасности, под синим зонтиком.

    Ах, какие воспоминания вызывает эта картина…

    Он вводит «кермит_лягушонок-19» и как имя пользователя, и как пароль — разве не так он делал это ранее по указанию Хартсфилда? Он не уверен, но есть только один способ проверить. Ходжес бьет по клавише «ВВОД».

    Машина задумывается на одну-две секунды (кажется, что на дольше) — и, вуаля, он уже вошел. Ходжес смотрит — и сводит брови: что за дела? Брейди Хартсфилд подписывался «мерсуб» (Мерседес-убийца) — это Ходжес хорошо помнит, — а здесь кто-то другой. Это и не должно его удивлять, ведь Холли превратила извращенный мозг Хартсфилда в кашу, но все равно что-то есть в этом странное.

    Z-Мальчик хочет с тобой поговорить!

    Хочешь ли ты поговорить с Z-Мальчиком?

    ДА/НЕТ

    Ходжес жмет «ДА», и через мгновение появляется сообщение. Одно-единственное предложение, полдюжины слов, но Ходжес перечитывает его несколько раз, чувствуя не страх, а волнение. Что-то ему открывается. Что именно, он еще не понимает, но чувствует немалый масштаб.

    Z-Мальчик: Между вами еще не все кончено.

    Ходжес нахмуренно рассматривает послание. Наконец наклоняется к экрану и пишет:

    кермит_лягушонок-19: Между мной и кем? Кто это пишет?

    Ответа нет.

    19

    Ходжес и Холли встретились с Питом и Изабель в «Столовой Дэйва», забегаловке, расположенной на расстоянии квартала от утреннего сумасшествия под вывеской «Старбакс». Учитывая то, что возня с ранними завтраками закончилась, у них есть выбор — и они выбирают столик в глубине. На кухне по радио звучит песенка группы «Бэдфинджер», официантки смеются.

    — У меня есть только полчаса, — говорит Ходжес. — Потом бегу к врачу.

    Пит наклоняется к нему, вид у него озабоченный:

    — Надеюсь, ничего серьезного?

    — Да нет, я хорошо себя чувствую. — И действительно, в это утро так и есть, ему как будто снова сорок пять. Сообщение на компьютере, хоть какое загадочное и зловещее, оказалось лучшим лекарством, чем «Гелюсил». — Перейдем к нашим находкам. Холли, им нужны объект А и объект Б. Передай-ка их.

    Холли принесла на встречу свой маленький клетчатый портфель. Оттуда (без слишком большого желания) она добывает «Заппит Коммандер» и крышечку от объектива бинокля, найденную в гараже дома 1588. Обе — в полиэтиленовых пакетах, хотя крышечка до сих пор и завернута в салфетки.

    — Что это вы такое задумали? — удивляется Пит. Полицейский изо всех сил пытается сохранять шутливый тон, но Ходжес слышит в его словах и обвинительные нотки.

    — Расследование, — говорит Холли и, хотя обычно она не склонна смотреть людям в глаза, быстро смотрит на Иззи Джейнс, словно говоря: «Что, съела?»

    — Объясните, — говорит Иззи.

    Ходжес так и поступает, а Холли сидит рядом, опустив глаза, кофе без кофеина (она пьет только такое) стоит нетронутое. Женщина двигает челюстями, и Ходжес понимает: она снова вернулась к «Никоретте».

    — Невероятно! — говорит Иззи, когда Ходжес заканчивает свое повествование. Она показывает на сумку с «Заппитом». — Вы это просто забрали. Завернули в газетку, как рыбу на базаре, и вынесли из дома!

    Холли словно уменьшается на своем стуле. Ее руки сложены на коленях в настолько тугой замок, что костяшки побелели.

    Ходжесу обычно Изабель нравится, хотя однажды она чуть не забила его вопросами в комнате для допросов (это было во время дела Мистера Мерседеса, когда он по самое горло увяз в расследованиях за пределами действующего законодательства), а вот сейчас она ему не слишком нравится. Он не может хорошо относиться к тому, кто заставляет Холли настолько уменьшаться.

    — Из, смотри на вещи разумно. Посуди сама. Если бы Холли не нашла эту штуку — и то чисто случайно, — она бы там так и осталась. Вы же, друзья мои, не собирались обыскивать дом.

    — Вы бы, пожалуй, экономке также звонить не стали, — говорит Холли, и, хотя она еще не поднимает глаз, в ее голосе появляется металл.

    Ходжесу приятно это слышать.

    — Мы бы в свое время отыскали бы эту Элдерсон, — говорит Иззи, но взгляд ее бархатных серых глаз движется вверх и влево. Классический признак лжи — и Ходжес сразу видит: они с Питом даже не говорили еще об экономке, хотя, пожалуй, когда-нибудь бы и заговорили. Пит Хантли добросовестный работяга, а такие обычно очень тщательны, этого у них не отнять. — Если на этом гаджете когда-то и были отпечатки пальцев, — говорит Иззи, — то их там уже нет. Можно с ними попрощаться.

    Холли что-то едва слышно шепчет, и Ходжес вспоминает, что когда они впервые встретились (он тогда совершенно недооценивал ее), то думал о ней как о Холли-мямле.

    Иззи наклоняется, глаза у нее становятся совсем не бархатными:

    — Что ты сказала?

    — Она сказала, что это — глупости, — отвечает Ходжес, хорошо разобрав, что коллега употребила слово «идиотизм». — И она права. Эта штука была между ручкой кресла Эллертон и подушкой. Любые отпечатки там уже размазались бы, и ты это знаешь. А вы собирались обыскивать весь дом?

    — Пожалуй, — несколько кислым тоном отвечает Иззи. — В зависимости от результатов экспертизы.

    Кроме спальни Мартины Стоувер и ванной, никаких доказательств для судебно-медицинской экспертизы нигде не бралось. Все, и Иззи в том числе, это знают, и Ходжесу нечего объяснять или уточнять по этому поводу.

    — Расслабься, — обращается Пит к Изабель. — Я пригласил Кермита и Холли туда, ты согласилась.

    — Ну я же не знала, что они оттуда заберут…

    Она задумывается. Ходжес с интересом ждет, чем же она закончит. Неужели скажет: «…вещественное доказательство»? Вещественное доказательство чего? Пагубной страсти к компьютерным пасьянсам, «сердитым птичкам» и «жабкам»?

    — … Собственность миссис Эллертон, — неуклюже заканчивает она.

    — Ну так сейчас вы получили её обратно, — говорит Ходжес. — Можем двигаться дальше? Может, поговорим о человеке, который вручил покойной эту штуку в супермаркете, утверждая, что ему нужны отзывы пользователя о гаджете, который уже снят с производства?

    — А также о мужчине, который за ними следил, — добавила Холли, не поднимая глаз. — В бинокль с другой стороны улицы.

    Старый коллега Ходжеса показывает на пакет с крышечкой от линзы:

    — Я попробую снять отпечатки пальцев, но особой надежды нет, Керм. Ты же знаешь, как такие крышечки цепляют и снимают.

    — Ну да, — говорит Ходжес, — за края. И там, в гараже был такой холод, пар изо рта видно. Так тот, наверно, и перчаток не снимал.

    — Тот, который в супермаркете, скорее всего, по какой-то схеме работал, — сказала Иззи. — Пахнет этим. Видимо, пришел через неделю, попытался убедить ее, что, взяв устаревшее игровое устройство, она обязана купить новое, а она сказала ему, чтобы шел своими бумажками заниматься. А может, он использовал ее информацию из анкеты для хакерской атаки на компьютер.

    — На какой компьютер! — не удержалась Холли. — Он стар, как мир!

    — А вы хорошо все рассмотрели, не так ли? — произнесла Иззи. — В аптечку вы тоже заглянули?

    Это уже было слишком для Ходжеса.

    — Она сделала то, что должны были сделать вы, Изабель. И вы сами это знаете.

    К щекам Иззи начала приливать кровь.

    — Мы вышли на связь с вами из вежливости, и все. И лучше бы я никогда этого не делала. С вами двумя постоянно морока!

    — Прекрати, — говорит Пит.

    Но Иззи наклоняется к собеседникам, ее взгляд мечется от лица Ходжеса к опущенной голове Холли:

    — Те ваши два таинственных незнакомца — если они вообще существовали! — не имеют никакого отношения к тому, что произошло в том доме! Один, очевидно, простой мошенник, а второй — обычный вуайерист!

    Ходжес понимает, что он должен сохранить дружеский тон — пусть воцарится мир и все такое, — но он просто не может.

    — Конечно, извращенец, который пускает слюни от мысли о том, как восьмидесятилетняя женщина раздевается, а парализованную обмывают мочалкой? Ну да, конечно, в этом есть смысл.

    — Читай по губам, — отвечает Иззи. — Мать убила дочь, потом себя. Даже своеобразную предсмертную записку оставила: Z — конец. Куда уж понятнее!

    Z-Мальчик, думает Ходжес. Кто бы там не ждал его «Под синим зонтиком Дебби», но называл он себя Z-Мальчик.

    Холли поднимает голову.

    — В гараже тоже есть Z. Вырезана на досках между дверьми. Билл видел. И «Заппит» также на эту букву начинается.

    — Да, — говорит Иззи. — А в фамилиях Кеннеди и Линкольна одинаковое количество букв[19], и это свидетельствует о том, что их убийца — тот же самый человек!

    Ходжес незаметно поглядывает на часы и видит, что ему скоро пора уходить, и это хорошо. Кроме того, что Холли расстроилась, а Иззи разозлилась, встреча ничего не дала. И, видимо, не даст, потому что он не собирается говорить ни Питу, ни Изабель о том, что под утро увидел на собственном компьютере. Эта информация могла бы оживить процесс расследования, но он его торопить не будет, пока не разведает кое-что сам. Он не хотел бы, чтобы Пит с этим возился и что-то напутал, но…

    Но ведь он может. Потому что тщательность — плохая замена вдумчивости. А Иззи? Она совсем не хочет открывать банку с червями — этими всеми загадочными письмами и незнакомцами из дешевого детектива. По крайней мере, не тогда, когда смерть в доме Эллертон — уже на первой странице сегодняшней газеты, вместе с полной ретроспективой того, как Мартина Стоувер стала парализованной. Не тогда, когда Иззи ждет следующего шага по карьерной лестнице только после того, как ее напарник выйдет на пенсию.

    — Подведем итоги, — говорит Пит. — Определяем это как убийство с самоубийством. И движемся дальше. Мы должны двигаться дальше, Кермит. Я ухожу на пенсию. Из остается с кучей дел и на какое-то время без напарника, благодаря этим идиотским сокращением бюджета. Вот это, — он показывает на два пакета, — довольно интересное, но не вносит ясность относительно того, что произошло. Ведь вы не считаете, что все это подстроил какой-то искусный преступник? Тот, на старой машине и в куртке, заклеенной маскировочной лентой?

    — Нет, я так не считаю. — Ходжес вспомнил кое-что, что Холли вчера говорила о Брейди Хартсфилде. Она употребила слово «архитектор». — Я считаю, что вы правильно понимаете. Убийство с самоубийством.

    Холли бросает на него короткий взгляд — неприятно пораженный и удивленный, а потом снова опускает голову.

    — Но ты кое-что сделаешь для меня?

    — Если смогу, — отвечает Пит.

    — Я пробовал включить устройство, но экран не светится. Может, батарейка села. Я не хотел открывать то место, где батарейки, ибо, как раз там и могут быть отпечатки пальцев.

    — Я позабочусь, чтобы их там сняли, но сомневаюсь…

    — Да, и я тоже. Но мне действительно хотелось бы, чтобы один из ваших киберспецов включил его и проверил, что там за игровые приложения. Вдруг там что-то необычное.

    — О'кей, — говорит Пит и немного ерзает на сидении, когда Иззи закатывает глаза. Ходжес не уверен, но у него складывается впечатление, что Пит толкнул ее ногой под столом.

    — Мне пора идти, — говорит Ходжес и тянется к кошельку. — Вчера пропустил встречу. Второй раз не могу пропустить.

    — Мы рассчитаемся, — говорит Иззи. — После того, как вы принесли нам такие ценные доказательства, это просто мелочь.

    Холли что-то едва слышно шепчет. На этот раз Ходжес сомневается, даже хорошо зная Холли, но думает, что она произнесла: «Сука!»

    20

    На улице Холли натягивает на уши немодную, но чем-то очень симпатичную охотничью шапочку и засовывает руки в карманы куртки. Она не хочет на него смотреть, просто идет в их офис в соседний квартал. Ходжес оставил машину возле столовой, но он бежит за Холли.

    — Холли!

    — Ты видишь, как оно. — Она ускоряет шаг и оглядывается.

    Боль в животе возвращается, Ходжес задыхается.

    — Холли, подожди! Я не успеваю за тобой!

    Она оглядывается, и он с тревогой видит: ее глаза полны слез.

    — Ну там же есть что-то больше! Больше, больше, больше! А они хотят просто замести это под ковер, и я даже понимаю причину. Причина в том, что Пит хочет спокойной пенсионной вечеринки без этого над головой — так, как ты ушел с Мерседесом-убийцей. А газеты с этим событием не слишком носятся, но ты знаешь — это что-то больше, я знаю, что ты знаешь, и я знаю, что тебе нужно получить свои анализы, и я хочу, чтобы ты их получил, ибо я так волнуюсь, — но эти несчастные женщины… Просто не представляю… они не заслужили такого… чтобы их так просто закопали

    Она, наконец, умолкает, дрожит. Слезы замерзают на ее щеках. Он наклоняет ее лицо, чтобы она посмотрела на него, зная, что она отшатнулась бы, если бы к ней так прикоснулся кто-то другой. Даже Джером Робинсон, а она любит Джерома, наверное, с тех пор, как они вдвоем обнаружили программу-призрака, которую Брейди оставил в компьютере Оливии Трелони, — ту самую, которая подтолкнула несчастную женщину за грань и привела к тому, что она приняла свою смертельную дозу.

    — Холли, мы еще с этим не закончили. Собственно, мы, кажется, в самом начале.

    Она смотрит ему прямо в лицо — такого она себе тоже больше ни с кем не позволяет:

    — Что это значит?

    — Кое-что новое всплыло, только я не хотел говорить Питу и Иззи. Даже и не знаю, что, черт возьми, об этом думать. Сейчас не успею тебе рассказать, но приеду от врача — и все расскажу!

    — Хорошо, прекрасно. Тогда поезжай. И хотя я и неверующая, но помолюсь за твои результаты. Ведь молитва не помешает, правда?

    — Не помешает.

    Он быстро ее обнимает — Холли долго не пообнимаешь — и возвращается к машине, снова думая о том, как она вчера назвала Брейди Хартсфилда — архитектор самоубийств. Хорошее высказывание для человека, который в свободное время пишет стихи (не то, чтобы Ходжес эти стихи читал или мог бы прочитать), но Брейди бы, наверняка, оскалился, услышав такое: это, по его мнению, и рядом не стояло. Брейди считал себя как минимум князем самоубийств.

    Ходжес залезает в «приус», покупку которого добилась от него Холли, и отправляется к доктору Стамосу. Он и сам немного молится: «Пусть это будет язва. Даже такая, которая кровоточит и которую надо зашивать…

    Просто язва.

    Пожалуйста, не надо ничего хуже…»

    21

    На этот раз у него нет времени прохлаждаться в приемной. Хотя он и приехал всего лишь на пять минут раньше, народу там уже столько, как в понедельник утром. Не успевает он и присесть, как чирлидерша-администратор Марли отправляет его в кабинет.

    Белинда Дженсен, медсестра Стамоса, каждый раз во время годового медосмотра приветствует его веселой улыбкой, но этим утром она не улыбается, не улыбается и тогда, когда он становится на весы и вспоминает, что для медосмотра уже немного поздновато. На четыре месяца опоздал. Почти на пять.

    Грузик на старых весах подкатывается к цифре 165[20]. Когда он в девятом году уходил на пенсию из полиции, то в обязательном предпенсионном медосмотре весил 230[21] фунтов. Белинда меряет ему давление, засовывает что-то в ухо, измеряя температуру, а потом ведет его мимо смотровой прямо в кабинет доктора Стамоса в конце коридора. Стучит костяшками пальцев в дверь и, когда врач откликается: «Заходите, пожалуйста!», — заводит Ходжеса внутрь. Обычно разговорчивая, с кучей историй о своих беспокойных детях и самоуверенном муже, сегодня она практически ничего не говорит.

    Это не к добру, думает Ходжес — но, может, не все так уж и плохо. Боже, пожалуйста, только пусть не очень плохо. Можно же еще десяток лет попросить, ну можно же, правда? А если ты не можешь, ну хотя бы пять?

    Уэнделл Стамос — мужчина за пятьдесят, он быстро лысеет и имеет широкоплечую подтянутую фигуру бывшего спортсмена, который сохраняет форму и после выхода на пенсию. Он серьезно смотрит на Ходжеса и приглашает его присесть. Ходжес так и делает.

    — Насколько плохо?

    — Плохо, — говорит доктор Стамос и торопится добавить: — Но не безнадежно.

    — Не ходите вокруг да около, просто скажите.

    — Это рак поджелудочной железы, и, боюсь, мы поймали его… ну… довольно поздно. Процесс перекинулся и на печень.

    Ходжес ловит себя на сильном и отчаянном желании рассмеяться. Нет, не просто рассмеяться, а на хрен запрокинуть голову и издать такой безумный йодль, как тот дед Хайди[22]. Наверное, дело в словах Стамоса «плохо, но не безнадежно». От этого Ходжесу вспоминается старый анекдот. Врач говорит пациенту: «У меня для вас есть хорошая новость и плохая, с какой начинать?» — «Давайте с плохой», — говорит пациент. «Ну… — говорит врач. — У вас неоперабельная опухоль мозга». Пациент плачет и спрашивает, какая же после этого может быть хорошая новость. Врач наклоняется к нему ближе, заговорщицки улыбается и говорит: «Я трахаю свою секретаршу — и она великолепна

    — Я бы хотел, чтобы вы немедленно пошли к гастроэнтерологу. То есть прямо сегодня. Лучший в этой части страны — Генри Йип из Кайнера. Он направит вас к хорошему онкологу. Наверное, этот товарищ сразу посоветует вам начать химию и облучение. Это может быть для пациента нелегко, изнурительно, но по сравнению с тем, как это было даже лет пять назад…

    — Подождите, — говорит Ходжес. Желание смеяться, к счастью, прошло.

    Стамос замолкает и смотрит на него в ясных лучах январского солнца. Ходжес задумывается. «Если не произойдет чуда, то это вообще последний январь в моей жизни. Надо же…»

    — Каковы мои шансы? Не подслащайте пилюлю. У меня сейчас есть очень неотложное дело, возможно, чрезвычайной важности, — я должен знать.

    Стамос вздыхает:

    — Боюсь, мизерные. Рак поджелудочной — он, черт, такой коварный…

    — Сколько у меня времени?

    — С лечением? Может, год. Может, два. А про ремиссию даже мо…

    — Должен над этим подумать, — говорит Ходжес.

    — Я не раз слышал подобное, когда имел неприятную обязанность оглашать пациентам подобные диагнозы, и всегда говорю им то же самое, что и вам сейчас, Билл. Если вы стоите на крыше дома, который горит, а тут прилетает вертолет и спускает вам лестницу — разве вам надо подумать, прежде чем туда лезть?

    Ходжес думает над этим, и желание смеяться возвращается. Сдерживает смех, но не улыбку. Улыбается широко и приятно:

    — Может, и надо — а вдруг у него в баке осталось только два галлона[23] топлива!

    22

    Когда Рут Скапелли было двадцать три года, и она еще даже не начинала наращивать вокруг себя тот панцирь, который есть вокруг нее сейчас, у нее случился короткий и неуклюжий роман с не совсем честным мужчиной — хозяином кегельбана. Рут забеременела и родила дочь, которую назвала Синтия. Это происходило в Дейвенпорте, штат Айова, где она получала диплом медсестры в университете Каплан. Она с удивлением обнаружила, что стала матерью, а еще больше удивлялась, что отец Синтии — сорокалетний мужчина с обвисшим пузом и наколкой «ЛЮБИТЬ ЧТОБЫ ЖИТЬ И ЖИТЬ ЧТОБЫ ЛЮБИТЬ» на волосатой лапе. Если бы он сделал ей предложение (он не сделал), то она бы с внутренним содроганием отказалась. Заботиться о дочери ей помогала тетя Ванда.

    Синтия Скапелли-Робинсон сейчас живет в Сан-Франциско, у неё замечательный муж (без наколок) и двое детишек, старший из которых — отличник и скоро закончит школу. В ее доме царят тепло и уют. Синтия очень старается, чтобы поддерживать такую атмосферу, ведь в доме ее тети, где она в основном росла (в то время как мать уже начала наращивать свой крепкий панцирь), было всегда эмоционально холодно, много обвинений и замечаний, которые обычно начинались словами: «Ты забыла…» Эмоциональная температура в основном превышала точку замерзания, но выше +7 поднималась не часто. Когда Синтия ходила в школу, она уже называла мать по имени. Рут Скапелли ничего не имела против этого; собственно, это стало для нее даже облегчением. Из-за работы свадьба дочки прошла мимо нее, но Рут прислала молодоженам подарок — радио с часами. Сейчас Синтия с матерью разговаривают раз или два в месяц, изредка обмениваются электронными письмами. На сообщение: «Джош хорошо учится в школе, попал в футбольную команду», — пришел лаконичный ответ: «Молодец». Синтия никогда не скучала по матери, потому что не было за чем скучать.

    Того утра молодая женщина встает в семь часов, готовит завтракать мужу и сыновьям, провожает Хэнка на работу, а ребят — в школу, споласкивает посуду и кладет её в посудомоечную машину. Идет в прачечную, складывает одежду в машинку и запускает ее тоже. Эти утренние дела она выполняет, ни разу не подумав: «Не забудь…», только вот где-то в глубине эта мысль у нее все же вертится, и так будет всегда. Посеянное в далеком детстве пустило глубокие корни.

    В девять тридцать она заваривает себе второй кофе, включает телевизор (смотрит она туда нечасто, но все же какое-никакое общество) и ноутбук — проверить, нет ли каких электронных писем, кроме регулярных рассылок по «Амазону» и «Урбан Аутфиттерс». Этим утром там есть еще письмо от матери, отправленное вчера в 10:44 вечера, — следовательно, по времени Западного берега, в 8:44. Смотрит на тему письма — это одно слово: «Прости».

    Синтия открывает письмо. Ее сердце начинает бешено стучаться.

    Я ужасная. Я ужасная никчемная сука. Никто меня не будет защищать. Я должна это сделать. Я тебя люблю.

    Я тебя люблю. Когда же мать в последний раз говорила ей это? Синтия, говорящая сыновьям эти слова по четыре раза в день, честно не может вспомнить. Хватает со стола телефон, который был на зарядке, и звонит маме на мобильный, потом на стационарный. Слышит короткие деловые слова, надиктованные ее голосом: «Оставьте голосовое сообщение. Я позвоню, если это будет целесообразно». Синтия просит мать позвонить немедленно, но ей очень страшно, что, возможно, та уже не будет в состоянии это сделать. Ни сейчас, ни, может, даже потом и вообще никогда.

    Она дважды обходит по периметру свою солнечную кухню, кусая губы, потом хватает телефон и набирает номер Мемориальной больницы Кайнера. Пока ее соединяют с Мозговой травматологией, она продолжает ходить кругами по кухне. Наконец трубку берет медбрат, который представляется Стивом Халперном. Нет, говорит ей Халперн, сестра Скапелли не пришла, и это странно. Ее смена начинается в восемь, а на Среднем Западе уже двадцать минут первого.

    — Попробуйте позвонить ей домой, — советует Стив. — Может, она на больничном, хотя это на нее не похоже — остаться дома, не предупредив.

    Вы даже не представляете насколько не похоже, думает Синтия. Если только Халперн тоже вырос в доме, где вечной присказкой были слова: «Ты забыл…»

    Она благодарит медбрата (о таком она, несмотря ни на какое волнение, не забудет!) и звонит в полицейский участок за две тысячи миль. Представляется и как можно спокойнее пытается обрисовать свою проблему.

    — Моя мать живет в доме 298 по Танненбаум-стрит. Ее зовут Рут Скапелли. Она старшая медсестра в Клинике травматических повреждений головного мозга Мемориальной больницы Кайнера. Сегодня утром я получила от нее электронное письмо, которое заставляет меня думать…

    Что у нее глубокая депрессия? Нет, таким до полицейских не докричишься. Да и не считает она так на самом деле. Женщина набирает полную грудь воздуха.

    — …заставляет меня думать, что она могла задумать самоубийство.

    23

    Полицейская машина номер 54 подъезжает к дому 298 по Танненбаум-стрит. Офицеры Амарилис Росарио и Джейсон Лаверти — еще их называют Туди и Малдун за то, что номер их машины такой же, как у героев старой комедии про полицейскую академию, — выходят и идут к двери.

    Росарио давит на кнопку звонка. Ответа нет, поэтому Лаверти стучит, громко и сильно. Ответа нет опять. Джейсон на всякий случай проверяет двери, и они открываются. Офицеры переглядываются. Райончик здесь неплохой, но город все-таки, а в городе большинство людей запирают двери.

    Росарио заглядывает в дом:

    — Миссис Скапелли! Я офицер полиции Росарио. Не хотите отозваться?

    Никто не отзывается.

    Теперь подает голос напарник:

    — Офицер Лаверти, мэм. За вас дочь волнуется. У вас все в порядке?

    Молчание. Лаверти пожимает плечами и машет рукой в сторону двери:

    — Сначала дамы.

    Росарио заходит, машинально расстегивая кобуру. За ней Лаверти. В гостиной никого нет, но работает телевизор с выключенным звуком.

    — Туди, Туди, не нравится это мне, — волнуется Росарио. — Чувствуешь запах?

    Лаверти чувствует. Пахнет кровью. Источник запаха они обнаруживают на кухне — там Рут Скапелли лежит на полу рядом с опрокинутым стулом. Руки ее вытянуты так, будто она пыталась смягчить ними падение. Полицейские видят глубокие порезы: длинные — по руке почти до самых локтей, короткие — на запястьях. Плитка, которая легко моется, запятнана кровью, много ее и на столе, за которым она это и совершила. Мясницкий нож, вынутый из деревянной подставки возле тостера, лежит на многоэтажном подносе, с гротескной аккуратностью положенный между солянкой, перечницей и керамической салфетницей. Кровь темная, она уже загустевает. По мнению Лаверти, женщина умерла, по меньшей мере, двенадцать часов назад.

    — Наверное, по телевизору ничего хорошего не было… — говорит он.

    Росарио строго смотрит на него черными глазами, потом опускается на колено рядом с телом, но так, чтобы не испачкать кровью только вчера выстиранную форму.

    — Она что-то написала до того, как потеряла сознание, — говорит Росарио. — Видишь плитку возле ее правой руки? Кровью. Как ты думаешь, что это? Цифра 2?

    Лаверти наклоняется, опершись руками в колени:

    — Трудно сказать, — отвечает. — Или двойка, или Z.

    Брейди

    — Мой сыночек — гений! — не раз говорила подругам Дебора Хартсфилд. И добавляла с победной улыбкой: — Правда — это не хвастовство!

    Было это до того, как она запила, когда у нее еще были друзья. Когда у нее был еще один сын, Фрэнки, но тот гением не был. У Фрэнки было тяжелое нарушение мозговой деятельности. Однажды вечером, когда ему было четыре года, Фрэнки упал в подвал, сломал шею и умер. Так, по крайней мере, рассказывали Дебора и Брейди. Правда была несколько не такая. Несколько сложнее.

    Брейди любил всякие изобретения и хотел когда-нибудь изобрести что-то такое, от чего они разбогатеют, и будут жить, как говорится, красиво. Дебора в этом не сомневалась и часто это говорила сыну. Брейди верил.

    По большинству предметов он успевал на «хорошо» или «удовлетворительно», но по компьютерным дисциплинам был круглым, звездным отличником. Когда он заканчивал старшую школу Норт-Сайд, дом Хартсфилдов был напичкан всевозможной техникой и устройствами, некоторые из них, например синие коробочки, с помощью которых Брейди воровал кабельное телевидение в компании «Мидвест Вижн», — были абсолютно незаконными. У него в подвале была мастерская, где он и занимался изобретениями, туда Дебора наведывалась нечасто.

    Понемногу стали закрадываться сомнения. И обида — сестра-близнец сомнения. Как вдохновенно он ни занимался этими делами, ничего доходного не придумал. А вот есть же люди в Калифорнии — Стив Джобс, например, — которые заработали огромные деньги и изменили мир, просто возясь в своем гараже, но изобретения Брейди до этого уровня не дотягивали.

    Взять, например, «Роллу». Это должен быть пылесос, который управляется с компьютера, сам ездит, разворачивается на универсальных шарнирах и поворачивает в другую сторону, как только встречает преграду. Это было похоже на определенную победу, пока Брейди не увидел пылесос «Румба» в навороченном магазине бытовой техники на Лейсмейкер-лейн. Кто-то опередил его на шаг. Ему пришла в голову поговорка: «Потерял день, потерял доллар». Он гнал ее от себя, но бессонными ночами или тогда, когда у него случался очередной приступ мигрени, эти слова снова ему вспоминались.

    Однако два его изобретения — более мелкие — сделали возможной бойню у Городского Центра. Это были модифицированные пульты от телевизора, которые он называл «Изделие 1» и «Изделие 2». «Изделие 1» умело переключать сигнал светофора с красного на зеленый и наоборот. «Изделие 2» было сложнее. Оно умело улавливать и сохранять сигналы с автомобильных электронных ключей, поэтому Брейди мог отпирать чужие машины, когда их хозяева, ни о чем не подозревая, куда-то отходили. Сначала он использовал «Изделие 2» для мелких краж: открывал автомобили и вычищал наличку и другие ценности. Потом в его мозгу постепенно начала формироваться идея въехать в толпу на большой машине (а также фантазии об убийстве президента или, может, какой-нибудь понтовой кинозвезды). «Изделием 2» он открыл «мерседес» Оливии Трелони и нашел запасной ключ в бардачке.

    Эту машину он оставил в покое, запомнив на будущее, где лежит запасной ключ. Вскоре темные силы словно услышали его желание — и он прочитал в газете о ярмарке вакансий 10 апреля в Городском Центре.

    Ожидалось, что придут тысячи людей.


    После того как он стал работать в «Киберпатруле» при «Дисконт Элетроникс» и получил возможность дешево приобретать запчасти, Брейди в своем подвале соединил в сеть семь списанных ноутбуков. Он редко пользовался более чем одним за раз, но ему нравился вид мастерской: что-то вроде декорации к научно-фантастическому фильму, к какому эпизоду «Стар Трек». Собрал он и систему, которая активировалась с помощью голоса задолго до того, как «Эппл» представила для широких масс подобную голосовую программу под названием «Сири».

    Но опять-таки, потратил день, потерял доллар.

    Или, в этом случае, несколько миллиардов.

    В такой ситуации кому бы ни захотелось убить несколько тысяч человек?

    У Городского Центра он убил только восемь (не считая раненых: кого-то он все же хорошенько обработал), а вот на том рок-концерте действительно можно было бы уничтожить и тысячи. Его запомнят навсегда. Но прежде чем он смог нажать кнопку, которая выпустила бы до самого потолка реактивный роковой фонтан шариков для подшипников, калеча и отрывая головы сотням вопящих девушек-подростков (не говоря уже об их толстых и гиперзаботливых мамашах), — кто-то отключил ему электричество.

    Эта часть его памяти стерлась, кажется, навсегда, но помнить что-то у него необходимости не было. Это мог сделать только один человек — Кермит Уильям Ходжес. Ходжес должен был бы совершить самоубийство, как миссис Оливия Трелони, план был такой, но как-то он избежал и этого, и взрывчатки, которую Брейди установил в его машину. Старый детектив на пенсии пришел на тот концерт и остановил его, Брейди, за несколько секунд до бессмертия!

    Бум, бум — твой свет погас. Ангел, ангел, вниз сейчас.[24]

    Совпадение — прикольная сука, и случилось так, что Брейди в больницу Кайнера везла бригада «скорой» номер 23 из депо на Пожарной, 3. Роба Мартина уже там не было — он ездил в командировку в Афганистан за счет правительства США, — а вот Джейсон Рапшис был в той машине и пытался сохранить жизнь Брейди, пока «скорая» мчалась в больницу. Если бы кто-то предложил спор, выживет ли Брейди, Джейсон поставил бы на то, что он умрет. Парень отчаянно цеплялся за жизнь. Частота сердцебиения у него была 175, давление то поднималось, то падало. Но он еще оставался в мире живых, когда машина номер 23 прибыла в Кайнер.

    Там его осмотрел врач Эмори Уинстон, старый специалист в «штопательно-зашивательном» отделении больницы, которое кое-кто из ветеранов называл «Субботний клуб ножа и пистолета». Уинстон схватил за шкирку студента-практиканта, который шастал по больнице, болтая с медсестрами. Врач предложил ему наскоро оценить состояние нового пациента. Студент сообщил: рефлексы угнетены, левый зрачок расширенный и неподвижный, рефлекс Бабинского положительный.

    — Что это значит? — спросил Уинстон.

    — Это значит, что у него непоправимое повреждение головного мозга, — сказал студент. — Овощ.

    — Очень хорошо, можно с тебя еще удастся врача сделать. Прогноз?

    — Умрет до утра.

    — Пожалуй, ты прав, — сказал Уинстон. — Надеюсь, потому что от такого он никогда уже не оправится. Но все-таки сделаем ему томографию.

    — Зачем?

    — Потому что такая инструкция, сынок. Да и мне интересно посмотреть, насколько у него там все повреждено при том, что он еще жив.

    Живым он оставался и через семь часов, когда врач Анну Сингх, под чутким руководством Феликса Бэбино сделал краниотомию и вычистил огромный сгусток крови, который давил на мозг Брейди и ежеминутно увеличивал повреждения, давя божественные клетки миллионами. Когда операция была окончена, Бэбино обратился к Сингху и протянул ему руку в окровавленной перчатке.

    — Это, — произнес он, — было просто удивительно!

    Сингх пожал руку Бэбино, но со скромной улыбкой.

    — Это была рутина, — сказал он. — Я тысячу раз такое делал. Ну… раз двести. А действительно удивительная конституция у пациента. Просто не верится, что он пережил операцию. Этот придурок такие травмы получил… — Сингх покачал головой. — Ой-ой-ой.

    — Ну ты, видимо, знаешь, что он хотел натворить?

    — Да, мне рассказали. Терроризм гигантских масштабов. Некоторое время он, пожалуй, поживет, судить его за его преступления так никогда и не будут, а умрет — невелика потеря.

    С этой мыслью доктор Бэбино начал колоть Брейди — который еще не находился в состоянии смерти мозга, но был близок к этому, экспериментальные лекарства, которые он называл «Церебеллин» (собственно, только в голове: на практике препарат имел просто шестизначный номер), в придачу к необходимому по инструкции кислороду, диуретикам, противосудорожным и стероидам. Экспериментальный препарат 649558 на животных показывал многообещающие результаты, но благодаря препирательствам бюрократов, выдающих лицензии, до опытов на людях оставалось еще много лет. Этот препарат разработали в боливийской нейрологической лаборатории, и это тоже добавляло мороки. Когда начнутся испытания этого лекарства на людях (если на это вообще дадут разрешение), Бэбино уже будет жить на Флориде в фешенебельном закрытом микрорайоне, если все будет так, как мечтает его жена. И будет скучать до слез.

    А тут открывалась возможность увидеть результаты, пока он еще активно занят исследованиями в области нейрологии. Если у него что-то получится, то впереди замаячит Нобелевская премия по медицине. А плохой стороны у этого дела вообще нет, если он будет держать результаты при себе до того времени, когда дадут добро на испытания на людях. Этот человек — дегенерат-убийца, он в любом случае уже не придет в себя. А если каким-то чудом это все же произойдет, то сознание у него будет в лучшем случае в такой сумеречной зоне, как у пациента с болезнью Альцгеймера в запущенной стадии. И даже это станет удивительным результатом.

    Возможно, вы помогаете кому-то, кто будет после вас, мистер Хартсфилд, обращался он к своему коматознику. Сделаете чайную ложечку добра вместо лопаты зла. А если у вас будет негативная реакция? Может, у вас вообще мозговая деятельность остановится (до чего вам очень недалеко), может, вы даже погибнете вместо того, чтобы продемонстрировать улучшение мозговой активности?

    Невелика потеря. И для тебя, и, конечно, для твоей семьи — у тебя ее все равно нет.

    Да и для мира тоже: мир только обрадуется, что ты отошел.

    Он открыл на компьютере папку под названием «ХАРТСФИЛД ЦЕРЕБЕЛЛИН ИСПЫТАНИЯ». Всего было девять таких испытаний в течение четырнадцати месяцев в 2010 и 2011 годах. Бэбино изменений не заметил. С таким же успехом он мог бы давать своему «подопытному кролику» дистиллированную воду.

    Он сдался и прекратил испытания.


    А «кролик» провел пятнадцать месяцев в темноте зародышем духа, который в определенный момент на шестнадцатый месяц вспомнил собственное имя. Звали его Брейди Уилсон Хартсфилд. Сначала больше ничего не было. Ни прошлого, ни настоящего, ни его самого только шесть слогов имени и фамилии. Потом, незадолго до того, как он мог бы сдаться и отойти, к нему пришло еще одно слово. Слово «контроль». Когда-то оно означало что-то важное, только он не мог вспомнить, что именно.

    Он лежал на кровати в палате и смазанными глицерином губами произнес это слово вслух. Он был там один; до того времени, когда медсестра увидела, как Брейди открыл глаза и спросил, где его мать, оставалось еще три недели.

    — Кон… троль.

    И свет включился. Точно так же, как в его компьютерной мастерской в стиле «Стар Трек», которую он активировал голосовым сигналом с лестницы, спускаясь в подвал с кухни.

    И вот он где — в своем подвале на Эльм-стрит, и там все точно так, как было, когда он в последний раз оттуда вышел. Было еще одно слово, которое включало еще одну функцию, и вот оно уже близко, он тоже его вспомнил. Потому что это хорошее слово.

    — Хаос!

    В воображении он выкрикнул его так громко, как Моисей на горе Синай. Но в палате это был хриплый шепот. Но слово сделало свое дело, потому что ожил ряд ноутбуков на столе. На каждом экране появилось число 20… потом 19… 18…

    Что это? Ради всего святого, что это?!

    Какое-то паническое мгновение он судорожно пытался вспомнить. Знал он лишь то, что когда этот отсчет на семи экранах дойдет до нуля, машины зависнут. Он потеряет их, эту комнату и тот кусочек сознания, который он каким-то образом сохранил. Он будет похоронен заживо в темноте своего собственного раз…

    И вот оно, это слово!

    — Тьма!

    Он выкрикивает его во всю глотку — по крайней мере, внутри себя. Снаружи это тоже был хриплый шепот давно не используемых голосовых связок. Пульс, дыхательная активность и кровяное давление начали расти. Вскоре старшая медсестра Бекки Хелмингтон заметит это и придет посмотреть на пациента — быстро, но не бегом.

    В подвале Брейди отсчет на экранах остановился на цифре 14, и на каждом из экранов появилось изображение. Когда-то эти компьютеры (которые сейчас лежат в темной, как пещера, комнате, где полиция хранит вещественные доказательства, — и каждая машина обозначена латинской буквой от A до G) загружались, показывая кадры из вестерна «Дикая банда». Но сейчас они показывали моменты из жизни Брейди.

    На экране номер 1 был брат Фрэнки, который подавился куском яблока, получил повреждение мозга, а позже упал в подвал и сломал шею (в чем ему помог ногой старший брат).

    На экране 2 была сама Дебора. На ней был плотно облегающий белый халат, который Брейди вспомнил сразу. Она называла меня своим медовым мальчиком, вспоминал он, а когда она целовала меня в губы, ее губы были немного влажными, и у меня от этого вставал. Когда я был маленький, она говорила об этом «стоячок». Иногда в ванне она терла его теплой мочалкой и спрашивала, приятно ли мне.

    На экране номер 3 были «Изделие 1» и «Изделие 2», которые он сам и изобрел.

    На экране 4 был серый «мерседес»-седан миссис Трелони с помятым капотом и окровавленным радиатором.

    На экране номер 5 была инвалидная коляска. Мгновение Брейди не понимал, что это означает, но потом его осенило. Это на нем он проехал в концертный зал «Минго» тем вечером, когда должны были выступать «Здесь и сейчас». Ни у кого не вызвал подозрения инвалид в коляске.

    На экране номер 6 был улыбающийся молодой красавец. Брейди не мог вспомнить его имени, по крайней мере, пока, но знал, кто этот парень: ниггер-газонокосильщик старого детпена.

    На экране номер 7 появился сам Ходжес в шляпе, лихо надвинутой на один глаз; он улыбался. Что, Брейди, попался? — говорила эта улыбка. Шлепнули тебя моим ударником, и вот ты лежишь на койке, а когда же встанешь и пойдешь? Готов поспорить — никогда!

    Ходжес, сука, все испортил!


    Эти семь изображений стали тем каркасом, на котором Брейди начал восстанавливать память о себе. По мере того, как он вспоминал, стены подвальной комнаты, которые всегда была для него надежным укрытием, его бастионом в глупом и безразличном мире — постепенно утончались. Сквозь них начали проходить какие-то внешние голоса, он понимал, что какие-то из них принадлежат медсестрам, какие-то — докторам, а какие-то, возможно, — тем правоохранителям, которые проверяли, не симулирует ли он кому. Он одновременно был, и его не было. Правда, как и со смертью Фрэнки, была сложнее.

    Сначала он открывал глаза только тогда, когда был уверен, что рядом никого нет, и делал это нечасто. В палате не было особо на что смотреть. Рано или поздно он совсем оправится, но, даже когда это произойдет, не надо им показывать, что он может много думать, а голова его становилась яснее с каждым днем. Если они узнают, он пойдет под суд.

    Брейди не хотел под суд.

    Тем более, когда у него еще оставались недоделанные дела.


    Через неделю после того, как Брейди обратился к медсестре Норме Уилмер, он открыл глаза глубоко ночью и увидел бутылку с физраствором, которая была подвешена на стойке для капельниц у кровати. Со скуки он поднял руку, чтобы толкнуть бутылку — может, даже сбросить ее на пол. Это не удалось, но, когда бутылка начала раскачиваться туда-сюда, Брейди понял, что обе его руки так и лежат на покрывале и их пальцы слегка загнуты внутрь из-за атрофии мышц, которую физиотерапия могла замедлить, но не остановить. По крайней мере, пока пациент находится в длительном сне низких мозговых волн.

    Это что, я сам сделал?

    Он снова потянулся, и его руки снова почти не шелохнулась (хотя левая — ведущая рука немного задрожала, но он почувствовал, что коснулся ладонью бутылки и снова раскачал ее.

    «Это интересно», — подумал он и заснул. То был первый его настоящий сон, с того времени, как Ходжес (или этот его ниггер-газонокосильщик) послал его на эту кровать.

    В последующие ночи — глубокой ночью, так чтобы никто точно не пришел и ничего не увидел, — Брейди экспериментировал со своей фантомной рукой. Иногда при этом он думал о своем однокласснике Генри Кросби по прозвищу Крюк, который потерял правую руку в автокатастрофе. У него был протез — очевидно, фальшивый, он на него надевал перчатку, — но иногда в школу он прицеплял крюк из нержавеющей стали. Генри утверждал, что многое легче брать крюком, ну и бонус — он пугал девушек: подкрадывался сзади и гладил их крюком по голой ноге или руке. Однажды он рассказал Брейди, что хотя и потерял руку семь лет назад, но иногда чувствует, как она чешется или покалывает, словно он ее отлежал. Он показал Брейди свою культю, гладкую и розовую. «Когда руку так покалывает — зуб даю, я мог бы ею голову почесать», — говорил Генри.

    Теперь Брейди хорошо понимал, что чувствовал Крюк Кросби… Только вот он, Брейди, по-настоящему мог почесать голову фантомной рукой. Он пробовал. Также он обнаружил, что может тарахтеть жалюзи, когда медсестры опускали их вечером на окно. Окно было довольно далеко от кровати, но фантомная рука доставала и туда. Кто-то поставил на тумбочку возле кровати искусственные цветы в вазе (впоследствии он обнаружил, что это была медсестра Бекки Хелмингтон — единственный человек в больнице, который проявлял к нему хоть немного доброты) — и он мог двигать вазу по столу туда-сюда, проще простого.

    Напрягая память — в которой было немало дыр, — он вспомнил, как называется это явление: телекинез. Способность передвигать предметы, сосредоточившись на них. Только вот от настоящей сосредоточенности у него немилосердно болела голова, а его разум, кажется, не очень был с этим связан. Все дело было в его руке — левой ведущей, хоть она и лежит, растопырив пальцы, на простыне и почти не шевелится.

    Довольно удивительно. Он не сомневался, что Бэбино — доктор, который приходил к нему чаще всего (раньше приходил; что-то в последнее время он, кажется, потерял интерес к пациенту), — от радости прыгал бы до потолка, если бы узнал об этом, но свой новый талант Брейди собирался держать при себе.

    До того, как он мог бы ему понадобился, но Брейди в этом сомневался. Шевелить ушами — это тоже талант, только от него нет никакой практической пользы. Да, он может раскачать бутылки на стойке с капельницей, тарахтеть жалюзи, стучать по картине на стене; может сделать так, чтобы простыни шевелились, будто под ними проплывает большая рыба. Иногда он что-то такое делал в присутствии медсестер, и те забавно пугались. Похоже, тем его новые способности и ограничивались. Он попытался включить телевизор над кроватью — не удалось. Попытался закрыть двери в санузел в палате — тоже не получилось. Схватить хромированную ручку он мог — он чувствовал пальцами ее холод и упругость, — но силы в его фантомной руке не хватало. По крайней мере, пока что. Он подумал: может, если он будет продолжать тренировать руку, то она станет сильнее.

    Мне надо проснуться, думал он. Еще бы мне аспирина против этой бесконечной головной боли, заебала она уже, и поесть бы какой-нибудь настоящей еды. Да хоть миску больничного заварного крема — вот была бы вкуснятина. Скоро я это сделаю. Может, даже завтра.

    Но он этого не сделал. Потому что на следующий день обнаружил, что телекинез — не единственная новая способность, которую он принес оттуда, где был.


    Медсестра, которая чаще всего приходила под вечер проверить его показатели и подготовить его ко сну (нельзя сказать, что уложить спать, он и так лежал в постели), была молодая женщина по имени Сэйди Макдональд. Темноволосая и красивая такой умытой, не накрашенной красотой. Брейди наблюдал за ней из-под опущенных век, как и за всеми посетителями, с того времени, когда прошел сквозь стены своей подвальной мастерской, где к нему впервые вернулось сознание.

    Кажется, она его боялась, но он пришел к выводу, что ничего уж слишком особенного в том не было: медсестра Макдональд боялась всех. Она принадлежала к тем женщинам, которые больше бегают, чем ходят. Если кто-то заходил в палату 217 тогда, когда она выполняла свои обязанности, — например, старшая медсестра Бекки Хелмингтон, — Сэйди была склонна съежиться и отступить на задний план. А доктор Бэбино вообще ужасал ее. Когда она оказывалась в палате вместе с ним, Брейди чувствовал ее страх почти на вкус.

    Он пришел к выводу, что это может быть и не таким уж преувеличением.


    Как-то Брейди уснул, думая о заварном креме, и Сэйди Макдональд зашла в палату 217 в три пятнадцать после обеда, проверила монитор в изголовье кровати, написала какие-то цифры на бумажке, прицепленной на планшетке в ногах. Потом осмотрела бутылки на капельнице, взяла в шкафу свежие подушки. Она подняла Брейди одной рукой — медсестра была небольшая, но руки имела сильные — и начала менять подушки. Это, по идее, должна была бы быть работа санитара, но Брейди думал, что Макдональд находится на самом низком насесте больничного курятника. Можно сказать — самая низкая медсестра в этом тотемном столбе.

    Он решил открыть глаза и обратиться к ней, как только она закончит смену подушек, когда их лица будут ближе. Это должно её испугать, а Брейди нравилось пугать людей. В его жизни многое изменилось, но только не это. Может, она даже закричит, как одна из медсестер, когда он показал ей «рыбу» под простыней.

    Только вот Макдональд по дороге к шкафу остановилась и развернулась к окну. Там не было особо на что смотреть — просто парковка, но она простояла там минуту… потом две… три. Почему? Что там, блин, такого волшебного, в той кирпичной стене?

    Только она не полностью кирпичная, понял Брейди, выглянув вместе с медсестрой. На каждом этаже парковки были открыты полосы, и машины заезжали по пандусу, и солнце отбрасывало блики от их лобовых стекол.

    Вспышка. Вспышка. И еще вспышка.

    Господи Иисусе, подумал Брейди. Но ведь я должен лежать в коме, не так ли? Такое впечатление, что со мной произошел какой-то прис…

    Но — стоп. На минуточку, блин, остановись.

    Выглядываю с ней? Как я могу выглядывать вместе с медсестрой, когда лежу в постели?

    Проехал ржавый «пикап». За ним седан-«ягуар», может, в нем сидел какой-то богатенький врач, — и Брейди понял: он смотрит не с ней, а через нее. Как будто смотришь на дорогу с пассажирского сидения, когда за рулем кто-то другой.

    И действительно — у Сэйди Макдональд был приступ, только такой слабый, что она даже не поняла, что произошло. Это от света. От бликов на стеклах машин. Как только на том пандусе наступит пауза в движении машин, как только солнце засветит немного под другим углом, у нее все пройдет и она вернется к своим обязанностям. Пройдет, а она даже не заметит, что с ней что-то было.

    Брейди это знал.

    Знал, потому что находился внутри нее.

    Он еще углубился и понял, что может видеть ее мысли. Это было удивительно. Он видел, как они мелькают: туда-сюда, вверх и вниз, иногда их пути пересекаются в темно-зеленом среде, которая была — об этом даже стоит подумать, и очень тщательно — ядром ее сознания. Ее глубинным «я», сущностью Сэйди. Он попытался еще углубиться и разглядеть одну из этих мыслей-рыб, но, Господи, ну они и шустрые! Однако…

    Что-то о кексах, которые лежат у нее дома, в квартире.

    Что-то про кота, которого она видела в окне зоомагазина: черного с аккуратной белой манишкой.

    Что-то о… камнях? Или о камешках?

    Что-то об отце, и эта рыба — красная, цвета гнева. Или стыда. Или и того, и другого одновременно.

    Когда она отвернулась от окна и направилась к шкафу, у Брейди на мгновение помутилось в голове. Головокружение прошло, и вот он уже снова в себе, смотрит своими глазами. Она выпустила его из себя, даже не подозревая, что он был в ее голове.

    Когда она подняла его и подложила ему под голову две подушки из пеноматериала в свежих наволочках, Брейди позволил глазам остаться в привычном полуприкрытом неподвижном состоянии. Все-таки он ничего не сказал.

    Ему действительно надо было над этим подумать.


    Следующие четыре дня Брейди несколько раз пробовал попасть в голову тем, кто приходил в его палату. В определенной степени ему это удалось лишь один раз — с молодым санитаром, который пришел помыть пол. Парень не был монголоидным идиотом (так его мать говорила о людях с синдромом Дауна), но и на гения тоже не тянул. Он смотрел на мокрые следы от швабры на линолеуме, следил, как меняется оттенок пола, и это открывало его вполне достаточно. Брейди заглянул в него — это было недолго и малоинтересно. Парень размышлял, будут ли на ужин тако, — тоже мне большое дело.

    Затем — головокружение, ощущение разворота, падение. Парень выплюнул его, как арбузную семечку, даже не остановив мерного движения своей швабры.

    С другими, кто время от времени совался в палату, у него вообще ничего не получалось — и эти неудачи были значительно хуже, чем невозможность почесать лицо, когда оно чесалось. Брейди попытался осмотреть себя и подвести итоги — они оказались печальными. Голова, которая постоянно болит, венчает скелетоподобное тело. Двигаться он может, его не парализовало, но мышцы атрофировались, и даже для перемещения ноги на несколько сантиметров нужное титаническое усилие. Попасть в сознание медсестры Макдональд для него было подобно путешествию на волшебном ковре.

    Но это удалось лишь потому, что у Макдональд была какая-то форма эпилепсии. Не очень сильная, но дверь она немного приоткрывает. А у других, как представляется, стоит естественная защита. Внутри того санитара он и нескольких секунд не продержался — а если бы этот долбодятел был одним из семи гномиков, то звали бы его Соня.

    Ему вспомнился старый анекдот. Прохожий в Нью-Йорке спрашивает у битника, как попасть в Карнеги-холл[25], — и получает ответ: «Практикой, чел, — говорит тот, — практикой».

    Вот это-то мне и нужно, подумал Брейди. Практиковаться, набираться сил. Ведь старый детпен Кермит Уильям Ходжес где-то ходит — и думает, что победил. Я не могу этого допустить. Я не хочу допустить этого.

    И вот одним дождливым вечером середины ноября 2011 года Брейди открыл глаза, сказал, что у него болит голова, и попросил позвать мать. Сэйди Макдональд в ту ночь не дежурила, а Норма Уилмер была из более прочного теста. Однако от удивления она все равно охнула и побежала к доктору Бэбино, надеясь, что он еще в кабинете.

    Брейди подумал: «Вот так начинается последняя часть моей жизни».

    Брейди подумал: «Практика, чел, практика».

    Черноватая

    1

    Хотя Ходжес официально сделал Холли полноправным партнером в фирме «Найдем и сохраним» и у них был свободный кабинет (не то что очень большой, но с окном на улицу), она сделала выбор в пользу того, чтобы остаться на своем старом рабочем месте на рецепшн. Там она и сидит, всматриваясь в экран, когда в четверть двенадцатого приходит Ходжес. И хотя она быстро стряхивает что-то со стола в широкий ящик над коленями, обонятельные рецепторы Ходжеса находятся в хорошем состоянии (в отличие от другого необходимого оборудования южнее) — и они безошибочно чувствуют запах надкусанного пирожного «Твинки».

    — Что у тебя, Холлиберри?

    — Ты от Джерома это перенял, и ты знаешь, как я этого не люблю. Еще раз назовешь меня Холлиберри — и поеду к маме на неделю! Она меня в гости зовет.

    Да ладно, думает Ходжес, как же. Ты ее на дух не переносишь, да и ты сейчас взяла след, моя дорогая. А с него тебе слезть, как наркоману с иглы.

    — Извини, извини. — Он смотрит через её плечо и видит статью из «Блумберг Бизнес» за апрель 2014 года. Заголовок: «Заппит запнулся». — Да, компания все просрала и сошла со сцены. Кажется, я тебе вчера говорил.

    — Говорил, правда. Но интересный вопрос — по крайней мере, для меня: что с материально-производственными запасами?

    — Что ты имеешь в виду?

    — Тысячи непроданных «Заппитов», может, и десятки тысяч — я хотела узнать, что с ними произошло.

    — И как, нашла?

    — Еще нет.

    — Может, их отправили бедным детям в Китай вместе со всеми теми овощами, которые я отказывался есть в детстве…

    — Голодные дети — это не смешно! — строго смотрит на него Холли.

    — Ну да, конечно…

    Ходжес выпрямляется. По дороге сюда он купил обезболивающее по рецепту от доктора Стамоса — сильное, но не настолько, насколько сильной будет другая терапия. Принял его — и почти все в порядке. Даже чувствуется легкое чувство голода где-то в желудке — приятное изменение.

    — Видимо, их уничтожили. Как поступают с нераспроданными книгами в мягких обложках, наверное.

    — Слишком много запасов, чтобы уничтожать, — говорит она. — И в гаджеты уже были загружены игры, они еще актуальны. А еще в эти «Коммандеры» даже был встроен вай-фай. Ну а теперь расскажи о своих анализах.

    Ходжес создает на лице улыбку, которая должна была бы выглядеть счастливой и скромной:

    — Да, собственно, хорошие новости. Язва, но совсем маленькая. Надо будет пропить кучу лекарств и следить за диетой. Доктор Стамос говорит, что, если я так буду делать, она сама зарастет.

    Холли одаривает Ходжеса такой лучезарной улыбкой, что тот даже не чувствует стыда за свою дикую ложь. Конечно, это также заставляет его чувствовать себя собачьим дерьмом на старом ботинке.

    — Слава Богу! Ну и ты же будешь делать то, что он сказал, правда?

    — А как же. — И еще кусок дерьма: ни одна идиотская еда в мире не вылечит его недуг. Ходжес — человек, который не сдается, и при других обстоятельствах он бы уже сидел в кабинете гастроэнтеролога Генри Йипа, без оглядки на то, насколько мизерные шансы побороть рак поджелудочной. Но сообщение, полученное от «Синего зонтика», изменило все.

    — Ну просто замечательно. Просто не представляю, что бы я без тебя делала, Билл. Не представляю и все.

    — Холли…

    — Да, собственно, представляю. Я бы поехала домой. И это было бы для меня плохо.

    Нет базара, думает Ходжес. Когда я тебя впервые встретил, в городе на похоронах твоей тети Элизабет, тебя твоя мама водила как собачку на поводке. Холли, сделай то, Холли, сделай это — и, ради Бога, не сделай чего-нибудь постыдного…

    — Ну а теперь рассказывай, — говорит она. — Расскажи что-то новенькое. Ну, расскажи, расскажи, расскажи!

    — Дай-ка мне пятнадцать минут — я все тебе выложу! А пока посмотри, найдется ли что-нибудь о судьбе этих «Коммандеров». Может, это окажется не очень важным, а может, как раз наоборот.

    — Хорошо. Какая замечательная новость о твоих анализах, Билл!

    — Да уж.

    Он идет в свой кабинет. Холли, крутнувшись на стуле, некоторое время на него смотрит, потому что он редко закрывает двери, когда сидит в кабинете. Но и ничего сверхъестественного в этом нет. Она поворачивается к компьютеру.

    2

    — Между вами еще не все кончено…

    Холли тихо повторяет эти слова. Кладет надкусанный овощной бургер на бумажную тарелочку. Ходжес свой уже поглотил, рассказывая в паузах. О том, что проснулся от боли, он не сказал; в его версии, он обнаружил сообщение, потому что зашел в Интернет, когда ему не спалось.

    — Вот именно так там и было сказано.

    — От «Z-Мальчика».

    — Да так. Звучит, как имя какого-то помощника супергероя, правда? «Следите за приключениями Z-Мужика и Z-Мальчика, которые охраняют от преступников улицы города Готема!»

    — Так это же про Бэтмена и Робина. Они охраняют город Готем.

    — Да я знаю, я про них комиксы еще до твоего рождения читал. Это я так, чтобы поболтать.

    Она берет овощной бургер, вытягивает из него листок салата и кладет оставшийся кусок обратно.

    — Когда ты в последний раз видел Брейди Хартсфилда?

    Вот это дело, увлеченно думает Ходжес. Молодец, Холли!

    — Я к нему наведывался сразу после дела с семьей Зауберсов и еще один раз позже. Во время летнее солнцестояние, вот когда. Тогда вы с Джеромом загнали меня в угол и сказали, чтобы я прекратил. Так я и сделал.

    — Мы это сделали ради твоего же блага!

    — Да я понимаю, Холли. Ешь-ка свой бутер.

    Она откусывает, вытирает салфеткой майонез с уголка губ и спрашивает, как выглядел Хартсфилд, когда Ходжес последний раз его видел.

    — Так же, как и всегда… в общем. Просто сидел и смотрел на парковку. Я что-то говорю, спрашиваю, а он сидит и молчит. Повреждения мозга демонстрирует так, что «Оскара» можно давать. Но о нем всякие серьезные слухи ходили. Якобы у него есть какая-то сила разума. Будто он может воду сам включать в туалете, не вставая с кровати, чем изрядно пугает персонал. Я бы считал, что это все фигня, — но когда Бекки Хелмингтон, которая была старшей медсестрой, мне это рассказала, которая действительно раза два сама видела подобные штуки: жалюзи тарахтели, телевизор сам по себе включался, бутылки на системе раскачивались… А вот она — это, я бы сказал, надежный свидетель. Понимаю, в это трудно поверить.

    — Не так уж и трудно. Телекинез, который его иногда называют психокинезом, — явление задокументированное. А ты сам во время своих посещений такого не видел?

    — Ну… — Ходжес задумывается, вспоминая. — Что-то такое было в мой предпоследний визит. Там у него на тумбочке стояла фотография в рамке — он и его мама обнялись, прижимаются щека к щеке. Где-то на отдыхе. Большая висела у них дома на Эльм-стрит. Ты, наверное, помнишь.

    — Конечно. Я все помню, что мы там видели, в том числе и ее откровенные фотки, которые висели у него на компьютере. — Она скрещивает руки поверх маленьких груди и делает пренебрежительную гримасу. — У них были очень неестественные отношения.

    — И не говори. Я, конечно, не скажу, действительно ли он занимался с ней сексом…

    — Фу-у-у…

    — …но думаю, он, очень вероятно, хотел этого, а она, как минимум, способствовала таким его фантазиям. В любом случае, я схватил ту фотку и начал на всякое о ней ему намекать, пытался добиться его реакции. Ведь он — он на самом деле там, Холли: то есть он присутствует, он все понимает. Я тогда так считал и сейчас считаю. Он там себе тихонечко сидит, а внутри — все тот же человек-оса, который убивал людей у Городского Центра и пытался уничтожить еще многих в «Минго».

    — И он общался с тобой через «Под синим зонтом», не забудь.

    — После вчерашнего уже точно не забуду.

    — Расскажи, что тогда еще произошло?

    — Он только на мгновение перестал смотреть в окно на ту парковку через дорогу. Его глаза… развернулись в глазницах, он посмотрел на меня. У меня волосы на затылке дыбом стали, и воздух сделался… ну, каким-то наэлектризованным, что ли.

    Ходжес с трудом заставил себя произнести остальное. Ощущение было такое, будто он катит в гору тяжелый камень.

    — Я, когда копом служил, арестовывал всяких злодеев, некоторые из них действительно очень злобными были — например, женщина, которая трехлетнего ребенка убила ради страховки, совсем мизерной. Но когда их ловили, я не чувствовал в них собственно присутствия зла. Будто зло — это птица, как стервятник, что ли, — и она улетает прочь, как только преступник, на котором он сидел, арестован. А в тот день я это почувствовал, Холли. Действительно почувствовал. В Брейди Хартсфилде.

    — Верю, — произносит она едва слышно.

    — И у него был «Заппит». Тут я пытаюсь провести связь. Когда это связь, а не просто стечение обстоятельств. Там был мужчина, не знаю фамилии, его все называли Библиотечный Эл — он выдавал пациентам и бумажные книги, и «Кайндлы» с «Заппитами». Не знаю, был ли Эл санитаром или волонтером. Черт, да он и уборщиком мог быть, просто между делом еще и людям помогал. Пожалуй, единственная причина, почему я сразу об этом не подумал, — это то, что у Эллертон эта штука была розовая. А у Брейди — голубая.

    — Как могло то, что произошло с Дженис Эллертон и ее дочерью, быть связано с Брейди Хартсфилдом? Разве что… а про телекинез вне его палаты что-то рассказывали? Не было таких слухов?

    — Да нет, но примерно в то время, когда закончилось дело Зауберсов, в Травме Мозга одна медсестра совершила самоубийство. Порезала запястья в туалете в коридоре рядом с палатой Хартсфилда. Ее звали Сэйди Макдональд.

    — Ты думаешь…

    Она снова взялась за бургер: отрывает полосу от салатного листа и опускает его на тарелочку. Ждет.

    — Продолжай, Холли. Я тебе пока ничего не говорю.

    — Ты думаешь, Брейди как-то ее к этому склонил, уговорил? Не представляю, как это могло произойти…

    — И я тоже, но мы знаем, как Брейди увлекался самоубийствами.

    — Эта Сэйди Макдональд… А у нее случаем не было «Заппита»?

    — Бог ее знает.

    — А как… как она?..

    — Скальпелем, который тайком вынесла из операционной. Я об этом узнал от ассистентки медэксперта. За подарочную карту «Ди Мазио» — итальянского ресторана…

    Холли снова отрывает полоску салата и та опускается на тарелку. На тарелке у нее теперь такое зрелище, будто там гномики отмечали день рождения и рассыпали конфетти. Ходжеса это немного бесит, но он ее не останавливает. Она раздумывает над сказанным. И наконец, произносит:

    — Тебе надо проведать Хартсфилда.

    — Да, надо.

    — Ты уверен, что сможешь чего-то от него добиться? Тебе же раньше не удавалось.

    — Теперь я знаю немного больше. — Но, на самом деле, а что он знает? Он даже точно не знает, что подозревать. А может, Хартсфилд — совсем не оса, может, он — паук и палата номер 217 в «Ведре» — центр паутины, которую он плетет?

    А может, это все совпадение. Может, рак уже взялся за мой мозг и у меня паранойя начинается?

    Так, видимо, Пит подумал бы с напарницей — теперь он уже и мысленно называет ее мисс Красивые Серые Глаза, настолько в голове засело — хоть бы в глаза так не назвать.

    Он приподнимается:

    — Нет лучшего времени, чем сейчас.

    Она роняет бутерброд на кучку общипанного салата, чтобы взять его за руку:

    — Осторожней!

    — Конечно!

    — Осторожно с мыслями. Не знаю, может, это безумно звучит, но я все-таки на самом деле ненормальная, по крайней мере, время от времени, могу тебе это сказать как на духу. Если у тебя вдруг возникнут мысли о… ну о том, чтобы причинить себе что-то… ты мне позвони. Сразу позвони!

    — Хорошо!

    Она скрещивает руки и обхватывает себя за плечи — в том старом нервном жесте, который у нее сейчас проскальзывает значительно реже.

    — Если бы Джером здесь был…

    Джером Робинсон сейчас в Аризоне, он взял академку в колледже на семестр и поехал на стройку с командой «Среда для человечества». Однажды, когда Ходжес высказался об этом, что парень этими стройками «улучшает свое резюме», Холли сделала ему замечание: Джером это делает, потому что он хороший! С этим Ходжес не мог не согласиться: Джером действительно хороший.

    — У меня все будет хорошо. Да и, может, вообще ничего такого нет. Мы с тобой словно дети, которые боятся, что в пустом доме на углу водятся привидения. Если бы мы об этом сказали Питу, он бы нас обоих сдал в психушку.

    Холли, которую, собственно, уже так сдавали (дважды), считает, что в некоторых пустых домах действительно водятся привидения. Она снимает со своего плеча маленькую руку без колец и быстрым движением хватает его за рукав.

    — Позвони, когда туда приедешь. А второй раз — как будешь выезжать. Не забудь, а то я буду волноваться, что ты не можешь позвонить, потому что…

    — В «Ведре» нельзя пользоваться мобилками, да, я знаю. Я сделаю это, Холли. А пока у меня к тебе две просьбы.

    Он видит, что ее рука дернула к записной книжке, и качает головой:

    — Нет, этого не надо записывать. Все просто. Во-первых, зайди на еБей или куда ты там заходишь, чтобы купить то, чего уже нет в свободной продаже, — и закажи один такой «Заппит Коммандер». Сможешь?

    — Запросто! А во-вторых?

    — Компания «Санрайз Солюшн» купила «Заппит», а потом обанкротилась. Кто-то выполняет обязанности доверенного лица. Это лицо нанимает юристов, бухгалтеров, ликвидаторов, чтобы они помогли выкачать из компании все до цента. Узнай, кто это, — и я с ним свяжусь сегодня или завтра. Хочу знать, что случилось с теми нераспроданными устройствами, потому что кто-то же всучил один из них Дженис Эллертон спустя долгое время после того, как закрылись обе компании.

    Она сияет:

    — Охренительно блестящая мысль!

    И не такая уж и блестящая — просто полицейская работа, думает он. Может, у меня последняя стадия рака, но я же помню, как дела делаются, а это уже кое-что.

    Это — кое-что очень даже ничего.

    3

    Выйдя из Тернер-билдинг, он идет на автобусную остановку (пятым значительно быстрее и легче доехать через весь город, чем возвращаться к «приусу» и вести его самому). Ходжес в глубокой задумчивости. Он размышляет о том, как же подойти к Брейди — как его можно расколоть. Он был асом в допросах, когда работал в полиции, поэтому он должен найти способ. Раньше он ходил к Брейди лишь с тем, чтобы подразнить его, и подтвердить свою чуйку: Брейди симулирует полукататоническое состояние. А сейчас у него возникли настоящие вопросы, и должен же быть какой-то способ заставить Брейди дать на них ответ.

    Надо потревожить паука, думает он.

    В размышления над планировкой будущего разговора вторгаются мысли о своем диагнозе и те страхи, которыми такие мысли сопровождаются. За свою жизнь — да. А еще возникали вопросы, насколько плохо ему станет чуть позже и как сообщить о болезни тем, кто должен это знать. Корин с Элли новость глубоко поразит, но в общем ничего с ними от того плохого не случится. То же самое касается и семьи Робинсон, хотя он знает: Джером и Барбара, его младшая сестренка (но она уже не такая и маленькая — ей через несколько месяцев шестнадцать стукнет), тяжело это переживут. Но больше всего волнуется он все-таки за Холли. Она не сумасшедшая, что бы она там ни говорила в кабинете, но она уязвима. Очень. У нее было два серьезных нервных срыва — один в школе, второй чуть за двадцать. Сейчас она сильнее, но последние несколько лет ее поддерживают только он и их фирма. Если их не станет, Холли в опасности. Тут он себя не может обманывать.

    Я не дам ей сломаться, думает Ходжес. Он идет, опустив голову, спрятав руки в карманах, выпуская изо рта белый пар. Я не допущу такого.

    Погрузившись в мысли, он не замечает «шевроле-малибу» с пятнами грунтовки — эта машина появляется в третий раз за два дня. Она припаркована на улице, напротив дома, где Холли отправилась выслеживать доверенное лицо обанкротившейся компании «Санрайз Солюшн». Рядом с машиной на тротуаре стоит пожилой мужчина в старой списанной армейской теплой куртке, заклеенной маскировочной лентой. Он смотрит, как Ходжес садится в автобус, вынимает из кармана телефон и делает звонок.

    4

    Холли смотрит, как ее шеф — который, так уж получилось, является тем человеком, которого она любит больше всего в мире, — идет на угол, на остановку. Выглядит он сильно осунувшимся — жалкая тень того грузного человека, которого она встретила шесть лет назад. Уходя, он держится за бок. В последнее время он часто так делает, и она даже не уверена, что он это осознает.

    Просто маленькая язва, говорил он. Ей хотелось бы в это поверить, поверить ему, — но она не уверена, что верит.

    Подъезжает автобус, Билл садится. Холли стоит у окна, смотрит на это, грызя ногти, хочется курить. У нее полный ящик «Никоретте», но иногда помочь может только сигарета.

    Нечего время терять, говорит она себе. Если хочешь быть страшным подлым шпионом — лучшего времени не найти.

    Она возвращается в кабинет.

    Монитор не светится, но он его не выключает, пока не уходит вечером домой, поэтому ей надо только «разбудить» экран. Глаз неожиданно останавливается на желтой пачке бумаги для заметок возле клавиатуры. У него всегда такая под рукой, обычно вся в записях, каляках и маляках. Так ему лучше думается.

    Сверху написана хорошо знакомая строка из песни, которая для Холли стала близкой, как только она услышала впервые по радио: «Все одинокие люди». Эти слова подчеркнуты. Далее список известных ей имен:

    Оливия Трелони (вдова)

    Мартина Стоувер (не замужем, экономка говорит о ней «старая дева»)

    Дженис Эллертон (вдова)

    Нэнси Элдерсон (вдова)

    И другие. И она — она тоже старая дева. Пит Хантли — разведен. Сам Ходжес — также.

    У холостых в два раза больше вероятность самоубийства. У разведенных — в четыре раза.

    — Брейди Хартсфилд любил самоубийства, — бормочет она. — Это было его хобби.

    Под именами написаны непонятные ей слова: «Список посетителей? Что за список?»

    Она жмет первую попавшуюся клавишу — и компьютер Билла просыпается, показав рабочий стол, по которому разбросаны все его файлы. Холли то и дело ругает Билла за это, говорит: это все равно, что не закрывать дверь, уходя из дома, причем еще и разложить перед этим все ценное на кухонном столе и добавить записку: «Воруйте, не стесняйтесь». Он всегда обещает прекратить это безобразие — и так и не прекращает. Правда, для самой Холли это значения не имеет, она знает его пароль, он сам его дал. Вдруг что со мной случится, говорил он. Теперь она действительно боится такого «вдруг».

    Одного взгляда на экран достаточно, чтобы понять: речь идет не о язве. На столе — новая папка со страшным названием. Холли щелкает по ней. Файл начинается такими жуткими готическими буквами, что сразу становится ясно: это последняя воля Кермита Уильяма Ходжеса, его завещание. Она быстро закрывает файл. У неё нет никакого желания изучать его предсмертную волю. Достаточно уже того, что такой документ существует и что он его открывал сегодня. Даже предостаточно.

    Холли стоит, держа себя за плечи и кусая губы. Следующий шаг — это уже будет хуже, чем подглядывание. Это вмешательство не в свое дело. Это вламывание в чужую жизнь.

    Ну уж дошло до такого — так действуй.

    — Да, я должна это сделать, — шепчет Холли и нажимает на иконку с изображением почтовой марки, говоря себе, что, может, ничего там такого и не найдет. Но находится. Последнее письмо пришло, видимо, тогда, когда они разговаривали о том, что он под утро обнаружил «Под синим зонтом». Письмо от того врача, к которому он ходил, его фамилия Стамос. Она открывает письмо и читает: «Вот вам копия результатов анализов, чтобы была у вас».

    Холли вводит пароль, чтобы открыть добавленный файл, садится в кресло Билла, наклоняется вперед, крепко сцепив руки на коленях. Просмотрев лишь две из восьми страниц, она начинает плакать.

    5

    Ходжес не успевает как следует усесться на заднем сидении «пятерки», как у него в кармане бьется стекло, и мальчишки кричат «Хоумран», только что разбив окно гостиной миссис О'Лири. Мужчина в деловом костюме поднимает глаза от «Уолл Стрит Джорнал» и бросает на Ходжеса осуждающий взгляд.

    — Простите, — извиняется Ходжес, — все собираюсь поменять звонок…

    — С этого надо начинать! — говорит бизнесмен и возвращается к своей газете.

    СМС пришла от старого напарника. Снова. С мощным ощущением дежавю Ходжес перезванивает.

    — Пит, — говорит он, — ну что ты все с этими сообщениями? Ведь у тебя есть номер мой в быстром наборе.

    — Я так понимаю, Холи программировала тебе телефон и какой-то убойный рингтон поставила, — отвечает Пит. — По ее мнению, ужасно смешной. А еще, прихожу к выводу, что ты звук на максимум поставил, глухомань!

    — Текстовые сообщения на полную громкость сигналят, — объясняет Ходжес. — Когда звонок — то телефон просто мини-оргазмирует о мою ногу.

    — Так поменяй сигнал!

    Несколько часов назад он узнал, что ему осталось жить несколько месяцев. А сейчас он обсуждает громкость рингтона…

    — Сделаю, как скажешь! А теперь говори, что тебе нужно.

    — Здесь среди компьютерных экспертов чувак один оказался: вцепился в ваш игровой гаджет, как муха в дерьмо. Ему эта штука страшно нравится: «ретро», он говорит. Веришь? Игрушку сделали лет пять назад, а она уже ретро!

    — Мир ускоряется.

    — И что-то такое произошло. В любом случае, ваш «Заппит», похоже, запнулся. Наши в него свежие батарейки сунули, он синим, раз пять моргнул, а потом сдох.

    — А что с ним такое?

    — Теоретически возможен какой-то вирус, потому что у этой штуки как бы есть вай-фай, а именно через него всю эту заразу загружают, — но он говорит, что, скорее всего там микросхема неисправна или сгорело что-то. Я хочу сказать — ничего это не значит. Эллертон не могла им пользоваться.

    — Так чего она в таком случае заряжала его там, в дочкиной ванной?

    Пит на мгновение замолкает. Потом говорит:

    — Ну, может, он какое-то время поработал, а потом чип сдох. Или что там с ними бывает.

    Он работал, думает Ходжес. Она на нем пасьянсы раскладывала на кухонном столе. Всякие — «Клондайк», «Пирамида», «Картина» и тому подобное. О чем бы ты узнал, дорогой мой Пит, если бы поговорил с Нэнси Элдерсон. Это еще должно быть в твоем списке.

    — Хорошо, — говорит Ходжес. — Спасибо за новости.

    — Это последние для тебя новости, Кермит. У меня есть напарница, с которой я вполне удачно работал с тех пор, как ты ушел, — и пусть бы она праздновала со мной мой выход на пенсию, а не сидела на работе и обижалась, что я променял ее на тебя.

    Ходжес мог бы еще это пообсуждать, но до больницы уже остается две остановки. Также он вдруг обнаруживает, что хотел бы отделиться от Пита и Иззи и заняться этим делом самостоятельно. Пит возится, а Иззи, собственно, ползет, как черепаха. А Ходжесу хочется бегом, учитывая больную поджелудочную и все такое.

    — Слышу, — говорит он. — И еще раз спасибо.

    — Дело закрыто?

    — Финита ля комедия!

    Его взгляд скользит вверх и влево.

    6

    В девятнадцати кварталах оттуда, где Ходжес кладет айфон обратно в карман пальто, лежит другой мир. Не лучший из возможных. И в том мире находится сестра Джерома Робинсона; она в беде.

    Хорошенькая и серьезная в форме школы «Чэпл-Ридж» (серый шерстяной пиджак, серая юбка, белые гольфы, красный платочек на шее), Барбара идет по Мартин Лютер Кинг — авеню. Ее руки в перчатках держат желтый «Заппит Коммандер».

    МЛК — одна из двух главных улиц этого района, Лоутауна, и, хотя обитают там, в основном черные, а Барбара и сама черная (ну, скажем, не совсем черная, а цвета кофе с молоком), она никогда там не бывала и от одного этого чувствует себя глупой и никчемной. Это часть ее народа: их общие предки, возможно, таскали баржи и грузили мешки на одной и той же плантации когда-то давным-давно, насколько она понимает, однако, она никогда здесь не бывала. Ни разу. И родители, и брат строго наказывали: не ходи сюда.

    — Лоутаун — это такой район, где пиво выпьют, а бутылкой закусят, — как-то сказал ей Джером. — Такой девочке, как ты, там не место.

    Такой девочке, как я, думает она. Такой хорошей девочке из верхушки среднего класса, которая ходит в хорошую частную школу, дружит с хорошими белыми девочками и имеет кучу хорошей школьной формы и карманных денег. И даже банковская карточка у меня есть! Я могу снять с банкомата шестьдесят долларов, когда только захочу! Офигеть!

    Она идет словно во сне, и это действительно похоже на сон: все такое странное, но при этом менее чем в двух милях — так уж сложились обстоятельства — находится её уютный дом в стиле Кейп-кода, при котором гараж на две машины и весь кредит за который уже выплачен. Она идет мимо дешевых магазинов и ломбардов, которые завалены гитарами, радио и опасными бритвами с блестящими перламутровыми ручками. Она проходит мимо бара, откуда пахнет пивом даже из-за закрытых в январский холод дверей. Она идет мимо закусочной на вынос, откуда пахнет жиром. Здесь продают пиццу кусками, там китайскую еду. В одном окошке надпись: «Кукурзники и листовая капуста, как готовила ваша мама».

    Ну, не моя мама точно, думает Барбара. Даже не знаю, что это за блюдо — кукурузники. Блины? Пончики?

    На углу — на каждом углу, как ей кажется, — зависают какие-то парни в длинных шортах и мешковатых джинсах. Некоторые из них греется возле ржавых бочек, в которых горит огонь, кое-кто подбрасывает ногой носок с горохом, а кто-то просто пританцовывает в своих огромных кроссовках, не застегивая куртку, несмотря на стужу. Они кричат «Йо!» своим друзьям и машут машинам, которые проезжают мимо. Когда какая-то из машин останавливается, парень засовывает в открытое окно маленький бумажный конверт. Барбара идет по МЛК, минуя квартал за кварталом (девять, десять, может, двенадцать — она сбилась со счета), и на каждом углу покупают наркотики, не выходя из машины, как гамбургеры или тако.

    Барбара проходит мимо женщин в мини-шортах, коротких курточках из искусственного меха и блестящих ботинках, их головы украшают диковинные разноцветные парики. Проходит она и мимо пустых домов с окнами, забитыми досками. Мимо машины, с которой сняты все колеса, покрытой подписями разных банд. Мимо женщины с перевязанным грязной тряпкой глазом. Она тянет за руку малыша лет двух-трех, который визжит и упирается. Мимо человека, который сидит на полу, пьет вино прямо из бутылки и показывает ей серый язык. Здесь нищета, безнадега — и это было здесь все время, а она ничего не сделала, чтобы им помочь. Ничего не сделала? И она даже не думала об этом. Она только и делала, что домашнее задание. Только и делала, что болтала по телефону и вечером слала эсэмэски лучшим подружкам. Только и делала, что обновляла статус в Фейсбуке и переживала, хороший ли у нее цвет лица. Она — типичный подросток-паразит, она питается в хороших ресторанах с мамой и папой, а тем временем ее братья и сестры — вот прямо здесь, в двух милях от ее великолепного домика, за алкоголем и наркотиками пытаются забыться, отдохнуть от своей ужасной жизни. Ей стыдно за то, как ровно спадает на плечи ее волосы. Стыдно за чистенькие белые гольфы. Стыдно за свой цвет кожи — потому что он такой же, как у них.

    — Эй, черноватая! — кричит ей кто-то с другой стороны улицы. — Что ты здесь делаешь? Здесь тебе делать нечего!

    Черноватая.

    Сериал с таким названием они смотрят дома и смеются — но вот она такая и есть. Не черная — только черноватая. Живет в белом районе жизнью белого человека. Она может так, потому что ее родители зарабатывают большие деньги и имеют дом в районе, где люди настолько политкорректные, что ссорятся, когда их ребенок назовет другого тупоголовым. Она может жить такой замечательной жизнью, потому что она никому не угрожает, не расшатывает лодку. Просто ходит по своим делам, болтает с подружками о парнях и музыке, о парнях и одежде, о парнях и телепередачах, которые они все любят, и о том, кого с кем видели в торговом центре «Березовый холм».

    Она черноватая — это то же самое, что никчемная, и она не заслуживает жизни.

    «Может, тебе просто стоит её оборвать. Этим ты все скажешь».

    Голос говорит с ней — в этом голосе есть определенная логика. Эмили Дикинсон говорила, что ее стих — это ее послание миру, который никогда ей не писал, — они читали это в школе, а Барбара сама никогда никому не писала писем. Гору глупых произведений, переводов книг, е-мейлов — но все это на самом деле, ни к чему, ничего не значит.

    «Может, пришло тебе время что-то сделать».

    Не ее голос, но голос друга.

    Она останавливается возле заведения, где составляют гороскопы и гадают на картах таро. В грязном окошке гадалки она видит свое отражение — и еще кого-то у себя за спиной: белого с улыбающимся детским лицом и белокурыми волосами, спадающими на лоб. Она оглядывается, но никого не видит. Это ей только представляется. Барбара снова опускает взгляд на игру. В тени навеса заведения гадалки рыбки снова становятся яркими и выразительными. Плавают туда-сюда, раз и их поглощает светло-голубая вспышка. Барбара оглядывается туда, откуда пришла, и видит: по бульвару в ее сторону несется блестящая черная машина — быстро, перемещаясь из полосы на полосу. У машины очень большие колеса, такие ребята в школе называют Йети или Гангста.

    «Если уж собралась, то давай!»

    Как будто кто-то и правда стоит рядом. Тот, кто понимает. Голос прав. Барбара еще никогда не думала о самоубийстве, но сейчас эта идея кажется ей вполне оправданной.

    «Тебе не надо оставлять никаких записок, — говорит друг. Она снова видит его отражение в окне. Призрачное. — Уже сам факт, что ты сделаешь это здесь, станет твоим посланием к миру».

    Так и есть.

    «Ты слишком много знаешь о себе, чтобы жить дальше, — отмечает друг, а взгляд Барбары снова сосредотачивается на рыбках, которые плавают. — Ты слишком много знаешь — и все это плохое! — И тогда поспешно добавляет: — Что, конечно, не означает, что ты ужасный человек».

    Она думает: «Нет, не ужасная, просто никчемная».

    Черноватая.

    Грузовик приближается. Гангста. Сестра Джерома Робинсона делает шаг к бордюру, и ее лицо озаряет радостная улыбка.

    7

    Доктор Феликс Бэбино одет в костюм, который стоит тысячу долларов. Халат, одетый поверх костюма, развевается за ним, словно плащ, когда главный врач шагает по коридору «Ведра». Только вот сейчас он как никогда нуждается в бритье, а его обычно элегантная седая шевелюра растрепана. Он не обращает внимания на группку медсестер, которые собрались возле столика дежурной и о чем-то разговаривают возбужденным шепотом.

    Сестра Уилмер подходит к врачу.

    — Доктор Бэбино, вы слышали…

    Он даже не смотрит на нее, и Норма вынуждена отскочить, чтобы он не сбил ее с ног. Она провожает его удивленным взглядом.

    Бэбино достает из кармана халата красную табличку «Не беспокоить», которую всегда носит с собой, вешает на ручку двери палаты 217 и заходит туда. Брейди Хартсфилд не поднимает глаз. Все его внимание сосредоточено на игровом устройстве, которое лежит у него на коленях, в нем плавают цветные рыбки. Музыки нет: он выключил звук.

    Часто, заходя в эту палату, доктор Бэбино исчезает и уступает место Доктору Z. Но не сегодня. Доктор Z, в конце концов, — это всего лишь другая версия Брейди, проекция, а сейчас Брейди не до проекций, он слишком занят.

    Воспоминание о том, как он пытался взорвать зрительный зал «Минго» во время концерта «Здесь и сейчас», еще очень путанные, но, когда очнулся, он точно помнил одно: последнее лицо, которое он увидел перед тем, как погас свет. Это была Барбара Робинсон, сестра ниггера, который косил газоны у Ходжеса. Она сидела практически напротив Брейди, через проход. И вот она теперь здесь, плавает с рыбками, общими для двух экранов. Брейди убил Скапелли, эту пизду-садистку, которая выкручивала ему сосок. А теперь он займется этой сучкой, сестрой Робинсона. Ее смерть причинит боль ее старшему брату, но и это не самое главное. Это будет нож в сердце старому детективу. Вот что самое важное.

    И самое сладкое.

    Он успокаивает ее, говорит, что она не ужасный человек. Это помогает задать ей старт. Что-то движется вдоль МЛК, он точно не может сказать: нутром девчонка еще сопротивляется, но он большой и сильный. Он справится с ней.

    — Брейди, послушайте. Z-Мальчик звонил. — Настоящая фамилия Z-Мальчика Брукс, но Брейди больше его никогда так не называет. — Он следил, как вы и говорили. Тот коп… или бывший коп, кем там он есть…

    — Заткнись! — Он не поднимает голову, челка падает ему на лоб. В ярком солнце Брейди кажется ближе к двадцати, чем к тридцати.

    Бэбино, привыкший к тому, чтобы его слышали и слушали, и еще не совсем понимает свой подчиненный статус, не обращает на это внимание:

    — Ходжес вчера ездил на Хиллтоп-курт, сначала к Эллертон, потом рыскал по другую сторону улицы, где…

    — Я сказал: заткнись!

    — Брукс видел, как он сел в пятый автобус, и это значит, что, вероятно, он едет сюда! А если он едет сюда, то он все знает!

    Брейди на мгновение поднимает взгляд на врача, его глаза пылают, а затем возвращается к экрану. Если он сейчас ошибется, даст этому образованному идиоту отвлечь его…

    Но он не даст. Он хочет досадить Ходжесу, хочет досадить этому ниггеру-газонокосильщику, у него с ними свои счеты, и это явный способ поквитаться. Это не просто месть. Барбара — первый подопытный, которая была на концерте, и она не такая, как другие, тех было легче контролировать. Но все-таки он ее контролирует, и понадобилось ему для этого всего лишь несколько секунд, и теперь он видит, что едет к ней. Это внедорожник. Большой, черный.

    Ну что, дорогая моя, думает Брейди Хартсфилд. Вот и твоя машина.

    8

    Барбара стоит возле бордюра, смотрит, как подъезжает машина, готовится, но, как только она сгибает колени, кто-то хватает ее сзади.

    — Эй, девушка, что такое?

    Она вырывается, но кто-то крепко держит ее за плечи, и машина мчится мимо под громкую читку Гостфейса Киллы[26]. Она выкручивается, оглядывается и видит худого парня — своего ровесника в куртке с нашивкой старшей школы Тодхантер. Рост у него шесть с половиной футов[27], и Барбара вынуждена смотреть на него снизу вверх. Небольшая шапочка темных кудрей, бородка-эспаньолка. На шее — тонкая золотая цепочка. Он улыбается. Его глаза веселые и зеленые.

    — Ты хорошенькая, это и правда, и комплимент, но не отсюда, правильно? Еще и одета как — тебе мама разве не говорила со двора не выходить?

    — Отстань! — Ей не страшно, она сердится.

    Он смеется.

    — Да ты крутая! Мне крутые девушки нравятся. Хочешь пожевать чего-нибудь, колы выпить?

    — Я с тобой ничего не хочу!

    Новый друг ушел — видимо, она ему отвратительна. Я в этом не виновата, думает она. Это он. Этот олух.

    Олух! Вот точно черноватое слово, если такие бывают. Барбара чувствует, как горит лицо, и опускает взгляд на экран «Заппита». Рыбки ее успокоят, они всегда успокаивали. Подумать только, она чуть не выбросила это игровое устройство, когда тот мужчина дал его ей! Но потом она нашла рыбок! Рыбки всегда ее завораживают, а иногда с ними приходит друг. Но она видит его всего лишь мгновение — перед тем как экран гаснет. Раз — и он исчезает! А этот долговязый уже схватил устройство своими длинными пальцами и разглядывает.

    — Оппа! Вот это ретро!

    — Это мое! — кричит Барбара, — Отдай!

    По другую сторону улицы какая-то женщина смеется и кричит пропитым голосом:

    — Ну, давай, сестренка, покажи ему! Сверни ему шею!

    Барбара тянется к своему «Заппиту». Высокий парень улыбается и поднимает его над головой.

    — Отдай, кому сказала! Не будь козлом!

    Теперь зрителей больше, и Долговязый играет на публику. Он отклоняется влево, затем делает резкий шаг вправо: может, такой прием он применяет на баскетбольной площадке. Снисходительная улыбка не сходит с его лица. Зеленые глаза блестят и танцуют. Каждая девушка в школе Тодхантер, видимо, по уши влюблена в эти глаза, и Барбара уже не думает о самоубийстве, и о черноватости не думает, и о том, какой она общественно бессознательный мешок мусора. Сейчас она просто сердится, а то, что он симпатичный, злит ее еще сильнее. Она играет в футбол в основном составе школьной команды и теперь всаживает свой лучший штрафной удар Долговязому в голень.

    Он кричит от боли (но это какая-то такая веселая боль — и девушка просто без ума от ярости, потому что ударила изо всей силы) и складывается вдвое, схватившись за больное место. Тут Барбара уже достает, куда надо, и хватает свой ценный желтый пластиковый прямоугольник. Она разворачивается и, махнув юбкой, бежит на проезжую часть.

    — Дорогая, осторожно! — кричит женщина с пропитым голосом.

    Барбара слышит визг тормозов, чувствует запах жженой резины. Смотрит налево и видит автофургон, который движется прямо на нее, передняя часть его наклоняется: водитель судорожно жмет на тормоз. За грязным стеклом видно испуганные глаза и открытый рот. Она поднимает руки, уронив «Заппит». И вот уже снова Барбара Робинсон хочет чего угодно, только не умереть, — но она уже здесь, на дороге, и назад пути нет.

    Вот и приехали, думает она.

    9

    Брейди выключает «Заппит» и смотрит на Бэбино с широкой улыбкой.

    — Сделал ее! — говорит он. Произносит слова четко, не смазав ни единого звука. — Посмотрим теперь, как обрадуются Ходжес и тот гарвардский мумба-юмба!

    Бэбино хорошо понимает, кто такая «она», и думает, что от него ожидают заинтересованности в том, что будет с ней. Но его она не интересует. Сейчас он заботится о собственной шкуре. Как он дал Брейди втянуть себя в такое? Когда так получилось, что у него уже не осталось выбора?

    — Я пришел рассказать именно о Ходжесе. Я не сомневаюсь: он сейчас едет сюда. К вам.

    — Ходжес здесь не раз бывал, — говорит Брейди, хотя, правда, старый детпен что-то давненько не появлялся. — Он до сих пор не сомневался, что я коматозник.

    — Он начинает все сопоставлять. Он не дурак, вы же сами не раз говорили. Знал ли он Z-Мальчика, когда тот был просто Бруксом? Он, вероятно, видел его здесь, когда приходил к вам.

    — Представления не имею. — Брейди устал, он доволен. Теперь ему по-настоящему хочется только посмаковать смерть этой девчонки Робинсон, а потом вздремнуть. Много чего впереди, его ждут серьезные дела, но сейчас ему необходимо отдохнуть.

    — Он не должен видеть вас в таком виде. У вас щеки красные, вы вспотели. Похожи на того, кто только что победил в городском марафоне.

    — Не пускайте его. Вы можете. Вы же врач, а он — просто какой-то лысый старый хрен на социальном обеспечении. Сейчас он не имеет даже полномочия квитанцию на штраф выписать за просроченную парковку. — Брейди интересно, как ниггер-газонокосильщик воспримет новость. Джером[28]. Заплачет ли? Упадет ли на колени? Может, будет рвать на себе одежду, и бить себя в грудь?

    Обвинит ли во всем Ходжеса? Вряд ли, но это было бы самое лучшее. Это было бы просто замечательно.

    — Хорошо, — говорит Бэбино. — Да, вы правы, я это могу. — Он обращается в равной степени к себе и к тому, кто, по идее, является его подопытным. Получается просто анекдот, не так ли? — Ну, по крайней мере, сейчас. Ведь, знаете, у него могут оставаться какие-то друзья в полиции. Может, даже много.

    — Я их не боюсь и его тоже не боюсь. Просто не хочу его видеть. Ну, по крайней мере, сейчас. — Брейди улыбается. — А вот после того, как он узнает о девчонке. Вот тогда я захочу его увидеть. А теперь идите прочь.

    Бэбино, который, наконец, начинает понимать, кто здесь хозяин, выходит из палаты Брейди. Как всегда, большое облегчение — выходить отсюда собой. Потому что каждый раз после того, как он, побывав Доктором Z, превращается в Бэбино, в сознание возвращается все меньшая часть доктора Бэбино.

    10

    Таня Робинсон звонит дочери на мобильный в четвертый раз за последние двадцать минут — и четвертый раз слышит лишь бодрый голосок Барбары: «Оставьте, пожалуйста, голосовое сообщение…»

    — Не обращай внимания на все, что я говорила тебе раньше, — говорит Таня после гудков. — Я еще сержусь, но сейчас так волнуюсь за тебя, что мне плохо. Позвони. Мне нужно знать, все ли с тобой в порядке.

    Она кладет телефон на стол и ходит узкими кругами по кабинету. Раздумывает, звонить ли мужу, и решает этого не делать. Пока не надо. Он склонен метать молнии от одной только мысли, что Барбара прогуливает школу, и он решит: именно это сейчас и происходит. Сначала Таня предположила это сама, когда позвонила миссис Росси — ответственной за посещаемость в школе «Чэпл-Ридж»: спросила, не осталась ли Барбара дома из-за болезни. Барбара никогда раньше не сачковала, но каждый нехороший поступок когда-то делается впервые, а особенно, когда речь идет о подростках. Только вот одна она никогда не сбежала бы с уроков, а, поговорив с миссис Росси, Таня обнаружила: все близкие подруги Барб в школе.

    Тогда мысли ее стали более мрачными — у неё не шел из головы щит над городской скоростной автострадой, на котором полиция вывешивала сообщения о пропаже детей. Тане мерещился этот щит с надписью «Барбара Робинсон», который мерцал, как будто в каком-то адском кино.

    Телефон играет первые несколько нот «Оды радости», и она бегом бежит к нему, думая «Слава Богу, слава Богу, я теперь ее из дома не выпущу до конца ве…»

    Только на экране совсем не улыбающееся личико дочери. Там написано: «Главный городской отдел полиции». Ужас опускается в живот Тани, куда-то в глубину, и какое-то мгновение она даже не может пошевелить пальцем, чтобы взять трубку. Наконец ей удается нажать зеленую кнопку «Принять», и музыка смолкает. Теперь все в кабинете, особенно семейная фотография на столе, кажется слишком ярким. Телефон как будто сам подлетает к уху.

    — Алло?

    Она слушает…

    — Да, это она.

    Она слушает, а свободной рукой закрывает себе рот, чтобы не было слышно ни звука. Слышит собственный голос:

    — А вы уверены, что это именно моя дочь — Барбара Розаллин Робинсон?

    Полицейский, который звонит, говорит: да. Он в этом уверен. На улице нашли ее удостоверение личности. Матери он не говорит: чтобы прочитать имя хозяйки, с документа вытирали кровь.

    11

    Ходжес чувствует, что что-то нечисто, как только выходит на галерею, которая ведет от главного корпуса Мемориальной больницы Кайнера к Клинике травматических повреждений головного мозга, где стены выкрашены в спокойный розовый цвет и день и ночь звучит тихая музыка. Складывается впечатление, что все привычные дела остановились, и почти никто не работает. На дороге попадаются брошенные тележки с едой, на них остывающие тарелки с какой-то лапшой, которую в столовой клиники считают китайской едой. Медсестры собираются группками и тихо переговариваются. Одна, похоже, плачет. Двое практикантов склонились голова к голове возле фонтанчика с водой. Какой-то санитар говорит по мобильному, за что его теоретически могут уволить, но Ходжес считает, что ему ничего не угрожает: никто не обращает на санитара внимание.

    Ну, по крайней мере, Рут Скапелли нигде не видно, поэтому у него есть шансы навестить Хартсфилда. Вот на посту дежурной Норма Уилмер, а они вместе с Бекки Хелмингтон были источником всей информации о Брейди, прежде чем Ходжес прекратил ходить в палату 217. Но плохая новость заключается в том, что за столом также сидит доктор. С ним Ходжесу никогда не удавалось наладить контакт, хотя одному Богу известно, сколько раз он пытался это сделать.

    Он идет обратно в сторону фонтанчика, надеясь, что Бэбино не заметил его и скоро пойдет смотреть какие-нибудь результаты томографии, и тогда к Уилмер можно будет спокойно подойти. Он немного пьет из фонтанчика (поморщившись и схватившись за бок, когда выпрямятся), а затем обращается к практикантам:

    — Тут что-то случилось? Такое впечатление, что все на ушах стоят.

    Они колеблются и переглядываются.

    — Не можем говорить, — говорит первый практикант. У него на лице еще осталось немного юношеских прыщей, и на вид ему лет семнадцать. Ходжес вздрагивает, попытавшись представить, как этот паренек ассистирует в операции, более сложной, чем извлечение занозы из пальца.

    — Что-то с пациентом? Может, с Хартсфилдом? Я спрашиваю лишь потому, что раньше служил в полиции и вроде как отвечаю за то, что он попал сюда.

    — Ходжес? — спрашивает второй практикант. — Это ведь ваша фамилия, да?

    — Да, это я.

    — Вы его поймали, не так ли?

    Ходжес сразу соглашается, хотя если бы это дело вел он сам, то Брейди убил бы в зале «Минго» значительно больше людей, чем тогда у Городского Центра. Нет, это была Холли с Джеромом Робинсоном, это они остановили Брейди, прежде чем он успел активировать свою самодельную пластиковую взрывчатку.

    Практиканты переглядываются снова, и первый говорит:

    — Хартсфилд такой же, как и был, овощ овощем. Это сестра Рэтчед.

    Второй толкает первого локтем:

    — О покойных плохого не говорят, болван. Особенно когда тот, кому скажешь, может потом передать дальше.

    Ходжес сразу прикладывает палец к губам: мол, нет, не передам.

    Первый практикант возбужденно объясняет:

    — То есть старшая медсестра Скапелли. Она этой ночью покончила с собой.

    В голове Ходжеса словно включается свет, и впервые со вчерашнего дня он забывает, что, возможно, скоро умрет:

    — Это точно?

    — Порезала себе руки и запястья и истекла кровью, — объясняет второй. — Ну, я такое слышал.

    — А какой-нибудь записки она не оставляла?

    Практиканты не знают.

    Ходжес идет к столику дежурного. Бэбино до сих пор там, пересматривает какие-то папки с Уилмер (которую, похоже, тревожит ее экстренное повышение), но ждать Ходжесу некогда. Это явно дело рук Хартсфилда. Он еще не понимает, как такое может произойти, но во всем этом чувствуется рука Брейди. Князь самоубийств гребаный.

    Он чуть не обращается к сестре Уилмер по имени, но в последний момент его останавливает инстинкт.

    — Сестра Уилмер, я Билл Ходжес. — Это она хорошо знает. — Я работал и на месте преступления у Городского Центра, и в зале «Минго». Мне надо увидеть мистера Хартсфилда.

    Она открывает рот, но Бэбино успевает первым:

    — Об этом не может быть и речи. Даже если бы мистеру Хартсфилду можно было принимать посетителей, что не соответствует распоряжению окружной прокуратуры, видеться с вами ему нельзя. Ему нужен покой. Каждый из этих ваших несанкционированных предыдущих визитов этот покой нарушал.

    — Это новость для меня, — мягко отвечает Ходжес. — Каждый раз, когда я к нему заходил, он просто сидел. Тихо, как миска овсянки.

    Норма Уилмер крутит головой туда-сюда, как будто следит за теннисным матчем.

    — Вы не видели, что видели мы после того, как вы уходили. — Покрытые щетиной щеки Бэбино краснеют. Под глазами у врача темные круги. Ходжесу вспоминается карикатура из учебника воскресной школы «Жизнь с Иисусом» — еще в те древние времена, когда машины были с плавниками, а у девушек обязательным элементом школьной формы были белые носки. Доктор, который занимается Брейди, как будто сошел с той карикатуры, только вот Ходжес сомневается, что перед ним закоренелый онанист. Но он помнит слова Бекки: некоторые неврологи еще более ненормальные, чем их пациенты.

    — А что с ним было? — спрашивает Ходжес. — Маленькие истерики? Или там что-то падает, когда я выхожу? Может, вода в унитазе сама спускается?

    — Оставьте шутки. После вас остаются психические руины, мистер Ходжес. У него не настолько поврежден мозг, чтобы он не чувствовал вашу одержимость. Желчную одержимость им. Я хочу, чтобы вы ушли. У нас произошла трагедия, многие из моих пациентов расстроены.

    Ходжес замечает, как глаза Уилмер несколько увеличиваются, и понимает, что пациенты, которые сохраняют хоть толику сознания, — а здесь немало таких, которые его совсем потеряли, — ничего не знают о том, что старшая медсестра покончила с собой.

    — У меня к нему всего лишь несколько вопросов, и я больше никогда не буду мозолить вам глаза.

    Бэбино наклоняется к нему. Его глаза за очками в позолоченной оправе все в красных прожилках.

    — Слушайте внимательно, мистер Ходжесе. Во-первых, мистер Хартсфилд не может отвечать на ваши вопросы. Если бы он мог, он бы уже предстал перед судом за свои преступления. Во-вторых, вы не имеете на это официальных полномочий. В-третьих, если вы сейчас не уйдете, я вызову охрану и вас отсюда выведут.

    Ходжес обращается к нему:

    — Простите, а с вами все в порядке?

    Бэбино шарахается, словно Ходжес замахнулся кулаком ему в лицо.

    — Вон отсюда! — кричит он.

    Группки медперсонала в коридоре прекращают разговоры, все оглядываются.

    — Дошло, — улыбается Ходжес. — Ну, я пошел. Всего хорошего.

    У выхода на галерею маленькая закусочная в нише. Там стоит, прислонившись к стене и сунув руки в карманы, второй стажер.

    — Оба-на! — говорит он, — Вот же вас отчитали!

    — Это так только кажется. — Отвечает Ходжес и разглядывает автомат с закусками. Там нет ничего такого, от чего у него все в животе не загорится пожар, но и пусть — он пока что и не голоден. — Молодой человек, — не разворачиваясь, говорит он стажеру, — если вы хотите заработать пятьдесят долларов за простое и безопасное поручение, то подойдите ко мне поближе.

    Второй стажер — на вид, кажется, что в недалеком будущем он станет взрослым, — подходит к автомату.

    — А что за поручение?

    Блок бумажек-стикеров у Ходжеса всегда в заднем кармане, как и в те времена, когда он еще был первоклассным детективом. Он пишет два слова: «Позвоните мне» и номер своего мобильного.

    — Передайте это Норме Уилмер, как только Смауг[29] расправит крылья и улетит прочь.

    Второй стажер берет записку и кладет в карман халата. Лицо у него приобретает ожидающее выражение. Ходжес достает кошелек. Полтинник — это многовато за доставку записки, но в последней стадии рака есть, по крайней мере, один плюс: деньги можно хоть в окно выбрасывать!

    12

    Джером Робинсон несет на плече доски под палящим солнцем Аризоны, когда звонит его телефон. Дома они строят — для первых из них уже установлены каркасы — в не слишком богатом, но уважаемом районе в южных окрестностях Феникса. Кладет доски сверху на тачку и достает с пояса мобильный, думая, что это прораб Эктор Алонсо. Тем утром один из рабочих — то есть работница — споткнулась и упала на кучу арматуры. Она сломала ключицу и получила некрасивую рваную рану на лице. Алонзо повез пострадавшую в больницу Святого Луки, поручив Джерому свои обязанности на время отсутствия.

    Но в окошке видно не имя Алонзо — там фотография Холли Гибни. Он ее сам сфотографировал, поймал ее редкую улыбку.

    — Привет, Холли, как дела? Я через минуту перезвоню, тут такое бешеное утро, а…

    — Мне нужно, чтобы ты приехал домой, — говорит Холли. Голос у нее как будто бы спокойный, но Джером давно ее знает и за этими шестью словами чувствует приглушенные мощные эмоции. Главная из них — страх. У Холли и до сих пор много страхов. Мать Джерома, которая души в ней не чает, всегда говорила, что страх — это у Холли стандартные настройки.

    — Домой? Зачем? Что-то случилось? — Теперь и его внезапно охватывает страх. — С папой? С мамой? С Барби?

    — С Биллом, — говорит она. — У него рак. Очень плохой. Поджелудочной. Если он не будет лечиться, то умрет, умрет, возможно, в любом случае, но у него могло бы быть еще немного времени, а он мне говорит, что у него просто маленькая язва, потому что… потому… — Слышно, как она набирает полную грудь воздуха: Джером вздрагивает. — Из-за гребанного Брейди Хартсфилда!

    Джером не понимает, какая связь между Брейди Хартсфилдом и страшным диагнозом Билла, но понимает, что сейчас у него будут неприятности. На другом конце строительной площадки двое молодых людей в касках — такие же волонтеры, как и Джером, — дают противоречивые указания водителю машины с цементом, которая пятится и сигналит. Впереди катастрофа.

    — Холли, дай мне пять минут, я перезвоню.

    — Но ведь ты приедешь, правда? Скажи, что приедешь! Потому что я не знаю, смогу ли сама с ним об этом поговорить, а лечить его надо немедленно!

    — Пять минут, — говорит он и сбрасывает.

    Мысли в его голове крутятся так быстро, что ему кажется, что сейчас мозг загорится от трения, и палящее солнце тут никак не помогает. Билл? Рак? С одной стороны, это вроде бы невероятная вещь, а с другой — абсолютно возможная. Во время дела Пита Зауберса, когда Джером и Холли работали вместе с ним, он был в прекрасной форме, но ему уже скоро семьдесят, когда Джером видел его в последний раз перед вылетом в Аризону в октябре, Билл выглядел не очень. Слишком похудел. Слишком побледнел. Но Джером никуда не может уехать, пока не вернется Эктор. Это было бы все равно, что оставлять кого-то из пациентов, чтобы он заменял директора сумасшедшего дома. А зная больницы Феникса, где травмпункты круглосуточно переполнены, он точно до вечера здесь застрянет.

    Он бежит к грузовику и кричит во все горло: «Стой, СТОЙ, стоп, Бога ради!»

    Он требует от двух волонтеров, которые совсем запутались, чтобы они остановили машину. Та останавливается в трех футах[30] от только что вырытой дренажной канавы. Он склоняется, чтобы перевести дух, и тут телефон звонит снова.

    Холли, как же я тебя люблю, думает Джером, снова тянется к телефону на поясе, но иногда ты так меня заебываешь.

    Но теперь на экране уже не Холли. Там мамино лицо.

    Таня плачет.

    — Ты должен приехать домой! — говорит она, и Джером успевает вспомнить дедушкину присказку: беда не приходит одна.

    И теперь это Барби.

    13

    Ходжес в коридоре, уже направляется к двери — и тут у него вибрирует телефон. Это Норма Уилмер.

    — Ушел? — спрашивает Ходжес.

    Норма не уточняет, о ком идет речь.

    — Да. Теперь, повидавшись со своим козырным пациентом, он может расслабиться и продолжить обход.

    — Мне жаль слышать о сестре Скапелли.

    Это правда. Она ему была безразлична, но Ходжес говорит правду.

    — И мне тоже. Она руководила медсестрами, как капитан Блай на «Баунти»[31], но мне страшно подумать, что кто-то… кто-то вот так… вот такое сделал. Слышишь новость — и первая реакция: нет, нет, не она, так не может быть. Такой шок. Вторая реакция: ну да, все, в принципе, понятно. Никогда не выходила замуж, близких друзей нет — по крайней мере, мне о таких неизвестно. Только работа. Где все ее, ну, недолюбливали.

    — Все одинокие люди… — говорит Ходжес и выходит на холод, направляясь к остановке. Застегивает одной рукой пуговицы и растирает бок.

    — Да. Много таких. Что я могу для вас сделать, мистер Ходжес?

    — У меня к вам несколько вопросов. Сможете встретиться со мной, выпить чего-нибудь?

    Наступает долгая пауза. Ходжес думает, что она откажется. Но Норма говорит:

    — Надеюсь, ваши вопросы не создадут проблем доктору Бэбино?

    — Возможно все, Норма.

    — Это было бы очень славно, но, думаю, я вам в любом случае обязана. За то, что не показали доктору, что мы знакомы еще со времени Бекки Хелмингтон. На Ревер-авеню есть такой водопой — называется прикольно: «Бар черный Бар-ан», — а большинство персонала ходит выпить ближе к больнице. Сможете найти?

    — Ага.

    — Я в пять заканчиваю. Встретимся там, в половине шестого. Я бы предпочла охлажденную водку с мартини.

    — Буду ждать.

    — Только не ожидайте, что я смогу вас провести к Хартсфилду. Это может лишить меня работы. У Бэбино всегда был тяжелый характер, а в последнее время он что-то совсем странный. Я пробовала сказать ему о Рут, а он просто пробежал мимо. Не то, что он особо озаботился, когда узнал.

    — Вы его безумно любите, не так ли?

    Норма смеется:

    — Ну, за это с вас два напитка.

    — Два — так два.

    Он уже засовывает телефон в карман, когда он снова вибрирует. Видит звонок от Тани Робинсон и мысль сразу перекидывается на Джерома, который находится на стройке в Аризоне. На строительной площадке много чего может пойти не так…

    Он берет трубку. Таня плачет — сначала он даже не может разобрать, что она говорит: только то, что Джим в Питтсбурге, и она не хочет сообщать ему, что произошло, пока сама не будет знать больше. Ходжес стоит на обочине, заткнув второе ухо, чтобы шум машин не мешал слышать Таню.

    — Немного медленнее, Таня, пожалуйста, медленнее. Это Джером? С Джеромом что-то случилось?

    — Нет, с Джеромом все в порядке. Ему я звонила. Это Барбара! Она была в Лоутауне…

    — Боже, и что ей было надо в Лоутауне, еще и в будний день?

    — Не знаю! Знаю лишь то, что какой-то парень толкнул ее на улице и ее сбил грузовик! Ее везут в Кайнер. Я сейчас тоже туда еду!

    — Вы за рулем?

    — Да, а как это связано…

    — Положите трубку, Таня. И медленнее. Я сейчас в Кайнере. Встречу вас в «неотложной помощи».

    Он кладет трубку и идет обратно в больницу, неуклюже, почти трусцой. И думает: «Черт, это не место, а мафия какая-то. Только мне кажется, что я отсюда вышел, как меня обратно затягивает…»

    14

    Машина «скорой», мигая, пятится к одному из отсеков «неотложной помощи». Ходжес встречает машину, вынимая полицейское удостоверение, которое до сих пор носит в бумажнике. Когда парамедики и врачи «скорой» извлекают из кузова носилки, он быстро показывает удостоверение, ловко заслоняя печать «на пенсии» большим пальцем. Строго говоря, это мошенничество: он изображает полицейского — поэтому к этому трюку прибегает нечасто, но на этот раз он вполне уместен.

    Барбаре дали лекарства, но она в сознании. Увидев Ходжеса, девочка крепко хватает его за руку.

    — Билл! Как вы так быстро успели?! Мама звонила вам?

    — Да. Что с тобой?

    — Да все в порядке. Мне дали какое-то обезболивающее. У меня… говорят, нога сломана. Я пропущу футбольный сезон, но, пожалуй, это не имеет значения, потому что мама меня из дома не выпустит… ну, видимо, лет так до двадцати пяти.

    По ее лицу текут слезы.

    Времени у него мало, поэтому вопрос о том, что Барбара делала на МЛК-авеню, где иногда случается по четыре перестрелки на неделю, должна подождать. Есть более важные вещи.

    — Барб, ты знаешь, как зовут того парня, который толкнул тебя под машину?

    Она делает большие глаза.

    — Может, ты его хорошо разглядела? Описать смогла бы?

    — Толкнул?! Нет, нет, Билл! Нет, это все не так!

    — Офицер, нам пора идти, — говорит парамедик. — Потом сможете ее допросить.

    — Подождите! — кричит Барбара и пытается сесть. Кто-то из врачей осторожно пытается ее положить, она кривится от боли, но Ходжесу этот крик вселяет надежды. Хороший и сильный голос.

    — Что, Барб?

    — Он меня толкнул уже потом, когда я выбежала на проезжую часть! Он меня толкнул на тротуар! Он мне, наверное, жизнь спас, и я рада! — Теперь она уже совсем раскричалась, и Ходжес ни на мгновение не думает, что это из-за сломанной ноги. — Я же не хочу умирать! Я не знаю, что со мной было!

    — Нам действительно надо ее осмотреть, офицер, — говорит медик. — Ей надо рентген сделать.

    — Не дайте им ничего сделать с тем парнем! — кричит Барбара, которую везут через двойные двери. — Он высокий! У него зеленые глаза и борода-эспаньолка! Он из Тодхантера…

    Барбару увозят, и двери качаются за ней.

    Ходжес выходит на улицу, где может без проблем пользоваться телефоном, и перезванивает Тане.

    — Не знаю, где вы, но не гоните и не мчитесь на красный свет. Её только привезли, она вполне вменяемая. У нее сломана нога.

    — И все?! Слава Богу! А внутренние повреждения?

    — Это уже врачам виднее, но она была очень живая. Думаю, машина ее только задела.

    — Мне надо позвонить Джерому. Я, наверное, до смерти его напугала. И Джиму надо знать.

    — Свяжетесь с ними, когда доедете. А пока что кладите телефон.

    — Вы можете им позвонить, Билл.

    — Нет, Таня, не могу. Мне еще надо несколько звонков сделать.

    Он стоит там, выдыхает клубы белого пара, кончики ушей замерзают. Ему не хочется связываться с Питом, потому что тот на него зол, как черт, а Иззи Джейнс — вдвое злее. Ходжес раздумывает над другими вариантами, а такой только один — Кассандра Шин. Она несколько раз работала с ним, когда у Пита был отпуск, и однажды, когда Пит взял шесть недель за свой счет, не уточняя причин. Это было вскоре после того, как Пит разошелся с женой, и Ходжес предполагал, что он тогда находился в каком-то «центре просушки», лечась от алкоголизма, но никогда об этом не спрашивал, а Пит сам не признался.

    Номера Касси у него нет, то он звонит в детективный отдел и просит соединить с ней, надеясь, что она не на задании. Ему везет. Проходит менее десяти секунд песенки про собаку-ищейку Макграффа, и она уже на проводе.

    — Это Касси Шин, красавица номер один?

    — Билли Ходжес, бабник ты старый! Я думала, ты уже умер!

    Скоро уже, Касси, думает он.

    — Я бы с тобой языком почесал, дорогуша, но мне нужна помощь. Участок на Страйк-авеню еще не закрыли?

    — Не-а. Правда, он в списке на следующий год. И правильно сделают. Какие там преступления в Лоутауне? Да какие же?

    — Ага, самая безопасная точка города. Они там повязали одного парня, но если у меня правильная информация, то ему вместо этого орден надо дать!

    — Его имя у тебя есть?

    — Нет, но знаю, как он выглядит. Высокий, зеленые глаза, бородка-эспаньолка. — Он пересказывает слова Барбары и добавляет: — На нем могла быть куртка старшей школы Тодхантер. Те, кто его арестовал, могли сделать это за то, что он якобы толкнул девочку под машину. А на самом деле он ее как раз от машины толкал, и ее только задело, а не раздавило.

    — Ты точно знаешь?

    — Да. — Не то чтобы совсем правда, но Барбаре он верит. — Найди, как его зовут, и попроси копов его не отпускать, хорошо? Хочу с ним поговорить.

    — Пожалуй, я это смогу.

    — Спасибо, Касси. Я твой должник.

    Он заканчивает разговор и смотрит на часы. Если он хочет поговорить с тем парнем из Тодхантера и не пропустить встречу с Нормой, то, наверное, на городских автобусах он не успеет.

    В голове то и дело звучат слова Барбары: «Я же не хочу умирать! Я не знаю, что со мной было!»

    Он звонит Холли.

    15

    Она стоит перед супермаркетом «7-Элевен» рядом с их офисом, держа в одной руке пачку «Винстон», а второй срывая с нее целлофан. Она почти пять месяцев не держала во рту сигареты — новый рекорд — и снова начинать не хочет, но увиденное на компьютере Билла прорвало дыру в ее жизни, которую она зашивала последние пять лет. Билл Ходжес — мерило ее способности взаимодействовать с миром. А другими словами — для нее он мерило душевного здоровья. Представить свою жизнь без него для Холли все равно, что стоять на крыше небоскреба и смотреть на тротуар с высоты шестидесятого этажа.

    Только она начинает тянуть за целлофановую полоску, звонит телефон. Она бросает пачку в сумочку и достает мобильный. Это он.

    Холли не здоровается. Джерому она сказала, что сама не сможет поговорить с ним о том, о чем узнала, но сейчас, стоя среди ветра на тротуаре, дрожа под теплой зимней курткой — у неё нет выбора. Все выплескивается наружу:

    — Я заглянул в твой компьютер, и я понимаю, что так рыскать — это плохо, но мне не стыдно. Я должна была, потому что подумала, что ты говоришь неправду, будто у тебя язва. Хочешь — увольняй меня, мне все равно, главное, чтобы ты вылечил то, что у тебя не в порядке.

    По ту сторону — тишина. Она хочет спросить его, там ли он, но губы просто застывают, а сердце бьется с такой силой, что она чувствует его всем телом.

    Наконец он говорит:

    — Холс, я не думаю, что это вообще лечится.

    — Ну, хотя бы пусть попробуют!

    — Я тебя люблю, — говорит он. Она чувствует в его голосе тяжесть. Решительность. — Ты же знаешь, правда?

    — Не говори глупостей, я, конечно же, знаю. — Она плачет.

    — Я попробую полечиться, конечно. Но прежде чем ложиться в больницу, мне нужно дня два. А сейчас мне нужна ты. Сможешь подъехать и подобрать меня?

    — О'кей. — Она плачет еще сильнее, понимая: она действительно ему нужна. А быть нужным — это великое дело. Может, даже единственное по-настоящему большое дело. — Ты где?

    Он рассказывает, потом говорит:

    — И еще одно.

    — Что?

    — Я не могу уволить тебя, Холли. Ты не наемный работник, ты — мой партнер. Постарайся не забывать.

    — Билл?

    — Да.

    — Я не курю.

    — Молодец, Холли. Приезжай сюда. Я жду в вестибюле. Здесь такой холод на улице.

    — Приеду как можно скорее, но правил нарушать не буду.

    Она быстро идет на угол, где стоит ее машина. Дорогой бросает новую, еще нераспечатанную пачку сигарет в мусорную корзину.

    16

    Ходжес кратко описывает свой визит в «Ведро», пока Холли везет его в участок на Страйк-авеню: начиная от новости о самоубийстве Рут Скапелли и заканчивая причудливыми словам Барбары, последними, которые он услышал, когда девчонку увезли.

    — Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит Холли. — Потому что я тоже об этом думаю. След ведет опять-таки к Брейди Хартсфилду.

    — Князь самоубийств! — Ходжес выпил еще парочку обезболивающих, пока ждал Холли, и ему сейчас хорошо. — Поэтому я и ходил сейчас к нему. Есть же связь, ты так не считаешь?

    — Думаю, есть. Но ты мне когда-то одну вещь говорил… — Она сидит идеально прямо за рулем «приуса», поглядывая по сторонам все внимательнее по мере того, как машина углубляется в Лоутаун. Сворачивает в сторону, объезжая забытую кем-то прямо посреди дороги тележку из супермаркета. — Ты говорил: стечение обстоятельств и заговор — это не то же самое. Помнишь такое?

    — Да. — Это одна из его любимых присказок. У него таких немало.

    — Ты говорил: можно сколько угодно расследовать заговор, а потом обнаружить, что это была на самом деле куча совпадений, связанных между собой. Если ты не найдешь чего-то конкретного в ближайшие два дня — если мы не найдем, — ты должен это забросить и взяться за лечение. Пообещай, что так и сделаешь!

    — Это может продлиться немного дольше…

    Она обрывает:

    — Джером приедет, он поможет. Все будет, как в старые добрые времена.

    Ходжес вспоминает название старого детективного романа «Последнее дело Трента» и слегка улыбается. Она замечает это краем глаза и воспринимает как знак согласия — и тоже облегченно улыбается.

    — Четыре дня, — говорит он.

    — Три. Не больше. Ибо с каждым днем, в который ты ничего не делаешь с тем, что творится у тебя внутри, шансов все меньше. Их и так мало. И не надо этой вонючей торговли, Билл. Ты слишком хорошо это умеешь.

    — Ну ладно, — соглашается Билл. — Три дня. Если Джером будет помогать.

    Холли говорит:

    — Обязательно. Но попробуем уложиться в два.

    17

    Участок на Страйк-авеню напоминает средневековый замок в стране, где король свергнут, и царит анархия. На окнах толстые решетки, автопарк защищен цепями и бетонными барьерами. Видеокамеры торчат во все стороны, просматривая все подходы, и все равно серое каменное здание исписано граффити, а один из круглых фонарей над входом разбит.

    Ходжес и Холли выкладывают все из карманов, а Холли — еще и из сумки в пластиковые корзинки и проходят через металлоискатель, который неодобрительно пищит на металлический браслет часов. Билла. Холли садится на скамейку в главном коридоре (за которым также наблюдают многочисленные камеры) и включает свой айпад. Ходжес идет к столу, объясняет, зачем пришел, и через минуту к нему выходит стройный седой детектив, немного похож на Лестера Фримона из фильма «Провода» — единственного киношного копа, от вида которого Ходжеса не тошнит.

    — Джек Хиггинс, — представляется детектив и протягивает руку. — Как писатель, только не белый.

    Ходжес пожимает руку и знакомит детектива с Холли, которая слегка машет ему рукой и, как всегда, неразборчиво приветствуется, прежде чем вернуться к айпаду.

    — Кажется, я вас помню, — говорит Ходжес. — Вы раньше работали на Мальборо-стрит, не так ли? Когда вы ходили в форме?

    — Давненько, когда был молодой и неистовый. И вас я тоже помню. Вы поймали того типа, который убил двух женщин в парке Маккаррон.

    — Совместными усилиями, детектив Хиггинс!

    — Пусть будет так. Звонила Касси Шин. Ваш мальчик сидит у нас в комнате для допросов. Зовут Дерис Невилл. Мы в любом случае собирались его отпустить. Несколько свидетелей подтверждают его слова: он прикалывался над девушкой, она обиделась и побежала на улицу. Невилл увидел, что едет грузовик, побежал, пытался оттолкнуть девушку от машины, и в целом ему это удалось. Плюс там почти все этого мальчика знают. Он — звезда баскетбольной команды Тодхантера, может, получит спортивную стипендию в заведение с командой из первого дивизиона. Учится на отлично.

    — А что же этот мистер Отличник делал на улице посреди буднего дня?

    — А, их всех отпустили с уроков. Отопительная система в школе в очередной раз обосралась. Третий раз за зиму, и это только январь. Мэр говорит, мол, здесь в Лоу все круто, рабочих мест полно, все ужасно процветают, сплошное счастье и благоденствие. Он с нами встретится, когда будут перевыборы. Приедет на своем бронированном внедорожнике.

    — А Невилл пострадал?

    — Только ладони содрал, да и все. Женщина по ту сторону улицы — она ближе всех была к месту происшествия, рассказала, что он оттолкнул девушку и, цитирую: «Налетел на нее, как здоровенная птица».

    — Он понимает, что может быть свободен?

    — Понимает, но он согласился подождать. Хочет знать, как там девочка. Пойдем. Поболтаете с ним, да и отпустим его на свободу. Если только у вас есть какие-то причины, чтобы его не отпускать.

    Ходжес улыбается:

    — Я просто здесь по делам мисс Робинсон. Позвольте у него парочку вещей спросить, и мы оба перестанем мозолить вам глаза.

    18

    В комнате для допросов тесно и душно, над головой поскрипывают трубы отопления. Но эта комната, очевидно, самая красивая во всем отделении: там стоит софа, а стола с железякой сбоку, к которой наручниками приковывают задержанного, нет. Софа тут и там заклеена лентой, и Ходжес вспоминает о мужчине, которого Нэнси Элдерсон видела на Хиллтоп-курт, — том, в заклеенной куртке.

    Дерис Невилл сидит на диване. В плотных брюках и застегнутой на все пуговицы рубашке — белый верх, черный низ — он имеет вид нарядный и старомодный. Единственные проявления стиля — бородка и золотая цепочка на шее. Сложенная школьная куртка переброшена через спинку дивана.

    Когда детективы заходят, он встает и протягивает руку с длинными пальцами, словно созданную для баскетбола. Ладонь намазана оранжевым антисептиком.

    Ходжес осторожно жмет руку, помня, что она поцарапана, и представляется.

    — У вас сейчас нет никаких проблем, мистер Невилл. Собственно, Барбара Робинсон прислала мне поблагодарить вас и позаботиться, чтобы у вас все было хорошо. Она и ее семья — мои давние друзья.

    — И как она?

    — Ногу сломала, — говорит Ходжес, подтягивая себе стул. Его рука машинально ползет вверх и берется за бок. — Могло бы быть значительно хуже. Готов поспорить, она в следующем году опять в футбол играть будет. Садитесь, садитесь.

    Когда Невилл садится, колени у него оказываются почти на уровне подбородка.

    — Да тут я, можно сказать, виноват. Мне не надо было ее дразнить, но она такая симпатичная и вообще… Но… Ну у меня же не повылазило… — После паузы исправляется. — Ну не слепой же я. Под чем она была? Вы не знаете часом?

    Ходжес хмурит брови. Мысль о наркотиках в связи с Барбарой у него как-то не появлялась, хотя должна бы: она же подросток, а эти годы у них — время экспериментов. Но ведь он три или четыре раза в месяц ужинает в Робинсонов и никогда не замечал у девочки никаких признаков употребления наркотиков. Может, он был слишком близок к ней. Или просто слишком старый.

    — А почему вы думаете, что она была под действием наркотиков?

    — Ну, хотя бы потому, что… что она сюда пришла, это первое. А на ней шмотки «Чэпл-Ридж». Я это знаю, потому что мы с ними дважды в год играем. Ну и разносим их. И еще она брела как в тумане. Стоит на бордюре рядом со «Звездной мамочкой» — там, где гадалка сидит, и вид у нее такой, как будто сейчас бросится под машину. — Дерис пожимает плечами. — Ну и я с ней немного поболтал, стал немного поддевать ее, чего, мол, от мамы ушла. А она как разозлится, как кошка. А мне она понравилась, ну и… — Он смотрит на Хиггинса, потом снова на Ходжеса. — Вот сейчас будет о том, в чем я виноват, и я все честно расскажу, о'кей?

    — О'кей, — говорит Ходжес.

    — Ну вот, смотрите, я у нее игру забрал. Так, пошутил просто, понимаете? Поднял над головой. Насовсем забирать я не собирался. А она мне как поддаст ногой — как для девочки, будь здоров удар — и обратно забрала. Вот тогда выглядела она совсем не как обдолбанная.

    — А как, Дерис? — автоматически называет парня по имени Ходжес.

    — Ну, слушайте, безумной! А еще испуганной. Словно до нее только дошло, куда она попала, что она на такой улице, где девочки в форме частных школ не ходят, а тем более одни. МЛК-авеню? Добро, бля, пожаловать! — Он наклоняется вперед, сложив длиннопалые руки между колен, лицо становится серьезнее. — Она не понимала, что я шучу, представляете себе? Она запаниковала, понимаете?

    — Понимаю, — говорит Ходжес, и, хотя голос у него заинтересованный, он на самом деле находится на автопилоте, пораженный словами Невилла: «Я у нее игру забрал». Какая-то часть его ума говорит, что это не может быть связано с Эллертон и Стоувер. Но большая часть убеждена, что связь есть, и непосредственная. — Пожалуй, вы огорчились.

    Невилл философским жестом поднимает ободранные ладони к потолку, мол, ну что тут поделаешь.

    — Здесь место такое, слушайте. Это же Лоу. Она упала с неба и поняла, где она, вот и все. А я поскорее хочу отсюда вылезти. Пока есть возможность. Буду играть в первом дивизионе, хорошо учиться, чтобы получить хорошую работу, штоб… чтобы стать профессионалом. Тогда всю семью отсюда вытащу. Моя семья — это мама, я и двое братьев. Если бы не мама, я бы до такого не доучился, как сейчас. Она никогда не позволяла, чтобы мы в грязи играли. А если бы услышала это «штоб», то ругалась бы страшно!

    Ходжес думает: парень слишком хорош, чтобы быть настоящим. Но нет, вот он, сидит. Ходжес не сомневается, что парень говорит правду, и не хотел бы представлять, что случилось бы с сестренкой Джерома, если бы Дерис Невилл сегодня был на уроках.

    Хиггинс говорит:

    — Девочку дразнить, конечно, плохо, но, должен сказать, вы поступили правильно. Вы же подумаете о том, что чуть не произошло, если вам когда-нибудь еще захочется отколоть что-то подобное?

    — Ну конечно, сэр, подумаю.

    Хиггинс поднимает ладонь. Невилл не бьет по ней с размаху своей, а лишь слегка прикасается — с саркастической улыбкой. Он хороший мальчик, но все-таки здесь Лоутаун, а Хиггинс, как-никак, дядя полицейский.

    Хиггинс поднимается.

    — Ну что, можем идти, детектив Ходжес?

    Ходжес одобрительно кивает, слыша свое прежнее звание, но разговор еще не окончен.

    — Скоро. А что это была за игра, Дерис?

    — Древняя, — без колебаний говорит тот. — Типа «Гейм Бой», у моего младшего брата она есть — мама купила на барахолке, или как там это называется, — а у девочки немного другая была. Ярко-желтая, точно помню. Не совсем тот цвет, который обычно девушки любят. По крайней мере, те, которых я знаю.

    — А экран вы случайно не видели?

    — Краем глаза. Там рыбки стаями плавали.

    — Спасибо, Дерис. А насколько вы уверены, что она была под наркотой? По десятибалльной шкале: десять — абсолютная уверенность.

    — Ну, где-то так баллов на пять. Когда я подходил к ней, мне казалось на все десять, потому что она словно вот-вот собиралась броситься на проезжую часть, а там машина ехала здоровая, значительно больше, чем тот фургончик, который ее сбил. Я еще подумал: не кокаин, не метамфетамин, не «мулька» — что-то полегче, типа экстази или травы.

    — А тогда, когда вы начали над ней прикалываться? Когда забрали у нее игру?

    Дерис Невилл закатывает глаза:

    — Ну и быстро же она пришла в себя!

    — Хорошо, — говорит Ходжес. — Теперь у меня все. И спасибо вам.

    Хиггинс также благодарит, и они с Ходжесом направляются к дверям.

    — Детектив Ходжес? — Невилл снова на ногах, и Ходжес должен просто-таки запрокинуть голову, чтобы увидеть лицо парня. — Как вы считаете, если я сейчас запишу свой телефон, вы сможете ей его передать?

    Ходжес думает, потом достает из кармана ручку и дает высокому мальчику, который, возможно, спас Барбаре Робинсон жизнь.

    19

    Холли везет их обратно на Нижнюю Мальборо. По дороге Ходжес рассказывает ей о разговоре с Дерисом Невиллом.

    — В кино они бы влюбились друг в друга без памяти, — задумчиво говорит Холли, когда он заканчивает рассказ.

    — Жизнь — не кино, Холл… Холли… — Он едва не называет коллегу «Холлиберри», но в последний момент удерживается. Не время для легкомысленных шуток.

    — Понимаю, — говорит Холли. — Поэтому я в кино и хожу.

    — Ты, наверное, не знаешь, делали ли «Заппиты» желтыми?

    Как это часто бывает, у Холли факты всегда под рукой:

    — Их делали в десяти цветах — и да, желтый тоже был.

    — Ты думаешь о том, что и я? Что есть связь между тем, что произошло с Барбарой, и с теми женщинами на Хиллтоп-курт?

    — Не знаю, что именно я думаю. Хотелось бы вот так посидеть вместе с Джеромом и подумать, как тогда, когда Пит Зауберс был в беде. Просто посидеть и все обсудить.

    — Если Джером вечером прилетает и с Барбарой все действительно будет хорошо, то, пожалуй, можно завтра.

    — Завтра — твой второй день, — говорит она, заворачивая к их парковке. — Второй из трех.

    — Холли…

    — Нет! — сердито говорит она. — Даже не говори! Ты обещал! — Она переключает передачу в режим парковки и разворачивается лицом к нему. — Ты убежден, что Хартсфилд притворяется, не так ли?

    — Да. Может, не с того самого момента, как он открыл глаза и мамочку позвал, но, не сомневаюсь, с тех пор он уже далеко ушел. Может, и совсем восстановился. Он разыгрывает полукататонию, чтобы не попасть под суд. Хотя, наверное, Бэбино должен был бы знать. У него же должны быть анализы, томография всякая…

    — И вот подумай. Если он способен мыслить и если бы он узнал, что ты опоздал с лечением и умер из-за него, как ты думаешь, что бы он почувствовал?

    Ходжес ничего не говорит, а Холли отвечает за него:

    — Он был бы рад, рад, рад! Бляха-муха, в восторге был бы!

    — Хорошо, — говорит Ходжес. — Я тебя услышал. Остаток сегодняшнего дня и еще два. Но на минуточку забудь про меня. Если он каким-то образом может влиять на людей за пределами палаты… это же страшно.

    — Я знаю. И никто нам не поверит. Это тоже страшно. Но ничто меня так не пугает, как мысль, что ты можешь умереть.

    Он хочет обнять ее за эти слова, но у нее сейчас одно из таких необнимательных выражений лица, поэтому он поглядывает на часы.

    — У меня встреча, не хочется заставлять даму ждать.

    — Я в больницу. Даже если меня не пустят к Барбаре, там, наверное, будет Таня, и она обрадуется, когда увидеть друга.

    — Прекрасная мысль! А перед тем я бы хотел немного услышать о доверенном лице, которому передали дела «Санрайз Солюшн».

    — Его зовут Тодд Шнайдер. Он входит в юридическую фирму, в названии которой шесть фамилий. Их офис в Нью-Йорке. Я его нашла, пока ты говорил с мистером Невиллом.

    — По айпаду?

    — Да.

    — Ты — гений, Холли!

    — Да нет, это простой компьютерный поиск. Это ты умный, что первый подумал об этом. Если хочешь, я ему позвоню. — На ее лице заметно, насколько ее ужасает такая перспектива.

    — У тебя нет необходимости этого делать. Просто свяжись с его офисом и попробуй договориться, чтобы я с ним поговорил. Завтра рано утром, если можно.

    Она улыбается:

    — Хорошо. — Улыбка сходит с ее лица. Она показывает на верхнюю часть его живота. — Болит?

    — Немного. — Сейчас это правда. — Сердечный приступ — это было хуже. — И это тоже правда, но так, возможно, будет недолго. — Если увидишь Барбару, передай привет от меня.

    — Конечно.

    Холли смотрит, как он переходит к своей машине, обращая внимание на то, как он, поправив воротник, берется за бок. Женщине хочется заплакать. Или, может, завыть от того, как это ужасно несправедливо. Жизнь может быть ужасно несправедливой. Это она знает еще со школьных лет, когда все над ней смеялись, но это до сих пор ее удивляет. Не должно бы, но удивляет.

    20

    Ходжес снова едет через весь город, крутит радио, ищет что-то добротное из тяжелого рока. Находит «Зе Кнек» на БАМ-100 с песней «Моя Шерон» и прибавляет звук. После песни диджей говорит о том, что на восток со Скалистых гор надвигается буря.

    Ходжес не обращает на это внимания. Он думает о Брейди и о том, где же он впервые видел эти «Заппиты». Их раздавал Библиотечный Эл. Как же его фамилия? Никак не получается вспомнить. Если вообще когда-то он её знал.

    Когда он приезжает к «водопою» с забавным названием, видит Норму Уилмер за столиком в глубине, подальше от безумной толпы бизнесменов, толпящихся возле стойки, которые шумят и хлопают друг друга по спинам, наперебой заказывая напитки. Норма сменила медицинский халат на темно-зеленый брючный костюм и туфли на низких каблуках. Перед ней уже стоит бокал.

    — Это же я должен был заказать, — говорит Ходжес, садясь напротив.

    — Не волнуйтесь, — говорит она. — Потом за все рассчитаетесь.

    — Да, рассчитаюсь.

    — Бэбино меня бы не смог уволить или даже перевести куда-то, если бы кто-то увидел нашу беседу и пересказал ему, но усложнить жизнь он мне смог бы нехило. Я, конечно, тоже немного могла бы ему проблемы создать.

    — Правда?

    — Правда. Думаю, он ставит опыты на вашем товарище Брейди Хартсфилде. Скармливает ему таблетки с Бог знает чем. Колет что-то тоже. Говорит, витамины.

    Ходжес удивленно смотрит на нее:

    — И давно он это делает?

    — Несколько лет уже. Именно поэтому Бекки Хелмингтон перевелась в другое отделение. Она не хотела оказаться крайней, если Бэбино даст ему не тот витамин и пациент погибнет.

    Приходит официантка. Ходжес заказывает вишневую кока-колу.

    — Колу?! — хмыкает Норма. — Вы серьезно? Вы же большой мальчик, так чего же?

    — Если говорить о выпивке, то я за всю свою жизнь пролил больше, чем вы выпили, зая, — говорит Ходжес. — И что же Бэбино, к лешему, задумал?

    — Не знаю. — Норма пожимает плечами. — Но он — не первый врач, который экспериментирует на человеке, который всем до одного места. Никогда не слышали об эксперименте с сифилисом в Таскиги? Правительство США использовало четыреста черных мужчин как лабораторных крыс. Это продолжалось сорок лет, насколько я знаю, — при этом ни один из них не въехал на машине в толпу беззащитных людей. — Она криво улыбается Ходжесу. — Расследуйте, что делает Бэбино. Создайте ему проблемы. Спорим, у вас получится!

    — Меня сейчас интересует именно Хартсфилд, — говорит Ходжес, — но, судя по тому, что вы говорите, я не удивлюсь, если Бэбино станет, так сказать, сопутствующей потерей.

    — Тогда сопутствующим потерям — ура! — У нее получается что-то вроде «сопутмпотрм», поэтому Ходжес делает вывод: Норма пьет уже не первый бокал за этот вечер. Ведь он учился на следователя.

    Когда официантка приносит колу, Норма одним духом допивает свое и говорит:

    — Мне еще раз, и так как джентльмен платит, можно двойную порцию!

    Официантка берет ее бокал и уходит. Норма снова переключается на Ходжеса:

    — Вы говорили, что у вас есть вопросы. Ну так, спрашивайте, пока я еще могу ответить. У меня язык уже немного заплетается, а скоро совсем заплетется.

    — Кто в списке посетителей Брейди Хартсфилда?

    Норма хмурит брови:

    — Список посетителей? Вы шутите? Кто вам сказал, что есть такой список?

    — Покойная Рут Скапелли. Это произошло сразу после того, как она заменила Бекки в должности старшей медсестры. Я ей предложил полтинник за любые слухи о нем — у Бекки была такая такса, — а она повела себя так, будто я ей туфли обоссал. И говорит: «Вас же даже нет в списке его посетителей!»

    — Вот как!

    — И вот, сегодня еще и Бэбино сказал…

    — Много чего наплел о прокуратуре. Я слышала, Билл, я же там сидела.

    Официантка принесла напиток Норме и поставила перед ней, и Ходжес понял, что заканчивать надо быстрее, пока женщина не упала ему на уши с разговорами обо всем на свете — от неуважения на работе к печальной и лишенной любви личной жизни. Когда медсестры пьют, то меры не знают. Как и копы.

    — Вы работали в «Ведре» все это время, когда я туда ходил…

    — Значительно дольше. Двенадцать лет. — «Днацать»… Она поднимает свой бокал и выпивает половину. — А теперь меня повысили до старшей, по крайней мере, временно. Двойная ответственность за те же деньги, не сомневаюсь.

    — В последнее время никого из окружной прокуратуры не видели?

    — Нет… Сначала набежала целая бригада с портфелями, а с ними их карманные врачишки, которым не терпелось объявить сукиного сына вменяемым, но ушли они разочарованными: увидели, как он слюнявится и даже ложку не может взять. Еще несколько раз наведывались — проверить, каждый раз меньше и меньше народа с портфелями, но в последнее время из вообще никого нет. Пока что, насколько они понимают, он полный овощ. Ему тогда такой тыдыщ сделали, что уже не очнется.

    — Значит им все равно, — да и почему бы нет? Кроме случайной ретроспективы, когда новостей не хватает, интерес к Брейди Хартсфилду упал. Всегда есть свежий труп на дороге, чтобы о нем писать.

    — Вы же все знаете, конечно. — Прядь волос падает ей на глаза. Норма сдувает её. — Вас кто-то пытался остановить каждый раз, когда вы к нему ходили?

    Нет, думает Ходжес, но он полтора года не заходил.

    — Если действительно есть какой-то список посетителей…

    — Он должен быть у Бэбино, а не в прокуратуре. Когда речь идет о Мерседес-убийце, прокуратуре как соловью, Билл…

    — Что?

    — Да ничего.

    — Могли бы вы проверить, нет ли там такого списка? Сейчас, когда вы — старшая медсестра.

    Она размышляет, потом говорит:

    — В компьютере этого быть не может: слишком легко было бы найти, но Скапелли держала пару папок в ящике столика дежурного, запирала на ключ. Она была просто асом в слежке, кто хороший, а кто плохой. Если я что-то найду, вам это будет стоить двадцатку.

    — Если выйдете на связь завтра, то пятьдесят. — У Ходжеса, правда, есть сомнения, вспомнит ли она этот разговор завтра. — Время не ждет.

    — Если существует такой список, то это просто от мании величия. Бэбино нравится держать Хартсфилда исключительно для себя, любимого.

    — Но вы проверите?

    — Да, почему нет? Я знаю, где она прятала ключ от запертого ящика. Блин, да большинство сестер на этаже это знают. Трудно привыкнуть к мысли, что нашей сестры Рэтчед уже нет.

    Ходжес кивает.

    — Он может передвигать вещи, знаете? Не касаясь.

    Норма смотрит на него, она ставит своим бокалом круглые следы на столе. Кажется, хочет изобразить олимпийские кольца.

    — Хартсфилд?

    — А то кто же? Да. Он любит этим сестер пугать. — Она поднимает голову. — Я пьяная, и скажу вам сейчас такое, чего трезвым никогда бы не сказала. Я бы хотела, чтобы Бэбино его действительно убил. Просто вколол ему чего-нибудь такого ядовитого — и тот отбросил копыта. Потому что он меня пугает. — Она замолкает и добавляет: — Он всех нас пугает.

    21

    Холли выходит на личного помощника Тодда Шнайдера, как только тот собирается все закрывать и уходить. Он говорит, что мистер Шнайдер будет доступен между полдевятого и девятью завтра. Потом у него целый день встречи.

    Холли вешает трубку, умывается в маленьком туалете, в очередной раз пользуется дезодорантом, запирает кабинет и едет в Кайнер — попав на разгар вечернего часа пик. Поэтому в больницу она приезжает в шесть: уже почти совсем темно. Регистратор заглядывает в компьютер и говорит, что Барбара Робинсон лежит в палате 528 крыла Б.

    — Интенсивная терапия? — спрашивает Холли.

    — Нет, мэм.

    — Хорошо, — говорит Холли и уходит, цокая практичными низкими каблуками.

    Двери лифта открываются на шестом этаже — и именно в это время там ждут лифта родители Барбары. У Тане в руке мобильный, она смотрит на Холли, словно на привидение. Джим Робинсон говорит:

    — Разрази меня гром!

    Холли словно немного уменьшается.

    — Что? Почему вы на меня так смотрите? Что не так?

    — Да ничего, — говорит Таня. — Я просто как раз собиралась тебе позвонить…

    Двери лифта начинают закрываться. Джим выставляет руку — и они открываются снова. Холли выходит.

    — …только мы спустимся в вестибюль, — заканчивает предложение Таня и показывает на знак на стене: перечеркнутый красной линией мобильный телефон.

    — Мне? Почему? Я думала, у нее только нога сломана… то есть я знаю, что сломанная нога — это серьезно, конечно, но…

    — Она в сознании, с ней все в порядке, — говорит Джим, и они с Таней переглядываются, что может означать: это не совсем правда. — Перелом довольно простой, собственно, но они заметили какой-то ушиб у нее на голове и решили, что пусть она на всякий случай здесь заночует. Врач, который вправлял ей ногу, говорит: шансы, что она сможет уже завтра быть дома, — девяносто девять процентов.

    — Проверили на токсины, — сказала Таня. — Наркотиков не обнаружили. Я не удивляюсь, но все равно это облегчение.

    — А что же не так?

    — Да все, — просто говорит Таня. Она кажется на десять лет старше по сравнению с тем, как Холли видела ее в последний раз. — Мама Хильды Кервер завезла Барб с Хильдой в школу — это ее неделя — и говорила, что Барбара в машине была абсолютно нормальная: чуть тише, чем обычно, но в целом все с ней было хорошо. Барбара сказала Хильде, что ей надо в туалет, и потом Хильда ее не видела. Говорит, что Барб могла выйти сквозь одну из боковых дверей спортзала. Дети эти двери и называют «прогульный выход».

    — А что говорит Барбара?

    — А она ничего не хочет нам говорить. — Танин голос дрожит, и Джим прижимает ее. — Но она говорит, что скажет тебе. Поэтому я и хотела тебе звонить. Говорит, что поймешь только ты.

    22

    Холли медленно идет по коридору в палату 528, расположенную в самом конце. Она опустила голову и глубоко задумалась — и чуть не налетает на мужчину с тележкой замызганных книжек в мягких переплетах и «Кайндлов» с прилепленными под экранами надписями: «Собственность больницы Кайнера».

    — Извините, — говорит Холли. — Не посмотрела, куда иду.

    — Да ничего, — говорит Библиотечный Эл и идет дальше.

    Она не видит, что он остановился и посмотрел на нее: собирает все силы для предстоящего разговора. Впереди, очевидно, эмоциональный разговор, а такие сцены ее всегда ужасали. Хорошо, что она очень любит Барбару.

    А еще — ей интересно.

    Она стучит в приоткрытую дверь и, не услышав ответа, заглядывает.

    — Барбара! Это Холли. Можно к тебе?

    Барбара слабо улыбается и откладывает потертый экземпляр «Пересмешника», который читала. Пожалуй, ей дал его мужчина с тележкой, думает Холли. Девочка съежилась в постели, на ней больничная рубашка, а розовая пижама. Холли думает, что это, видимо, мама ей принесла вместе с «Тинкпадом», который лежит на тумбочке. Розовая майка немного добавляет Барбаре живости, но девочка все равно немного вялая. На голове повязки нет, ушибы, очевидно, не такой уж и страшный. Холли думает, не по какой ли другой причине было решено подержать здесь Барби до завтра. Причину она придумывает только одну, хотела бы считать ее глупой, но пока это не удается.

    — Холли! Как вы так быстро добрались?

    — Я к тебе ехала. — Холли заходит и закрывает за собой дверь. — Когда друг оказывается в больнице, его надо навестить, а мы друзья. Я родителей твоих видела около лифта. Они говорили, ты хочешь со мной поговорить.

    — Да.

    — Что я могу сделать для тебя, Барбара?

    — Ну… можно об одном спросить? Это очень личное.

    — Ладно. — Холли садится на стул у кровати. Осторожно, словно к стулу может быть подведен ток.

    — Я знаю, вам бывало в жизни очень трудно. Ну, когда вы моложе были. До того, как стали работать у Билла.

    — Да, — говорит Холли. Верхний свет не горит, только лампа на тумбочке. Ее свет словно сближает женщину и девочку, создает для них отдельное, личное место. — Бывало очень плохо.

    — А вам никогда не хотелось себя убить? — Барбара нервно хихикнула. — Ну, я же говорила, это очень личный вопрос.

    — Дважды, — не колеблясь, говорит Холли. Она чувствует себя на удивление спокойно. — Впервые где-то в твоем возрасте. Потому что дети в школе поступали со мной плохо, обзывали нехорошими словами. Я не могла это пережить. Но я не очень старалась. Просто выпила горсть аспирина и средства против отеков.

    — А второго раза лучше старались?

    Трудный вопрос, и Холли хорошенько над ним думает.

    — И да, и нет. Это было после неприятного происшествия с моим шефом: сейчас это называют сексуальным домогательством. А тогда, можно сказать, никак не называли. Мне было за двадцать. Я выпила сильнодействующие таблетки, но мало — и я частично это понимала. Тогда у меня была очень нестабильная психика, но я была не глупая, и та неглупая часть меня хотела жить. Отчасти потому, что я понимала: Мартин Скорсезе будет и дальше снимать кино, и мне хотелось посмотреть его фильмы. Мартин Скорсезе — лучший среди ныне живущих режиссеров. У него длинные фильмы — как романы. А большинство фильмов — только как рассказы.

    — А ваш шеф — он на вас нападал?

    — Мне не хочется об этом говорить, да и это не важно. — Холли не хочет поднимать глаза, но напоминает себе, что перед ней Барбара, и заставляет себя взглянуть на нее. Ведь Барбара — ее друг, несмотря на все заскоки и штуки Холли. А теперь эта девочка в беде. — Причины никогда ничего не значат, потому что самоубийство идет против всех человеческих инстинктов, и поэтому это — ненормально.

    Ну, разве, может, в отдельных случаях, думает она. В некоторых безнадежных случаях. Но с Биллом не так.

    Я не дам ему оказаться в безнадежной ситуации.

    — Я знаю, что вы имеете в виду, — говорит Барбара. Она перекатывает голову туда-сюда подушкой. В свете лампы на ее щеках видны следы слез. — Я знаю.

    — А что же ты делала в Лоутауне? Хотела убить себя?

    Барбара закрывает глаза, но слезы пробиваются из-под век.

    — Я так не думаю. По крайней мере, сначала так не было. Я туда пошла, потому что мне это сказал голос. Мой друг. — Она замолкает, задумывается. — Но нет, он мне не друг. Друг не сказал бы мне совершить самоубийство, правильно?

    Холли берет Барбару за руку. Обычно касаться другого человека для нее трудно, но не сейчас. Может, это потому, что она чувствует, что они с девочкой находятся в каком-то своем защищенном пространстве. Может, дело в Барбаре. Может, и то, и другое.

    — Какой еще друг?

    Барбара говорит:

    — Тот, который с рыбками. Внутри игры.

    23

    Именно Эл Брукс катит библиотечную тележку по главному вестибюлю больницы (минуя супругов Робинсонов, которые ждут Холли), и именно Эл садится в другой лифт, ведущий в галерею между основным корпусом больницы и Клиникой травматических повреждений головного мозга. Именно Эл здоровается с сестрой Рейнер у столика дежурного — она здесь давно и здоровается с ним, не поднимая глаз от экрана компьютера. И тот же Эл катит тележку по коридору, но когда он оставляет книги в коридоре и заходит в палату 217 — Эл Брукс исчезает, зато появляется Z-Мальчик.

    Брейди сидит в своем кресле с «Заппитом» на коленях. Он не отводит глаз от экрана. Z-Мальчик достает свой «Заппит» из левого кармана широкой серой рубашки и включает его. Нажимает на иконку «Рыбалки» — и вот на демо-экране игры плавают рыбки: красные, желтые, золотые, изредка быстро проплывает розовая. Подыгрывает мелодия. И тут экран ярко вспыхивает, и эта вспышка окрашивает ему щеки и превращает его глаза в две синие пустоты.

    Так и проходит почти пять минут: один сидит, второй стоит, оба смотрят на экран с рыбками и слушают тихую мелодию. Жалюзи на окне Брейди нетерпеливо тарахтят. Покрывало на кровати сползает, потом заползает обратно. Раз или два Z-Мальчик кивает, подтверждая, что что-то понял. Затем руки Брейди обвисают — и устройство из них выскальзывает. Съезжает по его худым ногам, потом проскакивает между ними и бьется об пол. Челюсть у Брейди отвисает. Веки наполовину опускаются. Под клетчатой рубашкой дыхание почти перестает ощущаться.

    Z-Мальчик расправляет плечи. Чуть встряхивает головой, выключает «Заппит» и вбрасывает обратно в карман, откуда доставал. Из правого кармана достает айфон. Какой-то компьютерный знаток оборудовал его новейшими средствами защиты, а встроенный Джи-Пи-Эс выключил. В контактах нет имен, только инициалы. Z-Мальчик вызывает ФЛ.

    Гудок проходит дважды, и ФЛ отвечает, пародируя русский акцент:

    — Зис ис агент Зиппити-зю-зю, таварищ. Ожидаю ваш команд.

    — Тебе за глупые шутки не платят!

    Молчание. Затем:

    — Хорошо. Без шуток.

    — Мы движемся дальше.

    — Мы продвинемся, когда я получу остаток своих денег!

    — Вечером получишь, а сейчас надо немедленно приступить к делу.

    — Короче, ясно, — говорит ФЛ. — В следующий раз поручай что-то сложнее.

    Следующего раза не будет, думает Z-Мальчик.

    — Смотри мне, не пересри все.

    — Не пересру. Но пока капусты не увижу, работать не стану.

    — Увидишь.

    Z-Мальчик обрывает связь, кладет телефон в карман и выходит из палаты Брейди. Снова проходит пост дежурной сестры Рейнер, которая до сих пор погружена в экран компьютера. Оставляет свою тележку в нише, где стоит автомат с едой, и переходит в галерею. Теперь он идет бодро, пружинисто, как значительно более молодой человек.

    Через час или два сестра Рейнер и другие медсестры найдут Брейди Хартсфилда полулежащим в кресле и на полу, а под ним будет лежать «Заппит». Особо волноваться не будут: пациент проваливался в полностью бессознательное состояние уже много раз и всегда из него выходил.

    Доктор Бэбино говорит, что это часть перезагрузки, что каждый раз, когда Хартсфилд возвращается в сознание, он просыпается несколько здоровее, чем был. Нашему мальчику становится лучше, говорит Бэбино. Если на него посмотреть, вы не поверите, но нашему мальчику действительно становится лучше.

    Да ты и половины не понимаешь, думает тот разум, который сейчас находится в теле Эла. Да ты, на хуй, и половины не понимаешь, что происходит. Но ты начинаешь понимать, Доктор Би? Да или нет?

    Лучше позже, чем никогда.

    24

    — Тот, кто кричал на меня на улице, неправильно говорил, — рассказывает Барбара. — Я ему поверила, потому что мне голос сказал поверить ему, но он был неправ.

    Холли хочет знать о том голосе в игре, но Барбара, может, еще не готова о нем говорить. И женщина спрашивает ее, что это был за человек и что он кричал.

    — Он обозвал меня «черноватой» — как в том шоу по телевизору. По телеку это смешно, а на улице оскорбительно. Это…

    — Я видела это шоу и знаю, как некоторые люди это слово употребляют.

    — Но я не черноватая. И ни о ком из тех, у кого темный цвет кожи, так нельзя говорить. Ну, правда, ведь? Даже если они живут в красивом доме на красивой улице, например на Тиберри-лейн. Мы — черные, мы все время именно такие. Вы разве не понимаете, что я знаю, как на меня в школе смотрят и что говорят?

    — Ну, конечно, все понимаю, — говорит Холли, на которую все время как-нибудь смотрели и что-то говорили; в школе ее дразнили «лепе-лепе».

    — Учителя все говорят о гендерном равенстве, о расовом равенстве. У них с этим строго, без шуток — по крайней мере, у большинства точно. Но каждому, кто идет по коридору во время перерыва, сразу бросаются в глаза черные дети, ученики-китайцы, которые приехали по обмену, и девочка-мусульманка — потому что нас там таких десятка два и мы как щепотка перчинок, которая случайно попала в солонку.

    Теперь она уже разошлась, и ее в голосе, еще слабом, звучит возмущение:

    — Меня приглашают на вечеринки, но много куда не приглашают, а встречаться мне предлагали лишь дважды. Один из парней, который звал меня в кино, был белый — и там на нас все оглядывались, а кто-то нам на головы бросал попкорн. Видимо, в наших кинотеатрах расовое равенство заканчивается, когда выключают свет. А как я раз в футбол играла? Вот я веду мяч рядом с боковой линией, четко бью — и тут какой-то белый папаша в рубашке-поло кричит своей дочке: «Чего еще можно ждать от этой обезьяны!» Я сделала вид, что не услышала. Девочка типа так улыбнулась. Я хотела ее с ног сбить — вот прямо там, у него на глазах, но не стала. Проглотила это. А когда-то — в первом классе старшей школы[32] — я забыла на скамейке учебник по английскому, а когда за ним вернулась, кто-то засунул туда записку «Подружка Баквита»[33]. Это я тоже проглотила. Может несколько дней быть все в порядке, даже недель — а потом опять что-то глотай. У мамы с папой то же самое, я точно знаю. Может, у Джерома в Гарварде лучше, но, могу поспорить, даже он тоже иногда вынужден что-то глотать.

    Холли пожимает девочке руку, но молча.

    — Я — не черноватая, но тот голос сказал мне, что это так, потому что я не росла в многоквартирном доме, отец меня не бил, а мать не употребляла наркотики. Потому что я никогда не ела листовой капусты с кукурузниками, даже не знаю, какие они из себя. Потому что я говорю «бадминтон», а не «бамбинтон», «что», а не «шо». Потому что в Лоутауне люди бедные, а на Тиберри-лейн имеют все, что надо. У меня есть банковская карточка, хорошая школа, Джер ходит в Гарвард, но… но вы разве не видите… Холли, вы разве не видите, что я никогда…

    — Ты же этого не выбирала, — говорит Холли. — Ты родилась там, где родилась, и такой, как родилась, — и я тоже. И все мы, по правде говоря. А в шестнадцать лет тебя не просили менять ничего, кроме разве одежды.

    — Да! И я понимаю, что не чего стыдиться, но голос заставил меня стыдиться, почувствовать себя никчемным паразитом — и оно еще не до конца прошло. Будто у меня в голове такой след слизи. Потому что я никогда не была раньше в Лоутауне, и там так ужасно, и по сравнению с ними я и правда какая-то черноватая, и боюсь, что голос никогда меня не оставит меня в покое и отравит мне всю жизнь.

    — Ты должен его задушить, — с сухой, отстраненной уверенностью говорит Холли.

    Барбара удивленно смотрит на нее.

    Холли кивает.

    — Да. Ты должна душить в себе этот голос, пока он не умрет. Это первое для тебя дело. Если ты о себе не позаботишься, то лучше тебе не станет. А если тебе не станет лучше, ты не сможешь ничего изменить к лучшему в этом мире.

    Барбара говорит:

    — Я не могу просто вернуться в школу и делать вид, что Лоутауна не существует. Если я буду жить, то надо что-то делать. Маленькая я или нет, но надо.

    — Подумываешь о какой-нибудь волонтерской работе?

    — Я не знаю, о чем я думаю. Не знаю, что там есть для такого ребенка, как я. Но возьму и узнаю. Если это будет означать снова пойти туда, моим родителям это не понравится. Вам нужно будет помочь мне с ними, Холли. Я знаю, вам это не просто, но пожалуйста! Вы должны им сказать, что мне надо побороть в себе этот голос. Даже если я не смогу задушить его на смерть прямо сейчас, я смогу его хотя бы приглушить.

    — Ладно, — говорит Холли, хотя ей это страшно. — Я это сделаю. — У нее появляется идея, и ее лицо светлеет. — Тебе надо поговорить с парнем, который вытолкнул тебя из-под машины.

    — Я не знаю, как его найти.

    — Билл поможет, — говорит Холли. — А сейчас расскажи мне об игре.

    — Она сломалась. Ее машина переехала, я видела куски — и рада. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу тех рыбок, особенно розовых, за которых очки дают, и слышу эту песенку.

    Барбара напевает мотив, но Холли он ничего не говорит.

    Приходит медсестра, привозит еду. Спрашивает Барбару, насколько у нее болит. Холли становится стыдно, что она, прежде всего, об этом не спросила сама. Она с определенной точки зрения — очень плохой и невнимательный человек.

    — Не знаю… — отвечает Барбара. — Может, баллов на пять…

    Медсестра открывает пластиковую коробочку с таблетками и дает Барбаре маленький бумажный стаканчик. В нем две белые таблетки.

    — Вот специальные таблетки на пять баллов. Будете спать, как ребенок. По крайней мере, пока я не приду проверить вам зрачки.

    Барбара глотает таблетки и запивает водой. Медсестра говорит Холли, чтобы та долго не засиживалась и дала «нашей девочке» отдохнуть.

    — Я очень скоро, — соглашается Холли. И когда медсестра уходит, наклоняется к Барбаре — лицо решительное, глаза горят: — Игра. Откуда она у тебя, Барб?

    — Мне ее дал какой-то мужчина. Это было в «Березовом пригорке», мы там были с Хильдой Карвер.

    — Когда?

    — Перед Рождеством, незадолго. Я это помню, потому что еще никак не могла найти подарок для Джерома и начала нервничать. Я видела хорошую спортивную куртку в «Банановой республике», но она была очень дорогая, и он собирался до мая на стройку. На стройке новая спортивная куртка ни к чему, правда же?

    — Да пожалуй.

    — Как бы там ни было, но тот человек подошел к нам с Хильдой, когда мы обедали. С незнакомцами говорить не положено, но ведь мы не малыши, и на ресторанном дворике полно народу. Ну и вид у него был такой милый.

    У самых больших негодяев он такой и есть, думает Холли.

    — Он был в классном костюме, который, видимо, бешеные баксы стоит, с чемоданчиком. Представился Майроном Закимом из компании «Санрайз Солюшн». Дал свою визитку. Показал нам два «Заппита» — у него их полный чемодан был — и сказал, что мы можем взять по одному бесплатно, если заполним анкету и отправим ему. Адрес был на анкете. И на карточке тоже.

    — Случайно не помнишь адрес?

    — Нет. И карточку я выбросила. Да и там был только номер абонентского ящика.

    — В Нью-Йорке?

    Барбара задумывается.

    — Нет, здесь, в городе.

    — И вы взяли «Заппиты».

    — Да. Я маме не сказала, потому что она бы мне мораль прочитала касаемо разговора с тем дядей. Анкету я тоже заполнила и отослала. Хильда этого не сделала, потому что у нее «Заппит» не работал. Только сверкнул синим и погас. И она его выбросила. Помню, она сказала, что на халяву и нечего надеяться. — Барбара посмеивается. — Точь-в-точь как ее мама.

    — А у тебя работал.

    — Да. Он старенький, но, ну такой… знаете, какой-то такой забавный. Вначале так было. Лучше бы и мой сломался, тогда не было бы того голоса. — Ее глаза начали сами собой закрываться, потом медленно открылись. Барбара улыбается. — Ого! Такое ощущение, что сейчас уплыву.

    — Погоди, еще не уплывай. Сможешь описать того мужчину?

    — Белый, седой. Старый.

    — Старый-старый, или совсем древний?

    Глаза у Барбары становятся стеклянными.

    — Старше папы, но моложе дедушки…

    — Лет шестьдесят? Шестьдесят пять?

    — Да, где-то так. Более-менее ровесник Билла. — Вдруг девочка резко открывает глаза. — О, знаете что? Я кое-что вспомнила. Я тогда подумала, что это как-то странно, и Хильда тоже.

    — Что же?

    — Он сказал, что он Майрон Заким, и на карточке так было написано, а инициалы на чемодане были другие!

    — Не вспомнишь — какие?

    — Нет… извините… — вот теперь Барбара действительно уплыла.

    — Подумаешь об этом сразу, как проснешься, Барб? На свежую голову — это может быть очень важно!

    — Хорошо…

    — Если бы Хильда свой не выбросила… — говорит Холли. Ответа она не получает, да и не ждет: она часто разговаривает сама с собой. Барбара начинает дышать глубоко и медленно. Холли застегивает куртку.

    — У Дины еще есть… — далеким, сонным голосом говорит Барбара. — У нее работает. Она играет в «Перекресток» и в «Растения против зомби», а еще загрузила всю трилогию «Дивергент», только говорит, что она пришла совершенно испорченной.

    Холли перестает застегиваться. Дину Скотт она знает, не раз встречала ее в гостях у Робинсонов — она играла с Барбарой в настольные игры, смотрела телевизор, часто оставалась ужинать. И по Джерому сохнет — как и все подруги Барбары.

    — Ей его тот же самый мужчина дал?

    Барбара не отвечает. Кусая губы, не желая давить, но чувствуя себя вынужденной это делать, Холли трясет Барбару за плечо и снова спрашивает.

    — Нет, — таким же далеким голосом отвечает Барбара. — Она его купила на сайте.

    — На каком?

    В ответ — лишь храп. Барбара уплыла.

    25

    Холли знает, что в вестибюле ее ждут Робинсоны, и она спешит в магазин с подарками, прячется за витриной с мишками (Холли — специалист по маскировке) и звонит Биллу. Спрашивает, знает ли он подругу Барбары Дину Скотт.

    — Да, — говорит он. — Я почти всех его друзей знаю. Тех, кто к ним в гости ходит, точно. Как и ты.

    — Думаю, тебе надо с ней увидеться.

    — Ты хочешь сказать — сегодня вечером?

    — Хочу сказать — прямо сейчас. У нее есть «Заппит». — Холли глубоко вдыхает. — Они опасны.

    Она еще не может собраться с духом и произнести то, в чем все больше убеждается: они — машины самоубийства.

    26

    В палате 217 санитары Норм Ричард и Келли Пелхэм под руководством Мэвис Ренье кладут Брейди обратно в кровать. Норм подбирает с пола «Заппит» и смотрит на рыбок, плавающих на экране.

    — Ну чего он просто не схватит пневмонию и не скопытится, как остальные овощи? — риторически спрашивает Келли.

    — Этот — слишком злобный, чтобы умереть, — говорит Мэвис, и тут замечает, как Норм засмотрелся на рыбок. Санитар замер с раскрытым ртом, вытаращив глаза. — Солнышко, вставай, — говорит ему она и забирает гаджет. Выключает его кнопкой и забрасывает в верхний ящик тумбочки Брейди. — У нас еще долгий путь впереди, пока спать уляжемся.

    — Что? — Норм удивленно смотрит на свои руки, словно ожидает увидеть в них «Заппит».

    Келли спрашивает сестру Ренье, но та не считает нужным измерить Хартсфилду давление.

    — Уровень кислорода низковатый, — говорит он.

    Мэвис задумывается, потом говорит:

    — Да и хуй с ним!

    И все выходят.

    27

    В Шугар-Хайтс, самом шикарной районе города, старый «шеви-малибу» с пятнами грунтовки подползает к закрытым воротам на Лилак-драйв. На их решетке причудливо выкованы те же инициалы, которые не смогла вспомнить Барбара Робинсон: «ФБ». Z-Мальчик выходит из-за руля, его старая куртка (разорванные места на спине и на левом рукаве тщательно заклеены маскировочной лентой) болтается на нем. Он набирает код на клавиатуре — и ворота начинают открываться. Мужчина снова садится в машину, засовывает руку под сиденье и достает две вещи. Первая из них — пластиковая бутылка из-под содовой со срезанным горлышком, набита стекловатой. Вторая — револьвер 32-го калибра. Z-Мальчик вставляет дуло оружия в самодельный глушитель — еще одно изобретение Брейди Хартсфилда — и кладет эту конструкцию на колени. Свободной рукой заводит «малибу» на гладкую подъездную дорожку, которая аккуратно заворачивает к крыльцу.

    Впереди от движения загораются фонари.

    Железные ворота позади тихонько закрываются.

    Библиотечный Эл

    Брейди долго не раздумывал, чтобы понять: его время как физического существа практически закончилось. Он родился глупым, но таким оставался недолго, как говорят в народе.

    Да, есть физиотерапия — доктор Бэбино ее прописал, и Брейди не мог сопротивляться, — но ее возможности ограничены. В конце концов, он смог протащиться футов тридцать[34] по коридору, который некоторые пациенты прозвали пыточным шоссе, — но только с помощью координатора-педагога Урсулы Гейбер, мужиковатой фашистки с лесбийскими манерами, которая этим руководила.

    — Еще шаг, мистер Хартсфилд, — произносила Гейбер, а когда он через силу делал этот шаг, эта сука требовала от него следующий шаг, и следующий. Когда Брейди в конце концов, позволялось рухнуть в кресло, он дрожал и был мокрый от пота. При этом он любил представлять себе, как запихивает Гейбер в одно место пропитанные бензином тряпки и поджигает их.

    — Молодец! — восклицала она тем временем. — Хорошо поработали, мистер Хартсфилд!

    Он удосуживался пробормотать что-то отдаленно похожее на «спасибо», а она оглядывалось вокруг, гордо улыбаясь всем, кто оказывался поблизости. Взгляните! Моя ручная обезьяна может говорить!

    Он мог говорить (больше и лучше, чем они думали) и мог протащиться десять ярдов по пыточному шоссе. В лучшие дни мог есть заварной крем и не очень при этом заляпаться. Но он не мог одеться, завязать шнурки, подтереться, даже не мог воспользоваться пультом (таким похожим на «Изделие 1» и «Изделие 2» из старых добрых времен) и смотреть телевизор. Взять его он мог, но моторики для нажатия на маленькие кнопочки ему не хватало. Если он и мог включить его с пульта, то, в конце концов, все заканчивалось тем, что он смотрел на пустой экран с надписью «Нет сигнала». Это его злило — в начале 2012 года его злило абсолютно все, — но он очень старался этого не показывать. Злые люди имеют причины для злости, потому что могут думать, а у овоща нет причин ни для чего.

    Иногда забегали юристы из окружной прокуратуры. Бэбино выступал против таких визитов, говоря юристам, что из-за них пациент регрессирует, что противоречит их долгосрочным интересам, но это не помогало.

    Иногда с теми юристами приезжали копы, один раз коп пришел сам. Это был жирный мудак с короткой стрижкой и бодрыми манерами. Брейди сидел в своем кресле, поэтому мудак расселся на его постели. Жирный мудак сказал Брейди, что его племянница была на концерте «Здесь и сейчас». «Ей всего тринадцать, и она от этой группы просто без ума», — сказал он, посмеиваясь. Не прекращая смеяться, он наклонился над своим здоровенным пузом и ударил Брейди по яйцам.

    — Вот тебе подарочек от моей племянницы, — сказал жирный мудак. — Почувствовал? Ну, надеюсь, ты все почувствовал.

    Брейди действительно почувствовал, только не так сильно, как, видимо, надеялся жирный мудак, потому что от пояса до колен у него почти все онемело. Видимо, в голове сгорела какая-то схема, ответственная за чувствительность в этой области, подумал Брейди. В нормальной ситуации это была бы плохая новость, но не тогда, когда получаешь хук правой по семейным ценностям. Он так и сидел там, не изменившись в лице. По подбородку ползла струйка слюны. Но имя жирного мудака он запомнил: Моретти. Этот теперь тоже в его списке.

    Список у Брейди был очень длинный.


    Он смог крепко вцепиться в Сэйди Макдональд благодаря этому первому, вполне случайному сафари в ее мозг. (Еще крепче он завладел мозгом идиота-санитара — но наведаться туда было все равно, что провести отпуск в Лоутауне.) Несколько раз Брейди удавалось подвести ее к окну — месту, где у нее тогда случился приступ. Обычно она выглядывала и возвращалась к своей работе, что было обидно, но как-то в июне 2012 года у нее случился очередной мини-приступ. Брейди обнаружил, что снова смотрит ее глазами — но на этот раз статус обычного пассажира, который созерцает пейзажи из окна, его не устраивал. Теперь он хотел порулить.

    Сэйди подняла руку и поласкала свои груди. Немного сжала их. Брейди почувствовал легкое напряжение между ног Сэйди. Он ее слегка разогрел. Интересно, но особой пользы от этого нет.

    Подумал, не развернуть ли ее и выйти из палаты. Пройтись по коридору. Попить из фонтанчика. Вот такая у него живая инвалидная коляска. А вдруг с ним кто-то заговорит? Что он скажет? А если Сэйди снова выбросит его, когда те вспышки будет не видно, и начнет кричать, что Хартсфилд залез ей в голову? Решат, что она спятила. Ее могут уволить. В таком случае Брейди потеряет к ней доступ.

    Вместо этого он углубился в ее ум, стал наблюдать, как рыбки-мысли отблескивают, проплывая. Теперь они были более четкие, но в основном малоинтересные.

    Но вот одна… красная…

    Она попалась ему на глаза, как только он подумал о ней, — ибо он пытался заставить ее об этом подумать.

    Большая красная рыба.

    Рыба-отец.

    Брейди бросился вдогонку и поймал ее. Это было легко. Его тело почти ни на что не годилось, но в мозгу Сэйди он двигался живо и ловко, словно балерина. Рыба-отец регулярно домогалась ее между шестью и одиннадцатью годами. Наконец он дошел до конца и трахнул ее. Сэйди рассказала об этом учительнице в школе, и отца арестовали. Когда его выпустили на поруки, он покончил с собой.

    Больше для развлечения Брейди стал напускать своих собственных рыб в аквариум Сэйди Макдональд: маленьких ядовитых морских ежей, которые представляли собой всего-навсего несколько преувеличенные мысли, которые она сама пригрела в сумеречной зоне между сознанием и подсознательным.

    Что это она его совратила.

    Что ей на самом деле были приятны его знаки внимания.

    Что она ответственна за его смерть.

    Что если уж смотреть под таким углом — то это вообще было не самоубийство. Если смотреть на это так — то это она сама его убила.

    Сэйди вздрогнула, схватилась за голову, она отвернулась от окна. Брейди почувствовал тошнотворное головокружение — и вылетел из ее головы. Она посмотрела на него: на ее бледном лице читалось отчаяние.

    — Кажется, я потеряла сознание на пару секунд, — произнесла она и дрожащим голосом рассмеялась. — Но ведь ты никому не скажешь, не так ли, Брейди?

    Ну, конечно нет — и поэтому ему стало все легче и легче залезать в ее голову. Для этого ей уже не надо было смотреть на солнечные отблески на окнах машин: достаточно было просто зайти к нему в палату. Она стала худеть. Ее деликатная красота начала блекнуть. Иногда она ходила в грязном халате и рваных колготках. А Брейди продолжал насаждать в ее лове свои обвинения: это ты сама виновата, тебе нравилось, ты отвечаешь, ты не заслуживаешь жить.

    Черт, вот это уже дело!


    Иногда больнице перепадала халява — и в сентябре 2012 года привезли с десяток игровых устройств, «Заппитов»: то ли от производителя, то ли от какой-то благотворительной организации. Администрация сложила их в маленькой библиотеке возле больничной универсальной часовни. Там санитар их распаковал, рассмотрел, решил, что это — глупые и устаревшие штуки, и задвинул на заднюю полку. Там их нашел Библиотечный Эл Брукс и взял один себе.

    Элу понравилось несколько игр, например та, где надо безопасно провести искателя сокровищ Гарри мимо пропасти и ядовитых змей, но больше всего понравилась «Рыбалка». Не сама игра, которая была довольно тупая, а демо. Он считал, что если кто узнает, то будет с него смеяться, но для Эла это были не шутки. Когда его что-то расстраивало (на него кричал брат, что тот не вынес мусор в четверг, когда приезжал мусоровоз, или дочь звонила из Оклахомы и говорила неприятные вещи), эти рыбки, медленно плавающие под музыку, всегда его успокаивали. Иногда он терял счет времени. Это было нечто удивительное.

    Однажды вечером, незадолго до того, как 2012 год перешел в 2013-й, на Эла снизошло вдохновение. Хартсфилд в палате 217 был не способен читать и не интересовался ни книгами, ни музыкой на дисках. Если ему одевали наушники, он срывал их, пока они не падали с него: они как будто ему мешали, давили. Также он не мог манипулировать маленькими кнопочками под экраном «Заппита», но смотреть на демо «Рыбалки» он мог! Может, ему понравится это или какое-нибудь другое демо. А если ему понравится, то, может, и другим пациентам тоже (к чести Эла, он никогда даже мысленно не называл их овощами) — и это будет хорошо, потому что некоторые из пациентов с мозговыми травмами в «Ведре» время от времени были склонны к насилию. Если демо их будет успокаивать, то врачам, медсестрам и санитарам — и даже уборщикам — будет значительно легче жить.

    Может, ему даже премию дадут. Может, и нет, но мечтать не вредно.


    Он вошел в палату 217 как-то вечером в декабре 2012 года, вскоре после того, как вышел единственный регулярный посетитель Брейди. Это был бывший детектив Ходжес, благодаря которому Брейди было обезврежен, хотя по голове дал ему не он и не он нанес ему травму мозга.

    Визиты Ходжеса огорчали Хартсфилда. Когда он выходил — в палате 217 падали вещи, вода в душе включалась и выключалась, иногда резко открывалась и закрывалась дверь туалета. Сестринский персонал все видел, и никто не сомневался, что это дело рук Хартсфилда, но доктор Бэбино только отмахивался от одной мысли об этом. Он утверждал, что это именно такая истерия, которая бывает у определенного типа женщин (хотя в «Ведре» работало и несколько медбратьев). Эл знал, что говорят правду, потому что сам несколько раз видел такие проявления, а себя истеричной личностью не считал. Даже наоборот.

    В один памятный день, проходя мимо палаты Хартсфилда, он услышал какой-то звук, приоткрыл дверь и увидел, что жалюзи отплясывают какой-то маниакальный пляс. Это произошло вскоре после одного из визитов Ходжеса. Это длилось почти тридцать секунд, а затем жалюзи затихли.

    Хотя он пытался быть дружественным — а таким он старался быть со всеми, — Элу не нравилось поведение Билла Ходжеса. Складывалось впечатление, что этот человек наслаждается состоянием Хартсфилда. Радуется этому. Эл знал, что Хартсфилд — негодяй, который убивал ни в чем не повинных людей, но какая, к черту, разница, когда человека, который делал такие ужасные вещи, уже нет? Остается только оболочка — практически только она. Ну и что с того, что он умеет тарахтеть жалюзи или воду включать-выключать? Это же никому не вредит.


    — Здравствуйте, мистер Хартсфилде! — сказал тем декабрьским вечером Эл. — Я вам кое-что принес. Надеюсь, вы посмотрите.

    Он включил «Заппит» и ткнул в экран, вызывая демо «Рыбалки». Начали плавать рыбки, зазвучала мелодия. Как всегда, Эла это успокаивало, и он на мгновение засмотрелся, наслаждаясь. Не успел он развернуть прибор экраном к Хартсфилду, как вдруг обнаружил, что катит библиотечную тележку по крылу А — совершенно в другой части больницы.

    «Заппита» как не бывало.

    Это должно было бы расстроить Эла, но не расстроило. Чувствовал он себя вполне нормально. Немного уставшим, с разбросанными мыслями, но, в целом, хорошо. Счастливо. Посмотрел на левую руку и увидел там большую букву Z, написанную той ручкой, которую всегда носил в кармане рубашки.

    Z — это Z-Мальчик, подумал он и рассмеялся.


    Брейди не принимал решение залезть в Библиотечного Эла — не прошло и нескольких секунд, как этот старый хрен посмотрел на экран в руках, как Брейди уже оказался в нем. Не было и ощущения, что он пришел в чужую голову. Теперь это библиотечное тело принадлежало Брейди, так, как седан от Герца был его машиной, пока он считал нужным им управлять.

    Ядро сознания Библиотечного Эла оставалось на своем месте — где-то там, — но оно присутствовало лишь в виде спокойного гудения: да в холодный день котел в подвале гудит. Однако у него был доступ к воспоминаниям Элвина Брукса и запасу его знаний. Второго было немало, ибо до того, как этот человек в возрасте пятидесяти пяти лет вышел на пенсию, он работал электриком и назывался Электрическим Бруксом, а не Библиотечным Элом. Если бы Брейди захотел спаять любую схему, то он мог бы с легкостью это сделать, хотя и осознавал, что в собственном теле эту способность, наверное, потеряет.

    Мысль о теле пробудила его от раздумий, и он наклонился над мужчиной, который лежал в кресле. Его глаза были полузакрытые и закатились, так что видны были только белки. Язык вывалился изо рта. Брейди положил искореженную руку на грудь этого человека и почувствовал, как она слегка поднимается и опускается. Так что с этим все было нормально, но, Боже, ну и ужасный же у него вид. Кожа и скелет. И это с ним сделал Ходжес.

    Он вышел из палаты и прошелся по больнице, чувствуя какую-то безумную радость. Он всем улыбался, ничего не мог с этим поделать. С Сэйди Макдональд он боялся себя как-то выдать. Сейчас он тоже опасался, но не так. Ему было лучше. Библиотечный Эл сидел на нем туго, как перчатка. Проходя мимо Анны Кори, экономки крыла А, он поинтересовался, как ее муж там держится на радиотерапии. Она сказала, что Эллис в порядке, насколько это может быть, и поблагодарила, что спросил.

    В коридоре он поставил тележку возле мужского туалета и рассмотрел «Заппит». Как только посмотрел на рыбок, Брейди понял, что, вероятно, произошло. Те придурки, которые создали эту игру, вероятно, случайно, придали ей гипнотические свойства. Восприимчивы к ним не все, но Брейди думал, что таких людей немало, и не только те, у кого бывают небольшие нервные срывы, как у Сэйди Макдональд.

    Он вычитал еще там, в своей подвальной комнате управления, что некоторые электронные и видеоигры могут вызывать приступы или легкие гипнотические состояния у вполне нормальных людей, поэтому производители вынуждены писать (только очень мелким шрифтом) на многих инструкциях: не играйте подолгу, не сидите ближе, чем в метре от экрана, не играйте, если у вас в анамнезе эпилепсия.

    Этот эффект самими видеоиграми не ограничивался. По меньшей мере, один эпизод из сериала про покемонов был сразу запрещен, потому что тысячи детей жаловались на головные боли, размытость зрения, тошноту и эпилептические приступы. Вину возлагали на тот момент, где запускают много ракет, от чего возникает стробоскопический эффект. Определенная комбинация плавающих рыбок, и мелодии работала подобным образом. Брейди удивлялся, что компанию, которая производила «Заппиты», не завалили жалобами. Позже он обнаружил, что жалобы были, только мало. Он пришел к мысли, что причин у этого две. Во-первых, сама тупая игра в рыбалку такого эффекта не давала. Во-вторых, мало кто эти «Заппиты» покупал. Выражаясь жаргоном компьютерной коммерции, они были «кирпичами».

    Толкая свою тележку, мужчина в теле Библиотечного Эла вернулся в палату 217 и положил «Заппит» на тумбочку — для дальнейших размышлений и исследований. Потом (и не без сожаления) Брейди оставил тело Библиотечного Эла Брукса. На мгновение почувствовал головокружение — и вот он уже смотрит не вниз, а вверх. Брейди было интересно, что же произойдет дальше.

    Сначала Библиотечный Эл просто стоял на месте, словно не человек, а мебель. Брейди потянулся к нему невидимой рукой и похлопал по щеке. Потом потянулся своим разумом к мозгу Эла, ожидая обнаружить, что тот окажется закрытым, как у сестры Макдональд, как только она выходила из гипнотического состояния.

    Но двери были широко распахнуты.

    Ядро сознания Эла уже пробудилась, но теперь его стало немного меньше. Брейди подумал, что какую-то его часть он выжег своим присутствием. И что? Люди, когда пьют, уничтожают немало нервных клеток, но у них еще много остается. Это верно и для Эла. По крайней мере, пока что.

    Брейди увидел Z, которое написал на тыльной стороне руки Эла, — от нечего делать, просто потому, что мог, — и обратился к нему, не открывая рта.

    — Привет, Z-Мальчик. Теперь уходи. Выходи. Иди в крыло А. Но ты же никому не расскажешь, правда?

    — О чем? — удивленно спросил Эл.

    Брейди кивнул, насколько у него это получалось, и улыбнулся, насколько у него получалось улыбаться. Ему уже хотелось снова вернуться в Эла. Тело Эла было старенькое, зато работало.

    — Хорошо, — сказал он Z-Мальчику. — О чем тут рассказывать.


    2012 год перешел в 2013-й. Брейди потерял интерес к тренировке телекинетических способностей. Теперь в этом не было смысла, ведь у него был Эл. Каждый раз, попадая в него, он все крепче держался, контролировал лучше. Управлять Элом — это как управлять этаким дроном, из тех, которых военные запускают следить за боевиками в Афгане… чтобы затем разбомбить их на хрен.

    Замечательно, что и говорить.

    Однажды его Z-Мальчик показал один из «Заппитов» детективу на пенсии в надежде, что того загипнотизирует демо «Рыбалки». Оказаться внутри Ходжеса было бы замечательно. Брейди первым делом взял бы карандаш и повыкалывал бы старому копу глаза. Но Ходжес только глянул на экран и вернул его Библиотечному Элу.

    Брейди пытался повторить попытку через несколько дней — в этот раз с Денизою Вудс, помощницей физиотерапевта, которая дважды в неделю приходила в палату тренировать ему руки и ноги. Она взяла устройство, когда Z-Мальчик ей его дал, и смотрела на рыбок немного дольше, чем Ходжес. Что-то произошло, только этого было мало. Пытаться пролезть в ее голову — это было похоже на попытку пройти сквозь прочную резиновую диафрагму: она растягивалась — достаточно, чтобы увидеть, как Дениза кормит омлетом маленького сына на высоком стульчике, и сразу выталкивала его обратно.

    Она вернула «Заппит» Z-Мальчику и сказала:

    — Правда, хорошенькие рыбки. А теперь почему бы тебе не разнести книжки, а мы бы с Брейди поработали с этими упертыми коленями?

    Так вон оно что. Не ко всем был такой моментальный доступ, как к Элу, и Брейди надо было лишь немного подумать, чтобы понять, в чем дело. У Эла была склонность к гипнозу от демо «Рыбалки», он его много раз видел до того, как принес «Заппит» Брейди. Вот в чем существенный момент — и это также существенное разочарование. Брейди уже надумал себе десятки дронов на выбор, но такого не случится, если не найдет способ перепрограммировать «Заппит» и увеличить его гипнотическую силу. А есть ли такой способ?

    Как человек, которому в свое время уже приходилось модифицировать всевозможные гаджеты — вот хотя бы «Изделие 1» и «Изделие 2», — Брейди считал, что такой способ существует. Ведь в «Заппите» есть вай-фай, а это лучший друг хакера. А если запрограммировать там какую-нибудь вспышку? Такой стробоскоп, как тот, что выносил мозги детишкам, которые смотрели на пуск ракет в «Покемонах»?

    Также этот эффект мог послужить иной цели. Во время курса «компьютеринг будущего» в окружном колледже (Хартсфилд его посещал как раз перед тем, как навсегда забросил учебу) класс Брейди ознакомили с длинным докладом ЦРУ, опубликованным в 1995 году и рассекреченный вскоре после 11 сентября. Назывался он «Оперативный потенциал подсознательного восприятия» и объяснял, как компьютеры можно программировать на передачу определенных сообщений настолько быстро, что мозг будет воспринимать их не как сообщения, а как свои мысли. А что, если вставить такое сообщение в стробоскопические вспышки? «СПИ СПОКОЙНО, ВСЕ ХОРОШО», а может, просто «РАССЛАБЬСЯ». Брейди обдумывал это в сочетании с гипнотическим эффектом демо: это должно быть довольно эффективно. Конечно, может, он и ошибается, но дал бы свою практически бесполезную правую руку на отсечение, чтобы узнать, что из этого выйдет.

    Он сомневался, что хотя бы когда-то сможет это сделать, так как перед ним стояли два на первый взгляд непреодолимые препятствия. Первое: как сделать так, чтобы люди смотрели на это демо достаточно долго, чтобы гипноз сработал? Вторая была еще более существенная: как же он, во имя Господа, сможет модифицировать вообще хотя бы что-то? У него нет доступа к компьютеру, а если бы и был, то что бы это дало? Он подумал использовать Z-Мальчика, но практически сразу отверг эту идею. Эл Брукс живет с братом, в семье брата, и если Эл ни с того ни с сего начнет проявлять глубокую компьютерную осведомленность, то могут возникнуть вопросы. Особенно при том, что у них и так в отношении Эла уже имелись определенные вопросы: он стал более рассредоточенным и довольно своеобразным. Брейди думал, что семья связывает эти изменения со старостью, и это было не так уж далеко от истины.

    Складывалось впечатление, что у Z-Мальчика постепенно заканчивались запасные нервных клеток.


    Брейди падал духом. Он достиг до боли знакомой точки, в которой его яркие идеи сталкивались с серой реальностью. Так было с пылесосом «Ролла», с его компьютерным устройством для автоматизации заднего хода, с моторизованным программируемым телемонитором, который должен был бы вызвать революцию в домашней безопасности. Его великолепные озарения всегда заканчивались ничем.

    Однако в его распоряжении есть один человек-дрон, и после одного особо возмутительного визита Ходжеса Брейди решил, что если он поручит своему дрону работу, то почувствует себя гораздо лучше. Поэтому Z-Бой наведался в интернет-кафе в одном-двух кварталах от больницы и после пяти минут за компьютером (Брейди был невероятно рад снова сидеть перед монитором) обнаружил, где живет Антонио Моретти — он же жирный мудак, который ударил его по яйцам. Выйдя из интернет-кафе, Брейди повел Z-Боя в армейскую лавку и купил охотничий нож.

    На следующий день, выйдя из дома, Моретти обнаружил мертвую собаку, лежавшую под дверью на коврике с надписью «Добро пожаловать». У пса было перерезано горло. На лобовом стекле машины он обнаружил надпись собачьей кровью: «ТВОЯ ЖЕНА И ДЕТИ БУДУТ СЛЕДУЮЩИМИ».


    Сделав это — сумев сделать это, — Брейди приободрился. Расплата — сука, подумал он, и эта сука — это я!

    Иногда у него бывали фантазии о том, чтобы послать Z-Мальчика к Ходжесу, чтобы тот пристрелил старика прямо в живот. Ох, и приятно же было бы стоять над тем детпеном и смотреть, как он корчится и стонет, а жизнь вытекает из него сквозь пальцы!

    Это было бы прекрасно, но тогда Брейди потеряет свой дрон, а, находясь под стражей, Эл может навести на него полицию. А также была другая, более существенная причина: этого было бы мало. Он задолжал Ходжесу гораздо больше, чем просто пуля в живот и десять-пятнадцать минут страдания после. Значительно больше. Надо, чтобы Ходжес оставался жив и дышал ядовитым воздухом в пакете вины, и чтобы от этого было некуда убежать. Пока он не сорвется и не покончит с собой сам.

    Как и было запланировано с самого начала, в старые добрые времена.

    Но нет, думал Брейди. Пока нет возможности. У меня есть Z-Мальчик, — который скоро попадет в дом престарелых, судя по тому, что я вижу, — и еще я могу жалюзи шевелить фантомной рукой. Вот и все. И все возможности.

    Но затем, летом 2013 года, тьму, в которой он находился, прорезал луч света. К нему пришел посетитель. Настоящий — не Ходжес, не юрист из прокуратуры чтобы проверить, не поправился ли он каким-то волшебным образом настолько, чтобы предстать перед судом за десяток различных преступлений, в основном мошенничеств, а на первом месте в списке — восемь жертв бойни у Городского Центра.

    Раздался небрежный стук в дверь, и в палату заглянула Бекки Хелмингтон.

    — Брейди? Тут к вам молодая женщина. Говорит, что раньше работала с вами и кое-что вам принесла. Хотите ее видеть?

    Брейди пришла в голову только одна женщина, о которой могла бы идти речь. Он задумался, не отказаться ли, но к нему вернулось любопытство вместе со злостью (может, у него это было одно и то же). Он неуклюже кивнул и попытался откинуть волосы с глаз.

    Посетительница зашла пугливо, осторожно — словно боялась, что под полом заложены мины. На ней было платье. Брейди никогда не видел ее в платье, даже думал, что у нее их нет. Но ее волосы, как и раньше, были острижены под ежик — так же как и тогда, когда они вместе работали в «Киберпатруле» «Дисконт Элетроникс», и она, как и раньше, оставалась плоской, как доска. Ему вспомнился шутка какого-то комика: «Если отсутствие сисек что-то означает, то у Камерон Диаз большое будущее!» Но она умудрилась запудрить следы прыщей на лице (диковинка!) и даже немного накрасить губы (еще большая редкость!) В руке у нее был какой-то пакет.

    — Эй, привет, — произнесла Фредди Линклэттер с непривычной застенчивостью. — Как дела?

    Это открывало разнообразие возможностей.

    Брейди изо всех сил постарался улыбнуться.

    бэдконцерт.com

    1

    Кора Бэбино вытирает затылок полотенцем с монограммой и, нахмурившись, смотрит на монитор в подвальном тренажерном зале. Она проделала только четыре или шесть миль[35] на беговой дорожке, она терпеть не может, когда ее прерывают, а этот чудак вернулся.

    Дзень-дзелень! — раздается звонок над дверью, и она слышит наверху шаги мужа, но ничего не происходит. На мониторе старик во вшивой куртке — точно как один из тех бомжей, которые, бывает, стоят на перекрестках с табличками вроде: «ГОЛОДНЫЙ, БЕЗ РАБОТЫ, ВЕТЕРАН, ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ» — продолжает стоять и не уходит.

    — Черт, — бормочет под нос она и ставит трек на паузу. Поднимается по лестнице, открывает дверь в задний коридор и кричит: — Феликс! Это тот твой друг со странностями! Это Эл!

    Ответа нет. Он снова в своем кабинете, может, снова смотрит в свою игру — просто влюбился в нее. Сначала, когда она рассказала о странной новой страсти Феликса друзьям в клубе, это была шутка. А сейчас что-то уже не до смеха. Ему шестьдесят три, он староват для детских компьютерных игрушек, и слишком молод, чтобы настолько все забывать, и она уже волнуется, а случаем, не проявление ли это ранней стадии болезни Альцгеймера. Также ей приходило в голову, что этот тип, который ходит к Феликсу, — какой-то наркоторговец, но разве муж не перерос эти штучки? Да и если бы Феликс захотел каких-нибудь наркотиков, он бы сам себя ими обеспечил: по его словам, в Кайнере половина врачей большую часть времени находятся под кайфом.

    Дзень-дзелень! — опять раздается звонок.

    — Иосиф на кобыле! — говорит она и идет открывать сама, с каждым шагом все сильнее раздражаясь. Она высокая, худощавая, ее женские формы стерты тренировкой почти нет. Загар гольфистки остается на ней даже посреди зимы, только приобретает более бледную, желтоватую краску, так что можно подумать, что она страдает каким-то хроническим заболевание печени.

    Она открывает двери. В дом залетает январская ночь, холодит ее вспотевшее лицо и руки.

    — Думаю, я хотела бы знать, кто вы такой, — говорит она, — и что вы с моим мужем задумали. Могу ли я у вас спросить?

    — Конечно, можете, миссис Бэбино, — отвечает тот. — Иногда я Эл. Иногда Z-Мальчик. Сегодня я Брейди, и, слушайте, как же хорошо выйти прогуляться, особенно в такую холодную ночь!

    Она смотрит на его руки.

    — Что в этой банке?

    — Конец ваших несчастий! — говорит мужчина в заклеенной куртке — и раздается приглушенный выстрел. Дно бутылки взрывается и разлетается на куски вместе с оплавленными прядями стекловаты. Они кружатся в воздухе, как пух молочая.

    Кора чувствует удар точно под почти пропавшей левой грудью и думает: «Этот странный сукин сын меня ударил…» Пытается вдохнуть, но поначалу не может. В грудной клетке какое-то странное, мертвое ощущение; что-то теплое течет на эластичный пояс её тренировочных брюк. Она смотрит вниз, пытаясь вдохнуть, это ей крайне необходимо, и видит, как по голубому нейлону расползается красное пятно.

    Она поднимает взгляд на старого чудака в дверях. Тот держит остатки бутылки, как подарок: маленький гостинец от человека, который пришел без приглашения в восемь вечера. Стекловата торчит из дна бутылки, напоминая обугленную бутоньерку. Наконец женщине удается вдохнуть, но вдыхается в основном жидкость. Кора кашляет, брызгая кровью.

    Мужчина в куртке заходит в дом и прикрывает за собой дверь. Бросает бутылку на пол. Потом толкает женщину. Она теряет равновесие, падает назад и задевает декоративную вазу, которая стоит на столике возле вешалки, — и та падает. Ваза взрывается от удара об пол из прочного дерева, словно бомба. Женщина снова с хлюпаньем вдыхает. «Тону, — думает она, — просто тону в собственной прихожей…» — и снова откашливает кровь.

    — Кора! — кричит Бэбино откуда-то из глубины дома. Голос у него такой, словно он только что проснулся. — Кора, с тобой все в порядке?

    Брейди поднимает ногу Библиотечного Эла и аккуратно ставит тяжелый черный сапог на напряженные жилы горла Коры Бэбино. Изо рта вырывается еще один сгусток крови, загорелые щеки женщины теперь все запятнаны ей. Он наступает изо всей силы. Раздается треск — что-то внутри нее ломается. Ее глаза выпячиваются, почти вылезают из орбит — и тускнеют.

    — А ты крепкая была, — почти ласково отмечает Брейди.

    Открываются двери. Слышно быстрое шарканье тапочек — и забегает Бэбино. Он в халате поверх нелепой пижамы в стиле Хью Хефнера. Его серебряная шевелюра, которую он обычно с такой гордостью лелеет, сейчас безумно взъерошенная. Щетина на щеках уже начинает превращаться в бороду. В его руке — зеленый «Заппит», из которого раздается мелодия «Рыбалки»: «Где море, где море красивое…» Он, замерев, смотрит на тело жены на полу.

    — Хватит с нее упражнений, — таким же ласковым тоном говорит Брейди.

    — Что ты СДЕЛАЛ?! — кричит Бэбино, как будто и так не понятно.

    Он подбегает к Коре и собирается опуститься около нее на колени, но Брейди подхватывает его под мышки и тянет назад. Конечно, Библиотечный Эл — не Чарльз Атлас[36], но он значительно сильнее убитого тела в палате 217.

    — Нет времени этим заниматься, — говорит Брейди. — Эта Робинсон живая, поэтому мы должны изменить план.

    Бэбино смотрит на него, пытается собраться с мыслями, но те разбегаются. Его разум, некогда такой острый, затупился. И виноват во всем этот человек.

    — Смотри на рыбок, — говорит Брейди. — Ты — на своих, а я — на своих. Нам обоим станет лучше.

    — Нет, — противится Бэбино.

    Он хочет смотреть на рыбок, он в последнее время постоянно этого хочет, но сейчас ему страшно. Брейди хочет перелить свой ум в голову Бэбино, словно какую-то причудливую воду, и каждый раз после этого доктор все больше теряет свое собственное «я».

    — Нет, ты будешь, — отвечает Брейди. — Сегодня ты должен стать Доктором Z.

    — Я отказываюсь!

    — У тебя нет выбора. Все закручивается. Скоро к твоим дверям придет полиция. А может и Ходжес, а это еще хуже. Он тебе права зачитывать не будет, просто даст по голове своей самодельной штукой — и все. Потому что он — злой пидор. Да и ты был прав. Он все знает.

    — Я не буду… не могу… — Бэбино смотрит на свою жену. О, Господи Боже, её глаза. Вытаращенные глаза. — Полиция никогда не поверит! Я уважаемый врач! Мы женаты уже тридцать пять лет!

    — Ходжес поверит. А если Ходжес уже во что-то вцепился, то он становится, блядь, как тот сумасшедший шериф в кино. Он покажет той Робинсон твою фотографию. Она посмотрит и скажет: ну да, это же именно тот человек, который дал мне «Заппит» в торговом центре. А если ты дал ей «Заппит», то, наверное, ты также дал его и Дженис Эллертон. Оппа! А еще Скапелли…

    Бэбино смотрит в никуда, пытается осознать масштабы катастрофы.

    — Затем те препараты, что ты мне давал. Ходжес, может, уже о них знает, потому что он быстро и легко дает на лапу, а большинство медсестер в «Ведре» о них знают. Это — секрет Полишинеля, потому что ты никогда и не пытался его скрывать. — Брейди грустно качает головой Библиотечного Эла. — Высокомерие…

    — Витамины… — больше Бэбино ничего не может сказать.

    — Даже копы в это не поверят, если получат доступ к твоим файлам и обыщут компьютеры. — Брейди смотрит на труп Коры Бэбино на полу. — Ну и вот твоя жена. Как ты это будешь объяснять?

    — Хотел бы я, чтобы ты сдох до того, как тебя привезли! — говорит Бэбино. Он кричит, почти визжит. — На операционном столе. Ты — Франкенштейн!

    — Не путай монстра с его создателем, — говорит Брейди, хотя и не слишком убежден, что Бэбино особенно отличился как создатель. Экспериментальный препарат Доктора Би, возможно, как-то связан с его новыми способностями, но он мало или вообще никак не связан с выздоровлением. Брейди убежден, что достиг этого сам. Что это чисто волевой акт. — А сейчас у нас важный визит, и мы не хотим опоздать.

    — Мужчина-женщина. — Это называется каким-то специальным словом, Бэбино когда-то его знал, но теперь оно куда-то потерялось. Так же как и соответствующее ему имя. И то, что он ел на обед. Каждый раз, когда Брейди попадает в его голову, он забирает что-то с собой. Забирает память Бэбино. Его знание. Его «я».

    — Да, к мужчине-женщине. Или, если описать ее ориентацию научно, это кобёлус вульгарис

    — Нет! — Теперь уже Бэбино не кричит, а шепчет. — Я остаюсь здесь.

    Брейди поднимает вверх пистолет, теперь уже среди остатков самодельного глушителя виднеется дуло.

    — Если ты думаешь, что ты мне по-настоящему нужен, то это самая большая ошибка в твоей жизни. И последняя.

    Бэбино молчит. Это страшный сон, он скоро проснется.

    — Давай, оставайся — и завтра домработница найдет тебя рядом с женой, две несчастные жертвы грабителей. Я бы более охотно завершил свое дело как Доктор Z: твое тело на десять лет моложе Брукса и в неплохой форме, — но я сделаю в том, что имею. К тому же делать так, чтобы ты встретился с Ходжесом, было бы с моей стороны некрасиво. Он злой человек, Феликс. Ты даже не представляешь, какой злой.

    Бэбино смотрит на пожилого мужчину в заклеенной куртке — и видит, как из водянисто-голубых глаз Библиотечного Эла на него смотрит Хартсфилд. Губы Бэбино дрожат, они мокрые от слюны. В глазах стоят слезы. Брейди думает, что сейчас, когда его седые волосы стоят торчком, Бэбстер очень смахивает на Альберта Эйнштейна на известном фото, где знаменитый физик показывает язык.

    — Как я в это влип?! — стонет он.

    — Да так же, как и все во все, — спокойно объясняет Брейди. — Шаг за шагом…

    — Зачем тебе к этой девушке? — взрывается врач.

    — Произошла ошибка, — говорит Брейди. Легче признать это, чем всю правду: он не может дождаться. Он хочет, чтобы сестра этого ниггера-газонокосильщика исчезла до того, как ее важности дойдет до кого-то еще. — А теперь не выёбывайся и смотри на рыбок. Ты же знаешь, что тебе этого хочется.

    И он смотрит. И это хуже всего. Несмотря на все, что Бэбино знает и понимает, он опять смотрит.

    Он следит за рыбками.

    Он слушает мелодию.

    Через некоторое время он идет в спальню, одевается, берет деньги из сейфа. Останавливается еще в одном месте, прежде чем уйти. Аптечка в ванной полная всякой всячины — и с его и с ее стороны.

    Он садится в «БМВ» Бэбино, оставляя старый «малибу» пока что на том же самом месте. Оставляет он и Библиотечного Эла, который уснул на диване.

    2

    Примерно тогда, когда Кора Бэбино последний раз в своей жизни открывает дверь, Ходжес сидит в гостиной дома семьи Скоттов на Оллгуд-плейс, всего в квартале от Тиберри-лейн, где живут Робинсоны. Прежде чем сесть в машину, он проглотил два обезболивающих, и ему не так уж и плохо, учитывая все обстоятельства.

    Дина Скотт сидит на диване, в окружении своих родителей. Сегодня вечером ей на вид заметно больше, чем пятнадцать, потому что она недавно вернулась с репетиции в старшей школе Норт-Сайда, где театральный клуб скоро будет ставить «Фантастикс»[37]. У Дины роль Луизы, сообщила Энджи Скотт Ходжесу — просто цаца, а не роль (от этого Дина закатывает глаза).

    Ходжес сидит напротив в раскладном кресле, почти таком же, как в его гостиной. Обратив внимание на глубокую вмятину в сиденье, он делает вывод, что обычно это кресло является постоянным вечерним седалищем Карла Скотта.

    На кофейном столике перед диваном — ярко-зеленый «Заппит». Дина сразу принесла его из комнаты, что позволило Ходжесу сделать вывод, что устройство не лежит под кучей спортивного инвентаря в шкафу и не пылился под кроватью. Также оно не забыто в школьном шкафчике. Нет, оно находится где-то под рукой. Что свидетельствует о том, что девочка им пользуется, несмотря на его древность.

    — Я пришел по просьбе Барбары Робинсон, — говорит он им. — Ее сегодня сбил грузовик…

    — О Боже! — тихо восклицает Дина, хватаясь за рот.

    — С ней все в порядке, — говорит Ходжес. — Только ногу сломала, и все. Ее оставили на ночь в больнице, чтобы понаблюдать, но дома она будет уже завтра, а через неделю, возможно, и вернется в школу. Можешь написать ей хорошие пожелания на гипсе, если у вас, детей, так еще заведено.

    Энджи обнимает дочь за плечи.

    — Но как это связано с Диной?

    — Ну, у Барбары была такая штука, и она вызвала у нее шок. — Учитывая то, что Ходжес услышал от Холли по дороге, неправдой это не было. — Она переходила улицу в тот момент, на мгновение потеряла бдительность — и бам! Ее парень из-под машины вытолкнул, и если бы не он, все могло бы закончиться значительно хуже.

    — Господи! — говорит Карл.

    Ходжес наклонятся вперед, смотрит на Дину:

    — Не знаю, сколько таких гаджетов с подобным браком, но из того, что произошло с Барб, и еще парочки известных нам инцидентов можно сделать вывод, что, по крайней мере, некоторые такой дефект имеют.

    — Тебе наука! — Карл обращается к дочери. — Когда в следующий раз тебе будут что-то предлагать бесплатно, будь внимательна!

    Это снова вызывает типичное подростковое закатывания глаз.

    — Прежде всего, мне очень интересно, — говорит Ходжес, — как тебе достался твой. Это какая-то загадка, потому что компания «Заппит» не очень много их продала. Их выкупила другая компания, когда она прогорела, и тоже обанкротилась в апреле два года назад. Можно было бы подумать, что эти устройства придержали для перепродажи, чтобы рассчитаться с долгами…

    — Или уничтожили, — добавляет Карл. — Как поступают с непроданными тиражами книг.

    — Да, я знаю об этом, — говорит Ходжес. — Скажи мне, Дина, как ты его получила?

    — Я зашла на сайт… — говорит она. — Но ведь мне ничего не грозит, нет? То есть я же не знала, а папа всегда говорит, что незнание закона не освобождает от ответственности…

    — Тебе абсолютно ничего не грозит! — уверяет ее Ходжес. — И что же это был за сайт?

    — Он назывался бэдконцерт.com. Я его поискала через телефон, когда мне мама позвонила на репетицию и сказала, что вы приедете, но не нашла. Видимо, они их уже все продали.

    — Обнаружили, что эти штуки опасны, и быстренько свернулись без предупреждения, — мрачно добавляет Энджи.

    — Но насколько тяжелый шок он может причинить? — спрашивает Карл. — Я открыл его, когда Ди принесла из комнаты. Там ничего нет, кроме четырех аккумуляторов АА.

    — Я в этом не разбираюсь, — отвечает Ходжес. Желудок опять болит, несмотря на лекарства. Да и, собственно, дело не в желудке, а в близлежащем органе шесть дюймов[38] длиной. После встречи с Нормой Уилмер он немного времени выделил на то, чтобы узнать, какие шансы выжить для пациентов с раком поджелудочной. Только шесть процентов из них могут прожить пять лет. Веселой новостью это не назовешь. — Пока что я даже не смог перепрограммировать рингтон на текстовые сообщения, чтобы телефон невинных прохожих не пугал!

    — Я могу вам помочь, — говорит Дина. — Это запросто. У меня там «Крэйзи Фрог».

    — Сначала расскажи, пожалуйста, про сайт.

    — Там был твит, понятно? Мне кто-то в школе о нем рассказал. Его в разных соцсетях распространяли. Фейсбук… Пинтрест… Гугл плюс… вы же слышали о таких?

    Ходжес не знает, что это, но кивает.

    — Сам твит я точно не вспомню, но попробую довольно близко к тексту. Ведь они там могут быть не больше, чем сто сорок знаков. Вы же это знаете, да?

    — Конечно, — говорит Ходжес, хотя не очень себе представляет, что такое твит. Левая рука ползет к тому месту, где болит бок. Он ее сдерживает.

    — Там было что-то типа такого… — Дина закрывает глаза. Вид у нее несколько театральный, но она пришла именно с репетиции театрального клуба. — Плохая новость: какой-то псих сорвал концерт «Здесь и сейчас». Хотите хорошую новость? Может, даже бесплатный подарок? Заходите на сайт бэдконцерт.com! — Дина открывает глаза. — Может, не совсем слово в слово, но смысл такой.

    — Конечно, понимаю. — Ходжес записывает название в блокнот. — И ты туда и зашла…

    — Да. Туда много детей зашло. Довольно забавно. Там был ролик, где «Здесь и сейчас» поют свой хит столетней давности — «Поцелуи на Мидвее» эта песня называется — и через секунд так двадцать раздается взрыв и таким квакающим голосом кто-то говорит: «Черт, концерт отменен!»

    — Я бы не сказала, что это смешно, — говорит Энджи. — Вас же всех могло убить.

    — Там, видимо, еще кое-что было, — говорит Ходжес.

    — Конечно. Там было сказано, что на концерт пришло где-то так тысячи две детей, и для многих это вообще был первый концерт, и им испортили такое впечатление, которое раз в жизни бывает. Ну, там вообще, э-э… было сказано не совсем «испорчено»…

    — Думаю, дорогая, мы сможем вставить пропущенное слово, — отмечает Карл.

    — А еще было написано, что корпорация-спонсор «Здесь и сейчас» получила целую гору игровых устройств «Заппит», и их хотят раздать. Ну, что-то вроде компенсации за концерт.

    — И это при том, что все произошло шесть лет назад?! — недоверчиво замечает Энджи.

    — Ага. Это и, правда, странно, если подумать…

    — А ты и не подумала! — говорит отец. — Не так ли, доченька!

    Дина с несколько вызывающим видом пожимает плечами.

    — Я подумала, и все казалось нормальным.

    — Это самые распространенные последние слова! — не унимается Карл.

    — Ты… что сделала? — спрашивает Ходжес. — Написала е-мейл с именем и адресом и получила вот это… — он показывает на «Заппит», — …по почте?

    — Да нет, там еще кое-что нужно было, — отвечает Дина. — Там надо было, ну, доказать, что ты действительно был на концерте. И я пошла к маме Барб. Ну, вы понимаете, к Тане.

    — Зачем?

    — За фотографиями. У меня они где-то были, только я их почему-то не смогла найти.

    — Ох уж эта ее комната! — Теперь уже Энджи закатывает глаза.

    Бок Ходжеса медленно, размеренно пульсирует.

    — Какие фотографии, Дина?

    — Это же Таня — она не против, что мы ее так называем, — возила нас на концерт, понимаете? Там были Барб, я, Хильда Карвер и Бетси.

    — Бетси какая?

    — Бетси Девитт, — говорит Энджи. — Дело в том, что мы тянули жребий, кто повезет девушек на концерт. Таня вытянула короткую палочку. Она взяла фургончик Джинни Карвер, потому что у нее самый большой.

    Ходжес с пониманием кивает.

    — Ну, в любом случае, мы туда приехали, — продолжает Дина. — Таня нас пофоткала. У нас должны были быть фотографии. Это звучит немного по-дурацки, но мы были маленькие. Я сейчас слушаю «Мендоза лайн» и «Рейвеонетт», а тогда «Здесь и сейчас» — это для нас было ого! Особенно Кэм, солист. Таня снимала на наши телефоны. Или, может, на свой, я точно не вспомню. Но она позаботилась, чтобы у всех остались фотографии, только я свои найти не смогла.

    — Надо было прислать свою фотографию на сайт, чтобы доказать присутствие на концерте?

    — Да, по электронке. Я боялась, что на фотографиях мы будем просто стоять возле фургона миссис Карвер, и это не подойдет, но были там и две на фоне зала «Минго», где мы все вместе. Я волновалась, что и этого может быть мало, потому в кадр не попала надпись с названием группы, но подошло, и я получила «Заппит» по почте где-то через неделю. Его привезли в большом конверте с подкладками.

    — Там был обратный адрес?

    — Угу. Номера ящика не припомню, но отправитель был «Санрайз Солюшн» — наверное, спонсор турне.

    Может, так и было, думает Ходжес: на то время компания еще не обанкротилась. Но сомневается:

    — Было отправлено из нашего города?

    — Не помню.

    — А я уверена, что из нашего города, — говорит Энджи. — Я подняла тот конверт с пола и выбросила в помойку. Я тут, понимаете, за французскую горничную. — Она бросает косой взгляд на дочь.

    — Проо-сти… — говорит Дина.

    В блокноте Ходжес записывает: «„Санрайз Солюшн“ базируются в НЙ, а пак пришла отсюда».

    — А когда это все началось, Дина?

    — Я услышала про твит и зашла на сайт в прошлом году. Точно не вспомню, но помню, что это было до осенних каникул. И, как я уже сказала, он возник вот так вдруг, ни с того ни с чего. Я действительно удивилась.

    — Так или иначе, а он у тебя уже два месяца.

    — Да.

    — И шока никакого не было?

    — Нет, ничего похожего.

    — А у тебя не было ничего такого во время игры, скажем, в «Рыбалку», что ты не замечала, что делается вокруг?

    Мистер и миссис Скотт заметно волнуются, но Дина только снисходительно улыбается.

    — Вы имеете в виду, что-то вроде гипнотического транса? Ахалай-махалай?

    — Я точно не могу сказать, что именно имею в виду, но пусть будет гипноз.

    — Не-а, — бодро отвечает Дина. — Да и «Рыбалка» ну совсем тупая. Совсем для маленьких. Надо такой штукой типа джойстика забрасывать рыбацкую сеть Джо, понятно? И за то, сколько рыбы наловишь, очки дают. Но это слишком просто. Единственная причина, по которой я иногда эту игру открываю, — это чтобы увидеть, не начинают ли розовые рыбки еще цифры показывать.

    — Цифры?

    — Да. В письме, которое прилагалось к игре, о них объяснялось. Я прицепила себе над столом, потому что этот мопед хочу выиграть. Хотите, покажу?

    — Конечно, хочу!

    Когда девочка бежит вверх письмом, Ходжес спрашивает, можно ли выйти в туалет. Оказавшись там, расстегивает рубашку и осматривает левый бок, который пульсирует. Кажется, он немного распух и на ощупь горячий, но он склоняется к мысли, что ему это кажется. Он спускает воду и пьет еще две белые таблетки. Так хорошо? — спрашивает он свой бок. Не был бы ты так любезен, посидеть тихонечко и дать мне все здесь порешать?

    Дина уже оттерла с лица большую часть грима, и теперь Ходжесу несложно представить ее и трех подружек девяти-десятилетними девочками, как они едут на свой первый в жизни концерт, возбужденно-веселые, как мексиканские прыгающие бобы в микроволновке. Дина вручает Ходжесу письмо, которое прилагалось к игре.

    На шапке изображен восход солнца, а над ним дугой написано «Санрайз Солюшн», это вполне можно было бы ожидать, только изображение мало напоминает любой известный детективу логотип корпорации. У этого солнца на удивление любительский вид: словно оригинал рисовали от руки. Это стандартное письмо, куда вставлено имя девочки, чтобы оно ощущалось как более личное обращение. И в эти дни и в эту пору разве кого-то таким обманешь, когда даже массовые рассылки от страховых компаний и «адвокаты-стервятники»[39] все персонализируют.

    Уважаемая Дина Скотт!

    Поздравляем! Надеемся, Вам понравится наша игровая консоль «Заппит», в которую уже загружено для Вас 65 веселых и интересных игр. Также в устройстве есть встроенный вай-фай, поэтому Вы можете посетить Ваши любимые интернет-сайты и скачивать книги как член Круга Читателей Санрайз! Вы получаете этот БЕСПЛАТНЫЙ ПОДАРОК как компенсацию за пропущенный концерт, но, конечно, мы надеемся, что Вы расскажете всем друзьям о прекрасных впечатлениях от «Заппита». Но это еще не все! Проверяйте демо-экран игры «Рыбалка» и нажимайте на розовых рыбок, потому что когда-нибудь (когда именно, узнаете позже!) Вы нажмете на них — и они превратятся в цифры! Если рыбки, которых Вы коснетесь, сложатся в одно из приведенных ниже чисел, Вы выиграете ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ПРИЗ! Но цифры видно только недолгое время, поэтому ПРОВЕРЯЙТЕ ЧАЩЕ! А в придачу к этому — поддержите связь с товарищами в нашем «Запит Клубе»: заходите на зизеэнд.com, и там Вы сможете получить свой приз, если Вам повезет! Большое Вам спасибо от всей компании «Санрайз Солюшн» и всей команды «Заппит»!

    Далее шла неразборчивая подпись, больше похожая на какую-то каляку-маляку. А ниже:

    1034 = подарочный сертификат на $ 25 в «Дэб»

    1781 = подарочная карта на $40 в «Атом Аркада»

    1946 = подарочный сертификат на $50 в кинотеатрах сети «Кармайкл»

    7459 = мопед-скутер «Вэйф» 50 см3 (Гран-при)

    — И что, ты действительно поверила в эту лабуду? — спрашивает Карл Скотт.

    Хотя вопрос был задан с улыбкой, Дина взрывается:

    — Ладно, я глупая, можешь меня пристрелить!

    Карл обнимает дочь и целует в висок.

    — Знаешь что? Я бы в твоем возрасте тоже не промолчал бы.

    — А ты проверяла те розовые рыбки, Дина? — спрашивает Ходжес.

    — Да, раз или два в день. Это на самом деле сложнее, чем игра: розовые — быстрые. Надо сосредотачиваться.

    А как же, думает Ходжес. Ему это нравится все меньше и меньше.

    — Но цифр не было, не так ли?

    — Пока что нет.

    — Можно мне взять? — спрашивает он, показывая на «Заппит». Он раздумывает, сказать ли девочке, что потом вернет, но решает этого не делать. У него есть серьезные сомнения, что он это сделает. — И письмо?

    — С одним условием, — говорит Дина.

    Ходжес, боль у которого начинает понемногу уходить, находит в себе силы для улыбки:

    — Ну, давай, деточка, с каким?

    — Проверяйте розовых рыбок, и, если выпадет одно из тех чисел, чур, приз мне!

    — Договорились! — говорит Ходжес, думая: кто-то хочет дать тебе приз, Дина, только сомневаюсь я, что это будет мопед или подарочный сертификат в кино. Он берет «Заппит» и письмо и встает. — Спасибо вам большое, что уделили мне время!

    — Всегда, пожалуйста, — говорит Карл. — А когда вы выясните, что это была за чертовщина, нам расскажете?

    — Непременно! — отвечает Ходжес. — И еще вопросик, Дина, и если он прозвучит по-дурацки, не забывай, мне уже скоро семьдесят!

    Девочка улыбается:

    — У нас в школе мистер Мортон говорит, что бывает только один глупый вопрос…

    — …тот, который вы не задали, конечно! Я и сам всегда это так чувствовал, и вот он. В вашей школе об этом все знают, не так ли? О бесплатных консолях, рыбка с числами и призах?

    — И не только в нашей, во всех остальных также. Твиттер, Фейсбук, Пинтрест, Йик-Як… все так работает.

    — И тот, кто был на концерте и может это доказать, имеет право получить такой?

    — Угу.

    — А что же Бетси Девитт? Она тоже получила «Заппит»?

    Дина хмурит брови:

    — Нет, странно это даже, потому что у нее есть фотографии с того вечера и она послала одну на сайт. Но она не так быстро это сделала, как я, она все постоянно делает в последний момент, и они там, видимо, уже кончились. Так все можно проспать.

    Ходжес снова благодарит Скоттов за уделенное ему время, желает Дине успеха на сцене и выходит к своей машине. Когда садится за руль, внутри так холодно, что виден пар изо рта. Опять вылезает боль: мощно пульсирует четыре раза. Ходжес пережидает приступ со сжатыми зубами, теперь уже убеждая себя, что острая боль — это от нервов, ведь он теперь знает, что с ним не в порядке, но убедить себя до конца не очень удается. Два дня внезапно кажутся безумно долгим ожиданием лечения, но он будет ждать. Должен ждать, потому что у него в голове сверкнула ужасная догадка. Пит Хантли в это не поверит, а Иззи Джейнс вообще подумает, что его на «скорой» надо везти в ближайший сумасшедший дом. Ходжес и сам не до конца верит в это, но все детали складываются воедино, и, хотя картина выглядит дико, в ней есть некая отвратительная логика.

    Он заводит «приус» и разворачивает его в сторону дома: оттуда он позвонит Холли и спросит, не спонсировали ли «Санрайз Солюшн» когда-нибудь турне «Здесь и сейчас». Потом посмотрит телевизор. А когда уже не сможет изображать интерес к тому, что там показывают, ляжет в кровать, и без сна будет ждать утра.

    Только вот его очень интересует зеленый «Заппит».

    Так интересует, что он просто не может дождаться. На полпути между Оллгуд-плейс и Харпер-роуд он подъезжает к длинной постройке с лавочками, паркуется напротив химчистки, закрытой на ночь, и включает устройство. Оно ярко вспыхивает белым, затем появляется красная буква Z, становится все больше, приближается, пока косая ее часть заполняет весь экран. Через мгновение устройство снова загорается белым и появляется сообщение: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МИР ЗАППИТ! МЫ ЛЮБИМ ИГРЫ! ДЛЯ НАЧАЛА НАЖМИТЕ ЛЮБУЮ КЛАВИШУ ИЛИ ПРОВЕДИТЕ ПАЛЬЦЕМ ПО ЭКРАНУ!»

    Ходжес проводит по экрану пальцем, и аккуратными рядами появляются иконки игр. Некоторые являются версиями тех, в которые в свое время играла в торговых центрах его Элли, когда была маленькой: «Космические захватчики», «Ослиный конг», «Пакмэн» с той желтой рожицей, которая ест точки. Были здесь и разнообразные пасьянсы, на которые подсела Дженис Эллертон, и много всякой другой всячины, о которой Ходжес даже не слышал.

    Снова проводит пальцем — и вот она, между «Зачарованной башней» и «Неделей мод Барби»: «Рыбалка»! Он глубоко вдыхает и кликает по иконке игры.

    «ПРЕДСТАВЬТЕ СЕБЯ НА РЫБАЛКЕ», — советует устройство с экрана. Кружочек посередине крутится секунд десять (кажется, что дольше), после чего появляется демо-экран. Рыбки плавают туда и сюда, петляют, пролетают по диагонали. Из их ртов и от подвижных хвостов поднимаются пузырьки. Вода вверху зеленоватая, а ниже становится синей. Играет какая-то мелодия, которую Ходжес не узнает. Он смотрит и ждет каких-либо ощущений, скорее всего, сонливости.

    Рыбки красные, зеленые, голубые, золотые, желтые. По идее, наверное, это тропические рыбки, но не такие гиперреальные, которых Ходжес видел в рекламах «Икс бокс» и «Плей Стейшн» по телевизору. Эти рыбки вообще мультяшные, и довольно примитивные. Не удивительно, что «Заппит» прогорел, думает он, но да, действительно, что-то есть немного гипнотическое в движении рыбок, как они плавают — то по одной, то парами, а иногда даже радужной стайкой в полдюжины.

    И — вот джекпот! — плывет розовая. Он пробует коснуться ее пальцем, но она слишком быстрая, и он промахивается. Ходжес шепчет под нос:

    — Блин!

    Мгновение он смотрит в темное окно закрытой химчистки, потому что действительно почувствовал некоторую сонливость. Слегка шлепает себя свободной рукой сначала по левой щеке, потом по правой и снова смотрит на игру. Рыбок стало еще больше, и они причудливо движутся в разные стороны.

    Вот опять плывет розовая, и на этот раз ему удается ее поймать до того, как она должна была исчезнуть за левой границей экрана. Она моргает (словно говорит: ладно, Билл, теперь ты меня поймал), но цифры не появляются. Он ждет, присматривается и, когда появляется новая розовая рыбка, ловит ее снова. Снова цифры нет, только вспышка, не похожая ни на что из реального мира.

    Теперь мелодия кажется громче, а вместе с тем медленнее. Ходжес думает: действительно, это как-то на меня действует. Не сильно и, может, чисто случайно, но да, есть такое дело.

    Он нажимает кнопку, чтобы выключить устройство. На экране появляется надпись: «СПАСИБО ЗА ИГРУ! ДО ВСТРЕЧИ», и экран гаснет. Ходжес смотрит на часы на панели приборов и с удивлением видит, что просидел над «Заппитом» более десяти минут. А ощущались они как две-три. Ну, пять максимум. Дина не говорила о потере чувства времени за «Рыбалкой», но ведь он ее и не спрашивал, не так ли? С другой стороны, он давеча съел два довольно мощных обезболивающих, и это тоже могло сыграть свою роль в том, что произошло. Если вообще что-то произошло, вот в чем дело.

    А цифр таки нет.

    Розовые рыбки — это только розовые рыбки.

    Ходжес засовывает «Заппит» в карман, к телефону, и едет домой.

    3

    Фредди Линклэттер — бывшая коллега Брейди по ремонту компьютеров, до того времени, как мир узнал, что Хартсфилд является монстром, — сидит за столом на кухне и крутит пальцем серебристую фляжку, ожидая появление мужчины с модным чемоданчиком.

    Доктор Z — так он себя называет, но Фредди не обманешь. Она знает имя, которое стоит за инициалами на чемодане: Феликс Бэбино, глава неврологического отделения в больнице Кайнера.

    Знает ли он то, что она знает? Она думает, что знает, и ему безразлично. Но это все странно. Очень. Ему за шестьдесят, настоящая золотая осень жизни, а он напоминает ей кого-то значительно младше. Того, кто, фактически, является величайшим (только с плохой славой) пациентом этого же доктора Бэбино.

    Фляжка вращается, вращается. На ее стороне выгравировано: «ГХ и ФЛ, На8сегда». Ну, это «На8сегда» продлилось только приблизительно два года, и Глория Холлис уже довольно давно ушла. Бэбино, или доктор Z, как он себя называет — словно какой-то злодей из комиксов, — являлся одной из причин этого.

    — Он стремный, — говорила о нем Глория, — и тот, что постарше тоже. И деньги их тоже стремные. Их что-то очень много. Не знаю, во что они тебя втягивают, Фред, но рано или поздно это тебя ударит прямо в лицо, а я не хочу стать побочной жертвой.

    Ну, конечно, Глория еще и нашла кого-то более красивого — намного более красивого, чем Фредди с ее угловатым телом, тощим лицом с изрытыми язвочками щеками, — но об этом ей говорить совсем не хотелось, нет.

    Фляжка вращается, вращается.

    Сначала все казалось настолько простым, и как же можно отказаться от денег?! В «Киберпатруле» «Дисконт Электроникс» она никогда много не откладывала, а те работы, которые удавалось найти как независимому Ай-ти — специалисту после закрытия магазина, разве что не давали Фредди оказаться на улице. Пожалуй, все было бы иначе, если бы она имела то, что ее бывший шеф Энтони Фробишер называл «навыки общения с людьми», но это никогда не было ее сильной стороной. Когда этот старый пенек, так называемый Z-Мальчик, сделал ей то предложение (и, Боже милосердный, действительно какая-то такая странная сделка, как в комиксах!), это казалось просто даром с небес. Она в то время жила в зачуханной квартирке на Сюд-сайде, в той части города, которая называлась в народе Деревенским раем, и еще оставалась должна хозяевам квартплату за месяц после того, как тот тип ей заплатил. Что она должна делать? Отказаться от пяти тысяч долларов? Давайте будем реалистами.

    Фляжка вращается, вращается.

    Этот тип опаздывает, наверное, вообще не придет, и, может, к лучшему.

    Она вспоминает, как тот пенек осматривал ее две комнаты, в которых большинство вещей лежали в бумажных сумках с ручками (и очень легко представить эти сумки вокруг нее где-нибудь под мостом скоростной автострады, и ее — как она пытается среди них там уснуть).

    — Тебе нужна большая квартира, — произнес он.

    — Ага, а фермерам Калифорнии нужен дождик. — Фредди вспоминает, как заглядывала в конверт, который он дал. Шуршание полтинников, вот же приятный был звук! — Это прекрасно, но, когда я рассчитаюсь со всеми, кому задолжала, немного останется.

    Она бы могла «забыть» о том, что должна большинству из тех людей, но пеньку это знать не обязательно.

    — Будет еще, и мой босс позаботится, чтобы найти тебе квартиру, где ты будешь получать определенные поставки.

    Тут Фредди почувствовала тревожный звоночек.

    — Если вы о наркотиках, то забудьте сразу, — она протянула ему обратно конверт с наличными, хоть это было так больно делать.

    Он с презрительной гримасой оттолкнул конверт:

    — Никаких наркотиков. Тебя никто не будет подписывать ни на что даже немножко незаконное.

    Ну вот, и получаешь кондоминиум недалеко от озера. Не то, что с шестого этажа открывается какой-то замечательный вид, да и не дворец. Особенно зимой не дворец. Можно увидеть разве что маленькую полоску воды между более новыми, красивыми высотками, а вот ветер находит дорогу только так, и в январе этот ветер очень холодный. В квартире термостат выставлен на восемьдесят по Фаренгейту[40], но на ней все равно три слоя одежды, а под рабочими джинсами с кучей карманов — теплые кальсоны. Однако «Деревенский рай» — это полезное сравнение, и рядом с ним это уже что-то, но остается вопрос: этого достаточно?

    Фляжка вращается, вращается. «ГХ и ФЛ, На8сегда». Только «На8сегда» ничего не бывает.

    Звонит звонок в коридоре, и Фредди подскакивает. Она берет фляжку — единственное воспоминание о славных временах с Глорией — и идет к домофону. Сдерживает желание повыделываться, и поиграть в «российского шпиона». Называет он себя доктор Бэбино или Доктор Z, он действительно жутковатый тип. Не типа дилеров и всякого другого отребья из Деревенского рая, но тоже жутковатый. Лучше всего сыграть честно, отстреляться с этим делом и положиться на волю Божью, что когда это все-таки ударит в лицо, то неприятность не будет слишком много.

    — Это знаменитый Доктор Z?

    — Конечно.

    — Вы прибыли слишком поздно.

    — Я отрываю тебя от чего-то важного, Фредди?

    Нет, ни от чего важного. В эти дни вообще не происходит ничего важного.

    — Вы принесли деньги?

    — Конечно. — В голосе слышится нетерпение. Тот старый пенек, с которым она начинала это дурацкое дело, тоже говорил с таким нетерпением. Они с Доктором Z совершенно ничем внешне не похожи, а говорят одинаково, она думает, а они, часом, не братья? Только вот манерой говорить они смахивают еще на одного человека, на бывшего коллегу, с которым она работала. На того, который оказался Мистером Мерседесом.

    Фредди не желает больше думать об этом и о разных хакерских штучках, сделанных для Доктора Z. Она жмет на кнопку домофона.

    Идет к двери и ждет его, для храбрости выпив скотча. Фляжку прячет в нагрудный карман второй рубашки, потом засовывает руку глубже в карман третьей, где держит мятные пастилки. Она склонна думать, что Доктору Z, скорее всего, до жопы, пахнет ли от нее бухлом, но она еще во времена «Дисконт Электроникс» привыкла закусывать каждый глоток мятной пастилкой, а старые привычки крепки. Из кармана верхней рубашки она добывает пачку «Мальборо» и закуривает. Это еще больше замаскирует запах алкоголя, а если ему не понравится дышать ее дымом, то пошел он в жопу.

    — Этот тип дал тебе довольно хорошую квартиру и заплатил тебе почти тридцать штук примерно за последние полтора года, — говорила ей Глория. — Многовато за дело, которое любой хакер, достойный так называться, может сделать левой ногой, — ну, по крайней мере, ты так говоришь. Так почему ты? И почему так много?

    И это еще одна вещь, о которой Фредди предпочитает не думать.

    Все началось с фотографии Брейди с мамой. Она нашла ее в комнате, где «Дисконт Электроникс» складывали всякий хлам, вскоре после того, как сотрудникам сообщили, что магазин на «Березовом холме» закрывают. Их босс, Энтони (Тони) Фробишер, пожалуй, взял фотку с рабочего места Брейди и выбросил, когда узнал, что Брейди и есть тот самый страшный Мерседес-убийца. Фредди не питала большой любви к Брейди (хотя они когда-то вели несколько умных разговоров о гендерной идентичности). Завернуть эту фотографию и отнести ее в больницу, было чистой воды импульсом. А потом она еще несколько раз наведывалась просто из любопытства, да и немного гордилась тем, как Брейди на нее реагировал. Он улыбался.

    — Он на вас реагирует! — сказала новая старшая медсестра Скапелли после одного из визитов Фредди. — Это очень необычно.

    На то время, когда Скапелли заняла место Бекки Хелмингтон, Фредди знала, что таинственный Доктор Z, который начал обеспечивать ее наличными, — это на самом деле доктор Феликс Бэбино. Она над этим не задумывалась. И о коробках, которые, в конце концов, начали прибывать из Терра-Хота через Единую службу доставки. Или о хакерских штучках, которые делала. Она стала профессионалом по незадумыванию, потому что если уж начать думать, то все связи окажутся очевидными. И все из-за этой проклятой фотографии. Фредди теперь жалеет, что поддалась тому импульсу, но у ее матери была присказка: «Слишком поздно наступает слишком быстро».

    Она слышит шаги в коридоре. Открывает двери еще до того, как в них звонят, и вопрос слетает с ее уст еще раньше, чем она его осознает:

    — Скажите мне правду, Доктор Z: вы — Брейди?

    4

    Не успевает Ходжес войти и сбросить пальто, как звонит мобильный.

    — Алло, Холли?

    — У тебя все в порядке?

    Немало ее звонков, как думает Ходжес, начинаются с того же самого приветствия. Ну, это все равно лучше, чем «Чтоб ты сдох, падло!».

    — Да, у меня полный порядок.

    — Еще день — и начинаешь лечиться. А начав, не останавливаешься. Что врачи будут говорить — все делай!

    — Нечего волноваться. Мы же договорились.

    — Я перестану волноваться, когда у тебя не будет рака.

    Не надо, Холли, думает он и закрывает глаза, сдерживая непрошеные слезы. Не надо, не надо, не надо.

    — Вечером прилетит Джером. Он из самолета звонил, спрашивал про Барбару, и я рассказала ему все то, что она — мне. Он будет в одиннадцать. Хорошо, что он вовремя улетел, потому что надвигается буря. Ожидается, что она будет сильная. Я предложила ему арендовать машину, как я делаю для тебя, когда ты уезжаешь из города, сейчас это легко, когда у нас есть корпоративный счет…

    — Который ты лоббировала, пока я не сдался. Поверь мне, я помню.

    — Но машина ему не нужна. Его отец на машине встретит. Барбару они увидят завтра в восемь и привезут домой, если врачи ее отпустят. Джером сказал, что может прибыть в наш офис в десять, если удобно.

    — Звучит неплохо, — говорит Ходжес, вытирая глаза. Он не знает, насколько Джером может им помочь, но увидеть его будет очень хорошо. — Может, он еще что-то у сестры узнает про ту чертову штуку…

    — Я его попросила. А у Дины ты взял?

    — Да. И испытал. Действительно, с демо-экраном «Рыбалки» что-то такое есть. Если долго смотреть, начинаешь дремать. Видимо, это чисто случайно, и не очень представляю, как это может серьезно влиять на большинство детей, потому что они хотят сразу же перейти к игре.

    Он рассказывает ей остаток того, что услышал от Дины.

    Холли говорит:

    — Так Дина получила свой «Заппит» не так, как Барбара и Эллертон.

    — Нет.

    — И не забывайте о Хильде Карвер. Ей же тоже дал такую вещь тот, кто представился Майроном Закимом. Только у нее устройство не работало. Барб говорит, что оно только сверкнуло синим и сдохло. А ты синие вспышки какие-нибудь видел?

    — Нет. — Ходжес присматривает скромное содержимое своего холодильника, ища, что может принять его желудок, и останавливается на коробочке йогурта с бананом. — А еще были розовые рыбки, но когда я по парочке из них пальцем попал — а это не хухры-мухры! — цифры не появлялись.

    — И у миссис Эллертон, готова поспорить, так было!

    Ходжес тоже так думает. Обобщать рано, но он начинает думать о том, что рыбки с цифрами появляются только на тех «Заппитах», которые раздавал мужчина с чемоданом — Майрон Заким. Также Ходжес думает, что кто-то ведет эти игры с буквой Z, а игры вместе с болезненным интересом к самоубийствам были частью образа действия Брейди, его modus operandi. Только Брейди, черт побери, прочно застрял в своей палате в Кайнере. Ходжес и дальше противится этому бесспорному факту. Если Брейди Хартсфилд имеет для своих грязных дел подставных лиц, а думается, что это так, — то как он ими управляет? И почему они вообще что-то для него делают?

    — Холли, мне очень надо, чтобы ты раскочегарила свой компьютер и кое-что проверила. Не очень важное, так — «і», над которым нужно точку поставить.

    — Говори!

    — Я хочу узнать, «Санрайз Солюшн» выступали спонсором турне «Здесь и сейчас» в 2010 году, когда Хартсфилд пытался взорвать «Минго». Или какого-нибудь другого их турне.

    — Могу. А ты ужинал?

    — Вот сейчас именно этим и занимаюсь.

    — Хорошо. А что ты ешь?

    — Стейк, картоха фри и салат, — говорит Ходжес, брезгливо и смиренно глядя на коробочку с йогуртом. — И немного яблочного пирога на десерт.

    — Ты его в микроволновке погрей — и ложечку ванильного мороженого сверху. Вкуснятина!

    — Последую твоему совету.

    Он не должен удивляться, когда Холли перезванивает через пять минут с информацией, которую он просил, — Холли такая, какая есть, но он все равно удивляется.

    — Боже, Холли, что, уже?

    Даже не подозревая, что повторяет слова Фредди Линклэттер почти точно, Холли говорит:

    — В следующий раз попроси что-нибудь сложнее. Тебе, наверное, интересно будет знать, что «Здесь и сейчас» распались в 2013 году. Эти бойз-бэнды, похоже, долго не держатся.

    — Не держатся, — говорит Ходжес. — Как только они начинают бриться, маленькие девочки теряют к ним интерес.

    — Я бы и не подумала, — говорит Холли. — Мне всегда так нравился Билли Джоэл. А еще Майкл Болтон.

    Да уж, Холли, грустно думает Ходжес. И это не впервые.

    — Между 2007 и 2012 годами группа осуществила шесть гастролей по всей стране. Сначала их спонсировала фирма «Крупы Шарпа», они бесплатные образцы своих завтраков раздавали на концертах. Последние два и тот, что в «Минго», тоже — спонсировала «Пепси».

    — «Санрайз Солюшн» не было?

    — Нет.

    — Спасибо, Холли. Завтра увидимся.

    — Да. Так ты там ужинаешь?

    — Да вот, сажусь.

    — Хорошо. И постарайся навестить Барбару до того, как начнешь лечиться. Ей нужны дружеские лица, ибо то, что в ней было не так, еще не до конца прошло. Говорит, как след слизняка в голове остался.

    — Постараюсь, — говорит Ходжес, но этого обещания он сдержать не сможет.

    5

    Вы — Брейди?

    Феликс Бэбино, который иногда называет себя Майроном Закимом, иногда — Доктором Z, улыбается, слыша такой вопрос. Его небритые щеки покрываются жуткими морщинами. Сегодня у него на голове вместо шляпы-трилби мохнатая ушанка, и его седина неряшливо торчит из-под нее.

    Фредди чувствует, что лучше бы она никогда не задавала ему этот вопрос, не пускала на порог, вообще не слышала о нем. Если это действительно Брейди, то перед ней ходячий дом с привидениями.

    — Не спрашивай — и не услышишь лжи! — скалится он.

    Она пытается сдержаться, но все равно продолжает:

    — Потому что вы очень похоже говорите. И тот хак, который принес тот второй, который меня сюда привел, когда привезли те коробки… это же тоже работа Брейди, чтобы мне ее не видеть. Его почерк!

    — Брейди Хартсфилд — полукататоник, он ходить еле может, не то, что написать хак для устаревших игровых устройств. Некоторые из них оказались не только устаревшими, но и бракованными! Я не получил того, чего хотел, за свои деньги от этих ебанных «Санрайз Солюшн», и это меня бесит по максимуму.

    Бесит по максимуму. Так Брейди все время говорил в их киберпатрульные времена — как правило, о шефе или каком-то идиоте-клиенте, который умудрился пролить моко-латте на системный блок.

    — Тебе очень хорошо платят, Фредди, и ты уже почти закончила. Почему бы на этом не остановиться?

    Он проскакивает мимо нее, не дожидаясь ответа, ставит на стол чемоданчик и открывает. Достает оттуда конверт, на котором печатными буквами написаны ее инициалы — ФЛ. Буквы клонятся в левую сторону. Работая в «Дисконт Электроникс», она замечала такой же наклон букв в заполненных заказах. Так писал Брейди.

    — Десять тысяч, — говорит Доктор Z. — Последний платеж. Теперь к делу.

    Фредди тянется к конверту.

    — Если не хотите, можете даже здесь не сидеть. Остальное уже делается почти на автомате. Как выставляется будильник.

    И если ты — действительно Брейди, думает она, то ты и сам можешь. Я это хорошо умею, но ты умел еще лучше.

    Он позволяет ей коснуться конверта, но отдергивает его.

    — Я останусь. Не то, что я тебе не доверяю…

    Доверяешь, как же, думает Фредди. Ну и пусть.

    Его щеки снова морщатся от оскала, который не обещает ничего хорошего.

    — И кто знает. Может, нам повезет, и мы увидим первый результат.

    — Готова поспорить, большинство людей, которые получили эти «Заппиты», уже их повыбрасывали. Ну это же, блин, просто игрушка — а некоторые так вообще не работали. Как вы и говорили.

    — Пусть это будет моим делом, — говорит Доктор Z. Снова его щеки морщинятся — и снова разравниваются. Его глаза красные, словно он обкурился. Она думает, а не спросить ли его, что они, собственно, делают, чего он хочет добиться… но она уже догадывается: а надо ли ей убеждаться, что это действительно так? К тому же если это и Брейди, то какой из того вред? У него сотни идей — и все прибацанные.

    Ну ладно.

    Большинство из них.

    Она первая заходит в комнату, которая предназначалась для второй спальни, а стала её рабочим кабинетом, таким электронным убежищем, о котором она всегда мечтала и никогда не могла себе позволить, — такую нору, назначение которой Глория с ее красотой, заразительным смехом и «навыками общения с людьми» никогда не могла понять. Здесь подогрев пола практически не работает — и градусов на пять холоднее, чем в остальной квартире. Компьютеры не против. Им это нравится.

    — Ну, — говорит он. — Делай!

    Она садится за последний стационарный «мак» с двадцатисемидюймовым экраном, монитор просыпается, Фредди вводит пароль — случайный набор цифр. На экране папка, названная просто Z, и она открывает ее вторым паролем. Там еще две папки, которые названы Z-1 и Z-2. Третьим паролем она открывает Z-2, после чего быстро стучит по клавиатуре. Доктор Z стоит за ее левым плечом. Сначала его присутствие ее тревожит, но потом она погружается в дело и, как всегда, уже ничего не замечает.

    Это длится не очень долго; Доктор Z дал программу и работать по ней — это просто забава. Справа от компьютера на высокой полке стоит репитер сигнала «Моторола». Когда она завершает работу, нажав одновременно КОМАНДА и клавишу Z, репитер оживает. Желтыми точками высвечивается надпись: ПОИСК. Он моргает, словно светофор на пустом перекрестке.

    Они ждут, и Фредди понимает, что затаила дыхание. Она с силой выдыхает, на мгновение надув худые щеки. Начинает вставать, но доктор Z кладет ей руку на плечо.

    — Дадим ему еще время.

    Они дают программе пять минут, и единственный звук, который раздается в комнате, — тихое гудение техники и завывание ветра, который дует с обледеневшего озера. ПОИСК продолжает мигать.

    — Хорошо, — говорит он, наконец. — Я понимал, что больших надежд возлагать на это не приходится. Всему свое время, Фредди. Вернемся во вторую комнату. Там я дам вам окончательный расчет и уйду…

    Желтый «ПОИСК» внезапно меняется на зеленый «ОБНАРУЖЕНО».

    — Вот оно! — кричит он. — Вот оно, Фредди! Вот и первый!

    Теперь уже все ее сомнения развеяны. Этот возглас восторга. Да, это действительно Брейди. Он превратился в живую русскую матрешку, что хорошо сочетается с этой меховой шапкой. Если заглянуть в Бэбино, там будет Доктор Z. Загляни в Доктора Z — и там за пультом окажется Брейди Хартсфилд. Бог знает, как такое может быть, но так оно и есть…

    Зеленый «ОБНАРУЖЕНО» меняется на красный «ЗАГРУЗКА…». Не проходит и нескольких секунд, как вместо них появляется надпись «ВЫПОЛНЕНО». Затем репитер опять начинает поиск.

    — Хорошо, — говорит он. — Я доволен. Мне пора идти. Ночь у меня очень занята, я еще все дела не закончил…

    Она идет за ним в другую комнату, закрывая за собой свою электронную нору. Она принимает решение, которое, видимо, уже запоздало. Как только он уйдет, она выключит репитер и удалит последнюю программу. Сделав это, упакует чемодан — и в гостиницу. Завтра она едет на хрен из этого города — на юг, во Флориду. С нее хватит и этого доктора, и его Z-Мальчика, и среднезападной зимы.

    Доктор Z надевает пальто, но вместо дверей подходит к окну.

    — Вид так себе, — отмечает он. — Много высоток.

    — Да, действительно хреновый.

    — Но все же лучше моего, — говорит он, не разворачиваясь. — Последние пять с половиной лет я был вынужден смотреть на парковку.

    Внезапно она чувствует, что достигла предела. Если она хотя бы еще шестьдесят секунд пробудет с ним в одной комнате, у нее начнется истерика.

    — Дайте мои деньги. Дайте их мне — и пиздуйте, куда хотите. Уже все сделано.

    Он разворачивается. В его руке пистолет с коротким дулом, из которого он уже стрелял в жену Бэбино.

    — Правильно, Фредди. Все уже сделано!

    Она реагирует молниеносно — выбивает из его руки оружие, бьет его ногой в пах, каратистским ударом шарахает его в затылок, как Люси Лью, когда тот сгибается от боли — и выбегает из дверей, вопя во все горло. Этот воображаемый видеоклип в полном цвете и стереозвуке проигрывается в ее воображении, пока Фредди стоит, прикипев к месту. Пистолет бахает. Она делает два неуверенных шага, налетает на кресло, в котором обычно смотрит телевизор, падает на него и скатывается вниз головой на пол. Мир темнеет и уплывает. Последние ее ощущение — тепло от крови в верхней половине тела и в нижней — от того, что мочевой пузырь перестал держать.

    — Вот и последний платеж, как обещано… — эти слова доносятся до неё из дальней дали.

    Темнота поглощает свет. Фредди падает в нее и исчезает.

    6

    Брейди спокойно стоит, глядя, как из-под нее растекается кровь. Он слушает, как кто-то стучит в дверь, пытаясь выяснить, все ли в квартире нормально. Чего-то особенного тот, кто стучит, не ждет, но на всякий случай лучше проверить.

    Проходит примерно полторы минуты, и он кладет оружие обратно в карман пальто, рядом с «Заппитом». Не может удержаться от того, чтобы заглянуть в компьютерную комнату перед тем, как уйти. Репитер продолжает бесконечный автоматический поиск. Как бы там ни было, он совершил удивительное путешествие. Чем оно закончится, предсказать трудно, но определенные результаты точно будут. И они, как кислота, будут разъедать старого детпена. Месть — действительно такое блюдо, которое лучше есть холодным.

    Он в одиночку спускается на лифте. В вестибюле тоже никого. Заходит за угол, поднимает воротник дорогого пальто Бэбино, заслоняясь от ветра, и пищит электронным замком «бумера» Бэбино. Садится в машину, заводит ее, но лишь для того, чтобы согреться. Прежде чем отправиться к следующему месту назначения, надо сделать еще кое-что. На самом деле ему не очень-то и хочется это делать, потому что, несмотря на все свои человеческие грехи, у Бэбино прекрасный острый ум и большая часть этого ума еще не повреждена. Уничтожить такой интеллект — это поступить примерно так же, как глупые и суеверные долбоебы из «Исламского государства», которые разбивали молотками на куски памятники культуры и искусства, и их уже невозможно восстановить. Но он должен это сделать. Рисковать нельзя, ведь это тело — тоже клад. Да, у Бэбино высоковатое давление и слух немного упал за последние несколько лет, но теннис и походы в тренажерный зал два раза в неделю держат мышцы в довольно хорошей форме. Сердце дает семьдесят ударов в минуту, не запинается. Не страдает он ни от радикулита, ни от подагры, ни от катаракты или других безобразий, которые мучают многих его сверстников.

    К тому же хороший врач сейчас ему очень понадобится.

    Имея это в уме, Брейди погружается вглубь и находит то, что осталось от ядра сознания Феликса Бэбино — мозга внутри мозга. Это сознание уже все в шрамах и потрепано за все предыдущие посещения Брейди, но оно все еще там, и это еще Бэбино, и он может (хотя бы теоретически) перехватить контроль над ситуацией. Но он все же здесь беспомощен, словно какой-то моллюск без раковины. Только это сознание напоминает не тело, а скорее густое сплетение светящихся проводов.

    Не без сожаления Брейди хватает их фантомной рукой и рвет.

    7

    Ходжес проводит вечер, медленно прихлебывая йогурт и глядя погодный канал. Зимняя буря, которой умники-прогнозисты дали дурацкое имя Евгения, продолжает надвигаться и ожидается в городе когда-то в течение завтрашнего вечера.

    — Трудно точнее сказать на этот момент, — говорит лысоватый прогнозист в очках красавице-блондинке — прогнозистке в красном платье. — Но на наших дорогах он придаст новое значение выражению «стартостопное движение».

    Блондинка хохочет так, словно коллега по метеорологическому делу сказал нечто чрезвычайно остроумное, и Ходжес пультом выключает их.

    Вот клацалка, думает он, глядя на пульт. Запперами их еще называют. Ничего так себе изобретение, если задуматься. Можно получить доступ к сотням каналов дистанционно. Даже не вставая. Как будто сидишь не в собственном кресле, а в телевизоре. Или и там, и там одновременно. Просто чудо — на самом деле.

    Когда он идет в ванную чистить зубы, у него звонит мобильный. Он смотрит на экран и, не может удержаться от смеха, хотя это ему больно. Сейчас он спокойно сидит в собственном доме, где текстовое сообщение никого не встревожит, — а старый коллега решил позвонить.

    — Привет, Пит, приятно узнать, что ты мой номер не забыл!

    Питу не до шуток.

    — Я тебе сейчас кое-что скажу, Кермит, и если ты решишь что-то с этим делать, то я буду как сержант Шульц в «Героях Хогана»[41]. Помнишь такого?

    — Ну конечно. — Ходжес чувствует, что теперь в его животе ощущается не боль, а волнение. Удивительно, насколько они похожи. — Я же ничего не знаю.

    — Итак. Так должно быть, ибо, по мнению всего отдела, дело об убийстве Мартины Стоувер и самоубийстве ее матери официально закрыто. Конечно, заново ее открывать, учитывая такое стечение обстоятельств, мы не будем — это лежит на поверхности. Тут все понятно?

    — Как Божий день, — соглашается Ходжес. — А что за совпадение?

    — Старшая медсестра из Клиники травматических повреждений головного мозга Кайнера минувшей ночью совершила самоубийство. Рут Скапелли.

    — Слышал, — говорит Ходжес.

    — Видимо, во время паломничества к прекрасному мистеру Хартсфилду.

    — Да, — нет необходимости рассказывать Питу, что к прекрасному мистеру Хартсфилду он попасть не смог.

    — У Скапелли был такой игровой гаджет. «Заппит». Очевидно, она его выбросила в мусорную корзину перед тем, как истекла кровью. Его один эксперт нашел.

    — Хм. — Ходжес возвращается в гостиную и садится, морщась, когда сгибается в поясе. — И это ты подумал о совпадение?

    — Не обязательно я, — с нажимом отвечает Пит.

    — Но?..

    — Но я просто хочу выйти на пенсию спокойно, черт побери! Если там есть, что-то, то это дальше будет дело Иззи.

    — Но Иззи не желает такой вонючей ответственности.

    — Не желает. И капитан не желает, и комиссар.

    Слыша это, Ходжес невольно вынужден пересмотреть свое мнение о коллеге, как о конченом человеке.

    — Что, ты действительно говорил с ними? Пытался сохранить эту вещь в действующем состоянии?

    — С капитаном. Несмотря на протесты Иззи Джейнс, позволь добавить. Ее резкие протесты. Капитан поговорил с комиссаром. Поздно вечером мне передали, чтобы я это оставил, и ты понимаешь почему.

    — Ага. Ибо это напрямую связано с Брейди. Мартина Стоувер была одной из жертв Брейди у Городского Центра. Рут Скапелли — его медсестрой. Репортер среднего ума за шесть минут смог бы сложить это все воедино и сварганить хорошую страшилку. Тебе это сказал капитан Педерсен?

    — Так мне сказали. Никто в полицейском руководстве не хочет возвращаться к Хартсфилду, когда он все еще остается не способным себя защитить и, следовательно, предстать перед судом. Черт, да никто в мэрии этого не хочет.

    Ходжес молча задумывается — может, глубже всего в жизни. Он в старших классах узнал выражение «перейти Рубикон» и догадался, что оно значит, даже без объяснения миссис Брэдли — принять решение, после которого возврата не будет. Позже он узнал, что часто к своему сожалению — большинство людей подходят к своим Рубиконам не готовыми. Если он скажет Питу, что у Барбары Робинсон также был «Заппит» и она пошла в Лоутаун с целью совершить самоубийство, Пит будет вынужден еще раз идти к Педерсену. От двух самоубийств, связанных с «Заппитами», еще можно отмахнуться как от стечения обстоятельств, но от трех? И, ладно, Барбаре, слава Богу, это не удалось — но она является еще одним человеком, связанным с Брейди. Она же была на том самом концерте «Здесь и сейчас». Вместе с Хильдой Карвер и Диной Скотт, которые тоже получили «Заппиты». Но способна ли полиция поверить в то, во что начинает верить он? Это важный вопрос, потому что Ходжес любит Барбару Робинсон и не хочет, чтобы в ее личную жизнь вмешивались без всякого конкретного результата.

    — Кермит? Ты здесь?

    — Ага. Просто я думаю. А к Скапелли вчера вечером кто-то приходил?

    — Не могу сказать, потому что соседей не опрашивали. Это же самоубийство, а не убийство.

    — Оливия Трелони также совершила самоубийство, — говорит Ходжес. — Помнишь?

    Теперь Пит замолкает. Конечно, он помнит, как помнит и то, что к самоубийству ее подтолкнули. Хартсфилд запустил ей в компьютер плохую программу-червь, которая заставила женщину думать, что ее преследует призрак молодой матери, убитой у Городского Центра. Также поспособствовало и то, что большинство людей считали, будто безответственно забытый ею в зажигании ключ частично вызвал ту кровавую бойню.

    — Брейди всегда нравились…

    — Да знаю я, что ему нравилось! — останавливает его Пит. — Нет необходимости об этом разглагольствовать. У меня для тебя еще одна подача есть, если хочешь.

    — Давай!

    — Я говорил с Нэнси Элдерсон сегодня где-то в пять вечера.

    Молодец, Пит, думает Ходжес. Ты не просто номер отбываешь последние несколько недель.

    — Она сказала, что миссис Эллертон уже купила дочери новый компьютер. Для онлайн занятий. Он стоит под лестницей в подвале, еще в коробке. Эллертон собиралась через месяц подарить его Мартине на день рождения.

    — Другими словами, она планировала будущее. Не похоже на самоубийцу, не так ли?

    — Нет, я бы не сказал. Мне пора идти, Керме. Мяч на твоем поле. Или играй, или так оставляй. Как знаешь.

    — Спасибо, Пит. Спасибо за подачу.

    — Если бы это было, как в старину, — говорит Пит. — Мы бы за это так взялись, что только щепки бы полетели!

    — Только не вернешь тех времен. — Ходжес снова потирает бок.

    — Да. Не вернешь, блин. Ты собой займись. Поправься немного.

    — Приложу всех силы, — отвечает Ходжес, но уже никому. Пит закончил разговор.

    Он чистит зубы, пьет обезболивающее и медленно влезает в пижаму. Потом ложится в кровать и смотрит в темноту, ожидая то ли сна, то ли утра — того, что наступит быстрее.

    8

    Брейди не забыл взять идентификационный бейдж Бэбино из верхнего ящика письменного стола, когда одевался в его одежду, ведь магнитная лента на обратной стороне превращала этот бейдж в универсальный пропуск. В 10:30 вечера, примерно тогда, когда Ходжес наконец-то наелся программами о погоде, Брейди впервые пользуется этим пропуском, чтобы попасть на территорию парковки, предназначенной для сотрудников больницы, возле главного корпуса. Днем здесь не протолкнуться, зато в эту пору — большой выбор мест. Он останавливается на участке подальше от всепроникающего света натриевых ламп. Откидывает сиденье роскошной машины Доктора Би и выключает двигатель.

    Он погружается в сон и чувствует, как плывет в легком тумане несвязных воспоминаний — всего, что осталось от Феликса Бэбино. Чувствует вкус мятной помады девочки, с которой он впервые поцеловался, — Марджори Паттерсон в старшей школе Ист-Джуниор в Джоплине (штат Миссури). Видит баскетбольный мяч с потертой надписью «ВОЙТ». Чувствует тепло в спортивных штанишках, когда он уписался, раскрашивая картинки на бабушкином диване, большом мягком динозавре из вылинявшего зеленого велюра.

    Детские воспоминания, очевидно, отходят последними.

    Вскоре после двух часов ночи он дергается от яркого воспоминания: отец дает ему по жопе за то, что играл со спичками на чердаке, — и вскакивает на ковшеподобном сиденье «бумера». На мгновение самая выразительная деталь того воспоминания еще остается: пульсация вены на покрасневшее отцовской шее, прямо над воротником синей рубашки поло фирмы «Изод».

    И он снова становится Брейди — Брейди, одетым в шкуру Бэбино.

    9

    Находясь в заключении в палате 217 и в теле, уже не способном нормально функционировать, у Брейди были целые месяцы, чтобы планировать, пересматривать планы снова и снова. При этом он допускал ошибки (например, он жалеет, что послал через Z-Мальчика сообщение Ходжесу на «Синий зонт» — надо было подождать, пока все будет кончено с Барбарой Робинсон), однако он действовал настойчиво, и вот уже ему почти все удалось.

    Мысленно он репетировал эту часть операции десятки раз и теперь уверенно идет вперед. Одним движением карты Бэбино он попадает в дверь с надписью «Обслуживание A». На верхних этажах слышен лишь приглушенный рокот машин, обслуживающих больницу, — а может, даже этого не слышно. Снизу раздается размеренный рокот, и кафельный пол дышит жаром. Но, как он и ожидал, здесь нет никого. Городская больница никогда не погружается в глубокий сон — но под утро она смыкает глаза и дремлет.

    Комната отдыха для рабочих обслуживания также пуста, как и душ и раздевалка возле него. На некоторых шкафах висят замки, но большинство открыты. Он заглядывает в шкаф за шкафом, проверяет размеры, пока не находит серую рубашку и рабочие брюки, которые примерно подходят Бэбино. Он снимает одежду врача и переодевается в рабочую форму, не забыв прихватить и бутылочку с таблетками, взятую из ванной доктора. Это мощная смесь лекарств мистера и миссис Бэбино. На одном из крючков возле душевой он видит последний штрих к образу — бейсболку с красно-синим логотипом команды «Сурки». Берет ее, подтягивает ленту на затылке и надвигает бейсболку на лоб, пытаясь спрятать под нее всю серебристую гриву Бэбино.

    Он идет через все отделение обслуживания А и заворачивает налево к больничной прачечной, где душно и парко. Две работницы сидят на пластиковых стульях между двумя рядами гигантских сушилок «Фошан». Обе крепко уснули, у одной в подол зеленой нейлоновой юбки перевернулась коробка с печеньем-зверюшками. Дальше, за стиральными машинами, возле стены из шлакоблока стоят две тележки с постиранным бельем. Одна заполнена больничными рубашками, а вторая — чистым постельным бельем. Брейди берет охапку рубашек, кладет на аккуратные стопки белья и катит тележку по коридору.

    До «Ведра» он добирается, пересев с лифта на лифт и пройдя через галерею, и во время этого похода ему встречается ровно четыре человека. Две медсестры перешептываются возле шкафа с медикаментами; двое практикантов сидят в ординаторской и тихо посмеиваются, глядя на что-то в ноутбуке. Никто из них не замечает рабочего «кладбищенской» — предутренней — смены, который, опустив голову, толкает тележку с бельем.

    Место, где вероятнее всего его могут заметить — и, возможно, узнать, — это сестринский пост посреди «Ведра». Но одна из медсестер раскладывает пасьянс на компьютере, а вторая что-то записывает, склонив голову на свободную руку. Она краем глаза замечает движение и, не поднимая глаз, спрашивает, как дела.

    — Хорошо! — отвечает Брейди. — Только ночка холодная.

    — Угу, я слышала, надвигается буря. — Медсестра зевает и возвращается к своим записям.

    Брейди катит тележку по коридору, остановятся возле палаты 217. Один из маленьких секретов «Ведра» заключается в том, что в палатах по две двери — одна с номером, а другая без. Дверь без номера ведет в кладовку при палате, так что обновить запас белья и других нужных вещей можно, не тревожа покоя пациента — его беспокойного ума. Брейди хватает несколько рубашек, оглядывается, убеждается, что за ним действительно не следят, и проскальзывает в дверь без номера. Через мгновение он уже смотрит на собственное тело сверху. Годами он всех обманывал и склонял к мысли, что Брейди Хартсфилд — это то, что персонал между собой называет овощем, бревном или СГННВ — «свет горит, никого нет дома». А теперь он и вправду такой.

    Он наклоняется и гладит себя по слегка поросшей щетиной щеке. Проводит кончиком пальца по прикрытому веку, ощущая под пальцем закругления глазного яблока. Поднимает руку, переворачивает ее, осторожно кладет на покрывало ладонью вверх. Примите, ешьте, думает он. Сие есть тело мое, за вас ломимое…[42]

    Он в последний раз заходит в свое разбитое тело. Сейчас для этого ему уже не нужен «Заппит», и у него нет оснований для волнения, что Бэбино перехватит контроль и сбежит, как колобок. Когда разум Брейди покидает Бэбино, тот становится овощем. В его памяти не осталось ничего, кроме отцовской рубашки.

    Брейди оглядывается в собственной голове, словно в гостиничном номере, где долго жил, но уже должен с него выезжать. Не забыли чего в шкафу? Зубная паста в ванной? Может, запонка под кроватью?

    Нет. Все вещи собраны, комната пуста. Он сжимает ладонь с досадным ощущением медленного движения пальцев — как будто в суставах у него слизь. Открывает рот, берет таблетки и вбрасывает туда. Жует. Горькие. Тем временем Бэбино бескостной кучей осел на пол. Брейди сразу глотает. И вновь. Вот и все. Готово. Он закрывает глаза, и когда открывает их снова, то уже смотрит под кровать, где стоят тапочки, которых Брейди Хартсфилд уже никогда не обует.

    Вскакивает на ноги Бэбино, отряхивается и снова бросает взгляд на тело, которое носило его почти тридцать лет. Которое во второй раз стало ему ненужным после того момента, когда его ударили по голове в аудитории «Минго», и он не успел активировать пластиковую взрывчатку, прицепленную под его инвалидной коляской. Тогда он мог переживать, что этот решительный шаг потом отразится на нем — его сознание и все грандиозные планы умрут вместе с телом. Теперь уже нет. Пуповина перерезана. Он перешел Рубикон.

    Пока, Брейди, думает он, приятно было познакомиться.

    Когда он во второй раз катит свою тележку мимо сестринского поста, та, которая раскладывала пасьянс, куда-то вышла — видимо, в туалет. Вторая уже дремлет над своими заметками.

    10

    Но сейчас уже за четверть четвертого, а дел еще немало.

    Переодевшись снова в одежду Бэбино, Брейди выходит из больницы тем же путем, которым заходил, и едет на Шугар-Хайтс. Поскольку самодельный глушитель Z-Мальчика скопытился, а о неприглушенном выстреле в самом люксовом районе города (где сотрудники охранного агентства «Всегда начеку» постоянно не дальше, чем в одном-двух кварталах от любой точки), сразу же сообщат, он останавливается у Вэлли-плаза, который находится по пути. Проверяет, нет ли на пустынной стоянке полицейских машин, и заворачивает к складам дисконтного магазина товаров для дома.

    Боже, как де хорошо на свободе. Заебись, как хорошо!

    Оказавшись перед «бумером», он глубоко вдыхает холодный зимний воздух, обворачивая рукавом дорогого пальто Бэбино короткий ствол своего пистолета 32 калибра. Это, конечно, не сравнить с глушителем Z-Мальчика, и он видит риск, но не слишком большой. Это только один выстрел. Сначала он смотрит вверх, хочет увидеть звезды, но небо затянуто облаками. Ну и пусть, не последняя ночь. Еще будут. Много. Может, тысячи. Ведь не обязательно привязываться к телу Бэбино.

    Он целится и стреляет. В лобовом стекле «бумера» появляется маленькая круглая дырка. Вот теперь еще один риск: надо проехать последнюю милю по Шуггар-Хайтс с дыркой в стекле прямо над рулем — но в эту пору улицы пригородов пустые, а полиция дремлет, особенно в хороших районах.

    Дважды к нему приближаются фары, и он задерживает дыхание, но оба раза машины обгоняют его, не снижая скорости. Через дыру с тонким свистом проходит январский воздух. Он добирается до особняка Бэбино без приключений. На этот раз нет необходимости набирать код: он просто нажимает кнопку «открыть», подключенную к камере. Доехав до конца подъездной дорожки, он заворачивает на заснеженный газон, подскакивает на замерзшем пригорке откинутого снега, налетает на куст и останавливается.

    Домой, я еду домой…

    Только вот есть одна загвоздка: он забыл и не взял с собой нож. Можно было бы взять его в доме, но тут у него есть другое дело, а дважды ездить не хочется. Пока он ляжет спать, ему еще надо намотать не одну милю, и ему не терпится все начать. Он открывает центральную консоль и роется в ней. Конечно же, такой денди, как Бэбино, может держать там про запас какие-нибудь косметические инструменты, даже пилочка для ногтей пригодилась бы… но нет ничего. Он проверяет бардачок и в папке с документами на машину (кожаной, конечно!) находит страховую карту «Оллстейт», ламинированную в пластик. Вот это ему сгодится. В конце концов, как говорит реклама, они — «надежная рука помощи».

    Брейди закатывает рукав кашемирового пальто Бэбино и рубашки, потом проводит по руке уголком ламинированной карты. Выходит только красная полоска. Он повторяет, давит сильнее, сжав в гримасе губы. В этот раз кожа расходится и течет кровь. Он выходит из машины, подняв руку, потом наклоняется внутрь. Пытается наляпать кровь на сиденье и на нижнюю часть руля. Это мелочь, но не помешает. Особенно в сочетании с простреленным стеклом.

    Он поднимается на крыльцо, и каждый пружинящий шаг — как маленький оргазм. Кора лежит под вешалкой — такая же мертвая, как и была. Библиотечный Эл дремлет на диване. Брейди трясет его и, услышав неразборчивое бормотание, хватает двумя руками и скатывает на пол. Тот открывает глаза.

    — А? Что?

    Взгляд у него затуманенный, но не совсем пустой. Может, в этой ограбленной голове уже не осталось Эла Брукса, но все-таки есть немного того второго «я», которое создал Брейди. Вполне достаточно.

    — Эй, Z-Мальчик! — обращается к нему Брейди, присаживаясь рядом.

    — Эй! — хрипит Эл, с трудом пытаясь сесть. — Привет, Доктор Z. Я слежу за домом, как ты мне и сказал. Женщина — та, которая еще может ходить, — все время пользуется «Заппитом». Я слежу за ней из гаража через дорогу.

    — Тебе больше не надо этим заниматься.

    — Нет? Скажите, где мы?

    — У меня дома, — говорит Брейди. — Ты убил мою жену.

    Z-Мальчик смотрит на седого мужчину в пальто, и у него отвисает челюсть. Изо рта у него ужасно пахнет, но Брейди не отклоняется. Медленно лицо Z-Мальчика покрывается морщинами. Это напоминает автокатастрофу, показанную в замедленном темпе.

    — Убил?! Нет!

    — Убил.

    — Нет! И я бы никогда…

    — Но все-таки убил. Но только потому, что я тебе так сказал.

    — Вы точно знаете? Я не помню.

    Брейди берет его за плечо.

    — Ты в этом не виноват. Ты был под гипнозом.

    Лицо Z-Мальчика светлеет:

    — От «Рыбалки»!

    — Да, от «Рыбалки». А когда ты был под гипнозом, я приказал тебе убить миссис Бэбино.

    Z-Мальчик смотрит на него взглядом, полным сомнения и горя.

    — Если я это сделал, это была не моя вина. Я находился под гипнозом и ничего не помню.

    — Держи.

    Брейди дает Z-Мальчику свой пистолет. Z-Мальчик держит его и, нахмурив брови, смотрит на оружие, словно на какой-то экзотический плод.

    — Положи это в карман, а мне дай ключи от машины.

    Z-Мальчик с отсутствующим видом засовывает пистолет 32 калибра в карман брюк; Брейди кривится от мысли, что будет, если оружие выстрелит и всадит бедному дураку пулю в ногу. Наконец Z-Мальчик протягивает ему ключи. Брейди кладет их в карман, встает и проходит через гостиную.

    — Вы куда, Доктор Z?

    — Я ненадолго. Может, посидишь на диване, пока я вернусь?

    — Я посижу на диване, пока вы вернетесь, — отвечает Z-Мальчик.

    — Хорошая мысль!

    Брейди идет в кабинет доктора Бэбино. В нем есть стена тщеславия, увешанная фотографиями в рамках — среди них и та, где более молодой Бэбино жмет руку второму президенту Бушу; оба скалятся, как накуренные. Брейди не обращает внимания на фотографии: он уже много раз их видел — в течение тех месяцев, когда учился находиться в теле другого человека, это время он мысленно воспринимает как водительскую школу. Не интересует его и компьютер на столе. Сейчас ему нужен ноут — «Макбук Эйр», который стоит на комоде. Он открывает его, включает и вводит пароль Бэбино, который, так уж вышло, — «ЦЕРЕБЕЛЛИН».

    — Нехилый препарат ты мне колол, — говорит Брейди, пока загружается основной экран. Собственно, он не очень в этом уверен, но выбирает веру в силу тех лекарств.

    Его пальцы стучат по клавиатуре с наработанной скоростью, не свойственной Бэбино, и выскакивает скрытая программа, которую Брейди установил сам во время предыдущего визита в голову доктора. Она называется «Рыбалка». Он снова берется за клавиатуру, и программа уходит на репитер в компьютерном пристанище Фредди Линклэттер.

    «РАБОТАЕТ…» — сообщает экран ноутбука, а потом: «ОБНАРУЖЕНО 3».

    Три обнаружено! Уже три!

    Брейди рад, но не слишком удивляется, хотя и происходит это в мертвые предутренние часы. В любой толпе есть несколько человек, страдающих бессонницей, в том числе и в той толпе, которая получила «Заппиты» с сайта бэдконцерт.com. Разве есть лучший способ убить бессонницу, как с удобным игровым устройством? А перед тем, как разложить пасьянс или погонять «сердитых птичек», — почему бы не проверить те розовые рыбки на демо-экране и не посмотреть, а не начали ли они превращаться в цифры, когда их ловишь? За правильную комбинацию дают призы, но в четыре утра это вряд ли будет основной мотивацией. Обычно в четыре утра особенно тяжело не спать. Именно в это время накатываются мрачные и неприятные мысли, а видео с рыбками так успокаивает. И на него так легко запасть. Эл Брукс понял это до того, как стал Z-Мальчиком; Брейди понял, как только увидел. Просто счастливое стечение обстоятельств, но то, что после того сделал Брейди — что он подготовил, — это уже никакое не совпадение. Это результат долгого и тщательного планирования, пока он находился в заключении — в палате и в разрушенном теле.

    Он закрывает ноутбук, берет его под мышку и выходит из кабинета. В дверях он что-то вспоминает и возвращается к письменному столу Бэбино. Выдвигает средний ящик и находит именно то, что хочет, даже долго рыться не надо. Если везет, так уж везет во всем.

    Брейди возвращается в гостиную. Z-Мальчик сидит на диване, его голова склонена, плечи ссутулились, руки свисают между раздвинутыми коленями. Вид у него безмерно уставший.

    — Мне пора идти, — говорит Брейди.

    — Куда?

    — Не твое дело.

    — Не мое дело.

    — Точно. Тебе надо спать дальше.

    — Здесь, на диване?

    — Или наверху в любой спальне. Но перед тем тебе надо еще кое-что сделать. — Он вручает Z-Мальчику маркер, найденный в ящике Бэбино. — Поставь свой знак, Z-Мальчик, как тогда, в доме миссис Эллертон.

    — Они были живы, когда я смотрел на них из гаража, я знаю, а сейчас, они, наверное, мертвы.

    — Наверное, да.

    — Я же их не убивал, нет? Потому что мне кажется, что я был, по крайней мере, в ванной. И написал там «Z».

    — Нет, ничего такого не бы…

    — Я искал тот «Заппит», как вы меня просили, это точно. Очень хорошо искал, но нигде не нашел. Думаю, она его выбросила.

    — Это уже не важно. Просто поставь здесь знак, хорошо? Поставь его хотя бы в десяти местах. — Вдруг у него возникает мысль. — А ты еще умеешь до десяти считать?

    — Раз… два… три…

    Брейди смотрит на «ролекс» Бэбино. Четверть пятого. Утренние обходы в «Ведре» начинаются в пять. Время летит, словно на крыльях.

    — Молодец! Поставь свой знак хотя бы в десяти местах. Потом можешь ложиться спать.

    — Хорошо, я поставлю свой знак хотя бы в десяти местах. Потом лягу спать. Потом поеду к тому дому, за которым вы хотите, чтобы я следил. Или мне сейчас уже не надо, если они умерли?

    — Думаю, сейчас уже туда не надо. Повторим, ладно? Кто убил мою жену?

    — Я, но я не виноват. Я был под гипнозом, я даже не помню. — Z-Мальчик плачет. — Вы вернетесь, Доктор Z?

    Брейди улыбается, демонстрируя великолепную работу дантистов:

    — Конечно.

    Его глаза двигаются вверх и влево.

    Он смотрит, как старик шаркает к здоровенному телевизору формата «Боже, какой я богатый!», который висит на стене, и рисует на его экране большую Z. Необходимости в том, чтобы исписать место преступления буквами Z, нет, но Брейди считает, что это будет тонкий ход, особенно когда полиция спросит бывшего Библиотечного Эла, как его зовут, и он назовется Z-Мальчиком. Немного дополнительных филигранных штрихов для уже готового ювелирного изделия.

    Брейди идет к парадной двери, снова переступая через Кору. Вприпрыжку спускается с крыльца и делает танцевальное движение внизу, щелкнув пальцами Бэбино. Немного больно: уже развивается артрит, ну и что с того? Брейди знает, что такое боль, — и настоящей боли далеко до этакого обычного неприятного ощущения в фалангах пальцев.

    Трусцой подбегает к «малибу» Эла. Не очень то и большая радость по сравнению с «БМВ» покойного Бэбино, но эта машинка довезет его куда надо. Он заводит двигатель и хмурит брови, слыша классическую фигню из радиоприемника. Переключает на БАМ-100, находит там что-то из «Блэк Саббат» тех времен, когда Оззи еще задавал жару. Бросает прощальный взгляд на «бумер», припаркованный на газоне, — и отъезжает.

    11

    Примерно тогда, когда Z-Мальчик доказывает, что умеет считать до десяти, окровавленные ресницы Фредди Линклэттер отлепливаются от окровавленных щек. Она обнаруживает, что смотрит в широко раскрытый карий глаз. Несколько долгих секунд ей нужно, чтобы понять: это на самом деле это не глаз, а срез от сучка на половой доске — очень похожий на человеческий глаз. Она лежит на полу и страдает худшем похмельем в своей жизни. Даже худшем, чем после той катастрофической попойки в честь двадцатиоднолетия, когда она смешала кристаллический мет с ромом «Ронрико». Потом она считала, что ей несказанно повезло пережить этот эксперимент. Теперь она почти жалеет об этом, потому что ей значительно хуже. Болит не только голова. В груди такое ощущение, будто команда «Маршаун Линч»[43] использовала ее как манекен на силовой тренировке.

    Она приказывает своим рукам пошевелиться — и они неохотно шевелятся. Опирается ими на пол, как для отжимания, и поднимается. Начинает вставать, но верхняя рубашка остается внизу: она прилипла к полу на что-то, на вид очень похоже на кровь, которое, впрочем, подозрительно попахивает скотчем. Вот чего она набухалась, так что ее дурные ноги вообще перестали держать. Головой брякнусь. Но, Боже, сколько же она выпила?

    Нет, было как-то по-другому. Кто-то приходил, и ты знаешь кто.

    Это несложный процесс дедукции. В последнее время у нее было только двое гостей — те Z-чуваки. И тот, который в бомжацкой куртке, давненько уже здесь не появлялся.

    Фредди пытается встать на ноги, и поначалу ей это не удается. Дышать она тоже может только неглубоко. От глубокого вдоха болит над грудью слева. Как будто что-то там мешает.

    Моя фляжка?

    Я ее крутила, пока ждала, когда они придут. Чтобы заплатили последние деньги, и пошли вон из моей жизни.

    — Пристрелили меня… — стонет Фредди. — Ёбнутый Доктор Z стрелял в меня.

    Она, пошатываясь, бредет в ванную и едва узнает в зеркале ту жертву бешеного паровоза, которую видит. Левая часть ее лица залита кровью из рассеченного места на лбу, над левым виском торчит фиолетовая шишка, но и это не самое худшее. Ее синяя хлопковая рубашка тоже залита кровью — она надеется, что по-большей части из раны на голове, голова всегда кровит со страшной силой, — а на левом нагрудном кармане черная дыра. Да, он действительно в нее стрелял. Теперь Фредди вспоминает звук выстрела и запах порохового дыма, который услышала и почувствовала перед тем, как потеряла сознание.

    Она засовывает дрожащие пальцы в нагрудный карман, дыша и дальше неглубоко, и вытаскивает пачку «Мальборо лайт». Прямо посреди буквы М — черная дыра. Фредди роняет пачку в раковину и начинает расстегивать пуговицы на рубашке — и стряхивает ее на пол. Теперь запах скотча усиливается. Следующая рубашка цвета хаки, на ней здоровые карманы с клапанами. Когда она пытается вытащить фляжку из левого кармана, то снова тихо стонет — крикнуть сильнее ей не хватает воздуха, — но когда она ее вытягивает, боль в груди немного попускает. Пуля прошла сквозь фляжку, и рваные металлические края, ближайшие к коже, красные от крови. Фредди выпускает простреленную фляжку туда же, куда и сигареты, и начинает расстегивать пуговицы на рубашке защитного цвета. Это длится дольше, но в итоге и эта рубашка оказывается на полу. Под ней футболка с надписью «Америкэн Гайант» — и на ней также есть карман. Фредди запускает руку туда и вытаскивает жестяную коробочку мятных пастилок «Алтойдс». В ней тоже дырка. На футболке пуговиц уже нет, поэтому Фредди засовывает мизинец в дырку от пули в футболке — и дергает. Футболка рвется, и наконец-то становится видно кожу Фредди в кровавых пятнах.

    Там, где начинается не слишком выпуклое закругление ее левой груди, — дыра, и в ней виднеется какая-то черная штука. Она похожа на дохлого жука. Фредди сильнее разрывает футболку, уже тремя пальцами, потом засовывает руку в разрыв и хватается за того жука. Расшатывает его, как молочный зуб.

    — Оооой… ой-ой… Ой, БЛЯДЬ!..

    Оно выдергивается — не жук, а пуля. Фредди смотрит на эту штуку, бросает ее в раковину ко всему остальному. Несмотря на боль в голове и груди она осознает, как ей дико повезло. Пистолетик был маленький, но с такого близкого расстояния даже маленькое оружие должно было сделать свое дело. И сделало бы, да, если бы не один счастливый шанс из тысячи. Сначала сквозь сигареты, потом сквозь фляжку — она-то по-настоящему и остановила пулю, — потом сквозь жестянку с теми мятными штуками, и только тогда пуля добралась до нее. Насколько близко к сердцу? Дюйм? Меньше?

    Желудок сжимает рвотный позыв. Она не будет этого делать, она не проблюётся, она этого не допустит. А то опять начнет сочиться кровью дыра в груди, но и это не главное. Голова взорвется. Вот в чем дело.

    Дышать теперь полегче — она убрала фляжку с болезненными (но спасительными) металлическими острячками. Фредди ковыляет обратно в гостиную и смотрит на лужу крови и скотча на полу. А если бы он тогда наклонился и приставил дуло ей к затылку — так, на всякий случай…

    Фредди закрывает глаза и пытается сохранить сознание среди волн тошноты и головокружения, которые прокатываются сквозь нее. Когда становится немного лучше, она подходит к креслу и очень медленно садится. Как бабка с больной спиной, думает Фредди. Смотрит в потолок. И что теперь?

    Первая мысль — позвонить 911, пусть приедет «скорая» и отвезет в больницу; но что она там расскажет? Что пришел мужчина, который выдавал себя за мормона или свидетеля Иеговы, и, когда она открыла, выстрелил в нее? Почему? Для чего? И с какой стати она, одинокая женщина, открывает дверь неизвестно кому в три часа ночи?

    И это еще не все. Приедет полиция. А в спальне у нее — унция плана и осьмуха кокаина[44]. Ну ладно, эту фигню можно выбросить, а что с тем делать, что в компьютерном кабинете? Там у нее в процессе штук шесть противозаконных хаков плюс целый воз дорогостоящего оборудования, которое она не покупала. Копы захотят знать, а тот, кто стрелял, не был ли как-то связан с вышеупомянутой электроникой. Может, вы ему должны за это деньги? Может, вы с ним работали, похищали номера кредитных карт и другую личную информацию? Ну и они не пройдут мимо репитера, который разморгался, как игровой автомат в Лас-Вегасе и рассылает бесконечные сигналы через вай-фай: отправляет специального вредоносного червя на каждый живой «Заппит», который находит.

    А это что такое, мисс Линклэттер? Что конкретно оно делает?

    И что она им скажет?

    Фредди оглядывается, надеясь все же увидеть конверт с деньгами на полу или диване, но, конечно же, он забрал деньги с собой. Если вообще там были деньги, а не «кукла» из нарезанных бумажек. Она здесь, в нее стреляли, она получила контузию (Божечки, пожалуйста, только не перелом костей черепа…), и баксов у нее не густо. Что делать?

    Выключить репитер — это прежде всего. В Докторе Z сидит Брейди Хартсфилд, а Брейди — плохой мотоцикл. Хотя то, что там этот репитер рассылает — это какое-то злоебучее гавно. Она же и собиралась его выключить, правильно? Это, может, немного в тумане, но разве не таков был ее план? Выключить и покинуть сцену? Да, тот окончательный платеж на билет ей не дали, но, несмотря на ее свободное обращение с наличными, в банке еще несколько тысяч лежит, а «Ком Траст» открывается в девять. Плюс есть еще банковская карта. Поэтому репитер выключаем, давим этот стремный сайт зизеэнд на корню, смываем кровищу с лица — и едем на хрен с пляжа. Не летим — сейчас аэропорты с их охраной просто как мышеловки какие-то, а автобусом, поездом, чем угодно на золотой запад. Это ли не самая лучшая мысль?

    Фредди встает и шаркает к двери компьютерной — и тут до нее доходит очевидная причина, почему эта идея не самая лучшая. Брейди ушел, но он бы не ушел, если бы не мог следить за своими проектами на расстоянии, особенно за репитером, а сделать это проще простого. Он разбирается в компьютерах — да он, собственно, компьютерный гений, хотя ей и обидно это признавать, — и он почти наверняка оставил себе «черный ход» к ее устройствам. Если так, то он сможет проверять все, когда захочет, — ему только и надо, что ноут. Если она эту хуету выключит, то он узнает и узнает, что она жива.

    И вернется.

    — Что же делать? — шепчет Фредди. Она, дрожа, бредет к окну — ох ты ж, бля, как холодно в доме зимой — и смотрит в темноту. — Что же теперь делать?

    12

    Ходжесу снится Боузер, маленький кусачий песик-дворняга, который был у него в детстве. Отец потащил собаку к ветеринару и усыпил её, несмотря на плач и протесты Ходжеса, после того как Боузи покусал почтальона так, что пришлось накладывать швы. В этом сне Боузер укусил его за бок. Он вцепился крепко и не отпускал даже несмотря на то, что Билли Ходжес предлагал ему самые вкусные лакомства из своей сумки, — и боль была невыносимой. Звонят в дверь, и Ходжес думает: это пришел почтальон — вот его покусай, ты же должен его кусать.

    Однако, выплывая из сна в реальность, он понимает, что звонят не в дверь — это телефон возле кровати. Стационарный. Он пытается нащупать трубку, она падает, он подбирает ее с покрывала и выдает какой-то размытый аналог «алло».

    — Я подумал, что у тебя мобильный на вибрации, — говорит Пит Хантли. Голос у него совсем не сонный и причудливо веселый.

    Ходжес щурится и смотрит на часы на тумбочке, но не может разобрать времени. Его бутылочка с обезболивающими, уже наполовину пустая, заслоняет цифровое табло. Боже, это же сколько он вчера выпил?

    — Я тоже не знаю, как это делается. — Ходжес барахтается, пытаясь сесть. Он не может поверить, что боль настолько быстро усилилась. Словно он ждал, пока её распознают, и тогда запустила в него свои когти.

    — Надо браться за ум, Керм.

    Как-то уже поздновато, думает тот, свешивая ноги с кровати.

    — А почему ты звонишь… — Ходжес отодвигает бутылочку с лекарством, — …в шесть сорок утра?

    — Не мог дождаться, чтобы пересказать тебе хорошую новость, — говорит Пит. — Брейди Хартсфилд мертв. Медсестра обнаружила на утреннем обходе.

    Ходжес подскакивает на ноги и даже не чувствует боли.

    — Что? Как?

    — Позже сегодня будет вскрытие, но врач, который его осматривал, склоняется к версии о самоубийстве. У него на языке и деснах остатки чего-то. Вызванный врач взял образец, а другой вроде берет наш медэксперт вот прямо сейчас. Они с анализом не заставят себя ждать, ведь Хартсфилд у них там такая рок-звезда…

    — Самоубийство, — произносит Ходжес, проводя рукой по всклокоченным волосам. Новость довольно простая, но все равно он никак не может ее воспринять. — Самоубийство?

    — Так он этим всегда увлекался, — говорит Пит. — Кажется, ты сам это говорил, и не раз.

    — Да, но…

    Но что? Пит прав. Брейди действительно увлекался самоубийствами, и не только чужими. Он же даже был готов погибнуть на ярмарке вакансий в Городском Центре осенью 2009 года, если все бы пошло не так, а через год он на инвалидной коляске въехал в аудиторию «Минго» с тремя фунтами взрывчатки, примотанными к сиденью. Так что его собственная задница оказывалась в эпицентре событий. Но это тогда, а сейчас все изменилось. Или не так?

    — Но что?

    — Не знаю… — говорит Ходжес.

    — А я знаю. Он, наконец-то нашел способ, как это сделать. И все. В любом случае, если ты считаешь, что Хартсфилд как-то связан со смертями Эллертон, Стоувер и Скапелли — да я и сам примерно так думал, — то теперь можешь расслабиться. Он врезал дуба, склеил ласты, заработал деревянный костюм. Мертвые пчелы не гудят — и ура.

    — Пит, мне нужно это переварить.

    — Не сомневаюсь, — говорит Пит. — У тебя с ним целая история была. Ну а я тем временем звоню Иззи. Пусть с хорошей ноги встанет.

    — А ты мне перезвонишь, когда будет анализ того, что он проглотил?

    — Ну конечно. Тем временем, сайонара[45], Мистер Мерседес, не так ли?

    — Все так. Да.

    Ходжес кладет трубку, идет на кухню и ставит чайник, чтобы заварить кофе. Ему надо чаи пить — кофе в его несчастных внутренностях дыру пропалит, но сейчас ему безразлично. И лекарства он пока пить не будет. Ему требуется как можно более ясная голова.

    Выдергивает зарядку мобильного, и звонит Холли. Та берет сразу, и он спрашивает себя, когда же она встала. В пять? Еще раньше? Может, некоторые вопросы лучше оставить без ответа. Он пересказывает ей то, что услышал от Пита, и впервые за время их знакомства Холли Гибни не выдерживает, и матерится:

    — Блядь! Да ты что, шутишь?!

    — Нет, если только Пит не пошутил, но я так не думаю. Он до обеда шутить даже не пробует, да и не умеет толком.

    На мгновение наступает тишина, а затем Холли спрашивает:

    — А ты в это веришь?

    — В то, что он мертв, да. Здесь вряд ли его могли с кем-то спутать. А в самоубийство? Мне кажется… — Он пытается подобрать слова, не может и повторяет то, что сказал бывшему коллеге пять минут назад: — Не знаю…

    — Уже все кончено?

    — Пожалуй, нет.

    — Вот и я так думаю. Надо разобраться, что произошло с «Заппитами», которые остались после банкротства компании. Не понимаю, как Брейди Хартсфилд мог быть с ними связан, но так много ниточек тянутся к нему. И к концерту, на котором он пытался устроить взрыв.

    — Я знаю. — Ходжес снова представляет себе огромные тенета, где посередине здоровенный ядовитый паук. Только дохлый.

    Мертвые пчелы не гудят, думает он.

    — Холли, ты сможешь подъехать к больнице, когда Робинсоны будут забирать Барбару?

    — Смогу. — Она на мгновение замолкает и говорит: — с удовольствием. Я позвоню Тане и спрошу, но не сомневаюсь, что она согласится. А зачем?

    — Хочу, чтобы ты показала Барб шесть фотографий. Пять каких-нибудь пожилых мужчин в костюмах и доктор Феликс Бэбино.

    — Ты думаешь, что Майрон Заким был врачом Хартсфилда? Что именно он дал Барбаре и Хильде те «Заппиты»?

    — Пока что это на уровне догадок.

    Но это очень скромное утверждение. На таком этапе это немного больше, чем догадки. Бэбино инсинуациями не пустил Ходжеса в палату Брейди, а потом чуть с кулаками на него не бросился, когда Ходжес спросил, все ли с ним самим в порядке. И Норма Уилмер утверждает, что он ставил какие-то недозволенные эксперименты на Брейди. «Расследуйте, что делает Бэбино, — говорила она ему в баре „Черный Бар-ан“. — Создайте ему проблемы. Спорим, у вас получится!» Для человека, который, возможно, имеет в запасе лишь несколько месяцев жизни, не такой уж это и вызов.

    — Хорошо, я уважаю твои чувства, Билл. Не сомневаюсь, что смогу найти на какой-либо странице фото доктора Бэбино с одного из тех благотворительных мероприятий, которые часто у врачей происходят.

    — Хорошо. А теперь напомни-ка мне, как зовут это доверенное лицо.

    — Тодд Шнайдер. Ему надо позвонить в восемь тридцать. Я к Робинсонам, меня не будет на месте некоторое время. Джерома привезу.

    — Ладно, прекрасно. Номер Шнайдера есть?

    — Я его тебе по электронной почте прислала. Ты же помнишь пароль к своей почте, правда?

    — У меня же рак, а не Альцгеймер.

    — И сегодня у тебя последний день на расследование. Не забудь.

    Ну как он может забыть? Его положат в ту же больницу, где умер Брейди, и там ему последнее дело, отложенное навсегда, уж точно не будет давать покоя — и все… Ему эта идея очень не нравится, но нет способа это остановить. Все случилось очень быстро.

    — Позавтракай.

    — Позавтракаю.

    Он завершает разговор и с грустью смотрит на заваренный кофе. Как же хорошо пахнет! Ходжес выливает напиток в раковину и одевается. Он не завтракает.

    13

    В «Найдем и сохраним» без Холли за столом очень пусто, но на седьмом этаже Тернер-билдинг, по крайней мере, тихо; шумной команды из туристического агентства, которое дальше по коридору, еще минимум час не будет на месте.

    Ходжес лучше думает над пачкой желтых бумажек, записывая мысли по мере их появления, пытаясь выявить связи и сформировать согласованную картину. Так он работал в полиции, и ему чаще удавалось установить такие связи, чем не удавалось. Он заслужил немало благодарностей за годы службы, и они кучей свалены в его шкафу вместо того, чтобы красоваться на стене. Грамоты и благодарности для него никогда ничего не значили. Настоящая награда — это та вспышка, когда видишь связь. Он чувствовал, что не в силах остановиться. Отсюда и «Найдем и сохраним» вместо пенсии.

    Этим утром записей на бумажках нет — только рисованные человечки, которые забираются на гору, циклоны и летающие тарелки. Он твердо уверен, что все частицы пазла уже на столе и ему остается только правильно их собрать, — но смерть Брейди Хартсфилда становится завалом на шоссе его личной информации и вызывает затор. Каждый раз, когда он поглядывает на часы, проходит пять минут. Вот уже скоро и наступит время звонить Шнайдеру. Когда он выйдет на связь, начнут приходить шумные турагенты. Потом Холли и Джером. И тогда уже не будет ни одного шанса подумать спокойно.

    «Подумай о связях, — говорила Холли. — Так много ниточек тянется к нему. И к концерту, на котором он пытался устроить взрыв».

    Да, ведут. Потому что право на бесплатное получение «Заппитов» с того сайта получили люди, в основном девочки, сейчас уже подростки, — которые могли доказать свое присутствие на том концерте «Здесь и сейчас», а сайт уже не существует. Вместе с Брейди этот сайт — тоже мертвые пчелы, которые не гудят, — и ура.

    Наконец он печатными буквами пишет среди своих рисунков два слова и обводит их кругами: «концерт» и «остатки».

    Он звонит в больницу Кайнера, просит соединить с «Ведром». Да, говорят ему, Норма Уилмер здесь, но она сейчас занята, и подойти к аппарату не может. Ходжес понимает, что у Нормы очень много хлопот этим утром, и лелеет надежду, что ей с похмелья не очень плохо. Он оставляет медсестре сообщение, прося перезвонить ему как можно скорее, подчеркивает, что это срочно.

    Он калякает на бумажках до восьми тридцати пяти (теперь он изображает «Заппиты», возможно потому, что гаджет Дины Скотт лежит у него в кармане пальто), потом звонит Тодду Шнайдеру, который лично берет трубку.

    Ходжес представляется защитником прав потребителей, который работает на бюро «Лучший бизнес», и утверждает, что ему поручили расследовать ситуацию с игровыми консолями «Заппит», которые в последнее время появились в городе. Говорит он легко, почти непринужденно.

    — Так, ничего особенного, учитывая то, что «Заппиты» раздавались бесплатно, но складывается впечатление, что некоторые из получателей загружают книги с какого-то «Круга читателей Санрайз» и текст приходит испорченный.

    — «Круг читателей Санрайз»?! — кажется, Шнайдер удивлен. Пока нет признаков, что он готовится обороняться, бросаясь канцелярскими выражениями, и Ходжесу хочется, чтобы так и продолжалось. — Что-то такое, типа «Санрайз Солюшн»?

    — Ну, собственно, да, поэтому я вам и звоню. По моей информации, «Санрайз Солюшн» перекупило корпорацию «Заппит» перед тем, как она обанкротилась.

    — Это правда, у меня тонны бумажной работы «Санрайз Солюшн», но я не могу вспомнить никакого «Круга читателей». А он бы торчал, как прыщ на ровном месте. «Санрайз» прежде всего занималась поглощением маленьких электронных компаний в поисках единственного уникального хита. Которого они, к сожалению, так и не нашли.

    — А «Клуб Заппит» — ни о чем не говорит?

    — Не слышал о таком.

    — А о сайте под названием зизеэнд.com?

    Задавая последний вопрос, Ходжес хлопает себя по лбу — что же он не зашел на тот сайт вместо рисования глупых рисунков!

    — Нет, не слышал и о нем тоже. — Тут уже слышно, как где-то за спиной позванивает щит закона. — Это вопрос подделок? Ведь законы о банкротстве по этому вопросу являются очень четкими и…

    — Нет, что вы, — успокаивает Ходжес. — К нам обратились только из-за проблемы с загрузкой. Ну и как минимум один из «Заппитов» был доставлен неисправным. Получатель хочет отправить его обратно — может, и получить взамен новый.

    — Не удивлюсь, что кто-то получил неработающую консоль, если она из последней партии, — говорит Шнайдер. — Там было много брака — может, тридцать процентов выпуска.

    — Позвольте для себя поинтересоваться, сколько же их было в той последней партии?

    — Для уверенности мне нужно взглянуть на цифры, но, думаю, примерно сорок тысяч штук. «Заппит» судились с производителями, хотя судиться с китайскими компаниями, в общем, пустой труд, но они отчаянно пытались удержаться на плаву. Я вам даю эту информацию только потому, что все дела там уже закрыты и подшиты.

    — Понятно.

    — Ну и компания-производитель — «Ичэнг Электроникс» — защищалась изо всех сил. Может, даже не потому, что на кону были деньги, а потому, что озабочены своей репутацией. Трудно же их в этом обвинить, правда?

    — Да. — Ходжес не выдерживает, ему нужно снять боль. Он берет пузырек с таблетками, вытряхивает две, потом неохотно возвращает одну назад. Кладет под язык — пусть тает, может, так быстрее подействует. — Да, пожалуй, вы не можете.

    — В «Ичэнг» заявили, что неисправные устройства были повреждены в дороге: возможно, подмокли. Заявляли, что если бы брак был программный, то не работали бы все. Для меня это имеет определенный смысл, но я все-таки не электронщик. В любом случае, «Заппит» сошел со сцены, а «Санрайз Солюшн» решили не продолжать процесс. У них были более серьезные проблемы на то время. Кредиторы кусали их за пятки. Инвесторы бежали с корабля.

    — Что же произошло с последней партией?

    — Ну, конечно, устройства были активом, но не слишком ценным, учитывая дефекты. Я некоторое время подержал их, и мы рекламировали их на рынке компаний, которые специализируются на дисконтных товарах. Сети типа «Все по доллару» или «Волшебник-эконом». Знаете такие?

    — Да. — Ходжес купил пару дешевых туфель в местном магазинчике «Все по доллару». Стоили они больше, чем один доллар, но были неплохие. Носились хорошо.

    — Конечно, мы были вынуждены сообщить, что не менее трех на каждого десятка «Заппит Коммандер» — так последняя версия называлась — могут оказаться бракованными, что означало: каждый надо проверять. Это убивало любой шанс сбыть всю партию. Проверять по одному — это слишком большой труд.

    — Угу.

    — Поэтому, как доверенное лицо банкрота, я решил их уничтожить и попросить налоговую льготу, которая должна была бы составлять… ну, так немало. Не по стандартам «Дженерал Моторс», но где-то середина шестизначных чисел. Понимаете, надо бухгалтерии ладу дать.

    — Да, понимаю.

    — Но до того как я смог это сделать, мне позвонил один человек из компании под названием «Геймзи Анлимитед» — из вашего города, — название такое, как «игры» по-английски, только там Z в конце. Представился исполнительным директором. Может, это такой директор, как бывает в конторе на три человека в двух комнатах или гараже. — Шнайдер фыркает так, как может фыркать крупный нью-йоркский бизнесмен. — Поскольку компьютерная революция действительно произошла, то такие фирмочки возникают, как грибы после дождя, хотя я и никогда не слышал, чтобы они по-настоящему выдавали что-то бесплатно. Попахивает каким-то мошенничеством, не так ли?

    — Да, действительно, — говорит Ходжес. Таблетка, которая растворяется под языком, ужасно горькая, зато облегчение сладкое. Он рассуждает, что так бывает вообще много с чем в жизни. Просветление в духе «Ридерз дайджест», но менее правдивым оно от такой банальности не становится. — Есть такое.

    Ну вот, и прощай, щит законности. Шнайдер оживился, увлеченный собственным рассказом.

    — Этот человек предложил мне купить восемьсот «Заппитов» по восемьдесят долларов: это примерно на сто долларов дешевле, чем предложенная розничная цена. Мы немного поторговались и сошлись на сотне.

    — За единицу?

    — Да.

    — Итак, получается восемьдесят тысяч долларов, — говорит Ходжес. Он думает о Брейди, который имел Бог знает сколько гражданских судебных исков на суммы вплоть до десятков миллионов долларов. Брейди, — если Ходжесу не изменяет память — у которого было всего примерно одиннадцать тысяч долларов в банке. — И вы получили чек на эту сумму?

    — Так и есть. Снято со счета «Геймзи Анлимитед».

    — Без проблем?

    Тодд Шнайдер снова фыркает тоном крупного бизнесмена.

    — Если бы возникли, то эти восемьсот «Заппитов» были бы вместе с остальными разобраны на запчасти для новых компьютерных штучек.

    Ходжес быстро набрасывает какую-то арифметику на своих разрисованных бумажках. Если тридцать процентов из восьмисот были бракованными, то остается пятьсот шестьдесят рабочих. Или, может, чуть меньше. Хильда Карвер получила, наверное, проверенный — чего же еще они бы ей его давали? — но, по словам Барбары, он только раз моргнул синим и погас.

    — Значит они ушли.

    — Да, через «Единую почтовую службу» со склада в Терра Хоте. Совсем небольшая компенсация, но хоть что-то. Мы для своих клиентов делаем, что можем, мистер Ходжес.

    — Не сомневаюсь.

    «И ура», — думает Ходжес, после чего спрашивает:

    — Не вспомните адрес, на который были направлены те восемьсот «заппитов»?

    — Нет, но он есть в документах. Дайте мне свой е-мейл — и я с радостью вам пришлю, только с условием, что вы мне перезвоните и расскажете потом, что за лохотрон эти «Геймзи» устроили.

    — С удовольствием, мистер Шнайдер. — Это будет номер абонентского ящика, думает Ходжес, и его хозяина давно нет на месте. Однако все равно надо проверить. Холли сможет это сделать, пока он будет в больнице, лечиться от того, что почти наверняка не излечивается. — Вы очень мне помогли, мистер Шнайдер. Еще один вопрос — и я вас отпущу. Не помните, как зовут исполнительного директора «Геймзи Анлимитед»?

    — Да, помню, — говорит Шнайдер. — Наверное, именно поэтому в названии компании в конце не S, а Z.

    — Не совсем понимаю…

    — Исполнительного директора звали Майрон Заким.

    14

    Ходжес заканчивает разговор и открывает браузер Файрфокс. Пишет слово «зизеэнд» — и видит перед собой мультяшного человечка, который машет мультяшным кайлом, отбрасывая кучи земли. Из них раз в раз формируется надпись:

    ИЗВИНИТЕ, МЫ ЕЩЕ НА СТАДИИ РАЗРАБОТКИ

    НО ЗАХОДИТЕ ЕЩЕ!

    Мы созданы, чтобы действовать настойчиво — и именно так мы узнаем, кто мы.

    Тобиас Вулф

    «Вот еще мысль, достойная „Ридерз дайджест“», — отмечает Ходжес и идет к окну. На Нижней Мальборо — оживленное утреннее движение. С радостью и благодарностью он понимает, что боль в боку полностью успокоилась впервые за эти дни. Он мог бы поверить, что с ним все в порядке, но это ощущение затмевает горечь во рту.

    Горький вкус, думает он. Остатки.

    Звонит мобильник. Это Норма Уилмер, она так шепчет, что ее еле слышно:

    — Я о так называемом списке посетителей. Пока что не было возможности его увидеть. Здесь так и кишит полиция и типчики в дешевых костюмах из окружной прокуратуры. Можно подумать, что Хартсфилд не умер, а сбежал.

    — Я сейчас не о списке, хотя он тоже мне нужен — и если вы мне о нем разузнаете сегодня, получите пятьдесят долларов. Если до двенадцати — то сотню.

    — Боже мой, что же там за важность такая? Я спрашивала Джорджию Фредерик — она в последние годы скачет туда-сюда то в ортопедию, то в «Ведро», и она говорит, что единственный человек, который посещал Хартсфилда, кроме вас, — это была какая-то страшненькая девка с татуировками и стрижкой под морского пехотинца.

    Ходжесу это ни о чем не говорит, но он чувствует едва заметный звоночек. Которому до конца не доверяет. Он слишком сильно хочет все собрать воедино, а значит, должен действовать осторожно.

    — Что же вам надо, Билл? Я, блин, как дура, сижу в шкафу с бельем, тут жарко, у меня голова болит!

    — Бывший напарник мне звонил и рассказал, что Брейди себя отравил каким-то дерьмом. Это у меня вызывает мысль, что он должен был бы долго откладывать какие-то лекарства, а потом сожрать их все сразу. Могло быть такое?

    — Могло. Также могло быть, что я посадила бы авиалайнер, если бы вся его команда умерла от пищевого отравления, только и одно, и второе, блин, маловероятно. Я вам скажу то, что и полиции говорила, и двум самым приставучим ищейкам из прокуратуры. Брейди давали «Анапрокс — ДС» на время физических тренировок — одну таблетку с едой к упражнениям, еще одну позже в течение дня, если он просил — просил нечасто. «Анапрокс» не так уж сильно контролирует боль, не намного лучше, чем «Адвил», который продается без рецепта. Также ему был прописан тайленол «Экстра Стронг», но просил он его всего несколько раз.

    — И как на это отреагировали ищейки?

    — Сейчас у них рабочая теория, что он объелся «Анапрокса».

    — Но вы на это не повелись бы?

    — Нет, конечно, куда там! Где бы он прятал столько таблеток, в жопу свою костлявую с пролежнями засовывал бы, что ли? Мне пора идти. Перезвоню по списку посетителей. Конечно, если он есть.

    — Спасибо, Норма. Выпейте «Анапроксика» от головы.

    — Да идите вы на хрен! — смеется Норма.

    15

    Первая мысль, которая возникает в Ходжеса, когда перед ним предстает Джером: ёксель-моксель, да ты, парень, вырос!

    Когда Джером Робинсон пришел работать к нему — сначала косить газон, потом как универсальный помощник, потом как техноангел, который хранил его компьютер в рабочем состоянии, — Джером был тощим подростком и весил примерно сто сорок фунтов при росте пять футов восемь дюймов[46]. Юный великан в дверях был не меньше шести футов с двумя дюймами и весил, по меньшей мере, сто девяносто[47]. Он всегда был хорош лицом, но теперь его красота стала вообще звездной, с кучей мышц.

    Вышеупомянутый Джером весело скалится, быстро шагает через кабинет и сгребает Ходжеса в объятия. Прижимает его, но быстро отпускает, заметив гримасу боли: «Ой, Боже мой, извините».

    — Да мне не больно, я так рад видеть тебя, дружище! — Перед глазами Ходжеса немного туманится, то он протирает их тыльной стороной руки. — Ты просто бальзам для уставших глаз!

    — И вы! Как поживаете?

    — Сейчас ничего так. У меня есть обезболивающие таблетки, но ты — лучшее лекарство!

    Холли стоит в дверях, ее практичная зимняя куртка расстегнута, маленькие ладони сложены в замок на талии. Она смотрит с несчастной улыбкой. Ходжес и не поверил бы, что такая существует, но, похоже, бывает и такое.

    — Заходи, Холли, — зовет он ее. — Обещаю, групповых объятий не будет. Ты уже Джерому все рассказала о деле?

    — Об истории с Барбарой он знает, но, я думала, лучше, чтобы остальное рассказал ты.

    Джером слегка прижимает шею Ходжеса большой теплой рукой.

    — Холли говорит, что вы завтра ложитесь в больницу, чтобы сдать еще какие-то анализы и спланировать лечение, а если вы будете упираться, я должен вам сказать, чтобы вы заткнулись.

    — Не «заткнулись»! — протестует Холли. — Я вообще такого слова не употребляю!

    Джером скалится:

    — У тебя на губах было: «Ведите себя вежливо», а в глазах: «Заткнитесь!»

    — Дурачек! — говорит она, но снова улыбается.

    Как хорошо, что мы вместе, думает Ходжес, жаль только, что по такой причине. Он прерывает эти причудливо симпатичные братско-сестринские ревности и спрашивает, что там у Барбары.

    — Все нормально. Перелом большой и малой берцовой посередине. Такое могло случиться и на футбольном поле, и на лыжной горке. Должно без проблем срастись. Ей наложили гипс, и она уже жалуется, как под ним чешется. Мама пошла найти ей какую-нибудь чесалку.

    — Холли, ты ей подборку фотографий показала?

    — Да, и она выбрала доктора Бэбино. Даже не колебалась.

    Вот к вам, док, у меня есть несколько вопросов, думает Ходжес, и ответы на них я хочу услышать до конца сегодняшнего дня. Если мне для этого надо вас прижать, чтобы глаза у вас повылазили, — вот и ладненько!

    Джером устроился на одном из углов стола Ходжеса: он всегда так сидит.

    — Расскажите-ка мне все, от начала до конца. Может, я что-то новенькое замечу.

    В основном рассказывает Ходжес. Холли ходит у окна и поглядывает на Нижнюю Мальборо, скрестив руки на груди, положив ладони на плечи. Время от времени она что-то добавляет, но в основном молчит и слушает.

    Когда Ходжес завершает рассказ, Джером спрашивает:

    — А насколько вы уверены в этом приоритете духа над материей?

    Ходжес задумывается.

    — На восемьдесят процентов. Может, и больше. Звучит дико, но слишком уж много случаев, которые это подтверждают.

    — Если он это смог, то виновата в этом я, — не отворачиваясь от окна, говорит Холли. — Когда я стукнула его «Веселым ударником», Билл, я могла что-то у него в мозгах изменить. Дать ему доступ к тем девяноста процентам серого вещества, которыми мы никогда не пользуемся.

    — Возможно, — отвечает Ходжес, — но если бы ты его не ударила, вы с Джеромом были бы уже покойниками.

    — Вместе с целой кучей народа, — добавляет Джером. — Да и удар может никак не быть с этим связан. То, чем его кормил Бэбино, могло сделать больше, чем просто вывести из комы. Экспериментальные лекарства часто дают неожиданные результаты, вы же знаете.

    — Все это в сочетании, — говорит Ходжес. Он не может поверить, что они сидят здесь и об этом говорят, но не говорить нельзя: это противоречит первому правилу детективной дела: идти туда, куда ведут факты.

    — Он вас ненавидел, Билл, — говорит Джером. — Вместо того чтобы он убил себя сам, как хотел, к нему пришли вы.

    — И развернули его оружие против него, — добавляет Холли, все еще не отворачиваясь от окна и не отпуская собственных плеч. — Ты использовал «Синий зонт Дебби», чтобы вывести его на чистую воду. Именно он прислал тебе это сообщение позавчера. Я знаю, кто это был: Брейди Хартсфилд, который назвал себя Z-Мальчик. — Теперь она разворачивается. — Это так просто, как нос посреди лица. Ты остановил его в «Минго».

    — Нет, я внизу лежал, у меня сердце схватило. Это ты его остановила, Холли.

    Она яростно встряхивает головой:

    — Он этого не знает, потому что он меня никогда не видел. Или ты думаешь, я могу забыть тот вечер? Никогда его не забуду. Барбара сидела через проход несколькими рядами выше, и смотрел он на нее, а не на меня. Я что-то ему крикнула и ударила, едва он начал поворачивать голову. А потом еще раз. Боже, я с такой силой его била…

    Джером делает движение в ее сторону, но она жестом отстраняет его. Ей трудно смотреть в глаза, но сейчас она просто смотрит на Ходжеса, и ее глаза горят.

    — Ты его обнаружил, именно ты отгадал пароль, поэтому мы смогли влезть в его компьютер и узнать, что он хочет сделать. Именно тебя он во всем обвинял. Я знаю. А потом ты продолжал ходить к нему в палату и разговаривать с ним.

    — И ты думаешь, именно поэтому он сделал вот это, чем бы оно ни было?

    — Нет! — Холли почти кричит. — Он это сделал, потому что он долбанутый!

    После этого она ненадолго замолкает и тихо просит прощения за то, что повысила голос.

    — Не надо извиняться, Холлиберри, — говорит Джером. — Ты меня заводишь, когда ведешь себя развязно.

    Она корчит ему рожицу. Джером весело фыркает и спрашивает Ходжеса о «Заппите» Дины Скотт:

    — Я бы хотел на него посмотреть.

    — У меня в пальто, — говорит Ходжес, — но берегись демо «Рыбалки».

    Джером роется в карманах пальто Ходжеса, вытаскивает пачку таблеток «Тамс»[48] и неизменный блокнот детектива, после чего достает зеленый «Заппит» Дины.

    — Во как! Я думал, такие штуки уже вымерли вместе с видаками и внешними модемами.

    — Да, в принципе так и есть, — говорит Холли, — даже цена не помогла. Я проверяла. Сто восемьдесят девять долларов — предложенная розничная цена в 2012 году. Смех, да и только.

    Джером перебрасывает «Заппит» из руки в руку. Его лицо мрачное, вид уставший. Ну, конечно, думает Ходжес. Он еще вчера строил дома в Алабаме. Примчался домой, потому что его обычно веселая и жизнерадостная сестра пыталась себя убить.

    Может, Джером что-то из этих мыслей видит на лице Ходжеса.

    — С ногой Барб все будет хорошо. Я немного волнуюсь за ее голову. Она говорит про какие-то синие вспышки, о том, что слышала голос. Из игры.

    — Говорит, что он до сих пор в ее голове, — добавляет Холли. — Как навязчивая мелодия. Может, это пройдет, потому что сейчас ее игра разбилась, но что с теми, у которых тоже есть такие консоли?

    — Когда закрылся бэдконцерт.com, как можно узнать, сколько еще людей приобрели себе такие?

    Холли и Джером переглядываются, затем одновременно качают головами.

    — Блин, — говорит Ходжес. — То есть я совсем не удивляюсь, но все же… вот блин.

    — А этот издает такие синие вспышки? — Джером еще до сих пор не включил устройство, а играет им в «горячую картошку».

    — Нет, и розовые рыбки не превращаются в цифры. Вот попробуй.

    Вместо этого Джером переворачивает гаджет и заглядывает туда, где батарейки.

    — Обычные, старые добрые АА, — отмечает он. — Аккумуляторы. Никакого волшебства здесь нет. А что, от демо «Рыбалки» действительно в сон клонит?

    — Меня клонило, — говорит Ходжес. О том, что он тогда лекарств наелся по самое некуда, он не добавляет. — Сейчас меня больше интересует Бэбино. Он — часть этого дела. Не понимаю, как такое партнерство сформировалось, но если он еще жив, то он нам расскажет. И есть еще кто-то.

    — Тот мужчина, которого видела экономка, — объясняет Холли. — Который водит старую машину, на которой грунтовку видно. Хотите знать, что я думаю?

    — Говори!

    — Один из них — доктор Бэбино, или тот, что на старой машине, — заехал к медсестре Рут Скапелли. У Хартсфилда, наверное, были с ней какие-то счеты.

    — Ну как он мог кого-то куда-то посылать? — удивляется Джером, закрывая крышку отделения для батареек. — Умственный контроль? Если вас послушать, Билл, то максимальные его теле-какие-то там способности заключались во включении воды в туалете, а мне даже в это с трудом верится. Это могли быть просто слухи. Бывают городские легенды, а эта — больничная…

    — Это должно быть как-то связано с играми, — думает Ходжес. — Он что-то с теми играми сделал. Как-то усилил, что ли.

    — В палате? — Джером смотрит на него, будто говоря: ну давайте серьезно!

    — Понимаю, это звучит нелепо даже без телекинеза. Но это должно быть связано с играми. Вот должно быть.

    — Бэбино должен знать, — говорит Холли.

    — Она — поэтесса невольно… — мрачно говорит Джером. Он и дальше перебрасывает консоль из руки в руку. Ходжес чувствует, что парень борется с желанием бросить эту штуку об пол и растоптать, в чем есть определенный смысл. Ведь такая же вещь чуть не погубила его сестру.

    Нет, думает Ходжес. Не совсем такая же. В «Заппите» Дины видео «Рыбалки» дает только легкий гипнотический эффект и не более. А там, наверное…

    Вдруг он выпрямляется, от чего у него резко стреляет в бок.

    — Холли, ты не искала в Интернете информацию о «Рыбалке»?

    — Нет, — отвечает она. — Мне это в голову не приходило.

    — А сделаешь сейчас? Я вот что хочу знать…

    — Ходят ли разговоры о демо? Как же я сама не догадалась?! Сейчас сделаю. — Холли спешит во внешний кабинет.

    — Чего я не понимаю, — говорит Ходжес, — так это зачем Брейди себя убил, не посмотрев, что из его штучек получится.

    — Вы хотите сказать — не увидев, насколько многих детей он убедит покончить с собой? — спрашивает Джером. — Которые были на том ёбнутом концерте. Мы же об этом говорим, не так ли?

    — Да, — подтверждает Ходжес. — Слишком много белых пятен, Джером. Чересчур. Даже не знаю, как он умудрился себя убить. Если он действительно это сделал.

    Джером прижимает ладони к вискам, как будто хочет сделать так, чтобы голова не раздувалась.

    — Пожалуйста, не говорите мне, что он еще жив!

    — Да нет, мертвый, конечно. Пит тут бы не ошибся. Я хочу сказать, что, возможно, его убил кто-то. Первый подозреваемый — доктор Бэбино.

    — Срань Господня! — восклицает в соседней комнате Холли.

    Ходжес и Джером в этот момент смотрели именно друг на друга — и в божественной гармонии одновременно сдерживают смех.

    — Что? — кричит ей Ходжес. Больше он ничего не может, чтобы не разразиться диким хохотом, который обязательно вызовет боль в боку, а также оскорбит чувства Холли.

    — Я нашла сайт под названием «Гипноз Рыбалки»! На стартовой странице написано, чтобы родители не давали детям слишком долго смотреть на демо-экран! Впервые этот эффект заметили в аркадной версии игры 2005 года! В «Гейм Бой» это исправили, а «Заппит»… а ну-ка, секундочку… они сказали, что сделали, а на самом деле нет! Там такая длинная ветка!

    Ходжес смотрит на Джерома.

    — То есть разговор в сети, — объясняет Джером.

    — Какой-то мальчик в Де-Мойне потерял сознание, ударился головой об угол стола — и проломил себе череп! — В голосе Холли звучит почти радость, она вскакивает и подбегает к ним. Ее щеки пламенеют. — Должны быть судебные процессы! Не сомневаюсь, что они и стали одной из причин того, что компания «Заппит» закрылась! Может, даже и «Санрайз Солюшн»…

    Звонит телефон на столе.

    — Ой, блин! — говорит она ему.

    — Кто звонит — скажи ему, что мы сегодня закрыты.

    Но после слов «Алло, здравствуйте, вы звоните в „Найдем и сохраним“» — Холли просто слушает. Потом разворачивается, держа трубку.

    — Это Пит Хантли. Он говорит, что у него к тебе срочный разговор, и у него голос… странный. Или он грустный, или злой, или что-то еще.

    Ходжес идет во внешний кабинет, чтобы узнать, почему Пит грустный, злой или еще какой-то.

    За его спиной Джером включает «Заппит» Дины Скотт.

    В компьютерном притоне Фредди Линклэттер (которая выпила четыре таблетки «Экседрина» и пошла спать) сообщения «ОБНАРУЖЕНО 44» сменяется на «ОБНАРУЖЕНО 45». Репитер высвечивает «ЗАГРУЗКА…»

    Потом — «ВЫПОЛНЕНО».

    16

    Пит не здоровается. Говорит он вот что:

    — Бери его, Керм. Бери — и труси, пока правду не вытрясешь. Сука в доме с двумя ОУРовцами, а я вышел в какое-то не знаю что. Видимо, садовый сарай, и холод здесь адский!

    Сначала Ходжес слишком удивлен, чтобы ответить, и это не потому, что двое ОУРовцев (следователей отдела уголовных расследований штата) работают вместе с Питом. Удивляет (и, по правде, просто поражает) его другое: за долгое время их сотрудничества Пит таким грубым словом выразился о женщине всего лишь раз. Когда рассказывал про свою тещу, которая подговорила жену Пита уйти от него и забрала ее к себе вместе с детьми, когда она, наконец, это сделала. Единственная «сука», о которой он сейчас может вести речь, — это, вероятно, его напарница Иззи Джейнс, она же мисс Красивые Серые Глаза.

    — Кермит, ты здесь?

    — Здесь, — отвечает Ходжес. — А ты где?

    — Шугар-Хайтс. Дом доктора Феликса Бэбино на живописной Лилак-драйв. В его, бляха, Имении. Ты же знаешь, кто такой Бэбино, точно же знаешь. Никто из нас ближе к Брейди Хартсфилда не подходил, чем ты. Он же какое-то время был у тебя ну вроде хобби.

    — О ком ты — я понимаю. А о чем — нет.

    — Там все сейчас вот-вот взорвется на хуй, старик, — и Иззи не хочет, чтобы в нее шрапнелью попали. У нее, видите ли, амбиции. Глава детективного отдела через десять лет, пожалуй, всей полиции — через пятнадцать. Я это понимаю, только не значит, что мне это нравится. Она за моей спиной звонила шефу Хоргу, а тот вызвал ОУРовцев. Сейчас это официально еще не их дело, но позже уже будет. У них здесь подозреваемый есть, но, блин, это как-то все не так. Я это знаю, и Иззи тоже. А ей насрать с высокой горы!

    — Пит, ты помедленнее. Расскажи, что там происходит.

    Холли нервно нависает над ним. Ходжес поднимает палец: подожди.

    — Экономка проходит сюда в семь тридцать, понял? Зовут Нора Эверли. И в верхней части подъездной дорожки видит «бумер» Бэбино на газоне, лобовое стекло которого прострелено. Заглядывает, видит кровь на руле и на сидении, звонит 911. Через пять минут — машина с копами приезжает (на Шугар они всегда через пять минут приезжают), и, когда они приезжают, Эверли сидит в собственной машине, замкнувшись, и трясется, как осиновый листок. Те ей говорят, мол, там и сидите — и к двери. Не заперто. Миссис Бэбино — Кора — лежит мертвая в прихожей, и не сомневаюсь, что и пуля, которую медэксперты вытянут из нее, будет такая же, как и та, которую вытащили из «БМВ». На лбу у нее — готов? — написана черным буква Z. И еще есть несколько повсюду, даже на телевизоре. Как в доме Эллертон, и, наверное, тут-то тогда моя напарница и решила, что не хочет играть с этим смоляным бычком.

    Ходжес говорит:

    — Да, пожалуй… — просто чтобы Пит говорил дальше.

    Хватает бумагу, что лежит возле компьютера Холли, и пишет «ЖЕНА БЭБИНО УБИТА» большими печатными буквами, как газетный заголовок. Холли закрывает рот рукой.

    — Пока один из копов вызвал криминалистов, второй услышал храп наверху. Как бензопила на холостом ходу, говорил. И они туда пошли, оружие наготове, и в одной из трех гостевых спален, представь себе, трех — дом невъебенно большой — нашли. Спит какой-то старый пердун. Будят его, и он им свое имя называет — Элвин Брукс.

    — Библиотечный Эл! — восклицает Ходжес. — Из больницы! Первый «Заппит», который я в жизни видел, он мне показал!

    — Это он, так и есть. У него в кармане рубашки бейдж нашелся из больницы Кайнера. И не успели его спросить, а он и говорит, что убил миссис Бэбино. Утверждает, что сделал это под гипнозом. Они его в наручники, ведут вниз, сажают на диван. Там мы с Иззи его и увидели, когда через полчаса прибыли на место. Не знаю, что с тем дедом, у него какой-то нервный срыв, но он вообще где-то не на нашей планете. Его заносит туда и сюда, а несет такую хрень, что на голову не налазит.

    Ходжес что-то вспоминает. Эл говорил ему во время одного из визитов в палату Брейди — где-то в районе выходных первого мая 2014 года, вероятно, так:

    — Не так хорошо, как то, что вы не видите, не так ли?

    — Да… — кажется, Пит удивляется. — Что-то в таком духе. И когда Иззи спросила его, кто его загипнотизировал, он сказал, что рыбки. Те, где море красивое.

    Теперь Ходжес кое-что понимает.

    — В ходе дальнейшего допроса — который проводил я, потому что Иззи пошла на кухню там все спихнула с рук, не спрашивая меня, — он сказал, что Доктор Z сказал ему, цитирую: поставить свой знак. Десять раз, сказал он, — и точно, есть десять Z, считая ту, что на лбу у покойницы. Я спросил его, Доктор Z — это доктор Бэбино, а он говорит, что это Брейди Хартсфилд. Видишь, обалдеть можно!

    — Ну да, — говорит Ходжес.

    — Спрашиваю, он застрелил и доктора Бэбино. А он только головой покачал и говорит, что хочет спать дальше. А тут с кухни выбегает Иззи, аж кувыркается — и говорит, что шеф Хорган вызвал ОУРовцев, потому что Доктор Би — высококлассный специалист и расследовать его дело тоже должны высококлассные профи, а двое из них оказались в городе, ждали, когда их вызовут свидетельствовать в деле, не удобно ли? Она мне в глаза не смотрит, красная вся, а когда я показываю во все стороны на эти буквочки и спрашиваю: что, ничего не напоминает? — она не хочет об этом говорить.

    Ходжес никогда еще не слышал столько гнева и разочарования в голосе старого коллеги.

    — У меня звонит мобильник, и… помнишь, когда я тебя утром вышел и сказал, что попросил врача проверить то, что осталось во рту в Хартсфилда? Еще до того, как вызвали наших экспертов?

    — Да.

    — Ну, мне звонил доктор Саймонсон, так его зовут. Наши эксперты выдадут результат не раньше, чем за два дня, но Саймонсон все сделал сразу. У Хартсфилда во рту — сочетание «Викодина» и «Амбьена». Ни одно, ни второе Хартсфилду не выписывали, а допрыгнуть до ближайшего шкафчика с лекарствами и украсть он вряд ли мог, не так ли?

    Ходжес, который уже знает, что давали Брейди против боли, соглашается, что это маловероятно.

    — Просто сейчас Иззи в доме, видимо, наблюдает со стороны и молчит, пока ОУРовцы допрашивают этого Брукса, который божится, что не мог вспомнить своего имени, пока ему не напомнили. И называет себя по-другому: Z-Мальчик. Прямо как в комиксах.

    Ходжес крепко, словно двумя руками, хватает ручку и снова заглавными буквами пишет на бумажках, а Холли читает за ним: «БИБЛИОТЕЧНЫЙ ЭЛ ОСТАВИЛ СООБЩЕНИЕ ПОД СИНИМ ЗОНТОМ ДЕББИ».

    Холли смотрит на него большими глазами.

    — Как раз перед приездом ОУРовцев — а они, знаешь, очень быстро прибежали — я спросил Брукса, не он ли убил и Брейди Хартсфилда. А Иззи ему: «Не отвечайте!»

    — Что она сказала?! — восклицает Ходжес. Сейчас в его голове остается еще немного места для понимания, как именно портятся отношения Пита с напарницей, но он поражен. Ведь Иззи — детектив полиции, а не личный адвокат Эла.

    — Это именно то, что ты слышал. А потом смотрит на меня и говорит: «Ты ему права не зачитал». Я оглядываюсь на одного из парней в униформе и говорю: «Вы этому господину права зачитали?» Ну, они, конечно, говорят: да. Я смотрю на Иззи, а она еще краснее, чем была, но не отступается. Говорит: «Если мы здесь облажаемся, то тебе ничего не будет, ты через неделю уже на пенсии будешь, а мне будет, и неслабо!»

    — Ну тут эти детективы и подоспели.

    — Да, и теперь я здесь торчу, как хуй, в сарае покойной миссис Бэбино, или как он там, жопу морожу. Самый богатый район города, Керм, а сижу в лачуге, холодной, как пряжка на ремне у копача. Не сомневаюсь, Иззи наверняка знает, что я тебе звоню. Жалуюсь любимому дядюшке Кермиту…

    Видимо, Пит прав. Но если мисс Красивые Серые Глаза наладилась лезть по той лестнице, о которой думает Пит, то ей на ум, пожалуй, пришло менее красивое слово: ябеда.

    — Брукс уже выжил из того ума, который вообще имел, и из него получится очень удобный козел отпущения, когда об этом разузнают журналисты. Ты представляешь, как они это подадут?

    Ходжес представляет, но Пит озвучивает:

    — У Брукса была навязчивая идея, что он такой себе ангел мести по имени Z-Мальчик. Вот он сюда пришел, убил миссис Бэбино, когда она открыла дверь, потом и дока убил, когда тот вскочил в свой «бумер», чтобы сбежать. После чего Брукс поехал в больницу и скормил Брейди горсть таблеток из личной аптечки Бэбино. Тут сомнений быть не может, у него до хрена лекарств в аптечке. И, конечно, до мозговой травматологии он мог добраться безо всяких проблем, у него удостоверение, и он постоянно в больнице уже шесть или семь лет, но зачем? И что он сделал с телом Бэбино? Его здесь нет.

    — Хороший вопрос.

    Пит излагает свою версию:

    — Скажут, Брукс положил его в свою собственную машину и куда-то вывез — может, куда-нибудь в овраг или в дренажный колодец, может, когда вернулся, накормив Хартсфилда теми таблетками, но почему же тело женщины тогда валяется у двери? И прежде всего: зачем он сюда вернулся?

    — Они скажут…

    — Конечно, он ненормальный! Конечно, так и скажут! Это идеальный ответ, когда ничего не понятно. А если вспомнят об Эллертон и Стоувер (а скорее всего, нет!) — то на него повесят и их убийство!

    Если вспомнят, думает Ходжес, то Нэнси Элдерсон будет свидетельствовать в пользу этой версии, по крайней мере, частично. Ибо нет сомнения, что именно Библиотечный Эл следил за домом на Хиллтоп-курт, и она его видела.

    — Вот они Брукса отправят на просушку, переживут рассказы в прессе и на том и остановятся. Но здесь не все так просто, Керм. Здесь должно быть еще что-то. Если ты что-то знаешь, есть хоть какая-то ниточка, хватайся за нее. Обещай, что сделаешь это.

    Есть, и не одна, думает Ходжес, но ключ — это Бэбино, а Бэбино исчез.

    — Много крови в машине?

    — Не очень, но эксперты говорят, что группа там такая же, как и у Бэбино. Это еще не окончательно, но… блядь. Должен уже идти. Иззи и один из ОУРовцев только что вышли из задних дверей. Они на меня смотрят.

    — Хорошо.

    — Позвони мне. Если чем могу помочь, говори.

    — Скажу.

    Ходжес завершает разговор и поднимает голову, ища глазами Холли, но ее нет рядом.

    — Билл, — слышит он ее тихий голос. — Иди сюда!

    Удивленный, он заходит в свой кабинет и замирает. Джером за столом во вращающемся кресле Ходжеса. Его длинные ноги выдвинуты далеко под стол, и он смотрит в «Заппит» Дины Скотт. Глаза его широко открыты, но пустые. Челюсть отвисла. На нижней губе несколько капель слюны. Из маленького динамика гаджета раздается мелодия — но не та, что была вечером, Ходжес сразу замечает.

    — Джером! — Он делает шаг вперед, но не успевает сделать второй, как Холли хватает его за ремень. На удивление крепко хватает.

    — Нет, — говорит она так же тихо. — Его нельзя резко будить. Когда с ним такое, нельзя.

    — А как?

    — Я когда-то проходила гипнотерапию, когда мне было слегка за тридцать. У меня были проблемы с… да ладно, не важно, с чем. Дай-ка я попробую.

    — Ты уверена?

    Они смотрит на него, ее лицо бледное, в глазах страх.

    — Нет, но так его оставлять нельзя. После того, что произошло с Барбарой, нельзя!

    «Заппит» в обмякших руках Джерома мигает ярко-синим. Джером не реагирует, не моргает, только смотрит в экран под музыку.

    Холли делает один шаг, потом второй.

    — Джером!

    Ответа нет.

    — Джером, ты меня слышишь?

    — Да, — отвечает Джером, не сводя глаз с экрана.

    — Джером, где ты?

    И Джером отвечает:

    — На моих похоронах. Туда все пришли. Очень красиво.

    17

    Брейди увлекся идеей самоубийств в двенадцатилетнем возрасте, прочитав «Ворона» — документальный криминальный роман о массовом самоубийстве сектантов в Джонстауне в Гаяне. Там более девятисот человек — из них треть дети — покончили с собой, выпив сока с цианидом. Брейди было интересно, кроме потрясающего количества погибших, приготовление к финальной оргии. Задолго до того дня, когда целые семьи вместе проглотили яд и медсестры (настоящие!) с помощью шприцев заливали яд во рты плачущим младенцам, Джим Джонс готовил своих последователей к апофеозу огненными церемониями и вечерами самоубийств, которые он назвал «Белые ночи». Сначала он внушил людям паранойю, а потом зачаровывал их блеском смерти.

    В старших классах Брейди написал единственную работу, за которую получил «отлично», — по дурацкому предмету «Американская жизнь». Работа называлась: «Пути смерти в Америке: Краткое исследование самоубийств в США». В ней приводилась статистика за 1999 год — самая свежая на тот момент. Более сорока тысяч человек покончили с собой в тот год, в основном с помощью огнестрельного оружия (самый надежный способ уйти), на втором месте с небольшим отрывом были медикаменты. Также люди вешались, топились, истекали кровью, засовывали головы в газовую духовку, сжигали себя и налетали в машине на опоры мостов. Один изобретательный человек (его Брейди в доклад не внес; даже по тем временам он боялся, что его сочтут извращенцем) засунул себе в задний проход провод, подключенный к электросети, — и погиб от удара током. В 1999 году самоубийство среди причин смерти в США находилось на десятом месте, и если добавить те, которые восприняли как несчастный случай или «естественную смерть», то оно вполне догнало бы сердечные недуги, рак и автокатастрофы. Вероятнее всего, все же не догнало бы, но близко подошло бы.

    Брейди цитировал Альбера Камю: «Есть лишь одна действительно серьезная философская проблема — это самоубийство».

    Также он цитировал известного психиатра Раймонда Каца, который говорил прямо: «Каждый человек рождается с геном самоубийства». Брейди не позаботился закончить утверждение Каца, ибо оно лишало ситуацию драматизма: «Но у большинства из нас он так и остается в латентном состоянии».

    За те десять лет, которые прошли между его выпуском из школы и травмой в зале «Минго», увлечение суицидом у Брейди — в том числе своим собственным, которое он всегда мыслил как грандиозный, исторический жест, — продолжалось.

    И это зерно сейчас, несмотря на все, разрослось в полной мере.

    Теперь он станет Джимом Джонсом ХХІ века.

    18

    Он отъехал сорок миль[49] на север от города и не может больше ждать. Брейди заезжает на стоянку на шоссе І-47, выключает уставший двигатель «малибу» Z-Мальчика и включает ноутбук Бэбино. Вай-фай отсутствует, хотя на некоторых стоянках он есть. Но благодаря материнской заботе компании «Варизон» в четырех милях[50] отсюда стоит мобильная вышка, ее отчетливо видно на фоне облаков, которые сгущаются. Открыв «Макбук Эйр» Бэбино, он может войти куда пожелает, не покидая при этом почти пустой парковки. Он думает (и не впервые), что небольшие способности к телекинезу — это все же ничто против силы Интернета. Он убежден: тысячи самоубийств уже зарождаются в питательном бульоне социальных сетей, где свободно гуляют тролли и постоянно кого-то оскорбляют и унижают. Вот настоящий приоритет духа над материей.

    Он не может набирать текст так быстро, как хотелось бы, — от сырого воздуха, который накатывается перед бурей, в пальцах Бэбино усилился артрит, — но, в конце концов, ноут выходит на связь с мощным устройством, которое работает в компьютерной комнате Фредди Линклэттер. Долго он эту связь поддерживать не будет. Вызывает скрытый файл, который он закачал на ноутбук в один из предыдущих визитов в голову Бэбино.

    ОТКРЫТЬ ЛИНК НА ЗИЗЕЭНД? Да/Нет

    Он наводит курсор на «Да», давит «Ввести» и ждет. Кружочек на экране крутится и крутится. Как только у него возникает мысль, не случилось ли чего, на экране высвечивается ожидаемое сообщение:

    ЗИЗЕЭНД АКТИВИРОВАН

    Хорошо. Этот «зизеэнд» — это так, просто вишенка на торте. Он может засеять только ограниченное количество «Заппитов» (значительное их количество из той партии были бракованными, к черту), но ведь подростки — это стадные существа, а такие умственно и физически повторяют друг за другом. Поэтому рыбы ходят стаями, а пчелы роями. Именно поэтому ласточки каждый год возвращаются в родные места. У людей таким является механизм «волны» на футбольных и бейсбольных стадионах, а отдельная личность теряется в толпе — просто потому, что это толпа.

    Мальчики-подростки склонны носить одинаковые мешковатые шорты и выращивать на лице одинаковую растительность — иначе будут изгнаны из стаи. Девочки одеваются в подобном стиле и без ума от тех же музыкальных групп. В этом году это «Мы — твои Бруты», не так давно были «Здесь и сейчас» и «Одно направление». В его время это были «Новички на районе». Мода прокатывается сквозь тинэйджеров, как эпидемия кори, и время от времени бывает мода на самоубийства. В Южном Уэльсе десятки подростков вешались в 2007–2009 годах, а эту одержимость подпитывали сообщения в соцсетях. Даже прощание они писали на языке Интернета: «Доc8иYesния», «ПроWITе».

    Пожары, способные выжечь миллионы гектаров леса, могут начинаться с одной спички, брошенной в сухую листву. «Заппиты», которые Брейди раздал с помощью своих живых дронов, — это сотни спичек. Загорятся не все, а те, что загорелись, могут и погаснуть. Брейди это знает, но у него есть зизеэнд.com в роли катализатора. Сработает ли? У него нет полной уверенности, но времени на большие испытания мало.

    А если сработает?

    Подростковые самоубийства по всему штату — возможно, по всему Среднему Западу. Сотни, возможно, тысячи. Как вам это понравится, экс-детектив Ходжес? Улучшит ли вам настроение на пенсии, назойливый старый мудак?

    Он меняет ноутбук Бэбино на гаджет Z-Мальчика. Он думает о нем как о «нулевом заппите», ибо это первое подобное устройство, которое он увидел, — в тот день, когда Эл Брукс принес его ему в комнату с мыслями, что Брейди должно понравиться. И понравилось. О да, очень понравилось.

    К этому не добавлена та программка с рыбками-числами и подсознательными сообщениями, потому что Брейди в этом не нуждался. Это — только для мишеней. Он смотрит, как рыбки плавают туда-сюда, смотрит, чтобы сфокусироваться и сосредоточиться, — потом закрывает глаза. Сначала там темно, но через несколько секунд начинают появляться красные огоньки — теперь более пятидесяти. Они похожи на пятнышки на компьютерной карте, только они не стоят на месте. Они плавают туда-сюда, слева, справа, их пути пересекаются. Он наугад выбирает одну, и его глаза под веками двигаются, следя за ней. Она замедляется, замедляется, замедляется. Останавливается, потом увеличивается. Раскрывается, словно цветок.

    Он в спальне. Там девочка неподвижно смотрит на экран своего «Заппита», полученного бесплатно с бэдконцерт.com. Она в постели, потому что сегодня не пошла в школу. Может, сказала, что больна.

    — Как тебя зовут? — спрашивает Брейди.

    Иногда они просто слышат голос из игрового устройства, но наиболее восприимчивые его видят — словно какого-то аватара в видеоигре. Эта девочка — из вторых, начало благоприятное. Но они всегда лучше реагируют на свои имена, значит, он будет его повторять. Она без удивления смотрит на молодого мужчину, сидящего рядом на кровати. Ее лицо бледное. Глаза затуманены.

    — Я Эллен, — говорит она. — Я ищу нужные цифры.

    Конечно, думает он и проскальзывает в ее разум. Она в сорока милях к югу от него, но как только демо-экран открылся — уже никакое расстояние значения не имеет. Он мог бы контролировать ее, сделать одним из своих дронов, но хочет этого не больше, чем когда-то мог бы хотеть темной ночью пробраться в дом Оливии Трелони и перерезать ей горло. Убийство — это не контроль: убийство — это только убийство.

    Самоубийство — это контроль.

    — Ты счастлива, Эллен?

    — Когда-то была, — говорит она. — И могу стать счастливой вновь, если найду нужные цифры.

    Брейди награждает ее улыбкой — одновременно очаровательной и печальной:

    — Да, но цифры — они как жизнь, Эллен. Ничего не складывается. Не так ли?

    — Угу.

    — Скажи мне кое-что, Эллен, — что тебя беспокоит? — Он мог бы обнаружить это сам, но лучше, если она расскажет ему сама. Он знает: что-то такое есть, ведь всех что-то беспокоит, особенно подростков.

    — Прямо сейчас? АОТ.

    Аг-га, думает он, тот самый пресловутый «академический оценочный тест», которым зоотехники из министерства образования отделяют овец от козлов.

    — У меня так плохо с математикой, — говорит она. — Просто пипец.

    — С цифрами плохо, — говорит он, сочувственно кивая.

    — Если я не наберу хотя бы шестьсот сорок, то не попаду в хорошую школу.

    — А для тебя и четыреста — это уже большая удача, — говорит он. — Не так ли, Эллен?

    — Да. — Слезы стоят в ее глазах и начинают катиться по щекам.

    — И тогда ты и английский плохо сдашь, — добавляет Брейди. Он раскрывает ее, и это самое приятное. Как запускать руки во внутренности животному, оглушенному, но еще живому, и извлекать из нее кишки. — Ты затормозишь.

    — Пожалуй, я заторможу, — говорит Эллен.

    Теперь она громко всхлипывает. Брейди проверяет кратковременную память и обнаруживает, что родители девочки ушли на работу, а младший братик в школе. Поэтому плач вполне уместен. Пусть сучка кричит, сколько хочет.

    — Не «пожалуй». А точно затормозишь, Эллен. Потому что ты не справишься с напряжением.

    Она всхлипывает.

    — Скажи это, Эллен.

    — Я не справлюсь с напряжением. Я заторможу, и, если я не попаду в хорошую школу, папа будет разочарован, а мама на меня будет злиться.

    — А если ты вообще ни в какую школу не попадешь? А если единственная работа, которую ты сможешь получить, — это убирать в домах или складывать одежду в прачечной?

    — Мама меня возненавидит!

    — Да она уже тебя ненавидит, разве нет, Эллен?

    — Я не… Я так не думаю…

    — Да ненавидит, действительно ненавидит. Скажи это, Эллен. Скажи: «Мать меня ненавидит».

    — Мать меня ненавидит. Боже, мне так страшно, и моя жизнь такое ужасная!

    Это великий дар-сочетание гипноза от «Заппита» и собственной способности Брейди вторгаться в чужой разум, когда тот находится в таком открытом и внушаемом состоянии. Обычные страхи, которые для таких детей составляют просто неприятный фон их жизни, могут превращаться в кровожадных чудовищ. Маленькие шарики паранойи можно раздуть до таких размеров, как те, что запускают во время праздничного шествия на День Благодарения.

    — Ты можешь положить конец своим страхам, — говорит Брейди. — И сделать так, чтобы маме стало очень, очень жаль.

    Эллен улыбается сквозь слезы.

    — Ты можешь оставить это позади.

    — Я могу. Я могу оставить это все позади.

    — Ты можешь найти покой.

    — Покой… — вздыхает она.

    Как это прекрасно. С матерью Мартины Стоувер, которая постоянно выходила из этого демо, чтобы раскладывать свои проклятые пасьянсы, на это ушло несколько недель. С Барбарой Робинсон — несколько дней. С Рут Скапелли и этой прыщавой плаксой в розовой девчачьей спальне с рюшечками — несколько минут, и все. Но, отмечает Брейди, я всегда быстро учился.

    — Есть ли у тебя телефон, Эллен?

    — Вот. — Она засовывает руку под декоративную подушку. Телефон тоже розовый.

    — Тебе надо разместить посты на Фейсбуке и в Твиттере. Чтобы друзья смогли прочесть.

    — А что писать?

    — Пиши: «Теперь я обрела покой. Вы тоже можете. Заходите на зизеэнд.com».

    Она так и делает, но очень медленно. В таком состоянии человек как будто под водой. Брейди напоминает себе, как легко все удалось, и пытается сдержать нетерпение. Когда она заканчивает и сообщения отправлены — вот еще спички к сухому хворосту, — он предлагает ей подойти к окну.

    — Пожалуй, тебе надо подышать воздухом. Чтобы в голове прояснилось.

    — Мне нужно подышать воздухом, — говорит девочка, откидывая одеяло и спуская босые ноги с кровати.

    — Не забудь свой «Заппит», — говорит он.

    Девочка берет его и идет к окну.

    — Прежде чем открыть окно, зайди в основное меню, где иконки. Сможешь, Эллен?

    — Да… — Длинная пауза. Ух, она, сука, и медленная, двигается, как в патоке. — Да, вижу иконки.

    — Прекрасно. Теперь зайди в «Вытри слово». Иконка, где школьная доска и тряпка.

    — Вижу.

    — Дважды ее коснись, Эллен.

    Девочка так и делает, и «Заппит» благодарно моргает. Если кто-то еще возьмет в руки это игровое устройство, оно моргнет синим и прекратит работать.

    — Вот теперь можешь открыть окно.

    Морозный воздух врывается в комнату, отбрасывает назад волосы Эллен. Она колеблется, кажется, гипноз вот-вот пройдет, и на мгновение Брейди чувствует, что она выскальзывает. Все же на расстоянии контролировать человека трудно, даже под гипнозом, но он уверен, что отшлифует свою технику до идеала. С практикой все приходит.

    — Прыгай, — нашептывает ей Брейди. — Прыгай, и тебе не надо будет сдавать тот экзамен. Мать тебя не будет ненавидеть. Ей будет тебя жалко. Прыгай — и все цифры сойдутся. Ты получишь самый лучший приз. Лучший приз — это сон.

    — Самый лучший приз — это сон, — соглашается Эллен.

    — Сделай это сейчас, — тихо говорит Брейди, сидя с закрытыми глазами за рулем старой машины Эла Брукса.

    В сорока милях южнее Эллен прыгает из окна спальни. Падает она недолго, а под домом навалены снежные кучи. Снег старый, с подмерзшей корочкой, но все равно немного смягчает ее падение, и девочка не разбивается, а ломает ключицу и три ребра. Она кричит от боли, и Брейди вылетает из ее головы, словно пилот, который катапультируется из самолета F-111.

    — Блядь! — кричит он и бьет по рулю. Артрит Бэбино обжигает ему всю руку и это злит еще сильнее. — Блядь, блядь, блядь!

    19

    В благополучном зажиточном районе Брэнсон-парк Эллен Мерфи с трудом встает на ноги. Последнее, что она помнит, — это то, что сказала маме, что больна и не пойдет в школу: соврала, чтобы ловить розовых рыбок и попробовать выиграть приз в приятно захватывающей «Рыбалке». Рядом лежит ее «Заппит» с треснутым экраном. Он больше ее не интересует. Она оставляет его и ковыляет босиком к двери. Каждый вдох отзывался резкой болью в боку.

    Но я жива, думает она. По крайней мере, жива. О чем я думала? Боже, о чем я только думала?

    Голос Брейди еще остается в ней; скользкий вкус чего-то, что она проглотила, когда оно еще было живое.

    20

    — Джером! — говорит Холли. — Ты слышишь меня?

    — Да.

    — Я хочу, чтобы ты выключил «Заппит» и положил его на стол Билла. — А потом, как вечный перестраховщик, добавляет: — Вниз экраном.

    Джером морщит широкий лоб:

    — А надо?

    — Да. Прямо сейчас. И не глядя на эту чертову штуку.

    Еще до того, как Джером успевает выполнить этот приказ, Ходжес бросает взгляд на рыбок, которые плавают, и на еще одну синюю вспышку. На мгновение по его телу прокатывается волна головокружения — может, это от обезболивающего, а может, и нет. Затем Джером нажимает кнопку в верхней части устройства, и рыбки исчезают.

    Ходжес чувствует не облегчение, а, скорее, разочарование. Может, это безумие, но, учитывая его нынешнюю проблему со здоровьем, может, и нет. Ему приходилось видеть гипноз, который применялся, чтобы помочь свидетелям лучше вспомнить ситуацию, но по сей день он еще не осознавал его силы. У него возникает мысль, возможно, в этой ситуации кощунственная, что «Заппит» с рыбками может лучше помогать от боли, чем то, что прописал доктор Стамос.

    Холли говорит:

    — Сейчас я буду считать от десяти до одного, Джером. Каждый раз, когда ты будешь слышать цифру, ты все больше будешь приходить в себя. Ладно?

    Несколько секунд Джером ничего не говорит. Он сидит спокойно, мирно, находится в некой иной реальности и, возможно, пытается решить, не хочет ли поселиться там на дольше. А Холли дрожит, как камертон, и Ходжесу даже слышно, как ее ногти врезаются в ладони, когда она сжимает кулаки.

    Наконец Джером говорит:

    — Да, пожалуй, ладно. Ведь это ты, Холлиберри.

    — Начинаем. Десять… девять… восемь… ты возвращаешься… Семь… шесть… пять… просыпаешься…

    Джером поднимает голову. Его глаза направлены на Ходжеса, но тот не уверен, что парень его видит.

    — Четыре… три… почти здесь… два… один… просыпайся! — Холли хлопает в ладоши.

    Джером резко дергается. Одна его рука задевает «Заппит» Дины и сбрасывает его на пол. Джером смотрит на Холли с выражением такого удивления, которое при других обстоятельствах могло бы показаться смешным.

    — Что это было? Я уснул?

    Холли падает в кресло, предназначенное для клиентов. Она глубоко вдыхает и вытирает потные щеки.

    — Где-то так, — говорит Ходжес. — Игра тебя загипнотизировала. Как и твою сестру.

    — Вы уверены? — спрашивает Джером и смотрит на часы. — Да, видимо, так. Я потерял пятнадцать минут.

    — Скорее двадцать. Что ты можешь вспомнить?

    — Кликал по розовым рыбкам, они превращались в цифры. На удивление сложно это сделать. Надо очень внимательно смотреть, действительно сконцентрироваться, а синие вспышки совсем в этом не помогают.

    Ходжес поднимает «Заппит» с пола.

    — Я бы не стала его включать! — резко говорит Холли.

    — Не буду. Но вот вчера вечером я его включил, и, знаете, не было там синих вспышек, и розовые рыбки в цифры не превращались, хоть пальцы все об них отбей. И мелодия сейчас не такая. Не то что совсем уж другая, но не такая.

    Холли поет идеальным голосом:

    — Где море, где море красивое, мы будем с тобой счастливы… Мне мама пела, когда я была маленькая.

    Джером смотрит на нее более напряженно, чем она может выдержать, и она отводит глаза, встревоженная.

    — Что? Что такое?

    — Там были слова, — рассказывает Джером, — только не такие.

    Ходжес слов не слышал, слышал только мелодию, но ничего не говорит. Холли спрашивает Джерома, может ли он вспомнить те слова.

    У Джерома музыкальный слух не такой тонкий, как у Холли, но и из его пения ясно, что он слышал ту же самую мелодию:

    — Усни, засыпай, будь счастлив, пусть сон тебе снится красивый… — На этом останавливается. — Дальше не помню. Если мне это вообще не показалось…

    Холли говорит:

    — Теперь мы точно знаем. Кто-то определенным образом изменил демо «Рыбалки».

    — Напустил туда заразы.

    — А это что такое? — не понимает Ходжес.

    Джером кивает к Холли и объясняет:

    — Кто-то подгрузил в демо скрытую программку, а видео уже стало немногим более гипнотическое. Эта программа спала, когда «Заппит» был у Дины, спала и тогда, когда вчера вечером на нее смотрели вы, Билл, — к счастью для вас, — а потом кто-то ее запустил.

    — Бэбино?

    — Или он, или еще кто-то, если полиция права, и Бэбино погиб.

    — Это могло быть предусмотрено заранее, — говорит Джером Холли. Затем Ходжесу: — Ну как будильник.

    — Давайте прямо, — пытается разобраться Ходжес. — Эта программа была там все время и активизировалась, только когда «Заппит» Дины Скотт включился сегодня?

    — Да, — отвечает Холли. — Возможно, где-то работает репитер, как ты думаешь, Джером?

    — Да. Компьютерная программа, которая постоянно подсылает обновления, ожидая, пока какое-то чудило — в данном случае я — включит «Заппит» и активирует вай-фай.

    — И это могло произойти со всеми?

    — Если в них всех установлена скрытая программа, то конечно, — отвечает Джером.

    — Это Брейди устроил. — Ходжес начинает ходить из угла в угол, его рука тянется к боку, словно хочет поймать боль и не выпускать её. — Брейди, сука, Хартсфилд.

    — Как? — не понимает Холли.

    — Не знаю, но другого объяснения здесь не подобрать. Он пытается подорвать «Минго» во время того концерта. Мы останавливаем его. Публика, в основном девочки, спасены.

    — Это ты спасла, Холли, — говорит Джером.

    — Тихо, Джером. Пусть рассказывает. — Но по глазам Холли видно, что она понимает ход мысли Ходжеса.

    — Прошло шесть лет. Эти девочки, которые в 2010 году ходили в младшую или среднюю школы, теперь в старшей. Может, и в колледже. «Здесь и сейчас» уже нет, девушки повзрослели, интересуются другой музыкой, но получают предложение, от которого невозможно отказаться. Бесплатное игровое устройство — и надо лишь доказать свое присутствие на концерте «Здесь и сейчас» тем вечером. Эта штука им, может, и кажется старой, как черно-белый телевизор, но, и черт с ним, она же бесплатная!

    — Да! — говорит Холли. — Брейди они до сих пор не дают покоя. Это его месть, но не только им. Это он мстит тебе, Билл.

    И это делает меня ответственным за все, строго думает Ходжес. Только вот что я могу поделать? Что еще может сделать любой из нас? Он собирался бомбить их.

    — Бэбино под именем Майрона Закима купил восемьсот таких консолей. Это должен был быть он, потому что у него есть деньги. У Брейди их не было, да и Библиотечный Эл вряд ли мог бы выложить даже двадцать тысяч долларов из своих пенсионных сбережений. Теперь эти устройства разошлись по рукам. И если у них всех такая усиленная программа, когда их включаешь, они…

    — Погодите-ка, сдайте назад, — говорит Джером. — Вы серьезно говорите, что в этой фигне замешан уважаемый нейрохирург?

    — Вот, собственно, это я и говорю, да. Твоя сестра узнала его, и мы уже знаем, что почтенный нейрохирург использовал Брейди Хартсфилда как лабораторную крысу.

    — Но Хартсфилд мертв, — говорит Холли. — Остается Бэбино, который тоже может быть мертв.

    — Или нет, — говорит Ходжес. — В машине была кровь, а не тело. Ничего удивительного, что тот, кто что-то натворил, мог попытаться инсценировать собственную смерть.

    — Мне надо кое-что проверить на компьютере, — говорит Холли. — Если эти бесплатные «Заппиты» сегодня получают новую программу, то, возможно… — Она быстро выходит.

    Джером начинает:

    — Я не понимаю, как это все может быть, но…

    — Бэбино сможет нам рассказать, — заканчивает Ходжес. — Если он еще жив.

    — Да, но подождите. Барб говорила, что слышала какой-то голос, который ей говорил всякие ужасы. Я голоса никакого не слышал и точно не чувствовал желания распрощаться с жизнью.

    — Может, у тебя иммунитет.

    — Да нет. Этот экран меня забирает — то есть я уплыл. Я слышал слова в той мелодии, и, мне кажется, какие-то слова есть и в синих вспышках — как двадцать пятый кадр. Но… голоса не было.

    На это может быть много причин, думает Ходжес, и то, что Джером сам не слышал суицидального голоса, еще не означает, что его не слышит большинство детей, у которых есть эти бесплатные устройства.

    — Представим, что этот репитер начал подавать сигналы всего четырнадцать часов назад, — говорит Ходжес. — Мы знаем, что это не могло произойти раньше, чем я включил «Заппит» Дины, потому что иначе я бы увидел рыбок с цифрами и синие вспышки. Возникает вопрос: может ли программа поступать на устройство, даже если он выключено?

    — Никак не может, — отвечает Джером. — Надо, чтобы оно было включено. И когда…

    — Он активирован! — кричит Холли. — Чертов зизеэнд работает!

    Джером бежит к ее столу во внешнем кабинете. За ним медленнее подходит Ходжес.

    Холли включает звук на машине, и офис «Найдем и сохраним» заполняется музыкой. На этот раз это не «Море красивое», а «Не бойся смерти»[51]. Звучат слова «Сорок тысяч уходят ежедневно, сорок тысяч приходят взамен…» — и Ходжес видит на экране похоронный зал, освещенный свечами и усыпанный цветами гроб. На этом фоне по экрану движутся в разных направлениях парни и девушки, улыбаются, иногда их пути пересекаются, иногда изображения блекнут и тают. Некоторые из них машут руками, кое-кто показывает два пальца — «мир». Под гробом пульсируют, как сердце, надписи:

    КОНЕЦ СТРАДАНИЙ

    КОНЕЦ СТРАХА

    ХВАТИТ ГНЕВА

    ХВАТИТ СОМНЕНИЙ

    ХВАТИТ БОРЬБЫ

    МИР

    МИР

    МИР

    Потом — прерывистая серия синих вспышек. В них какие-то слова. Или, давайте будем называть вещи своими именами, думает Ходжес — капли яда.

    — Выключи это, Холли. — Ходжесу не нравится, как она смотрит на экран — такими же расширенными глазами, как только что Джером.

    Она, считает Джером, двигается слишком медленно. И он тянется через плечо и вырубает компьютер из сети.

    — Так нельзя! — упрекает его Холли. — Я могла потерять данные.

    — Вот именно для этого и создан этот сраный сайт, — говорит Джером. — Чтобы вы потеряли данные. Чтобы вы всё, на хрен, потеряли. Я смог прочитать последнюю надпись, Билл, — там сказано: «Сделай это сейчас!»

    Холли кивает.

    — А еще было: «Расскажи друзьям».

    — А «Заппит» направляет их на… на это? — спрашивает Ходжес.

    — Он и не должен этого делать, — говорит Джером. — Потому что те, кто его найдет, — а их будет много, в том числе и те, что никакого бесплатного «Заппита» не получал, — расскажут друзьям на Фейсбуке и так далее.

    — Он хотел эпидемии самоубийств, — говорит Холли. — Он каким-то образом запустил процесс и убил себя.

    — Пожалуй, чтобы оказаться там первым, — замечает Джером, — и у ворот встретить…

    Ходжес говорит:

    — Это я что, должен поверить, что эта рок-песенка и картинка с похоронами заставят детей идти на самоубийство? «Заппиты» — это я еще понимаю. Я видел, как это работает. А здесь?

    Холли и Джером переглядываются, и в их взглядах Ходжес читает: «Ну как это ему объяснить? Как объяснить, что такое синица, человеку, который никогда не видела птиц?» Уже сам этот взгляд его почти убеждает.

    — Подростки к такому восприимчивы, — говорит Холли. — Не все, но многие. Когда мне было семнадцать, я могла бы тоже…

    — И это заразно… — добавляет Джером. — Когда это начинается… если начинается… — Он пожимает плечами.

    — Мы должны найти и отключить репитер, — говорит Ходжес. — Ограничить разрушительную силу.

    — Может, он в доме Бэбино? — рассуждает Холли. — Позвони Питу. Узнай, есть ли там какие-то компьютерные штуки. Если есть, пусть все из розеток повыдергивает.

    — Если он с Иззи, то не возьмет трубку, услышим лишь «оставьте голосовое сообщение…», — говорит Ходжес, но звонит, и Пит берет после первого же гудка. Он говорит Ходжесу, что Иззи ушла обратно в участок с ОУРовцами ждать первые отчеты судебных экспертов. Библиотечного Эла Брукса уже нет: его взяли под стражу первые копы, которые приехали, частичное возмещение их беспокойства.

    У Пита уставший голос.

    — Мы поругались. С Иззи. Сильно. Я пытался ей рассказать то, что ты мне говорил, когда мы начинали работать вместе: дело — это твой шеф, и идти надо туда, куда оно ведет. Не уклоняться, не сбрасывать с рук, а просто браться и идти за красной ниточкой до конца. Она стояла, слушала, сложа руки, кивала. Потом знаешь, что она у меня спросила? Знаю ли я, когда в верхних эшелонах полиции служила женщина! Я сказал, что не знаю, а она сказала, что ответ: никогда. Сказала, что будет первой. Слушай, старик, а я же думал, что ее знаю. — Пит смеется: такого безрадостного смеха от него Ходжес еще никогда не слышал. — А я думал, она полицейская…

    Когда-нибудь, когда сможет, Ходжес готов ему посочувствовать. Но сейчас у него нет времени. Он спрашивает про электронику.

    — Мы не нашли ничего, кроме разряженного айпада, — говорит Пит. — Эверли, экономка, говорит, что в кабинете еще был ноутбук, почти совсем новенький, но его нет.

    — Как и Бэбино, — говорит Ходжес. — Видимо, он прихватил его с собой.

    — Может. Помни, если я могу помочь, Кермит…

    — Я позвоню, не сомневайся.

    Теперь он получил всю помощь, на которую мог рассчитывать.

    21

    Результат с Эллен просто возмутительный — прямо как с этой сучкой Робинсон, — но Брейди наконец-то успокаивается. Надо сосредоточится на том, что все работает. То, что падать было низко, а куча большая — это просто не повезло. Таких еще будет много. Перед ним непочатый край работы, еще много спичек надо зажечь, но, когда костер разгорится, можно будет просто сесть рядом и наблюдать.

    Тогда будет гореть, пока все само не выгорит.

    Он заводит машину Z-Мальчика и выезжает со стоянки. Когда он вливается в жиденький поток машин, который движется на север по трассе І-47, с белого неба, кружась, слетают первые снежинки и садятся на лобовое стекло. Брейди прибавляет скорости. Машина Z-Мальчика не имеет оборудования, которое нужно в метель, и, когда он съедет с шоссе, будет становиться все хуже и хуже. Надо опередить непогоду.

    О, я ее опережу, у меня получится, думает Брейди и улыбается: у него возникла замечательная мысль. А может, Эллен теперь парализована — голова на палочке, как та вонючая Стоувер! Маловероятно, но все может быть, и с такой приятной фантазией можно проехать много миль.

    Он включает радио, находит что-то из «Джудас Прист» и врубает на всю. Как и Ходжес, он любит тяжеленькое.

    Князь Самоубийств

    Брейди одержал немало побед в палате 217, но был вынужден держать их при себе. Возвращение из комы — живой смерти. Выявление своих возможностей двигать предметы силой мысли благодаря препарату, который давал ему Бэбино, или из-за какого-то коренного изменения в мозговых волнах, или по обеим причинам. Захват разума Библиотечного Эла и создание внутри его вторичной личности — Z-Мальчика. И не забудем о мести жирному копу, который ударил его по яйцам, воспользовавшись его беспомощностью. Но лучшее, абсолютно лучше всего — это склонение Сэйди Макдональд к самоубийству. Это была власть.

    Ему хотелось еще.

    Эта страсть ставила перед ним простой вопрос: кто следующий? Нетрудно было бы заставить Эла Брукса прыгнуть с моста или проглотить средство для прочистки труб, но Z-Мальчик исчез тогда бы вместе с ним, а Брейди застрял бы в палате 217, которая, по сути, была просто тюрьмой с видом на парковку. Нет, Брукс был ему нужен там, где он есть. И какой есть.

    Важнее всего был вопрос: что делать с тем ублюдком, который отправил его сюда. Урсула Хабер, фашистка, которая руководила физиотерапией, говорила, что пациентам на реабилитации нужна ЦР — цель роста. Ну вот, он и растет, а месть Ходжесу — это достойная цель, только как ее достичь? Склонить Ходжеса к самоубийству — не вариант, даже если бы был способ это сделать. Он уже играл с Ходжесом в эти игры и проиграл.

    Когда пришла Фредди Линклэттер с фотографией его и его мамы, Брейди еще полтора года оставалось до понимания, как посчитаться с Ходжесом, — но встреча с Фредди стала для него необходимым стартом. Но ему надо быть осторожным. Очень осторожным.

    Шаг за шагом, говорил он себе, лежа без сна в глухую ночь. По одному. У меня гигантские препятствия, но и оружие у меня необыкновенное.

    Первым шагом стало склонить Эла Брукса вынести из больничной библиотеки остальные «Заппиты». Он их занес в дом брата, где жил в квартире над гаражом. Это было легко, потому что они все равно никому не были нужны. Брейди представлял их себе как боеприпасы. Наконец нашлось и оружие к ним.

    Брукс взял «Заппиты», сам, хоть и действовал по указаниям (мыслями-рыбами), которые Брейди подпустил в неглубокую, но полезную личность Z-Мальчика. Он действовал осторожно, старался не полностью завладевать Бруксом, потому что у старика от этого слишком быстро выгорали мозги. Он должен был разумно дозировать моменты полного погружения. Это было ужасно обидно, ему очень нравилось гулять, отдыхая от больницы, но люди начали замечать, что у Библиотечного Эла какие-то нелады с крышей. Если таковых будет много, его заставят прекратить свою волонтерскую работу. А еще хуже — это может заметить Ходжес. Это будет нехорошо. Пусть этот детпен коллекционирует слухи, которые хотят о телекинезе, Брейди это вполне устраивает — но он совсем не хочет, чтобы Ходжес хоть как-то узнал, что происходит на самом деле.

    Несмотря на риск умственного разрушения, Брейди полностью завладел Бруксом весной 2013 года, потому что ему был нужен компьютер в библиотеке. Смотреть на экран можно было без полного погружения, а вот пользоваться — это уже другое дело. И это был короткий визит. Он лишь хотел настроить оповещения Гугл, чтобы получать уведомления о появлении в сети информации со словами «Заппит» и «игра „Рыбалка“».

    Каждые два-три дня он командировал Z-Мальчика проверять эти уведомления и сообщать ему. Давал указание переходить на сайт телекомпании И-Эс-Пи-Эн, когда кто-то подходил взглянуть, что он там рассматривает. Но такое бывало нечасто, ведь библиотека была величиной где-то со шкаф, и редкие визитеры, в основном, заглядывали туда в поисках часовни, расположенной рядом.

    Сообщения были интересные и информативные. Кажется, много людей чувствовали полугипнотическое состояние или приступы эпилепсии, если слишком долго смотрели на демо-экран «Рыбалки». Влияние было даже сильнее, чем мог бы подумать Брейди. Даже была статья в рубрике «Бизнес» «Нью Йорк Таймс», и у компании из-за этого начались проблемы.

    Проблем им не было нужно, ведь дела у компании и так были не очень. Не надо быть гением (коим считал себя Брейди), чтобы понять, что скоро или корпорация «Заппит» прогорит, или ее поглотит какая-то большая компания. Брейди ставил на банкротство. Какая нормальная компания сделает такую глупость: выкупит корпорацию, которая производит безнадежно устаревшие игровые устройства, а одна из игр вообще имеет опасный дефект?

    При этом оставалась проблема, что делать с теми «Заппитами», которые у него были (они хранились в шкафу в квартире Z-Мальчика, но Брейди воспринимал их как свою личную собственность), чтобы люди на них дольше смотрели. Он все время думал об этом после посещения Фредди. Когда она выходила, выполнив свой христианский долг (не то чтобы Фредерика Биммель Линклэттер хоть когда-то была христианкой), Брейди надолго и всерьез задумывался.

    Потом, в конце августа 2013 года, после особенно неприятного визита детпена он отправил Z-Мальчика к Фредди домой.


    Фредди посчитала деньги, потом разглядела деда в зеленом рабочей одежде, который, ссутулившись, стоял посреди ее, так сказать, гостиной. Деньги пришли со счета Эла Брукса в Федеральном банке Среднего Запада. Первые деньги, извлеченные из его скромных сбережений, но не последние.

    — Двести баксов за несколько вопросов? Да, я это могу. Но если вы на самом деле пришли за минетом, то вам, дяденька, не сюда. Я — лесби.

    — Только вопросы, — ответил Z-Мальчик. Он дал Фредди «Заппит» и показал демо-экран с рыбками. — Только больше тридцати секунд не смотрите. Оно… э-э, странное.

    — Странное, говорите? — Фредди снисходительно улыбается и переключает внимание на плавающих рыбок.

    Тридцать секунд растягиваются на сорок. По указаниям, которые Брейди дал Z-Мальчика, посылая его в миссию (он все эти походы называл миссиями, заметив, что это слово у Брукса ассоциируется с героизмом), это допустимое превышение. Через сорок пять секунд Брукс забирает устройство.

    Фредди, моргая, поднимает взгляд.

    — Уу. Да оно в голову лезет, не так ли?

    — Да. Что-то типа такого.

    — Я читала в «Игровом программировании», что у аркады «Стар Смэш» есть подобный эффект, только для этого играть надо где-то с полчаса. А здесь значительно быстрее. Люди об этом знают?

    Z-Мальчик делает вид, что не расслышал.

    — Мой шеф хочет знать, что надо сделать, чтобы люди смотрели на этот экран дольше и не переходили к игре. Та такого эффекта не имеет.

    Фредди впервые стала выпендриваться с русским акцентом:

    — Кто ваш бесстрашный вождь, Z-Мальчик? Вы такой молодец и скажете кто товарищ Икс, йес?

    Z-Мальчик наморщил лоб:

    — Что?

    Фредди вздохнула:

    — Кто твой босс, красавчик?

    — Доктор Z. — Брейди предчувствовал этот вопрос, он давно знаком с Фредди, и на это также было указание. У Брейди были планы на Феликса Бэбино, хотя и довольно нечеткие на тот момент. Он пока прощупывал путь. Летел по приборам.

    — Доктор Z и его верный помощник Z-Мальчик… — произнесла она и закурила. — На пути к всемирному господству. Вот так. Я от этого не стану Z-Девочкой?

    Указаний относительно этого Брукс не получал, и промолчал.

    — Да, понимаю, — сказала Фредди, выпуская дым. — Вашему шефу нужна ловушка для глаз. Способ для этого — превратить саму демку в игру. Она должна быть несложной. В хитром программировании здесь не завязнешь. — Она подняла «Заппит», уже выключенный. — Но достаточно бездумной.

    — Какую игру?

    — И не спрашивайте, дядя. Это уже креатив. Не самая моя сильная сторона. Спрашивайте у своего шефа, пусть думает. В любом случае, если эта штука заряжена и есть хороший вай-фай, то надо поставить на нее руткит[52]. Хотите, чтобы я это записала?

    — Нет. — Брейди выделил часть памяти Эла Брукса, объем которой стремительно уменьшался, именно под эту задачу. Когда надо что-то делать, пусть это делает Фредди.

    — Когда будет руткит, можно загрузить исходный код с другого компьютера. — Она снова перешла на игру в шпионов: — С секретной базы Зеро под полярной шапкой!

    — Это ему тоже рассказывать?

    — Нет, скажите только, что надо руткит и исходный код. Понятно?

    — Да.

    — Еще что-то?

    — Брейди Хартсфилд хочет, чтобы вы к нему снова пришли.

    Брови Фредди подскочили почти до самого «ежика».

    — Он с вами разговаривает?

    — Да. Сначала его трудно понять, а потом привыкаешь.

    Фредди окинула взглядом свою гостиную — темную, захламленную, с запахом принесенной вчера вечером китайской еды в коробочке, — как будто ей это зрелище было интересно. Разговор все больше пугал ее.

    — Не знаю, дядя. Я сделала доброе дело, но в скаутах никогда не была.

    — Он заплатит, — сказал Z-Мальчик. — не очень много, но все же…

    — Сколько?

    — Пятьдесят за визит?

    — Зачем?

    Z-Мальчик не знал, но в 2013 году у него в голове еще оставалось немало Эла Брукса, и тот понял.

    — Я думаю… потому, что вы были частью его жизни. Вот тогда, когда вы с ним чинили вместе компьютеры. Со старых времен.


    Брейди не испытывал к доктору Бэбино такой лютой ненависти, как к К. Уильяму Ходжесу, но это не означало, что Доктор Би не был в его черном списке. Бэбино использовал его как лабораторного кролика, а это плохо. Он потерял к Брейди интерес, когда ему показалось, что экспериментальный препарат не работает, а это еще хуже. А хуже всего — уколы возобновились, когда к Брейди вернулось сознание, а кто знает, что они делали? Они могли бы его убить, но такому игроку со смертью, как Брейди, это не добавляло бессонных ночей. Его беспокоило, что уколы могут что-то сделать с его новыми возможностями. Бэбино на людях отмахивался от слов о парапсихологических штучках Брейди, а на самом деле верил, что они возможны, хотя тот имел осторожность не демонстрировать перед врачом своих способностей, несмотря на постоянные уговоры Бэбино. Он считал, что психокинетические способности — тоже результат действия его «Церебеллина».

    Возобновились и томографии и магнитно-резонансные исследования.

    — Ты — восьмое чудо света, — когда-то после такого обследования сказал Бэбино. Было это осенью 2013 года. Он шел рядом с Брейди, которого санитар вез в палату 217. У Бэбино было выражение лица, которое Брейди воспринимал как победное. — Сегодняшний курс лечения не просто прекратил разрушения твоих нервных клеток — он простимулировал рост новых. Более жизнеспособных. Понимаешь ли ты, насколько это прекрасно?!

    Еще бы, мудак, подумал Брейди. Держи свои снимки при себе. Если в окружной прокуратуре узнают, у меня будут неприятности.

    Бэбино по-собственническому похлопывает пациента по плечу — Брейди терпеть этого не мог. Как собаку гладит.

    — Человеческий мозг состоит примерно из ста миллиардов нервных клеток. Те, которые у тебя в зоне Брока, были серьезно повреждены, но восстановились. Собственно, они нарастили такие нейроны, которых я никогда и не видел. Скоро ты станешь известным не только как тот, кто отбирал у людей жизни, а как и тот, кто помог спасать жизни.

    Если такой день наступит, подумал Брейди, ты его уже не увидишь.

    Надейся, долбодятел.


    «Креатив — не моя сильная сторона», — сказала Фредди Z-Мальчику. Это было правдой, а вот с Брейди все наоборот, и, пока 2013 год переходил в 2014, у него было достаточно времени подумать, как оживить демо «Рыбалки» и сделать из него то, что Фредди назвала ловушкой для глаз. Но ничто особо не годилось.

    Во время ее визитов они не разговаривали о «Заппите», а только вспоминали (говорила, конечно, в основном Фредди) про старые деньки в «Кибепатруле». Обо всех тех ненормальных, которых им приходилось видеть на выездах. Об Энтони (Тони) Фробишере, их боссе-засранце. Фредди постоянно рассказывала о нем, выдавая то, что она хотела ему сказать, за действительно сказанное «просто ему в лицо!». Визиты Фредди были однообразные, но успокаивали. Они уравновешивали отчаяние его ночей, когда он чувствовал, что проведет остаток жизни в палате 217 в руках доктора Бэбино и под действием его «витаминов».

    Я должен его остановить, думал Брейди. Контролировать его.

    Чтобы это сделать, как раз пригодится улучшенная демка «Рыбалки». Если он упустит первую возможность залезть в голову Бэбино, второй не будет.


    Теперь телевизор в палате 217 работал минимум четыре часа в день. Это было сделано по указанию доктора Бэбино, который сказал новой старшей медсестре Хелмингтон «давать мистеру Хартсфилду доступ к внешним раздражителям».

    Мистер Хартсфилд ничего не имел против Новостей в двенадцать (где-нибудь в мире всегда происходил интересный взрыв или массовая трагедия), а все остальное — кулинарные шоу, ток-шоу, сериалы, якобы медики — было полной хренью. Но однажды, когда он смотрел шоу «Приз-сюрприз» (смотрел тогда в сторону телевизора), на него снизошло озарение. Конкурсантка, которая дошла до бонусного тура, получила шанс выиграть путешествие на Арубу на частном самолете. Ей показали огромный компьютерный экран, по которому бегали большие цветные пятнышки. Она должна была коснуться пяти красных, которые должны были превратиться в цифры. Если их сумма будет равна 100 ± 5, то она выиграет.

    Брейди широко раскрытыми глазами смотрел на экран, следил за пятнышками — и понял, что нашел то, что искал. Розовые рыбки, подумал он. Они двигаются быстрее, да и красный цвет агрессивный. Розовый — он… Как это называется? Он вспомнил и улыбнулся. От такой лучезарной улыбки на вид ему стало словно снова девятнадцать лет.

    Розовый — успокаивающий.


    Иногда, когда приходила Фредди, Z-Мальчик оставлял свою библиотечную тележку в коридоре и сидел с ними. Как-то летом 2014 года он тоже так пришел и дал Фредди распечатку. Набрана она была на библиотечном компьютере во время одного из все более редких случаев, когда Брейди находился в Бруксе не на пассажирском сидении, а за рулем и полностью им владел. Должен был, потому надо было действовать наверняка. Шанса на ошибку не было.

    Фредди просмотрела распечатку, потом с интересом прочитала внимательнее.

    — Ну, — сказала она, — это довольно разумно. И подсознательное сообщение добавить — это крутой ход. Нехороший, но крутой. Или это все — дело рук таинственного Доктора Z?

    — Да, — сказал Z-Мальчик.

    Фредди обратилась к Брейди:

    — А ты знаешь, кто такой Доктор Z?

    Брейди медленно покачал головой.

    — А это точно не ты? Потому что очень на твою работу похоже.

    Брейди только смотрел на нее пустым взглядом, пока она не отвела глаз. Он дал ей увидеть больше, чем Ходжесу или любому из медсестер и физиотерапевтов, но у него не было ни малейшего желания дать ей заглянуть в себя. Ну, по крайней мере, не сейчас. Велики шансы, что она кому-то расскажет. Да и он еще точно не знал, что делать. Говорят, что мир протопчет тропинку к вашим дверям, если вы придумаете лучшую мышеловку, но, поскольку он еще не был уверен, хорошо ли будут ловиться мыши, лучше молчать. Да и нет пока Доктора Z.

    Но будет.


    Как-то вечером вскоре после того, как Фредди получила программу, которая должна была изменить демо-экран «Рыбалки», Z-Мальчик зашел в кабинет к доктору Бэбино. Глава отделения там находился в основном час в день, когда был в больнице, — пил кофе и читал газету. За его окном находилась крытая площадка для гольфа (зачем Бэбино вид на парковку?), где он иногда тренировался. Там он и был, когда Z-Мальчик зашел, не постучав.

    Бэбино холодно взглянул на него:

    — Могу ли вам чем-то помочь? Вы потерялись?

    Z-Мальчик протянул «нулевой заппит», усиленный руками Фредди (после того как докупила несколько новых компьютерных компонентов на деньги Эла Брукса, которых становилось все меньше).

    — Взгляните, — сказал он. — Я скажу вам, что делать.

    — Вы должны выйти, — сказал Бэбино. — Я о ваших тараканах в голове знаю, но это — мое личное пространство и мое личное время. Или вы хотите, чтобы я вызвал охрану?

    — Взгляните, или увидите себя в вечерних новостях: «Врач испытывает непроверенный южноамериканский препарат на обвиняемом в массовых убийствах Брейде Хартсфилде».

    Бэбино с открытым ртом посмотрел на мужчину в дверях; в этот момент он был очень похож на того, каким он станет, когда Брейди уничтожит его ядро сознания:

    — Я понятия не имею, о чем вы.

    — О «Церебеллине». Которому до утверждения Ассоциацией по контролю за продуктами и лекарствами еще годы и годы — если вообще утвердят. Я получил доступ к вашим документам и сделал снимки на телефон. Сфотографировал и те томографии мозга, которые вы никому не показываете. Вы нарушили немало законов, док. Взгляните на эту игру — и это останется между нами. Откажитесь — и вашей карьере конец. Даю вам пять секунд на раздумья.

    Бэбино взял игру и посмотрел на рыбок, которые плавали там. Звучала мелодия. Время от времени экран загорался синим.

    — Нажимайте на розовых, доктор. Они превращаются в цифры. Прибавляйте их в уме.

    — Как долго я должен это делать?

    — Узнаете.

    — Вы что, обезумели?

    — Вы запираете кабинет, когда вас здесь нет, и это разумно, но по этой больнице ходит немало карточек, которые отпирают все. И вы не выключили компьютер — для меня это просто какое-то сумасшествие. Смотрите на рыбок. Нажимайте на розовых. Складывайте числа. Вот и все, и я от вас отстану.

    — Это шантаж.

    — Нет, шантаж — это за деньги. А тут просто договоренность. Смотрите на рыбок. Напоминать больше не стану.

    Бэбино смотрел на рыбок. Попробовал нажать на розовую и промахнулся. Снова ткнул пальцем — и опять промахнулся. Шепотом ругнулся. Это оказалось труднее, чем выглядело на первый взгляд, и ему стало интересно. Синие вспышки должны бы были его раздражать, но не раздражали. Они каким-то образом помогали ему сосредоточиться. Тревога, что о его делах узнал этот старый хрен, проходила на фоне других мыслей.

    Ему удалось коснуться одной из розовых рыбок до того, как она бросилась прочь с экрана. Получил девять. Хорошо. Хорошее начало. Он забыл, для чего это делает. Ловить розовых рыбок — это важно.

    Играла мелодия.


    Этажом выше, в палате 217, Брейди смотрел в свой собственный «Заппит» и чувствовал, как его дыхание замедляется. Закрыл глаза и посмотрел на единственную красную точку. Это был Z-Мальчик. Он ждал… ждал… и вот, как только у него возникла мысль, что вторая цель может оказаться недосягаемой, перед ним возникла вторая красная точка. Сначала нечеткая, потом яснее, стала более отчетливой.

    Словно смотришь, как расцветает роза, подумал Брейди.

    Две точки начали игриво двигаться туда-сюда. Он сосредоточился на той, которая была Бэбино. Точка замедлилась и остановилась.

    Попался, подумал Брейди.

    Но надо быть осторожным. Миссия тайная.

    Глаза, которые он открыл, принадлежали Бэбино. Доктор продолжал смотреть на рыбок, но прекратил их ловить. Он стал… как это называется? Овощем. Он стал овощем.

    Брейди на первый раз долго не засиживался, но ему и не нужно было много времени, чтобы осознать, до каких чудес получил доступ. Эл Брукс был свинкой-копилкой. Доктор Бэбино — огромным хранилищем. Брейди получил доступ к его памяти, его знаниям и умениям. Находясь в Эле, он мог паять электрические схемы. В Бэбино он мог выполнять краниотомию и переключать провода в человеческом мозге. К тому же, он получил доказательство того, о чем только думал и на что надеялся: он мог овладевать разумом других людей на расстоянии. Нужен был только навеянный «Заппитом» гипноз, чтобы человек открылся. Тот «Заппит», который модифицировала Фредди, действительно оказался эффективной ловушкой для глаз и, о Боже, как же быстро он работает!

    Брейди не мог дождаться испытать его на Ходжесе.

    Прежде чем выйти, Брейди подпустил несколько рыб-мыслей в мозг Бэбино — но совсем немного. С врачом действовать он собирался очень осторожно. Бэбино надо крепко подсадить на экран — который теперь стал орудием гипноза и внушения, — прежде чем Брейди заявит о себе. В тот день одна из навеянных Брейди мыслей заключалась в том, что томография мозга Брейди ничего особо интересного не показывает и ее надо прекратить. Также надо заканчивать с инъекциями «Церебеллина».

    Ведь состояние Брейди никак особо не улучшается. Я в тупике. Да и, к тому же, меня могут поймать.

    — Если поймают — будет плохо, — пробормотал Бэбино.

    — Да, — сказал Z-Мальчик. — Если вас поймают, нам обоим будет плохо.

    Бэбино уронил свою игрушку. Z-Мальчик поднял ее и вложил ему в руки.


    По мере того, как жаркое лето переходило в холодную и слякотную осень, Брейди держал Бэбино все крепче. Рыбок он подпускал осторожно: так аккуратно зарыбляют пруд форелью. У Бэбино появилось желание щупать некоторых молоденьких медсестер с риском быть обвиненным в сексуальных домогательствах. Иногда Бэбино втихаря воровал обезболивающее из аптечки в «Ведре», пользуясь карточкой фиктивного врача — эту подделку Брейди устроил с помощью Фредди Линклэттер. Бэбино делал это все даже несмотря на страх быть пойманным — и несмотря на то, что имел другой, мене рисковый путь достать таблетки. Однажды он украл «ролекс» из комнаты отдыха неврологов (при том, что у него уже были такие часы) и положил в нижний ящик своего стола, где быстро о них забыл. Мало-помалу Брейди Хартсфилд — который едва мог ходить — завладел врачом, который, по идее, наоборот, должен был иметь власть над пациентом, и загнал его в многозубый капкан вины. Если врач сделает какую-нибудь глупость, попытается рассказать кому-то, что происходит, — ловушка сомкнется на нем.

    Одновременно Брейди принялся формировать личность Доктора Z, значительно осторожнее, чем делал это с Библиотечным Элом. Во-первых, теперь он лучше это умел. Во-вторых, перед ним был более качественный материал. В октябре того года, когда в мозге Бэбино уже плавали сотни отборных рыбок-мыслей, Брейди начал захватывать контроль над телом врача, и над его душой, оставаясь в нем все дольше. Однажды он доехал до самого штата Огайо на «БМВ» Бэбино, чтобы проверить, не ослабнет ли связь на расстоянии. Не ослабла. Казалось, что если уж залезть — то так просто не выпадешь. И хорошо же покатался. Он зашел в придорожный ресторанчик и от пуза наелся луковых колец.

    Вкуснятина!


    Еще до рождества 2014 года Брейди чувствовал себя так, как, пожалуй, разве что в раннем детстве. Для него это было такой диковинкой, что когда он понял, что чувствует, повсюду уже поснимали рождественские украшения и начали вешать сердечки на День Валентина.

    Он был доволен.

    Часть его естества противилась этому ощущению, обзывала его маленькой смертью, а часть желала принять его. Даже окунуться в него. А почему бы и нет? Такое впечатление, что он не лежит, как приклеенный, в палате 217, и даже в собственном теле он не узник. Он может выходить, когда захочет: хочет — пассажиром, хочет — водителем. Только надо проявлять осторожность и не водить слишком долго, да и все. Ведь у ядра сознания, похоже, ресурс ограничен. Если его не станет, не станет и всего остального.

    Тогда будет плохо.


    Если бы Ходжес продолжил свои посещения, Брейди получил бы еще одну цель для роста — заставить его посмотреть на экран «Заппита», потом залезть детективу в голову и напустить туда самоубийственных мыслишек. Будто снова воспользоваться «Под синим зонтом Дебби» — только внушение теперь будет значительно мощнее. Уже не внушение, а команда!

    Единственная проблема — Ходжес больше не приходил. Пришел после первого мая и снова завел свою задалбливающую песню: «Я знаю, что ты здесь, Брейди, я надеюсь, что ты страдаешь, Брейди, ты действительно умеешь передвигать вещи, не касаясь их, Брейди, покажешь, как это…», — а потом больше не появлялся. То, что Ходжес исчез из его жизни, стало для Брейди настоящим источником не предсказанного и не совсем желанного удовлетворения. Ходжес был как болячка под седлом, он его злил и разгонял бежать рысью. А сейчас болячки не было, и давай, конь, — спокойно пасись.

    И что-то подобное Брейди и делал.


    Получив доступ к банковскому счету доктора Бэбино, его инвесторскому портфелю и его разуму, Брейди сполна отдался покупательной горячке через Интернет. Бабстер снимал со счета деньги и покупал, Z-Мальчик носил оборудование к зачуханную избушку Фредди Линклэттер.

    Она действительно заслуживает лучшего жилища, подумал Брейди. Надо что-то с этим делать.

    Z-Мальчик также принес к ней остальные «Заппиты», украденные из библиотеки, и Фредди изменила в них все демки «Рыбалки»… не бесплатно, конечно. И хотя стоила эта работа дорого, Брейди платил, не торгуясь. Это же все-таки деньги доктора, это Бэбино башляет. Что же делать с «улучшенными» устройствами, Брэди еще даже не подозревал. Ему, в конце концов, может понадобиться еще парочка дронов, но пока у него не возникало желания пускать их в ход. Он начал понимать, что такое на самом деле удовольствие: эмоциональная версия того, что моряки прозвали лошадиными широтами, где затихают все ветра, и просто ложишься в дрейф.

    Это наступает, когда нет цели для роста.


    Такое положение вещей продлилось до 13 февраля 2015 года, когда внимание Брейди привлек дневной выпуск новостей. Ведущие, которые только что смеялись над возней двух маленьких панд, вдруг сделали выражение лиц «Блин, как же все плохо!», когда на мониторе за их спинами появилось изображение разбитого сердца.

    — В пригороде Сьювикли День Валентина будет грустным, — сказала ведущая.

    — Действительно, Бетти, — согласился ведущий. — Двое молодых людей, которые выжили после бойни у Городского Центра, — двадцатишестилетняя Криста Кантримен и двадцатичетырехлетний Кейт Фриас совершили самоубийство в доме Кантримен.

    Продолжила Бетти:

    — Кен, убитые горем родители рассказали, что молодые люди надеялись пожениться в мае этого года, но оба получили тяжелые травмы в результате нападения Брейди Хартсфилда и, наверное, не выдержали долгих физических и моральных страданий. Фрэнк Дентон сейчас расскажет подробнее.

    Теперь Брейди слушал и смотрел внимательно, сев почти прямо в кресле — насколько это ему удавалось, его глаза горели. Действительно ли он убил этих двоих? Если он может так считать, то теперь количество жертв бойни у Городского Центра стало уже не восемь, а десять. Всего-навсего десяток, но! Неплохо все-таки.

    Корреспондент Фрэнк Дентон, сделав на лице самое лучшее выражение «ой блин…», какое-то время болтал языком, а потом в кадре появился бедный папаша Кантримен, который прочитал предсмертную записку, оставленную парой. Бормотал он что-то неразборчивое, но главный смысл до Брейди дошел. Они представляли себе загробную жизнь прекрасной, где заживут все раны, где их не будет мучить боль, где они смогут обвенчаться здоровыми перед лицом Спасителя и Бога Нашего, Иисуса Христа.

    — Как печально… — вздохнул ведущий, дослушав историю до конца. — Как грустно.

    — Точно, Кен, — сказала Бетти. И тут на экране за их спинами возникла картинка с группой идиотов в свадебном наряде, которые стоят в бассейне, — и ее лицо молниеносно переключилось на радостное выражение. — Но это тебя развеселит: двадцать пар молодоженов решили пожениться в бассейне в Кливленде, где температура всего двадцать градусов[53]!

    — Остается надеяться, что любовь их согреет, — говорит Кен, и показывает в улыбке прекрасно сделанные зубы. — Бррр! А вот и Патти Ньюфилд — она расскажет нам подробнее.

    Скольких же еще я достану? — думал тем временем Брейди. Он весь горел. У меня девять настроенных «Заппитов» плюс те два, которые у моих дронов, и еще один в моем ящике. Кто сказал, что между мной и этими придуравочными соискателями работы все кончено?

    Кто сказал, что я не могу увеличить счет?

    Брейди продолжал следить за корпорацией «Заппит» во время своего туристического периода, раз или два в неделю отправляя Z-Мальчика проверять уведомления в Интернете. Разговоры о гипнотическом действии демо «Рыбалки» (и несколько меньшем — «Певчих птичек») затихли, зато начались другие: о том, что компания идет на дно — уже без вариантов. Когда «Санрайз Солюшн» выкупили «Заппит», блоггер, назвавшийся ЭлектрическийВихрь, написал: «Вау! Это похоже на то, как двое влюбленных, больных раком на последней стадии, которым осталось по шесть недель жизни, решили сбежать и тайно пожениться!»

    Теневая личность Бэбино уже неплохо сформировалась, и именно Доктор Z начал выискивать тех, кто пережил бойню у Городского Центра, составляя список всех пострадавших — а, следовательно, наиболее склонных думать о самоубийстве. Двое из них — такие себе Дэниел Старр и Джудит Лома, до сих пор оставались в инвалидных колясках. Лома, возможно, со своего встанет, а Старр уже нет. Еще была Мартина Стоувер, парализованная от шеи до пят, она жила с матерью на Ридждейле.

    Я сделаю им одолжение, думал Брейди. Действительно, сделаю.

    Он решил, что мамаша Стоувер станет неплохим началом. Первой мыслью было сказать Z-Мальчику, чтобы тот выслал ей «Заппит» по почте «Бесплатный подарок для вас!», но где уверенность, что она его не выбросит? У него лишь девять штук, их нельзя тратить. Усиливать все будет стоить ему (ну, то есть Бэбино) немалых денег. Лучше отправить Бэбино с личной миссией. В хорошо сшитом костюме, с серьезным темным галстуком, этот человек имел, безусловно, более респектабельный вид, чем Z-Мальчик в рабочем рубище, — и вообще такие пожилые мужчины, наверное, нравится женщинам вроде мамаши Стоувер. Теперь Брейди оставалось сочинить правдоподобную историю. Может, что-то о маркетинговых испытаниях? Книжный клуб? Приз?

    Он еще перебирал сценарии — некуда спешить, — когда через оповещение Гугл пришла ожидаемая весть о смерти: «Санрайз Солюшн» приказала долго жить. Начинался апрель. Для распродажи активов было нанято доверенное лицо, список так называемого «действительного имущества» должен был вскоре появиться на сайтах распродаж. Для тех, кто не может дождаться, перечень всего непроданного хлама «Санрайз Солюшн» можно было найти в бумагах по банкротству. Брейди подумал, что это интересно, но не настолько, чтобы специально командировать посмотреть Доктора Z. Наверное, есть там и ящики «Заппитов», но он имел девять штук собственных, для забавы хватит.

    Через месяц Брейди передумал.


    В выпуске «Новостей в полдень» была популярная рубрика «Два слова от Джека». Джек о'Мэлли — был старым толстым динозавром, который, наверное, начал карьеру еще в эпоху черно-белого телевидения, и после каждого выпуска он пять минут что-то бубнил о том, что в новостях произвело на него наибольшее впечатление. На носу у него были огромные очки в черной оправе, и обвисшие щеки тряслись, как желе, когда он говорил. Обычно этот Джек представлялся Брейди довольно забавным и развлекал его, но в тот день «Два слова от Джека» были совсем не смешные. Они открывали новые перспективы.

    «Семьи Кристы Кантримен и Кейта Фриаса засыпали сочувственными письмами вследствие происшествия, о котором в этих новостях совсем недавно сообщали, — ворчал Джек; голос у него был как у Энди Руни[54]. — Решение молодой пары покончить с жизнью, когда не хватило сил терпеть бесконечную и неослабевающую боль, разожгло новую дискуссию об этичности самоубийства. Также оно напомнило нам — увы — о низменном трусе, который вызвал эту бесконечную и неослабевающую боль, — монстре по имени Брейди Уилсон Хартсфилд».

    Да это же я обрадовался Брейди. Если называют оба имени и фамилию — то ты уже настоящий бармалей!

    «Если существует жизнь после земной жизни, — проговорил Джек (непослушные брови, такие же, как у Энди Руни, сошлись на переносице, щеки дрожат), — то Брейди Уилсон Хартсфилд сполна заплатит за свои преступления, когда там окажется. А сейчас взглянем на серебряную подложку черной тучи горя, ведь она тоже есть.

    Через год после подлой бойни у Городского Центра Брейди Уилсон Хартсфилд совершил покушение на преступление еще ужасней. Он пронес большое количество пластиковой взрывчатки на концерт в аудиторию „Минго“ с намерением уничтожить тысячи подростков, которые пришли туда развлечься. Здесь его остановили детектив в отставке Уильям Ходжес и храбрая женщина Холли Гибни, которая проломила череп этом убийце-дегенерату, прежде чем он успел активировать…»

    Тут Брейди запутался. Что за Холли Гибни, которая разбила ему голову и почти убила его? Кто это, блядь, такая? И почему никто за все эти пять лет, как она погасила для него свет и посадила в эту палату, не сказал ему этого? Как такое могло произойти?

    А очень просто, рассудил он. Когда новость была свежая, я лежал в коме. А потом, подумал он, я просто решил, что это был Ходжес или его ниггер.

    Он при случае найдет эту Гибни в Сети, но она — это не так уж и важно. Она просто часть его прошлого. А будущее — это блестящая идея, которая появилась у него, как всегда возникали лучшие изобретения: она предстала в воображении целостным образом, который можно разве только немного усовершенствовать и дополнить.

    Он включил свой «Заппит», нашел Z-Мальчика (который в этот момент раздавал журналы пациенткам в акушерско-гинекологическом отделении) и послал его к компьютеру в библиотеке. Когда тот сидел у экрана, Брейди вытолкал его из-за руля и взялся за дело сам, сгорбившись и щурясь на монитор близорукими глазами Эла Брукса. На сайте под названием «Имущество банкротов — 2015» он нашел список того, что осталось после «Санрайз Солюшн». Там был всякий хлам от дюжины различных компаний, приведенных в алфавитном порядке. «Заппит» был последним по алфавиту, но, отметил Хартсфилд, не по значимости. Первым пунктом в списке его имущества стояли 45 872 «Заппит Коммандеров» по предлагаемой розничной цене $189,99. Их продавали партиями по четыреста, восемьсот и тысяче. Внизу красным стояло предупреждение, что часть партии бракованная, но «большинство — в отличном рабочем состоянии».

    От волнения Брейди старое сердце Эла забилось. Его руки снялись с клавиатуры и сжались в кулаки. Возможность убить больше людей, которые не погибли у Городского Центра, блекла на фоне другой грандиозной идеи, которая завладела им: закончить то, что тогда не удалось в «Минго». Он даже представлял, как пишет Ходжесу «Под синим зондом Дебби»: «Ты думал, что остановил меня? Подумай-ка еще раз!»

    Как же красиво это будет!

    Он был уверен, что у Бэбино хватит денег, чтобы купить «Заппит» каждому, кто был там в тот вечер, но поскольку Брейди будет иметь дело с каждой жертвой отдельно, то горячиться не следует.

    Он послал Z-Мальчика за Бэбино. Бэбино приходить в палату не хотел. Теперь он боялся Брейди, Брейди это радовало.

    — Вы будете кое-что закупать, — сказал Брейди.

    — Закупать… — Послушный, уже не боится. В палату 217 зашел Бэбино, но сейчас возле кресла Брейди сутулился Доктор Z.

    — Да. Вы кладете деньги на новый счет. Назовем его «Геймзи Анлимитед» — как «игра», только в конце слова «z».

    — Z. Как я. — Глава неврологического отделения выдавил из себя узкую пустую улыбку.

    — Очень хорошо. Скажем, сто пятьдесят тысяч долларов. Также вы снимите Фредди Линклэттер новую, большую квартиру. Тогда она сможет получать товары, которые вы закупаете, и работать с ними. Девочка будет много работать.

    — Я снимаю ей новую, большую квартиру, чтобы…

    — Слушайте молча. Ей также будет нужно некоторое новое оборудование.

    Брейди наклонился вперед. Перед ним уже сияло будущее, где Брейди Уилсон Хартсфилд одержит победу после того, как старый детпен решил, что его игра окончена.

    — Самое главное устройство называется репитер…

    Головы и шкуры

    1

    Фредди просыпается не от боли, а от того, что хочет в туалет. Кажется, мочевой пузырь вот-вот лопнет. Вылезти из кровати — это серьезная операция. Голова гудит, а грудная клетка как будто в гипсе. Не сказать, что очень болит, но все просто какое-то тяжелое и твердое. Дышишь — как штангу толкаешь.

    Ванная комната выглядит как в каком-то фильме про кровавых маньяков — и Фредди сидит на унитазе с закрытыми глазами, чтобы не видеть крови вокруг. Ей дико повезло выжить, и из нее выливается чуть ли не десять галлонов мочи. Черт, ух ты же и повезло. А почему я попала в эту хреноверть? Потому что фотку ему принесла. Правду мама говорила: доброта наказуема.

    Но если уж есть время трезво взглянуть на вещи, то оно как раз наступило, и Фредди вынуждена признать, что сюда ее привела не принесенная Брейди фотография — не из-за нее она сидит здесь в окровавленной ванной с шишкой на голове и дыркой в груди. Она здесь, потому что вернулась, а вернулась, потому что заплатили полтинник за сеанс. Прямо таки девочка по вызову, подумала Фредди.

    Ты понимаешь, что это означает. Можно себе говорить, что все стало понятно лишь тогда, когда Доктор Z принес флешку, которая активировала этот стремный сайт, — но ты знала это и тогда, когда начала ставить эти обновления на все их «Заппиты», правда же? Просто конвейер: сорок-пятьдесят штук в день, пока все работали, превратились в бомбы замедленного действия. Более пятисот. И ты же знала все время — это был Брейди, а Брейди Хартсфилд — ненормальный!

    Она натягивает штаны, спускает воду и выходит из ванной. В комнату пробивается приглушенный свет, но все равно он режет глаза. Она щурится, видит, что начинается снегопад, и шаркает на кухню, тяжело дыша. Холодильник набит коробочками с остатками китайского хавчика, но в дверце есть и парочка банок «Ред булла». Фредди хватает жестянку, одним махом выпивает половину — и ей становится немного лучше. Может, это просто психологический эффект, ну и пусть.

    Что же теперь делать? Боже, что же делать? Есть ли какой-то выход из этого всего?

    Она ковыляет в компьютерную, теперь уже несколько бодрее, и будит монитор. Ищет сайт зизеэнд.com в надежде увидеть мультяшного человечка с кайлом, — и у нее сердце уходит в пятки: весь экран заполняет похоронный зал с гробом и свечами — собственно, это она и видела, когда загружалась с той флешки и посмотрела на стартовый экран (вместо того чтобы все грузить не глядя, как было сказано). И этот дурацкий «Блю Ойстер Калт» играет…

    Пролистывает надписи, которые пульсируют под гробом (КОНЕЦ СТРАДАНИЙ, КОНЕЦ СТРАХУ…) и нажимает «Комментировать». Фредди не знает, как долго действует этот электронный яд, но там уже сотни комментариев.


    Сумеречный77: Какая смелая правда!

    ЭллисНавсегда: Если бы мне силы на это, дома все так плохо!

    ОбезьянаВербана: Люди, держитесь, терпите! Самоубийство — это трусость!!!!

    ЗеленоглазаяКошечка: Нет, самоубийство БЕЗБОЛЕЗНЕННОЕ и столько всего меняет.


    Получается, только эта «ОбезьянаВербана» против? Но у Фредди нет времени листать комментарии и смотреть, действительно ли она (или он?) в меньшинстве. Оно распространяется, как грипп, думает Фредди.

    Нет, скорее как эбола.

    Она смотрит на репитер: именно в этот момент «ОБНАРУЖЕНО 171» меняется на «ОБНАРУЖЕНО 172». Новость о рыбках-цифрах распространяется быстро, и к вечеру повключаются почти все «Заппиты». Демо-экран гипнотизирует, делает людей восприимчивыми. К чему? Ну, например, наведаться на сайт зизеэнд.com. Или, может, тем, у кого есть «Заппит», туда и ходить не надо. Может, они его будут игнорировать. Люди действительно поступят по гипнотической команде и убьют себя? Нет, правда же, нет?

    Правда?

    Фредди не может решиться на риск выключить репитер, боясь, что снова придет Брейди, но сайт?

    — Тебе пиздец, падлюка! — говорит она и берется за клавиатуру.

    Не проходит и тридцати секунд, когда она удивленно видит на мониторе сообщение: «Эта функция не разрешена». Фредди пробует снова, потом останавливается. Насколько она понимает, если она еще раз попытается что-то сделать с этим сайтом — у нее накроется все: не только эта электроника, но и банковские карты, счет, мобилка, даже, блин, права водительские накроются. Если кто умеет программировать такую дрянь, так это Брейди.

    Ёпть. Надо бежать отсюда.

    Она забросит какие-нибудь шмотки в чемодан, вызовет такси, поедет в банк и снимет все деньги, которые имеет. Получится где-то четыре тысячи долларов (в глубине души она понимает, что сумма ближе к трем тысячам). Из банка — на автовокзал. За окном кружат снежинки: похоже, будет большая метель — и, может, по снежку она быстро убежит. Но если надо будет на вокзале несколько часов перекантоваться, она перекантуется. Черт, и даже будет спать там, черт с ним. Это все Брейди. Он разработал сложный план, какой-то новый Джонстаун[55], и те переделанные «Заппиты» — лишь часть замысла, и она ему в этом помогла. Фредди не представляет, как это все будет действовать, но узнавать не хочет. Ей жаль тех, кого может затянуть в «Заппит», кого подтолкнет к самоубийству тот глупый веб-сайт, кто не способен задуматься, что им кто-то манипулирует, — но сейчас она должна позаботиться о себе. Она у себя одна.

    Фредди как можно быстрее возвращается в спальню. Достает из шкафа старый чемодан — но тут ей не хватает кислорода, и от волнения и неглубокого дыхания ноги становятся словно резиновые. Фредди возвращается к кровати, садится на неё, опустив голову.

    Понемногу, полегоньку, думает она. Отдышись. Не все сразу.

    Только вот из-за глупой попытки взломать тот сайт она не знает, сколько времени у нее осталось. И тут с комода звучит песенка «Буги Вуги Багл Бой» — и она тихо вскрикивает. Фредди не хочет отвечать на звонок, но встает. Иногда лучше знать.

    2

    Снег еще не слишком густой, но когда Брейди съезжает с федеральной автострады на выезде номер 7, на внутриштатное шоссе 79 — теперь он в такой глуши — сыплет уже сильнее. Асфальт пока мокрый и черный, но довольно скоро снег нападает, а до того места, где он решил залечь и приступить к делу, отсюда все сорок миль.

    Озеро Чарльз, думает он. Вот где начнется веселуха.

    И тут ноутбук Бэбино просыпается и подает трехкратный сигнал — на это его настроил Брейди. Ведь береженого Бог бережет. У него нет времени останавливаться на обочине, когда надо мчаться сквозь эту чертову метель, но и не посмотреть он себе позволить не может. Вон там впереди забитое досками здание, на крыше которого две металлические девушки в ржавых бикини держат вывеску с надписями «ПОРНОДВОРЕЦ», «ХХХ» и «РАЗДЕТЬСЯ НЕ БОИМСЯ». Посреди грунтовой парковки — теперь уже притрушенной снежком — табличка «Продается».

    Брейди заезжает, останавливает машину и открывает ноутбук. От сообщения на экране его прекрасное настроение дает заметную трещину.

    11:04 — НЕАВТОРИЗОВАННАЯ ПОПЫТКА

    МОДИФИЦИРОВАТЬ / ОТМЕНИТЬ ЗИЗЕЭНД.COM (ZEETHEEND.COM)

    ОТКАЗАНО

    САЙТ АКТИВНЫЙ

    Он открывает бардачок «малибу» — там лежит потрепанный мобильник Эла Брукса: он всегда держит его там. Это тоже хорошо, а то Брейди забыл взять телефон Бэбино.

    Ну что, подай на меня в суд, думает он. Ты ничего не помнишь, а я занят.

    Он не утруждает себя рытьем в контактах, просто набирает номер Фредди из головы. Со старых добрых времен «Дисконт Электроникс» она телефон не меняла.

    3

    Когда Ходжес извиняется и выходит в туалет, Джером ждет, пока закроются двери, а потом подходит к Холли, которая стоит возле окна и смотрит на снегопад. Здесь в городе еще светло, и снежинки танцуют в воздухе, словно вопреки законам притяжения. Холли снова скрестила на груди руки так, чтобы обхватить себя за плечи.

    — Насколько ему плохо? — тихо спрашивает Джером. — Что-то он не очень хорошо выглядит.

    — Это рак поджелудочной железы, Джером. Разве может человек с таким выглядеть хорошо?

    — Он вообще сможет этот день выдержать, что скажешь? Потому что он хочет с ним покончить, и, мне кажется, от этого ему станет легче.

    — Ты хочешь сказать — с Хартсфилдом? С этим долбодятлом Брейди Хартсфилдом. Даже при том, что он, долбодятел, мертвый.

    — Да, я это имею в виду.

    — Я считаю, что это плохо. — Холли разворачивается и с усилием смотрит ему в глаза: от этого она всегда чувствует себя словно обнаженной. — Ты замечал, как он за бок хватается?

    Джером кивает.

    — Он так уже неделями делает и говорит, что у него несварение. К врачу его я практически загнала. А когда он узнал, что с ним, пробовал соврать.

    — Ты не ответила. Он сможет продержаться до конца дня?

    — Пожалуй. Надеюсь. Ибо ты прав, ему это нужно. Только мы не должны его оставлять. Оба. — Холли отпускает одно свое плечо и берет парня за запястье. — Пообещай, Джером. Не отсылай худенькую девочку домой, чтобы ребята играли в своей избушке на дереве сами.

    Он снимает ее руку со своего запястья и сжимает ее.

    — Не волнуйся, Холлиберри. Наша банда не распадется.

    4

    У Брейди нет времени играться с ней. Снег густеет с каждой секундой, а драндулет Z-Мальчика на лысой резине и с более сотней тысяч миль пробега вряд ли справится со снежной бурей, если она разгуляется. При других обстоятельствах он хотел бы знать, как это она до сих пор жива, но так как обратно возвращаться и исправлять ситуацию он не намерен, то это вопрос интересует его чисто теоретически.

    — Ты знаешь, кто я, и я знаю, что ты пыталась сделать. Еще попробуй — и я подошлю к тебе тех, кто следит за твоим домом. Тебе повезло, что ты выжила, Фредди. Второй раз не дрочи судьбу.

    — Извините… — почти шепчет Фредди. Это совсем не та свирепая и мятежная девушка, которая работала в «Киберпатруле» и высказывалась выражениями вроде «ёб тебя и твою мать!». Но она и не до конца сломана, иначе сейчас бы не полезла ковыряться на тот сайт.

    — Ты кому-нибудь говорила?

    — Нет! — Кажется, сама эта мысль ее ужасает. Ужасает — это хорошо.

    — А скажешь?

    — Нет!

    — И это правильный ответ, потому что если скажешь — сама знаешь, что будет. Ты под колпаком, Фредди, не забывай.

    Он сбрасывает, не дожидаясь ответа. Его больше злит, что она жива, чем то, что она пыталась сделать. Поверит ли она в выдуманных людей, которые следят за домом, даже учитывая то, что он, уходя, считал ее мертвой? Он думает, что да. Она имела дело и с Доктором Z, и Z-Мальчиком; кто знает, сколько еще дронов в его распоряжении?

    Как бы там ни было, а сейчас он ничего с этим поделать не может. Брейди имеет долгий-долгий опыт обвинения других людей в своих проблемах, и сейчас он винит Фредди в том, что она не сдохла, как должна была бы.

    Он переключает передачу и давит на газ. Шины пробуксовывают на тонком ковре снега, который укрыл парковку перед закрытым «порнодворцом», но на внутриштатном шоссе снова прочно сцепляются с покрытием, где некогда коричневые мягкие обочины уже белеют. Брейди разгоняет машину Z-Мальчика до шестидесяти миль в час[56]. Скоро это для таких условий будет многовато, но он будет держать такую скорость, пока может.

    5

    У «Найдем и сохраним» общая уборная с турагентством, расположенным в соседнем офисе, но прямо сейчас Ходжес в мужском туалете один-одинешенек, за что и благодарен. Он склоняется над одной из раковин, держится правой рукой за край, а левой нажимает на бок. Ремень у него до сих пор не расстегнут, а штаны свисают на бедрах под тяжестью карманов: мелочь, ключи, кошелек, телефон.

    Он пришел сюда справить большую нужду — обычное физиологическое действие, которое он всю жизнь выполняет. Но только поднатужился, как в левой половине живота его прошибла термоядерная боль. По сравнению с ней все те боли, которые у него были ранее, казались легкой увертюрой к предстоящему концерту, и если сейчас ему так плохо, то страшно подумать, что будет дальше.

    Нет, думает он: страшно — это не то слово. Его охватывает не страх, а настоящий ужас. Впервые в жизни я страшусь своего будущего, в котором все, чем являюсь или был, сначала начнет тонуть, а потом исчезнет. Если это сделает со мной не боль, то тяжелые препараты, которые её тормозят, они меня точно доконают.

    Теперь он понимает, почему рак поджелудочной железы считают коварным и почему он практически всегда смертелен. Он таится, скрывается, собирает войска, готовит диверсантов в легкие, лимфоузлы, кости, мозг. А потом начинает блицкриг, в собственной алчности не понимая, что победа принесет ему только смерть.

    Ходжес думает: а может, ему именно это и надо? Может, это ненависть болезни к себе самой и действует она так не от желания уничтожить носителя, а от жажды самоуничижения? Вот потому рак и является настоящим князем самоубийства.

    Он громко, долго срыгивает, и ему становится немного легче — не известно почему. Это ощущение долго не продлится, но каждое облегчение ему дорого. Он вытряхивает три таблетки обезболивающего (которые наводят его на мысль о стрельбе из игрушечного ружья в разъяренного слона) и запивает их водой из-под крана. Потом умывается холодной водой, пытаясь немного устранить бледность. Это не помогает, и он хлопает себя по щекам — две пощечины по каждой. Холли и Джером не должны знать, как ему плохо. Ему пообещали этот день, и надо им воспользоваться — каждой минутой. До полуночи, если надо.

    Он выходит из уборной, напоминая себе выпрямиться и не хвататься за бок, — и тут гудит его телефон. Пит хочет поделиться результатами своего «сукотлона», думает он, но нет: это Норма Уилмер.

    — Я нашла папку, — говорит она. — Ту, что покойница, большая Руфь Скапелли…

    — Я понял, — сказал он. — Список посетителей. И кто же там?

    — Нет там списка.

    Он прислоняется к стене и закрывает глаза: «Ой, бл…»

    — Но есть одна записка на бумаге с «шапкой» Бэбино. Там сказано, цитирую: «Фредерика Линклэттер должно допускаться и во время посещения, и по его окончании. Она способствует выздоровлению Б. Хартсфилда». Это понадобится?

    «Какая-то девушка, стриженная под ежика… — думает Ходжес. — Страшненькая девушка с кучей татуировок».

    Пока что это ему ничего не говорит, но что-то в памяти шевельнулось, и теперь он понимает, в чем дело. Он встречал худенькую девушку с «ежиком» в «Дисконт Электроникс» в 2010 году, когда они с Холли и Джеромом шли по следу Брейди. Даже через шесть лет он может вспомнить, что она сказала про своего сотрудника по «Киберпатрулю»: «Это что-то с его мамашей, могу поспорить. Он просто завис на ней».

    — Эй, вы еще здесь? — Норма, кажется, раздражается.

    — Да, но сейчас должен идти.

    — А мы разве не говорили о дополнительных деньгах в случае…

    — Да, конечно, я позабочусь об этом, Норма. — Он завершает разго