Оглавление

  • Прыгающий (Jumper, 1959) рассказ
  • Спешный звонок (Rush Call, 1959) рассказ
  • Другая сторона тумана (The Other Side of the Fog, 1960) микрорассказ
  • Незнакомец (The Stranger, 1960) микрорассказ
  • Никогда не оглядывайся (Never Look Behind You, 1960) микрорассказ
  • Отель у конца дороги (The Hotel at the End of the Road, 1960) микрорассказ
  • Проклятая экспедиция (The Cursed Expedition, 1960) микрорассказ
  • Тварь на дне колодца (The Thing at the Bottom of the Well, 1960) микрорассказ
  • Я должен выбраться отсюда! (I've Got to Get Away, 1960) микрорассказ
  • Я был подростком, грабившим могилы (I Was a Teenage Grave Robber, 1965) рассказ
  • Зеркальный пол (The Glass Floor, 1967) рассказ
  • Темный человек (The Dark Man, 1969) стихотворение
  • Слэйд (Slade, 1970) рассказ
  • Сорняк (Weeds, 1976) рассказ
  • Семья кингов и злая ведьма (The King Family and the Wicked Witch, 1977) рассказ
  • Ночь тигра (The Night of the Tiger, 1978) рассказ
  • Человек с брюшком[76] (Man with a Belly, 1978) рассказ
  • Ящик (The Crate, 1979) рассказ
  • Перед игрой (Before the Play, 1982) неопубликованный пролог к роману «Сияние»
  • Полоса неба (Skybar, 1982) рассказ
  • Лепрекон (The Leprechaun, 1983) рассказ
  • Замочные скважины (Keyholes, 1984) рассказ
  • Откровения Беки Полсон (The Revelations of Becka Paulson, 1984) рассказ
  • Почему я был Бахманом (Why I Was Bachman, 1985) статья
  • Для птиц (For the Birds, 1986) рассказ
  • Реплоиды (The Reploids, 1988) рассказ
  • Чинга (X-Files: Chinga, 1988) Киносценарий
  • Вечер у Бога (An Evening at God's, 1990) пьеса
  • Бруклин в августе[52] (Brooklyn August? 1993) стихотворение
  • Джонатан и ведьмы (Jhonathan and the Witches, 1993) рассказ
  • Дом Зверя (Mid-Life Confidential: The Rock Bottom Remainders Tour America With Three Chords and an Attitude, 1994) рассказ
  • Убийца (The Killer, 1994) рассказ
  • Моя маленькая зазубренная гарантия безопасности (My Little Serrated Security Blanket, 1995) эссе
  • На пороге смерти (On writing /глава из книги, 2000) рассказ
  • Тупоголовый (Cone Head, 2002) эссе
  • Полный газ (Throttle, 2009) повесть
  • Высокая зеленая трава (In the Tall Grass, 2012) повесть
  • Лицо в толпе (A Face in the Crowd, 2012) рассказ
  • Оружие (Guns, 2013) эссе
  • Кольцо (The Ring, 2014) эссе
  • Банка с печеньем (Cookie Jar, 2016) рассказ
  • Музыкальная комната (The Music Room, 2016) рассказ
  • Трагедия онлайнизма рассказ

    Сборник рассказов (fb2)


    Стивен Кинг

    СБОРНИК

    Прыгающий
    (Jumper, 1959)
    рассказ

    Рассказ двенадцатилетнего Стивена Кинга о человеке который уже не первый раз пытается спрыгнуть с крыши здания….

    ИСТОРИЯ В ТРЕХ ЧАСТЯХ

    Я решил писать статью в каждый выпуск Dave's Rag, и на этой недели решил написать вступление. Надеюсь, когда вы приготовитесь читать статью, вы запомните одно слово: «Разнообразие». На этой неделе и в последующих двух выпусках, я подготавливаю историю в трёх частях под названием «Прыгающий». Может быть вы будете читать отредактированный материал, а может отчёт о ходе работы. Как бы то ни было, надеюсь вы взгляните на Статью Стива.


    Спасибо, Стив
    Часть первая

    Меня зовут Джефф Дэвис. Я живу и работаю в Нью-Йорке. Я полицейский консультант, или проще говоря, я пытаюсь определить, что не так с людьми, пытающимися убить кого-то… или себя.

    Роберт Степпс был заядлым прыгуном. Он пытался спрыгнуть уже с шести разных зданий. Он был твёрд в своём намерении, но демонстрировал невероятную способность к побегу. Непризнанный гений.

    Он снова ускользнул, и теперь стоял на карнизе высоко над улицей. На пятнадцатом этаже Крайслер Билдинг, если быть точным. Так как я уже имел с ним дело, они привели меня сюда, чтобы я попытался уговорить его спуститься.

    Когда я высунулся из окна, через которое он выбрался на карниз, он сдвинулся с места и посмотрел вниз, вниз, вниз. Собиралась взволнованная толпа, но для меня люди выглядели булавочными головками.

    Степпс восстановил равновесие, а потом он увидел меня. Он начал болтать без умолку. — Привет, доктор Касл. Вижу, вы пришли увидеть, как я прыгну. Зачем? сказал Роберт. — Зачем вы пришли?

    — Почему вы хотите прыгнуть? спросил я. Хотя мы проходили это уже много раз, я отчаянно пытался отвлечь его внимание. Я неоднократно спрашивал его, он признавал, что не знает. Это разочаровывало… в какой-то степени.

    В его взгляде появилась озадаченность. Он нахмурился, но решил проигнорировать вопрос. И снова сумасшедший огонёк заплясал в его глазах.

    — В этот раз вы меня не получите, — крикнул он, и на бесконечный миг он завис над краем.

    Он отпрянул.

    — Не сейчас, — сказал он. — Не сейчас, доктор Касл. Но скоро.

    Сразу после этого полицейский вызвал меня в комнату, и прошептал: «Мы спускаем трос с тяжёлым железным крюком на конце. Мы надеемся поймать его в ловушку. Но вы должны отвлечь его», сказал он.

    — Хорошо.

    Не помню, о чём мы говорили, но это была утомительная и напряженная работа. Помню только, что неоднократно говорил ему не прыгать. Я был и физически и морально истощён, когда увидел трос с чугунным крюком, свисающий из окна этажом выше.

    Я заговорил быстрее. — Давай заходи, Роберт. На самом деле ты же вовсе не хочешь прыгать, не так ли?

    Крюк был почти на месте, и я был уверен, что скоро всё закончится.

    Ниже-ниже.

    Затем что-то пошло не так!

    Степпс повернулся к стене, как только трос вышел из-под контроля. Он закричал, когда трос, теперь полностью неуправляемый, качнулся к нему, и сбил его с карниза.

    Часть вторая

    С диким криком он перевалился через край… и вцепился в карниз. Как-то, каким-то образом, он удержался за него. Он подтянулся, но потные пальцы соскользнули, и ему пришлось вцепиться мёртвой хваткой. Он сделал это, и подтянулся. Крюк подъёмного крана уже вернулся. Он обнажил зубы в волчьем оскале.

    — Время ещё не пришло, доктор… ещё рано… но уже скоро. Скоро.

    — Роберт, сказал я тихо, Ты не хочешь прыгать. Ты не хочешь. Ты это знаешь. Давай заходи, и мы все разойдёмся по домам.

    Он дико расхохотался. «Вам это понравится, не так ли, доктор? Вам понравится удовлетворение, которое вы от этого почувствуете». Он уставился на игрушечных людей внизу, смотрящих на нас. «Нет, доктор. Я прыгну. Скоро».

    В моём мозгу сформировалась идея, но было всё ещё слишком рано, чтобы с уверенностью сказать, что она сработает. У меня выступил пот, но я не мог его вытереть. Прежде, чем испытать мою идею, я должен был ещё раз попытаться уговорить его вернуться. Я высунулся из окна.

    На этот раз я решил попробовать по-другому. Я сделал свой голос как можно более бессердечным. — ОК, приятель. Повеселился и хватит. Теперь иди сюда, ты *#%//-*#. Ты дурак. Иди сюда, пока я тебя не столкнул.

    — Думаешь, кому-то будет не всё равно, если ты прыгнешь? Я буду рад избавиться от тебя. Прыгнешь? Давай! В нерешительности он посмотрел на меня. — Чего ты боишься, дохляк? Прыгай! Ты прыгнешь? Ты не сможешь. Так что заходи! Я устал на тебя смотреть.

    — Я сделаю это, прорычал он. Ровно через пятнадцать секунд.

    Он посмотрел на свои часы.

    15. 14. 13. 12. 11. 10. 9. 8. 7. 6.

    Часть третья

    5. 4. 3. 2. 1!

    Роберт выглянул, и на мгновение повис над бесконечностью. Он втянул себя обратно. «Я подожду. Всего десять минут, доктор. Десять минут, чтобы посмотреть, как вы тут корчитесь».

    Пришло время воспользоваться моим планом! Я выскочил на карниз, и начал приближаться к нему.

    В первый раз он испугано посмотрел на меня.

    — Убирайтесь, говорю вам! Я… Если вы приблизитесь еще на три шага, я спрыгну и моя смерть будет на ваших руках! Я… сделаю это, Доктор.

    Я продолжал идти, не осмеливаясь смотреть вниз.

    Он начал пятиться от меня, и я был уверен, что делаю всё правильно. Хотя теоретически, любой человек может лишить себя жизни, некоторые действительно могут совершить самоубийство, но Роберт не был одним из них. Потом он достиг края, карниз закончился. Минуту он с вызовом смотрел на меня, а потом начал неудержимо рыдать. Я повёл его внутрь. Это было одним из самых душераздирающих дел о самоубийце-прыгуне, которое я когда-либо вёл… «Дело Прыгуна, Который Не Мог Прыгнуть».

    Спешный звонок
    (Rush Call, 1959)
    рассказ

    Маленький рассказ о старом докторе, который единственный в своей смене вызвался ехать добровольцем на место аварии…

    Доктор Торп был не в духе. Хотя в тот день он и поработал за двоих, он старел и от него было мало пользы.

    Прошёл слух, что в конце года его отправят на пенсию. Доктор Спикермен щёлкнет языком и скажет: «Он был одним из лучших… в своё время. Но теперь…», и замолчит.

    Торп дежурил в ночь с 24-го на 25-е.

    Канун Рождества. Пока он проходил по больничному коридору, эхо его шагов возвращалось к нему через полутемное пространство. Он невесело рассмеялся. «Счастливого Рождества, доктор Торп. Счастливого, Счастливого Рождества. Вы старый уставший человек и единственное, что вам светит — это ещё один пациент. Ха-ха! А вот и первый счастливчик!»

    Он постучался в дверь комнаты 472. Он знал каждое дело. Мозг считывал как с карточки: «Миссис Карл Симмонс. Возраст, 43. Перелом ноги; множественные трещины. Немного повреждён спинной мозг. Упала с лестницы. Поправляется.»

    Вздохнув, он мягко постучал.

    — Войдите, — пригласила его миссис Симмонс. «Мне не спится, — сообщила она ему. — Я продолжаю думать о моей Кэрол, вышедшей замуж за того бродягу. Охотник за приданым! Я просто не могу…»

    Она говорила и говорила, и, хотя доктор Торп улыбался, кивал и соглашался, её голос стал всего лишь приглушенным жужжанием на заднем плане.

    — Всё нормально, — сказал он.

    — Увидимся завтра.

    Он повернулся, чтобы уйти.

    — О, Доктор.

    — Да?

    — Счастливого Рождества.

    — Счастливого Рождества, — отозвался он без эмоций. — Счастливого Рождества, миссис Симмонс.

    Он пошёл дальше по коридору и открыл дверь в соседнюю палату, но прозвучал резкий и оглушительный сигнал срочного вызова. Чрезвычайная ситуация. Сигнал говорил, «Немедленно иди к главному врачу». Он прикрыл дверь и заспешил по коридору. В кабинете главного врача его ввели в курс дела.

    Разумеется, в комнате были и другие доктора, но Торп сконцентрировался на главном враче. «Мальчика зажало под машиной, — начал тот. — В момент аварии он был со своими мамой и папой. В них врезался какой-то слепой тупица. Авария несерьёзная, но мальчика зажало под машиной, что привело к разрешению поздней стадии аппендицита, нараставшего в течение некоторого времени».

    — О нём нужно позаботиться, но двигать нельзя — это может привести к смерти. Короче говоря, мне нужен доброволец, чтобы заползти в машину и провести операцию — удалить аппендикс мальчика. Есть доброволец?

    На десять секунд воцарилась тишина. Затем доктор Торп шагнул вперёд. — Я сделаю это, сказал он. — Пойдемте.

    Завывая сиренами, машина скорой помощи пронеслась по улице, пока с визгом тормозов, не остановилась рядом с перевёрнутым автомобилем. Медленно и мучительно Торп вполз в практически развалившуюся машину.

    Мальчик был плох, но всё ещё в сознании. Кто-то вручил ему его сумку, и он автоматически взял её.

    — У тебя болит животик? — спросил он.

    — Да, — ответил малыш. — Здесь. Он указал на место над своим аппендиксом. «Я хочу к маме. Больно… больно».

    — Ты скоро будешь со своей мамой, — пообещал он.

    Он приступил к работе, и время остановилось. Было тяжело двигаться. Ему пришлось работать, стоя на коленях, согнувшись пополам. На мальчике были одеяла, но он всё равно дрожал. Согнутого в три погибели доктора Торпа, всё время кто-то отвлекал.

    — Как он?

    — Мальчик всё ещё жив?

    — Устали, доктор?

    Он дважды порезался о выступающие острия металла, но он даже не обратил на это внимания. Порезы на его руке болезненно пульсировали. Пот стекал по его лбу в глаза, но он боялся смахнуть его.

    И он молился. Он молился за мальчика. И за себя. Молился, чтобы у него хватило мужества, чтобы пройти через это испытание, и как-то, каким-то образом он победил.

    Мальчик будет жить.

    После фанфар, репортеров, рыданий, благодарностей и похвалы, он шёл домой. Смена закончилась. Теперь небо розовело, предвещая великолепно прекрасное Рождественское утро. И, каким-то образом, он больше не был тем же человеком, каким был четыре часа назад. Что-то произошло в той машине… что-то в ранние часы Рождественского утра. Что-то было вымыто из него. Можете назвать это горечью. Можете назвать это иронией.

    На морозном воздухе ему вспомнилась мелодия «Тихая Ночь». Но он слышал её… впервые ДЕЙСТВИТЕЛЬНО слышал. Он слышал её смысл. Потом, он остановился и на мгновение всмотрелся в предрассветные небеса, теперь розово-красные. Бог послал своего сына для миллиона испытаний как то, с каким он сам столкнулся тем утром. Внезапно, он стал счастливее, чем когда-либо прежде.

    И, когда солнце засияло над горизонтом во всей своей красе, доктор Торп знал смысл Рождества.

    НАЧАЛО.

    Другая сторона тумана
    (The Other Side of the Fog, 1960)
    микрорассказ

    Мог ли Пит Джэйкобс предположить, что зайдя в туман и выйдя с него с другой стороны, он окажется в будущем? Вряд ли. Но какое его ждало удивление, когда он попытался вернуться домой.

    Как только Пит Джэйкобс вышел наружу, туман мгновенно поглотил его дом, и он не видел ничего, кроме белого покрова вокруг себя. Появилось странное чувство, что он — единственный человек на земле.

    Внезапно Пит почувствовал головокружение. Его желудок перевернулся. Он почувствовал себя как человек в падающем лифте. Затем все прошло, и он пошел дальше. Туман начал рассеиваться и глаза Пита широко открылись с испугом, трепетом и удивлением.

    Он был в самом центре города.

    Но до ближайшего города было сорок миль!

    Но что за город! Пит никогда не видел ничего подобного.

    Красивые здания с высокими шпилями дотягивались прямо до неба. Люди передвигались по движущимся конвейерным лентам.

    На угловом камне здания была надпись: 17 апреля 2007. Пит попал в будущее. Но как?

    Внезапно Пит испугался. Страшно, ужасно испугался.

    Он не принадлежал этому месту. Он не мог здесь остаться. Он побежал за удаляющимся туманом.

    Полицейский в странной форме зло окликнул его. Странные автомобили, которые ехали на высоте 6 дюймов (~15 см — прим. переводчика) или около того над землей, едва не задели его. Но Питу повезло. Он вбежал обратно в туман и скоро все помутилось.

    Потом опять пришло это чувство. Это странное чувство падения… затем туман начал рассеиваться.

    Было похоже, что он дома…

    Внезапно раздался оглушительный визг. Обернувшись, он увидел огромного доисторического бронтозавра, тяжело ступающего в его сторону. В его маленьких глазах-бусинках читалось желание убивать.

    В ужасе он побежал обратно в туман…

    * * *

    В следующий раз, когда туман скроет тебя и ты услышишь торопливые шаги, бегущие через белизну… крикни в их сторону.

    Это может быть Пит Джэйкобс, пытающийся найти свою сторону Тумана…

    Помоги бедному парню.

    Незнакомец
    (The Stranger, 1960)
    микрорассказ

    На этот раз Келсо Блэк взял большой куш. Копы остались не у дел — 50 тысяч в кармане…можно спокойно уйти на покой. Но Келсо совсем забыл, что у него назначена встреча. И тут в дверь постучали…

    Келсо Блэк рассмеялся.

    Он смеялся до тех пор, пока у него не заболели бока и из бутылки с дешевым виски, которую он сжимал в руках, не полилось на пол.

    Тупые копы! Это было так просто. И теперь у него в кармане было 50 штук баксов. Охранник был мертв, — но это была его вина! Так уж получилось…

    Все еще смеясь Келсо Блэк поднес бутылку к губам. Тогда он и услышал их. Шаги на лестнице, ведущей на чердак, на котором он отсиживался.

    Он вытащил свой пистолет. Дверь распахнулась.

    На незнакомце было черное пальто и надвинутая на глаза шляпа.

    — Привет, привет, — сказал он. — Келсо, я следил за тобой. Ты весьма меня радуешь.

    Незнакомец рассмеялся, и волна ужаса захватила Келсо:

    — Кто ты?

    Человек вновь рассмеялся.

    — Ты знаешь меня. Я знаю тебя. Мы заключили договор около часа назад, в тот момент, когда ты застрелил того охранника.

    — Убирайся! — голос Блэка переходил на визг. — Убирайся! Убирайся!

    — Пришло твое время, Келсо, — мягко сказал незнакомец. — Как-никак, нам предстоит долгий путь.

    Незнакомец снял свое пальто и шляпу. Келсо Блэк вгляделся в его Лицо.

    Он закричал.

    Келсо Блэк кричал и кричал и кричал.

    Но незнакомец всего лишь рассмеялся, и в тот же момент в комнате воцарилась тишина. И пустота. Остался лишь сильный запах серы.

    Никогда не оглядывайся
    (Never Look Behind You, 1960)
    микрорассказ

    Соавтор: Крис Чесли

    Люди ненавидели Джорджа Джэйкобса, ведь пятнадцать лет он очищал их кошельки от денег. И вот, в один прекрасный день, к нему в офис зашла странная женщина.

    Джордж Джэйкобс закрывал свой офис, когда пожилая женщина свободно зашла внутрь.

    В эти дни мало кто входил в его дверь. Люди ненавидели его. В течение пятнадцати лет он очищал чужие кошельки от денег. Никто не был способен поймать его на этом. Но вернемся к нашему небольшому рассказу.

    У пожилой женщины, вошедшей в офис, был уродливый шрам на левой щеке. Ее одежда была, по большей части, грязными лохмотьями из грубого материала. Джэйкобс считал деньги.

    «Вот! Пятьдесят тысяч девятьсот семьдесят три доллара и шестьдесят два цента».

    Джэкобс всегда любил точность.

    «В самом деле, большие деньги», — сказала она. «Жаль, что ты не сможешь их потратить.»

    Джэйкобс обернулся.

    «Почему… Кто ты такая?» спросил он полуудивленно. «Какое право ты имеешь шпионить за мной?»

    Женщина не ответила. Она подняла свою костлявую руку. В его горле вспыхнул огонь, и он закричал. Затем, в последний раз булькнув горлом, Джордж Джэйкобс умер.

    * * *

    «Интересно знать, кто — или что — могло убить его?» сказал молодой человек.

    «Я рад, что его больше нет.» сказал другой.

    Ему повезло.

    Он не оглянулся.

    Отель у конца дороги
    (The Hotel at the End of the Road, 1960)
    микрорассказ

    Келсо Блэк и Томми Ривьера на огромной скорости удирали от полиции. Копы преследовали их по пятам. Стоило преступникам свернуть на боковую дорогу, как впереди внезапно показался отель. Это всё решает! Ведь полиция никогда не додумается искать их здесь!

    — Быстрее! — сказал Томми Ривьера. — Быстрее!

    — Я и так уже еду на 85-ти, — сказал Келсо Блэк.

    — Копы прямо за нами, — сказал Ривьера. — Жми под 90.

    Он высунулся из окна. Позади удирающей машины пристроилась полицейская, со включенной сиреной и мигалкой.

    — Я сворачиваю на боковую дорогу, — буркнул Блэк.

    Он повернул руль, и машина съехала на извилистую дорогу, покрытую гравием.

    Полицейский в форме почесал свою голову:

    — Куда они подевались?

    Его напарник нахмурился.

    — Я не знаю. Они просто исчезли.

    — Смотри, — сказал Блэк. — Впереди свет.

    — Это отель, — удивленно сказал Ривьера. — Черт побери, отель! Это же все решает! Полиция никогда не додумается искать нас здесь.

    Блэк не щадя покрышек с силой нажал на педаль тормоза. Ривьера дотянулся до заднего сиденья и достал черную сумку. Они вошли внутрь.

    Отель выглядел как декорации к началу века.

    Ривьера нетерпеливо позвонил в колокольчик. Шаркая ногами, из отеля вышел старик.

    — Нам нужна комната, — сказал Блэк.

    Мужчина безмолвно уставился на него.

    — Комната, — повторил Блэк.

    Мужчина развернулся, чтобы уйти назад в свой офис.

    — Слушай, старик, — произнес Томми Ривьера. — Я не потерплю этого ни от кого.

    Он вытащил свой тридцать-восьмой:

    — А теперь ты дашь нам комнату.

    Мужчина все еще собирался уходить, но, наконец, произнес:

    — Комната 5. В конце коридора.

    Он не дал им журнала, чтобы расписаться, поэтому они вошли внутрь. Комната была пустой, если не считать железной двуспальной кровати, разбитого зеркала и грязных обоев.

    — Аа, что за убогий притон, — с отвращением сказал Блэк. — Готов поспорить, тараканов здесь хватит, чтобы наполнить пятигаллоновую банку (~23 литра — прим. переводчика).

    Когда Ривьера проснулся на следующее утро, он не смог встать с постели. Он не мог пошевелить ни одним мускулом. Его парализовало. В это же время появился старик. У него была иголка, которую он воткнул в руку Блэка.

    — Проснулся, значит, — сказал он. — Ну надо же, вы двое — первое прибавление к моему музею за 25 лет. Но я хорошо вас законсервирую. И вы не умрете. Вы присоединитесь к остальным экспонатам моего живого музея. Отличные экземпляры.

    Томми Ривьера не смог даже выразить весь свой ужас.

    Проклятая экспедиция
    (The Cursed Expedition, 1960)
    микрорассказ

    Когда Джимми и Хью прилетели на Венеру, то планета показалась им Раем. Но уже на утро Джимми был мертв.

    — Итак, — сказал Джимми Келлер, глядя на платформу, на которой покоилась ракета посреди пустыни. Одинокий ветер дул через пустыню, и Хью Буллфорд сказал:

    — Ага. Пришло время отправляться на Венеру. Зачем? Зачем мы хотим попасть на Венеру?

    — Я не знаю, — сказал Келлер. — Я просто не знаю.

    Ракета коснулась Венеры. Буллфорд проверил атмосферу и изумленно сказал:

    — Да ведь это старая добрая атмосфера Земли! Совершенно пригодная для дыхания.

    Они вышли наружу, и настала очередь Келлера удивляться:

    — Да здесь как весной на Земле! Все так пышно и зелено и красиво. Это же… Рай!

    Они побежали. Фрукты были экзотическими и восхитительными, температура безупречной. Когда пришла ночь, они заснули на улице.

    — Я назову это место Садом Эдема, — сказал восторженно Келлер.

    Буллфорд уставился на огонь.

    — Не нравиться мне это место, Джимми. Здесь все не правильно. Здесь есть что-то… злое.

    — Ты космический счастливец, — усмехнулся Келлер. — Выспись, и все пройдет.

    На следующее утро Джеймс Келлер был мертв.

    На его лице читался такой ужас, что Буллфорд не хотел бы увидеть его снова.

    Похоронив Келлера, Буллфорд позвонил на Землю. Ответа он не получил. Рация была мертва. Буллфорд разобрал ее и собрал снова. С ней все было в порядке, но факт оставался фактом: она не работала.

    Тревога Буллфорда возросла в два раза. Он выбежал наружу. Пейзаж оставался таким же радостным и счастливым. Но Буллфорд видел в нем зло.

    — Ты убил его! — закричал он. — Я знаю это!

    Внезапно земля раскрылась и заскользила к нему. Почти в панике он побежал назад к кораблю. Но в него попал кусочек земли…

    Он проанализировал землю, и паника захватила его. Венера была живой.

    Внезапно корабль накренился и опрокинулся. Буллфорд закричал. Но земля поглотила его, и было похоже, что она облизнулась.

    Затем она успокоилась, поджидая следующую жертву…

    Тварь на дне колодца
    (The Thing at the Bottom of the Well, 1960)
    микрорассказ

    Маленький Оглторп любил мучить животных. Потом он добрался и до людей. Но со временем и охотник может стать добычей.

    Оглторп Крэйтер был уродливым, маленьким жалким человеком. Он до нежности любил мучить собак и кошек, выдергивать крылья у мух и наблюдать, как извиваются черви в его руках, когда он разрывал их на части. (Это перестало быть забавным, когда он узнал, что черви не чувствуют боли).

    Но мать его, по глупости, закрывала глаза на его недостатки и садистские наклонности. Однажды повариха раскрыла дверь почти в истерике, когда Оглторп и мама пришли домой из кино.

    — Этот ужасный маленький мальчик натянул веревку поперек лестницы в подвал, и когда я спускалась туда за картошкой, я упала и чуть не убилась на смерть! — закричала она.

    — Не верь ей! Не верь ей! Она ненавидит меня! — завопил Оглторп со слезами на глазах. И бедный маленький Оглторп начал рыдать, как будто его маленькое сердце было готово разорваться.

    Мама уволила повариху и Оглторп, дорогой маленький Оглторп, отправился в свою комнату втыкать иголки в своего пса, Спотти. Когда мама спросила, от чего кричит Спотти, Оглторп ответил, что ему в лапу попали осколки стекла. Он сказал, что вытащит их. Мама подумала, что дорогой маленький Оглторп был добрым самаритянином.

    Однажды, когда Оглторп был в поле в поисках очередных жертв для пыток, он обнаружил глубокий, темный колодец. Он крикнул в низ, в надежде услышать эхо:

    — Привет!

    Но ему ответил мягкий голос:

    — Привет, Оглторп.

    Оглторп посмотрел вниз, но ничего не увидел.

    — Кто ты? — спросил Оглторп.

    — Спускайся, — сказал голос. — И мы здорово повеселимся.

    И Оглторп спустился вниз.

    Прошел день, а Оглторп не возвращался. Мама позвонила в полицию, и были организованны поиски. Больше месяца они искали дорогого маленького Оглторпа. Они нашли его, когда уже почти сдались, в колодце, мертвого как дверной гвоздь.

    Но как же он умер!

    Его руки были выдернуты как крылья у мух. Иголки торчали из его глаз, и было еще много ужасного, о чем лучше не говорить.

    Когда они накрыли его тело (то, что осталось от него) и унесли его прочь, им казалось, что они слышали смех, доносящийся со дна колодца.

    Я должен выбраться отсюда!
    (I've Got to Get Away, 1960)
    микрорассказ

    Когда он очнулся, то ничего не помнил. Единственно что он знал, так это то, что он должен выбраться отсюда. Но как это сделать — ведь кругом охрана.

    Один из первых рассказов С. Кинга, который позже он переделает в рассказ «Убийца».

    «Что я здесь делаю?» — внезапно удивился я. Я был ужасно напуган. Я ничего не помнил, но я был здесь, на сборочном конвейере атомного завода. Все что я знал, было моим именем — Дэнни Филлипс. Было такое ощущения, что я только что пробудился ото сна. Это место охранялось, и у охранников было оружие. Они выглядели так, словно были готовы ко всему. Здесь также были и другие работники, и они выглядели как зомби. Они выглядели как пленные.

    Но все это не имело значения. Я должен был выяснить, кто я… что я делал.

    Я должен был выбраться отсюда!

    Я рванул с места. Один из охранников пронзительно крикнул: «Вернись сюда!»

    Я пробежал на тот конец помещения, сбил с ног охранника и выбежал из двери. Я слышал выстрелы оружия и знал, что стреляли по мне. Но настойчивая мысль не покидала меня: Я должен выбраться отсюда!

    Другую дверь тоже блокировали охранники. Было похоже на то, что я в ловушке, но тут я увидел, как опускается стрела крана. Я схватился за нее и был перетянут на расстояние в 300 футов (~ 90 метров) на следующее место посадки. Но ничего хорошего в этом не было. Там был охранник. Он выстрелил в меня. Я почувствовал слабость и головокружение… Я провалился в огромную черную яму…

    Один из охранников снял свою шляпу и почесал голову.

    «Я не знаю, Джо, я просто не знаю. Прогресс — великая штука… но эти 'x-238A'… Дэнни Филлипс зовут… они отличные роботы… но выходят из строя, как сейчас, так и тогда, и такое ощущение, что они ищут что-то… совсем как люди. А, ладно».

    Грузовик уехал прочь, и надпись на его боку гласила: «АКМЭ. РЕМОНТ РОБОТОВ».

    Двумя неделями позже Дэнни Филлипс вернулся на работу… с бессмысленным, ничего не выражающим взглядом. Но внезапно…

    Его глаза прояснились… и непреодолимая мысль пришла к нему: Я ДОЛЖЕН ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА!!

    Я был подростком, грабившим могилы
    (I Was a Teenage Grave Robber, 1965)
    рассказ

    Главный герой рассказа попадает в почти безвыходную ситуацию: срочно нужно раздобыть немалую сумму денег, иначе его вышвырнут из колледжа. Вот тут и появляется некто Рэнкин с предложением поработать на одного учёного.

    1

    Это было подобно кошмару. Подобно нереальному сновидению, после которого просыпаешься на следующее утро. Да только этот кошмар происходил на самом деле. Впереди себя я видел фонарик Рэнкина; большой жёлтый глаз в душной летней темноте. Я запнулся о надгробный камень и чуть не растянулся. Рэнкин подлетел ко мне, шипя проклятия.

    — Хочешь разбудить смотрителя, дурак?

    Я что-то пробормотал в ответ, и мы поползли дальше. Наконец Рэнкин остановился и осветил фонарём свежую могилу. На ней было написано:

    «ДЭНИЭЛ УИТЕРБИ
    1899–1962
    Он присоединился к своей возлюбленной жене в лучшем месте».

    Я почувствовал черенок лопаты в своих руках и внезапно понял, что я не смогу сделать этого. Но я вспомнил, как казначей тряс головой и говорил: «Я боюсь, мы не можем дать тебе больше времени, Дэн. Тебе придётся уйти сегодня. Если бы я хоть как-то смог бы помочь, я бы помог, поверь мне…»

    Я начал копать мягкую податливую землю и перебрасывать её через плечо. Наверно, минут через пятнадцать моя лопата соприкоснулась с деревом. Вдвоём мы быстро начали раскапывать дыру, пока гроб полностью не был виден под светом фонаря Рэнкина. Мы спрыгнули и подняли гроб.

    Онемев, я наблюдал, как Рэнкин замахивается лопатой, чтобы сбить замки. После нескольких ударов всё было готово, и мы подняли крышку. Труп Дэниэла Уитерби смотрел на нас безжизненными глазами. Я почувствовал, как ужас охватывает меня. Я всегда думал, что людям закрывают глаза, когда они умирают.

    — Не стой столбом, — прошептал Рэнкин. — Уже почти четыре. Пора выбираться отсюда!

    Мы завернули тело в простыню и опустили гроб назад в землю. Мы быстро засыпали яму и аккуратно закрыли её дерном.

    К тому времени, как мы подняли труп в простыне, первые лучи солнца освещали небо на востоке. Мы пролезли через ограждение, которое окружало кладбище, и вошли в лес, находившийся на западной стороне. Рэнкин со знанием дела выбирал путь через лес в течение четверти мили, пока мы не подошли к машине, припаркованной там, где мы её и оставили — на заросшей и неиспользуемой тропинке, которая когда-то была дорогой. Труп мы положили в багажник. Вскоре после этого мы присоединились к потоку пассажиров, торопящихся на шестичасовой поезд.

    Я посмотрел на свои руки так, будто никогда не видел их раньше. Грязь под ногтями менее двадцати четырёх часов назад была на крышке последнего пристанища человека.

    Рэнкин полностью сосредоточился на вождении. Я посмотрел на него и осознал, что он выбросил из головы наш омерзительный поступок. Для него это была лишь очередная работа. Мы свернули с шоссе и начали взбираться по извилистой узкой грунтовой дороге. Потом мы выехали на открытое пространство, и я увидел его, огромный особняк в викторианском стиле, который находился на вершине крутого холма. Рэнклин молча подъехал к отвесной скале, поднимавшейся вверх на сорок футов[77], справа от дома.

    На участке холма, достаточно большом для того, чтобы разместить въезд для машины, стоял отвратительный скрежещущий шум. Рэнкин заехал и заглушил двигатель. Мы находились в маленьком, кубической формы помещении, используемом в качестве скрытого гаража. Тут же открылась дверь в дальней стороне гаража, и появился высокий суровый мужчина.

    Лицо Стеффена Вейнбаума во многом было подобно черепу; его глаза были глубоко посажены, а кожа так туго обтягивала скулы, что казалась почти прозрачной.

    — Где он? — его голос был глубоким и зловещим.

    Рэнкин молча вышел из машины, и я последовал за ним. Рэнкин открыл багажник, и мы вытащили завернутое в простыню тело наружу.

    Вейнбаум медленно кивнул.

    — Хорошо, очень хорошо. Несите его в лабораторию.

    2

    Когда мне было тринадцать, мои родители погибли в автокатастрофе. Я стал сиротой и должен был попасть в сиротский приют. Но отец завещал мне крупную сумму денег, и я был уверен в своих силах. Люди из департамента социального обеспечения никогда не беспокоили меня, и я остался единственным обитателем своего собственного дома в тринадцать лет. Я выкупил закладную у банка и пытался растянуть трату денег на как можно более долгий срок.

    К тому времени, как мне стукнуло восемнадцать, и я окончил школу, деньги подходили к концу, но я хотел поступить в колледж. Я продал дом за 10.000 долларов скупщику недвижимости. А в начале сентября всё и произошло. Я получил очень милое письмо от фирмы «Эрвин, Эрвин и Бредстрит», адвокатской конторы. Говоря простыми словами, в нём было сказано, что в универмаге, в котором работал мой отец, устроили бухгалтерскую ревизию. Как оказалось, не хватало 15.000 долларов, и у них были доказательства, что мой отец украл их. Дальше указывалось, что если я не оплачу 15.000 долларов, они подадут в суд и попытаются отсудить сумму, превышающую эту вдвое.

    Это настолько шокировало меня, что те несколько вопросов, которые должны были прийти мне на ум, так и не пришли. Почему они не обнаружили ошибку раньше? Почему они предложили урегулировать спор без судебного разбирательства?

    Я отправился в офис Эрвина, Эрвина и Бредстрита и всё обсудил. Короче говоря, я уплатил запрошенную сумму, и теперь у меня не было денег.

    На следующий день я поискал компанию «Эрвин, Эрвин и Бредстрит» в телефонном справочнике. Их там не оказалось. Я сходил в их офис и обнаружил табличку «Сдаётся» на двери. Тогда я и понял, что меня надули, как простака — кем я и был, как это ни печально.

    Я блефовал первые четыре месяца обучения в колледже, но, в конце концов, они обнаружили, что меня нет в списках.

    В тот же день я встретил в баре Рэнкина. Я впервые был в баре. У меня были поддельные права, и я купил достаточно виски, чтобы опьянеть. Я выяснил, что для этого нужно две рюмки неразбавленного виски, потому как до того вечера я ни разу не выпил ничего, кроме бутылки пива.

    От одной рюмки сделалось хорошо, после второй моя проблема показалась мне весьма несущественной. Я нянчился с третьей рюмкой, когда Рэнкин вошёл в бар.

    Он сел на стул рядом со мной и внимательно посмотрел на меня.

    — У тебя проблемы? — грубо поинтересовался я.

    Рэнкин улыбнулся.

    — Да, я ищу помощника.

    — Серьёзно? — спросил я заинтересовавшись. — Ты имеешь в виду, что хочешь нанять кого-нибудь?

    — Да.

    — Ну, я тот, кто тебе нужен.

    Он начал что-то говорить, затем передумал.

    — Пошли сядем в отдельную кабинку и всё обговорим.

    Мы направились к кабинкам, и я понял, что меня слегка штормит. Рэнкин задёрнул занавеску.

    — Так лучше. Итак, тебе нужна работа?

    Я кивнул.

    — Для тебя имеет значения, что это за работа?

    — Нет. Только то, сколько я за неё получу.

    — Пять сотен.

    Пьяный туман, окружавший меня, немного рассеялся. Что-то здесь было не так. Мне не нравилось, как он говорил слово «работа».

    — Кого мне придётся убить? — спросил я с улыбкой, далёкой от юмора.

    — Никого. Но перед тем как я скажу тебе, что это за работа, тебе нужно поговорить с мистером Вейнбаумом.

    — Кто он?

    — Он… он учёный.

    Туман рассеялся ещё больше. Я встал.

    — Угу. Не собираюсь быть подопытным кроликом ни для кого. Придётся тебе подыскать другого парня.

    — Не глупи, — сказал он. — Тебе не причинят вреда.

    Против воли я сказал:

    — Хорошо, пошли.

    3

    Вейнбаум перешёл к сути дела после экскурсии по дому и лаборатории. Он носил белый рабочий халат, и что-то в нём было такое, что заставляло меня внутренне содрогаться. Он расположился в гостиной и указал мне на стул. Рэнкин куда-то исчез. Вейнбаум уставился на меня неподвижным взглядом, и снова я ощутил ледяную дрожь.

    — Ты слишком туп, — сказал он. — Ты слишком туп, чтобы объяснять тебе в деталях мои эксперименты, но они имеют отношение к человеческой плоти. Мёртвой человеческой плоти.

    Я начал осознавать, что его глаза горят мерцающим огнём. Он выглядел, как паук, собирающийся проглотить муху, и весь этот дом был его паутиной. Солнце заходило, вся комната была в тенях, скрывающих его лицо, но его бегающие сверкающие глаза были по-прежнему видны в устрашающей темноте.

    Он продолжал говорить.

    — Часто люди завещают свои тела различным научным институтам. К сожалению, я занимаюсь этим в одиночку, поэтому мне приходится прибегать к несколько другим методам.

    Ужас охватил меня, у меня в мозгу появилось видение двух мужчин, копающих землю под слабым светом луны. Лопата ударяла по дереву, — этот звук леденил мою душу. Я быстро встал.

    — Думаю, что сам найду отсюда выход, мистер Вейнбаум.

    Он тихо засмеялся.

    — Рэнкин сказал тебе, сколько стоит эта работа?

    — Меня это не интересует.

    — Плохо. Я думал, ты поймёшь меня. Не пройдёт и года, как ты сможешь заработать достаточно денег для возвращения в колледж.

    Я вздрогнул. У меня появилось жуткое ощущение, будто этот человек изучает мою душу.

    — Что вы знаете обо мне? Откуда вы это узнали?

    — У меня свои способы, — он снова тихо засмеялся. — Ты передумал?

    Я колебался.

    — Попробуй один раз, а там посмотрим, — мягко сказал он. — Я уверен, мы получим обоюдное удовлетворение.

    У меня появилось зловещее ощущение, что я разговариваю с самим дьяволом и продаю ему душу.

    — Будь здесь ровно в 8.00, через две ночи, — сказал он.

    Так всё и началось.


    Как только Рэнкин и я положили завёрнутое в простыню тело Дэниела Уитерби на лабораторный стол, зажёгся свет.

    — Вейнбаум… — я забыл сказать мистер при обращении. — Я думаю…

    — Ты что-то сказал? — спросил он. Его глаза сверлили меня насквозь. Лаборатория отдалилась от меня. Остались только мы, скользящие в полумире ужаса.

    Вошёл Рэнкин в белом халате и разрушил чары, сказав: «Всё готово, профессор».

    У двери Рэнкин остановил меня: «Пятница, в восемь».

    Дрожь, холод и ужас охватили меня, когда я оглянулся. Вейнбаум достал скальпель, в тело было уже без простыни. Они странно смотрели на меня, и я в спешке вышел.

    Я сел в машину и быстро покатил по узкой грунтовой дороге. Я не оглядывался. Воздух был свежим и тёплым, с намёком на приближающееся лето. Небо было голубым, с пушистыми облаками, плывущими на волнах тёплого летнего ветерка. Прошлая ночь казалась кошмаром, смутным сном, который, как и все кошмары, кажется нереальным при ярком свете дня. Но когда я проезжал мимо изящных железных ворот Крествудского кладбища, я осознал, что это был не сон. Четыре часа назад моя лопата извлекала землю, покрывавшую могилу Дэниела Уитерби.

    Впервые меня посетила новая мысль. Что сейчас происходило с телом Дэниела Уитерби. Я затолкал эту мысль в самый дальний конец моего сознания и нажал на газ. Я был рад хоть на время выбросить из головы те ужасные вещи, которые сделал, сосредоточившись на дороге.

    4

    Я попытался достигнуть максимальной скорости, и сельская местность Калифорнии слилась в одно пятно. После поворота, от которого завыли покрышки, в быстрой последовательности произошло несколько событий.

    Я увидел грузовик, бешено остановленный прямо на разделительной полосе, девушку лет восемнадцати, несущуюся на мой автомобиль, и взрослого мужчину, бегущего за ней. Я вдарил по тормозам, отчего они взорвались подобно бомбе. Я крутанул руль, и неожиданно калифорнийское небо оказалось подо мной. Затем всё встало на свои места, и я понял, что перевернулся. В течение момента я был ошеломлён, затем резкий крик проник мне в голову, раскалывая её.

    Я открыл дверь и рванулся по дороге. Мужчина схватил девушку и потащил её к грузовику. Он был сильнее её, но за каждый фут, пройденный им, она сдирала дюйм его кожи.

    Он заметил меня.

    — Тебя это не касается, приятель. Я её законный опекун.

    Я остановился и тряхнул головою для прочистки мозгов. А ему только этого и надо. Размахнувшись, он врезал мне по подбородку, от удара я повалился. Он схватил девушку и швырнул её в кабину. Когда я поднялся на ноги, он уже добежал до водительской стороны и садился внутрь. И как только он тронулся, я подпрыгнул и забрался на крышу. Я чуть было не свалился, но, процарапав около пяти слоёв краски, всё-таки удержался. Затем я подполз к открытому окну и дал ему по шее. Он чертыхнулся, схватил мою руку и дёрнул. Грузовик бешено завилял в сторону ограждения, защищающего от падения с крутой насыпи.

    Последнее, что я помню — нос грузовика, смотрящий вниз. Затем противник со злостью дёрнул мою руку, чем спас мне жизнь. Я свалился с грузовика в тот момент, когда он сорвался с утёса.

    Я крепко ушибся, а булыжник, на который я приземлился, оказался ещё крепче. И я отрубился.

    Что-то холодное коснулось моего лба, когда я пришёл в сознание. Первое, что я увидел — мигающий красный свет на крыше представительно выглядящей машины, припаркованной рядом. Я попытался сесть, но нежные руки уложили меня обратно. Приятные руки, руки девушки, которая впутала меня в эту историю.

    Затем надо мною склонился Дорожный Патрульный и представительным голосом заявил: «Скорая помощь на подходе. Как ты себя чувствуешь?»

    — Ушибенно, — ответил я и сел снова. — Но скорую можете отправить обратно. Я в порядке.

    Я пытался говорить безразличным тоном. Последнее, в чём я нуждался после ночной «работы», так это полиция.

    — Как насчёт того, чтобы рассказать мне об этом? — сказал полицейский, доставая блокнот. Прежде, чем отвечать, я прошёлся по насыпи. Мой желудок вывернуло наизнанку. Грузовик врылся носом в калифорнийскую грязь, и мой спарринг партнёр превратился в смесь этой добротной калифорнийской почвы и собственной крови. Он лежал нелепо: половина внутри кабины, половина снаружи. Фотографы делали снимки. Он был мёртв.

    Я отвернулся. Патрульный смотрел на меня, ожидая, когда меня стошнит, но мой желудок окрепчал на новой работе.

    — Я ехал из округа Белвуд, — начал я. — И когда появился из-за того поворота…

    С помощью девушки я рассказал ему, что произошло. Как только я закончил, появилась машина скорой помощи. Несмотря на наши протесты, меня и мою так и не представившуюся подругу затолкали в кузов.

    Через два часа мы получили уведомительное свидетельство от патрульного, мы и медики были назначены свидетелями в следствии, назначенном на следующую неделю.

    На обочине я увидел свою машину. Она была потрёпана, но кое-что в ней заменили. К приборной доске был прикреплён счёт за устранение повреждений, замену покрышек и ряд других мелочей. Это обошлось почти в 250 долларов — половина ночного заработка!

    — Ты выглядишь озадаченным, — заметила девушка.

    Я повернулся к ней.

    — Да уж. Кстати, сегодня утром мы чуть было не погибли, может быть уже пора представиться и пообедать?

    — Окей, — сказала она. — Вики Пикфорд. А ты?

    — Дэнни, — безразлично ответил я, и мы съехали с обочины. Я быстро сменил тему разговора. — Что случилось сегодня утром? Я слышал, тот мужик назвался твоим законным опекуном.

    — Да, — короткий ответ.

    Я засмеялся.

    — Дэнни Герад. Ты могла узнать об этом из дневных газет.

    Она мрачно улыбнулась.

    — Всё в порядке. Он был моим опекуном. А ещё он был пьяницей и эдаким крушителем-ломателем.

    Её щёки запылали. Улыбка исчезла.

    — Я его ненавидела и я рада, что он умер.

    Она резко взглянула на меня и в этот момент я заметил блеск страха в её глазах; затем она обрела над собой контроль. Мы остановились и пообедали.

    Спустя сорок минут я расплатился моими новоприобретёнными наличными и вернулся в машину.

    — Куда теперь? — спросил я.

    — Мотель «Бонавенчур», — ответила она. — Я остановлюсь там.

    Она заметила любопытство в моих глазах и вздохнула.

    — Я хотела сбежать. Мой дядя Дэвид поймал меня и попытался затащить обратно в дом. Когда я сказала ему, что не хочу возвращаться, он поволок меня в грузовик. Мы уже заезжали за тот поворот, когда я выдернула руль из его рук. А потом появился ты.

    Она вся сжалась как моллюск, и я не стал пытаться вытянуть из неё ещё что-нибудь. Чего-то недоставало в её истории. Но я не давил на неё. Заехав на стоянку, я заглушил двигатель.

    — Когда я смогу увидеть тебя снова? — спросил я. — Сходим завтра в кино?

    — Конечно, — ответила она.

    — Я заеду за тобой в 7.30, - уточнил я и уехал, внимательно обдумывая события, обрушившиеся на меня за последние двадцать четыре часа.

    5

    Когда я вошёл в квартиру, звонил телефон. Я поднял трубку, и Вики, авария, яркий будничный день калифорнийского пригорода растворились в полумире призрачных теней. Холодный голос, прозвучавший из трубки, принадлежал Вейнбауму.

    — Проблемы? — Он говорил мягко, но со зловещим оттенком в голосе.

    — Я попал в аварию, — ответил я.

    — Я прочитал об этом из газеты… — Вейнбаум запнулся. Между нами повисла тишина, и я спросил:

    — Вы ещё нуждаетесь во мне?

    Я надеялся, что он скажет «да»; у меня не было желания лишиться работы.

    — Нет, — мягко ответил он, — Я звоню не поэтому, — хочу убедиться, что ты не сообщил кому-либо о работе, которую выполняешь для меня.

    — Я не делал этого, — сказал ему кратко.

    — Следующей ночью, — напомнил он, — В восемь.

    Послышался щелчок, а затем гудки. Я вздрогнул и положил трубку. Ощущение такое, будто я только что разъединился с могилой.

    На следующее утро, ровно в 7.30, я прибыл в мотель «Бонавенчур» и поднялся к Вики. Она приукрасилась и выглядела потрясающе. Я тихо присвистнул; она смутилась. Мы не разговаривали об аварии.

    Фильм был хорошим, и часть времени мы провели держась за руки, часть — уплетая попкорн и даже целовались раз или два. В общем, славный вечерок.

    Продолжение действа началось, когда вошёл билетёр.

    Он останавливался возле каждого ряда и выглядел раздражённым. Наконец, он подошёл к нам. Посветил фонариком и спросил:

    — Мистер Герад? Дэниэл Герад?

    — Да, — ответил я, ощущая чувство вины и страха, зарождающиеся внутри.

    — Вас просит подойти к телефону один джентльмен, сэр. Он говорит, что это вопрос жизни и смерти.

    Вики беспокойно посмотрела на меня, и я поспешно последовал за билетёром. Звонить могли из полиции. Я подумал о моих родственниках. Тётя Полли, бабушка Фиббс и двоюродный дедушка Чарли. На сколько мне было известно, все они были здоровыми.

    Меня передёрнуло, и я покрылся мурашками, услышав в трубке голос Рэнкина.

    Он говорил быстро, и нотки страха были слышны в его голосе.

    — Езжай сюда немедленно! Нам надо…

    Послышались звуки борьбы, сдавленный крик, затем щелчок и длинный гудок.

    Я бросил трубку и поспешил к Вики.

    — Пойдём, — сказал я.

    Не задавая вопросов, она последовала за мной. Сначала я хотел отвести её обратно в мотель, но тот сдавленный крик дал мне понять, что ситуация критическая. Рэнкин мне не нравился, как и Вейнбаум, но я знал, что должен помочь им.

    Мы отъехали.

    — В чём дело? — нетерпеливо спросила Вики, когда я надавил на педаль газа и развернул автомобиль.

    — Послушай, — начал я, — Что-то подсказывает мне, что у тебя есть свои секреты на счёт твоего опекуна. У меня тоже свои секреты. Так что, пожалуйста, не спрашивай.

    Она замолчала.

    Я сосредоточился на дороге. Стрелка спидометра перешла с семидесяти пяти на восемьдесят пять, продолжила подниматься и задрожала около девяноста. Я развернул колеса, и машина запрыгала, затряслась и загремела.

    Мрачный и ветхий передо мной появился особняк на фоне неба. Я остановил машину и сразу же вышел.

    — Жди здесь, — крикнул я Вики через плечо.

    В лаборатории горел свет, я открыл дверь. Внутри было пусто, но всё перевёрнуто. Вокруг валялись разбитые пробирки, поломанные приборы, а через приоткрытую дверь, которая вела в тёмный гараж, тянулся кровавый след. Я обратил внимание на липкие ручейки зелёной слизи. Я предположил, что это повреждена оболочка одной из капсул. Я обошёл все три. Свет внутри них был выключен, и покрывающие их оболочки не давали узнать, что могло быть под ними, или возможно, что было под ними.

    У меня не было времени разглядывать их. Мне не нравилось, как выглядит кровь: ещё свежая и несвернувшаяся. Я распахнул дверь и вошёл в гараж. Здесь было темно, а я не знал, где находится выключатель. Я обругал себя, за то, что забыл прихватить фонарик из бардачка. Сделав несколько шагов, я ощутил холодный ветерок, дующий мне в лицо. Я направился в его сторону.

    От света из лаборатории на полу получилась золотая полоска, но в кромешной тьме гаража это было совсем ничего. Ко мне вернулась моя детская боязнь темноты. Я снова вступил в мир ужаса, который известен только детям. Я вдруг подумал, что тень, уставившаяся на меня из темноты, может не рассеяться при свете. Внезапно моя правая нога ушла вниз. Я понял, что сквозняк шёл с лестницы, по которой я спускался. На момент я задумался, затем развернулся и поспешил вернуться в машину.

    6

    Вики набросилась на меня, как только я открыл дверь.

    — Дэнни, что ты здесь делаешь?

    Тон её голоса заставил меня взглянуть на неё. В болезненно жёлтом свете её лицо выглядело напуганным.

    — Я здесь работаю, — коротко ответил я.

    — Сначала я не поняла, где мы, — тихо сказала она. — Но до этого я уже была здесь однажды.

    — Ты была здесь? — воскликнул я. — Когда? Почему?

    — Однажды ночью, — также тихо продолжила она. — Я приготовила дяде Дэвиду ленч. А он его забыл.

    Она заметила моё нетерпение.

    — Мой опекун, — сказала она. — Возможно, мне лучше рассказать тебе всю историю. Ты, наверное, знаешь, что людей не назначают опекунами, если они пьяницы. Дядя Дэвид не всегда был таким. Четыре года назад, когда мои мать и отец погибли при крушении поезда, дядя Дэвид был добрейшим человеком. Суд назначил его моим опекуном с полной ответственностью, пока я не повзрослею.

    На миг она замолчала, живя воспоминаниями, и выражение, быстро промелькнувшее в её глазах, было неприятным. Затем она продолжила.

    — Два года назад было проведено сокращение рабочих мест, и мой дядя вылетел с работы. Он был безработным почти полгода. Мы были в отчаянии, на пособие по безработице можно было только приобретать еду, а впереди у меня был колледж. Затем он получил работу. Она была хорошо оплачиваемой и приносила невероятную прибыль. Обычно я шутила, что он, мол, банки грабит. Однажды ночью он посмотрел на меня и сказал: «Нет, не банки».

    Я ощутил как страх и чувство вины прикасаются к моим плечам холодными пальцами. Вики продолжала.

    — Он начал превращаться в ничтожество. Стал приносить домой виски и напиваться. Он уклонялся от моих вопросов о его работе. Одной ночью сказал, что решительно возражает против моего собственного дела. Он разлагался прямо на моих глазах. Затем, тоже ночью, он назвал имя — Вейнбаум, Стеффен Вейнбаум. А через пару недель он забыл взять тот ленч. Я отыскала имя в телефонной книге и передала его ему. Тогда он взбесился так, как я никогда не видела. С каждой неделей он пропадал в этом ужасном доме всё больше и больше. А одной ночью, по возвращении, он избил меня. И я решила сбежать. Для меня дядя Дэвид уже был мёртв. Он поймал меня, но появился ты.

    Она замолчала.

    Я был потрясён до самых пяток. У меня появились мысли, о том, как дядя Вики добывал средства к существованию. Рэнкин встретил меня как раз в то время, когда опекун Вики превратился в ничтожество. Я решил уехать, несмотря на разгром в лаборатории, несмотря на таинственную лестницу, несмотря на кровавый след на полу. Но когда мы отъезжали, наших ушей достиг слабый крик. Я открыл бардачок и, пошарив внутри, нащупал и достал фонарик.

    Вики схватила мою руку:

    — Нет, Дэнни. Пожалуйста, не надо. Я знаю, там происходит что-то ужасное. Давай уедем отсюда!

    Крик повторился, на этот раз слабее, и я решился. Я захватил фонарик. Вики увидела моё намерение.

    — Отлично, я пойду с тобой.

    — Ну-ну, — произнёс я. — Ты останешься здесь. У меня чувство, что там что-то… высвободилось. Ты останешься здесь.

    Она неохотно села на место. Я захлопнул дверь и побежал в лабораторию. Не останавливаясь, я отправился в гараж. Фонарь осветил тёмное отверстие, где стена отходила и открывала лестницу. Моя кровь быстро колотилась в висках. Я осмелился спуститься вниз. Я считал шаги, фонарик освещал стены, а ниже была непроницаемая тьма. «Двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три…»

    На тридцатом лестница неожиданно закончилась коротким коридором. Я осторожно прокрался по нему, как бы мне хотелось иметь револьвер, или хотя бы нож, чтобы не чувствовать себя таким беззащитным и уязвимым.

    Внезапно ужасный и громкий крик послышался из темноты впереди меня. Он звучал кошмарно, так кричит человек, столкнувшийся лицом к лицу с чем-то страшным. Я побежал. И пока я бежал, моё лицо обдувал прохладный ветерок. Я подумал, что туннель должен выходить на открытый воздух. Вдруг я обо что-то споткнулся.

    Это оказался Рэнкин, лежащий в луже собственной крови, его глаза в ужасе уставились на потолок. Его затылок был разбит.

    Я услышал выстрел, проклятие, опять крик. Я вновь побежал, но упал, и чуть было не ударился лицом, так как споткнулся о ступеньки. Я поднялся и смутно разглядел, что лестница ведёт к отгороженному отверстию, расположенному чуть выше меня. Расчистив его и выбравшись наружу, я увидел такую картину: высокий силуэт на фоне неба, который мог принадлежать только Вейнбауму, револьвер в его руках, нацеленный куда-то в землю. Свет звёзд нельзя было разглядеть из-за нависших облаков, которые то разъединялись, то соединялись снова.

    Он услышал меня и быстро обернулся, его глаза в темноте были похожи на красные фонари.

    — А, это ты Герад.

    — Рэнкин мёртв. — Cказал я ему.

    — Я знаю. — Промолвил он. — Ты мог бы предотвратить это, появившись чуть быстрее.

    — Лучше помолчи, — разозлился я. — Я торопился…

    Меня прервал звук, вгоняющий в кошмар даже сейчас, уродливый мяукающий звук, будто гигантская крыса испытывает боль.

    В течение нескольких секунд на лице Вейнбаума я наблюдал размышление, страх, и, наконец, решительность. Я в ужасе отступил назад.

    — Что это? — Выдохнул я.

    Он небрежно направил свет в яму, небрежность для него неестественна, я заметил, что что-то привлекло его внимание.

    Тварь снова мяукнула, и я опять испытал приступ страха. Я вытянул шею, чтобы взглянуть на этот кошмар в яме, кошмар, заставивший кричать в жалком испуге даже Вейнбаума. И прежде, чем я увидел, где-то за пределами дома поднялась и стихла волна ужаса.

    Вейнбаум отвёл свой фонарик от ямы и направил его на моё лицо.

    — Кто это? Ты кого-то привёл с собой?

    Я выхватил свой фонарик и побежал к отверстию, Вейнбаум прикрывал сзади. Я узнал этот крик. Я слышал его раньше, когда напуганная девушка бежала к моему автомобилю, спасаясь от сумасшедшего опекуна.

    Вики!

    7

    Когда мы очутились в лаборатории, Вейнбаум выдохнул. По полу растеклась зелёная жидкость. Две другие капсулы были разбиты! Не останавливаясь, я пробрался через погром и пустые капсулы и выбежал за дверь. Вейнбаум не последовал за мной.

    Машина была пустой, дверь со стороны пассажира открыта. Я посветил фонариком на землю. Кое-где виднелись следы высоких каблуков, их оставила Вики. Остальные полосы — их трудно назвать следами — принадлежали чему-то чудовищному. Похоже, что-то огромное уползло в лес. Об огромных размерах свидетельствовали и поваленные молодые деревья.

    Я забежал в лабораторию, Вейнбаум сидел с бледным, понурым лицом, уставившись на три разрушенные капсулы. Револьвер лежал на столе, я схватил его и направился к двери.

    — Куда это ты собрался с этим? — поинтересовался он, поднимаясь.

    — Искать Вики, — прорычал я. — И если она ранена или…

    Не закончив, я поспешил в бархатную темноту ночи. С пушкой в одной руке и фонариком в другой, я направился в лес, идя по следу, оставленным чем-то таким, о чём я не хотел думать. Главный вопрос, занимающий мои мысли, — приведёт ли он меня к Вики. Если приведёт…

    На мой вопрос ответил пронзительный крик недалеко от меня.

    Я ускорился и неожиданно выбежал на поляну.

    Возможно, оттого, что я хочу забыть, или, возможно, оттого, что вокруг было темно и туманно, я только помню, как Вики, заметив свет моего фонарика, бросилась ко мне, уронила голову на плечо и зарыдала.

    Гигантская тень двинулась ко мне, отвратительно мяукая, чуть не сведя меня с ума от ужаса. Спотыкаясь, мы побежали от этой невидимой мрази, скрывающейся в темноте, обратно к утешительным огням лаборатории. Мой спятивший от страха мозг, прибавляя к двум два, получал пять.

    В трёх капсулах находилось три производных от тёмных глубин больных мыслей. Одно выбралось на свободу. После этого появились Рэнкин и Вейнбаум. Оно убило Рэнкина, но Вейнбаум выловил это в тайном подземелье. Ещё одно только что ползало по лесу, и я вдруг вспомнил, что независимо оттого, что оно было огромным, оно всё время передвигалось. Затем я осознал, что за Вики оно гналось по оврагу. И делало это довольно шустро! Но выбраться? Я был уверен, что не сможет.

    Двое выбыло из игры. Но где было третье? Ответом на мой вопрос послужил неожиданный крик из лаборатории. И… мяуканье.

    8

    Мы подбежали к двери лаборатории и распахнули её. Внутри никого. Крики и противные мяукающие звуки послышались из гаража. Я вбежал туда, и даже был рад, что Вики осталась в лаборатории и не могла видеть то, что пробудило во мне тысячи кошмаров.

    Из лаборатории поступало мало света, и всё, что я смог заметить — вяло двигающаяся гигантская тень. И крики! Крики ужаса, крики человека, столкнувшегося с чудовищем из глубин ада. Оно противно мяукало и, казалось, задыхалось от удовольствия.

    Моя рука зашарила в поисках выключателя. Я нашёл его! Свет затопил комнату, освещая устрашающую картину — результат могильных дел, которыми я занимался, я и мёртвый дядя.

    Огромная белая личинка скрутилась на полу гаража, удерживая Вейнбаума длинными присосками и затаскивая его в свой жирный розовый рот, из которого и исходили те ужасные мяукающие звуки. Вены, красные и пульсирующие, виднелись под слизистой плотью, внутри извивались миллионы небольших личинок, также было некое подобие глаза, уставившегося на меня.

    Гигантская личинка, породившаяся из сотен миллионов личинок, вскормленных мёртвой плотью, которую так свободно использовал Вейнбаум.

    В полумире ужаса я выстрелил из револьвера, и снова, и снова. Она замяукала и задёргалась.

    Вейнбаум что-то кричал, ещё бы, жаждущий рот неумолимо заглатывал его. Невероятно, я смог проделать это при этих отвратительных звуках, которые производила тварь.

    — Пристрели это! Во имя небес, пристрели это!

    Затем я заметил липкие лужи зелёной жидкости, просочившейся из лаборатории. Я нащупал свою зажигалку, вынул её и стал лихорадочно чиркать. Вдруг я вспомнил, что забыл вставить кремень. Тогда я достал спички, вытащил одну и поджёг остальные. Вейнбаум вскрикнул последний раз, и я бросил коробок. Его тело было видно сквозь прозрачную кожу существа, оно всё ещё дёргалось — тысячи личинок присосались к нему. Меня стошнило, горящие спички упали в зелёную жидкость. Как я и думал, она оказалось возгораемой. Разгорелось яркое пламя. Тварь скрутилась, её гнилую плоть поглотили языки пламени.

    Я развернулся и вывалился к Вики, которая стояла с белым лицом и дрожала.

    — Пошли! — сказал я, — Пора выбираться отсюда! Скоро здесь всё сгорит!

    Вы добежали до автомобиля и немедленно уехали прочь.

    9

    Осталось сказать совсем немного. Я уверен, вы читали о пожаре, который уничтожил целый жилой округ Белвуд в Калифорнии, сравняв с землёй пятнадцать квадратных миль лесов и жилых домов. А меня это не сильно то и расстраивает. Я чётко осознаю, что сотни человек могли бы быть убитыми теми громадными личинками, которых выращивали Вейнбаум и Рэнкин. После пожара я наведался туда. Остались только тлеющие руины, больше ничего. Не осталось никаких следов, напоминающих о ужасе, с которым нам пришлось столкнуться в последнюю ночь, а после недолгих поисков я обнаружил металлический ящик. Внутри находилось три записных книжки.

    Одна из них оказалась дневником Вейнбаума. Я многое выяснил. Он экспериментировал с мёртвой плотью, облучая её гамма-лучами. Однажды он заметил странную вещь. Несколько личинок, ползающих по телу, собрались в группу. В конечном счёте они срослись вместе, образовав три отдельных больших личинки. Возможно, бомбёжка радиацией ускорила эволюцию.

    Я не знаю.

    Более того, я не хочу знать.

    Полагаю, что в какой-то мере я виновен в гибели Рэнкина; тело, которое я украл из могилы, послужило пищей для твари, которая убила его.

    И с этими мыслями я живу. Но верю, что прощение можно получить. Я всё для этого делаю. Или, правильнее сказать, мы всё делаем для этого.

    Вики и я. Вместе.

    Зеркальный пол
    (The Glass Floor, 1967)
    рассказ

    Это первый рассказ Стивена Кинга, который ему удалось продать. Хотя, по его собственному утверждению, он был написан не для денег. Он был написан для того, чтобы получше рассмотреть, на что было бы похоже стоять в комнате с зеркальным полом.

    Предисловие

    В повести «Освобождение» Джеймса Дики есть сцена, в которой деревенский парень, живущий в самой глуши, бьет себя по руке инструментом, ремонтируя машину. Один человек, ищущий пару ребят, которые пустили бы свои машины вниз по течению, спрашивает этого парня, Гринера, не больно ли ему. Гриннер смотрит на свою окровавленную руку и бормочет: «Неа, это не так плохо, как я думал».

    Именно это я чувствовал, перечитывая «Стеклянный пол» — первый рассказ, за который мне заплатили, — спустя все эти годы. Даррелл Швейтцер, редактор «Невероятных историй», предложил мне внести изменения, если я захочу, но я решил, что это, пожалуй, плохая идея. Не считая замены двух-трех слов и дополнительного разбиения на параграфы (вероятно, произошла типографская ошибка), я оставил все как было. Если я действительно начну вносить изменения, результатом будет совершенно новый рассказ.

    «Стеклянный пол» был написан, насколько я могу вспомнить, летом 1967, примерно за два месяца до моего двадцать первого дня рождения. Около двух лет я пытался продать рассказ Роберту А. В. Лоундесу, который редактировал два журнала ужасов/фэнтези для Хэлз Кноуледж («Журнал Ужасов» и «Удивительные Таинственные Истории»), а также куда более популярный дайджест «Сексология». Несколько штук он вежливо отверг (один из них, чуть лучший, чем «Стеклянный пол», был в конце концов опубликован в «Журнале Фэнтези и Научной Фантастики» под заголовком «Ночь тигра»), затем принял этот, когда я наконец собрался послать его. Этот первый чек был на тридцать пять долларов. Я получил много больше с тех пор, но ни один не доставил мне такого удовольствия. Кто-то наконец заплатил мне настоящие деньги за то, что я нашел у себя в голове!

    Первые несколько страниц рассказа написаны нескладно и плохо — чистый продукт еще не сформировавшегося разума рассказчика — но концовка вознаграждает сполна, то, что поджидает мистера Вартона в Восточной Комнате. Думаю, это по крайней мере часть причины, по которой я согласился перепечатать этот довольно обычный рассказ после стольких лет. И здесь предпринята попытка создать какие-то характеры, не просто бумажные куклы; Вартон и Рейнард противники, но тут нет ни «хорошего парня», ни «плохого парня». Настоящий злодей — за заштукатуренной дверью. И еще я вижу странное эхо «Стеклянного пола» в совсем недавней книге «Библиотечный полицейский». Книга, короткая повесть, выйдет как часть сборника «Четыре после полуночи» этой осенью, и если вы прочитаете ее, то, думаю, поймете, что я имею в виду. Это завораживает: то же изображение, являющееся вновь спустя столько времени!

    В основном, я позволил перепечатать рассказ, чтобы отправить послание молодым писателям, которые прямо сейчас выбиваются из сил, стараясь быть напечатанными, и собирают отказы от таких журналов, как «Ф & Ф», «Полночное Граффити», и, конечно, от «Невероятных историй», прадедушки их всех. Послание простое: вы можете учиться, у вас может получаться лучше, и вы можете быть напечатаны. Если здесь есть эта маленькая искра, кто-нибудь наверняка заметит ее рано или поздно, мерцающую в темноте. И, если вы уютно устроите ее среди растопки, она действительно может вырасти в большой, яркий костер. Это произошло со мной, и начиналось отсюда.

    Я помню, как родилась идея рассказа. Она просто пришла, как идеи приходят сейчас — случайно, без труб и фанфар. Я шел к другу по грязной дороге, и тут, без всякой причины, мне вдруг захотелось узнать, на что бы это было похоже: стоять в комнате с зеркальным полом. Идея была такой захватывающей, что написание рассказа превратилось в необходимость. Он был написан не для денег; он был написан, чтобы я мог видеть лучше. Конечно, я не увидел так хорошо, как надеялся; существует разница между тем, чего я надеялся достичь, и тем, что в результате получилось. Но я вынес из этого две ценные вещи: проданный рассказ после пяти лет отказов, и немного опыта.

    Итак, вот он, и, как сказал тот парень, Гринер, в повести Дики, это действительно не так плохо, как я думал.

    * * *

    Вартон медленно поднимался по широким ступеням, шляпа в руке, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть Викторианское чудовище, внутри которого умерла его сестра. Это вообще не дом, подумал он, это какой-то мавзолей — огромный, расползающийся мавзолей. Он словно вырастал из холма как гигантская, извращенная поганка, весь в мансардах, фронтонах, выдающхся куполах с пустыми окнами. Крышу, уходящую вниз под восьмидесятиградусным углом, венчал медный флюгер — тусклая фигурка, маленький мальчик с хитрым, злобным взглядом, прикрывающий глаза рукой. Вартон был прямо-таки рад, что он не может видеть.

    Затем он оказался на крыльце, и дом как единое целое исчез из поля зрения. Он дернул за старомодный звонок, слушая гулкое эхо. Над дверью было розоватое вееорообразное окно, и Вартон едва мог различить дату 1770, высеченную на стекле. Могила, точно, подумал он.

    Дверь внезапно открылась. «Да, сэр?» Экономка уставилась на него. Она была старой, ужасно старой. Ее лицо свисало с черепа, как мягкое тесто, и рука над дверной цепочкой была гротексно перекручена артритом.

    «Я пришел к Энтони Рейнарду», — сказал Вартон. Он представил, что может даже ощутить сладковатый запах разложения, исходящий от мятого шелка бесформенного черного платья, которое она носила.

    «Мистер Рейнард никого не принимает. Он в трауре».

    «Меня он примет», — сказал Вартон. «Я Чарльз Вартон. Брат Джаннин».

    «О». Ее глаза немного расширились, и вялая дуга ее рта натянулась, обнажая пустынные десны. «Одну минуту». Она исчезла, оставив дверь приоткрытой.

    Вартон пристально вглядывался в смутные тени красного дерева, различая мягкие кресла с высокими спинками, роскошные диваны, вытянутые книжные шкафы, причудливые, цветистые стенные панели.

    Джаннин, подумал он. Джаннин, Джаннин, Джаннин. Как ты могла жить здесь? Как, черт возьми, ты могла это выдерживать?

    Высокая фигура внезапно материализовалась из мрака, покатые плечи, голова наклонена вперед, глаза глубоко запавшие и подавленные.

    Энтони Рейнард вытянул руку и убрал дверную цепочку. «Входите, мистер Вартон», — сказал он вымученно.

    Вартон вступил в неясную тусклость дома, с любопытством глядя на человека, женившегося на его сестре. Под впадинами его глаз лежали синие круги. Его костюм был измят и висел бесформенно, словно он существенно потерял в весе. Он выглядит усталым, подумал Вартон. Усталым и старым.

    «Моя сестра уже похоронена?» — спросил Вартон.

    «Да». Он медленно закрыл дверь, заточая Вартона в разлагающемся мраке дома. «Мои глубочайшие соболезнования, сэр. Вартон. Я очень любил вашу сестру». Он сделал неопределенный жест. «Я сожалею».

    Он хотел было что-то добавить, но захлопнул рот с резким треском. Затем заговорил снова, явно обойдя то, что чуть не сорвалось с его губ. «Может, присядете? Я уверен, у вас есть вопросы».

    «Да, есть». Каким-то образом все выходило быстрее, чем он расчитывал.

    Рейнард вздохнул и кивнул медленно. Он провел его вглубь гостиной и указал на кресло. Вартон погрузился в него, казалось, пожирающее, а не просто служащее сидением. Рейнард сел рядом с камином, роясь в поисках сигарет. Он безмолвно предложил их Вартону, но тот покачал головой.

    Он подождал, пока Рейнард зажжет сигарету, затем спросил: «Как именно она умерла? Ваше письмо не много рассказало.»

    Рейнард задул спичку и бросил в камин. Она приземлилась на угольно черную подставку для дров, резную горгулью, уставившуюся на Вартона жабьими глазами.

    «Она упала», — сказал он. «Она вытирала пыль в одной из комнат, под потолком. Мы собирались покрасить, и она сказала, что сперва надо как следует протереть. У нее была лестница. Она соскользнула. Ее шея была сломана». Он сглотнул со щелкающим звуком.

    «Она умерла — сразу?»

    «Да». Он опустил голову и положил руку на лоб. «Мое сердце разбито».

    Горгулья хитро пялилась на него, приземистое туловище и плоская, покрытая сажей голова. Ее рот изогнулся в странную, веселенькую ухмылку, глаза были обращены вовнутрь, словно смеясь над какой-то тайной шуткой. Вартон с усилием оторвал от нее взгляд. «Я хочу увидеть, где это случилось».

    Рейнард погасил сигарету, наполовину выкуренную. «Вы не можете».

    «Боюсь, я должен», — сказал Вартон холодно. «В конце концов, она же моя…»

    «Дело не в этом», — сказал Рейнард. «Комната была отгорожена. Это надо было сделать давным-давно».

    «Если надо просто отодрать несколько дверных досок…»

    «Вы не понимаете. Комната была полностью отгорожена и заштукатурена. Там нет ничего кроме стены». Каминная подставка для дров настойчиво притягивала взгляд. Проклятая штуковина, чему она ухмыляется?

    «Ничего не могу поделать. Я хочу увидеть комнату».

    Рейнард внезапно поднялся, возвышаясь над ним. «Невозможно».

    Вартон тоже встал. «Мне начинает казаться, что вы там что-то прячете», — сказал он тихо.

    «Что вы имеете в виду?»

    Вартон покачал головой, слегка оцепенело. Что он имеет в виду? Что Энтони Рейнард, возможно, убил его сестру в этом склепе времен войны за независимость? Что здесь могло быть нечто более зловещее, чем темные углы и отвратительные каминные стойки?

    «Не знаю, что я имею в виду», — сказал он медленно. «Но Джаннин была похоронена в ужасной спешке, и вы, черт возьми, ведете себя очень странно».

    На мгновенние сверкнул гнев, но тут же угас, оставляя только безнадежность и немую печаль. «Оставьте меня», — пробормотал он. «Пожалуйста, оставьте меня в покое, мистер Вартон».

    «Не могу. Я должен знать…»

    Появилась старая экономка, ее лицо выплыло из темной пещеры холла. «Ужин готов, мистер Рейнард».

    «Спасибо, Луиза, но я не голоден. Возможно, мистер Вартон…?» Вартон покачал головой.

    «Ну что ж, хорошо. Возможно, мы перекусим позднее».

    «Как скажете, сэр». Она повернулась, чтобы уйти. «Луиза?» «Да, сэр?»

    «Подойдите на минутку».

    Луиза медленно зашаркала в комнату, ее вялый язык мокро шлепнул по губам и исчез. «Сэр?»

    «У мистера Вартона, похоже, есть вопросы насчет смерти его сестры. Не расскажете ли вы ему все, что знаете об этом?»

    «Да, сэр». В ее глазах блеснуло рвение. «Она вытирала пыль, да. Вытирала пыль в Восточной Комнате. Страшно хотела покрасить ее, да. Мистер Рейнард, он, мне кажется, не очень-то этого хотел, потому что…»

    «Переходите к сути, Луиза», — прервал Рейнард нетерпеливо.

    «Нет», — сказал Вартон. «Почему он не очень-то этого хотел?»

    Луиза с сомнением переводила взгляд с одного на другого.

    «Продолжайте», — сказал Рейнард устало. «Он все равно выяснит, не здесь, так в деревне».

    «Да, сэр». Опять он увидел этот блеск, обвислая плоть вокруг ее рта жадно сморщилась, когда она приготовилась сообщить драгоценную историю. «Мистер Рейнард не любил, чтобы ходили в Восточную Комнату. Говорил, это опасно».

    «Опасно?»

    «Пол», — сказала она. «Пол стеклянный. Он зеркальный. Весь пол зеркальный».

    Вартон повернулся к Рейнарду, чувствуя, как кровь заливает его лицо. «Вы хотите сказать, что позволили ей подняться на лестницу в комнате со стеклянным полом?»

    «У лестницы были резиновые подставки», — начал Рейнард. «Дело не в этом…» «Ты, проклятый дурак», — прошептал Вартон. «Проклятый дурак, убийца!»

    «Говорю тебе, причина не в этом!» — внезапно закричал Рейнард. «Я любил твою сестру! Никто не сожалеет сильнее, чем я, что она умерла! Но я предупреждал ее! Богу известно, я предупреждал ее насчет этого пола!»

    Вартон смутно осознавал, что Луиза жадно таращится на них, запасая сплетни, как белка орехи. «Отошлите ее отсюда», — произнес он хрипло.

    «Да», — сказал Рейнард. «Идите, присмотрите за ужином».

    «Да, сэр». Луиза двинулась неохотно в направлении холла, и тени поглотили ее.

    «Итак», — сказал Вартон тихо. «Мне кажется, вы должны кое-что объяснить, мистер Рейнард. Все это звучит смешно для меня. Здесь что, даже не было расследования?»

    «Нет», — ответил Рейнард. Он неожиданно опустился назад в свое кресло и уставился невидящим взглядом во тьму сводчатого потолка. «Они тут знают о Восточной Комнате».

    «И что именно надо о ней знать?» — спросил Вартон упорно.

    «Восточная комната — несчастливая», — сказал Рейнард. «Некоторые люди сказали бы даже, что она проклята».

    «А теперь послушайте», — сказал Вартон. Его болезненное раздражение и неулегшееся горе поднимались, как пар в чайнике. «От меня не удастся отделаться, Рейнард. Каждое слово, вылетающее из вашего рта, укрепляет мою решимость увидеть эту комнату. Итак, вы согласны на это, или мне надо спуститься в деревню и…?»

    «Пожалуйста». Что-то в спокойной безысходности слова заставило Вартона поднять взгляд. Рейнард впервые смотрел прямо ему в глаза, и глаза эти были измученные и изможденные. «Пожалуйста, мистер Вартон. Поверьте моему слову, что ваша сестра умерла естественной смертью, и уезжайте. Я не хочу видеть вашу смерть!» Его голос поднялся до крика. «Я не хочу ничьей смерти!»

    Вартон почувствовал, что холодеет. Его взгляд перескакивал с ухмыляющейся каминной горгульи на пыльный, пустоглазый бюст Цицерона в углу, на странный орнамент дверных панелей. И у него внутри раздался голос: Уезжай отсюда. Тысяча живых, но безликих глаз, казалось, уставились на него из темноты, и голос произнес снова: «Уезжай отсюда».

    Только на сей раз это был Рейнард.

    «Уезжайте отсюда», — повторил он. «Ваша сестра теперь вне забот и вне мести. Даю вам слово…»

    «К черту ваше слово!» — сказал Вартон резко. «Я иду к шерифу, Рейнард. И если шериф не поможет мне, пойду к окружному судье. И если судья не поможет…»

    «Очень хорошо». Слова прозвучали, как отдаленный бой церковного колокола.

    «Идемте».

    Рейнард провел его через холл, мимо кухни, пустой столовой с канделябром, ловящим и отражающим последний отблеск дневного света, мимо кладовой, к слепому пятну штукатурки в конце коридора.

    Вот оно, подумал он, и внезапно что-то странно зашевелилось в желудке.

    «Я…» — начал он невольно.

    «Что?» — спросил Рейнард, в его глазах сверкнула надежда.

    «Ничего».

    Они остановились в конце коридора, в полумраке. Здесь, похоже, не было электрического освещения. На полу Вартон мог видеть еще сырой мастерок, которым Рейнард заделывал дверной проем, и обрывок из «Черной Кошки» По звякнул в его мозгу: «Я замуровал чудовище в могиле…»

    Рейнард не глядя протянул ему мастерок. «Делайте, что вы там собирались, Вартон. Я не хочу участвовать в этом. Я умываю руки».

    Вартон наблюдал, как он удаляется по коридору, с дурным предчувствием, сжимая и разжимая ручку мастерка. Физиономии Маленького-мальчика-флюгера, каминной горгульи, сморщенной служанки смешались перед ним, все смеющиеся над чем-то, непонятным ему. Уехать отсюда… Внезапно он атаковал стену с крепким ругательством, кромсая мягкую, свежую штукатурку, пока мастерок не начал царапать по двери Восточной Комнаты. Он отковыривал штукатурку, пока не добрался до дверной ручки. Он повернул ее и дергал, пока вены не выступили на висках.

    Штукатурка треснула, раскололась, и, наконец, отделилась. Дверь тяжело распахнулась, сбрасывая штукатурку, как мертвую кожу.

    Вартон уставился в мерцающий ртутный пруд.

    Казалось, он светился в своим собственным светом в темноте, бесплотный, сказочный. Вартон ступил внутрь, наполовину ожидая, что погрузится в теплую, податливую жидкость.

    Но пол был твердым.

    Его собственное отражение висело под ним, прикрепленное только за ступни, словно стоящее на голове в разреженном воздухе. У него закружилась голова при виде этого.

    Его взгляд медленно двигался по комнате. Лестница все еще была здесь, уходящая в мерцающие глубины зеркала. Комната была высокой. Достаточно высокой, чтобы при падении — он поморщился — разбиться. Она была обставлена пустыми книжными полками, казалось, наклоняющимися над ним на грани равновесия. Это увеличивало странный, искажающий эффект комнаты. Он подошел к лестнице и посмотрел на ее ножки. Они были обшиты резиной, как и говорил Рейнард, и выглядели вполне устойчиво. Но если лестница не скользила, как могла Джаннин упасть?

    Он обнаружил, что снова вглядывается в пол. Нет, поправился он. Не в пол. В зеркало; внутрь зеркала… Он вовсе не стоит на полу, представилось ему. Он балансирует в разреженном воздухе на полпути между идентичными потолком и полом, поддерживаемый только дурацкой мыслью, что он на полу. Это глупо, любому ясно, ведь пол есть, вот он, внизу… «Прекрати это!» — прикрикнул он на себя внезапно. Он на полу, и ничего там нет кроме безвредного отражения потолка. Это был бы пол, только если бы я стоял на голове, а это не так; это другой я стоит на голове… Он почувствовал головокружение, и неожиданно тошнота подступила к горлу. Он старался не смотреть в блистающую ртутную пучину зеркала, но не мог.

    Дверь… Где была дверь? Он вдруг очень сильно захотел выйти.

    Вартон повернулся неуклюже, но вокруг были только дико наклоненные книжные полки, и выступающая лестница, и ужасная бездна под ногами… «Рейнард!» — закричал он. «Я падаю!»

    Рейнард прибежал, с тошнотворным чувством. Это произошло; это снова случилось.

    Он остановился на пороге, глядя на сиамских близнецов, уставившихся друг на друга в центре комнаты с двумя потолками, комнаты без пола.

    «Луиза», — прохрипел он через сухой ком тошноты в горле.

    «Принесите шест».

    Луиза, шаркая, вышла из темноты и подала Рейнарду шест с крюком на конце. Он выдвинул его через сияющий ртутный пруд и зацепил распростертое на стекле тело. Медленно подтянул его к двери и вытащил наружу. Посмотрел на искаженное лицо и осторожно закрыл его вытаращенные глаза.

    «Мне нужна штукатурка», — сказал он спокойно.

    «Да, сэр».

    Она повернулась, чтобы уйти, и Рейнард мрачно уставился в глубь комнаты.

    Не в первый раз хотелось ему узнать, зеркало ли это вообще.

    В комнате маленькая лужица крови виднелась на полу и на потолке, казалось, встречающимися в центре. Кровь, навсегда неподвижно застывшая здесь, и не собирающаяся стекать вниз.

    Темный человек
    (The Dark Man, 1969)
    стихотворение

    Стихотворение «Тёмный человек» было впервые опубликовано в осеннем номере журнала Ubris за 1969 год, и в 1970 году было повторно опубликовано в журнале Moth. В 2004 году было издано в антологии The Devil's Wine.

    Я прошел миллион закопченных дорог Беспощадное солнце палило Пыль и пепел, опавшие с сотен сапог На обочины тихо валило По железке катил — сто столетий убил Но в груди у бродяги нет света Темный я человек, бесконечен мой век Словно в джунглях зимы нет — лишь лето По железке катил — радость я получил Безысходность домов поглощая Слышав, как изнутри звон бокалов и быт Запахнув двери, мир разрушают. И над всем этим всходит серп старой луны В бренный саван как — будто одетый Мне, чьи мысли отравленным ядом полны По глазам бьет костяшками света. Засыпал я на мерзких болотах не раз Там, где запахи мускусной розы С ароматами от кипарисовых ваз И стихи навивают и прозу. Там, где ведьмин огонь — ты его только тронь Мертвецов под водой поглощает И ни с чем не сравнимая дикая боль Души их от греха очищает. Видел призраков в доме с колонами там, Принимающих жуткие позы, Где пиявки, насытившись кровью людской, Точат старые дикие лозы. Мелочь скармливал я у машин, хохоча На заправках всю ночь напролет Там где пламя струится по трассе Луча И Король Красный там, в конце, ждет. Тут подул резкий ветер бескрайних дорог Указав направленье во мгле Лица призраков я разглядеть как то смог Отразились они на стекле. И подобно той самодовольной луне, Ту, что монстры сорвали с орбиты, Лица их расцвели, словно роза в огне, Заявляя — моя карта — бита. Но картинку напомнить всем вам я хочу: Та девчонка на поле пшеничном, Ту, что в жертву принес, я, друзья, не шучу И прошу вас запомнить отлично: Не крадитесь за мной, ни сейчас, ни вовек Смерть за вами придет. Темный я человек.

    Кинг сказал, что стих содержит прототип Рэндалла Флэгга, одного из главных антагонистов кинговского цикла о Тёмной Башне, а также главного антагониста романа «Противостояние».


    В интервью в июле 2003 года Кинг рассказывал: «На самом деле Флэгг явился мне когда я написал стихотворение под названием «Тёмный человек», будучи студентом на последних курсах в университете. Появился ниоткуда, такой парень в ковбойских сапогах, движущийся по дорогам, в основном автостопом по ночам, всегда одетый в джинсы и джинсовую куртку. Я написал этот стих, и он получился, в принципе, на страницу. Я сидел в университетском ресторане. Стихотворение я написал на обратной стороне подстилки. Оно было опубликовано без особого замысла, но тот парень мои мысли больше никогда не покидал».

    Слэйд
    (Slade, 1970)
    рассказ

    История Слейда, наводящего ужас на городки американского юго-запада, написанная в пародийном стиле.

    Кампус университета штата Мэн, июнь-август 1970 года.

    «Слэйд» является, в каком-то смысле, самым интересным неопубликованным сатирическим произведением Кинга, своеобразной вспышкой юмора, смесью литературных стилей, пародией, замаскированной под Вестерн — приключения Слэйда в его поисках мисс Полли Пичтри из Падуки. Опубликованная в отдельных летних выпусках студенческой газеты университета штата Мэн, который закончил Кинг, история показывает многогранность таланта писателя и ту радость, которую он испытывает от самого писательского мастерства.

    из «Путеводителя по Стивену Кингу», с. 45

    Уже стемнело, когда Слэйд въехал в Дэд Стир Спрингс. Это был высокий, угрюмый мужчина, одетый во все черное. Даже рукоятки его двух зловещих кольтов 45-го калибра, которые низко висели на его бедрах, были черного цвета. Еще вначале 1870х, когда одно только имя Слэйда стало наводить ужас на самые отважные сердца, по городам Запада поползли легенды о том, почему же он носит этот цвет. В одной из историй говорилось, что он носил черное, как эмблему вечного траура по своей возлюбленной из Иллинойса, мисс Полли Пичтри из Падуки, которая трагически ушла долиной слез, когда пылающий воздушный шар Монгольфьера упал на хлев Пичтри, в то время, как Полли доила там коров. Но некоторые говорили, что он носит черное потому, что он — агент самой Смерти на Американском Юго-западе — подручный дьявола. Но были и такие, кто думал, что он фальшивее, чем трехдолларовая купюра. Однако никто не смел высказать эту последнюю идею ему в лицо.

    Слэйд остановил своего огромного черного жеребца перед салуном «Латунная Плевательница». Затем привязал лошадь, и достал из нагрудного кармана одну из своих знаменитых мексиканских сигар. Закурил и выпустил облако едкого дыма в сумеречный воздух. Из-за дверей «Латунной плевательницы», имевших форму крыльев летучей мыши, слышался шум пьяного загула. Пианино хонки тонк-бара изрыгало «Ох, их золотые туфельки».

    До острого слуха Слэйда донесся какой-то слабый шум, он обернулся, и одним резким движением обнажил свои зловещие 45-е.

    «Послушайте меня, мистер.»

    Слэйд спрятал пистолеты обратно в кобуру с презрительным рыком. Перед ним стоял старик в потрепанной фуражке Конфедератов, пыльных джинсах и подтяжках. Городской пьяница или деревенский идиот, предположил Слэйд. Старик закашлялся, обдав Слэйда зловонным дыханием: «Я уж подумал, что вы собираетесь продырявить меня для начала, незнакомец».

    Слэйд затянулся и уставился на него.

    «Вы Джек Слэйд, не так ли?» — Старик растянул свой беззубый рот в улыбке. — «Ведь это мисс Сандра из бара наняла Вас? У нее появилась куча проблем с этим Сэмом Колумбайном с той поры, как ее папаша сыграл в ящик и оставил ей это место.»

    Слэйд продолжал курить и смотреть на него. — Старик неожиданно закатил глаза, — «Аааа, да ты, наверное, работаешь на Сэма, ведь так? Я слышал, что он нанял целую кучу этих…настоящих плохих парней, чтобы они помогли ему оттяпать у мисс Сандры ее бар. Эт…»

    «Послушай, старик» — прервал его Слэйд, — «Я надеюсь, что бегаешь ты так же быстро, как говоришь. Потому что если это не так, то я наделаю в тебе дырок 6 футов длиной и 3 шириной».

    Старикан скривился от внезапного страха: «Т…т…ты н… не посмеешь…»

    Слэйд достал один из своих ужасных 45-х.

    Дедок развернулся и побежал от него вприпрыжку. Слэйд тщательно осмотрел ствол своего 45-го и один раз спустил курок, как говорится, наудачу. Затем опустил револьвер в кобуру, развернулся и направился прямо в «Латунную Плевательницу», широко распахнув двери в форме крыльев летучей мыши.

    Весь бар уставился на него. Лица посетителей побелели. Бармен уронил нож, которым он «срезал» пену с пива. Игрок в карты за задним столом выронил из рукава три туза — два из них были крестовыми. Пианист упал со стула, резко поднялся, и выбежал через задние двери. Пес бармена, Генерал Кастер, заскулил, и заполз под стол. А у барной стойки, спокойно попивая виски, стоял Джон «Бэкшутер» Паркмен, одна из правых рук Сэма Колумбайна. По толпе прокатился ужасающий шепот:

    «Слэйд!», «Это Джек Слэйд!», «Это Слэйд!»

    Все внезапно рванули к дверям. Снаружи кто-то побежал вниз по улице с криками:

    «Слэйд в городе! Запирайте двери! Джек Слэйд в городе и да поможет Бог тому, за кем он пришел!» «Паркмен!» — проскрипел Слэйд.

    Паркмен повернулся лицом к Слэйду. Между его ужасных, кривых зубов торчала спичка, а одна рука зависла над рукояткой револьвера 41 калибра.

    «Что ты забыл в Дэд Стир, Слэйд?»

    «Я работаю на добрую леди Сандру Доусон» — кратко ответил он, — «А ты, Бэкшутер?»

    «Работаю на Сэма Колумбайна, и пошел ты к черту, если тебе это не нравится, приятель.» «Само собой, не нравится», — прорычал Слэйд и выкинул сигару.

    Бармен, который пытался прорыть дыру в полу, простонал.

    «Говорят, ты быстрый, Слэйд.»

    «Достаточно быстрый.»

    Бэкшутер злобно ухмыльнулся. «А еще говорят, что ты фальшивее, чем трехдолларовая купюра.» «А ну-ка поработай руками, ты гнусный злобный сукин сын!» — крикнул Слэйд.

    Бэкшутер метнулся за пистолетом, но прежде чем он успел дотронуться до рукоятки, оба 45-х Слэйда уже отрыгнули свинцом. Бэкшутер перелетел через барную стойку, где и затих.

    Слэйд перезарядил револьверы и подошел к Паркмену, его шпоры позвякивали. Он посмотрел на тело. Где-то в глубине души Слэйд был очень миролюбивым человеком, а что может быть миролюбивее мертвого тела? Мысли наполнили его тихой радостью, и в то же время тоской по любви его молодости, мисс Полли Пичтри из Падуки, штат Иллинойс.

    Бармен обошел стойку и уставился на то, что осталось от Джона «Бэкшутера» Паркмена:

    «Это просто невозможно» — выдохнул он, — «Шесть выстрелов прямо в сердце, и ты сможешь закрыть все шесть дырок двадцатидолларовыми золотыми монетами».

    Слэйд достал из нагрудного кармана одну из своих знаменитых мексиканских сигар и закурил:

    «Лучше позовите гробовщика и уберите его отсюда, пока он не начал вонять».

    Бармен нервно кивнул и выбежал за двери салуна. Слэйд обошел барную стойку, налил себе «Диггер Рай» (92 %) и подумал об одинокой жизни убийцы по найму. Каждый настроен против тебя, и не знаешь от кого ожидать пулю в спину или, того хуже, в желчный пузырь. Он был уверен, что трудно делать дела с пулей в желчном пузыре. Неожиданно двери «Латунной плевательницы» распахнулись, и Слэйд одним резким движением вновь выхватил свои револьверы. Но это была всего лишь девушка — красивая блондинка с фигурой, которая могла бы заставить даже Понсе де Леона вспомнить об источниках вечной молодости — Вот это да! — подумал про себя Слэйд. Его тонкие губы растянулись в грустной улыбке, пока он убирал в кобуру свое оружие. Такая девушка была не для него, он был верен памяти Полли Пичтри, своей единственной настоящей любви.

    «Вы Джек Слэйд?» — спросила блондинка, разлепив свои очаровательные красные губы, цвета спелой вишни.

    «Да, мэм», — сказал Слэйд, опрокидывая стакан «Диггер Рая», и наливая следующий.

    «Я Сандра Доусон» — представилась она, подходя к стойке.

    «Я догадался» — ответил Слэйд.

    Сандра подошла поближе и посмотрела горящими глазами на неуклюже распластавшееся тело Джона «Бэкшутера» Паркмена: «Это один из тех, кто убил моего отца!» — со слезами сказала она, — «Один из тех грязных сволочей, которых нанял Сэм Колумбайн».

    «Думаю, да» — подтвердил Слэйд.

    Грудь Сандры Доусон вздымалась. Слэйд на секунду опустил на неё взгляд, только ради безопасности. «Это вы убили его, мистер Слэйд?»

    «Так точно, мэм. И с большим удовольствием».

    Сандра обвила руками шею Слэйда и поцеловала его, ее полные губы обжигали его. «Вы тот человек, которого я искала» — выдохнула она, ее сердце бешено колотилось. «Я сделаю для Вас все, что пожелаете. Абсолютно все.»

    Слэйд оттолкнул ее и глубоко затянулся своей знаменитой мексиканской сигарой для того, чтобы вернуть самообладание. «Думаю, Вы меня не правильно поняли, мэм. Я храню верность своей единственной возлюбленной, мисс Полли Пичтри из Падуки. Но если есть что-то, чем я могу помочь Вам…»

    «Да, можете!» — выдохнула она, — «Поэтому я и написала Вам. Сэм Колумбайн хочет прибрать к рукам мое ранчо, Бар-Т! Он убил моего отца, и теперь он пытается выкинуть меня с этого места, чтобы выкупить его задешево, и потом продать подороже, когда люди с Великого Юго-Западного пути решат протянуть здесь железную дорогу! Он нанял свору таких сволочей, как этот» — она ткнула Бэкшутера носком своей туфли — «и пытается запугать меня!» — она умоляюще посмотрела на него. — «Вы сможете мне помочь?»

    «Думаю, да» — ответил Слэйд — «Только не волнуйтесь Вы так, мэм.»

    «Ах, Слэйд» — прошептала она. Она успела упасть в его объятья, когда бармен ворвался в двери салуна, притащив за собой гробовщика. К этому моменту собака бармена, Генерал Кастер, выползла из-под карточного стола и уже жевала жилет Джона «Бэкшутера» Паркмена.

    «Мисс Доусон! Мисс Доусон!» — закричал бармен, — «Моисей Харт, Ваша правая рука, только что въехал в город! Он говорит, что амбар в Бар-Т горит!»

    Но прежде чем Сандра смогла хоть что-нибудь ответить, Слэйд уже был в пути. Не прошло и минуты, а он уже скакал галопом к горящему ранчо мисс Доусон.

    Огромный жеребец Слэйда, Стокели, нес его прямо по Уиндинг Блафф Роад к зловещему зареву на горизонте. По его телу, как мягкое масло, растекалась мрачная решимость. Найти Сэма Колумбайна и разрушить все его коварные планы!

    Когда он прискакал на ранчо Сандры Доусон, амбар был полностью охвачен огнем. А перед ним стояли и злобно хохотали трое из наемников Колумбайна — Солнечный Джексон, Увертливый Джек Мьюллой и Док Логан. Док Логан, по слухам, отправил на кладбище двенадцать фермеров в кровавой битве при Абелин. Слэйд в те дни проводил время в прекрасном забвении со своей единственной любовью мисс Полли Пичтри из Падуки. Сразу после этого она погибла при ужасных обстоятельствах, и с тех пор Слэйд стал резким и вспыльчивым, не говоря уже о его шелковом белье с красивыми голубыми цветами.

    Он спрыгнул со своего жеребца и достал из кармана одну из своих знаменитых мексиканских сигар: «Что вы здесь делаете, мальчики?» — спокойно спросил он.

    «Устроили небольшой пикник!» — сказал Солнечный Джексон, кладя руку на рукоять своего револьвера 50 калибра. «Ха-ха-ха!»

    Из мерцающей красным тени выбежал раненый ковбой: «Они открыли огонь по амбару» — сказал он, — «Этот…» — он указал на Дока Логана, — «…сказал, что они выполняют приказ этого грязного убийцы — Сэма Колумбайна!»

    Док Логан выхватил револьвер и сделал три новые дыры в раненом ковбое, тот сразу же свалился. — «Я подумал, что от всего этого пожара ему стало жарко, вот и провентилировал его» — сказал Док Слэйду, рассмеявшись. «Ха-ха-ха!»

    «Вы всегда можете перевести низкое убийство в якобы смешные вещи,» — сказал Слэйд, опуская руки на рукоятки своих ужасных 45-х.

    «Неужели?» — говорит Док. — «Почему же тогда они все смеются?»

    «Ха, ха, ха,» — прыснул в ответ Слэйд.

    «Доставай стволы, республиканская дешевка!» — Увертливый Джек Маллой крикнул, и потянулся за своим оружием, Слэйд одним взмахом выхватил оба своих зловещих 45-х и расстрелял Увертливого Джека, прежде чем Маллой дотронулся до кобуры своего оружия. Солнечный Джексон выдернул свое оружие и начал палить, Слэйд почувствовал, как пуля побрила ему висок. Слэйд упал на колени и выстрелил в Джексона. Тот сделал два шага назад и упал замертво, как черепаха, пораженная оспой.

    Но Дoк Логан уже сбежал. Он запрыгнул в седло индейского пони с бегающими глазками, и ударил его по бокам. Слэйд дважды выстрелил в него, но тот хитро уклонился, пони перепрыгнул через забор и Логан скрылся в темноте — без сомнения, поскакал доложить и происшедшем Сэму Колумбайну.

    Слэйд подошел к Солнечному Джексону, взял его за ноги и перевернул. У Джексона обнаружилось отверстие прямо между глаз. Затем он подошел к Увертливому Джеку, который издавал свои последние вздохи.

    «Ты сделал меня, дружище!» — Увертливый Джек задыхался. — «Я чувствую себя хуже черепахи, пораженной оспой.»

    «Ты не должен был называть меня республиканцем.» — Прорычал Слэйд, глядя сверху вниз. Он показал Увертливому Джеку свой значок Джина Маккарти и затем застрелил его.

    Слэйд убрал в кобуру свои ужасные 45-е, и выбросил тлеющий окурок своей знаменитой мексиканской сигары. Он отправился по направлению к погруженному в темноту поместью, чтобы убедиться, там больше не осталось плохишей Сэма Колумбайна. Он уже почти подошел к дому, когда распахнулась входная дверь, и кто-то выбежал из неё.

    Слэйд сделал одно молниеносное движение и выстрелил ему в след, вспышки из дула его ужасных 45-х осветили темноту яркими молниями. Слэйд подошел ближе и зажег спичку. На мешках лежал Сонг Лу, повар — китаец.

    «Да уж,» — печально произнес Слэйд, убирая в кобуру свои пистолеты, и тут же почувствовал, как большая волна тоски по его одной истинной любви, мисс Полли Пичтри из Падуки накрывает его — «Я думаю, ты не сможешь победить их всех.»

    Он потянулся за еще одной знаменитой мексиканской сигарой, но передумал и забил косяк. После того, как он перестал видеть разнообразные интересные синие и зеленые огни в небе, снова вскарабкался на своего зловещего жеребца и направился в сторону Дэд Стир Спрингс.

    Когда он вернулся в салун «Латунная Плевательница», оттуда выскочил Moисей Харт, главный управляющий бара-T, держа в руке бутылку «Диггер Рая», которым он успокаивал свои расшатанные нервы.

    «Слэйд!» — прокричал он. — «Мисс Доусон была похищена Сэмом Колумбайном!»

    Слэйд слез со своего огромного черного жеребца, Стокели, и закурил свою знаменитую мексиканскую сигару. Он по-прежнему раздумывал над судьбой Сонг Лу, повара-китайца из бара-T, которого он застрелил по ошибке.

    «Ты не отправишься на их поиски?» — спросил его Харт, закатывая глаза. — «Сэм Колумбайн может попытаться изнасиловать — или даже ограбить ее! Разве ты не собираешься выйти на их след?»

    «Прямо сейчас,» — прорычал Слэйд, — «я собираюсь проверить отель Дэд Стир Спрингс и поймать хороший ночной сон. Так как за то время, что я провел в этом проклятом городе, я уже успел пристрелить троих бандитов и одного повара — китайца, и здорово устал.»

    «Да,» — сказал Харт сочувствующе, — «ты действительно должен чувствовать себя ужасно, унеся четыре человеческие жизни в течение шести часов.»

    «Это верно», — сказал Слэйд, привязывая Стокели к стойке у поилки, и у меня образовались волдыри на пальце от курка. Ты не знаешь, где бы я мог достать какое-нибудь обезболивающее?»

    Харт покачал головой, и Слэйд пошел в сторону гостиницы, шпоры его ковбойских сапог Бонанца звенели над каблуками (они как на лифте поднимали его пятки, Слэйд был чувствителен к шуткам по поводу роста). Когда старики и беременные дамы видели его, они переходили на другую сторону улицы. Один маленький мальчик подошел и попросил у него автограф. Слэйд, которые не хотел поощрять такого рода вещи, выстрелил ему под ноги и пошел дальше.

    В отеле он спросил свободный номер, дрожащий управляющий сказал, что люкс на втором этаже свободен, и Слэйд пошел наверх. Он разделся, затем снова надел сапоги, и залез в кровать. Он уснул моментально.

    Около часу ночи, в то время, как Слэйд видел сладкий сон о любви его молодости мисс Полли Пичтри из Падуки, штат Иллинойс, окно в его комнате бесшумно приоткрылось, не издав даже скрипа, который бы мог оповестить о нежданном визите Слэйда, обладавшего острым слухом. Фигура, которая появилась в огне, могла навести ужас на кого угодно — если Джек Слэйд был самым лучшим стрелком на американском Юго-западе, то Горбун Фред Эгню был самым известным убийцей по найму. Это был карлик ростом два фута и три дюйма, с горбом, похожим на верблюжий, расположенном на полпути между шеей и задницей. В одной руке у него был трехфутовый арабский нож-шкуродер (и хотя Горбун Фред никогда не спускал им шкуру ни с одного араба, он был известен тем, что подпортил эти ножом шкуру трем помощникам шерифа, двум шерифам округа и старушке из Бостона, страдающую от болезни Паркинсона). В другой руке у него была большая коробка, сплетенная из речного тростника.

    Он заскользил по полу в полной тишине, держа свой арабский шкуродер наготове, на случай, если Слэйд проснется. Затем он осторожно поставил коробку на стул у кровати. Мерзко ухмыляясь, он снял крышку и вытащил 12 футового питона по имени Сэди Хокинс. Сэди был компаньоном Горбуна Фреда последние двенадцать лет, и много раз спасал от смерти этого страшного маленького человека.

    «Делай, что должна, дорогая» — ласково прошептал Фред. Сэди, казалось, улыбнулась ему в то время, как Горбун Фред поцеловал ее черный рот. Змея скользнула на кровать и поползла к голове Слэйда. Злорадно хихикая, Горбун Фред отступил в угол, чтобы посмотреть на веселье.

    Сэди приняла соответствующую S-образную позу на кровати, и приготовилась к атаке. В этот миг, слабое шипение, словно шелест листьев, донеслось до слуха Слэйда.

    Женщина в его постели! Это была его первая мысль, и тут же он скатился с кровати на пол, хватаясь за небольшой крупнокалиберный пистолет, который всегда был привязан к его правой икре. Сэди ударила в подушку, где двумя мгновениями ранее была его голова. Горбун Фред издал разочарованный крик, и тут же метнул свой арабский шкуродер, который порезав одну из мочек ушей Слэйда, со звоном встрял в пол.

    Слэйд выстрелил, и Горбун Фред откинулся на стену, снеся картину с Ниагарским водопадом. Его зловещей карьере пришел конец.

    Тщательно избегая питона (который, казалось, заснул на кровати), Слэйд оделся. Пришло время отправиться на ранчо Сэма Колумбайна, и раз и навсегда положить конец этому гнусному койоту.

    Нацепив кобуру со своими зловещими 45-ми, Слэйд спустился вниз. Портье посмотрел на него еще более нервно, чем прежде. «Я. я слышал выстрел?» — спросил он.

    «Я так не думаю,» — ответил Слэйд. — «Но вам лучше пойти наверх и закрыть окно у кровати. Я оставил его открытым.»

    «Да сэр, мистер Слэйд. Конечно. Конечно.»

    И затем Слэйд вышел, с мрачной решимостью найти Сэма Колумбайна и раз и навсегда поставить точку в этом деле.

    Слэйд отправился в «Латунную Плевательницу», где управляющий бара-Т Сандры Доусон, Moисей Харт, склонился над стойкой бара с бутылкой «Диггер Рая» (96 %) в одной руке.

    «Эй ты, гнусный пьяница,» — проскрипел Слэйд, толкнув Харта, и выдернув бутылку из его рук. — «Где находится ранчо Сэма Колумбайна? Я собираюсь поехать и вытряхнуть его гнилой ливер, он послал Горбуна Фреда Эгню, чтобы убить меня».

    «Горбуна Фреда?!» — ахнул Харт, побелев как тетрадный лист. — «И вы все еще живы?»

    «Я набил его свинцом,» — мрачно сказал Слэйд. — «Он должен был знать, что я не люблю спать со змеей в постели.»

    «Горбун Фред Эгню,» — произнес Харт испуганным шепотом, — «поговаривали, что он может стать следующим вице-президентом американского Юго-запада.»

    Слэйд издал мрачный смешок, что заставило собаку бармена, Генерала Кастера, съежиться.

    «Ну, я так думаю, что теперь он может быть вице-президентом ада!» — объявил Слэйд. Он жестом подозвал бармена, который стоял у дальнего конца стойки и читал какой-то вестерн.

    «Бармен! Что у тебя есть из коктейлей?»

    Бармен осторожно подошел, спрятав потрепанную копию «Кровавой невесты Сидящего Быка» в свой задний карман.

    «Так, мистер Слэйд, у нас все как обычно — «Джеронимо», «Форт Брэгг Спинола», «Пит Самогон», «Вонючие Подмышки» — «как насчет выпить «Диггер Рая» (96 %)» — произнес Моисей Харт со стеклянной улыбкой.

    «Заткнись», — проворчал Слэйд. Он повернулся к бармену и извлек один из своих зловещих 45-х.

    «Если ты не организуешь коктейль, который я не никогда раньше не пробовал, дружище, ты будешь нюхать ромашки со стороны корней еще до рассвета.»

    Бармен побелел, «Н..Ну… у нас есть напиток моего собственного изобретения, мистер Слэйд. Но он настолько мощный, что я даже перестал его готовить. Я уже устал от того, что народ отрубается от него прямо в салуне.»

    «Как он называется?»

    «Мы называем его «зомби»», — сказал бармен.

    «Хорошо сделай для меня три, и сделай их быстро!» — скомандовал Слэйд.

    «Три зомби?» — произнес Моисей Харт, выпучив глаза. — «Боже мой, ты с ума сошел?»

    Слэйд повернулся к нему и холодно произнес: «Дружище, улыбайся, когда говоришь такое.»

    Харт улыбнулся и сделал еще один глоток «Диггер Рая.»

    «Ладно,» — сказал Слэйд, когда коктейли были поставлены перед ним. Они были налиты в огромные пивные кружки и пахли, как гнев Божий. Он выпил первый из них за один глоток, задержав дыхание, немного пошатнулся, и подкурил одну из своих знаменитых мексиканских сигар. Затем он повернулся к Моисею.

    «Ну и где находится ранчо Сэма Колумбайна?» — спросил он.

    «Три мили на Запад, если через брод,» — сказал Моисей — «и называется оно Ранчо Стервятник.»

    «Покажешь,» — сказал Слэйд, осушив свой второй напиток с кубиками льда. Он начал чувствовать себя немного ошалевшим. Наверное, уже поздновато для этого, подумал он, и начал работу над своим третьим напитком.

    «Скажу Вам,» — произнес робко Моисей — «я не думаю, что Вы сейчас в хорошей форме, чтобы идти против Сэма Колумбайна, Слэйд. Он поставит точку в вашем деле.»

    «Не указывай, что мне делать,» — самодовольно сказал Слэйд, нагнувшись, чтобы погладить Генерала Кастера. Он дыхнул в морду собаке, и Генерал Кастер тут же отрубился. «Есть одна вещь, которую я могу делать, это лизать мой держатель, я имею в виду держать мой лизатель. Ho, уйди с моей дороги, или я бле… вам на. ол.»

    «Двери в другой стороне», — осторожно сказал бармен.

    «Это, да. А вы думаете, куда это я сейчас иду?»

    Слэйд, пошатываясь, побрел к выходу, по пути наступил на хвост Генералу Кастеру (собака даже не проснулась), сумел сделать еще пару шагов через двери в виде крыльев летучей мыши, и тут же чуть не упал на тротуар. И вот тут стальные руки схватили его за локоть. Слэйд нерешительно оглянулся.

    «Я помощник шерифа Хьюго Кармайкл,» — сказал незнакомец, — «и я арестовываю Вас.»

    «По какому обвинению?» — спросил Слэйд.

    «Появление в общественном месте в состоянии опьянения. Теперь пойдем.»

    Слэйд рыгнул. «Вы сможете помочь мне» — простонал он. И они вдвоем побрели в тюрьму Дэд Стир Спрингс.

    Слэйда выпустили из тюрьмы, как только правая рука Сандры Доусон, Moисей Харт, внес за него залог. Слэйд и Харт обнявшись, вышли от помощника шерифа Хьюго Кармайкла (вините в этом свое пьянство). Затем, запрыгнув на своего огромного черного жеребца, Стокели, Слэйд отправился на Ранчо Стервятник, чтобы раз и навсегда разобраться с Сэмом Колумбайном.

    Но там не было Колумбайна. Он отправился пытать пограничников, оставив Сандру Доусон под охраной трех доверенных людей — Большого Фрэнка Никсона, Быстрого Джона Митчела и Ловкого Рона Зигфельда. В итоге жаркой перестрелки, Слэйд отправил всех троих в Пустошь по скользкой дорожке и освободил добрую Сандру.

    Едкий, удушливый запах сгоревшего пороха наполнил комнату, где прекрасная Сандра Доусон находилась в плену. Когда она увидела гордо стоявшего Слэйда, такого высокого и победоносного, с ужасными 45-и в руках, и знаменитой мексиканской сигарой, зажатой между зубов, ее глаза наполнились любовью и страстью.

    «Слэйд!» — воскликнула она, вскочив на ноги и подбежав к нему. — «Я спасена! Слава Богу! Когда Сэм Колумбайн вернется с пыток мексиканских пограничников, он обещал скормить меня аллигаторам! Вы успели как раз вовремя!»

    «Черт побери,» — проговорил Слэйд. — «Я всегда так делаю. Спросите Стива Кинга.»

    Ее крепкое, податливое, шелковистое тело замерло в его объятиях, а ее пышные влажные губы страстно искали губы Слэйда. Слэйд резко стукнул ее по голове стволом одного из зловещих 45-х, и, выплюнув свою мексиканскую сигару, прорычал, вытягивая губы.

    «Осторожней,» — прорычал он, — «моя мама рассказала мне о таких девушках, как Вы.»

    И он отправился на поиски Сэма Колумбайна.

    Слэйд вышел из двухэтажного дома, оставив Сандру Доусон в прокуренной комнате тереть шишку на голове, куда он ударил её стволом своего ужасного 45-го. Он запрыгнул на своего огромного черного жеребца, Стокели и направился к границе, где Сэм Колумбайн мучил мексиканских пограничников со своим помощником № 1 — «Розовым» Ли. Только два человека на американском Юго-западе, могли найти подход к «Розовому», это Горбун Фред Эгню (которого Слэйд застрелил недавно) и собственно Сэм Колумбайн. «Розовый» получил свое печально известную кличку во время гражданской войны, когда он ехал с капитаном Квантриллом и его солдатами. В то время как они развлекались на кухне в борделе Кровоточащее сердце, Канзас, офицер Южан по имени Рэндольф П. Соргум бросил самодельную бомбу в кухонную трубу. «Розовый» потерял все свои волосы, брови и все пальцы на левой руке, за исключением безымянного и мизинца. Его волосы и брови отросли обратно. Его пальцы — нет. Однако он был по — прежнему быстрее молнии и злее дьявола. Он поклялся найти Рэндольфа П. Соргума, и посадить его на ближайшей муравейник.

    Однако Слэйда не волновал Ли, потому что его сердце было чисто, и его сила была удесятеренная.

    В скором времени мучительные крики мексиканских таможенников указали ему, что он приближается к границе. Он спешился, привязал Стокели к жердине и пошел вперед через полынь бесшумно, как кошка. Ночь была темная и безлунная.

    «Хватит! Амиго!» — кричал пограничник. «Я признаюсь! Я признаюсь! Это — я.»

    «Ты разве не Бастид Фергетфул?» — говорит «Розовый». — «Нет, ты трус по имени Рэндольф П. Соргум, только сдулся от такой жизни на 90 %. О… моя рука…тянется к тебе еще с гражданской войны.»

    «Я признаю это! Я признаю это!»

    Слэйд уже подкрался достаточно близко, что бы видеть, что происходит. Ли допрашивал таможенника, привязанного к стулу с прямой спинкой, его голые ноги лежали на пуфе. Обе ноги были покрыты медом и дрессированный медведь Ли, Вумпер, слизывал его с них своим длинным языком.

    «Я не могу это терпеть!» — кричал охранник. — «Я и есть этот чертов Соргум!»

    «Попался, наконец!» — злорадствовал Ли. Он вытащил свой Специальный Бантлайн и был готов размазать этого бедолагу по дороге до Тринидада. Сэм Колумбайн стоял позади, в тени, и был готов пристрелить другого охранника.

    Слэйд, возник внезапно. «Эй, вы, два дешевых засранца! Оставьте его в покое!»

    «Розовый» Ли упал на живот, взводя ударники своего Специальный Бантлайна. Слэйд почувствовал град пуль, жужжащих вокруг него. Он выстрелил два раза, но тут, о проклятие — ударники его зловещих 45-х ударили в пустоту. Он забыл перезарядить их после того, как отправил к праотцам трех плохишей в Стервятнике.

    Ли перекатился в укрытие за бочонок с приправами «Тако». Колумбайн присел за гигантскую бутыль майонеза, которая всплыла здесь через месяц после самого разрушительного наводнения в истории американского Юго-запада (почему бутыль майонеза после наводнения? Не твое собачье дело).

    «Кто это там?» — крикнул Ли.

    Слэйд молниеносно нашелся с ответом. «Это Рэндольф П. Соргум» — прокричал он. — «Настоящий МакКой, Ли! И на этот раз я уйду отсюда больше, чем с тремя пальцами!»

    Этот хитрый прием принес желаемый эффект. «Розовый» бросился опрометчиво (или опрометчиво бросился, если вам так удобно) из укрытия со своим Специальным Бантлайном наперевес. «Я порву тебя!» — закричал он — «Я по…»

    И в этот момент Слэйд аккуратно положил пулю ему в голову. «Розовый» Ли рухнул, его печальные дни закончились.

    «Ли?» — отозвался Сэм Колумбайн. — «Эй «Розовый», как ты там?» Трусливые нотки закрались в его голос.

    «Я прикончил его, Колумбайн!» — прокричал Слэйд. — «И теперь это только я и ты… я иду за тобой, Сэм!»

    Блестящие ужасные 45-е, мексиканская сигара зажата между зубов, Слэйд начал спускаться с холма вслед за Сэмом Колумбайном.

    На полпути вниз по склону, Сэм Колумбайн выдал такой залп, что Слэйду пришлось укрыться за стволом гигантского кактуса. Сам он не мог прицельно выстрелить в Колумбайна, потому что коварный злодей удобно спрятался за гигантскую бутыль с майонезом.

    «Слэйд»! — прокричал Колумбайн. — «Пришло время поговорить, как мужчины! Вложим пистолеты в кобуры! Выйдем один на один! Лучший из нас уйдет отсюда живым!»

    «Ладно, ты, грязь из-под ногтей!» — прокричал Слэйд в ответ. Он убрал в кобуру свои ужасные 45-е, и вышел из-за ствола кактуса. Колумбайн, вышел из-за бутыли с майонезом. Он был высокий человеком с оливковым цветом лица и зловещей ухмылкой. Его руки зависли над рукоятками Смит & Вессонов, которые висели на его бедрах.

    «Ну, вот и ты, приятель!» — усмехнулся Слэйд. Так, с мексиканской сигарой, зажатой между зубов он и начал подходить к Колумбайну. — «Передай привет там всем в аду от меня, Колумбайн!»

    «Еще посмотрим,» — Колумбайн усмехнулся в ответ, но его колени дрогнули, когда он остановился для выстрела.

    «Вот и хорошо!» — отозвался Слэйд. — «Тащи пистолеты!»

    «Подождите», — кто-то кричал. — «Подождите, подождите, подождите!»

    Они оба оглянулись. Это была Сандра Доусон! Она бежала к ним со всех ног.

    «Слэйд»! — Она плакала. — «Слэйд»!

    «Ложись!» — закричал Слэйд. — «Это Сэм Колумбайн — …»

    «Я должна сказать Вам, Слэйд! Я не могла позволить вам стреляться, ведь Вас могли убить! И Вы никогда не узнали бы!»

    «Узнал что?» — спросил Слэйд.

    «Что я Полли Пичтри!»

    Слэйд уставился на нее.

    «Но Вы не можете быть Полли Пичтри! Она была моей единственной настоящей любовью, и она была убита горящим воздушным шаром Монгольфьера во время доения коров!»

    «Я своевременно убежала оттуда, но у меня было амнезия!» — она плакала. — «Память вернулась ко мне только сегодня вечером. Посмотрите!» И она сняла белокурый парик, который был одет на ней. Это была действительно красавица Полли Пичтри из Падуки, она воскресла из мертвых!

    «ПОЛЛИ!!!»

    «СЛЭЙД!!!»

    Слэйд бросился к ней, и они обнялись, Сэм Колумбайн был забыт. Слэйд как раз собирался спросить как ее дела, когда Сэм Колумбайн, злобная крыса, подкрался сзади и три раза выстрелил Слэйду в спину.

    «Слава Богу!» — прошептала Поли, и Сэм обнял ее. — «Наконец-то. Он ушел, и мы свободны, мой дорогой!»

    «Да,» — прорычал Сэм. — «Как дела, Полли?»

    «Вы даже не можете себе это представить,» — прорыдала она, — «он убил их всех, но он был фальшивее, чем трех долларовая купюра.»

    «Все кончено,» — сказал Сэм.

    «Как мило!» — произнес Слэйд. Он приподнялся и изрешетил их обоих.

    «Хорошая вещь, моя пуленепробиваемая одежда,» — сказал он, закуривая новую мексиканскую сигару. Он смотрел на остывающие тела Сэма Колумбайна и Полли Пичтри, и огромная волна печали накрыла его. Он выбросил окурок и подкурил новую сигару. Затем он подошел к месту, где был привязан Стокели, его черный жеребец. Он обнял Стокели за шею и прильнул к нему.

    «На конец-то, дорогая,» — прошептал Слэйд. — «мы остались одни».

    Спустя некоторое время Слэйд и Стокели ускакали на закат в поисках новых приключений.


    КОНЕЦ

    Сорняк
    (Weeds, 1976)
    рассказ

    После контакта с метеоритом фермер Джорди начинает покрываться зеленой растительностью.

    Джорди Веррил жил у ручья Блуберд. Когда метеорит прочертил на небе огненную линию и упал на восточном берегу ручья, Джорди был один. Смеркалось. Восточная часть небосклона еще светилась пурпуром, а западная уже погрузилась во тьму, в которой, точно драгоценный камень размером с монету в два пенни, сияла Венера. Было Четвертое июля. После возни с кленовым сиропом Джорди хотел отправиться в город и поглазеть на настоящий фейерверк.

    Но разве те двухфунтовые заряды, которые планировалось запустить в конце праздника, могут сравниться с метеоритом? Он промчался по небу угрюмым красным плевком, и, когда раздался удар, у Джорди задрожали ноги. Он со всей мочи припустил к ручью, сразу смекнув что к чему — еще до того, как холм озарила яркая белая вспышка. Метеорит! Эти яйцеголовые из колледжа наверняка прилично за него заплатят.

    На вершине холма он остановился. Позади Джорди стоял его домик с двумя сараями, впереди, окрашенный заходящим солнцем, бежал извилистый ручей Блуберд. Неподалеку от его берега, там, где в мягкой болотистой почве рос рогоз и копошились мокрецы, виднелся четырехфутовый кратер. Трава на склоне горела.

    Джорди развернулся и побежал к сараю. Там он взял большое ведро и старую метлу. Из стены сарая торчала ржавая труба с краном на конце. Во всем дворе трава росла только под ней, земля вокруг была завалена старыми запчастями и больше походила на пустырь.

    Он наполнил ведро водой и снова побежал к ручью, радуясь, что сумерки выдались безветренными. Иначе у него могли возникнуть большие неприятности — может, даже пришлось бы звонить в добровольную пожарную дружину. Но коль уж везет — так по-крупному. Огонь, хоть и выполз из кратера, разгорался слабо, рисуя на зеленом берегу ручья черный полумесяц.

    Медленно, без лишних движений — ему уже приходилось бороться с такими пожарами — Джорди обмакнул метлу в воду и принялся тушить огонь. Он переходил с фланга на фланг, и огненное пятно сначала уменьшилось до пяти метров, потом до трех, а потом и вовсе исчезло. Слегка запыхавшись, с сажевой бородой на впалых щеках, Джорди обернулся и увидел еще несколько языков пламени, вспыхнувших от искр.

    Он подошел к каждому и потушил их мокрой метлой.

    Так, теперь метеорит. Джорди подошел к кратеру, поднимая ботинками облачка пепла, и присел на корточки у самого края. На дне кратера лежал светившийся красно-белым камень размером с волейбольный мяч. Джорди поблагодарил небеса за то, что направили метеорит сюда, в болотину, а не на его поле.

    Он пнул его ботинком — круглый булыжник, за время своего огненного путешествия из глубин вселенной на ферму Джорди Веррилла в Нью-Хэмпшире покрывшийся оплавленными морщинами.

    Джорди взял ведро и вылил на метеорит остатки воды. Раздалось зловещее шипение, поднялся пар. Когда он рассеялся и Джорди увидел, что случилось, то бросил ведро и хлопнул себя по лбу.

    — Ну вот, дурацкая твоя голова, все испортил!

    Метеорит раскололся пополам. Внутри что-то было.

    Джорди наклонился и увидел, что из камня высыпалось какое-то белое вещество, похожее на пшеничные хлопья.

    — Чтоб тебя, — пробормотал Джорди. Он опустился на колени и коснулся хлопьев кончиками пальцев. — Елки- моталки!

    Он отдернул руку и сунул пальцы в рот, на глазах выступили слезы. Точно будут волдыри, как пить дать.

    Что за его спиной взорвалось, и Джорди вскочил на ноги, испуганно глядя на небо. Потом он понял, что это: шутихи, с которых всегда начинался праздничный фейерверк. Он снова наклонился, не обращая внимания на зеленые вспышки.

    У него тут свои фейерверки.

    Джорди не был умен. Крестьянское лицо, большие, угловатые руки, выдиравшие морковь вместе с сорняками — но он старался как мог: чинил машины, продавал дерево, под рождество возил елки в Бостон. А вот думать ему было сложно. Даже больно, будто где-то внутри случалось короткое замыкание. Чем сильнее он думал, тем больше ему хотелось лечь, заснуть и напрочь все забыть.

    Голову Джорди посещали три типа мыслей. Повседневные (что приготовить на ужин, как завести мотор цепным полиспастом), мысли о работе и Серьезные Мысли. Серьезные Мысли — это когда, например, у него сдохли все коровы и он пытался уговорить мистера Уоррена из банка отсрочить платеж по кредиту. Или когда он в конце месяца выбирал, какие счета нужно оплатить. Или что делать с этим метеоритом.

    Он решил, что начать лучше всего с фотографий. Джорди отправился домой, вернулся назад со своим «Кодаком» и сделал две фотографии штуковины, лежащей на дне кратера — треснувшей, точно яйцо, только вместо желтка наружу высыпались пшеничные хлопья. Она по-прежнему была раскаленной — не дотронешься.

    Ничего страшного. Пусть лежит. Вдруг он отнесет метеорит в колледж, а там ему скажут: «Дурацкая твоя голова, ты все испортил. Взял и сломал!» Да, пусть лежит. Именно так, на его земле. Если кто-нибудь из профессоров попробует стащить метеорит, он натравит на них окружного шерифа. Если захотят забрать его, измерить и скормить своим морским свинкам — пусть сначала заплатят.

    — Двадцать пять баксов или никакого метеорита! — заявил Джорди. Он встал, выпрямившись в полный рост, и выпятил грудь. — Слышите меня? Двадцать пять баксов! Деньги вперед!

    Небо отозвалось оглушительными раскатами.

    Он обернулся. Город озарился яркими вспышками цвета радужной звездной пыли, эхо от пушечных залпов прокатилось по холмам. Финал праздничного шоу. И он впервые за пятнадцать лет не сидит там, с хотдогом в одной руке и сахарной ватой в другой.

    — Неважно! — Крикнул Джорди небесам. — Я видел такой фейерверк, какой Кливс-Милс и не снился! Прямо тут, на моей земле!

    * * *

    Джорди вернулся домой и собрался уже было отправиться в город, как вспомнил, что аптека из-за праздника не работает. Что ж, с проявкой придется подождать до завтра. Похоже, ему не оставалось ничего другого, как лечь спать. Эта мысль его отчего-то расстроила. А что, если ничего не изменилось, и никакое это не везение — просто боги удачи шутки ради приподняли Джорди за шкирку, помахали перед носом двадцатью пятью долларами и снова швырнули носом в грязь. В конце концов, удача в жизни Веррилла всегда существовала лишь с приставкой «не». С чего бы ей меняться? Джорди решил еще раз взглянуть на метеорит, почти уверенный в том, что его там уже нет.

    Меторит был на месте, но жар, похоже, превратил пшеничные хлопья в жижу — будто кто-то приготовил овсянку и переборщил с водой. Она просачивалась в почву и, должно быть, тоже была горячей: там, где огонь выжег на траве черный полумесяц, поднимались струйки пара.

    В конце концов он решил забрать половинки меторита домой, потом передумал. Джорди твердил себе, что в его неуклюжих руках метеорит может развалиться еще сильнее; твердил себе, что может спалить собственный дом, если эта расплавленная штука прожжет дыру в… в чем бы он его хранил. Да только он кривил душой. На самом деле метеорит ему просто не нравился. Долбаная мерзкая штуковина! Кто знает, где она побывала и что это за белая дрянь внутри?

    * * *

    Перед тем, как лечь спать, Джорди скинул сапоги.

    Он поморщился: обожженные пальцы жутко болели. На них, разумеется, вскочили волдыри. Что ж, это его не остановит.

    Завтра он отнесет пленку в проявку, а потом попробует найти кого-нибудь, у кого есть знакомые в колледже. Может, банкир — мистер Уоррен? Но Джорди должен мистеру Уоррену семь сотен и почти наверняка все, что Джорди получит за метеорит, Уоррен заберет себе. Кто еще? Ладно, он подумает об этом утром.

    Он расстегнул рубашку — левой рукой, потому что правая была ни к черту — и снял ее. Потом стянул штаны и термобелье, которое носил круглый год, пошел в ванную и взял из аптечного шкафчика кукурузный лосьон. Затем помазал жидкостью жемчужного цвета свои болячки на руке, выключил свет и лег в постель. Он долго ворочался, но в конце концов забылся зыбким, тревожным сном.

    Джорди проснулся на рассвете. Ему было нехорошо. Его лихорадило, в горле пересохло, виски пульсировали.

    В глазах двоилось.

    — Господи боже, — пробормотал он и опустил ноги на пол. Будто грипп подцепил. Хорошо, что у него достаточно рома и мази «Викс». Он намажет грудь, завяжет горло полотенцем, немного полежит — посмотрит телек, выпьет немного рома и хорошенько пропотеет.

    — Именно так, — сказал Джорди. — Именно т…

    Он увидел свои пальцы.

    Истерика прошла лишь несколько минут спустя, и когда он пришел в себя, то обнаружил, что стоит внизу с телефонной трубкой в руке и слушает, как автоответчик говорит ему, что доктор Кондон будет только завтра после обеда. Он оцепенело повесил трубку и снова посмотрел на свои пальцы.

    Из них росло что-то зеленое.

    Пальцы больше не болели — они чесались. Ночью волдыри лопнули, и теперь на подушечках краснели язвы, из которых, точно мох, росло что-то зеленое.

    Маленькие вьюнки, цветом совсем непохожие на свежую газонную траву. Это был темный, хищный зеленый цвет.

    «Это все из-за того, что я трогал метеорит, — подумал он. — Лучше бы я никогда его не видел. Лучше бы он упал на чужой земле».

    Но, как говорил его папочка, хочется да неможется. Он имел то, что имел, и оставалось только успокоиться, сесть и и все серьезно обдумать. Пришло время Серьезных Мыслей. Он должен…

    Господи, он же протирал глаза!

    Каждое утро Джорди первым делом протирал глаза — выковыривал соньки. Черт, да ведь каждый так делает! Левый глаз — левой рукой, правый…

    Он метнулся в гостиную, где на внутренней стенке шкафа висело зеркало.

    Он вгляделся в свои глаза. Смотрел долго, даже оттянул веки (левой рукой), чтобы ничего не упустить.

    Все было в порядке.

    Разумеется, глаза были испуганными, но, не считая лопнувшего сосуда, это были обычные голубые глаза сорокашестилетного Джорди Веррилла, слегка близорукие — даже приходилось надевать очки, когда он читал каталоги семян, вестерны Луиса Ламура или грязные книжки, что держал в ящике своего ночного столика.

    Издав глубокий вздох облегчения, он пошел наверх. Там Джорди осторожно обмотал пальцы пластырем, израсходовав половину упаковки. На это потребовалось некоторое время: ему, правше, работать одной левой рукой было непросто..

    Когда он управился, то понял, что прямо сейчас не сможет остаться наедине с Серьезными Мыслями. Джорди решил проведать свой метеорит.

    Когда он пришел на место, то застонал — просто не смог ничего с собой поделать.

    Белые хлопья исчезли. Пара не было. От выжженной полумесяцем земли не осталось и следа.

    Теперь там рос темно-зеленый вьюнок — высотой со стриженый газон. Ночью шел дождь, который, должно быть, все только ускорил.

    От увиденного Джорди пробрала дрожь. Пальцы правой руки безумно чесались — больше всего на свете ему хотелось развернуться, побежать к сараю, открыть кран, сорвать с руки пластырь и подставить ее под прохладную струю воды.

    Но от этого будет только хуже. Полюбуйтесь, к чему привел легкий дождик.

    Джорди подошел чуть ближе к четкой линии, которая отделяла желтую солому от свежих побегов. Он наклонился и посмотрел на них. Он никогда раньше не видел растение, которое росло бы так густо — даже клевер не шел ни в какое сравнение с этим. Даже практически уткнувшись во вьюнок носом Джорди не видел земли. Цветом растение напоминало цветущий, ухоженный газон, только стебли были не плоскими, а круглыми, и на каждом, точно ветви дерева, во множестве висели маленькие завитки.

    Только они были подвижнее веток. На самом деле они напоминали ему руки… жуткие зеленые руки без костей.

    И вдруг дыхание Джорди перехватило. Если бы кто-нибудь его увидел, то мог бы вспомнить старую присказку: припал ухом к земле. В данном случае именно так и было.

    Джорди слышал, как растет эта штука.

    Почва слабо постанывала, как в болезненном сне. Он слышал, как она шевелится, слышал, как ее пронзает мощная корневая система растения. Галька терлась о гальку. Комья земли распадались на части. И среди всех этих звуков был еще один: шуршание, с которым круглые стебли понемногу пробивались вверх. Скрежещущий звук, чем-то похожий на визг.

    — Милостивый Иисус! — взвыл Джорди и вскочил на ноги. Он попятился. Не то чтобы его напугал звук растущей травы — как-то раз, много лет назад, он слышал, как растет кукуруза. Теперь всякие умники твердят, будто это байка для тупиц — вроде как если подержать в руках жабу, то покроешься бородавками (от которых можно избавиться, если натереть их ликером). Только если лето выдастся удачным — жара днем, ливни по ночам — и вправду можно услышать кукурузу: в августе, пару ночей. Отец вытащил Джорди прямо из кровати, и они, не дыша, стояли вместе на заднем крыльце старого дома. Он точно слышал этот низкий, скрежещущий звук.

    Он помнил, как низкая красная луна освещала широкие зеленые листья, как старое пугало болталось и раскачивалось на заборе, точно жуткое украшение на Хэллоуин, помнил стрекот сверчков… и тот, другой звук. Он тогда испугался, хотя отец и объяснил ему, что ничего страшного в нем нет. Он здорово тогда испугался. Но не так, как сейчас.

    Этот звук был похож на шепот землетрясения в недрах земли. Оно пробиралось наверх через глубинные породы и разбрасывало в разные стороны вековые булыжники, еще немного — и тарелки в безумном вальсе полетят с полок, а кофейные кружки рухнут со стойки на линолеум. Это был самый слабый и в то же время самый громкий звук, который он когда-либо слышал.

    Джорди развернулся и побежал домой.

    Умный человек делает что-то, опираясь на факты. Если у умного человека ломается машина, он обращается на станцию обслуживания. Если у него в доме заводятся осы, он вызывает службу дезинсекции. А если умный человек заболевает, он обращается к доктору.

    Джорди Веррилл не был умным человеком. Не то чтобы он был немощным или слабоумным, но победа в «Своей игре» ему точно не светила. Когда господь раздает пилюли ума, некоторым достается плацебо, и Джорди оказался как раз в их числе. Сложно предугадать, как поведет себя в той или иной ситуации человек, достигший определенного уровня тупости — потому что такой человек сам не знает, какой будет его реакция: то ли обделается, то ли сунет руку под лопасти вентилятора.

    Джорди не стал звонить другому доктору — даже после ланча, когда он посмотрел в зеркало на задней стенке шкафа в гостиной и увидел, что из его правого глаза растет зеленый вьюнок.

    В Клив-Милс помимо доктор Кондона были и другой врач. Но Джорди никогда не обращался к доктору Окли, потому что слышал, будто бы доктор Окли тот еще сукин сын. Доктор Кондон не был похож на сукина сына и нравился Джорди. Кроме того, Окли славился тем, что любил назначать уколы, которых Джорди с детства терпеть не мог. Доктор Кондон больше специализировался на таблетках — и чаще всего давал их бесплатно, из рекламных образцов. И еще оплата. Говорили, будто бы на стене приемной доктора Окли висит табличка: «Если услуги не оплачены авансом, готовьте наличные». Сложное условие для человека со случайным заработком вроде Джорди Веррилла, учитывая, каким неурожайным выдался год. А вот доктор Кондон присылал счета только когда вспоминал о них — что случалось довольно редко.

    Ни одна из этих причин не мешала обратиться к другому доктору — но у Джорди была еще одна, такая сложная, что он никогда бы не смог выразить ее словами. Он вообще не хотел обращаться к доктору, потому что боялся услышать, что с ним не так. А что если все так плохо, что доктор Окли решит положить его в больницу? Он до смерти боялся больницы, потому что стоит там оказаться — и уже вопрос времени, как скоро тебя вынесут оттуда вперед ногами.

    Он, может, и пошел бы к Окли, если бы автоответчик сказал, что доктор Кондон вернется через неделю. А так — нужно лишь подождать до завтра, делов- то. Он позвонит доктору Кондону и вызовет его на дом — не хватало еще чтобы все пялились на эту зеленую штуку, которая растет у него из глаза.

    — Именно так, — прошептал он себе. — Так и сделаю.

    Джорди вернулся к телевизору со стаканом рома в руке. Маленькие зеленые побеги в правом глазу попадали в поле зрения. Они покрывали белок точно мох. Вьюнки задевали нижнее веко, отчего то жутко чесалось.

    Глаз, разумеется, в ответ запустил старую добрую систему самоочистки — и вот почему Джорди, будь он умным человеком, помчался бы к доктору Окли так быстро, как только может мчаться его старый «Додж».

    Его правый глаз начал слезиться.

    Когда начались послеобеденные мыльные оперы, он заснул. В пять часов Джорди проснулся и понял, что ослеп на правый глаз. Он подошел к зеркалу и застонал: его голубой глаз исчез.

    Вместо него в глазнице колосились зеленые джунгли сорняка. Побеги вьюнка сползали вниз по щеке.

    Он поднял руку, но вовремя остановился. Нельзя просто так вырвать эту штуку, как полынь с помидорной грядки. Нельзя, потому что глаз все еще где-то там.

    Правда же?

    Джорди закричал.

    Крик его эхом пронесся по дому, но никто его не услышал, потому что Джорди был один. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким одиноким. Было восемь вечера, он выпил всю бутылку «Бакарди» и все еще был как стеклышко — а ему отчаянно хотелось напиться и вырубиться.

    Он пошел в туалет — ром давил на мочевой пузырь — и увидел, что зеленая дрянь торчит из его причинного места. Ну конечно. Там же мокро, верно? Всегда остается капля-другая, как бы ни стряхивал.

    В туалете у него все получилось, только чесалось и болело так сильно, что он не знал, радоваться этому или нет.

    Может, в следующий раз не получится.

    Но завопил он не от этой мысли. Завопил он потому, что вдруг понял: эта штука внутри него. Это в миллион раз хуже, чем летучая мышь, запутавшаяся в его волосах, когда он перекрывал чердак миссис Карвер. Растение почему-то выбрало лучшие его части. Так нечестно, вообще нечестно! Похоже, старая удача вернулась к Джорди, и это удача с приставкой «не».

    Он заплакал и тут же прекратил, поняв, что от этого зеленая пакость будет расти только быстрее.

    Ликера у него больше было, зато в холодильнике оставалось полбутылки красного вина. Он наполнил стакан и снова уселся перед телевизором, тупо уставившись в экран одним глазом. Он посмотрел на правую руку и увидел, как из-под ткани рубашки тянутся новые ростки. Некоторые проросли прямо сквозь нее.

    — Я зарастаю, — опустошенно произнес он и снова застонал.

    От вина Джорди начало клонить в сон и он задремал. В половине одиннадцатого он проснулся и поначалу, захмелев от всего выпитого, даже не мог вспомнить, что с ним случилось. Насчет одного он был уверен: во рту стоял забавный привкус, как если бы он ни с того ни с сего нажевался травы. Мерзкий привкус. Будто…

    Джорди бросился к зеркалу, высунул язык и снова заорал.

    Зеленые ростки покрывали его язык, внутреннюю поверхность щек и даже зубы, отчего те выглядели гнилыми.

    А еще все чесалось — до одури. Он вспомнил, как однажды на оленьей охоте ему приспичило по большому и его угораздило присесть прямо на ядовитый сумах — Джорди всегда везет. Та сыпь тоже страшно чесалась, но это было хуже, настоящий кошмар. Пальцы, глаз, промежность, а теперь еще и рот.

    Холодной воды.

    Мысль была такой четкой, такой твердой — словно и не его собственная. И снова, будто кто-то ему приказывал: холодной воды!

    Он живо представил себе, как наполняет старую ванну на ножках холодной водой, сбрасывает с себя одежду и прыгает туда, избавляясь от чесотки раз и навсегда.

    Безумие. Если он так сделает, то эта штука начнет расти везде, он станет похож на болотное бревно, покрытое мхом. И все же мысль о ванне не уходила. Да, она была безумной, но как же будет здорово, как же будет здорово просто лечь в холодную воду и чувствовать, как чесотка проходит.

    Он уже почти встал с кресла, но остановился.

    Зеленые побеги росли из его распухшей правой руки. Потертая коричневая ткань под ними была уже еле различима. Рядом, на столике, там, где стакан Джорди оставил влажное пятно, теперь было зеленое кольцо из стеблей и завитков.

    Он пошел на кухню и заглянул в мусорное ведро. Бутылка рома, которую он недавно туда отправил, тоже покрылась зелеными побегами. И банка из-под ананасов рядом с бутылкой рома. И пустая бутылка кетчупа «Хайнс» рядом с банкой из-под ананасов. Даже его мусор — и тот зарастал.

    Джорди побежал к телефону, снял трубку, повесил. Кому он собрался звонить? Неужели он и впрямь хочет, чтобы кто-то видел его таким?

    Он взглянул на свои руки и обнаружил, что его предали даже собственные железы. Рядом с рыжей растительностью на предплечьях росли новые волосы — зеленого цвета.

    — Я превращаюсь в сорняк, — растерянно произнес он и огляделся, будто стены могли дать ему какой-то совет. Стены промолчали, и Джорди снова уселся перед телевизором.

    Глаз — то, что раньше было глазом — в конце концов его доконал. Было похоже, что чесотка уходит все глубже и глубже в голову, в то же время заползая в ноздри.

    — Я так больше не могу! — взревел он. — Иисусе, я не могу!

    Он побежал наверх — гротескная, неуклюжая фигура с зелеными руками и кустом, растущим из глаза. Джорди ворвался в ванную, заткнул сливное отверстие и полностью открыл кран с холодной водой. Самодельный водопровод кряхтел и стонал. От звука бегущей воды Джорди в нетерпении задрожал. Он сорвал с себя рубашку, не обращая особого внимания на новые побеги, ползущие из пупка, сбросил ботинки, разом стянул термобелье и трусы. Его бедра были покрыты зеленью, ростки которой обвивались вокруг волос на лобке. Когда ванна заполнилась на три четверти, Джорди уже не мог себя сдерживать и запрыгнул внутрь.

    Он словно оказался в раю.

    Он переворачивался и кувыркался как зеленый дельфин, заливая пол водой. Он наклонял и поднимал голову, чтобы вода стекала по шее. Он нырял с головой и пускал фонтанчики.

    И чувствовал, как сорняк, пустивший в нем корни, растет, чувствовал, как он распространяется с невиданной, ужасающей скоростью.

    * * *

    Вскоре после полуночи между фермой Джорди Веррилла и ручьем Блуберд вырос бесформенный силуэт. Он стоял и смотрел туда, куда меньше тридцати часов назад упал метеорит.

    Восточное пастбище превратилось в колышущееся море зеленой травы. Она раскинулось на полторы сотни метров вокруг. Стебли у ручья выросли до полуметра, побеги, скручиваясь, двигались почти разумно. В одном месте исчез и сам ручей: он впадал в зеленое болото и снова возникал парой метров ниже по течению. Полуостров зелени уже сожрал три метра противоположного берега.

    Фигура, наблюдавшая за всем этим, уже не была Джорди Верриллом. Сложно сказать, чем она была. Отчасти человеком — в снеговике ведь тоже есть что-то от человека, верно? Плечи округлились. Вместо головы на них лежал зеленый шар из вьюнков. Шеи не было вовсе. Где-то глубоко внутри всей этой зелени бледным сапфиром сверкал голубой зрачок.

    Побеги на зеленом поле внезапно взмыли вверх, точно тысячи змей из корзин заклинателей, и, подрагивая, обратились к фигуре на холме. Побеги на теле фигуры ответили тем же. На мгновение Джорди снова обрел людское подобие: он стал похож на человека, волосы которого встали дыбом.

    Джорди, чьи мысли покоились под океаном зелени, растущей, как ему казалось, из самой глубины его мозга, понял, что происходит акт телепатии.

    — Как пища?

    — Очень хорошая. Питательная.

    — Он — единственная пища?

    — Нет, пищи много. Так говорят его мысли.

    — У пищи есть имя?

    — Два. Иногда она зовется «Джорди». Иногда она зовется «Кливс-Милс».

    — Джорди. Кливс-Милс. Питательно. Хорошо.

    — Его мысли говорят, что он хочет жахнуть. Ему можно?

    — Что такое «жахнуть»?

    — Не знаем. Какое-то дело.

    — Хорошо. Питательно. Пусть делает что хочет.

    Фигура, точно плохо управляемая марионетка на старых нитках, повернулась и побрела назад к дому.

    В кухонном свете Джорди выглядел монстром. Монстром в прямом смысле, сколь нелепым, столь и ужасным. Он был похож на ходячую живую изгородь.

    Изгородь плакала.

    Плакала без слез, потому что растение безжалостно впитывало всю влагу, какую слабеющий организм еще был способен производить. Но все равно плакала, снимая с крюка над дверью сарая винтовку «Ремингтон-410».

    Существо приставило винтовку к тому, что когда- то было головой Джорди Веррилла. Само оно не могло нажать на спусковой крючок, но побеги помогли — возможно, гадая, станет ли от этого Джорди вкуснее. Они обвили крючок и тянули до тех пор, пока не спустился курок.

    Осечка.

    Джорди всегда везет.

    Каким-то образом существо смогло достать патроны из шкафчика в гостиной. Побеги обвили один из них, подняли, опустили в патронник, захлопнули механизм и снова помогли нажать на спусковой крючок.

    Раздался выстрел. Последней мыслью Джорди Веррилла стало: «Слава богу, повезло наконец!»

    * * *

    Сорняк добрался до обочины шоссе к рассвету и принялся обвивать указатель «КЛИВС-МИЛС, 3 КИЛОМЕТРА». Под легким утренним ветерком стебли шептались и терлись друг о друга. Роса была обильной и сорняк ее жадно впитывал.

    Джорди.

    Хорошая планета, влажная планета. Откормленная планета.

    Кливс-Милс.

    Сорняк потянулся к городу.

    Семья кингов и злая ведьма
    (The King Family and the Wicked Witch, 1977)
    рассказ

    Маленькая сказка, написанная мастером для своих детей, в которой повествуется о семье Кингов и злой ведьме.

    Мы со Стивеном Кингом учились в одном колледже. Нет, мы не были лучшими друзьями, но пили пару раз вместе в Юниверсити Мотор Инн. В это же время мы вместе работали над студенческой газетой. Нет, мы со Стивом не лучшие друзья. Но я конечно рад, что у него получилось. Он упорно работал и верил в себя. После восьми миллионов проданных книг, с трудом припоминаешь его типичным бедным студентом. Мы все знаем, он прошел через это.

    В январе прошлого года мы встретились поболтать со Стивом в праздничные выходные. Мы говорили о его новых книгах, Кэрри, Салемов удел, Сияние, и о готовящемся к публикации Противостоянии. Мы говорили о том, что Стэнли Кубрик хочет сделать киноверсии его новых книг. Однако мы не говорили много о прошлом. Мы говорили о будущем — его детях, ФЛИНТ…

    Он дал мне экземпляр рассказа, которого он написал для своих детей. Мы почти запустили его в печать тогда, но было много беспокойства о том, как он будет воспринят читателями. Мы не выпустили его. Ну, мы довольно долго спорили. Он слишком мил, чтобы вы его не прочли. На прошлой неделе мы приняли окончательное решение, проведя вечер за просмотром телевизора. Было сказано, по крайней мере, 57 отвратительных вещей, не говоря уж об убийствах, изнасилованиях, войнах… мы решили предоставить вам возможность судить самим. Если некоторых из вас, родителей, оскорбляет слово «пукать», вы лучше его не читайте, но не останавливайте своих детей, им оно нравится!

    На Секретной улице в городе Бриджтоне, жила-была злая колдунья. Ее звали колдунья Хейзл.

    Насколько злой была колдунья Хейзл? Ну, однажды она превратила принца из Королевства Нью-Хэмпшир в сурка. Еще она превратила любимого котенка одного ребенка во взбитые сливки. И ей нравилось превращать детские коляски в большие кучи конских какашек, пока мамы со своими детками были в магазинах.

    Она была подлой старой ведьмой.

    Семья Кингов жила возле Длинного озера в Бриджтоне, Мэн. Они были хорошими людьми.

    Был папа, который писал книги. Была мама, которая писала стихи и готовила кушать. Была девочка по имени Наоми, которой было шесть лет. Она ходила в школу. Она была высокая, стройная и смуглая. Был мальчик, по имени Джо, которому было четыре года. Он тоже ходил в школу, хотя только и два раза в неделю. Он был невысокий, светловолосый и кареглазый.

    Колдунья Хейзл ненавидела Кингов больше всех остальных в Бриджтоне. И в особенности Колдунья ненавидела Кингов из-за того, что они были самой счастливой семьей в Бриджтоне. Она с ненавистью пялилась своими подлыми глазами на их ярко-красный Кадиллак, когда они проезжали мимо ее грязного разваливающегося дома, населенного привидениями Колдунья Хейзл ненавидела яркие цвета. Когда она видела, как мама читает Джо сказку на скамейке рядом с аптекой, ее костлявые руки чесались наложить заклятье. Когда она видела как папа разговаривает с Наоми, возвращаясь из школы домой в красном Кадиллаке или голубом грузовичке, она хотела протянуть свои жуткие лапы, схватить их и засунуть в свой колдовской котел.

    И в конце концов, ведьма наложила свое заклятье.

    Однажды Колдунья Хейзл надела красивое платье. Она пошла в Бриджстонский салон красоты и завила волосы. Она надела пару кроссовок Рокетс из Файи (сеть обувных магазинов на Восточном побережье). Колдунья выглядела почти красавицей.

    Она купила несколько папиных книжек в Бриджстонской аптеке. Затем она прикатила к дому Кингов и прикинулась, что хочет, чтобы папа подписал ей книжки. Хейзл приехала на машине. Она могла прилететь на метле, но не хотела, чтобы Кинги узнали, что она ведьма.

    В ее сумочке лежали четыре заколдованных печенья. Четыре злых заколдованных печенья.

    Четыре печенья! Четыре печенья, полных черной магии!

    Банановое печенье, печенье — молочная бутылка, и что хуже всего, два плачущих печенья. Не пускайте ее к Кингам! Ох, пожалуйста, не пускайте ее!

    Но она выглядела мило… и она улыбалась… и у нее были папины книжки. Иииии… они пустили ее. Папа подписал книжки, мама предложила ей чаю, Наоми спросила, не хотела бы она посмотреть ее комнату.

    Джо спросил, не хочет ли она посмотреть, как он пишет свое имя. Колдунья Хейзл улыбалась и улыбалась. У нее лицо чуть не разорвалось от улыбки.

    — Вы были ко мне так добры, что и я хочу вам сделать что-нибудь приятное, — сказала Колдунья Хейзл. — Я испекла четыре печенья. По печенью для каждого из Кингов.

    — Печенье, — закричала Наоми. — Ура!

    — Печенье, — закричал Джо. — Печенье!

    — Это ужасно мило, — соврала мама. — Вам не стоило это делать.

    — Но мы рады, что вы сделали, — сказал папа.

    Они взяли печенье. Колдунья Хейзл усмехнулась. И когда она была в машине, она визжала и гоготала от смеха. Она смеялась так сильно, что ее кот Баста зашипел и отскочил от нее. Колдунья Хейзл была счастлива, что ее злобный план удался.

    — Я возьму это банановое печенье, — сказал папа. Он съел его и произошло что-то ужасное. Его нос превратился в банан, и когда позже в этот ужасный день он спустился к себе в кабинет, чтобы поработать над своей книгой, единственное, что он смог написать было слово «банан».

    Это было злое заколдованное банановое печенье Колдуньи Хейзл.

    Бедный папочка!

    — Я возьму это печенье — молочную бутылку, — сказала мама. — Какое забавное название для печенья.

    Она съела его, и злобное печенье превратило ее руки в молочные бутылки.

    Какой ужас. Могла ли она приготовить еду своими молочно-бутылочными руками? Могла ли она печатать? Нет! Она даже в носу поковырять не могла.

    Бедная мамочка!

    — Мы возьмем эти плачущие печенья, — сказали Наоми и Джо. — Какое забавное название для печенья.

    Они съели их и начали плакать! Они плакали и плакали, и не могли остановиться! Слезы катились из их глаз. На ковре были лужи. Их одежда вся промокла насквозь. Они не могли нормально есть, потому что плакали. Дети плакали даже во сне.

    И все это из-за злых плачущих печений Колдуньи Хейзл.

    Кинги теперь уже не были самой счастливой семьей в Бриджтоне. Теперь они были самой несчастной семьей. Мама не хотела ходить в магазин потому, что все смеялись над ее молочно-бутылочными руками. Папа не мог писать книги потому, что все слова, которые у него получались, были «банан», и он не мог видеть печатную машинку из-за своего носа, который был бананом. А Джо и Наоми только плакали, плакали и плакали.

    Колдунья Хейзл была так счастлива, как только могут быть счастливы злые колдуньи. Это было ее величайшее заклятье.

    Однажды, приблизительно месяц спустя после ужасного дня четырех печений, мама гуляла по лесу. Это было практически единственное, что ей нравилось делать со своими руками-молочными бутылками. В лесу она нашла сурка, попавшего в западню.

    Бедняжка! Он был ни жив, ни мертв от страха и боли. Капкан был весь в крови.

    — Бедняжечка, — сказала мама. — Я вытащу тебя из этого отвратительного капкана.

    Но могла ли она открыть его своими руками — молочными бутылками? Нет.

    Поэтому она побежала за папой, Наоми и Джо. Пятнадцать минут спустя вся семья Кингов стояла вокруг бедного окровавленного сурка в западне. Кинги не были окровавленными, но что за странный печальный вид являли они собой! У папы посреди лица был банан. У мамы были руки — молочные бутылки. А двое их детей не могли остановить рыданий.

    — Я думаю, мы сможем его вытащить, — сказал папа.

    — Да, — сказала мама, — мы сможем его вытащить, если будем работать все вместе. И я начну. Я напою бедняжку молоком из своих рук.

    И она дала ему попить. Ей стало немножко лучше. Наоми и Джо попытались открыть челюсти жестокого капкана, в то время как сурок смотрел на них с надеждой. Но капкан не открывался. Он был старый, и его петли и отвратительные острые зубы были покрыты ржавчиной.

    — Не откроется, — сказала Наоми и заплакала еще сильнее, чем обычно. Нет. Он никогда не откроется!

    — Я не могу открыть его, — сказал Джо и заплакал. Слезы струились из его глаз по щекам. — И я тоже не могу его отрыть.

    И папа сказал:

    — Я знаю что делать. Я так думаю.

    Папа склонил над петлями капкана свой смешной банановый нос. Он сжал его кончик обеими руками. Ой! Больно! Но оттуда вытекло шесть капель бананового масла. Они упали на ржавые петли капкана, капля за каплей.

    — Попробуйте сейчас, — сказал папа.

    В этот раз капкан открылся легко.

    — Ура! — закричала Наоми.

    — Он на свободе! Он на свободе! — закричал Джо.

    — Мы работали все вместе, — сказала мама. — Я дала сурку молока. Папа смазал капкан своим банановым носом. А Наоми и Джо открыли капкан и выпустили сурка.

    И тогда им стало немного легче, в первый раз за все это время с тех пор, как Колдунья Хейзл наложила злое заклятье.

    Вы еще не догадались? О, я думаю, догадались. Сурок был на самом деле вовсе не сурок. Он был Принцем Королевства Нью-Хемпшир, который также попал под заклятье Колдуньи Хейзл.

    Когда капкан открылся, заклятье было снято, и блистательный Принц в костюме от Брукс Бразерс предстал перед семьей Кингов вместо сурка.

    — Вы были так добры ко мне даже в своей печали, — сказал Принц, — а это труднее всего. Данной мне властью объявляю: заклятье злой колдуньи разбито и вы свободны!

    О, счастливый день!

    Папин банановый нос исчез и сменился его собственным носом, который не был слишком красив, но уж конечно лучше, чем немного помятый банан. Мамины молочные бутылки сменили ее собственные розовые руки.

    А лучше всего, что Наоми и Джо перестали плакать. Они начали улыбаться и смеяться! И тогда Принц Нью-Хемпшира начал смеяться. Тогда мама и папа начали смеяться. Принц танцевал с мамой и Наоми и посадил Джо к себе на плечи. Он пожал папе руку и сказал, что восхищался папиными книгами еще до того, как его превратили в сурка.

    Все впятером они отправились в красивый дом возле озера, и мама приготовила для каждого чай. Все сели за стол и стали пить.

    — Нам что-то надо делать с этой ведьмой, — сказала мама. — Чтобы она больше не смогла причинить зло другим.

    — Думаю это правильно, — сказал принц. — И так случилось, что я знаю одно заклинание сам. Оно избавит нас от нее.

    Он прошептал папе. Тот прошептал маме. Она прошептала Наоми и Джо, и они кивнули, захихикали и засмеялись.

    В этот же день они подъехали к дому Колдуньи Хейзл на Секретной дороге. Баста, кот, посмотрел на них своими большими желтыми глазами, зашипел и убежал.

    Они приехали не на хорошеньком красном Кадиллаке Кингов и не на Мерседесе 390 SL, цвета «Мист Грей», Принца. Приехали они на старой, старой машине, которая хрипела, и из которой текло масло.

    Все были одеты в старую одежду, из которой прыгали блохи. Они хотели выглядеть бедными, чтобы одурачить Колдунью Хейзл.

    Они поднялись на крыльцо, и Принц постучал.

    Колдунья Хейзл распахнула дверь. На ней была высокая черная шляпа. На кончике ее носа красовалась бородавка. От нее пахло лягушачьей кровью, сердцами сов и муравьиными глазами, потому что она взбивала ужасное варево, чтобы сделать еще больше колдовских печений.

    — Чего Вам надо? — крикнула она им. Она не узнала их в их старой одежде. — Убирайтесь. Я занята!

    — Мы бедная семья, едем в Калифорнию собирать апельсины, — сказал Принц.

    — Чего Вам от меня надо? — заверещала ведьма. — Надо вас самих превратить в апельсины, за то, что вы меня беспокоите! Хорошенький денек!

    Она попыталась закрыть дверь, но Принц подставил ногу. Наоми и Джо потянули дверь обратно.

    — У нас есть для вас кое-что на продажу, — сказал папа, — это самое злейшее печенье в мире. Если вы его съедите, оно сделает вас самой злой колдуньей в мире, даже злее чем Колдунья Индира из Индии. Мы продадим его вам за одну тысячу долларов.

    — Я не покупаю того, что могу украсть, — закричала Колдунья Хейзл. Она схватила печенье и разом проглотила его. — Теперь я буду самая злая ведьма на всем свете!

    И она загоготала так, что с ее дома сорвало ставни.

    Но принцу не было жалко. Он был рад. И маме не было жалко, потому что это она испекла печенье. И папе не было жалко, потому что это он ездил в Нью-Хемпшир за трехсотлетними бобами, которые пошли в печенье.

    А Наоми и Джо? Они хохотали и хохотали, потому что они знали, что это не Злое Печенье съела Колдунья Хейзл.

    Это было пукальное печенье.

    Колдунья Хейзл почувствовала что-то странное.

    Это чувство нарастало у нее в животе и заду. Это было похоже на газ. Это было похоже, что вот-вот произойдет взрыв.

    — Что вы со мной сделали! — закричала она. — Кто вы?

    — Я Принц Нью-Хемпшира, — закричал Принц, поднимая лицо, чтобы она могла ясно его увидеть в первый раз.

    — А мы Кинги, — сказал папа. — Стыдно тебе за то, что ты превратила руки моей жены в молочные бутылки. Дважды стыдно тебе за то, что ты превратила мой нос в банан, и трижды стыдно тебе за то, что ты заставила моих Наоми и Джо плакать дни и ночи напролет. Но теперь мы с тобой разобрались, Колдунья Хейзл!

    — Ты больше не наложишь ни одного заклятья, — сказала Наоми, — потому что ты отправишься на Луну!

    — Я не собираюсь на Луну! — Колдунья Хейзл завизжала так громко, что труба упала на газон. — Я превращу вас в дешевые старинные штуки, которые даже туристы не купят!

    — А вот и нет, — сказал Джо, — потому что ты съела волшебное печенье. Ты съела волшебное пукальное печенье.

    Ведьма стала вся взмыленная. Она попыталась наложить заклятье. Но было слишком поздно: Пукальное печенье принялось за работу. Она почувствовала, что на подходе большой пук. Ведьма сжала свой зад, чтобы удержать его пока она будет произносить заклинанье, но было слишком поздно.

    ВОНК! Пукнула она. Выстрел снес всю шерсть у ее кота, Басты. Он выбил окна. И колдунья Хейзл взлетела в воздух как ракета.

    — Опустите меня! — заорала Колдунья Хейзл. Она и точно пошла вниз. Ведьма приземлилась на задницу. И когда она опустилась, пукнула еще раз.

    ДРРРРРРАППП! Пукнула она. Этот выстрел был таким мощным, что свалил дом ведьмы и Бриджтонские торговые ряды. Можно было увидеть, как Дон Кардозл сидел в туалете. Это было все, что осталось от торговых рядов, кроме еще письменного стола, которые был сделан в Гранд-Рапидс. Ведьма взвилась в небо. Она летела, покуда не стала маленькой как угольная пылинка.

    — Опустите меня! — кричала ведьма Хейзл, звук раздался издалека, как будто она была очень маленькой.

    — Ты сейчас спустишься, как положено, — cказала Наоми.

    Вниз летела Колдунья Хейзл.

    — Ииииииидааааа, — кричала она, падая с неба.

    Прямо перед тем, как удариться о землю и разбиться (что, возможно, она и заслужила), колдунья пустила газ еще раз, и на этот раз самый сильный и воняющий как миллион бутербродов с яйцом. И звучал он так: КА-ХИОНК!!!

    Опять она отправилась вверх.

    — Пока, Колдунья Хейзл! — закричала мама, махая. — Наслаждайся Луной.

    — Надеюсь, ты там надолго останешься, — прокричал Джо.

    Вверх и вверх летела Колдунья Хейзл, пока не скрылась из виду. В вечерних новостях Кинги и Принц Нью-Хемпшира слышали, как Барбара Уолтерс говорила, что 747 Боингом над Бриджтоном была замечена НЛВ — неопознанная летающая ведьма.

    И это был конец злой Колдуньи Хейзл. Теперь она на Луне, и, возможно, все еще пукает.

    А Кинги вновь самая счастливая семья в Бриджтоне. Они часто обмениваются визитами с Принцом Нью-Хемпшира, который теперь знает Кингов. Папа пишет книги и никогда не использует слово «банан». Мама пользуется своими руками чаще, чем раньше. А Джо и Наоми почти совсем не плачут.

    Что касается Колдуньи Хейзл, её больше никогда не видели и, принимая во внимание эту ужасную вонь, которую она испускала, когда убиралась, возможно, это к лучшему!

    Ночь тигра
    (The Night of the Tiger, 1978)
    рассказ

    История о бродячем цирке и зловещем укротителе диких зверей.

    Я впервые увидел мистера Легре, когда цирк проходил через Стьюбенвилл, но я был с шоу всего две недели; неизвестно, как давно начались его нерегулярные визиты. Никто не хотел говорить о мистере Легре, даже той последней ночью, когда, казалось, мир приближался к своему концу — той ночью, когда мистер Индразил исчез.

    Но, если я собираюсь рассказывать по порядку, следует начать с того, что меня зовут Эдди Джонстон, и я родился и вырос в Саук Сити. Там я ходил в школу, встретил свою первую девушку, и после окончания средней школы работал в «Пять и десять центов» мистера Лилли некоторое время. С тех пор прошло несколько лет… больше, чем мне бы хотелось, пожалуй. Саук Сити не такое уж плохое место; жара, ленивые летние ночи, проводимые на крыльце, — кому-то это придется по вкусу, но у меня просто вызывало зуд, как сидение на одном и том же стуле слишком долго. Так что я ушел из «Пять и десять центов» и присоединился к Всеамериканскому Цирку Фарнума и Вильямса. Думаю, я сделал это в момент головокружения, когда музыка каллиопы затуманила мой разум.

    Итак, я стал подсобным рабочим, помогал устанавливать шатры и затем убирать их, разбрасывал опилки, чистил клетки и иногда продавал сладкую вату, когда постоянному продавцу нужно было поработать зазывалой вместо Чипса Бэйли— тот болел малярией и иногда вынужден был уходить подальше и кричать. В основном работа, которую дети выполняют ради бесплатных билетов — работа, которую я выполнял постоянно, будучи ребенком. Но времена изменились. Они и близко не напоминают те, какими были.

    Мы шли через Иллинойс и Индиану тем жарким летом, народу собиралось много, и все были счастливы. Все кроме мистера Индразила. Мистер Индразил никогда не бывал счастлив. Он был укротителем львов, и выглядел как Рудольф Валентино на старых фото. Он был высок, с красивыми, высокомерными чертами лица и копной буйных черных волос. И странные, безумные глаза — самые безумные глаза, какие я когда-либо видел. Он почти все время молчал — два слова из уст мистера Индразила означали проповедь. Все, кто работал в цирке, соблюдали и психическую, и физическую дистанцию, так как о его ярости ходили легенды. Шепотом рассказывалась история о кофе, пролитом на его руки после особенно трудного представления, и убийстве молодого циркового рабочего, которое было почти доведено до конца, прежде чем мистера Индразила смогли оттащить от него. Правда ли это, я не знаю. Я знаю лишь, что боялся его больше, чем мистера Эдмонта, директора школы с ледяным взглядом, мистера Лилли или даже моего отца, который был мастером холодных выволочек, оставляющих получателя дрожащим от стыда и страха.

    Клетки больших кошек я всегда чистил идеально. Воспоминания о нескольких случаях, когда я навлек на себя бешенный гнев мистера Индразила, все еще вызывают у меня дрожь в коленках.

    Главным образом, это были его глаза — большие, темные и абсолютно пустые. Глаза, и чувство, что человек, способный контролировать семь бдительных хищников, заключенных в маленькую клетку, должен и сам быть отчасти диким.

    И единственные две вещи, которых он боялся, были мистер Легре и тигр нашего цирка, огромный зверь по имени Зеленый Ужас.

    Как я уже говорил, я впервые увидел мистера Легре в Стьюбенвилле, и он пристально смотрел в клетку Зеленого Ужаса, словно тигр знал все секреты жизни и смерти.

    Он был худым, мрачным, тихим. Его глубоко сидящие глаза хранили выражение боли и тяготящей силы в их отливающих зеленью глубинах, и руки неизменно были скрещены за спиной, когда он задумчиво смотрел на тигра.

    Зеленый Ужас был истинным зверем. Он был огромен, прекрасный представитель своего вида, с безупречно полосатой шкурой, изумрудными глазами и мощными клыками, похожими на пики из слоновой кости. Его рев обычно заполнял цирковую площадку — свирепый, разгневанный и чрезвычайно дикий. Казалось, он бросает вызов всему миру.

    Чипс Бэйли, который был с Фарнум & Вильямс с незапамятных времен, рассказал мне, что мистер Индразил всегда использовал Зеленого Ужаса в своем номере, до одной ночи, когда тигр прыгнул внезапно со своей тумбы и едва не сорвал ему голову с плеч, прежде чем он смог выбраться из клетки. Я заметил, что волосы мистера Индразила всегда зачесаны назад и закрывают шею.

    Я до сих пор ясно помню тот день в Стьюбенвилле. Было жарко, невыносимо жарко, и люди были одеты легко. Поэтому мистер Легре и мистер Индразил выделялись. Мистер Легре, безмолвно стоящий рядом с клеткой тигра, был полностью одет, в костюме и жилете, на его лице не было следов пота. А мистер Индразил, облаченный в одну из своих прекрасных шелковых рубашек и белые габардиновые бриджи, уставился на них обоих, лицо мертвенно-бледное, глаза вытаращены с безумной яростью, ненавистью и страхом. Он принес скребницу и щетку, и его руки дрожали, судорожно вцепившись в них.

    Внезапно он увидел меня, и его ярость нашла выход.

    — Ты! — закричал он. — Джонстон!

    — Да, сэр? — В животе у меня похолодело. Я знал, что гнев мистера Индразила сейчас обрушится на меня, и эта мысль делала меня слабым от страха. Я считаю себя довольно храбрым, и, будь это кто-нибудь другой, думаю, я бы обязательно постоял за себя. Но это не был кто-нибудь другой. Это был мистер Индразил, и глаза его были безумны.

    — Эти клетки, Джонстон. Предполагается, что они чистые? — Он указал пальцем, и мой взгляд последовал за ним. Я увидел четыре заблудившихся клочка соломы и инкриминируемую лужу воды в дальнем углу одной клетки.

    — Д-да, сэр, — сказал я, и то, что я намеревался произнести твердо, превратилось в беспомощную браваду.

    Молчание, как затишье перед бурей. Люди начали оглядываться, и я неясно осознавал, что мистер Легре рассматривает нас своими бездонными глазами.

    — Да, сэр? — мистер Индразил загремел неожиданно. — Да, сэр? Да, сэр? Ты за дурака меня держишь, парень? Думаешь, я не вижу? Запах не чувствую? Ты использовал дезинфектор?

    — Я использовал дезинфектор, да…

    — Не смей мне возражать! — закричал он, затем его голос внезапно упал, и моя кожа покрылась мурашками. — Ты не смеешь возражать мне. — Теперь все смотрели на нас. Мне хотелось блевать, хотелось умереть. — Сейчас ты пойдешь в этот чертов сарай, возьмешь дезинфектор и вычистишь клетки, — прошептал он, отмеряя каждое слово. Его рука вдруг вырвалась вперед и схватила мое плечо. — И никогда, никогда не смей спорить со мной снова.

    Не знаю, откуда взялись слова, но неожиданно они сорвались с моих губ.

    — Я не спорил с вами, мистер Индразил, и мне не нравится, что вы так говорите. Мне это обидно. Теперь отпустите меня.

    Его лицо внезапно стало красным, затем белым, затем почти шафрановым от ярости. Глаза превратились в горящие ворота ада.

    Я подумал, что мне конец.

    Он издал нечленораздельный, сдавленный звук, и хватка на моем плече стала мучительной. Его правая рука двинулась вверх… вверх… вверх, затем обрушилась вниз с невероятной скоростью.

    Если бы эта рука соединилась с моим лицом, она оглушила бы меня, в лучшем случае. В худшем, она сломала бы мне шею.

    Этого не произошло.

    Другая рука материализовалась магически из пространства, прямо передо мной. Две напряженные конечности сошлись вместе с плоским хлопающим звуком. Это был мистер Легре.

    — Оставь парня в покое, — сказал он бесстрастно.

    Мистер Индразил разглядывал его долгое мгновение, и, я думаю, кошмарнее всего было видеть страх перед мистером Легре и сумасшедшую жажду причинить боль (или убить!) в этих ужасных глазах.

    Затем он повернулся и зашагал прочь.

    Я повернулся к мистеру Легре. — Спасибо, — сказал я.

    — Не благодари меня. — Не «не стоит благодарности», но «не благодари меня». Не жест скромности, а сухой приказ. Во внезапном проблеске интуиции — сопереживания, если хотите — я понял, что он имел в виду. Я был пешкой в затянувшейся битве между ними двумя. Взят в плен мистером Легре, а не мистером Индразилом. Он остановил укротителя львов не из сочувствия ко мне, а потому что это давало ему преимущество, хотя и слабое, в их частной войне.

    — Как вас зовут? — спросил я, нисколько не задетый своим открытием. Он, в конце концов, был честен со мной.

    — Легре, — ответил он кратко, и пошел прочь.

    — Вы из цирка? — спросил я, не желая отпускать его так легко. — Вы, похоже, знаете его.

    Слабая улыбка коснулась его тонких губ, и глаза вспыхнули на мгновение. — Нет. Можешь считать меня полицейским. — И прежде, чем я успел ответить, он исчез в хлынувшей мимо толпе.

    На следующий день мы снялись с места и двинулись дальше.

    Я снова видел мистера Легре в Дэнвилле и, две недели спустя, в Чикаго. Тем временем я старался избегать по возможности мистера Индразила и держал кошачьи клетки безупречно чистыми. За день до отхода в Сент-Луис я спросил Чипса Бейли и Салли О’Хара, рыжую эквилибристку, знают ли мистер Легре и мистер Индразил друг друга. Я был уверен, что да. Вряд ли мистер Легре следовал за цирком ради нашего баснословного лаймового мороженого.

    Салли и Чипс переглянулись поверх своих кофейных чашек. — Никто не знает толком, что между ними произошло, — сказала она. — Но это продолжается очень долго, возможно, лет двадцать. С тех пор, как мистер Индразил перешел от Ринглинг Бразерс, а может, и до того.

    Чипс кивнул. — Этот парень, Легре, присоединяется к цирку почти каждый год, когда мы проходим через Мидвест, и остается с нами, пока мы не поймаем поезд во Флориду в Литл-Роке. Старина Леопардовый Укротитель становится раздражительным, как какая-нибудь из его кошек.

    — Он сказал мне, что он полицейский, — произнес я. — Как по-вашему, что он тут ищет? Может, мистер Индразил замешан в этом?

    Чипс и Салли обменялись странными взглядами и одновременно вскочили. — Взгляну-ка, правильно ли там установлены груз с противовесом, — сказала Салли, и Чипс пробормотал что-то не слишком убедительное насчет проверки задней оси своего фургона.

    Примерно так же прерывался любой разговор, касающийся мистера Индразила или мистера Легре — поспешно, с натянутыми отговорками.

    Мы сказали «прощай» Иллинойсу, и покою вместе с ним. Пришла убийственная жара, казалось, в тот самый момент, как мы пересекли границу, и она оставалась с нами следующие полтора месяца, пока мы медленно двигались через Миссури и входили в Канзас. От жары страдали все, включая животных. И в том числе, конечно, кошки, подопечные мистера Индразила. Он безжалостно гонял рабочих, и меня в особенности. Я улыбался и старался вынести это, несмотря на свой собственный случай тропического лишая. Вы не станете спорить с сумасшедшим, а я пришел к выводу, что именно им мистер Индразил и являлся.

    Никто не мог спать, а это проклятие для всех цирковых исполнителей. Недостаток сна замедляет рефлексы, а замедленные рефлексы создают опасность. В Индепенденсе Салли О’Хара упала с высоты семидесяти пяти футов на нейлоновую сетку и сломала плечо. Андреа Солиенни, наездница, упала с одной из своих лошадей во время репетиции и потеряла сознание, попав под удар летящего копыта. Чипс Бэйли молча страдал от лихорадки, которая всегда была при нем, лицо — восковая маска, с выступившим на висках холодным потом.

    Во многих отношениях мистеру Индразилу было тяжелее всех. Кошки сделались нервными и вспыльчивыми, и каждый раз, когда он заходил в Дьявольскую Кошачью Клетку, как объявлялось в афишах, жизнь его висела на волоске. Он скармливал львам полные порции сырого мяса прямо перед выходом, что укротители делают редко, вопреки общественному мнению. Его лицо становилось все более натянутым и изможденным, и его глаза были дикими.

    Мистер Легре почти всегда был здесь, у клетки Зеленого Ужаса, наблюдая за ним. И это, конечно, служило дополнительной нагрузкой для мистера Индразила. Цирк начал тревожно провожать взглядом его фигуру в шелковой рубашке, когда он проходил, и я знал, что все думают то же, что и я: скоро он взорвется, и когда это произойдет…

    Когда это произошло, один Бог знал, чем все обернется.

    Жара продолжалась, и каждый день температура забиралась как следует за девяносто. Казалось, боги дождя насмехаются над нами. Каждый город, который мы покидали, получал благословенный ливень. Каждый город, куда мы входили, был раскалившимся, пересохшим, обожженным.

    И однажды ночью, по дороге из Канзас Сити в Грин Блафф, я увидел нечто такое, что совершенно вывело меня из равновесия.

    Было жарко — отвратительно жарко. Было бесполезно даже пытаться уснуть. Я вертелся на койке, как человек в лихорадочном бреду, преследуя песочного человечка, но никогда не настигая его. В конце концов я встал, натянул штаны и вышел наружу.

    Мы остановились на маленьком поле, образовав окружность. Я и двое других подсобных рабочих выгрузили кошек, чтобы они могли глотнуть мало-мальски свежего воздуха. Теперь клетки были здесь, отливающие тусклым серебром под раздутой канзасской луной, и высокая фигура в белых габардиновых бриджах стояла рядом с самой большой из них. Мистер Индразил.

    Он травил Зеленого Ужаса длинной, заостренной пикой. Большой тигр тихо переступал по клетке, стараясь избежать острого конца. И пугающим было то, что, когда пика врезалась в плоть тигра, он не рычал от боли и ярости, как должен бы был. Он хранил зловещее молчание, сильнее ужасающее того, кто знает тигров, чем самый громкий рев.

    Это действовало и на мистера Индразила. — Ты тихий ублюдок, да? — бормотал он. Мощные руки согнулись, и железное копье скользнуло вперед. Зеленый Ужас отступил, его глаза злобно вращались. Но он не издал ни звука. — Вой! — прошипел мистер Индразил. — Бросайся вперед и вой, ты, чудовище. Вой! — И он ткнул пикой глубоко в бок тигра.

    Затем я увидел нечто странное. Словно тень шевельнулась в темноте под одним из дальних фургонов, и лунный свет сверкнул, отражаясь от широко раскрытых глаз — зеленых глаз.

    Холодный ветер бесшумно пронесся через пустырь, подняв пыль и взъерошив мои волосы.

    Мистер Индразил посмотрел вверх, на лице его застыло странное, прислушивающееся выражение. Затем он бросил шест, повернулся и зашагал к своему трейлеру.

    Я вновь посмотрел на дальний фургон, но тень исчезла. Зеленый Ужас неподвижно стоял у прутьев клетки, пристально глядя на трейлер мистера Индразила. И мне пришло в голову, что он ненавидел мистера Индразила не за то, что тот был жесток или зол, тигр уважает эти качества на свой звериный манер, но потому, что он являлся отклонением даже от дикой тигриной нормы. Он был дегенератом. Только так я могу назвать это. Мистер Индразил был не просто тигром в человеческом обличье, но тигром-дегенератом.

    Эта мысль засела у меня внутри, тревожная и немного жуткая. Я вернулся обратно, но так и не смог уснуть.

    Жара продолжалась. Каждый день мы поджаривались, каждую ночь мы метались и ворочались, обливающиеся потом и бессонные. Все ходили красные от солнечных ожогов, по пустякам вспыхивали драки. Каждый достигал взрывоопасной точки.

    Мистер Легре оставался с нами, молчаливый наблюдатель, бесстрастный на поверхности, но, я чувствовал, с глубоководными течениями — чего? Ненависти? Страха? Жажды мщения? Я не мог определить. Но он был потенциально опасен, я не сомневался. Возможно, опаснее, чем мистер Индразил, если кто-нибудь подожжет его собственный фитиль.

    Он был в цирке на каждом представлении, всегда одетый в аккуратно отутюженный коричневый костюм, несмотря на убийственную температуру. Он молча стоял возле клетки Зеленого Ужаса, словно глубоко погруженный в беседу с тигром, который вел себя тихо, когда он был поблизости.

    От Канзаса до Оклахомы, под неослабевающей жарой. День без тепловых ударов был настоящей редкостью. Публики становилось все меньше; кто захочет сидеть в духоте под брезентовым тентом, когда всего через квартал находится снабженный кондиционером кинотеатр?

    Мы все были такими же нервными, как кошки, готовыми к прыжку, можно сказать. И к моменту остановки в Вайлдвуд Грин, Оклахома, думаю, мы все знали, что развязка близка. И большинство из нас знало, что это будет связано с мистером Индразилом. Странный случай произошел как раз перед нашим первым Вайлдвудским выступлением. Мистер Индразил находился в Дьявольской Кошачьей Клетке, отрабатывая программу с раздраженными львами. Один из них потерял равновесие на своей тумбе, пошатнулся и почти удержался. И в этот самый момент Зеленый Ужас издал страшный, оглушительный рев.

    Лев упал, тяжело приземлившись, и внезапно бросился с точностью ружейной пули на мистера Индразила. Тот с испуганным проклятием швырнул свой стул льву под ноги, запутывая летящие лапы. Он выскочил наружу, и в тот же миг лев ударился о решетку.

    Пока он, трясясь, собирался с духом, чтобы вернуться в клетку, Зеленый Ужас издал еще один рев — но на этот раз чудовищно похожий на взрыв пренебрежительного смеха.

    Мистер Индразил посмотрел пристально на зверя, белый как мел, затем повернулся и пошел прочь. Он не выходил из своего трейлера весь день.

    День этот тянулся без конца. Но по мере того, как температура ползла вверх, мы начали с надеждой поглядывать на запад, где формировались огромные грозовые тучи.

    — Похоже, будет дождь, — сказал я Чипсу, останавливаясь у его помоста. Но он не ответил на мою исполненную надежды улыбку.

    — Мне это не нравится, — сказал он. — Нет ветра. Слишком жарко. Град или торнадо. — Его лицо помрачнело. — Это не пикник, попасть в торнадо с группой взбешенных животных, Эдди. Я не раз благодарил Бога, когда мы проходили через пояс торнадо, что у нас нет слонов.

    — Да, — кивнул он угрюмо, — лучше надейся, что тучи так и останутся на горизонте.

    Но они не остались. Они медленно надвигались на нас, гигантские колонны в небе, пурпурные у основания и устрашающе сине-черные среди дождевых облаков. Движение воздуха полностью прекратилось, и жар окутал нас, как шерстяной саван. То и дело гром прочищал свое горло дальше к западу.

    Около четырех появился сам мистер Фарнум, инспектор манежа и совладелец цирка, и сказал нам, что вечернего представления не будет; надо все задраить и найти подходящую нору, куда можно заползти в случае беды. Спиральные воронки появились в нескольких местах между Вайлдвудом и Оклахома Сити, некоторые в пределах сорока миль от нас.

    Народу было совсем мало, когда делалось объявление, люди апатично блуждали среди цирковых экспонатов или глазели на животных. Но мистера Легре не было видно весь день; единственной персоной у клетки Зеленого Ужаса был потный школьник со связкой книг. Когда мистер Фарнум объявил, что Погодное Бюро вынесло штормовое предупреждение, он тут же поспешил прочь.

    Я и двое других подсобных рабочих провели остаток дня, собирая вещи, укрепляя тенты, загружая животных назад в фургоны и тщательно проверяя, чтобы все было как следует закреплено.

    Наконец, остались только клетки кошек, и для них существовало специальное приспособление. Каждая клетка имела специальный сетчатый «проход», сложенный сверху, который, будучи полностью растянутым, соединялся с Дьявольской Кошачьей Клеткой. Если меньшие клетки требовалось переместить, животных можно было собрать в большой клетке на время погрузки. Сама большая клетка каталась на гигантских роликах и передвигалась в такое положение, что каждая кошка могла быть возвращена в свою исходную клетку. Звучит сложно, и так оно и было, но это был единственный способ.

    Сперва мы устроили львов, затем Черный Бархат, послушную черную пантеру, которая обошлась цирку почти в сезонную выручку. Это было нелегким делом, уговаривать их перейти по проходу, но мы предпочитали это, лишь бы не звать на помощь мистера Индразила.

    К тому времени, как подошла очередь Зеленого Ужаса, наступили сумерки — странные, желтые, сырые сумерки окружили нас. Небо над головой стало плоским и блестящим, какого я никогда прежде не видел, и оно совсем мне не нравилось.

    — Лучше поторопитесь, — сказал мистер Фарнум, когда мы с трудом откатывали Дьявольскую Кошачью Клетку назад, чтобы прицепить ее к клетке Зеленого Ужаса. — Барометр быстро падает. — Он озабоченно потряс головой. — Дело плохо, ребята. — Он заспешил дальше, все еще качая головой.

    Мы присоединили проход Зеленого Ужаса и открыли его клетку. — Иди туда, — сказал я ободряюще.

    Зеленый Ужас смотрел на меня угрожающе и не двигался.

    Гром ударил опять, громче, ближе, резче. Небо сделалось желтым, самый отталкивающий оттенок, который я когда-либо видел. Адский ветер начал дергать нас за одежду и уносить прочь плоские конфетные обертки и кульки из-под сладкой ваты, раскиданные вокруг.

    — Ну же, давай, — повторял я, тыкая его легонько тупым шестом, которые нам дали, чтобы управляться с животными.

    Зеленый Ужас оглушительно зарычал, и одна лапа внезапно выбросилась вперед с ошеломляющей скоростью. Шест из твердой древесины вылетел у меня из рук и раскололся, как будто это был тонкий прутик. Тигр теперь поднялся на ноги, и жажда убийства горела в его глазах.

    — Послушайте, — сказал я дрожащим голосом. — Одному из вас надо сходить за мистером Индразилом, вот и все. Мы не можем ждать.

    Словно подтверждая мои слова, гром загремел громче, хлопок гигантских ладоней.

    Келли Никсон и Майк Мак-Грегор бросили жребий; я исключался из-за моей прошлой стычки с мистером Индразилом. Выпало Келли. Он бросил на нас немой взгляд, говорящий, что он предпочел бы встретить бурю, и двинулся прочь.

    Он отсутствовал почти десять минут. Ветер набирал скорость, и сумерки переходили в странную шестичасовую ночь. Я был испуган, и не боюсь признаться в этом. Нависшее, невыразительное небо, опустевшая цирковая площадка, резкие, буксующие ветряные вихри, — все это создает воспоминание, которое останется со мной всегда, такое же яркое.

    И Зеленый Ужас не двигался с места.

    Келли Никсон примчался назад, с расширенными глазами. — Я стучал в его дверь почти пять минут! — выдохнул он. — Не смог разбудить его!

    Мы растерянно переглянулись. Зеленый Ужас был большим капиталовложением для цирка. Его нельзя было просто оставить снаружи. Я повернулся в замешательстве, ища Чипса, мистера Фарнума, кого-нибудь, кто сказал бы мне, что делать. Но все ушли. За тигра отвечали мы. Я подумал, не попробовать ли погрузить клетку в трейлер как есть, но я не собирался засовывать пальцы в эту клетку.

    — Ну, мы должны просто пойти и привести его, — сказал я. — Все трое. Идемте. — И мы побежали к трейлеру мистера Индразила сквозь тьму надвигающейся ночи.

    Мы колотили в его дверь, пока он, должно быть, не подумал, что все демоны ада явились за ним. Слава богу, наконец она распахнулась. Мистер Индразил, качаясь, уставился на нас, безумные глаза были обрамлены кругами и блестели от выпитого. От него пахло, как от винокуренного завода.

    — Проклятие, оставьте меня в покое! — прорычал он.

    — Мистер Индразил, — мне приходилось кричать из-за возрастающего воя ветра. Это не походило ни на одну бурю, о которой я слышал или читал когда-либо. Это было похоже на конец света.

    — Ты, — заскрипел он зубами. Он вытянул руку и схватил меня за рубашку. — Я преподам тебе урок, который ты никогда не забудешь. — Он сверкнул глазами на Келли и Майка, съежившихся сзади, в пляшущих тенях бури. — Убирайтесь!

    Они убежали. Я не виню их; я говорил вам — мистер Индразил был сумасшедшим. Не просто сумасшедшим — он был как сумасшедшее животное, как если бы взбесилась одна из его кошек.

    — Итак, — пробормотал он, уставившись на меня, глаза как фонари-молнии. — Никаких амулетов, чтобы защитить тебя на этот раз. — Его губы искривились в дикую, жуткую улыбку. — Теперь его здесь нет, не так ли? Нас двое одного рода, я и он. Может, только двое осталось. Моя Немезида — и я его. — Он говорил бессвязно, и я не пытался остановить его. По крайней мере, его внимание сосредоточилось не на мне.

    — Направил эту кошку против меня, в ’58. У него всегда было больше силы, чем у меня. Дурак мог заработать миллион — мы вдвоем могли бы заработать миллион, если б он не был так высокомерен… что это?

    Это был Зеленый Ужас, и он начал оглушительно рычать.

    — Ты не загнал этого чертового тигра внутрь? — закричал он, почти фальцетом. Он тряс меня, как тряпичную куклу.

    — Он не хочет идти! — Я обнаружил, что выкрикиваю в ответ. — Вы должны…

    Он отшвырнул меня. Я споткнулся о складную лестницу перед его трейлером и полетел на землю. С чем-то средним между всхлипом и проклятием мистер Индразил шагнул мимо меня, лицо искажено яростью и страхом.

    Я поднялся, следуя за ним, как загипнотизированный. Какая-то часть моего подсознания понимала, что сейчас я увижу, как разыграется последнее действие.

    Вне укрытия трейлера мистера Индразила сила ветра была устрашающей. Он ревел, как проносящийся грузовой поезд. Я был муравьем, пятнышком, незащищенной молекулой перед этой оглушающей, космической силой.

    И мистер Легре стоял у клетки Зеленого Ужаса.

    Это было, как сцена из Данте. Почти пустая площадка для клеток в кольце трейлеров; два человека, стоящие лицом к лицу безмолвно, их одежда и волосы развеваются под кричащей бурей; бурлящее небо наверху; изгибающиеся пшеничные поля на заднем плане, как проклятые души под кнутом Люцифера.

    — Пора, Джейсон, — сказал мистер Легре, его слова донеслись через площадку, подхваченные ветром.

    Дико взъерошенные волосы мистера Индразила поднимались, открывая синевато-багровый шрам на шее. Его кулаки сжались, но он не сказал ничего. Я мог почти чувствовать, как он собирает свою волю, свою жизненную силу, свое я. Это собралось вокруг него, как дьявольский нимб.

    И, затем, я увидел с внезапным ужасом, что мистер Легре отцепляет проход Зеленого Ужаса — а клетка была открыта!

    Я закричал, но ветер умчал прочь мои слова.

    Огромный тигр выпрыгнул наружу и почти пролетел мимо мистера Легре. Мистер Индразил качнулся, но не побежал. Он наклонил голову и пристально уставился на тигра.

    И Зеленый Ужас остановился.

    Его громадная голова качнулась назад к мистеру Легре, он почти повернулся, затем медленно повернулся обратно к мистеру Индразилу. Ужасающе ясное ощущение направляемой силы было в воздухе, петля конфликтующей воли, сконцентрированная вокруг тигра. И две эти силы были равны друг другу.

    Думаю, в конечном счете, это собственная воля Зеленого Ужаса — его ненависть к мистеру Индразилу — решила исход дела.

    Тигр начал наступать, его глаза — адские, вспыхивающие огни. И что-то странное стало происходить с мистером Индразилом. Он словно складывался, съеживался, сжимался. Шелковая рубашка потеряла форму, темные, всклокоченные волосы превратились в ужасную поганку вокруг воротника.

    Мистер Легре прокричал ему что-то, и, одновременно, Зеленый Ужас прыгнул.

    Я так и не увидел, что было дальше. В следующее мгновение меня ударило в спину, и жизнь словно вытекла из моего тела. Я успел заметить, под чудовищным углом, громадную, возвышающуюся воронку смерча, и затем все исчезло во тьме.

    Когда я очнулся, я был на своей койке, позади мешков с зерном в нашем универсальном грузовом трейлере. Мое тело чувствовало себя так, словно его отколошматили булавами.

    Появился Чипс Бэйли, с покрытым морщинами, бледным лицом. Он увидел, что мои глаза открыты, и облегченно усмехнулся. — Не знал, очнешься ли ты когда-нибудь. Как себя чувствуешь?

    — Разбитым, — сказал я. — Что произошло? Как я здесь оказался?

    — Мы нашли тебя привалившимся к трейлеру мистера Индразила. Торнадо чуть не прихватил тебя в качестве сувенира, мой мальчик.

    При упоминании мистера Индразила все ужасные воспоминания нахлынули снова. — Где мистер Индразил? И мистер Легре?

    Его глаза помрачнели, и он начал готовить какой-то уклончивый ответ.

    — Говори прямо, — сказал я, приподнимаясь на локте. — Я должен знать, Чипс. Должен.

    Что-то в моем лице заставило его решиться. — О’кей. Но это не совсем то, что мы сказали копам — на самом деле, мы почти ничего им не сказали. Ни к чему, чтобы люди считали нас сумасшедшими. Как бы то ни было, Индразил исчез. Я даже не знал, что этот парень, Легре, был там.

    — А Зеленый Тигр?

    Глаза Чипса снова стали трудночитаемыми. — Он и другой тигр убили друг друга.

    — Другой тигр? Не было никакого другого…

    — Да, но они нашли двоих, лежащих в крови друг друга. Адское месиво. Разорвали друг другу горло.

    — Что — где?

    — Кто знает? Мы просто сказали копам, у нас было два тигра. Так проще. — И прежде, чем я успел сказать еще слово, он вышел.

    И на этом моя история кончается — если не считать двух маленьких деталей. Слова, которые прокричал мистер Легре перед ударом торнадо, были: «Когда человек и зверь живут в одной оболочке, Индразил, все решают инстинкты!»

    Другая вещь не дает мне уснуть ночами. Чипс сказал мне об этом позже, не приукрашивая. Он сказал, что у того странного тигра был длинный шрам у основания шеи.

    Человек с брюшком[76]
    (Man with a Belly, 1978)
    рассказ

     Один мафиозный босс хочет наказать свою молодую жену и нанимает Джона Брэкена, чтобы тот избил и изнасиловал ее. Однако после выполнения задания пострадавшая выдвигает Джону встречное предложение…


    Джон Брэкен сидел на скамейке в парке и ждал, когда можно будет напасть. Скамейка была одной из многих на окраине парка «Джеймс Мемориал», который граничил южной стороной с улицей Хэммонд. Днём парк был полон детьми, матерями с колясками и стариками с пакетами с хлебными мякишами для голубей. Ночью он принадлежал наркоманам и грабителям. Почтенные граждане, в особенности женщины, избегали улицу Хэммонд после наступления темноты. Но Норма Коррезент была необычной женщиной.

    Он услышал её приближение ровно в одиннадцать, как всегда. Он сидел здесь уже с половины одиннадцатого, и всё было по плану.

    Он был спокоен, как всегда бывал перед нападением. Он был хладнокровным и умелым работником с точки зрения Семьи, и именно поэтому Витторио нанял его.

    Лишь один раз она сбавила ход, приостановившись на пересечении Хэммонд с бульваром Пардис. После чего решительно пересекла расстояние, отделяющее ее от шикарного пентхауза, в надежде как можно скорее открыть блок сигарет и плеснуть в стакан виски с содовой.

    Брэкен был начеку, размышляя о своем странном контракте. Норма Коррезент, Блестящая Норма, была супругой Вито Коррезента. Эта свадьба вышла на основные полосы газет — ожидалось, что Вито женится на какой‑либо богатенькой сучке из богемы («Я настоящий бизнесмен»). И вдруг! Это стало новостью клана; стареющий Дон женится на молодой женщине не его крови.

    Убийство по контракту не было для него новинкой. Сицилийцы всегда могли обставить дело так, чтобы все выглядело естественно.

    Но Брэкена наняли не для убийства. Хотя он готовился именно к нему.

    Телефонный звонок был междугородним; он смог заговорить лишь переключив линию.

    — Мистер Брэкен?

    — Да.

    — Со слов мистера Силлы я узнал, что Вы можете проделать определенную работу.

    — Да, я могу, ответил Брэкен.

    Бенни Силла был одним из нескольких посредников, которые передавали информацию от заказчика к подрядчику, как передаточное звено. Он сбежал из большого восточного города, где заработал репутацию продажей оружия большого калибра бандам рэкетиров и радикальным политическим группировкам.

    — Меня зовут Бенито Торреос. Вы знаете кто я?

    — Да. Торреос был правой рукой человека у которого слова обычно не расходились с делом — Вито Коррезента.

    — Хорошо. В вашем почтовом ящике в гостинице вы найдете письмо, мистер Брэкен. Оно содержит билет на частный самолет и чек на тысячу долларов. Если вы принимаете предложение, то пожалуйста возьмите оба. Если нет, возьмите деньги, позвоните в аэропорт и отмените заказ.

    — Я принимаю.

    — Хорошо, повторил Торреос.

    — Мой босс желает поговорить с вами завтра в 9 вечера, если удобно. Дом находится по адресу бульвар Миган, 400.

    — Я буду там.

    — До свидания мистер Брэкен. Телефон отключился.

    Брэкен спустился вниз по лестнице и получил почту.

    Люди, ведущие активный образ жизни и берущие от жизни все, могут выглядеть сногсшибающе до преклонных лет, но… приходит время когда часы все же начинают обратный отсчет. Кожа морщится, несмотря на прогулки, подтяжки и массажи. Щеки обвисают. Лоб превращается в сморщенный аккордеон. Вито Коррезент как раз подошел к данному этапу жизни. Он выглядел лет на 70, хотя Брэкен предположил, что ему 78. Его рукопожатие было твердым, но пальцы дрожали, как у старика.

    На Миган 400, где аренда каждого квадратного метра земли превышает 1000 долларов в месяц, в двухэтажном здании под странным названием «Грэймур», его встретил Коррезент, пребывавший в гордом одиночестве, рядом с гротескными китайскими болванчиками и византийской античностью. Брэкен подумал, что он даже различает запах итальянской пасты и регана.

    Бык Бенни впустил его, и насупившись, как полутонный хряк, провел к боссу, чтобы не случилось каких — нибудь казусов в пути, после чего встал и стоял, облокотившись на косяк двери комнаты, до тех пор, пока Коррезент не указал ему на выход кивком оной руки, другой прикрыв створки двери.

    Дон Витторио предложил Брэкену сигару.

    — Нет, спасибо.

    Коррезент кивнул и раскурил одну для себя. Он был одет в черные кальсоны и белую накидку; его волосы, густые, стального цвета, были шикарно зачесаны расческой назад. Большой рубин блестел на безымянном пальце.

    — Я хочу чтобы вы нанесли удар, сказал он. Я заплачу вам три тысячи сейчас и двадцать тысяч позже.

    — Это хорошая цена. Он подумал: даже слишком хорошая.

    — Только вы не должны ломать никаких костей.

    — Как не ломать костей? Вы же сказали удар. Удар подразумевает, что я должен ломать кости.

    Коррезент усмехнулся ледяной усмешкой. На момент показалось, что он даже старше 78. Он выглядел старше времени. Он говорил с тонким, почти не заметным акцентом, проглатывая трудные английские слова.

    — Это моя жена. Я прошу вас изнасиловать ее. Брэкен ожидал.

    — Я прошу вас избить ее. Он усмехнулся. Золотой зуб блеснул в искусственном освещении.

    История была проста и обыденна, что придавало ей красоту и привлекательность. Коррезент женился на Блестящей Норме потому что имел к ней чувства. Она же приняла его по другой причине. И если его чувства исходили из потребностей его плоти и крови, ей руководил холодный расчет — деньги. Пороки часто принуждают к совершению безумных поступков, а Блестящая Норма, к несчастью, была истовой картежницей. И хотя Дон Витторио был смешон, она не смогла ему отказать. Дело было обтяпано просто и неожиданно, он грезил о нескольких детишках в коротких панталонах, но его грезы были одновременно его большими комплексами, что возможно только в Сицилийской семье. Ее белая протестантская семья отказалась от нее, и поэтому она соединила свою жизнь с семьей Вито «Хлопушки».

    Он был настоящим руководителем, легко справляющимся как с изменениями на бутлегерском рынке, так и с организацией азартных игр, создателем сицилианского картеля, никогда не боялся вкладывать туда, где могло показаться что инвестиции прогорят, и никогда не боялся показать свой железный кулак. Он был «человеком с брюшком» на Сицилийском жаргоне.

    До сегодня.

    Он был потрясен и поэтому принял такое решение. Это должно было стать наглядным уроком, и местью, все в одном. Он выбрал Брэкена потому что тот был независим и не похож на других — он не был ни гомосексуалистом ни импотентом.

    Брэкен принял работу.

    Он попросил две недели на подготовку. Во время первой, он наблюдал за ней изредка, непродолжительные периоды времени, наблюдал как она идет в салон красоты, покупает одежду, играет в гольф. Она была прекрасной, с аристократическим взглядом, женщиной с черными волосами, самоуверенно идущей по жизни, имеющей прекрасное тело. Он тщательно изучил маршрут ее передвижения (скорость, начальные и конечные точки маршрута и даже падение лучей света), возможные остановки в пути (чистая формальность, дамочка не терпела непродуктивной траты времени), ее манеру одеваться, и еще сотню других характерных черт личности.

    Когда он почувствовал, что достаточно изучил её, он перестал следить за ней днем и сконцентрировал свое внимание на ее ночах, суть проведения которых повторялась ей с точностью часового механизма. Она покидала «Греймур» ровно в семь и проходила (он никогда не видел, чтобы она брала такси или садилась в автобус) четыре квартала к «Харви», где находился один из самых известных в городе притонов для любителей азартных игр. При этом всегда была одета так, словно собиралась провести бурную ночь с любовником. Норма покидала «Харви» в 22–45 и шла пешком домой. Крупье, подкупленный Брэкеном рассказал, что обычно каждая неделя у «Харви» стоила Вито Коррезенту от 8 до 10 тысяч долларов.

    Брэкен начал думать, что он продешевил.

    Он был по своему восхищен Нормой Коррезент, но продолжал делать свое дело. Она взнуздала лошадь и объезжала ее. Она не обманывала и ничего не скрывала. Она была завоевательницей, берущей от жизни все, что ей нужно. Здесь и в помине не было лжи.

    Но восхищение в сторону, он был готов доделать свою работу. Он отметил, что это будет первым заказом в его карьере, где от оружия не будет никакого проку.

    Теперь, на скамейке, он почувствовал неожиданный прилив адреналина, заставивший окаменеть его мышцы. Он подался назад, расслабился и все его внимание сконцентрировалось на белых огнях впереди.

    Ее тень следовала за ней, вытягиваясь по мере того, как она проходила путь от фонаря к фонарю. Она мельком взглянула на него, по ходу оценив, но не испугавшись, что освободило его от беспредметных угрызений совести. Когда она поравнялась с ним, он резко окрикнул её: «Норма»!

    Это принесло желательный результат, сбило её с толка. Она не нырнула немедленно в свою сумочку, где хранила пистолет небольшого калибра шведского производства.

    Он сорвался с лавочки. В один момент спал сонливость, как будто закончилось действие героина. В следующий момент он зажал рукой ее шею, приглушив крик(нет крика — нет проблем), рвущийся из её горла, и утащил с дороги. Ее упавшую сумочку он пнул в темноту. Карандаши, тетрадь, пистолет, и немного салфеток Клинекс выпали из него. Норма попыталась ударить его коленом, но Брэкен ухватил её за мышцу бедра и надавил до боли. Ногти одной руки впились ему в щеку. Он завернул другую назад и вывернулся.

    Кусты. Ночной ветерок пробирался через них. Брэкен заломал ее и потянул вниз вслед за собой, толкнув в заросли травы и камеди.

    Когда он приблизился к ней, Норма встретила его ударом кулака. Обручальное кольцо, которое она носила расцарапало ему переносицу, выступила кровь.

    Он задрал ее юбку вверх. Разорвав внутреннюю подкладку. Пояса не было. Благодарность богу за маленькие радости.

    Норма ударила Брэкена пяткой по икре, препятствуя происходящему. Он разозлился и нанес удар кулаком в ее мягкий живот, она осела, задыхаясь. Ее рот раскрылся, но не для того чтобы заплакать, а чтобы схватить воздух, и ее затененная сторона лица предстала необычной картой из глаза, губы и плоскости щеки. Брэкен начал срывать с неё исподнее, Норма сжала ноги, он повторил попытку. Трусы потянулись, но не порвались.

    Кулаки, ноги. Она метелила его, пытаясь закричать погромче, удивительно, как еще сохранив голос. И тут Брэкен наконец достал с левой ее подбородок и Норма отключилась. Ее темные волосы раскинулись веером по траве. При этом она пыталась удержать его шею, словно собака, пытаясь добраться до яремной вены. Он приподнялся на колени и увидел, что дышит Норма с трудом из‑за вывихнутой челюсти.

    Брэкен вновь потянул ее трусы и почувствовал, что они поддались. Затем резко дернул её вывихнутый подбородок. Челюсть громко клацнула по мере того, как зубы сошлись. Тело Нормы сразу расслабилось и он присел, пытаясь привести в норму свое дыхание.

    Она потеряла сознание. Руки упали с его шеи вниз с хлопнув напоследок по его ушам. Его голова гудела и взрывалась болью, и в первое время он почувствовал волнение, за результат своей работы. Однако после волнение спало и он начал входить в нее дико и неистово снова и снова.

    В это время она была вне игры. Кровь медленно сочилась из ноздри. Он изнасиловал ее.

    Брэкен думал, что Норма все еще находится в обмороке, но когда он закончил, то увидел, что она смотрит на него в темноте. Один ее глаз заплыл, одежда была растрепана. Он все сделал наилучшим образом, хотя чувствовал себя уставшим и изношенным.

    — Я хочу сказать Вам, что так Ваш супруг платит долг чести. Я хочу сказать Вам, что он «человек с брюшком». Я хочу сказать Вам, что все долги уплачены и его честь восстановлена.

    Голос Брэкена звучал пафосно и экспрессивно. Его заказ был выполнен. Он поднялся на одно колено, отряхнулся, после чего встал на обе ноги. Полицейский должен был пройти мимо через семь минут. Настало время рвать когти. Ее единственный открытый глаз взирал на него в темноте, блестя как жемчуг.

    Она произнесла только одно слово: «Подожди». И он остался.

    До ее других апартаментов, не охраняемых Бенни Быком, необходимо было пройти девять кварталов вниз. Брэкен дал Норме свое пальто, для того чтобы скрыть ее порванное платье. И время этой странной прогулки она сделала ему предложение.

    — Я заплачу Вам в два раза больше моего супруга, если Вы сделаете работу для меня.

    — Нет. Вы не имеете денег, а я никогда не предавал работодателя. В нашей структуре так дела не делаются.

    — Я имею деньги. Не от него. От моей семьи. И я не прошу Вас убивать его.

    Брэкен сказал саркастически: «Посмотрим».

    Она нашла спрятанный дубликат ключа от квартиры, оригинал которого находился в сумочке, которая пропала во время нападения и пригласила его войти. Апартаменты, где она проживала, были отделаны в наимоднейшие броские тона зеленого цвета, однако поражали полнейшей безвкусицей, присущей подобным местам. Единственной вещью достойной внимания была импрессионистская картина огромного вращающегося колеса рулетки, которая висела над раскрашенным в различные оттенки красного цвета креслом.

    Она пересекла коридор, прошла в следующую комнату и включила свет. Там стояла круглая кровать с одернутым покрывалом. Когда он прошел за ней в комнату, то увидел еще несколько зеркал, стоявших по углам.

    Она скинула пальто Брэкена и предстала перед ним в клочковатых обрывках платья. Ее груди вздымались и опускались, смотрясь очень эротично через разорванный шифон.

    — Сейчас, она сказала игриво, мы сделаем это цивилизованно.

    Позже, во время разговора, она излила всю свою ненависть к человеку, за которого вышла замуж. Последовал рассказ о взлетах и падениях, ее пороках, и Брэкен услышал достаточно информации о том, что так отравляло ее жизнь перед тем как уснуть.

    Он был жирным, вонючим, сальным любителем овец, имевшим тягу к обжорству, ходившим по дешевым ресторанам и евшим мясо руками; грубым и извращенным, любителем побродить по магазинам старья в поисках картин Нормана Рокуэлла; сволочью; человеком, который не огранял ее как алмаз, а использовал как чесалку его обвисшего мужского достоинства, словно она была не самолюбивой женщиной, а ничтожеством, предназначенным для того. чтобы восхищаться им, итальянской едой и вызывать восхищение у его потных сообщников.

    «Человек с брюшком», — она прошептала в темноту перед тем, как Брэкен впал в сон, «Я его живот. Я его кишки. Я его честь». И до него дошло, по мере того, как его разум отходил ко сну, что конфликт касающийся их чести сформировал мост ненависти между ними, по которому они сейчас прогуливались, пересекая океаны темноты.

    Когда они сидели за завтраком следующим утром, ели сэндвичи и пили кофе, Норма сделала Брэкену предложение: «Обрюхать меня. Я заплачу, тебе за это».

    Брэкен отложил свой сэндвич и взглянул на неё.

    Она усмехнулась и откинула волосы назад. «Он хочет ребенка. Но может ли он сделать его»? Она усмехнулась. «Возможно лазанья и хороша для потенции. Но я, однако, принимаю противозачаточные средства. И он не знает, что я принимаю их».

    Брэкен прихлебнул кофе. «Услуга членом»?

    Норма рассмеялась громким смехом. «Да, я так полагаю. Я схожу к нему сегодня. Без макияжа. С фингалом. Поцарапанным лицом. Плачущая. Показав ему, что теперь знаю как стать хорошей супругой». Почерневший глаз блестел все ярче. — Расскажу ему, как я хочу выучить рецепт его любимой мазеподобной лапши. Как я хочу подарить ему сына.

    Ее лицо оживало и красивело. — Он будет польщен и простит…быстро и слепо. Я получу то, что я хочу, то есть возможность свободно играть. И он получит то, что хочет!: будет с наследником.

    — А возможно и нет.

    Норма продолжала лежать, и когда она посмотрела в его глаза, то увидела, что он обо всем догадывается и застенчиво усмехнулась. «И возможно, в скором времени, я убью его этой правдой».

    — Вы не скажете ему? Это убило бы его? В Брэкене проснулся слабый профессиональный интерес.

    — Если бы кто‑то открыто отрезал ваш живот, это убило бы вас?

    — Это будет Вам стоить 100 тысяч долларов, сказал Брэкен. — 40 перед зачатием и 60 позже. Имеете ли Вы такие деньги?

    — Да.

    Он кивнул. «Хорошо». И после паузы. — Это будет чудным ударом, Вы знаете ли? Чудным ударом.

    Она рассмеялась вместе с ним.

    Он возвратился в «Греймур» после полудня и забрал оставшиеся деньги. Коррезент ухмыльнулся и поблагодарил Брэкена кивком. Большому делу сопутствовал большой успех. Брэкен кивнул в ответ, Коррезент спросил его прощаясь:

    — «Можете Вы держать свой рот закрытым?

    — Я всегда держу рот на замке. Брэкен сказал, и удалился.

    Бык Бенни пожал ему руку и отдал конверт с билетом до Кливленда. Проехав в аэропорт, Брэкен сдал билет и воспользовавшись автомобилем, вернулся назад.

    Он обосновался во второй квартире Нормы Коррезент. Она принесла ему полную коробку романов. Он читал их и смотрел старые кинохиты по ТВ. Брэкен выходил на улицу только тогда, когда было безопасно и самое главное, регулярно занимался сексом с Нормой. Это смахивало на очень хорошую и пушистую тюрьму. Через 10 недель после контракта с Доном Витторио, после того как он был выполнен, она забеременела.

    Брэкен наконец‑то покинул город.

    Он пребывал на Палм Спринг, когда раздался звонок, и сквозь хрипы так и не наладившейся телефонной связи он услышал:

    — Мистер Брэкен?

    — Да. Говорите громче, пожалуйста. На Брэкене оставались одетыми только потные теннисные шорты; девушка же на кровати находилась совсем в неглиже. Теннисную ракетку она перебрасывала из руки в руку. Та сверкала в воздухе и Брэкен наблюдал за этим глазами полными желания.

    — Это Бенито Торреос, мистер Брэкен.

    — Да.

    — Вы сделали кое — какую работу для Дон Витторио семь месяцев тому назад. Припоминаете?

    — Да. Холодный ветер пополз по коже.

    — Он желает видеть вас. Он умирает.

    Брэкен тщательно подумал, зная, что его жизнь зависит от сказанных сейчас слов. Он убеждал себя, что тщательно замел следы измены: выполнив отдельно два заказа, что дало ему возможность уйти на длительные каникулы ни в чем не нуждаясь. Но старый Дон мог распознать измену, что положило бы пятно на репутацию и неминуемо привело бы к его уничтожению Семьей. Ведь Вито Коррезент был «человеком с брюшком».

    — Зачем он хочет видеть меня?

    — Задать несколько вопросов.

    В трубке страшно гудело и Брэкен задумался о необходимости срочной замены телефона, если конечно же останется жив. Семья имеет длинные руки. Нужно было выбирать или идти к Вито, либо ударяться в бега, что конечно же вряд ли спасло его шкуру.

    — Как мистер Коррезент? Спросил он вежливо.

    «Умирает», и Бенни Торреос добавил — А она умерла месяц назад, при родах.

    Белые готические тени, казалось, были повсюду в спальне, на паласах, стенах, потолке, занавесках, даже небе за окнами. Дождь, морося, падал на «Грэймур». Дон Вито, уменьшившийся в размерах до жокея, придавленного задом своей лошади, лежал на своем смертном одре, которое также отдавало белизной.

    Он попытался приподнять руку в направлении Брэкена. Та немного потряслась в воздухе, и упала назад на белоснежное покрывало. Раздался негромкий стук, это Торреос закрыл двери, отгородив их тем самым от родственников, которые находились в передней комнате. Женщины все были одеты в черное и вуали. Деловые костюмы мужчин казались старыми. Отблески смерти возвращали их всех назад в Сицилию к тамошней моде на одежду и обувь.

    Брэкен подошел к кровати. Голова старика превратилась в череп. Кислый запах казалось шел из всех пор его плоти. Его рот ввалился и был перекошен на левую сторону, левая рука превратилась в птичью лапу с когтями и не двигалась.

    — Брэкен, прошипел Коррезент скрипучим и приглушенным голосом. Одна сторона его лица скривилась в гротескной усмешке, пока другая оставалась бесстрастной и неподвижной. — Я хочу поговорить с Вами.

    — Бенни сказал, что вы хотите задать мне пару вопросов.

    — Да. Слова давались ему с трудом. — Я должен… сказать Ва…

    — Сказать мне что?

    — Они сказали мне, что Вы хорошо работаете. Вы действительно хорошо сработали. Вы убили мою жену и меня.

    — Я лишь выполнил свою работу.

    — Гордость, старик сказал, и грустно усмехнулся. «Гордость» …

    Казалось, он собрал последние силы. «Она обещала быть хорошей женой, послушной женой. Она сказала, что принимала противозачаточные пилюли, но больше не будет. Она сказала, что родит мне сына».

    — Мы занимались любовью. Но я стар. Она спросила может нам прекратить, его череп вновь оскалился. — Но не мог же я показать моей избитой супруге, что уже не мужчина? Конечно нет, и я сказал — Нет, ни в коем случае. Никогда.

    — Мы продолжали заниматься любовью. Однако я, я имел проблемы. Изношенные кровеносные сосуды здесь, — он постучал по своей голове — прохудившиеся как дырявый воздушный шар. Доктор пришел и сказал, хватит, Вито. Вы убьете себя. И я сказал, да, возможно. Однако я буду заниматься любовью пока не забрюхачу её. — Гордость…

    — Тогда доктор сказал, продолжайте делать это. Попытайтесь зачать ребенка в семьдесят восемь лет. Он сказал, я дал бы Вам сигару, Вито, но вы не должны более курить сигар.

    Брэкен переступил с ноги на ногу. Белизна комнаты стесняла и давила.

    — Я был несказанно рад. Я был мужчиной, супер мужчиной. Я имел брюшко. Дом стал полной чашей. Мы организовали, подскажи мне слово, когда много еды?

    — Банкет, ответил Брэкен.

    — Да. И я сижу во главе стола, поднимаю бокал. Моя жена, она тоже поднимает. Я и она пробуем вино и тогда я говорю. Я говорю, что дарю моё брюшко моей супруге! — Я самый счастливый человек в мире. Я шучу и рассказываю сальные анекдоты. Я даю ей деньги на рулетку и карты. Я даю ей то что она хочет. После этого однажды ночью, мы спорим. Был трудный и резкий разговор. После него… наступило это. Боль. Один глаз ослеп и закрылся. Она увидела это и закричала. Она побежала к телефону в переднюю комнату, неся живот перед собой. Я пытался закричать, но ни слова не вырвалось из моего рта, они сказали мне, что она упала на ступеньках, ведущих в переднюю комнату. Они сказали мне, что она находится в больнице. После этого они сказали мне… Рука поднялась вновь. — Скончалась. Дон Вито закончил. Безумная усмешка как пришла так и прошла.

    Коррезент теперь выглядел по — настоящему утомленным. Его глаза закрылись, после чего он с трудом поднял утяжеленные веки.

    — Что скажете? прошептал он. — Ирония судьбы?

    — Бэнни сказал, что Вы хотите задать мне вопрос, cказал Брэкен.

    Умирающие глаза вновь взглянули на него. — Младенец живет, раздался шёпот. — Они сказали мне это. В стеклянной доме.

    — Инкубаторе.

    — Они сказали, что у младенца прекрасные голубые глаза.

    Брэкен молчал.

    — Вы конечно сделали один глаз Нормы черным. Но воoбще‑то у неё были коричневые глаза. В них не было ничего ядовито — голубого Сицилийского.

    — Бэнни сказал, что Вы хотите задать мне вопрос. Повторил Брэкен.

    — Да, я хочу задать Вам вопрос. Мой доктор говорит, что это гены. Я не знаю, что такое гены. Я только знаю, что умирающий человек лежит в кровати и думает. Она была супергордой, как она могла пойти на это?

    Хотя Брэкен и смотрел сейчас на старика, его разум находился в тысяче миль отсюда. Он думал о Блондинке, как она выглядела во время секса, темной коже её ног под ослепительной белизной юбки, ее нежном нижнем белье, россыпи ее волос на подушке, ее натренированных занятием теннисом мышцах.

    — Какой Вы тупой, сказал он старику негромко. Он подался вперед, вдыхая флюиды смерти Коррезанта. — Дыхание смерти окончательно состарило Вас. У меня есть собственное брюшко. И я постарался отдать его ей.

    Слюна медленно потекла вниз из угла рта старика к его подбородку.

    — Глаза младенца станут коричневыми. Однако, вот незадача, Вы не увидите этого. Прощайте, тупоумный старикашка. Он вышел прочь. Комната наполнилась запахом смерти. Он вышел и вернулся на Палм Спринг.

    Ящик
    (The Crate, 1979)
    рассказ

    Декстер Стэнли, руководитель кафедры зоологии в одном из восточных университетов Америки, нашел под лестницей в здании своей кафедры большой деревянный ящик с надписью «Арктическая экспедиция 1834 год». Несмотря на то, что с 1834 года прошло почти полтора столетия и ящик покрыт чуть ли не четырех дюймовым слоем пыли у Декстера постоянно возникает ощущение, что в ящике кто-то шевелится. Но все же он собирается вскрыть его.

    Декстер Стэнли был испуган. Не просто испуган; он чувствовал себя так, словно ось, которая привязывает нас к состоянию под названием «здравый ум», испытывала большую нагрузку, чем когда-либо. Останавливаясь перед домом Генри Нортрапа на Норд Кампус Авеню этой августовской ночью, он понимал, что точно сойдет с ума, если не поговорит с кем-нибудь.

    Кроме Генри Нортрапа, поговорить было не с кем. Декс Стэнли возглавлял кафедру зоологии и мог бы стать ректором университета, если бы лучше разбирался в академической политике. Его жена умерла двадцать лет назад, и детей у них не было. Все, что осталось от его семьи, находилось на западе Скалистых Гор. Заводить друзей он не умел.

    Нортрап являлся исключением. В некотором роде они были похожи. Оба разочаровались в как правило бессмысленной и всегда грязной игре в университетскую политику. Три года назад Нортрап баллотировался на вакантную должность председателя английского отдела. Он проиграл, и одной из причин, несомненно, была его жена, несносная, неприятная женщина. На немногих вечеринках с коктейлями, где Декс присутствовал, и где смешивалась английская и зоологическая братия, постоянно напоминал о себе ее резкий, как рев осла, голос, обращающийся к очередной преподавательской жене: «Зовите меня Билли, дорогая, все так делают».

    Декс, спотыкаясь, прошел через лужайку к двери Нортрапа. Был четверг, а его неприятная супруга посещала два занятия в четверг вечером. Следовательно, это был шахматный вечер Декса и Генри. Они вместе играли в шахматы последние восемь лет.

    Декс позвонил в колокольчик, прислонившись к двери. Наконец она отворилась, и на пороге возник Нортрап.

    — Декс, — вымолвил он. — Я не ждал тебя до… Декс перебил его, не слушая.

    — Вилма, — сказал он. — Она здесь?

    — Нет, она уехала пятнадцать минут назад. Я как раз готовлю себе что-нибудь поесть. Декс, ты выглядишь ужасно.

    Они вошли в ярко освещенный холл. На свету лицо Декса поражало мертвенной бледностью, морщины казались подчеркнуто глубокими и темными, как расщелины в земле. Дексу был шестьдесят один год, но этой жаркой августовской ночью он выглядел на все девяносто.

    — Не удивительно. — Декс вытер рот тыльной стороной ладони.

    — Хорошо, в чем же дело?

    — Боюсь, я схожу с ума, Генри. Или уже сошел.

    — Не хочешь съесть что-нибудь? Вилма оставила холодную ветчину.

    — Я бы лучше выпил. Чего-нибудь покрепче.

    — Хорошо.

    — Два человека мертвы, Генри, — сказал Декс отрывисто. — И меня могут обвинить. Да, наверняка. Но это не я. Это ящик. И я даже не знаю, что там! — Он нервно рассмеялся.

    — Мертвы? — переспросил Нортрап. — Что произошло, Декс?

    — Уборщик. Не знаю, как его зовут. И Гересон. Он случайно оказался там. На пути этого… что бы это ни было.

    Некоторое время Генри изучал лицо Декса. Затем произнес:

    — Я принесу нам выпить.

    Он вышел. Декс пробрел по гостиной, мимо низкого столика, где уже стояла шахматная доска, выглянул в изящное закругленное окно.

    Эта штука в его мозгу, ось, или что-то там еще, уже не была в такой опасности. Спасибо Богу за Генри.

    Нортрап вернулся, с двумя стаканчиками, наполненными льдом. Лед из автоматического льдогенератора, подумал Стэнли бессвязно. Вилма «зовите меня просто Билли» Нортрап настаивала на всех современных удобствах… а если Вилма на чем-то настаивала, то с настоящей свирепостью.

    Нортрап наполнил оба стакана Катти Сарком. Один он передал Стэнли, который пролил Скотч на пальцы, попав на небольшой порез, заработанный в лаборатории пару дней назад. Он и не осознавал до этого, что его руки трясутся. Стэнли опустошил полстакана, и скотч громыхнул у него в желудке, сперва обжигающий, затем распространяющий устойчивое тепло.

    — Сядь, парень, — сказал Нортрап.

    Декс сел и снова выпил. Стало существенно лучше. Он взглянул на Нортрапа, спокойно смотрящего поверх своих очков. Декс перевел взгляд за окно, на кровожадный диск луны, висящий над линией горизонта, над университетом, которому полагалось быть оплотом рациональности, мозгом государства. Как можно было соотнести это с сущностью ящика? С теми криками? С кровью?

    — Люди мертвы? — спросил Нортрап наконец. — Ты уверен, что они мертвы?

    — Да. Тел уже нет. По крайней мере, я так думаю. Даже костей… зубов… но кровь… кровь, ты знаешь…

    — Нет, я ничего не знаю. Ты должен начать с начала.

    Стэнли налил еще и отставил стакан в сторону.

    — Да, конечно, — сказал он. — Да. Это начинается там же, где и заканчивается. С ящика. Уборщик нашел ящик…


    Декстер Стэнли приехал в Амберсон Холл, иногда называемый Старым Зоологическим Зданием, в три часа дня. Это был ослепительно жаркий день, и кампус выглядел вялым и безжизненным, не смотря на вращающиеся разбрызгиватели перед студенческими корпусами и Старым Фронтовым общежитием.

    Старое Фронтовое появилось еще в начале века, но Амберсон Холл был куда старше. Он был одним из старейших строений университетского кампуса, отметившего свое трехсотлетие два года назад. Это было высокое кирпичное здание, сплошь обвитое плющом, казалось, выскакивающим из земли, как цепкие зеленые руки. Его узкие окна больше походили на бойницы, и Амберсон как будто смотрел, нахмурившись, на более новые постройки, с их стеклянными стенами и изогнутыми, неортодоксальными формами.

    Новое зоологическое здание, Катер Холл, было закончено восемь месяцев назад, и процесс перехода, похоже, растягивался еще на восемнадцать. Никто точно не знал, что затем произойдет с Амберсоном. Если вопрос о строительстве нового гимнастического зала решится положительно, Амберсон, видимо, будет снесен.

    Он остановился на минуту, наблюдая за двумя юношами, бросающими Фрисби взад и вперед. Между ними бегала собака, угрюмо преследуя вертящийся диск. Внезапно собачонка остановилась и шлепнулась на землю в тени тополя. Вольво со стикером «Долой ядерное оружие» на заднем крыле медленно проехало мимо, направляясь к Высшему Кругу. Больше ничего не двигалось. Неделю назад закончился последний летний курс, и кампус лежал опустевший и тихий, мертвый металл на наковальне лета.

    Дексу надо было забрать некоторые бумаги, часть бесконечного процесса переезда из Амберсона в Катер. Старое здание казалось нереально пустым. Звук его шагов отдавался эхом, как во сне, когда он шел мимо закрытых дверей с матовыми стеклянными панелями, мимо досок объявлений с их пожелтевшими записками, к своему офису в конце коридора на первом этаже. В воздухе висел насыщенный запах свежей краски.

    Он был почти у своей двери, звеня в кармане ключами, когда уборщик выскочил из Аудитории 6, большого лекционного зала, испугав его.

    Он хмыкнул, затем улыбнулся слегка пристыженно, как человек, застигнутый врасплох.

    — Ты поймал меня на этот раз, — сказал он уборщику.

    Уборщик улыбнулся, крутя гигантское кольцо для ключей, прикрепленное к его поясу.

    — Простите, профессор Стэнли. Я надеялся, что это вы. Чарли сказал, вы будете здесь сегодня днем.

    — Чарли Гересон еще здесь? — Декс нахмурился. Гересон был аспирантом, пишущим сложную — и, возможно, очень важную — диссертацию о негативном воздействии факторов окружающей среды при долгосрочной миграции животных. Эта работа могла оказать сильное влияние на сельскохозяйственную практику и борьбу с вредителями. Но Гересон проводил почти пятьдесят часов в неделю в гигантской (и устаревшей) подвальной лаборатории. Новый лабораторный комплекс в Катере значительно больше подходил для этих целей, но новые лаборатории будут оборудованы полностью только через два — четыре месяца… в лучшем случае.

    — Думаю, он пошел в Клуб за гамбургером, — сказал уборщик. — Это я посоветовал ему передохнуть и съесть что-нибудь. Он здесь с девяти утра. Я сказал, ему стоило б поесть. Человек не может жить одной любовью.

    Уборщик улыбнулся, немного неуверенно, и Декс улыбнулся в ответ. Уборщик был прав: Гересон целиком отдавался любимому делу. Декс видел слишком много студенческих эскадронов, просто марширующих мимо, получая свои отметки, чтобы ценить это… и время от времени беспокоиться о здоровье и благополучии Чарли Гересона.

    — Я сказал бы ему, если б он не был так занят, — сказал уборщик, опять демонстрируя свою нерешительную улыбку. — И еще я, ну, хотел показать это вам.

    — Что показать? — спросил Декс, испытывая легкое нетерпение. Это был вечер шахмат с Генри; он хотел разобраться со всеми делами и еще оставить время для неторопливой трапезы в Хэнкок Хауз.

    — Ну, может, это пустяк, — сказал уборщик. — Но… ну, это здание такое старое, и мы постоянно откапываем что-нибудь, вы же знаете?

    Декс знал. Это как выезжать из дома, в котором жили поколения. Холли, хорошенькая молодая ассистентка профессора, работающая здесь третий год, нашла полдюжины медных зажимов с маленькими медными шариками на концах. Она понятия не имела, что это были за зажимы, походившие на подпружиненные вилочки. Декс мог рассказать ей. Вскоре после Гражданской Войны эти зажимы использовались, чтобы поддерживать головы белых мышей, оперируемых без анестезии. У юной Холли, с ее образованием Беркли и ярким водопадом золотых волос, это явно вызвало отвращение. «Никаких противников вивисекции в те дни не было, — сказал ей Декс весело. — В здешних краях, по крайней мере». Холли отреагировала бессмысленным взглядом, вероятно, скрывающим отвращение или даже ненависть. Декс снова в это вляпался. У него, определенно, был талант к таким вещам.

    Они нашли шестьдесят коробок Американского Зоолога в погребе, и чердак представлял собой лабиринт из старого оборудования и рассыпающихся бумаг. Некоторое снаряжение никто — даже Декстер Стэнли — не мог идентифицировать.

    В чулане со старыми клетками в задней части здания профессор Виней обнаружил сложный экспонат с изысканными стеклянными панелями. Теперь он был выставлен в Музее Естествознания в Вашингтоне.

    Но находки стали иссякать этим летом, и Декс думал, Амберсон Холл выдал последние свои секреты.

    — Что ты нашел? — спросил Декс уборщика.

    — Ящик. Он был запрятан под лестницей в подвал. Я не открывал его. Он все равно заколочен.

    Декс не верил, что что-то очень интересное могло долго оставаться незамеченным, просто засунутое под лестницу. Десятки тысяч людей каждую неделю поднимались и спускались по ней в течение учебного года. Скорее всего, ящик уборщика набит факультетскими записями двадцатипятилетней давности. Или, еще более прозаично, коробка с географическими картами.

    — Думаю, вряд ли…

    — Это настоящий ящик, — горячо перебил уборщик. — Я имею в виду, мой отец был плотником, и ящик построен так, как он строил их в двадцатые. А он научился у своего отца.

    — Я действительно сомневаюсь…

    — И еще, на нем было около четырех дюймов пыли. Я стер часть, и там дата. 1834.

    Это все меняло. Стэнли посмотрел на часы и решил, что у него в запасе есть полчаса.

    Несмотря на влажную августовскую жару снаружи, гладкий, облицованный кафелем лестничный проход был почти холодным.

    Тронутые желтизной круглые лампы над ними отбрасывали тусклый, задумчивый свет. Ступени лестницы когда-то были красными, но теперь они переходили в мертвенно черный посередине, где ноги годами стирали краску слой за слоем. Стояла почти полная тишина.

    Уборщик спустился первым и указал под лестницу.

    — Здесь, — сказал он.

    Декс присоединился к нему, всматриваясь в темную трехгранную полость под широкой лестничной клеткой. Он почувствовал небольшую дрожь отвращения, глядя туда, где уборщик смахнул тонкое покрывало паутины. Он допускал, что человек мог найти здесь что-нибудь постарше послевоенных записей, теперь, когда действительно увидел это место. Но 1834?

    — Одну секунду, — сказал уборщик, и моментально исчез. Оставшись в одиночестве, он присел на корточки, пристально вглядываясь. Он не мог различить ничего, кроме сгущающихся теней. Затем уборщик вернулся со здоровенным четырехкамерным фонарем.

    — Это поможет.

    — Что ты вообще делал здесь? — спросил Декс.

    Уборщик усмехнулся.

    — Я просто стоял тут, пытаясь решить, отполировать сперва коридор второго этажа или помыть окна в лаборатории. Я никак не мог выбрать и подбросил четвертак. Только он упал и закатился сюда. — Он указал в темную, трехгранную пещеру. — Наверно, надо было оставить его там, но это был мой единственный четвертак для автомата с кокой. Так что я взял фонарь и смахнул паутину, и, когда я заполз туда, я увидел ящик. Вон, взгляните.

    Уборщик направил фонарь в простенок. Взбудораженные пылинки поднялись и закружились лениво в потоке света. Луч ударился в дальнюю стену, образовав яркий круг, коротко поднялся по зигзагообразному низу лестницы, выхватывая древнюю паутину, в которой повисли давно умершие, мумифицированные жучки. Затем свет упал вниз и сконцентрировался на ящике, около пяти футов в длину и двух с половиной в ширину. Он был, возможно, трехфутовой глубины. Как и говорил уборщик, это не была штуковина, сколоченная наспех из бросовых досок. Он был искусно построен из гладкого, темного, тяжелого дерева. Гроб, подумал Декстер тревожно. Он выглядит, как детский гроб.

    Темная древесина проступала только сбоку, пятном веерообразной формы. В прочих местах ящик был однообразного, тускло-серого цвета пыли. Здесь, на боку, была выбита какая-то надпись.

    Декс прищурился, но не мог прочесть. Он вытащил очки из нагрудного кармана, но все равно не мог. Часть надписи была покрыта пылью — не четыре дюйма, конечно, но все равно необычайно толстый слой. Не желая пачкать брюки, Декс по-утиному пробрался под лестницу, подавляя внезапное, поразительно сильное чувство клаустрофобии. Во рту у него пересохло, появился сухой шерстяной привкус, как от старых варежек. Он подумал о поколениях студентов, снующих вверх и вниз по ступеням, до 1888 года только мужские, затем смешанные толпы, несущие свои книги, и тетради, и анатомические рисунки, с живыми лицами и ясными глазами, каждый убежден, что успешное, захватывающее будущее лежит впереди… а здесь, под их ногами, паук плел свои вечные сети для мух и быстрых жуков, и этот ящик стоял невозмутимо, покрывающийся пылью, ждущий… Шелковая нить паутины коснулась лба, он сбросил ее, тихо вскрикнув от отвращения, неожиданно съежившись внутри.

    — Не очень-то тут мило, да? — спросил уборщик сочувственно, освещая ящик. — Боже, я ненавижу тесные углы.

    Декс не ответил. Он добрался до ящика. Посмотрел на высеченные литеры и стер с них пыль. Она поднялась тучей, усиливая этот шерстяной привкус, заставив его сухо закашляться. Пыль магически повисла в луче света, и Декс прочел то, что давно умерший хозяин груза высек на ящике.

    КОРАБЛЬ ХОРЛИКСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, гласила верхняя строка. ВИА ДЖУЛИА КАПЕНТЕР, было в средней. И в третьей просто: АРКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ.

    Ниже кто-то вывел углем, грубыми штрихами: 19 ИЮНЯ, 1834.

    АРКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ, перечитал Декс еще раз. Его сердце тяжело заколотилось.

    — Так что вы думаете? — долетел до него голос уборщика.

    Декс взялся за край и приподнял его. Тяжело. Когда он опустил его назад с глухим стуком, что-то сдвинулось внутри. Он не услышал, а почувствовал ладонями, будто нечто двигалось там по своей собственной воле. Глупо, конечно. Было какое-то почти неуловимое ощущение, словно что-то не вполне застывшее вяло перемещалось.

    АРКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ.

    Декс чувствовал волнение коллекционера, случайно наткнувшегося на заброшенный шкаф с ценником в двадцать пять долларов в каком-то захолустном комиссионном магазинчике… шкаф, в котором он распознал чиппендель.

    — Помоги мне достать его, — позвал он уборщика.

    Наклонившись, чтобы не стукаться головами о лестницу, они выволокли ящик наружу и подняли его за дно. Декс все-таки выпачкал брюки, и у него в волосах застряла паутина.

    Они отнесли его в старую лабораторию, размером с железнодорожную станцию, и по дороге Декс опять ощутил то движение внутри ящика. По выражению лица уборщика было ясно, что он тоже почувствовал это. Они опустили ящик на один из столов, покрытых огнеупорной пластмассой. Соседний стол занимали беспорядочно наваленные вещи Чарли Гересона — записные книжки, миллиметровка, контурные карты, калькулятор.

    Уборщик отступил назад, тяжело дыша, вытирая руки о свою серую рубашку с двойными карманами.

    — Тяжелая штука, — сказал он. — Этот ублюдок, должно быть, весит две сотни фунтов. Профессор Стэнли, вы в порядке?

    Декс едва слышал его. Он смотрел на противоположную сторону ящика, где виднелась другая надпись: ПАЭЛЛА/САНТЬЯГО/САН-ФРАНЦИСКО/ЧИКАГО/НЬЮ-ЙОРК/ХОРЛИКС.

    — Профессор?

    — Паэлла, — пробормотал Декс, затем произнес это снова, чуть погромче. Его охватило невероятное волнение, сдерживаемое только мыслью, что это могла быть мистификация. — Паэлла!


    — Паэлла, Декс? — повторил Генри Нортрап. В небе взошла луна, отливающая серебром.

    — Паэлла — это очень маленький остров к югу от Терра дел Фего. Возможно, самый маленький из когда-либо населяемых человеческой расой. Несколько монолитов островного типа было обнаружено восточнее перед Второй Мировой. Не слишком интересны по сравнению с их старшими братьями, но такие же таинственные. Аборигены Паэллы и Терра дел Фего были людьми каменного века. Христианские миссионеры убили их своей добротой.

    — Прошу прощения?

    — Там было очень холодно. Летом температура редко поднималась выше сорока пяти. Миссионеры дали им одеяла, частично для того, чтобы они могли согреться, но в основном чтобы прикрыть их греховную наготу. Одеяла кишели блохами, и аборигены обоих островов вымерли от европейских болезней, против которых у них не было иммунитета. В основном от оспы.

    Декс выпил. Скотч добавил его щекам немного цвета, но он был чахоточным и неровным — два ярких пятна лежали на скулах, как румяна.

    — Но Терра дел Фего — и эта Паэлла — это же не Арктика, Декс. Это Антарктика.

    — Не в 1834, — сказал Декс. Он поставил стакан, осторожно, несмотря на свое возбуждение, опустив его на подставку, принесенную Генри. Если Вилма обнаружит круглое пятно на одном из своих совершенных столиков, его друзья жестоко поплатятся за это. — Термины субарктический, антарктический и Антарктика еще не были изобретены. В те дни существовала только северная арктика и южная арктика.

    — О’Кей.

    — Черт, я сам допустил подобную ошибку. Я не мог понять, почему Сан-Франциско указан, как порт назначения. Затем осознал, что рассчитываю на Панамский канал, который построят примерно через восемьдесят лет.

    — Арктическая экспедиция? В 1834? — спросил Генри с сомнением.

    — У меня еще не было возможности проверить записи, — сказал Декс, снова поднимая стакан. — Но я знаю из истории, что «Арктические экспедиции» существовали со времен Френсиса Дрейка. Правда, ни одна из них не достигла цели. Они были убеждены, что найдут золото, серебро, сокровища, потерянные цивилизации, Бог знает что еще. Смитсоновский Институт снарядил разведывательную экспедицию на Северный полюс, я думаю, в 1881 или 82. Все они погибли. Группа людей из Исследовательского Клуба отправилась на Южный полюс в 1850. Их корабль был потоплен айсбергом, но трое или четверо выжили. Они оставались в живых, собирая росу со своей одежды и питаясь водорослями, прицепившимися к их лодке, пока их не подобрали. Они лишились зубов. И утверждали, что видели морских чудовищ.

    — Что произошло, Декс? — спросил Генри мягко.

    Стэнли поднял глаза.

    — Мы открыли ящик, — произнес он невыразительно. — Помоги нам Бог, Генри, мы открыли этот ящик.

    Он надолго замолчал, перед тем как заговорить вновь.


    — Паэлла? — спросил уборщик. — Что это?

    — Остров, у берегов Южной Америки, — сказал Декс. — Не бери в голову. Давай откроем его.

    Он открыл один из лабораторных шкафчиков и начал рыться в нем в поисках какого-нибудь рычага.

    — Бросьте это, — сказал уборщик. Теперь и он выглядел взволнованно. — У меня есть молоток и зубило в чуланчике наверху. Подождите, я принесу.

    Он ушел. Ящик стоял на несгораемой поверхности стола, безмолвный и ждущий. «Оно сидит тихо и ждет», — подумал Декс, и вздрогнул. Откуда взялась эта мысль? Из какого-то рассказа? Слова подходили к ситуации, но в них было что-то неприятное. Декс отбросил их. Он умел отбрасывать лишнее. Он был ученым.

    Он огляделся по сторонам, просто затем, чтобы не смотреть на ящик. Не считая стола Чарли, в лаборатории царил непривычный порядок — как и во всем университете. Покрытые белым кафелем стены бодро светились под круглыми лампами; сами лампы, казалось, раздваивались, пойманные и утопленные в полированной несгораемой поверхности, как сверхъестественные источники света, мерцающие глубоко под водой. Огромная, старомодная доска объявлений, синевато-серая, господствовала на стене, противоположной раковинам. И шкафы, шкафы повсюду. Можно было легко — пожалуй, слишком легко — увидеть древние, коричневатые тени всех тех зоологических студентов, в белых пальто с зелеными манжетами, с завитыми или напомаженными волосами, делающих вскрытия или пишущих отчеты…

    Звук шагов раздался на лестнице, и Декс вздрогнул, вновь вспомнив о ящике, сидящем — да, тихо и выжидающе — под лестницей в течение стольких лет, спустя так много времени после того, как люди, оставившие его там, умерли и обратились в пыль.

    «Паэлла», — подумал он, и затем вошел уборщик, с молотком и зубилом.

    — Разрешите мне сделать это, профессор? — спросил он, и Декс был готов отказаться, когда увидел его умоляющий, исполненный надежды взгляд.

    — Конечно, — сказал он. В конце концов, это же была его находка.

    — Может, здесь ничего и нет, кроме кучи камней и растений, таких старых, что они рассыплются, как только вы до них дотронетесь. Но это забавно. Мне просто не терпится.

    Декс уклончиво улыбнулся. Он понятия не имел, что в ящике, но сомневался, что это всего лишь растения и образцы камней. Дело было в том неуловимом ощущении движения, когда они перемещали ящик.

    — Ну, вперед, — сказал уборщик, и начал загонять зубило под доску быстрыми ударами молотка. Доска слегка приподнялась, обнаруживая двойной ряд гвоздей, абсурдно напомнивших Дексу зубы. Уборщик нажал на рукоятку зубила. Доска приподнялась, с гвоздями, выскакивающими из дерева. Он проделал то же самое с другой стороны, и доска освободилась, брякнувшись на пол. Декс отложил ее в сторону, заметив, что даже гвозди выглядели как-то не так — толще, ровнее на конце, и без этого синевато-стального блеска, отмечающего сложный плавильный процесс.

    Уборщик всматривался внутрь ящика через узкую, длинную полосу, которую он открыл.

    — Ничего не видно, — сказал он. — Где я оставил свой фонарь?

    — Не важно, — сказал Декс. — Продолжай, открой его.

    — Хорошо.

    Он отодрал вторую доску, затем третью. Всего сверху было прибито шесть или семь. Он принялся за четвертую, протянув руку через уже раскрытое пространство, чтобы установить зубило под доской, когда ящик начал свистеть.

    Звук очень походил на тот, который издает закипающий чайник, сказал Декс Генри Нортрапу. Но не веселый свист, а какой-то противный, истерический визг раздраженного ребенка. Внезапно он прервался и сменился низким, хриплым рычанием. Это был негромкий, но примитивный и дикий звук, от которого у Декса стали приподниматься волосы. Уборщик уставился на него, его глаза расширялись… и затем его рука была схвачена. Декс не видел, что схватило ее; его глаза бессознательно застыли на лице человека.

    Уборщик закричал, и его крик вонзил нож паники в грудь Декса. Пришла непрошеная мысль: «Я впервые в жизни слышу, как кричит взрослый человек — какую беззаботную жизнь я вел!»

    Уборщика, довольно крупного парня, весящего, возможно, двести фунтов, вдруг сильно рвануло в сторону. К ящику.

    — Помогите! — закричал он. — О док, помогите, оно достало меня оно кусает меня оно кусает меееееняяяяя!

    Декс велел себе броситься вперед и схватить уборщика за свободную руку, но его ноги с тем же успехом могли быть привязаны к полу. Уборщика затянуло в ящик по плечо. Сводящее с ума рычание продолжалось. Ящик откатился назад по столу где-то на фут и замер, остановленный кучей инструментов. Он начал качаться из стороны в сторону. Уборщик кричал и отчаянно дергался прочь от ящика. Край приподнялся над столом и шлепнулся обратно. Часть руки выступила из ящика, и Декс увидел, к своему ужасу, что серый рукав рубашки изжеван, и изорван в клочья, и пропитан кровью. Укусы в виде улыбающихся полукругов врезались в кожу, видневшуюся среди искромсанных кусков ткани.

    Затем что-то с невероятной силой рвануло его назад. Существо в ящике стало издавать ворчащие, жадно чавкающие звуки, то и дело прерываемые задыхающимся свистом.

    Наконец Декс избавился от паралича и метнулся вперед. Он схватил уборщика за свободную руку и дернул… никакого результата. Все равно что пытаться оттащить человека, пристегнутого наручниками к бамперу грузовика. Уборщик снова закричал — долгий, воющий вопль, перекатывающийся взад и вперед между сверкающими, кафельно-белыми стенами лаборатории. Декс мог видеть золотистый блеск пломб во рту человека. Мог видеть желтый никотиновый след на его языке.

    Голова уборщика ударилась о край доски, которую он собирался вытащить, когда эта тварь схватила его. И на этот раз Декс увидел нечто, хотя все произошло с такой смертельной, бешенной скоростью, что потом он не мог адекватно описать это Генри. Нечто высохшее, коричневое и чешуйчатое, как пустынная рептилия, вылетело из ящика — нечто с громадными когтями. Оно разодрало напрягшееся, натянутое горло парня и разорвало яремную вену. Кровь хлынула на стол, собираясь на его гладкой поверхности, ударила струей на белый кафельный пол. На миг в воздухе словно повис кровавый туман.

    Декс выронил руку уборщика и шарахнулся назад с выпученными глазами, ладони хлопнулись о щеки. Глаза уборщика дико закатились, упершись в потолок. Его рот распахнулся, затем захлопнулся. Щелчок его зубов был слышен даже сквозь голодное рычание. Его ноги в тяжелых черных рабочих туфлях резко замолотили по полу, выбивая чечетку. Затем он словно потерял ко всему интерес. Его глаза сделались почти кроткими, они восхищенно уставились на круглую лампу над головой, тоже забрызганную кровью. Ноги свободно распластались буквой V. Рубашка выбилась из брюк, обнажив белый, выпуклый живот.

    — Он мертв, — прошептал Декс. — О Боже.

    Сердце уборщика остановилось. Кровь, вытекающая из глубокой, рваной раны на шее, потеряла напор и просто стекала вниз под действием силы тяжести. Ящик был забрызган и перепачкан кровью. Ворчание, казалось, продолжалось бесконечно. Ящик качнулся туда и обратно, но он слишком прочно зацепился за инструменты, чтобы сдвинуться далеко. Тело уборщика развалилось гротескно, все еще крепко схваченное тем, что там было. Его поясница была прижата к краю стола. Свободная рука свешивалась вниз, волосы обвились вокруг пальцев между первым и вторым суставами. Его большое кольцо для ключей отливало желтизной на свету.

    И тут его тело стало медленно покачиваться туда и сюда. Туфли задергались взад и вперед, теперь вальсируя, а не выбивая чечетку. Затем они перестали волочиться по полу. Приподнялись на дюйм… на два… на полфута над полом. Декс осознал, что уборщика затягивает в ящик. Его затылок уперся в доску у дальнего края дыры в крышке ящика. Он застыл в каком-то загадочном созерцании. Его мертвые глаза сверкали. И сквозь дикое ворчание Декс слышал чмокающий, раздирающий звук. И хруст костей.

    Декс побежал.

    Спотыкаясь, он выскочил за дверь и бросился вверх по лестнице. На полпути он упал, поднялся, хватаясь за ступени, и побежал снова. Он достиг коридора на первом этаже и помчался по нему, мимо закрытых дверей с их матовыми стеклянными панелями, мимо досок объявлений. Его преследовал топот собственных ног. В ушах стоял этот проклятый свист. Он врезался в Чарли Гересона, едва не сбив его с ног, и разлил молочный коктейль, который Чарли пил, на них обоих.

    — О Боже, в чем дело? — спросил Чарли, совершенно ошарашенный. Он был невысок, плотного телосложения, одетый в трикотажные брюки и белую футболку. На его носу прочно утвердились очки с толстыми стеклами, имеющие серьезный вид, провозглашающие, что они тут надолго.

    — Чарли, — выдохнул Декс, тяжело дыша, — мой мальчик… уборщик… ящик… оно свистит… свистит, когда голодное, и свистит опять, когда сытое… мой мальчик… мы должны… безопасность кампуса… мы… Мы…

    — Помедленнее, профессор Стэнли, — сказал Чарли. Он выглядел озабоченным и слегка испуганным. Вы не ожидаете, что на вас набросится пожилой профессор, когда вы спокойно идете по факультету, и на уме у вас нет ничего более агрессивного, чем нанесение на карту дальнейшей миграции песчаных мушек. — Помедленнее, я не понимаю, о чем вы.

    Стэнли, с трудом сознавая, о чем говорит, выложил сокращенную версию случившегося. Чарли Гересон выглядел все более сконфуженным и сомневающимся. Не смотря на свое паническое состояние, Декс начал понимать, что Чарли не верит ни единому его слову. Он подумал, с новой разновидностью ужаса, что сейчас Чарли спросит, не слишком ли много он работает, и тогда Стэнли разразится сумасшедшим взрывом хохота.

    Но Чарли сказал лишь:

    — Звучит довольно странно, профессор Стэнли.

    — Это правда. Мы должны позвать сюда охрану. Мы…

    — Нет, не стоит. Кто-то из них наверняка сунет туда руку, во-первых. — Увидев удивленный взгляд Декса, он продолжил. — Если мне трудно поверить в это, то что они подумают?

    — Не знаю, — пробормотал Декс. — Я… я не думал об этом…

    — Они решат, что вы здорово покутили, и повстречались с Тасманскими чертями вместо розовых слонов, — весело сказал Чарли Гересон, поправляя очки на своем курносом носу. — Кроме того, из сказанного вами следует, что ответственность лежала на зоологическом все это время… примерно сто сорок лет.

    — Но… — он сглотнул с щелкающим звуком, готовясь высказать свои наихудшие опасения. — Но оно может выбраться наружу.

    — Я в этом сомневаюсь, — сказал Чарли, но продолжать не стал. И Декс отчетливо понял две вещи: что Чарли не поверил ни единому слову, и что он не сможет отговорить Чарли от возвращения туда.


    Генри Нортрап посмотрел на часы. Они сидели в кабинете чуть больше часа; Вилмы не будет еще два. Куча времени. В отличие от Чарли Гересона, он не вынес никакого решения насчет истинности рассказанного Дексом. Но он знал Декса дольше, чем юный Гересон, и не верил, что его друг демонстрирует симптомы внезапно развившегося психоза. Что он демонстрировал, так это безумный страх. Страх человека, который чудом избежал ужасной гибели от… ну, просто ужасной гибели.

    — Он спустился вниз, Декс?

    — Да.

    — И ты пошел с ним?

    — Да.

    Генри чуть отодвинулся.

    — Я могу понять, что он не хотел вызывать охрану, пока сам все не проверит. Но ты же знал, что говоришь чистую правду. Почему ты их не вызвал?

    — Ты мне веришь? — спросил Декс. Его голос дрожал. — Ты мне веришь, Генри?

    Генри ненадолго задумался. История была сумасшедшая, без сомнения. Сама мысль, что существо, достаточно большое и достаточно живое, чтобы убить человека, могло скрываться в этом ящике сто сорок лет, была сумасшедшей. Он не мог поверить в такое. Но это был Декс… и не поверить он тоже не мог.

    — Да, — сказал он.

    — Я благодарю Бога за это, Генри, — сказал Декс, вновь нащупывая свой стакан.

    — Но ты не ответил на мой вопрос. Почему ты не позвонил копам?

    — Я подумал… насколько я был способен думать… может, оно не захочет вылезать из ящика на яркий свет. Оно же жило в темноте так долго… ужасно долго… и еще… как ни абсурдно это звучит… я подумал, оно могло прирасти туда. Я думал, он увидит это… увидит ящик… тело уборщика… увидит кровь… и тогда мы вызовем охрану. Понимаешь? — Стэнли посмотрел на него умоляющими глазами.

    Да, Генри понимал. Если учесть всю поспешность решения и напряженность ситуации, ход мысли Декса был верен. Кровь. Когда молодой аспирант увидит кровь, он будет счастлив вызвать копов.

    — Но это не сработало.

    — Нет, — рука Декса пробежалась по редеющим волосам.

    — Почему?

    — Потому что, когда мы спустились туда, тело исчезло.

    — Исчезло?

    — Да. И ящик тоже исчез.


    Когда Чарли Гересон увидел кровь, его круглое, добродушное лицо сильно побледнело. Глаза, итак увеличенные толстыми стеклами очков, стали еще громаднее. Лабораторный стол был залит кровью. Кровь стекала по одной из его ножек и собиралась на полу. Капли усеивали круглую лампу, белые кафельные стены. Да, здесь было много крови.

    Но не было тела. Не было ящика.

    У Декса Стэнли отвисла челюсть.

    — Что за черт! — прошептал Чарли. Затем Декс заметил кое-что, возможно, только это не позволило ему лишиться рассудка. Он уже чувствовал, как та центральная ось пытается разорваться. Он схватил Чарли за плечо со словами:

    — Посмотри на кровь на столе!

    — Я уже видел достаточно, — сказал Чарли. Его адамово яблоко поднималось и опускалось, как кабина лифта, когда он старался удержать свой ленч внутри.

    — Ради Бога, возьми себя в руки! — сказал Декс резко. — Ты зоолог. Ты видел кровь раньше.

    Его голос звучал властно, на данный момент, во всяком случае. Это подействовало. Чарли взял себя в руки, и они подошли ближе. Лужи крови на столе были не такими беспорядочными, как показалось сначала. Каждая имела аккуратную прямую границу с одного края.

    — Ящик стоял здесь, — сказал Декс. Он почувствовал себя лучше. Факт, что ящик действительно был здесь, добавил ему уверенности. — Посмотри сюда. — Он указал на пол. Кровь там была смазана в широкий, сужающийся хвост. Он тянулся к месту, где они стояли, в нескольких шагах от двойной двери. Он постепенно бледнел и полностью исчезал на полпути между столом и дверями. Для Декса Стэнли все стало кристально ясно, и его кожа покрылась холодным, липким потом.

    Оно выбралось наружу.

    Оно вылезло и столкнуло ящик со стола. И затем толкало его… куда? Под лестницу, конечно. Назад под лестницу. Где оно так долго оставалось в безопасности.

    — Где… где… — Чарли не мог закончить.

    — Под лестницей, — сказал Декс глухо. — Оно вернулось туда, откуда пришло.

    — Нет… где тело, — выдавил он наконец.

    — Не знаю, — сказал Декс. Но он понимал, что знает. Его мозг просто не хотел признавать правду.

    Чарли внезапно повернулся и вышел.

    — Куда ты? — крикнул Декс пронзительно, и устремился за ним. Чарли остановился напротив лестницы. Под ней зияла черная трехгранная пещера. Большой четырехкамерный фонарь уборщика все еще лежал на полу. А рядом с ним — окровавленный клочок серой ткани, и ручка, одна из тех, которые прикрепляют к нагрудному карману.

    — Не ходи туда, Чарли! Не надо. — Сердце бешено стучало в ушах, пугая его еще сильнее.

    — Нет, — сказал Чарли. — Но тело…

    Чарли присел, поднял фонарь и посветил под лестницу. Ящик стоял там, у задней стены, совсем как раньше, тихий и выжидающий. Только теперь на нем не было пыли и сверху не хватало трех досок.

    Луч света сдвинулся и высветил большие рабочие ботинки уборщика. Чарли дышал часто и отрывисто. Толстая кожа ботинка была жестоко изгрызена и изжевана. Свисали разорванные шнурки.

    — Выглядит, будто кто-то пропустил его через сенокосилку, — сказал он хрипло.

    — Теперь ты мне веришь? — спросил Декс.

    Чарли не ответил. Держась одной рукой за лестницу, он нагнулся подобрать ботинок. Позже, сидя в кабинете у Генри, Декс сказал, что Чарли мог сделать это только по одной причине — чтобы оценить и классифицировать укус твари из ящика. Он все-таки был зоологом, и чертовски хорошим.

    — Не надо! — закричал Декс, хватая Чарли за рубашку. Внезапно два золотисто-зеленых глаза сверкнули над ящиком. Они были почти того же цвета, что и совиные, но меньше размером. Раздался резкий, дребезжащий яростный вой. Чарли испуганно отпрянул, ударившись затылком о низ лестницы. Из ящика с реактивной скоростью метнулась тень. Чарли взвыл. Декс услышал треск рвущейся рубашки, очки Чарли брякнулись на пол и откатились. Чарли еще раз попытался отступить назад. Тварь принялась рычать, затем рычание внезапно прекратилось. И Чарли Гересон закричал в агонии.

    Декс изо всех сил рванул его за футболку. На мгновение Чарли подался назад, и он уловил мохнатое, корчащееся существо, распластавшееся на груди парня. Существо не с четыремя, а с шестью ногами, и с плоской пулеобразной головой молодой рыси. Спереди рубашка Чарли Гересона была уже разодрана в клочья, превратившись в кучу креповых полос, свисающих с шеи.

    Затем тварь подняла голову, и эти маленькие, желто-зеленые глаза злобно уперлись в Декса. Никогда в жизни, ни во сне, ни наяву, он не видел подобной свирепости. Силы покинули его. Рука на рубашке Чарли на миг ослабила хватку.

    Мига было достаточно. Тело Чарли Гересона рухнуло под лестницу с гротескной, мультипликационной скоростью. На мгновение повисла тишина. Затем ворчащие, чмокающие звуки начались опять.

    Чарли закричал еще раз, долгий крик ужаса и боли, который внезапно оборвался… как будто что-то заткнуло ему рот.

    Или набилось туда.


    Декс замолчал. Высоко в небе висела луна. Его третий стакан был наполовину пуст — почти неслыханный феномен, и наступала реакция. Он чувствовал сонливость и смертельную усталость.

    — Что ты сделал потом? — спросил Генри. Чего он явно не сделал, так это не пошел в службу охраны. Они не могли выслушать такую историю и затем отпустить его, чтобы он мог пойти и рассказать ее снова своему другу Генри.

    — Думаю, я просто кружил там, в абсолютном шоке. Наверно, опять побежал вверх по лестнице, как после… после того, как оно расправилось с уборщиком, только теперь там не было Чарли Гересона, чтобы врезаться в него. Я шел… мили, наверно. Я думал, что сошел с ума. У меня не выходил из головы Райдерский Карьер. Знаешь это место?

    — Да, — сказал Генри.

    — Я все думал, там должно быть достаточно глубоко. Если… если бы был способ вытащить ящик оттуда… Я все время думал об этом… — он закрыл лицо руками. — Не знаю. Я уже ничего не знаю. Я просто схожу с ума.

    — Если история, которую ты рассказал, правда, я могу понять это, — сказал Генри. Он внезапно поднялся. — Пойдем. Я отвезу тебя домой.

    — Домой? — Декс взглянул на друга растерянно. — Но…

    — Я оставлю Вилме записку, где мы, и потом мы позвоним… Кого ты предпочитаешь, Декс? Охрану кампуса или полицию штата?

    — Ты веришь мне, да? Ты веришь мне? Просто скажи, что веришь.

    — Да, я тебе верю, — сказал Генри, и это была правда. — Я не знаю, что за существо это может быть и откуда оно, но я тебе верю.

    Декс Стэнли разрыдался.

    — Прикончи свою выпивку, пока я пишу жене, — Генри, казалось, не замечал его слез. Он даже осклабился слегка. — И ради Бога, давай убираться отсюда, пока она не вернулась.

    Декс схватил Генри за рукав.

    — Но мы не поедем к Амберсон Холлу! Обещай мне, Генри! Мы будем держаться от него подальше!

    — Медведь еще срет в лесу? — спросил Генри Нортрап.

    До дома Декса на окраине города было три мили, и к тому моменту, как они добрались, он уже наполовину уснул на пассажирском сидении.

    — Полицейские штата, я думаю, — сказал Генри. Слова, казалось, доносятся с большого расстояния. — Пожалуй, Чарли Гересон был прав насчет местных копов. Первый же весело сунет руку в ящик.

    — Да. Хорошо. — Сквозь дрейфующую аппатию, сменившую шок, Декс ощущал огромную благодарность к другу, который взвалил все на себя с такой готовностью. Но более глубокая часть его сознания верила, что Генри не смог бы сделать этого, если бы видел то, что видел он. — Только… Главное осторожность…

    — Я прослежу за этим, — сказал Генри мрачно, и именно тогда Декс заснул.


    Он пробудился на следующее утро, свет августовского солнца выводил яркие узоры на простынях. «Просто сон, — подумал он, с чувством неописуемого облегчения. — Какой-то сумасшедший сон».

    Но он чувствовал во рту вкус скотча — скотча и чего-то еще. Он приподнялся, и вспышка боли пронзила голову. Но не такая боль, как с похмелья; даже если вы тип, который может получить похмелье после трех скотчей, а он не мог.

    Он сел, и увидел Генри, сидящего в противоположном углу комнаты. Его первая мысль была, что Генри требуется бритва. Вторая, что у Генри появилось что-то в глазах, чего он никогда не видел раньше — что-то, похожее на осколки льда. Смешная мысль пришла Дексу в голову; пронеслась через мозг и исчезла. Снайперский взгляд. У Генри Нортрапа, чья специальность — ранние английские поэты, снайперский взгляд.

    — Как ты себя чувствуешь, Декс?

    — Немного голова болит. Генри… полиция… что произошло.

    — Полиции не было, — сказал Генри спокойно. — Насчет головы, мне очень жаль. Я подмешал один из сонных порошков Вилмы в твой третий стакан. Это пройдет.

    — Генри, что ты говоришь?

    Генри вынул листок бумаги из нагрудного кармана.

    — Вот записка, которую я оставил жене. Она многое объяснит, я думаю. Я забрал ее, когда все было кончено. Рискнул, что она оставит ее на столе, и я выйду из этого сухим.

    — Не понимаю, что ты — Он взял записку из рук Генри и прочел, с расширяющимися глазами.

    «Дорогая Билли.

    Мне только что позвонил Декс Стэнли. Он в истерике. Похоже, влип во что-то с одной из своих аспиранток. Он в Амберсон Холле. Девушка тоже. Ради бога, приезжай быстрее. Не знаю точно, какова ситуация, но может потребоваться присутствие женщины, и, при данных обстоятельствах, медсестра из изолятора вряд ли подойдет. Я знаю, Декс не слишком тебе нравится, но такой скандал может разрушить его карьеру. Пожалуйста, приезжай.

    Генри.»

    — Что ты сделал, во имя всего святого? — спросил Декс хрипло.

    Генри взял записку из безвольных пальцев Декса, достал зажигалку и поджег угол. Когда пламя разгорелось, он уронил обугливающийся лист бумаги в пепельницу на подоконнике.

    — Я убил Вилму, — сказал он тем же спокойным голосом. — Дин-дон, злая сука мертва.

    Декс пытался сказать что-нибудь и не мог. Та центральная ось вновь пыталась разорваться. Внизу лежала пропасть безумия.

    — Я убил свою жену, и теперь я отдаю себя в твои руки.

    Теперь к Дексу вернулся голос. Он звучал скрипуче, почти визгливо.

    — Ящик, — сказал он. — Что ты сделал с ящиком?

    — С ним все прекрасно, — сказал Генри. — Ты сам вложил последнюю деталь в головоломку. Ящик на дне Райдерского Карьера.

    Декс смотрел Генри в глаза, пытаясь переварить это. Глаза его друга. Снайперские глаза. Ты не можешь срубить собственную королеву, это против правил, подумал он, еле сдерживая рвущийся наружу взрыв прогорклого хохота. Карьер, сказал он. Райдерский Карьер. Его глубина превышала четыреста футов. Он находился примерно в двенадцати милях от университета. Более тридцати лет Декс там не был. В нем утонула дюжина человек, и три года назад город закрыл его.

    — Я уложил тебя в постель, — сказал Генри. — Пришлось отнести тебя в твою комнату. Ты вырубился намертво. Скотч, снотворное, шок. Но ты дышал нормально. Сердце билось как следует. Я проверил все эти вещи. Что бы ты не думал, ты должен знать: у меня не было ни малейшего намерения повредить тебе, Декс.

    Оставалось пятнадцать минут до того, как кончался последний класс Вилмы, и ей требовалось пятнадцать минут, чтобы приехать домой, и еще пятнадцать, чтобы добраться до Амберсон Холла. Это давало мне сорок пять минут. Я оказался в Амберсоне в десять. Он был не заперт. Этого было достаточно, чтобы устранить последние сомнения.

    — Что ты имеешь в виду?

    — Кольцо на поясе уборщика. Оно ушло вместе с ним.

    Декс вздрогнул.

    — Если бы дверь была заперта — прости, Декс, но, если собираешься играть наверняка, ты должен прикрыть все фланги, — оставалось еще достаточно времени, чтобы вернуться домой раньше Вилмы и сжечь записку. Я спустился вниз по лестнице — и я держался так близко к стене, как только мог, когда спускался туда, поверь мне…


    Генри вошел в лабораторию и огляделся. Она была точно такой, какой Декс оставил ее. Он облизал сухие губы и вытер лицо рукой. Сердце глухо стучало в груди. Держи себя в руках, парень. Всему свое время. Не смотри вперед.

    Доски, которые уборщик оторвал от ящика, все так же лежали на столе. Соседний стол был завален лабораторными записями Чарли, которые теперь навсегда останутся незаконченными. Генри рассмотрел все это, и затем достал свой собственный фонарик — тот, который он обычно держал в машине, в отделении для перчаток, на крайний случай — из заднего кармана. Если это не подходит под определение крайнего случая, ничто не подойдет.

    Он щелчком включил его, пересек лабораторию и вышел за дверь. Свет неловко качнулся в темноте, и затем он навел его на пол. Он не хотел наступить на что-нибудь, на что наступать не стоило. Двигаясь медленно и осторожно, Генри обошел лестницу сбоку и посветил фонариком вниз. Его дыхание замерло, затем возобновилось, более медленное. Внезапно страх и напряжение ушли, он чувствовал только холод. Ящик был здесь, как Декс и говорил. И шариковая ручка уборщика. И его туфли. И очки Чарли Гересона.

    Генри медленно перемещал луч с одного артефакта на другой, высвечивая каждый. Затем он посмотрел на часы, выключил фонарик и засунул обратно в карман. У него оставалось полчаса. Нельзя было терять время.

    В чулане уборщика наверху он нашел ведра, мощное чистящее средство, тряпки… и перчатки. Никаких следов. Он спустился обратно, как ученик волшебника, в руках тяжелое пластиковое ведро, полное горячей воды, и пенящийся очиститель, тряпки заброшены на плечо. В тишине гулко звучали его шаги. Ещё подумал о словах Декса: оно сидит тихо и ждет. И ему все еще было холодно.

    Он начал прибирать.


    — Она пришла, — сказал Генри. — О да, она пришла. И она была… возбужденная и счастливая.

    — Какая? — переспросил Декс.

    — Возбужденная, — он повторил. — Она скулила и ныла, как она всегда делает, этим резким, неприятным голосом, но это просто по привычке, я думаю. Все эти годы, Декс, единственной моей частью, которую она не могла полностью контролировать, единственной частью, которую она не могла прижать к ногтю, была дружба с тобой. Наши два стакана, пока у нее были занятия. Наши шахматы. Наше… общение.

    Декс кивнул. Да, общение было правильным словом. Немного света во тьме одиночества. Это были не просто шахматы или выпивка; это было лицо Генри над доской, голос Генри, рассказывающий, как обстоят дела на факультете, безобидная болтовня, смех над чем-нибудь.

    — Итак, она скулила и жаловалась в своем лучшем «просто зовите меня Билли» стиле, но, я думаю, просто по привычке. Она была возбужденной и счастливой, Декс. Потому что она собиралась, наконец, заполучить под свой контроль последнюю… маленькую… часть. — Он посмотрел на Декса спокойно. — Я знал, что она придет, как видишь. Я знал, что она захочет увидеть, в какое дерьмо ты умудрился вляпаться, Декс.

    — Они внизу, — сказал Генри Вилме. Вилма была в ярко-желтой блузке без рукавов и зеленых брюках, слишком тесных для нее. — Прямо внизу. — Внезапно он громко рассмеялся.

    Голова Вилмы быстро повернулась, и ее узкое лицо омрачилось подозрением.

    — Над чем это ты смеешься? — спросила она своим крикливым, дребезжащим голосом. — Твой лучший друг попал в затруднительное положение с девушкой, а ты смеешься?

    Нет, он не должен был смеяться. Но он не мог ничего поделать. Оно сидело под лестницей, сидело тихо и поджидало, давай, попробуй сказать этой штуке в ящике звать тебя Билли, Вилма — и еще один смешок вырвался у него, и прогремел по тусклому коридору первого этажа, как глубинная бомба.

    — Ну, у этого есть смешная сторона, — сказал он, едва сознавая, о чем говорит. — Подожди, ты увидишь. Ты подумаешь.

    Ее глаза, вечно рыщущие и никогда — спокойные, уперлись в его нагрудный карман, куда он засунул резиновые перчатки.

    — Это что, перчатки?

    Генри начал извергать слова. В то же время он положил руку на костлявые плечи Вилмы и повел ее к лестнице.

    — Ну, он перебрал, понимаешь. От него несет, как от винного завода. Не представляю, сколько он выпил. Все тут облевал. Мне пришлось прибраться. Ужас, что тут творилось, Вилма. Я уговорил девушку подождать. Ты ведь поможешь мне, да? Это же Декс, в конце концов.

    — Не знаю, — сказала она, когда они начали спускаться по лестнице в подвальную лабораторию. В ее глазах вспыхнуло темное ликование. — Я должна увидеть, какова ситуация. Ты ничего не знаешь, это очевидно. У тебя истерика. В точности то, чего я ожидала.

    — Это верно, — сказал Генри. Они достигли основания лестницы. — Это вот тут. Просто подойди вот сюда.

    — Но лаборатория там.

    — Да… но девушка… — его опять сотрясал смех, сумасшедшие залпы хохота.

    — Генри, да что с тобой? — на сей раз кислое презрение смешивалось с чем-то еще — с чем-то, что могло быть страхом.

    Это заставило Генри смеяться сильнее. Его смех отдавался эхом и рикошетил, заполняя темный подвал звуком хохота духов и демонов, сыгравших исключительную шутку.

    — Девушка, Билли, — выдавил Генри между беспомощными взрывами хохота. — Вот что так смешно, это девушка, девушка заползла под лестницу и не желает выходить, вот что так забавно, а-хе-хе-хахахахаа.

    И на этом темный керосин веселья зажегся в ее глазах; ее губы загнулись вверх, как обугливающаяся бумага, в то, что обитатели ада могли бы назвать улыбкой. И Вилма прошептала:

    — Что он ей сделал?

    — Ты можешь спросить у нее, — пробормотал Генри, увлекая ее в темную, трехгранную, широко распахнутую пасть. — Я уверен, ты можешь выспросить у нее, никаких проблем, проще простого.

    Внезапно он схватил Вилму за заднюю часть шеи и за талию, наклоняя ее вниз, в то время, как он толкал ее в пространство под лестницей.

    — Что ты делаешь? — закричала она недовольно. — Генри, что ты делаешь?

    — То, что мне следовало сделать давным-давно, — сказал Генри, смеясь. — Давай, иди туда, Вилма. Просто скажи этому звать тебя Билли, ты, сука.

    Она пыталась повернуться, пыталась бороться с ним. Одна рука метнулась к его запястью, резанув пикообразными ногтями, но они вонзились лишь в воздух.

    — Прекрати это, Генри! — кричала она. — Немедленно перестань! Прекрати эту глупость! Я… я закричу!

    — Кричи сколько хочешь, — промычал он, все еще смеясь. Он поднял одну ногу, приставил к центру ее узкого и безрадостного зада и толкнул. — Я помогу тебе, Вилма. Эй, вылезай! Просыпайся, как тебя там! Просыпайся! Здесь твой обед! Ядовитое мясо! Вставай! Просыпайся!

    Вилма пронзительно завопила, нечленораздельный звук, выражавший скорее ярость, чем страх.

    И тут Генри услышал это.

    Сперва тихий свист, который мог бы издавать работающий в одиночестве человек, сам того не сознавая. Затем он вырос, взлетев по шкале до оглушительного воя. И неожиданно опустился вновь, превращаясь в рычание… потом в ноющий хрип. Это был крайне дикий звук. Всю свою женатую жизнь Генри Нортрап провел в страхе перед женой, но по сравнению с существом из ящика Вилма звучала, как расхныкавшийся ребенок. У Генри было время подумать: «Боже святый, может, это действительно Тасманский дьявол… это какой-то дьявол, в любом случае».

    Вилма начала кричать опять, но на сей раз мелодия была куда приятней, по крайней мере, для ушей Генри Нортрапа. Это был звук крайнего ужаса, ее блузка сверкала в темноте под лестницей, неясный маяк. Она рванулась наружу, и Генри оттолкнул ее обратно, призвав всю свою силу.

    — Генри! — взвыла она. — Генриииии!

    Она ринулась снова, теперь головой вперед, как атакующий бык. Генри поймал ее голову обеими руками, чувствуя, как тугая, проволочная шапка ее локонов расплющивается под ладонями. Он толкнул. И затем, через плечо Вилмы, увидел нечто, что могло быть сверкающими золотом глазами маленькой совы. Глаза были бесконечно холодными и полными ненависти. Ноющий звук сделался громче, переходя в крещендо. И когда оно кинулось на Вилму, через ее тело пробежала вибрация, достаточная, чтобы отбросить его назад. Перед ним промелькнуло ее лицо, ее выпученные глаза, и затем она была утащена во тьму. Она закричала еще раз. Только раз.

    — Просто скажи этому звать тебя Билли, — прошептал он.

    Генри Нортрап испустил долгий, дрожащий вздох.

    — Это продолжалось… какое-то время, — произнес он. — Прошло, может быть, минут двадцать, и рычание и… чавкающие звуки… прекратились тоже. И оно начало свистеть. Совсем как ты говорил, Декс. Как какой-то счастливый чайник. Оно свистело минут пять, затем замолчало. Я посветил туда фонариком. Ящик был продвинут вперед немного. Там была… свежая кровь. И сумочка Вилмы, из нее все высыпалось. Но оно забрало обе туфли. Забавно, правда?

    Декс не ответил. Комната купалась в солнечном свете. Снаружи пела птица.

    — Я закончил уборку в лаборатории, — продолжил Генри наконец. — Это заняло еще сорок минут, и я чуть было не упустил каплю крови на одной из ламп… заметил ее, когда уже выходил. Но когда я закончил, там все блестело. Я вернулся к машине и поехал к английскому отделению. Становилось поздно, но я не чувствовал ни малейшей усталости. На самом деле, Декс, не думаю, чтобы я когда-либо в жизни соображал так ясно. В подвале английского факультета был ящик. Это осенило меня в самом начале твоей истории. Один монстр ассоциировался с другим, я полагаю.

    — Что ты имеешь в виду?

    — В прошлом году, когда Бэдлингер был в Англии… ты помнишь Бэдлингера?

    Декс кивнул. Бэтлингер был тем человеком, который обошел Генри в битве за кресло в Английском отделении… частью из-за того, что жена Бэдлингера — веселая, живая и общительная, а жена Генри — мегера. Была мегерой.

    — Он был в Англии в свободный год. Привез назад кучу разных вещей. Среди них — гигантское чучело какого-то животного. Его звали Несси. Для детей. Этот сукин сын купил его для своих детей. Я всегда хотел детей, ты знаешь. Вилма — нет. Говорила, они мешают жить.

    Короче, оно приехало в огромном деревянном ящике, и Бэдлингер приволок его в подвал Английского отделения, сказал, что у него в гараже недостаточно места. Но выбрасывать ящик он не хотел, тот мог пригодиться когда-нибудь. Наши уборщики использовали его, как громадную мусорную корзину. Когда он заполнялся, его опрокидывали в грузовик в день вывоза мусора, и потом набивали снова.

    Думаю, именно этот ящик, в котором чертов монстр Бэдлингера приехал из Англии, навел меня на мысль. Я начал понимать, как бы можно было избавиться от твоего Тасманского дьявола. И параллельно стал думать кое-о-чем другом, от чего я жаждал избавиться.

    У меня, конечно, были ключи. Я вошел и спустился в подвал. Ящик стоял на месте. Это была большая, громоздкая штуковина, но там же я обнаружил тележку. Я вывалил немногочисленный мусор и установил ящик на ней. Втащил тележку вверх по лестнице и покатил ее, через аллею и назад в Амберсон.

    — Ты не взял машину?

    — Нет, оставил ее на парковке у Английского факультета. Ящик все равно не влез бы в нее.

    До Декса стало кое-что доходить. Генри, конечно, приехал на MG — престарелом спортивном автомобильчике, который Вилма всегда звала его игрушкой. И если Генри был на MG, то Вилма должна была приехать на Скауте — джипе с откидным верхом. Куча свободного места, как гласит реклама.

    — Я никого не встретил, — продолжал Генри. — В это время года — и ни в какое другое — кампус абсолютно пуст. Все складывалось просто адски безукоризненно. Мне не попалось ни единой пары фар. Я вернулся в Амберсон Холл и спустил Бэдлингеровский ящик вниз. Оставил его на тележке, обращенным открытой стороной под лестницу. Затем поднялся обратно и достал в чулане уборщика длинный шест, который они используют, чтобы открывать и закрывать окна. Теперь эти шесты есть только в старых зданиях. Я спустился назад и приготовился извлечь ящик — твой Паэллский ящик — из-под лестницы. И тут мне стало не по себе. Видишь ли, я понял, что у ящика Бэдлингера нет крышки. Я замечал это и раньше, но лишь теперь осознал это. По-настоящему.

    — И что ты сделал?

    — Решил рискнуть, — сказал Генри. — Я взял шест и вытянул ящик наружу. Я обращался с ним так бережно, словно он был полон яиц. Нет… словно он был полон банок с нитроглицерином.

    Декс выпрямился, уставившись на Генри.

    — Что… что…

    Генри мрачно взглянул на него.

    — Я впервые рассмотрел его как следует, не забывай. Это было ужасно. — Он задумался, затем повторил опять:

    — Это было ужасно, Декс. Он был весь забрызган кровью, местами просто пропитан ею. Я подумал о… помнишь те коробочки с сюрпризом, они везде продавались? Нажимаешь на маленький рычаг, и коробка начинает скрежетать и трястись, затем из-под крышки выскакивает бледная зеленая рука, ударяет по рычагу, и крышка с треском захлопывается. Я подумал об этом.

    Я вытащил его — о, очень осторожно — и я клялся, что не стану заглядывать внутрь, несмотря ни на что. Но я заглянул, конечно.

    Его голос упал беспомощно, словно вдруг утратив всю силу.

    — Я увидел Вилму, Декс. Ее лицо.

    — Генри, не надо…

    — Я увидел ее глаза, они смотрели вверх, прямо на меня. Ее остекленевшие глаза. И я увидел еще кое-что. Что-то белое. Наверное, кость. И что-то черное. Мохнатое. Свернувшееся там. И свистящее. Очень тихий свист. Думаю, оно спало.

    Я выдвинул его как можно дальше и просто стоял там, глядя на него, сознавая, что не смогу вести машину, когда позади эта тварь, которая может выскочить в любой момент… выскочить, и приземлиться мне на шею. Поэтому я начал искать что-нибудь — все равно что — чтобы закрыть ящик Бэдлингера.

    Я прошел в комнату для животных, и там была пара клеток, достаточно больших для Паэллского ящика, но я не смог найти чертовы ключи. Я поднялся по лестнице, мне по-прежнему ничего не попадалось. Не знаю, как долго я там рыскал, но меня не покидало чувство, что время уходит. Я стал потихоньку сходить с ума. Затем я наткнулся на ту большую лекционную аудиторию, в дальнем конце коридора…

    — Аудитория 6?

    — Да, думаю, да. Там красили стены. На полу было расстелено большое парусиновое полотно, защищающее от брызг. Я подобрал его, и вернулся к лестнице, и я протолкнул Паэллский ящик внутрь Бэдлингерского. Осторожно!.. ты не поверишь, как осторожно я проделал это, Декс.

    Когда меньший ящик оказался внутри большего, Генри ослабил ремни на тележке факультета и взял парусиновое полотно за край. Оно жестко зашелестело в тишине подвала Амберсон Холла. Как и дыхание Генри. А рядом раздавался этот тихий свист. Генри замер, ожидая, что он прекратится, изменится. Этого не произошло. Он так вспотел, что рубашка промокла насквозь, облепила грудь и спину.

    Двигаясь осторожно, стараясь не спешить, он обернул полотно вокруг ящика Бэдлингера три раза, затем четыре, затем пять. В тусклом свете, льющемся из лаборатории, Бэдлингерский ящик теперь выглядел мумифицированным. Придерживая шов рукой, он обернул сначала один, потом другой ремень вокруг ящика. Туго затянул их и затем отступил назад, застыв на мгновение. Он взглянул на часы. Было чуть больше часа. Его сердце ритмично билось.

    Снова пододвинувшись вперед, с нелепым желанием закурить (он бросил шестнадцать лет назад), он взялся за тележку, наклонил ее назад и медленно потащил вверх по лестнице.

    Снаружи, под бесстрастно наблюдающей луной, он взгромоздил все сооружение, тележку и остальное, на заднее сидение автомобиля, о котором привык думать, как о джипе Вилмы — хотя Вилма не заработала и десяти центов с того дня, когда он женился на ней. Он не поднимал ничего тяжелее с тех пор, как студентом работал на транспортную компанию в Вестбруке. В верхней точке подъема копье боли, казалось, пробуравило его поясницу. Несмотря на это, он плавно опустил свой груз на заднее сидение, так нежно, как спящего младенца. Он попробовал поднять верх, но тот не поддавался: ручка тележки выпирала на четыре дюйма дальше, чем нужно. Он ехал с откинутым верхом, и на каждом ухабе или выбоине у него замирало сердце. Уши вслушивались в свист, ожидая, что он взлетит до пронзительного визга и тут же перейдет в гортанный рев бешенства, готовясь к резкому треску полотна, разрываемого зубами и когтями.

    И наверху луна, мистический серебряный диск, скользила по небу.

    — Я выехал к Райдерскому Карьеру, — продолжил Генри. — Впереди дорогу перегораживала цепь, но я снизил скорость и обогнул ее. Задним ходом я подъехал к самому краю воды. Луна все еще была высоко, и я мог видеть ее отражение, мерцавшее в черной глубине, словно утонувший серебряный доллар. Я долго кружил там, прежде чем смог заставить себя взяться за эту штуку. На самом деле, Декс, там было три тела… останки трех человеческих существ. И я начал задумываться… куда они делись? Я видел лицо Вилмы, но оно выглядело… бог мой, оно выглядело совершенно плоским, как хэллоувинская маска. Как много оно отъело от них, Декс? Как много могло оно съесть? И я начал понимать, что ты подразумевал под этой осью, пытающейся разорваться.

    Оно по-прежнему издавало этот свист. Я мог слышать его, слабый и приглушенный, сквозь парусиновое полотно. Я обхватил его и рванул вверх, внезапно осознав: теперь или никогда. Оно поехало наружу… и я думаю, оно подозревало, Декс… потому что, когда тележка начала наклоняться к воде, оно принялось выть и рычать снова… и полотно стало дергаться и выпячиваться… и я рванул опять. Я вложил в это всю свою силу… дернул так, что сам едва не полетел в чертов карьер. И оно рухнуло туда. Раздался всплеск… и оно исчезло. Осталась лишь рябь на воде, затем и она исчезла тоже.

    Он замолчал, глядя на свои руки.

    — И ты приехал сюда, — сказал Декс.

    — Сначала я вернулся в Амберсон Холл. Навел порядок под лестницей. Собрал все Вилмины вещи и засунул обратно в ее сумочку. Подобрал туфлю уборщика и его ручку и очки твоего аспиранта. Сумочка Вилмы все еще на сидении. Я оставил машину на нашей — на моей — подъездной дорожке. По пути я выбросил в реку остальное.

    — И что потом? Пришел сюда?

    — Да.

    — Генри, ну а если бы я проснулся до твоего прихода? Позвонил в полицию?

    Генри Нортрап ответил коротко:

    — Этого не случилось.

    Они уставились друг на друга, Декс со своей кровати, Генри со стула у окна.

    Тихо, почти неслышно, Генри произнес:

    — Вопрос в том, что будет дальше. Три человека скоро будут объявлены пропавшими. Ничто не связывает всех троих вместе. Нет никаких признаков грязной игры; я позаботился об этом. Ящик Бэдлингера, тележка, малярное полотно — их пропажу, по-видимому, тоже обнаружат. Начнутся поиски. Но вес тележки приведет ящик на дно карьера, и… на самом деле там нет никаких тел, не так ли, Декс?

    — Нет, — сказал Декс Стэнли. — Полагаю, нет.

    — Но что ты собираешься делать, Декс? Что ты скажешь?

    — О, я мог бы рассказать историю, — усмехнулся Декс. — И закончить в психбольнице штата. Возможно, обвиненный в убийстве уборщика и Гересона, если не твоей жены. Неважно, насколько хороша была твоя уборка, судебные полицейские найдут следы крови на полу и стенах лаборатории. Пожалуй, я буду держать рот на замке.

    — Спасибо, — сказал Генри. — Спасибо, Декс.

    Декс подумал о той неуловимой вещи, которую Генри назвал общением. Проблеск света во тьме. Он подумал об игре в шахматы, возможно, два раза в неделю вместо одного. Возможно, даже три раза в неделю… и, когда партия не закончится к десяти, можно будет продолжать ее до полуночи, если ни у кого из них не будет занятий рано утром. Вместо того, чтобы откладывать доску в сторону (после чего, весьма вероятно, Вилма «совершенно случайно» опрокинула бы фигуры, «вытирая пыль», и игру пришлось бы начинать с самого начала вечером следующего четверга). Он подумал о своем друге, наконец освободившемся от этих Тасманских дьяволов другого сорта, убивающих более медленно, но также верно — через сердечный приступ, удар, рак, повышенное кровяное давление, воющих и свистящих под ухом до самого конца.

    И в последнюю очередь он подумал об уборщике, подбрасывающем свой четвертак, и о том, как четвертак падает, и закатывается под лестницу, где очень старый ужас сидит тихо и ждет, покрытый пылью и паутиной, притаившийся… ждет своего удобного случая.

    Как там говорил Генри? Все сложилось просто адски безукоризненно.

    — Не нужно благодарить меня, Генри, — сказал он.

    Генри поднялся.

    — Если ты оденешься, — сказал он, — то сможешь подбросить меня до кампуса. Тогда я мог бы вернуться домой на MG и заявить, что Вилма пропала.

    Декс обдумал это. Генри приглашал его пересечь почти невидимую линию, отделяющую свидетеля от соучастника. Хочет ли он перейти через нее?

    Наконец он свесил ноги с кровати.

    — Хорошо, Генри.

    — Спасибо, Декстер.

    Декс медленно расплылся в улыбке.

    — Все в порядке, — сказал он. — В конце концов, для чего нужны друзья?

    Перед игрой
    (Before the Play, 1982)
    неопубликованный пролог к роману «Сияние»

    Три истории, две из которых происходят в отеле ''Оверлук'', а одна в неблагополучной семье маленького Джеки Торренса. Произведение является невошедшим в окончательный вариант прологом к ''Сиянию'' и проливает свет на некоторые моменты романа.

    Приехать сюда было ошибкой, а Лотти Килгаллон не любила признавать свои ошибки.

    «И в этот раз не признаю», — решила она, всматриваясь в мерцающий потолок.

    Её супруг, за которым она была замужем уже десять дней, спал рядом, сном праведника, как подумали бы некоторые. Другие, более честные, назвали бы это сном невероятного тупицы. Это был Вильям Пиллсбэри из рода Вестчестерских Пиллсбэров, единственный сын Гарольда М. Пиллсбэри и наследник его накопленного годами состояния. Они любили поговорить об издательском деле, так как это было занятие для джентльменов, а так же о сети текстильных фабрик в Новой Англии, литейном цехе в Огайо, и огромных сельскохозяйственных участках на юге, специализирующихся на хлопке, цитрусовых и фруктах. Потомственное богатство всегда лучше, чем нажитое самостоятельно, но, какая разница, откуда были те деньги, которые сыпались у них из задниц. Если бы она когда-нибудь сказала это Биллу, он бы без сомнения побледнел, а может, даже, и упал замертво. Не бойся, Билл. Мои губы никогда не осквернят семью Пиллсбэри.

    Это была ее идея провести медовый месяц в «Оверлуке» в Колорадо, и для этого было две причины. Во-первых, несмотря на то, что это жутко дорого (как и все лучшие курорты), это не пошло, а Лотти не любила посещать пошлые места. Где вы собираетесь провести медовый месяц, Лотти? О, это прекрасно, роскошный отель в Колорадо — «Оверлук». Чудесное место. Довольно отдаленное, но очень романтичное. И ее подруги, чья тупость в большинстве случаев превосходила тупость только самого Вильяма Пиллсбэри, будут смотреть на нее в немом, буквально! изумлении. Лотти сделала это снова.

    Вторая причина была скорее личного характера. Она захотела провести медовый месяц в Оверлуке, потому что Вильям хотел поехать в Рим. Было просто необходимо что-нибудь придумать как можно быстрее. Сможет ли она немедленно высказать свою позицию? А если нет, то, сколько времени уйдет на то, чтобы сломать его? Он был туп, и бегал за ней как пес со свешенным языком с тех пор, как увидел ее на балу дебютантов, но будет ли он таким покладистым, после того как кольцо оказалось на его пальце, каким был до?

    Лотти иногда улыбалась в темноте, несмотря на недостаток сна и кошмары, которые ее преследовали с тех пор, как они приехали сюда. «Приехали сюда» — вот ключевая фраза. «Сюда» — это не «Американ Хотел» в Риме, это «Оверлук» в Колорадо. Она собиралась обращаться с ним просто хорошо, это важно. Она только заставит его остаться здесь еще на четыре дня (сначала она планировала три недели, но плохие сны заставили ее передумать), а затем, они смогут вернуться в Нью-Йорк. В конце концов, ведь именно здесь и была гуща событий августа 1929. Рынок акций так подскочил, что его границей было небо, а Лотти надеялась стать наследницей многих миллионов, вместо одного или двух к этому времени следующего года. Конечно, были слабаки, которые заявляли, что рынок подскочил перед падением, но еще никто никогда не называл Лотти Килгаллон слабачкой.

    Лотти Килгаллон. Пиллсбэри, так я должна теперь, по крайней мере, подписывать свои чеки, конечно. Но в душе я навсегда останусь Лотти Килгаллон. Потому что он до меня никогда не дотронется. Не тронет души, остальное — не считается.

    Самое скучное в этом первом споре за время ее супружества, было то, что Биллу, на самом деле, нравился «Оверлук». Не проходило и двух минут после рассвета, как он вставал, нарушая ее беспокойный сон, которым она наслаждалась после бессонных ночей, и пялился на восходящее солнце, как отвратительный греческий сын природы. Он два или три раза гулял пешком, несколько раз ездил верхом на природу с другими гостями и надоел ей почти до смерти своими историями о лошади, на которой он ехал во время этой прогулки, гнедой кобыле по кличке Тесси. Он пытался уговорить ее поехать на эти прогулки с ним, но Лотти отказалась. Езда верхом означает — слаксы, а ее зад был совсем чуть-чуть шире, чем слаксы. Этот идиот так же решил, что она пойдет гулять пешком с ним и другими, — «Сын смотрителя будет экскурсоводом, — Билл был в восторге, — он знает сотни троп. А количество диких животных, которые ты увидишь, — сказал Билл, — заставит тебя думать, что ты в 1829 году, а не сотню лет спустя». Лотти холодно отвергла и эту идею.

    — Видишь ли, дорогой, я считаю, что все прогулки пешком должны совершаться в одном направлении.

    — В одном? — Его широкая англо-саксонская бровь изогнулась и заняла свое привычное положение непонимания. — Как можно гулять в одном направлении, Лотти?

    — Взяв такси, чтобы доехать домой, когда устанут ноги, — холодно ответила она.

    Колкость не произвела эффекта. Он ушел без нее, и вернулся сияющим. Этот тупой ублюдок загорал.

    Она не получила удовольствия даже от вечеров игры в бридж, в комнате для отдыха на первом этаже, и это было больше всего на нее не похоже. В бридже она была чем-то вроде барракуды, и, если бы считалось приличным играть на ставки в смешанной компании, она могла бы подготовить себе денежное приданое к свадьбе (конечно, не весь выигрыш). Билл был тоже хорошим партнером по бриджу; у него были оба качества: он понимал основные правила и позволял Лотти руководить им. Она считала, что была некая поэтическая справедливость в том, что он проводил большее количество вечеров игры в бридж в качестве марионетки.

    Их партнерами в «Оверлуке» иногда были Компсоны, но чаще Верекеры. Доктору Верекеру было чуть больше семидесяти, он был хирургом и ушел на пенсию после сердечного приступа, едва не закончившегося летальным исходом. Его жена много улыбалась, разговаривала тихим голосом и смотрела глазами, блестящими как никель. Они играли в бридж только по правилам, но продолжали обыгрывать Лотти и Билла. Когда мужчины играли против женщин, они выигрывали у Лотти и Мальвины Верекер. Когда Лотти играла с доктором Верекером против Билла и Мальвины, она и доктор обычно побеждали, но это не доставляло ей удовольствия, потому что Билл был тупицей, а Мальвина игру в бридж считала ничем иным как светским развлечением.

    За два вечера до этого, когда доктор и его жена пошли четырьмя трефами, чего они абсолютно не имели права делать, Лотти перемешала все карты во внезапной вспышке злобы, что было совсем не похоже на нее. Обычно она намного лучше контролировала свои чувства.

    — Ты должен был пойти с пик в третьей взятке! — кричала она на Билла. — Мы бы закончили игру на этом!

    — Но дорогая, — нервно сказал Билл, — я думал, у тебя нет пик.

    — Если бы у меня не было пик, я бы не пошла с двух карт этой масти, неправда ли? Почему я продолжаю играть с тобой бридж, я не знаю!

    Верекеры смотрели на них в легком изумлении. Позже, этим же вечером, миссис Верекер, с блестящими как никель глазами, скажет своему мужу, что считала их славной парой, такой милой, но когда Лотти смяла карты, она выглядела как ведьма.

    Билл смотрел на нее разинув рот.

    — Я прошу прощения, — сказала Лотти, подбирая вожжи своего контроля и мысленно встряхивая ими. — Думаю, мне не очень хочется играть. Я плохо спала.

    — Очень жаль. — Ответил доктор. — Обычно этот горный воздух, а мы ведь на высоте почти в 12 000 футов над уровнем моря, — очень способствует хорошему отдыху. Меньше кислорода, знаете ли. Тело не…

    — Я видела плохие сны, — коротко сказала ему Лотти.

    И это было действительно так. Не просто плохие сны, а кошмары. До этого, она видела не более одного (что без сомнения говорило о чем-то неприятном и фрейдистском, о ее душе), даже будучи ребенком. О, да, было несколько довольно скучных снов, скорее даже один, который она могла вспомнить, и который наиболее подошел бы под определение кошмара: в нем она на школьном собрании держала речь о Лучшем Гражданстве и, вдруг, посмотрев вниз, она обнаружила, что забыла надеть платье. Позже ей кто-то сказал, что практически у каждого был похожий сон.

    То, что ей снилось в «Оверлуке» было намного хуже. Это не было случаем одного и того же сна, или повторением сновидений с небольшими изменениями; они все были разными. Только сюжет был похожим: каждый раз она оказывалась в разных частях отеля «Оверлук». Каждый сон начинался с понимания того, что она спит, и что произойдет нечто ужасное и пугающее в течение сна. И неизбежность этого была чрезвычайно пугающей.

    В одном из них она спешила к лифту, потому что опоздала на обед, так опоздала, что Билл, вне себя от злости, спустился в низ до нее.

    Она вызвала лифт, который тут же приехал, но в нем не было никого кроме лифтера. Слишком поздно она подумала, что это странно; в такое время обычно с трудом втискиваешься. Глупый отель наполовину пуст, но лифт смехотворно мал и для такого количества людей. Ее беспокойство усилилось, когда лифт спустился и продолжил двигаться вниз… слишком уж долго. К этому моменту они должны были доехать до вестибюля или даже до подвала, но лифтер все не открывал двери, и чувствовалось, что они продолжают спускаться. Она дотронулась до его плеча, со смешанным чувством негодования и паники, слишком поздно осознав, каким мягким он был, каким странным, как чучело, набитое гнилой соломой. И когда он повернул голову к ней и ухмыльнулся, она увидела, что лифтом управляет мертвец: лицо трупного зеленовато-белого цвета, впавшие глаза, волосы под фуражкой безжизненные и сухие. Пальцы, обхватившие переключатель были гнилыми до костей.

    Как только она подготовила свои легкие, чтобы пронзительно закричать, труп переключил рукоятку и произнес хриплым пустым голосом: «Ваш этаж, мадам». Дверь открылась, чтобы она увидела языки пламени, базальтовые плато и ощутила зловоние серы. Лифтер привез ее в ад.

    В другом сне, она была на спортивной площадке, время шло к концу полудня. Свет был необычайно золотым, хотя небо покрывали черные грозовые тучи. Дальше на западе, между двумя острыми, как зубья пилы, вершинами виднелась колеблющаяся пленка ливней. Это было похоже на Брюгхель, одновременно солнечный свет и низкое давление. Вдруг она что-то почувствовала рядом с собой. Что-то в живой изгороди. Леденея от ужаса, она развернулась, чтобы увидеть, что это изгородь: звери, в форме которых были подстрижены кусты, оставили свои места и крались к ней, львы, буйвол, и даже кролик, всегда казавшийся таким смешным и дружелюбным. Их жуткие ветвистые морды были направлены к ней пока они медленно передвигались к спортивной площадке на своих ветвистых лапах, зеленых, бесшумных и смертельно опасных под черными грозовыми тучами.

    Во сне, от которого она только что очнулась, отель горел. Она проснулась в их комнате и обнаружила, что Билл ушел, а по комнате медленно расстилается дым. Лотти выбежала в своей ночной рубашке, но потерялась в узких укутанных дымом коридорах. Со всех дверей куда-то исчезли номера, и не было возможности определить, бежишь ли ты к лестнице и лифту или в другую сторону. Она завернула за угол и увидела Билла, стоящего на карнизе, он указывал рукой на что-то за окном. Каким-то образом она пробежала весь путь к саду за отелем; он стоял там, на пожарной лестнице. Она уже чувствовала, как жар касается ее спины сквозь тонкую, прозрачную ткань ночной рубашки. «Должно быть, пламя где-то позади меня, — подумала она. — Возможно, паровой котел. Нужно не спускать с него глаз, потому что, если этого не делать, огонь (она) подкрадется к тебе незаметно». Лотти шагнула вперед, как вдруг, что-то, похожее на питона, обхватило ее руку и удержало на месте. Она увидела, что был пожарный шланг, один из тех, что висели в коридоре, белый брезентовый шланг в ярко-красной рамке. Каким-то образом он ожил и теперь скручивался и обматывался вокруг нее; вот он стягивает ей ногу, вот вторую руку. Она оказалась связанной очень быстро, становилось все жарче и жарче. Лотти уже совсем близко могла слышать яростное потрескивание пламени. Обои начали отставать и покрываться волдырями. Билл ушел по пожарной лестнице. И теперь, она…

    Она проснулась на большой двуспальной кровати, никакого запаха дыма, Билл Пиллсбэри спал сном заслуженной глупости рядом с ней. Она вспотела, и, если бы не было так поздно, она бы приняла душ. Было пятнадцать минут четвертого.

    Доктор Верекер рекомендовал ей принимать снотворное, но Лотти отказалась. Она не доверяла всем средствам, которые нужно принимать телу для усыпления сознания. Это все равно, что добровольно отказаться от управления своим кораблем, и она поклялась себе никогда этого не делать.

    Но что же ей делать следующие четыре дня? Хорошо, доктор Верекер по утрам играет в шаффлборд со своей никелеглазой женой. Возможно, она его навестит и попросит, в конце концов, рецепт.

    Лотти посмотрела над собой на белый высокий потолок, призрачно мерцающий, и опять призналась себе, что «Оверлук» был очень большой ошибкой. Ни одна из реклам «Оверулка» в газетах «Нью-Йоркер» или «Амеркиан Меркури» не говорила о том, что отель действительно своеобразный, и, кажется, делает с людьми какие-то странные вещи. Еще четыре дня, это слишком. Это было ошибкой, хорошо, но той ошибкой, которую она никогда не признает; или все-таки следует? На самом деле, она была уверена, что могла бы.

    Нужно не спускать глаз с парового котла, потому что, если этого не делать, она подкрадется к тебе незаметно. В любом случае, что это значило? Или это была одна из тех бессмысленных вещей, которые иногда появляются во снах, таких непонятных? Конечно, здесь без сомнения есть паровой котел в подвале, или где-то еще, чтобы обогревать отель; даже летним курортам иногда нужны обогреватели, ведь так? Даже просто для подачи горячей воды. Но красться? Разве может паровой котел красться?

    Нужно не спускать глаз с парового котла.

    Это похоже на одну из этих бредовых загадок: Почему бежит мышь; когда ворон похож на письменный стол; что такое крадущийся паровой котел? Может это как с живой изгородью? Ей снился сон, в котором изгородь кралась. И пожарный шлаг, который — что? — что? — полз?

    Ее пробрал озноб. Не надо думать о снах ночью, в темноте. Это причиняет… беспокойство. Лучше думать о вещах, которые будешь делать, когда вернешься в Нью-Йорк, о том, как убедить Билла, что ребенок это плохая идея сейчас, пока он не обосновался надежно на месте вице-президента, этот пост был свадебным подарком его отца…

    Он подкрадется к тебе.

    …И как его убедить приносить работу домой, чтобы он свыкся с мыслью, что она собирается быть вовлеченной в нее, очень сильно вовлеченной.

    А может, весь отель крался? Возможно, это и есть ответ?

    Я сделаю его хорошей женой, зло подумала Лотти. Мы будем работать вместе, так же как мы работаем партнерами по бриджу. Он знает правила игры и знает достаточно, чтобы позволить мне управлять им. Это будет как бридж, именно так, и то, что мы здесь проигрывали, ничего не значит, это всего лишь отель, и сны…

    И подтверждающий голос: Так и есть. Весь отель. Он… крадется.

    «О, черт!», — прошептала Лотти Килгаллон в темноте. Ее напугало осознание того, как сильно расшатаны ее нервы. Как и в другие ночи, она уже не сможет уснуть. Она будет лежать здесь, в кровати, пока солнце не начнет подниматься и тогда, на час, или около того, забудется в тревожном сне.

    Курение в постели — это плохая, ужасная привычка, но Лотти стала оставлять сигареты в пепельнице на полу рядом с кроватью, на случай плохого сна. Иногда это ее успокаивало. Она протянула руку, чтобы взять пепельницу и ей в голову внезапно пришла мысль, как открытие: он крадется, весь отель, — как будто он живой!

    И в тот же момент рука, которая незаметно появилась из-под кровати крепко, …почти похотливо схватила ее за запястье. Пальцевидный брезент непристойно царапал ее ладонь, и она поняла, и там что-то было, все время там что-то было, Лотти начала кричать. Она кричала, пока ее горло не заболело и охрипло, глаза вылезали из орбит, Билл проснулся и, мертвенно-бледный, с ужасом смотрел на нее.

    Когда он включил лампу, она спрыгнула с кровати и, забившись в дальний угол комнаты, свернулась клубком, засунув в рот большой палец.

    И Билл, и доктор Верекер пытались понять, что случилось, она им рассказывала, но из-за того, что большой палец был еще у нее во рту, прошло некоторое время, перед тем как они поняли, что она говорит: «Оно крадется под кроватью. Оно крадется под кроватью».

    И не смотря на то, что они сбросили одеяло, а Билл фактически поднял кровать с пола, чтобы показать ей, что там ничего нет, даже мусора и комков пыли, она оставалась в углу. Когда взошло солнце, она, наконец, покинула угол и вынула палец изо рта, но держалась подальше от кровати. Ее белое лицо, как грим клоуна, было обращено к Биллу Пиллсбэри.

    — Мы возвращаемся в Нью-Йорк, — сказала она. — Этим утром.

    — Конечно, — пробормотал Билл. — Конечно, дорогая.

    Отец Билла Пиллсбэри умер через две неделю после того, как упал рынок акций. Билл и Лотти не смогли удержать компанию на плаву, и дело рухнуло. Дела шли плохо, и стали идти еще хуже. В последующие годы она часто думала об их медовом месяце, проведенном в отеле «Оверлук», о снах и о руке, которая прокралась из-под кровати, чтобы сжать ее руку. Она думала об этих вещах все чаще и чаще. Лотти покончила жизнь самоубийством в одной из комнат мотеля в Йонкерсе, в 1949 году, женщина, слишком рано поседевшая и постаревшая. Прошло уже 20 лет, но рука, схватившая ее запястье, когда она потянулась за сигаретами, так ее никогда и не отпустила. В предсмертной записке, оставленной на гостиничной бумаге, было всего одно предложение. Этим предложением было: «Жаль, что мы не поехали в Рим».

    А ТЕПЕРЬ ЭТО СЛОВО ИЗ НЬЮ-ГЕМПШИРА

    Этим долгим, жарким летом, летом 1953 года, летом, когда Джеки Торрэнсу исполнилось 6 лет, однажды вечером, вернувшись из больницы, отец сломал ему руку. Он едва не убил мальчика. Он был пьян.

    Когда его отец появился на улице, шатаясь, заправленный пивом где-то по дороге, Джеки сидел у парадного входа и читал комиксы «Комбат Кейси». У мальчика в груди появилось привычное чувство, состоящее из смеси любви, ненависти и страха при взгляде на своего старика, похожего на огромного, злорадного призрака в своем белом медицинском халате. Отец Джеки был уборщиком в общественной больнице Берлина. Он был как Бог, как Природа — иногда дружелюбный, иногда жестокий. И никак нельзя было узнать, каким он будет сейчас. Мать Джеки боялась его и слушалась во всем. Братья Джеки ненавидели его. И только один Джеки все еще любил его, несмотря на страх и ненависть, а иногда и неуловимую смесь чувств, когда хотелось кричать при виде возвращающегося отца, просто кричать: «Я люблю тебя, папа! Уходи! Обними меня! Я тебя убью! Я тебя очень боюсь! Ты мне нужен!» И казалось, что отец иногда чувствовал, по-своему примитивно — он был глупым и эгоистичным человеком, что все отвергли его, кроме Джеки, самого младшего; он знал, что единственным способом взволновать других можно была дубинка. Но, по-отношению к Джеки, еще была любовь. И бывали времена, когда он слегка ударял мальчика, так что у него начинала идти кровь изо рта, а затем обнимал его страшной силой, убивающий силой, едва ли сдерживаемой чем-либо. И мальчик готов был остаться в этих объятиях, в этой атмосфере хмеля и солода, витавшей вокруг его старика, навсегда, дрожа, любя и боясь.

    Он спрыгнул со ступеньки и добежал до половины дорожки, вдруг его что-то остановило.

    — Папа, — сказал он, — где машина?

    Торрэнс подошел к нему, и Джеки увидел, насколько он был пьян.

    — Разбилась, — невнятно ответил он.

    «О…». Теперь надо быть осторожным. Следи за тем, что говоришь. Ради своей жизни, будь осторожным. «Это очень плохо».

    Его отец остановился и начал разглядывать Джеки своими тупыми свинячьими глазками. Джеки затаил дыхание. Где-то за лбом его отца, под, похожей на газон, щетиной короткой стрижки, происходила оценка ситуации. Стоял горячий полдень, пока Джеки ждал, тревожно уставившись в лицо отца, чтобы увидеть, как отец схватит его своей медвежьей лапой за плечо, протащит щекой по грубой, потрескавшейся коже ремня, поддерживающей его белые брюки, и скажет: «Пойдем со мной в дом, большой мальчик» строгим высокомерным голосом. Это был единственный способ, каким он мог проявить свою любовь, не разрушая себя, — если это не было чем-то другим.

    Сегодня было что-то другое.

    На лице отца сгущались грозовые тучи.

    — Что ты имеешь в виду? «Это очень плохо». Что это за дерьмо?

    — Просто… очень плохо, папа. Это все, что я имел в виду. Все.

    Торрэнс взмахнул своей рукой, огромной, похожей на ногу рукой, но очень быстрой, да, очень быстрой, и Джеки упал на пол со звуком церковных колоколов в голове и разбитой губой.

    — Заткнись, — произнес его отец, растягивая букву «а».

    Джеки ничего не ответил. Сейчас ничего не поможет. Чаша весов склонялась не в его сторону.

    — И не смей огрызаться, — сказал Торрэнс. — Ты не будешь пререкаться со своим папой. А теперь вставай и прими лекарство.

    Что-то странное было в его лице сейчас, что-то темное и слепящее. Джеки внезапно понял, что в этот раз после ударов, скорее всего не будет объятий, а если и будут, то потом он будет лежать без сознания и ничего не понимать… и, возможно, даже умрет.

    Он побежал.

    Позади него отец издал рев ярости и погнался за ним, качающийся призрак в белом медицинском халате, неумолимая сила рока, преследующая своего сына от переднего двора к заднему.

    Джеки бежал ради своей жизни. Бежал, думаю о домике на дереве. Он не сможет туда взобраться; лестница, прикрепленная гвоздями к дереву, не выдержит его. Я заберусь туда, поговорю с ним; может быть он пойдет спать — о Боже, сделай так, чтобы он ушел спать. На бегу, он рыдал от ужаса.

    — Вернись сюда, черт возьми! — Отец ревел позади него. — Вернись и прими свое лекарство! Прими его как мужчина!

    Джеки пробежал по ступеням заднего крыльца. Его мать, эта худая и несчастная женщина, выглядевшая еще костлявее в своем выцветшем халате, вышла сквозь дверь-ширму из кухни, чтобы увидеть, как Джеки убегает от преследования отца. Она открыла рот, чтобы что-то сказать или прокричать, но ее пальца сжались в кулак и предостерегли ее от этого, будет безопаснее сдержать крик за плотно сжатыми зубами. Она боялась за своего сына, но еще больше боялась, что ее муж перекинется на нее.

    — Нет, не делай этого! Вернись!

    Джеки подбежал к большому вязу на заднем дворе, к вязу, с которого в прошлом году его отец выкурил колонию ос, а потом облил улей бензином и сжег его. Мальчик взбирался по небрежно прибитым ступенькам как пьяная молния, но все равно он двигался еще не достаточно быстро. Его отец пытался схватить его, разъяренная рука сжала лодыжку мальчика, хваткой гнущейся стали, потом немного соскользнула, и ей удалось стянуть только мокасин Джеки. Мальчик преодолел три последних ступеньки, и, тяжело дыша и плача, притаился на четвереньках в домике на дереве, 12 футов над землей.

    Казалось, отец сошел с ума. Он танцевал вокруг дерева как индеец, ревущий от ярости. Он бил кулаками по дереву. От чего кора разлеталась, а на костяшках его пальцев появились сетки ран. Он бил его. Его большое, лунообразное лицо было белым от расстройства и красным от злости.

    — Пожалуйста, папа, — стонал Джеки. — Чтобы я ни сказал,… прости меня за это.

    — Спускайся! Спускайся, и прими свое чертово лекарство, ты, маленький трус! Немедленно!

    — Я спущусь… я спущусь, если ты пообещаешь… не бить меня слишком сильно… не причинишь мне вреда… только отшлепаешь, но не навредишь мне…

    — Спускайся с этого дерева! — прокричал его отец.

    Джеки посмотрел на дом, но это было безнадежно. Его мать отступила куда-то далеко, на нейтральную территорию.

    — НЕМЕДЛЕННО СПУСКАЙСЯ!

    — О, папа, я не смею! — крикнул Джеки в ответ, и это было правдой. Потому что сейчас отец может убить его.

    Это была тупиковая ситуация. Может минута, может две. Его отец кружил вокруг дерева, пыхтя, как кит. Джеки крутился на руках и коленях, следя за его движениями. Они были как части часов.

    Во второй, или третий раз, возвращаясь к лестнице, прибитой к дереву, Торрэнс остановился. Он изучающе смотрел на лестницу. Положив руки на ступеньку напротив глаз, от начал подниматься.

    — Нет, папа, она не выдержит тебя, — прошептал Джеки.

    Но его отец продолжал упорно подниматься, как судьба, как смерть, как рок. Выше и выше, все ближе к домику на дереве. Одна ступенька сломалась под его руками, и он чуть не упал, но, с ворчаньем, рывком успел ухватиться за следующую. Другая ступенька, под тяжестью его тела, со скрежещущим звуком выдергиваемых гвоздей, повернулась из горизонтального в вертикальное положение, но не сломалась, и вот дергающееся, напряженное лицо появилось над уровнем пола, это был единственный раз в жизни Джека Торрэнса, когда отец пришел к нему в домик. Если бы он только мог толкнуть это лицо ногой, на которой еще был мокасин, толкнуть туда, где между свинячьих глазок находился нос. Он мог бы столкнуть отца с лестницы, возможно, убил бы его. (А если бы он его убил, сказал ли бы кто-нибудь что-то, кроме: «Спасибо, Джеки»?) Но его остановила любовь, и любовь позволила ему только прикрыть лицо руками и сдаться, как только он увидел на досках толстые, короткие пальца сначала одной руки, а потом другой.

    — Теперь, ей-богу, — его отец дышал. Он стоял над своим загнанным сыном как гигант.

    — О, папа, — Джеки было жалко их обоих. На минуту отец застыл, на лице было выражение неуверенности, Джеки увидел лучик надежды.

    Но вскоре черты лица разгладились. Мальчик чувствовал запах пива, и отец сказал: «Я покажу тебе, как пререкаться со мной». Все надежды покинули его, когда ступня погрузилась в живот Джеки, воздух вылетел со свистом, когда он слетел с платформы домика и приземлился на землю, перевернувшись на левый локоть, который сломался с треском зеленой веточки. У него даже не хватило дыхания, чтобы закричать. Последнее, что он увидел, перед тем как потерять сознание, было лицо отца, смотревшее как бы из конца длинного, темного туннеля. Казалось, оно было полно удивления, как сосуд, наполненный какой-то бледной жидкостью.

    Джеки бессвязно подумал, что отец только начал осознавать, что он сделал.

    И в конце, была мысль, которая совсем ничего не значила, ясная или нет, мысль, которая погналась за ним в черноту обморока, когда он упал спиной на изжеванную и истоптанную траву газона на заднем дворе.

    Ты будешь тем, что ты видишь. ТЫ будешь тем, что ты видишь. Ты будешь…

    Сломанная рука правильно срослась через шесть месяцев. Кошмары длились намного дольше. В некотором смысле, они не закончились никогда.

    ОТЕЛЬ «ОВЕРЛУК», ЧЕТВЕРТЫЙ ЭТАЖ, 1958

    Убийцы поднимались по ступенькам, сняв обувь.

    Два мужчины, стоящие перед дверью президентского люкса, так их и не услышали. Они были молоды, одеты в костюмы «Лиги плюща»[50]; покрой жакетов был немного шире, чем установила мода. Нельзя носить 357 Магнум, спрятанный в плечевой кобуре, и полностью соответствовать моде. Они обсуждали, успели ли Янки к этому моменту получить еще одно очко. Оставалось два дня до конца сентября и, как обычно, линии в турнирной таблице выглядели ужасающе. Только разговоры о Янки помогали им чувствовать себя лучше. Они были парнями из Нью-Йорка, отправленные сюда Уолтом Абруцци, и их дом был очень далеко.

    Человек, находившийся в комнате, был очень важным лицом в Организации. Это все что они о нем знали и хотели знать. «Вы делаете свою работу и всем хорошо, — сказал им Абруцци. — Что еще нужно знать?»

    Они, конечно, слышали о некоторых вещах. О том, что в Колорадо есть какое-то место, являющееся нейтральной территорией. Место, где даже такой сумасшедший маленький гангстер с западного побережья, как Тони Джорджио может сидеть с седым боссом, который будет смотреть на него как на смертельно-опасное жалящее насекомое, которое нужно раздавить, и потягивать первоклассный бренди из огромного бокала.

    Место, где ребята из Бостона, у которых давно вошло в привычку запихивать друг друга в багажники своих машин за кегельбаном в Молдене, или в мусорные баки в Роксбери, могут собраться вместе выпить джину и рассказывать анекдоты про поляков. Место, где можно заключит мир, или начать войну, подписать договор, составить планы. Место, где горячий человек может остыть.

    Итак, здесь они и находились, но, на самом деле, все было не настолько хорошо: они оба тосковали по Нью-Йорку, вот почему разговоры были только о янки. Но они никогда не увидят Нью-Йорк и Янки снова.

    Их голоса достигали лестничной площадки, находившейся шестью пролетами вниз, где стояли убийцы; их головы, обтянутые чулками, были вне поля зрения, если бы вы смотрели из коридора около двери президентского люкса. Их было трое, одетых в темные брюки и пиджаки, с дробовиками, стволы которых были обрезаны до 6 дюймов. Дробовики были заряжены разрывными патронами.

    Один из них двинулся вперед, и они начали подниматься по лестнице к коридору.

    Двое около двери так их и не заметили, пока убийцы практически не подошли к ним вплотную. Один оживленно рассуждал: «Теперь возьмем Форда. Кто может быть лучше в американской лиге, как ни Уити Форд? Нет, я хочу, чтобы ты честно ответил, потому что, когда дело доходит до тюрьмы, он просто…»

    Говоривший поднял взгляд и увидел три темные фигуры, не далее, чем в десяти шагах от них, лица нельзя было узнать. Несколько мгновений он не мог в это поверить. Они просто стояли там. Он потряс головой, совершенно уверенный, что они исчезнут, как темные пятнышки, которые иногда можно видеть в темноте. Они не исчезли. Потом он понял.

    — В чем дело? — спросил его друг.

    Молодой человек, говоривший о Уити Форде, потянулся за пистолетом под пиджак. Один из убийц упер приклад дробовика в кожаную подкладку, привязанную к его животу под темным свитером. И нажал оба курка. Взрыв в узком коридоре прозвучал оглушающе. Выстрел вспыхнул летней молнией, багряной в своем блеске. Отвратительно запахло кордитом. Молодой человек был отброшен назад в распадающемся облаке пиджака «Лиги плюща», крови и волос. Его рука сделала петлю назад, выпуская Магнум из умирающих пальцев; пистолет, не причинив вреда, упал с глухим звуком на ковер, предохранитель был еще не снят.

    Пару секунд молодой человек даже не пытался взять свой пулемет. Он поднял руки вверх и одновременно обмочил свои брюки.

    — Я сдаюсь, не стреляйте в меня. Все в порядке!

    — Скажи привет Альберту Анастэйша, когда спустишься, сопляк, — сказал один из убийц и упер приклад в живот.

    — Без проблем. Без проблем! — Прокричал молодой человек высоким голосом, сильный акцент, выдавал в нем жителя Бронкса. Затем, взрыв дробовика вырвал его из туфель и отшвырнул к шелковым обоям с утонченным выпуклым узором. Он фактически прилип на мгновение, перед тем как упасть на пол коридора.

    Трое подошли к двери люкса. Один из них дернул за ручку.

    — Закрыто.

    — Отлично.

    Третий мужчина, который еще не стрелял, остановился напротив двери, нацеливая свое оружие немного выше дверной ручки, а затем нажал на оба курка. В двери образовалась зазубренная дыра, из которой пробивался свет. Третий мужчина просунул туда руку и отодвинул засов. Выстрел, потом еще два. Все три попали в цель.

    Прозвучал щелчок отодвигаемого засова, и третий мужчина открыл толчком дверь. В широкой гостиной, напротив венецианского окна, из которого сейчас можно было увидеть только темноту, стоял мужчина лет 35, на нем были только жокейские брюки. В каждой руке он держал по пистолету, и, как только убийцы вошли, начал стрелять в них, бесконтрольно выпуская пули. Сердечники пуль крошили в щепки раму двери, делали борозды в ковре, срывали штукатурку с потолка. Он выстрелил пять раз, наиболее точной была пуля, попавшая в левое колено второго мужчины.

    Они взвели свои дробовики почти с военной точностью.

    Мужчина в гостиной закричал, бросил оба пистолета на пол и побежал в спальню. Тройной выстрел застал его на выходе из комнаты, и влажный веер из крови, мозгов и кусков мяса разлетелся брызгами по обоям в вишневую полоску. Он упал в открытую дверь в спальню, и остался лежать, наполовину внутри, наполовину снаружи.

    — Следи за дверью, — сказал первый мужчина и бросил свой дымящийся дробовик на ковер. Он засунул руку в карман пиджака, достал из него пружинный нож с костяной рукояткой и нажал на хромированную кнопку. Подойдя к мертвецу, который лежал в дверном проеме, он присел на корточки и сдернул лицевую часть его жокейских брюк.

    Дальше по коридору дверь одного из люксов открылась, и оттуда выглянуло бледное лицо. Третий мужчина поднял свой дробовик, и лицо быстро дернулось назад. Дверь со стуком закрылась. Лихорадочно забряцал засов.

    Первый мужчина присоединился к другим.

    — Хорошо, — сказал он. — Теперь вниз по лестнице и к запасному выходу.

    Три минуты спустя они были снаружи и садились в припаркованную машину. Они оставили позади «Оверлук», позолоченный горным лунным светом, и белый как кость под высокими звездами. Он будет стоять еще долго, после того эти трое умрут, так же, как те, кого они оставили за собой.

    «Оверлук» чувствовал себя хорошо с мертвецами.

    Полоса неба
    (Skybar, 1982)
    рассказ

    Дети решили «испытать свою храбрость»: забраться ночью в парк аттракционов, который все считают проклятым.

    Написано совместно с несколькими другими авторами. Вклад Кинга — 5 абзацев.

    Этот рассказ был написан после дискуссии с Даблдэй Букс для рекламы книги 1982 года «Сделай это своим собственным бестселлером» под редакцией Тома Силберклейта и Джерри Бидермана.

    В книге было представлено много авторов, включая Белва Плэйн и Айзека Азимова. Каждый автор предоставлял начало и окончание истории.

    А читателю предоставлялось придумать середину, отсюда и название «Сделай это своим собственным бестселлером».

    Как часть рекламной кампании Даблдэй Букс предложила этот конкурс для всех, чтобы выяснить, кто напишет лучшую середину.

    Каждый победитель выбирался индивидуальным писателем — в этом случае — Стивеном Кингом. Брайану Хартцу было 18 в то время, когда рассказ был написан.

    Рассказ содержит ненормативную лексику и материалы, не подходящие для младшего возраста.

    Нас было двенадцать человек, ушедших в ночь, но только двое из нас вернулись — мой друг Кирби и я. И Кирби сошёл с ума. Все вещи, о которых я собираюсь рассказать, произошли двенадцать лет назад. Тогда мне было одиннадцать, я был в шестом классе. Кирби было десять, он был в пятом. В те дни, пока цена на бензин не подскочила до 1.40 доллара или выше за галлон, парк с аттракционами «Полоса неба» был ещё развивающимся предприятием; его огромное двойное чёртово колесо бесконечно вертелось в летнем небе, и можно было услышать великолепный скрипучий механический смех клоуна из комнаты смеха даже у меня дома, в пяти милях от парка, если ветер дул в правильном направлении.

    Да, «Полоса неба» было клевое место, это уж точно — можно было пострелять из пистолета 22 калибра в «Тире Мёртвого Глаза» Попа Дюпри, прокатиться на «Хлысте», пока не вырвет, побродить по «Зеркальному Лабиринту», или посмотреть, что находится в необычной палатке «Только Для Взрослых»… это особенно интересно, когда оттуда выходят люди с белыми лицами, некоторые женщины плачут или бьются в истерике. Брант Каллахан сказал, что всё это липа, чтобы там ни было, но иногда я видел сомнение даже в упрямых серых глазах Бранта.

    Затем начались убийства и, в конце концов, «Полосу неба» закрыли. Чёртово колесо замерло, и единственным звуком, производимым ртом механического клоуна, был безумный свист моркого бриза. Мы ушли, двенадцать человек, и… Но я забегаю вперёд. Это началось как раз после окончания школы этим июнем; это началось, когда Рэнди Стейнер, семиклассник из неполной средней школы, был сброшен с наивысшей точки «Небесных американских горок». Я был там в тот день — со мной был Кирби — и мы оба слышали его крики, когда он падал.

    Это был один из самых странных способов умереть — затенённое чёртово колесо крутилось под солнцем, машинки на аттракционе у Спанки «Попробуй увернись» гудели и разбрасывались искрами, карусель дико крутилась, на ней поднимались и опускались лошади и львы, и постоянный ритм её повторяющейся мелодии эхом разносился по парку. Мужчина, балансирующий со своим кричащим сыном в одной руке и конусами мороженного в другой, маленькие дети, играющие неподалёку, и посреди всего этого тихого замешательства, Рэнди Стейнер, исполняющий одиночное ныряние на 100 футов (~ 30,5 м.) вниз, по направлению к стальным рельсам «Небесных американских горок».

    Почему то я не был уверен, также как и люди, окружающие меня в реальности происходящего, так как в субботу, после полудня, свое мастерство должен был показывать искуссный ныряльщик. Однако, когда появились кровь и осколки костей, все осознали, что произошло наверху. И после этого, когда стало ясно, чем окончилась попытка прыжка, его останки скатились по нижним рельсам «Небесных американских горок» в коричневую мутную воду пруда «Полосы неба», оставляя за собой потоки красного и серого цвета.

    «Небесные американские горки» были выключены в день падения Рэнди, но несмотря на недели исследования дна пруда, его тело никогда не было найдено. Эксперты сделали заключение, что его останки скрыты под большим слоем песка либо переместились через какие-небудь неизвестные переходные люки, и после 4 недель все поиски прекратились.

    «Полоса неба» потеряла после этого множество клиентов. Большинство людей были испуганы происшедшим там, и, к тому же, в городке было еще чем заняться. В частности, в кинотеатре Старфорда начали показывать фильмы ужасов и народ с 4 до 5 вечера толпой покидал парк, чтобы посмотреть повтор фильма «Я был подростком-оборотнем». Все больше и больше людей уходили подальше от «Полосы неба» до тех пор пока он, наконец, не был закрыт.

    В то время, практически каждую неделю, в парке с атракционами случались различные аварии и неприятности. Так, одним утром, рабочий, нагнувшись за бумажным стаканом под автомобиль на «Хлысте», задел своей рукой кнопку включения, замкнувшаяся цепь привела машины в движение. И он был раздавлен между двумя автомобилями. Другой рабочий был занят отладкой нижнего рельса на колесе Обозрения, когда машинка весом в 500 фунтов упала сверху и размазала его по асфальту. Эти и несколько других атракционов были отключены, и когда остались открытыми только «Тир Мёртвого Глаза» Попа Дюпри и палатка «Только Для Взрослых», от посещаемости «Полоса неба» отсался только пшик, что и принудило их закрыться после трех лет работы.

    Он был закрыт уже два месяца, когда Брант Каллахан предложил всем план на ночь. Мы расположились впятером позадиоложились впятеромшло наверху мастерской отца Джона Уилкинсона, в одиночной пятиместной платке «Спортсмен», освещая четырьмя зажженными электрофонарями старый номер знаменитых рассказов о сыщиках, когда он поднялся (или привстал на коленях, из-за высоты палатки) и предложил нам всем сделать то, что отличает сопляков от мужчин.

    Я откинул в сторону «Тайну Охотничьей Упряжки», которую изучал в луче света фонаря Дью Ховардсона, и, зажмурившись от бликов фонаря, распахнул двойную застежку-молнию на двери. Но как показалось, все внимание по прежнему было обращено к нему.

    — Шевелитесь, жирные задницы! — закричал он. Вы чё, собираетесь рассиживаться здесь, строя из себя Дика-трахнутого-Трейси всю ночь?

    Кирби, упал на четвереньки, сбитый с ног рукояткой зажженного фонаря, и посмотрел на Бранта, на меня, на остальных ребят, все еще взирающих со слабым интересом на рассказы ужасов Альфреда Хичкока, не зная, как другие отнесутся к данному предложению. Наступало время моей вахты. Это было около 11:30.

    «Черт возьми, ты наверно бредишь, Брант?»

    Его лицо вернулось к жизни, что было заметно, и он посмотрел на меня с большим ободрением, словно тупой маленький малыш, который должен был рассказать какой-то ужасный секрет и изложил детали свого сформированого сверх-конфиденциального плана.

    ««Небесные американские горки».»

    Дью рассматривал обложку своего журнала и взглянул на Бранта со слабым интересом.

    ««Небесные американские горки» — «Полосы неба»?»

    «Конечно, чертов идиот. Какие другие американской горки можно найти в Старфорде? Отправившись в дорогу сейчас, мы можем легко перелезть через превязанную проволоку и проникнуть к «Небесным американским горкам».»

    Я спросил — «На хера?»

    Бранту всегда нравились эффектные выступления, и сволочью он был приличной.

    Я вспомнил, как в прошлом году мы расплющивали монетки на рельсах железной дороги около Харлоу, и Брант до измождения наблюдал, как проходящие поезда давили его одно — и десятицентовики.

    Когда Брант начинал действовать, ты всегда мог рассчитывать на вызов: Ты Спрашиваешь Что Это или Поверь Мне Что или Не Гони в ближайшее время. А если была возможность погеройствовать подобно мужику из Бразилии, который глотал шпаги или тучной женщине из Огайо, которая балансировала над огнем на своем лбу — Брант подходил к действию с еще более сумасшедшим рвением, чем они. И, словно юные солдаты из его невольничей армии, мы были обязаны принять участие в проделке или поцеловать свою репутацию в жопу.

    Закончивши с монетами, Брант полез в задний карман и достал небольшую картонную коробку, плотно затянутую красной круглой резинкой. Открыв ее, он показал четыре или пять глянцевых медных патрона, подобные которым я видел по телику во время погони в Мэнниксе, когда Майк Коннер, совершив ряд преступлений, перезаряжал свой револьвер. Однако они отличались от показанных по ТВ. На экране они смотрелись как малюсенькие куски тускловатой пластмассы, посаженные в пистолет Вамко Кэпа. Перед мной же, в руке Бранта, они предстали мистическими ракушками, которые, впитав яркие лучи света послеполуденного солнца, оставались серыми, отказываясь отражать любой другой свет.

    Брант сжал все пули всместе в кулаке и отправился по направлению к железной дороге. Я последовал за ним, ожидая, что он в любую минуту выхватит пушку, надеясь остановить его, пока он не начал пальбу во что — либо, или не попытался выкинуть какой — нибудь другой опасный выкрутас. Это могло обернуться неприятностями, но я ничего не мог с собой поделать. Я как раз остановился перед рельсами, когда принятая щепотка принесенного заранее Дью жевательного табака, отправила мой разум со стороны наблюдать за тем, как Брант установил патроны пулями вверх по очереди на левом рельсе.

    «Колеса поезда должны взовать их за секунду после наезда» он зловеще усмехнулся, полный страстного желания исполнить свой план. «Все мы должны стоять здесь перед рельсами до тех пор пока они не взорвутся. Как Вам предложение, а? Да, и первый, кто отпрыгнет, станет сопляком года.»

    Я не сказал ничего, но я немного поразмыслил. О, как глупо и как опасно это было, и как извращенный мозг человека должен был дойти до этого. Разум подсказывал мне ответить — «Ты ебанулся, Брант!» и отправиться домой. Но сделать это мне было западло. И еще было одно, почему мы не могли сдать назад, — никто не желал быть трусом.

    Мы остались там, Брант, Джон, Дью, я, и Кирби, при этом Kирби поставил ноги на ширину плеч до прихода поезда (он начал получать приход от табака и мог упасть). Мы выстроились рядом с рельсами, в наших глазах отражался блеск патронов, расставленных перед нами. Джон был первым, кто услышал поезд, и по мере того, как мы приближались к исполнению идеи Бранта, я смог услышать, как он тихо пробормотал молитву. Дью стоял правее меня, последним в ряду нашего Бесстрашного Клуба Болельщиков Фредди.

    По мере того, как на нас надвигался тяжелый громыхающий состав, и его гул наростал, Джон нервничал все больше и больше, и я был уверен, что он слиняет, но он этого не сделал, и мы все вместе стояли по мере того, как поезд приближался. Мерзкий стук колес ударил в наши уши, и я тупо вытаращился на патроны перед нами, думая какими маленькими они кажутся под колесами поезда. Но чем больше я смотрел, тем ближе они приближались, до тех пор, пока не показались размером с пушечные ядра. Я закрыл глаза и помолился с Джоном.

    Расстояние сокращалось, свист гудка звучал громким Уууууу-Уууу-Ууууу, и я был уверен, что он находится выше нас, уверен, что чувствую, как стук колес проникает в мои уши с каждой секундой, чувствую раскаленный металл в моих ногах. Устойчивое чух-чух-чух колес вонзалось в мои уши, и я, закричав, повернулся, и скатился вниз со склона туда, где кончался гравий и начиналась высокая трава. Я бежал и не останавливался, чтобы посмотреть назад, до тех пор пока не почувствовал, что пробежал, как казалось, милю, и после этого упал в траву, мои руки и колени наполнила острая боль.

    Вслед за мной, пять или шесть пуль последовательно взлетели в воздух, и я подумал, как же Майк Коннер может стоять при таком постоянном громком звуке, пока нажимает на курок. Мои уши наполнились устоичивым ЙEEEEEEEEEEE, и я упал назад в траву, мои волосы упали в клевер, моя гордость сгорала от стыда.

    Кирби остановился перед мной, сказав, что я был во всем прав. Я сел и увидел, как в двух-трех метрах от меня опустились Брант, Дью и Джон, которые громко сопели и смеялись, задыхаясь. Воздух нааполнился дымом и я упал вновь в высокое море травы, остро ощущая пьянящий запах клевера.

    Позже Брант рассказывал всем, что все мы, кто пошел вместе с ним в тот день, были храбрецами, однако никому не признавался, как мы убежали прочь, во главе с ним и Дью. Где-то в моем разуме отпечаталось, когда у Бранта заканчивается эго и начинаются мозги. Это объясняет, почему я вместе с другими тогда послушался его, и почему мы все пошли с ним той ночью, когда он замыслил другое, более эффектное мероприятие.

    «Для начала мы перелезем над загородкой. Далее идем к «Небесным американским горкам». Тема такая: мы все зайходим внутрь станции и поднимаемся по шпалам между рельс вверх, наперегонки, и по Королевскому изгибу спустимся вниз.» «У тебя крыша поехала, Брант.» «Очень может быть. Но по крайней мере я не буду ебаным слюнтяем.» «Кто слюнтяй?» Я спросил, приподнявшись на носках моих кроссовок «Все-Звезды». «Ты с нами?» — спросил Kирби, клацнув нижней челюстью. Он стоял, клацая челюстью, заставляя меня забыть о робости и рассудительности, флюиды которых пытались повернуть меня назад, помочь забыть о проделке и вернуться к чтению второй главы Журнала Детективных Историй — как будто-бы клацающая челюсть издавала звуки, гасящие все и не позволяющие дочитать: «Перепрыгнуть опасный барьер».

    «Не смеши, Kирб. Конечно я иду». Я бросил взгляд на Джона и Дью, которые оба ответили мне кивками, с чувством храбрости и доверия, проникшими, к великой радости Бранта, в нас этой ночой. Мы оставили электрофонари в палатке на тот случай, если папа Джона заглянет в заднее окно своего дома, чтобы проверить нас. Хотя ранее он никогда этого не делал.

    В «Полосе неба» может быть чертовски темно ночью без света. Немногие знают, о чем я говорю, в виду того, что большая часть людей видела его или днем, в солнечном свете, отскакивающем от металлических крыш тира Попа Дюпри и палатки «Только Для Взрослых» или ночью, в волшебных отблесках света лампочек, горящих по кругу Колеса обозрения и неоновых фонарей, расположенных по всей длине 100 футовых «Небесных американских горок».

    Однако этой ночью света не предвидилось. Ни света фонарей, ни света луны и звезд. Охеренно! Брант остановился по дороге, чтобы подобрать пару его дружков из Белых драконов. Драконы состояли в уличной банде, которая занимала высокое положение, и пользовались уважением среди обычных подростков, по счастью они принесли с собой запасные электрофонари, спички для сигарет, и выкидные ножи с пятидюймовыми лезвиями (на случай, если какой — либо маньяк, наркоман или бандюга используют территорию парка, как место совершения своих преступлений).

    Оба Белых Дракона выглядяли в наших глазах богами в этот вечер — их волосы были зализаны назад, как у Джеймса Дина, они были одеты в черные кожанные куртки с заклепками, на спине которых красовались огнедышащие драконы, и вообще, они излучали доверие и безопасность, как защитные маяки, в общем у нас подобралась теплая компания, объединившаяся для крутой потехи.

    Пять других Драконов присоединились к нам после того, как мы добрались до места их дислокации в Грандж Пойнт. Брант не препятствовал нам сосредотачиваться на своих мыслях, но по мере того, как я подходил вместе со всеми к главным воротам в 12:30, в меня вселялась все большая и большая уверенность, это начинало приносить удовольствие, как будто мы собирались поиграть в вист или покер, вместо подъема по 100 футовым скользким рельсам. Мы стали как будто членами одной партии, каждый с бутылкой «Черного Джека Дэниэлса», или «Южного комфорта», или «Эверклир», и все распевали в нестройный, агонизирующий унисон 75-й куплет «99 Бутылок Пива».

    Комок подкатывался к моему горлу по мере того, как мы все ближе и ближе подходили к внешним воротам, и теперь, я вспоминаю, как мистически и странно парк посмотрел на нас в темном воздухе ночи. Цепи заграждения, протянутые в обоих направлениях, казалось не имели границ, охраняя нас от неизвестных, скрывающихся сил, и я вспоминаю, как мне показалось, что они закрывают «Полосу неба» изнутри, предотвращая от выплеска необузданного гнева на невинных людей, живущих вне этого домена. Как только вы пересекали барьер, уже не было возможности повернуть назад. Здесь было место, где мир делился надвое, и оставался выбор — стать слюнтяем или мужчиной.

    Каждый ощутил тревогу, проходя через полузакрытые ворота парка. Вместе мы чуствовали себя хладнокровно и не нервничали, пока ожидающий гнев скрывался изнутри, но попав внутрь, шансы выжить, выдержав скрытую опасность, уменьшались, что нервировало достаточно для того, чтобы яйца сжались в комок и ты мог обоссать свои штанишки при каждом скрипе ветки.

    Итак, вы видите, что мы все хотели пройти внутрь. Но при этом мы были напуганы до смерти мыслью, что придется взбираться по холодным рельсам «Небесных американских горок», оставаясь в одиночестве, пока оставшиеся бздели взбираться наверх и затея изнутри показалась даже хуже, чем первоначально предполагалась. Удивительно, но Кирби оказался первым, кто подошел к заграждению, положил куртку на проволоку и перепрыгнул через неё на мягкий асфальт «Полосы неба», оказавшись на другой стороне. Оставшиеся последовали за ним, при этом странные вещи звучали в ночном воздухе, по мере того, как мы все приземлялись на другой стороне. Мы оказались внутри. Эдди Фрачер, старший из двух Белых Драконов, пустил вверх дым, щелкнул выключателем на электрофонаре, и пошел по дороге с Брантом.

    Станция была пуста, когда мы подошли к стальным рельсам горок, и поднялись быстрыми шагами к воротам, это было необычным опытом, так как не надо было стоять в очереди на солнце целый час, пока старик-билетёр пыхнул-бы дымом сигареты в ваше лицо по мере того, как в твоем животе все переворачивалось, а кожа на лице пылала. Теперь не было преграды между горками и нами, все дороги открыты полностью.

    Мы поспешно зашагали вперед!

    Металлические полы громыхали сотнями ударов под нашими ногами по мере того, как мы прокладывали нашу дорогу через пустую станцию к воротам терминала, и я все чаще оглядывался через плечо по мере того, как мы подходили к пульту управления, мой разум был готов принять решение, пожалуй большее, чем во время «ба-бах» в ночи. Я был одним из первых, кто услышал это, и мое тело дернулось, мой кишечник забурлил, когда я определил направление, из которого он исходил — от машинок горок.

    Они предстали перед нами, серые и оранжевые от ржавчины и времени, их злобное молчание повисло в ночном воздухе, и я вспоминаю, что остановился там по мере того, как другие услышали это тоже, мои руки затряслись, ноги обмякли, открытый рот тупоумно обвис, я попытался сказать что-то — я не знаю что — но ничего не получалось.

    Я не знаю, сколько времени мы все стояли там, ожидая, что что-то должно случится. Машинки на дороге казались все более мистическими, по мере того, как мы приближались к ним, и как показалось, препятствовали нашему приближению, издавая зловещие звуки, для того чтобы повернуть нас вспять. Зловещие звуки это одно, но если вы когда либо думали, что можете услышать их от машинок (или возможно от опасного маньяка, который за ними прячется), вы поняли бы, что мы все почувствовали в эту ночь. Даже Брант и два Белых Дракона замерли в мягком зареве электрофонаря, но тут свет электрофонаря Эдди упал на первый автомобиль.

    «Эй! Отверни его к черту!»

    Вибрация звуков, ставших ловеческуюить по крайней мере похожими на человеческие, приостановилась, но я все еще стоял там, неподвижный и трепещущий, оглядываясь на Эдди и остальных усравшихся, включая Kирби, только начинавшего подходить к горкам. Я все еще ожидал что-то, хотя мне резко захотелось остановить их всех, закончить эту муть, развернуться и бежать назад, ради дьявола, осьам в ожидании к ограждению. Но я все еще стоял там по мере того, как туман застилал мои глаза, мешая мне видеть, оставляя только слух, предрекавший ужасную участь нашей проделке.

    «Черт возьми, что здесь происходит…» «…вы уверены, что они…» «больше не повторятся…». Вслед за этим воздух взорвал протяжный крик, похоже женщины, и на ум пришло, что так кричат в фильмах ужасов, демонстрируемых в кинотеатре Старфорда, когда вампир оборачивает свою плащу-накидку вокруг жертвы и начинает сосать живую кровь из неё. Он поднялся до почти невероятного уровня и улетел прочь, закончившись мерзким хохотом, как бы продолжая «59 бутылок пива на стене, 59 бутылок пива…»

    Рука коснулась моего плеча и я почустовал, что Кирби наступил мне на ногу, сказав, что кенты пошли вперед без меня и я должен поспешить за ними. Я побежал вверх за ними к месту старта, откуда они уже начинали подъем. Брант был первым, за ним Белые Драконы, и после них Дью и Джон, прильнувши плотно к стальным рельсам. Я подбежал, отставая на 20 шагов от последнего, и начал подниматься за ними на высоту в 100 футов.

    Холодные стальные рельсы впивались болью в мою кожу по мере того как я начал карабкаться вверх, посматривая на Бранта и Драконов, которые поднимались все выше и выше. Я не смог должным образом рассчитать энергию, которая необходима для того, чтобы взобраться на 100 ебаных футов. Это было вроде шутки о маленьком муравье, который полз вверх по ноге слона отключив мозги. Обычно я никогда не сделал бы этого, но я уповал к высшему разуму.

    Кирби не прикоснулся к рельсам. Я не могу обвинять его в этом после случая с поездом, возможно что-то случилось с ним тогда, либо когда он был маленьким, или еще что-то. Кирби рассказывал мне множество личных вещей, но он никогда не говорил мне что-нибудь об этом. Он не мог или не захотел взбираться, но как по мне он никогда не был слюнтяем.

    Множество вещей проходит через ваш мозг, когда ты находишься в 45 футах над землей, взбираясь между рельсами, словно по трапу без перил. Одна сотня футов по отвесу, взбираясь по шпалам, постоянно провисая. Еще немного, и ты начинаешь задумываться, а что если Дью сорвется и упадет на тебя? А что если я сорвусь и пизданусь? Как я буду лететь вниз, глядя на верх? Могут ли гребаные Драконы летать? И после этого ты смотришь вниз, и все твои страхи суммируются в одной фразе: «Не смотри вниз.»

    Рука за рукой, жим за жимом, я прокладывал свою дорогу вверх, веря, что продвижение кентов над мной не было слишком медленным. Я реально не разу не посмотрел, где были Брант и его друзья, пока взбирался. Даже сейчас я вспоминаю черноту ночного неба, смешавшуюся наилучшим образом с моей собственной светомаскировкой, по мере того, как я плотно закрывал мои глаза на происходящее вокруг меня. Я взбирался наверх, и не мог остановиться. Рука за рукой. Когда начались крики, громче и сильнее, круче и круче, стали раздаваться случайные всплески, как будто кто-то внизу наслаждался этой поздней ночью, резвясь и брыкаясь в мути пруда. Игнорируя все мои собственные правила, я кинул взор вниз.

    Боже, что я увидел. Если вы находились справа от американских горок по мере того, как они спускаются вниз с самого крутого склона, вы сможете понять ощущения: бездна, рельсы опускаются ровно, после чего изгибаются вправо, а вы как бы продолжаете парить над верхней частью. Представьте, что вы заморожены в этом положении. Рельсы обрываются и содержимое вашего живота поднимается к вашему горлу. И там, стоя возле блестящих рельс, все еще держа электрофонарь Эдди, сливаясь с темнотой, Кирби, взирал на меня, испуганным взглядом, в котором я увидел ужас и, что-то еще. Все было написано на его лице. Он вспугнул дьявола с моей дороги, который как раз остановился там, держа рукоятку, вытаращась на меня, но не говоря ничего.

    «Что за чертовщина происходит?» — я крикнул вниз, приложив супер усилие. Ответа не последовало. «Кирби, что происходит?» — но я уже знал, что происходит. Рельсы начали стучать под моими руками, а сама рама «Небесных американских горок» начала пошатываться ритмично со стороны в сторону. После этого до меня донесся рев машинок горок, проходящих повороты, затихая и возвращаясь, затихая вновь и возвращаясь громыхающей ракетой, что сразу послало содержимое моего живота и мое сердце наперегонки к моим миндалинам.

    После чего Брант закричал. Это было похоже на крик женщины, который я описал ранее, но более громкий, смешавшийся с устоичивым тах-тах-тах, которое издает сцепка машинок горки, проходя по електрофицированному рельсу. Я больше не задавал никаких вопросов, а просто, сцепив обе руки и обе ноги вместе начал сползать вниз по рельсам.

    Если вы когда — нибудь находились в катящихся машинках, то по мере того, как они пролетают последний холм — Королевский изгиб — на спуске, вы вероятно ощущали страх, проникающий в вас. Ведь всегда остается шанс, что вы можете улететь на машинке по стальным рельсам вниз по мере того, как сила тяжести приклеивает ваш позвоночник к задней спинке и трясет вашу голову, прочно припечатывая вас к днищу. Но я не был внутри автомобиля этой ночью, и ничего не предохраняло меня от опасности, ни ремень безопасности, ни сила тяготения последовалсов, ничто не препятствовало моему падению. И по мере того как я сползал вниз, мой разум создал новое правило, которому я последовал — Не смотри.

    Ветер прошел неожиданно по моим волосам, и я ощутил, что нахожусь в самой нижней точке рельс горок, вися в полный рост над затянутой мутью водой пруда «Полосы неба». И по мере того, как я на мгновение повис там, я смог вообразить Рэнди Стейнера, ожидающего внизу, его мшистие зеленые руки поднимающиеся к поверхности, и по мере того, как я представил себе это, я также представил себе как он, нажимая на кнопки невидимого судна, пытается дотянуться до ворота моей рубашки, покуда я вишу там, и достигнув поверхности заполучить меня, а затем, уволочь вниз. Я спрыгнул в грязную воду, после чего, яросно заколотив по поверхности ногами и руками, выплыл на берег «Полосы неба» рядом с Кирби. Он все еще стоял в прострации, остановив свой взгляд на рельсах, там, где машинки горок опускались по направлению к нам.

    И по мере того, как мы побежали через станцию депо, где хранились пустые машинки, я продолжал слышать устоичивое тах-тах-тах одного из автомобилей, преследующего нас. Я оглянулся через плечо и мы оба побежали дальше, мои ноги и глаза крепли с каждым шагом.

    Тогда я потерял из вида Кирби. Я не могу ясно вспомнить все что происходило, только помню, как побежал, следуя разуму, Бежал Как Дьявол! Я летел вверх к цепи заграждения за «Тиром Мёртвого Глаза» Попа Дюпри, обрезав руки о проволоку. Перепрыгнув на безопасную землю с другой стороны парка, я не остановился и бежал до тех пор, пока не оказался почти в миле оттуда на Грандж Пойнт, где остановившись, услышав крики и разносившийся морским ветром хохот механического клоуна Фанхауза, и смог увидеть неясную форму изгибов «Небесных американских горок». Где-то за одним из шатров — я могу присягнуть, что увидел блики света, который мягко стелился. Я сидел там, вытаращився на него, задавая себе вопос, был ли это Кирби, который пытался найти выход из темноты. После этого я услышал треск травы и шаги ног за мной, резко обернувшись, я увидел Кирби, стоящего передо мной. Мои ноги затряслись, мои зубы издали мягкую дробь, а он подошел и обнял меня.

    «Все хорошо. Мы сделали это. Мы ведь храбрецы, да? Релься оостались позади. Мы убежали оттуда. Мы не остались там.» — я вытаращился на него и подумал, что за дьявола он там увидел. Я не помню, как волок его за собой. Я не мог поверить в тишину, которая установилась здесь сейчас, словно это было в фильме, демонстрирующемся в кинотеатре Старфорд, и тогда перед тем, как разойтись по домам по темным улицам, мы попытались успокоиться. Немного погодя мы попытались уйти прочь от парка.

    «Пойдем?» «Кирб, ты неправляешься не туда.»

    Я повернул к дому и вновь побежал. Через некоторое время Кирби побежал за мной, и мы не останавливались до тех пор пока мы оказались в 5 милях от «Полосы неба» на моем переднем крыльце. Я видел ужас, застывший в глазах Кирби, оставшийся после того, что он увидел, как его самые лучшие друзья и Драконы разбивались насмерть перед ним. Только он один видел, как начинающие разгоняться машинки горок покатились на Бранта и остальных, стоял внизу и не убегал. Он один видел это безумное в своей храбрости действие, когда все Драконы спрыгнули по первому знаку в воду, увидев надвигающиеся на них машинки. Возможно это было храбростью, возможно это было пшиком, но это не имеет никакого значения, потому что прыгать со 100 футов в пруд было большой ошибкой с их стороны. Брант и другие могли попытаться сползти вниз, но они не сделали этого из-за опасности потерять авторитет и поэтому их тела до настоящего времени еще не подняты из мутных вод пруда.

    И все еще в моих снах, я чувствую, как Кирби трясет мою руку и выражает мне свое одобрение: мы были в безопасности, мы были свободны и мы были дома. И после этого я слышу тах-тах-тах машинки «Небесных американских горок», приближающейся к нам. Я хочу сказать, чтобы Кирби не смотрел — «Не смотри, дружище!». Я пытаюсь крикнуть это, но слова не выходят из меня. Он смотрит. И по мере того, как машинка катится к конечному пункту, мы видим Рэнди Стейнера за рулем управления, его голову величиной с комод. Механический клоун из комнаты смеха начинает скрипуче хохотать где-то за нами, и Кирби начинает кричать вслед за ним. Я пытаюсь убежать, но мои ноги заплетаются, и я кричу и падаю.

    Вслед за этим, я вижу труп Рэнди, жмущий на клавиши, который подбирается ко мне, своими мертвыми, скрюченными пальцами, которые заканчиваются когтями. Я вижу это в моих сновидениях, и в тот момент, когда я просыпаюсь, крича, в объятьях моей супруги, я знаю то, что мог бы увидеть в то лето в необычной палатке «Только Для Взрослых». Я вижу это в моих снах, и когда я посещаю Кирби в том месте, где он все еще живет, установив на все окна тяжелые бронированные жалюзи, я вижу это в его глазах. Я держу его руку и его рука холодна, но я все равно сижу с ним и иногда я думаю: Это случилось тогда, когда я был молод.

    Лепрекон
    (The Leprechaun, 1983)
    рассказ

    Незаконченный роман, который писался Кингом для сына Оуэна (Оуэн и стал его главным героем). Планировался полноценный роман. Первые страницы Кинг записал в блокнот, и продолжил работу во время путешествия на мотоцикле из Бостона в Бангор. За это время были написаны еще 30 страниц, однако, рукопись потерялась в дороге.

    Сохранились только первые 5 страниц, сейчас хранящиеся в частной коллекции.

    Однажды — тогда, когда начинаются все самые лучшие истории — маленький мальчик по имени Оуэн играл снаружи своего большого красного дома. Ему было довольно скучно, потому что его старший брат и старшая сестра, которые всегда знали, чем заняться, были в школе. Его папа работал, а мама спала наверху. Она спросила его, не хотел ли он вздремнуть, но Оуэн не любил дремать. Он считал, что это скучно.

    Он немного поиграл с «Людьми Джи. Ай. Джо», а затем пошёл во двор и немного покачался на качелях. Он увидел в траве биту для игры в софт-бол своей старшей сестры и захотел, чтобы Крис, большой мальчик, который иногда приходил поиграть с ним, был бы здесь и принял бы пару подач. Но Крис тоже был в школе. Оуэн опять обошёл вокруг дома. Он подумывал собрать немного цветов для своей матери. Она очень любила цветы.

    Он подошёл к фасаду дома и именно тогда увидел Спрингстина в траве. Спрингстин был новым котом его старшей сестры. Оуэну нравились почти все коты, но Спрингстина он не особо любил. Кот был большим и чёрным, с бездонными зелёными глазами, которые, казалось, видели всё. Каждый день Оуэну приходилось проверять, не собирался ли Спрингстин съесть Батлера. Батлер был морской свинкой Оуэна. Когда Спрингстин думал, что рядом никого нет, он запрыгивал на полку, где стояла большая стеклянная клетка Батлера, и устремлял пристальный взгляд своих голодных зелёных глаз через защитный экран на верху клетки. Спрингстин сидел там, низко пригнувшись, и не двигался. Хвост Спрингстина иногда покачивался, и иногда одно из его ушей подрагивало, и это было всё. Очень скоро я доберусь до тебя, маленькая грязная морская свинка, казалось, говорил Спрингстин. И когда я доберусь до тебя, я тебя съем! Лучше поверь в это. Если морские свинки умеют молиться, тебе лучше так и сделать!

    Всякий раз, когда Оуэн видел кота Спрингстина на полке Батлера, он заставлял его слезть оттуда. Иногда Спрингстин выпускал когти (хотя он знал, что лучше запустить их в Оуэна) и Оуэн представлял себе, что чёрный кот говорит: «Ты поймал меня на этот раз, ну и что? Подумаешь! Однажды у тебя не получится! И тогда — ням-ням, обед готов!» Оуэн пытался сказать людям, что Спрингстин хочет съесть Батлера, но никто ему не верил.

    — Не волнуйся, Оуэн, — говорил папа и уходил, чтобы работать над своим романом, который он писал.

    — Не волнуйся, Оуэн, — говорила мама и тоже уходила, чтобы работать над своим романом, который она писала.

    — Не волнуйся, Оуэн, — говорил старший брат и уходил, чтобы посмотреть «Людей Завтрашнего Дня» по ТВ.

    — Ты просто ненавидишь моего кота! — говорила старшая сестра и уходила, чтобы сыграть «Эстрадного артиста» на пианино.

    Но, не смотря на их слова, Оуэн знал, что лучше ему приглядывать за Спрингстином, потому что Спрингстин определённо любил убивать. Хуже того, он любил поиграть с жертвой перед тем, как убить её. Иногда Оуэн открывал утром дверь и видел мёртвую птицу на пороге. Затем он искал ещё и находил Спрингстина, который сидел, пригнувшись, на перилах крыльца, кончик его хвоста слегка подрагивал и его большие зелёные глаза смотрели на Оуэна, как бы говоря: Ха! Я поймал ещё одну… и ты не смог остановить меня, не так ли? Затем Оуэн просил разрешения похоронить мёртвую птицу. Иногда ему помогали его мама или папа.

    Так что когда Оуэн увидел Спрингстина в траве газона у парадного входа, низко припавшего к земле с подёргивающимся хвостом, он сразу подумал, что, скорее всего, кот играет с каким-нибудь бедным, страдающим маленьким животным. Оуэн забыл о том, что хотел собрать цветов для своей мамы и побежал посмотреть, кого поймал Спрингстин.

    Сначала он подумал, что у Спрингстина в лапах никого нет. Затем кот вскочил, и Оуэн услышал тоненький крик из травы. Он увидел что-то зелёное и синее между лап Спрингстина, пронзительно кричащее и пытающееся убежать. И тут Оуэн заметил кое-что ещё — немного капель крови на траве.

    — Нет! — закричал Оуэн. — Убирайся, Спрингстин!

    Кот прижал уши и обернулся на голос Оуэна. Его большие зелёные глаза сверкали. Зелёно-синее существо зашевелилось под лапами Спрингстина и вырвалось на свободу. Оно побежало, и Оуэн увидел, что это было человеческое существо, крошечный человечек в зелёной шляпе из листа. Маленький человек обернулся через плечо, и Оуэн увидел, как тот был напуган. Он был не больше тех мышей, которых Спрингстин иногда убивал в их большом тёмном подвале. У маленького человека на щеке был порез от одного из когтей Спрингстина.

    Спрингстин зашипел на Оуэна и Оуэн почти слышал, что хотел сказать ему кот: «Оставь меня в покое, он мой и я заполучу его!»

    Затем Спрингстин опять прыгнул за маленьким человеком так быстро, как может только кот — и если у вас есть собственный кот, вы должны знать, что они прыгают очень быстро. Маленький человек попытался увернуться, но у него ничего не получилось, и Оуэн увидел, как на рубашке на спине маленького человека появилась дыра, когда коготь Спрингстина разорвал её. И, мне печально говорить об этом, он увидел ещё кровь и услышал, как кричит от боли маленький человек. Он катался по траве. Его маленький лист улетел. Спрингстин приготовился для очередного прыжка.

    — Нет, Спрингстин, нет! — закричал Оуэн. — Плохой кот!

    Он схватил Спрингстина. Спрингстин опять зашипел, и его острые как иголки зубы впились в одну из рук Оуэна. Было больнее, чем укол доктора.

    — Ой! — закричал Оуэн. Из глаз брызнули слёзы. Но он не отпустил Спрингстина. Теперь Спрингстин начал царапать Оуэна, но Оуэн все равно не отпустил его. Он добежал до дороги, держа Спрингстина в руках. Затем он опустил Спрингстина.

    — Оставь его в покое, Спрингстин! — сказал Оуэн и, пытаясь придумать самое страшное, что мог, добавил. — Оставь его в покое или я засуну тебя в печку и поджарю тебя, как пиццу!

    Спрингстин зашипел, показывая свои зубы. Его хвост мотался из стороны в сторону — теперь не только кончик, а весь целиком.

    — Меня не волнует, бешеный ты или нет! — закричал на него Оуэн. Слёзы ещё текли из его глаз, потому что его руки болели так, словно он засунул их в огонь. Из них текла кровь, из одной от зубов Спрингстина, а из другой — от когтей Спрингстина. — Нельзя убивать людей на нашем газоне, даже если они и маленькие!

    Спрингстин опять зашипел и подался назад. Хорошо, говорили его подлые зелёные глаза. Хорошо, на этот раз не получилось. Но в следующий раз… ещё увидим! Затем он развернулся и убежал прочь. Оуэн заторопился назад, чтобы посмотреть, всё ли в порядке с маленьким человеком.

    Сначала он подумал, что маленький человек пропал. Затем он увидел кровь на траве и маленькую шляпу из листа. Маленький человек лежал на боку неподалёку. Причиной того, что Оуэн не заметил его поначалу, было то, что рубашка маленького человека была точно такого же цвета, как трава. Оуэн мягко дотронулся до него пальцем. Он был ужасно напуган от мысли, что маленький человек был мёртв. Но когда Оуэн прикоснулся к нему, маленький человек застонал и сел.

    — Ты в порядке? — спросил Оуэн.

    Парень в траве поморщился и с хлопком закрыл уши руками. Оуэн подумал, что Спрингстин повредил голову маленького парня, так же как и спину, а затем понял, что его голос должен звучать подобно грому для такого маленького человека. Маленький человек в траве был не намного больше, чем большой палец на руке Оуэна. Оуэн внимательнее пригляделся к маленькому парню, которого спас, и увидел, почему не сразу нашёл его в траве. Его рубашка была не просто цвета травы; это и была трава. Тщательно сплетённые стебли зелёной травы. Оуэн удивился, почему они не покоричнивели.

    Замочные скважины
    (Keyholes, 1984)
    рассказ

    Рассказ, написан в 80-х годах. Представляет собой вступление (две страницы) к неоконченому рассказу. Майкл Бриггз, строитель, приходит к психиатру, доктору Конклину, чтобы поговорить о своем сыне Джереми.

    Первое, моментальное, суждение Конклина заключалось в том, что этот человек, Майкл Бриггз, не был из тех парней, кто обычно прибегают к психиатрической помощи. Он был одет в тёмные вилветовые брюки, опрятную голубую рубашку и спортивную куртку, которая подходила и к тому, и к тому. Его волосы были длинными, почти до плеч. Его лицо покрывал загар. Его руки были обветренными, покрытыми струпьями в нескольких местах, и когда он протянул руку через стол для рукопожатия, Конклин почувствовал ее неприятную шершавость.

    — Привет, мистер Бриггз.

    — Привет, — Бриггз улыбнулся легкой улыбкой, от которой становилось не по себе. Его глаза пробежались по кабинету и остановились на кушетке — такое движение глаз Конклин видел и раньше, но Конклин не ассоциировал его с людьми, которые уже проходили лечение — они знали, что здесь должна быть кушетка. Такие люди, как Бриггз, со своими рабочими руками и загорелым лицом, искали в кабинете самый известный символ профессии — тот, который они видели в фильмах и комиксах.

    — Ты рабочий-строитель? — спросил Конклин.

    — Да, — Бриггз аккуратно устроился поперёк стола.

    — Ты хочешь поговорить со мной о своем сыне?

    — Да.

    — О Джереми.

    — Да.

    Возникла пауза. Конклин, использовавший тишину как рабочий инструмент, чувствовал себя более комфортно, чем, очевидно, Бриггз. Миссис Адриан, его медсестра и регистраторша, приняла звонок пять дней назад и сказала, что Бриггз говорил, как потерявший рассудок — как человек, едва-едва контролировавший себя, сказала она. Специализацией Конклина не была детская психология и его график работы был заполнен до отказа, но оценка Нэнси Адриан этого человека, напечатанная после общих сведений на формуляре перед ним интриговала его. Майклу Бриггзу было сорок пять, он был рабочим-строителем и жил в Лавинджере, штат Нью-Йорк, городке в сорока милях от Нью-Йорк Сити. Он был вдовцом. Он хотел проконсультироваться с Конклином относительно своего сына, Джереми, которому было семь. Нэнси обещала перезвонить ему к концу дня.

    — Скажи ему, чтобы обратился к Милтону Абрамсу в Олбани, — сказал Конклин, плавно передвигая формуляр по столу в ее направлении.

    — Могу я посоветовать тебе встретится с ним, прежде чем выносить такое решение? — спросила Нэнси Абрамс.

    Конклин посмотрел на нее, затем откинулся на спинку стула и вытащил портсигар. Каждое утро он наполнял его ровно десятью сто-миллиметровыми «Винстонами» — когда они кончались, он прекращал курить до следующего дня. Это было не настолько хорошо, как бросить курить; и он знал это. Но это максимум, что он мог сделать. Сейчас день подходил к концу — так или иначе, пациентов больше не будет — и он заслужил сигарету. А реакция Нэнси на Бриггза заинтриговала его. Такие предположения не были чем-то необычным, но она высказывала их нечасто… и у нее была хорошая интуиция.

    — Зачем? — спросил он, прикуривая сигарету.

    — Ну, я предложила ему обратиться к Милтону Абрамсу — он находится недалеко от Бриггза и любит детей — но Бриггз немного знает его — он работал в бригаде, которая строила бассейн в загородном доме Абрамса два года назад. Он сказал, что пойдет к нему, если ты по-прежнему будешь рекомендовать его, после того, как услышишь то, что Бриггз хочет сказать, но вначале он хочет сказать это абсолютно незнакомому человеку и затем принять решение. «Я бы рассказал об этом священнику, будь я католиком» — сказал он.

    — Хм.

    — Он сказал: «Я просто хочу знать, что происходит с моим ребенком — из-за меня это или нет.» Он говорил это довольно агрессивно, но также и очень, очень напугано.

    — Мальчику…

    — Семь.

    — Хм. И ты хочешь, чтобы я встретился с ним.

    Она пожала плечами, затем усмехнулась. Ей было сорок пять, но когда она усмехалась, то выглядела на двадцать.

    — Его голос звучал… конкретно. Как будто он намерен рассказать свою историю без утайки. Феномены, а не что-то мимолётное.

    — Цитируй мне что угодно, я все равно не подниму твою заработную плату.

    Она сморщила носик, затем усмехнулась. Он любил Нэнси Абрамс по своему — однажды, перепив, он назвал ее улицей Делла психиатрии и она чуть не ударила его. Но он ценил ее проницательность, и сейчас было одно из ее проявлений, четкое и ясное.

    — Он говорил, как человек, который думает, что с его сыном что-то не в порядке в физическом плане. Не смотря на это, он позвонил одному из Нью-Йоркских психиатров. Одному из дорогих Нью-Йорских психиатров. И он был напуган.

    — Хорошо. Достаточно, — он затушил окурок, не без сожаления. — Запиши его на следующую неделю, во вторник или в среду, около четырёх.

    И вот он был здесь, в среду днём — не около четырёх, а ровно в 4: 03 — и напротив него сидел мистер Бриггз со своими покрасневшими от работы руками на коленях, осторожным взглядом глядя на Конклина.

    Откровения Беки Полсон
    (The Revelations of Becka Paulson, 1984)
    рассказ

    Убираясь в доме, Бэкки Полсон находит пистолет своего мужа и любопытства ради заглянула в дуло. И в этот момент поскользнулась и «пустила себе пулю в лоб». Но при этом не умерла. А наступило у нее просветление. И обратился к ней сам Иисус Христос. И дал он ей дельные советы.

    Случившееся было в общем-то просто — во всяком случае в начале. А случилось то, что Ребекка Полсон прострелила себе лоб из пистолета 22-го калибра, принадлежавшего Джо, ее мужу. Произошло это во время ее ежегодной весенней генеральной уборки, которая в этом году (как и почти в каждом году) пришлась на середину июня. В таких делах Бека обычно мешкала.

    Она стояла на невысокой стремянке и рылась в хламе на верхней полке стенного шкафа в нижнем коридоре, а полсоновский кот, массивный полосатый Оззи Нельсон, сидел в дверях гостиной и наблюдал за ней. Из-за спины Оззи доносились встревоженные голоса полсоновского большого старого «Зенита», который позже стал чем-то далеко превосходящим обычный телевизор.

    Бека стаскивала с полки то одно, то другое — не обнаружится ли что-нибудь, еще годное к употреблению, хотя, правду сказать, не надеялась на это. Четыре-пять вязаных зимних шапочек, все побитые молью и частично распустившиеся. Она бросила их через плечо на пол коридора. Затем том «Ридерс дайджест» от лета 1954 года, предлагающий выжимки из «Безмолвно струись, струись глубоко» и «А вот и Джоггл». От сырости он разбух до размеров манхэттенской телефонной книги. Его тоже — через плечо. А! Зонтик вроде бы исправный… и картонная коробка с чем-то.

    Коробка из-под туфель. То, что внутри, оказалось тяжелым. Когда она наклонила коробку, оно сдвинулось. Она сняла крышку и бросила ее через плечо (чуть было не угодив в Оззи, решившего подойти поближе). Внутри коробки лежал пистолет с длинным стволом и рукояткой под дерево.

    — Ой! — сказала она. — Эта пакость!

    Она вынула пистолет из коробки, не заметив, что курок взведен, и повернула его, чтобы заглянуть в маленький змеиный глаз дула, полагая, что увидит пулю, если она там.

    Она помнила этот пистолет. До последних пяти лет Джо был членом дерриковского «Ордена Лосей». Лет десять назад (а может быть, пятнадцать) Джо под винными парами купил пятнадцать лотерейных билетов Ордена. Бека так разъярилась, что две недели не разрешала ему совать в себя его мужской причиндал. Этот пистолет 22-го калибра для учебной стрельбы был третьим призом лотереи.

    Джо некоторое время из него постреливал, вспомнила Бека. Пулял по бутылкам и консервным банкам на заднем дворе, пока она не пожаловалась на грохот. Тогда он начал уходить с пистолетом в песчаный карьер, в который упиралась их дорога. Она чувствовала, что он уже тогда утратил интерес к этому занятию — но еще некоторое время продолжал стрелять, чтобы она не воображала, будто взяла над ним верх. А потом пистолет исчез. Она думала, Джо его променял на что-нибудь — на зимние покрышки или аккумулятор, — а он тут.

    Бека поднесла дуло к самому глазу, заглядывая внутрь, стараясь углядеть пулю. Но видела только темноту. Ну, значит, не заряжен.

    «Все равно заставлю его от него избавиться, — думала она, спускаясь со стремянки спиной вперед. — Сегодня вечером; Когда он вернется с почты. «Джо, — скажу я, — пистолет в доме ни к чему, даже если поблизости нет детей и он не заряжен. Ты же из него даже по бутылкам не стреляешь», — вот что я скажу».

    Думать так было очень приятно, но подсознание знало, что она, конечно, ничего подобного не скажет. В доме Полсонов дороги выбирал и лошадьми правил почти всегда Джо. Наверное, лучше всего было бы самой от него избавиться — закинуть в пластиковый мешок под остальной хлам с этой полки. И пистолет вместе со всем остальным отправится на свалку, когда Винни Марголис в следующий раз остановится забрать их мусор. Джон не хватится того, о чем давно забыл — крышку коробки покрывал ровный густой слой пыли. То есть не хватится, если у нее достанет ума не напоминать ему о нем.

    Бека спустилась с последней ступеньки стремянки. И тут левой ногой наступила на «Ридерс дайджест». Верхняя крышка поехала назад, потому что сгнивший переплет тут же лопнул. Бека зашаталась, сжимая пистолет в одной руке, а другой отчаянно размахивая, чтобы сохранить равновесие. Ее правая ступня опустилась на кучку вязаных шапочек, которые тоже поехали под ней. Падая, Бека поняла, что выглядит как женщина, которая затеяла самоубийство, а не уборку.

    «Ну, он не заряжен», — успела подумать она, но пистолет-то был заряжен, а курок взведен. Взведен на протяжении многих лет, будто поджидал ее. Она тяжело плюхнулась на пол, и боек пистолета ударил по пистону. Раздался глухой невпечатляющий хлопок, не громче, чем детская шутиха в жестяной банке, и пуля «винчестер» двадцать второго калибра вошла в мозг Беки Полсон чуть выше левого глаза. Она просверлила черную дырочку, чуть голубоватую по краям, цвета едва распустившихся касатиков.

    Ее затылок стукнулся о стену, и в левую бровь из дырочки сползла струйка крови. Пистолет, из дула которого курился светлый дымок, упал к ней на колени. Ее руки секунд пять легонько барабанили по полу, левая нога согнулась, потом рывком распрямилась. Кожаная тапочка слетела со ступни и ударилась о противоположную стену. Глаза Беки оставались открытыми еще полчаса, их зрачки то расширялись, то сужались.

    Оззи Нельсон подошел к двери гостиной, мяукнул по адресу Беки и начал умываться.


    Джо заметил пластырь над ее глазом, когда она вечером накрывала ужин. Он пришел домой полтора часа назад, но последнее время словно бы ничего в доме не замечал, поглощенный чем-то своим, бесконечно от нее далеким. Это не тревожило ее так, как когда-то — во всяком случае, он не допекал ее требованиями допустить его мужской причиндал в ее дамскость.

    — Что это у тебя с головой? — спросил он, когда она поставила на стол миску фасоли и блюдо с багровыми сосисками.

    Она рассеянно потрогала пластырь. Да, действительно, что у нее с головой? Она толком не помнила. В середине дня был какой-то черный провал, будто чернильное пятно. Она помнила, как кормила Джо завтраком и стояла на крыльце, когда он уехал на почту на своем «пикапе» — все это было кристально ясным. Она помнила, как загрузила новую стиральную машину бельем, пока по телевизору гремело «Колесо Фортуны». Это тоже было ясным. Затем начиналось чернильное пятно. Она помнила, как положила цветную стирку и включила холодный цикл. У нее сохранились очень смутные, очень сбивчивые воспоминания, как она поставила в духовку два замороженных обеда «Голодный муж» (Бека Полсон любила поесть), но после — ничего. До той минуты, когда она очнулась на кушетке в гостиной. Оказалось, что она сменила брюки и цветастую блузу на платье и надела туфли на высоких каблуках. И заплела волосы в косы. Что-то давило ее колени и плечи, а лбу было щекотно. Оззи Нельсон! Оззи задними ногами стоял у нее на коленях, а передние лапы положил ей на плечи. Он деловито вылизывал кровь с ее лба и из брови. Она сбросила Оззи на пол и посмотрела на часы. Джо вернется домой через час, а она даже еще не занялась ужином. Она потрогала голову, которая вроде бы побаливала.


    — Бека?

    — Что? — Она села на свое место и принялась накладывать себе фасоль.

    — Я спросил, что у тебя с головой?

    — Посадила шишку, — сказала она… хотя, когда она спустилась в ванную и погляделась в зеркало, выглядело это не шишкой, выглядело это дыркой. — Просто шишку посадила.

    — А! — сказал он, утрачивая интерес, развернул свежий номер «Спорте иллюстрейтид», который пришел утром, и тут же погрузился в сон наяву. В этом сне он медленно скользил ладонями по телу Нэнси Фосс. Этому занятию, как и тем, что вытекали из него, он усердно предавался последние полтора месяца или около того. Бог да благословит почтовые власти Соединенных Штатов за то, что Нэнси Фосс перевели из Фолмута в Хейвен — вот и все, что он мог бы сказать. Потеря для Фолмута — удача для Джо Полсона. Выпадали целые дни, когда он почти не сомневался, что умер и попал на Небеса, а таким резвым причиндал в последний раз был в дни, когда он в девятнадцать лет путешествовал по Западной Германии с армией США. Потребовалось бы куда больше, чем пластырь на лбу жены, чтобы по-настоящему привлечь его внимание.

    Бека положила себе три сосиски, поразмыслила и добавила четвертую. Облила сосиски и фасоль кетчупом, а потом все хорошенько перемешала. Результат несколько напоминал последствия столкновения двух мотоциклов на большой скорости. Она налила себе виноградного сока «Кул-Эйд» из кувшина на столе (Джо пил пиво) и тогда кончиками пальцев потрогала пластырь — она то и дело к нему прикасалась, едва его наклеила. Всего лишь прохладная лента. Это-то нормально… но под ней ощущалась круглая впадина. Дырка. Вот это нормальным не было.

    — Прост» шишку набила, — пробормотала она опять, будто заклинание. Джо не поднял головы, и Бека принялась за еду.

    «Ну, аппетита это мне не испортило, что бы там ни было, — думала она. — Да и что его портит? Еще не было такого случая. Когда по радио объявят, что все эти ракеты запущены и близок конец света, я, наверное, буду есть и есть, пока одна не вдарит по Хейвену».

    Она отрезала себе ломоть от каравая домашней выпечки и начала подбирать фасолевую жижицу.

    При виде этой… этой метки у себя на лбу она тогда испугалась, очень испугалась. Нечего себя обманывать, будто это просто метка, вроде синяка. А если кому-то хочется узнать, подумала Бека, так она им объяснит, что увидеть лишнюю дырку у себя в голове — не самое бодрящее зрелище. Как-никак в голове помещается мозг. Ну а что она сделала тогда…

    Она попыталась отогнать эту мысль, но было слишком поздно. «Слишком поздно, Бека», — бубнил голос у нее в голове — совсем такой, какой был у ее покойного отца.

    Она тогда уставилась на дырку и смотрела на нее, а потом открыла ящик слева от раковины, порылась в своей убогой косметике руками, которые словно были не ее. Вытащила карандашик для бровей и снова посмотрела в зеркало.

    Она подняла руку с карандашиком, повернув его тупым концом к себе, и начала медленно засовывать в дырку на лбу. «Нет! — стонала она про себя. — Прекрати, Бека, ты же не хочешь…»

    Но, видимо, что-то в ней хотело, потому что она продолжала. Никакой боли она не чувствовала, а карандашик идеально подходил по ширине. Она протолкнула его на дюйм, затем на два, затем на три. Она смотрела на себя в зеркале, на женщину в цветастом платье, у которой изо лба торчал карандаш. Она протолкнула его на четвертый дюйм.

    «Карандаша почти не осталось, Бека, будь осторожна, ты же не хочешь, чтобы он провалился туда и стучал, когда ты будешь ворочаться ночью. Будил Джо…»

    Она истерически захихикала.

    Пять дюймов — и тупой кончик карандаша наконец наткнулся на что-то. Оно было твердое, но легонький нажим создал ощущение губчатости. В тот же миг весь мир обрел пронзительную яркость, позеленел, и кружева воспоминаний заплясали в ее сознании — в четыре года она катается на санках в комбинезончике старшего брата, моет классную доску после уроков, «импала» пятьдесят девятого года ее дяди Бена, запах свежескошенного сена…

    Она выдернула карандашик из головы, судорожно опоминаясь, в ужасе ожидая, что из дырки хлынет кровь. Но крови не было, и не было следов крови на блестящей поверхности карандашика для бровей. Ни крови, ни… ни…

    Об этом она думать не будет! Она бросила карандашик назад в ящик и одним толчком задвинула ящик. Ее первое желание заклеить дырку вернулось с утроенной силой.

    Она открыла зеркальную дверцу аптечки и ухватила жестяную коробочку с пластырями. Коробочка выскользнула из ее дрожащих пальцев и со стуком скатилась в раковину. Бека вскрикнула и тут же приказала себе заткнуть дырку, заткнуть, и все. Заклеить, заставить исчезнуть. Вот что надо было сделать, вот что требовалось. Карандашик для бровей? Ну и что? Забыть — и конец. У нее нет никаких симптомов повреждения мозга, таких, какие она наблюдала в дневных программах и в «Докторе Маркусе Уэбли» — вот что главное. Она совершенно здорова. Ну а карандашик… забыть, и все тут!

    И она забыла — во всяком случае, до этой минуты. Она посмотрела на недоеденный обед и с каким-то оглушенным юмором поняла, что ошиблась относительно своего аппетита — кусок в горло не лез.

    Она отнесла свою тарелку к мешку для мусора и соскребла в него объедки, а Оззи беспокойно кружил у ее ног. Джо не оторвался от журнала. В его воображении Нэнси Фосс снова спрашивала его, действительно ли язык у него такой длинный, как кажется.


    Она пробудилась глубокой ночью от какого-то спутанного сна, в котором все часы в доме разговаривали голосом ее отца. Джо рядом с ней распростерся на спине в своих боксерских трусах и храпел.

    Ее рука потянулась к пластырю. Дырка не болела, не ныла, но чесалась. Она потерла пластырь, но осторожно, опасаясь новой зеленой вспышки. Однако все обошлось.

    Перекатившись на бок, она подумала: «Ты должна сходить к доктору, Бека. Надо, чтобы ею занялись. Не знаю, что ты сделала, но…»

    «Нет, — ответила она себе. — Никаких докторов». Она перекатилась на другой бок, думая, что будет часами лежать без сна, задавая себе пугающие вопросы. А вместо того уснула через минуту-другую.


    Утром дырка под пластырем почти не чесалась, и было очень просто не думать о ней. Она приготовила Джо завтрак и проводила его на работу. Кончила мыть посуду и вынесла мусор. Они держали его возле дома в сараюшке, который построил Джо — строеньице немногим больше собачьей конуры. Дверцу приходилось надежно запирать, не то из леса являлись еноты и устраивали кавардак.

    Она вошла внутрь, морща нос от вони, и поставила зеленый мешок рядом с остальными. В пятницу или субботу заедет Винни, а тогда она хорошенько проветрит сараюшку. Пятясь из дверцы, она увидела мешок, завязанный не так, как остальные. Из него торчала загнутая ручка, вроде ручки зонтика.

    Из любопытства она потянула за нее и действительно вытащила зонтик. Вместе с зонтиком на свет появилось несколько зацепившихся за него побитых молью распускающихся шапочек.

    Смутное предупреждение застучало у нее в голове. На мгновение она словно посмотрела сквозь чернильное пятно на то, что скрывалось за ним, на то, что произошло с ней, дно это на дне что-то тяжелое что-то в коробке что-то чего Джо не помнит не вчера. Но разве она не хочет узнать?

    Нет.

    Не хочет.

    Она хочет забыть.

    Она попятилась вон из сараюшки и задвинула засовы руками, которые тряслись только чуть-чуть.


    Неделю спустя (она все еще меняла пластырь каждое утро, но ранка затягивалась — она видела заполняющую ее новую розоватую ткань перед зеркалом в ванной, когда светила в дырку фонариком Джо) Бека узнала то, что половина Хейвена либо знала, либо вычислила — что Джо ее обманывает. Ей сказал Иисус. В последние три дня или около того. Иисус рассказывал ей самые поразительные, ужасные, сокрушающие вещи. Ей от них становилось нехорошо, они лишали ее сна, они лишали ее рассудка… но разве не были они удивительными? Разве не были правосудными? И разве она перестанет слушать, просто перевернет Иисуса на Его лик, может быть, завизжит на Него, чтобы Он заткнулся? Нет и нет. Во-первых. Он же Спаситель. Во-вторых, вещи, которые ей рассказывал Иисус, вызывали в ней жуткую насильственную потребность узнавать о них.

    Бека никак не связывала начало этих божественных откровений с дыркой у нее во лбу. Иисус стоял на полсоновском телевизоре «Зенит», и стоял Он там лет двадцать. А до того, как упокоиться на «Зените», он венчал поочередно два радиоприемника «Ар-си-эй» (Джо Полсон всегда покупал все исключительно американское). Это была чудесная картинка, создававшая трехмерное изображение Иисуса, которую сестра Ребекки прислала ей из Портсмута, где жила. Иисус был облачен в простое белое одеяние, а в руке Он держал пастушеский посох. Поскольку картинка была сотворена (Бека считала «изготовлена» слишком низменным словом для подобия, которое казалось настолько реальным, что в него почти можно было засунуть руку) до появления Битлов и тех перемен, которые они обрушили на мужские прически, Его волосы были не очень длинными и безупречно аккуратными. Христос на телевизоре Беки Полсон зачесывал свои волосы слегка на манер Элвиса Пресли, после того как Пресли расстался с армией. Глаза у него были карие, кроткие и добрые. Позади него в безупречной перспективе уходили вдаль овечки, белоснежные, как белье в телевизионной рекламе мыла. Бека и ее сестра Коринна и ее брат Роланд выросли на овечьей ферме под Глостером, и Бека по личному опыту знала, что овцы ни-ког-да не бывают такими белыми и пушисто-кудрявыми, будто облачка хорошей погоды, опустившиеся на землю. Но, рассуждала она, если Иисус мог претворять воду в вино и воскрешать мертвых, так и подавно был способен, пожелай он того, удалить дерьмо, налипшее на задницы агнцев.

    Пару раз Джо пытался убрать изображение с телевизора, и вот теперь ей стало ясно почему. Да уж, будьте уверочки. У Джо, конечно, имелись высосанные из пальца оправдания. «Как-то неловко держать Иисуса на телевизоре, когда мы смотрим «Втроем веселее» или «Ангелы Чарли», — говорил он. — Почему бы тебе не поставить его на комод в спальне, Бека? Или… знаешь что? Почему бы не убрать его на комод до воскресенья, а тогда можешь принести его вниз и поставить на телик, пока будешь смотреть Джимми Суоггарта, и Рекса Хамбарда, и Джерри Фолуэлла? [48] Голову прозакладываю, Иисусу Джерри Фолуэлл нравится куда больше, чем «Ангелы Чарли».

    Она отказалась.

    — Когда приходит мой черед на четверговый покер, ребятам это не по вкусу, — сказал он в другой раз. — Никому не хочется, чтобы Иисус Христос смотрел на него, когда он надеется прикупить карту к флэшу или пополнить стрейт.

    — Может, им не по себе, потому что они знают, что азартные игры — дело рук Дьявола, — отрезала Бека.

    Джо, хорошо игравший в покер, оскорбился.

    — Значит, фен для сушки волос — это тоже дело рук Дьявола, как и кольцо с гранатом, которое тебе так нравится, — сказал он. — На какие шиши они куплены? Может, вернешь их, а деньги пожертвуешь Армии Спасения? Погоди, по-моему, чеки у меня в ящике.

    После этого она согласилась, чтобы Джо поворачивал Иисуса лицом к стене на вечер одного четверга в месяц, когда его грязные на язык, дующие пиво дружки приходили к ним играть в покер… но и только.

    И вот теперь ей стала ясна истинная причина, почему он хотел избавиться от этого изображения. Конечно, он с самого начала понимал, что изображение это магическое. Ну… пожалуй, более подходящее слово — «священное», а магия — это для язычников: охотников за головами и католиков и всех вроде них. Ну, да ведь в конечном счете между ними никакой разницы нет, верно? Все это время Джо наверняка чувствовал, что изображение это особое, что через него будет изобличен его грех.

    Ну конечно, она должна была догадываться, что кроется за этой его озабоченностью в последнее время, должна была понимать, что есть причина, почему он по ночам больше к ней не лезет. Но, правду сказать, это было облегчением — секс ведь оказался именно таким, как ее предупреждала мать — омерзительным и грубым, иногда болезненным и всегда унизительным. И еще: она ведь иногда ощущала запах духов на его воротничке? Если так, то и этого она не желала замечать, и не замечала бы и дальше, если бы седьмого июля изображение Иисуса на «Зените» не заговорило. Теперь она поняла, что, кроме того, не замечала третьего обстоятельства: примерно тогда же, когда прекратилось лапанье и воротнички запахли духами, старик Чарли Истбрук ушел на пенсию, и на его место с фолмутской почты перевели женщину по имени Нэнси Фосс. Она догадывалась, что эта Фосс (кого Бека теперь мысленно называла просто «Эта Шлюха») была лет на пять старше ее и Джо, то есть было ей под пятьдесят, но в свои пятьдесят она была худощава, ухоженна и привлекательна. Сама Бека за время брака немного прибавила в весе — со ста двадцати шести фунтов до ста девяноста трех, в основном после того, как Байрон, их единственный птенчик и сын, улетел из гнезда.

    Продолжать и дальше не замечать она не могла. Если Эта Шлюха на самом деле получает удовольствие от животного сексуального соития с его хрюканьем, дерганьем и заключительным выбросом липкой дряни, которая слегка попахивала рыбьим жиром, а с виду походила на дешевое средство для мытья посуды, значит, Эта Шлюха сама мало чем отличается от животного, и это, бесспорно, освобождало Беку от неприятной обязанности, пусть исполнять ее приходилось все реже. Но когда изображение Иисуса заговорило и совершенно точно сообщило ей, что происходит, не замечать она уже больше не могла. Она понимала, что надо будет что-то сделать.

    Изображение в первый раз заговорило сразу после трех часов в четверг. Через восемь дней после того, как она выстрелила себе в голову, и примерно через четыре дня после того, как ее решимость забыть, что это дырка, а не просто метка, наконец начала оказывать действие. Бека шла в гостиную из кухни с небольшим угощением для себя (половина кофейного рулета и пивная кружка с «Кул-Эйд»), чтобы смотреть «Клинику». Она уже больше не верила, что Люку удастся найти Лору, но у нее не хватало духу полностью отказаться от надежды.

    Она нагнулась, чтобы включить «Зенит», и тут Иисус сказал: «Бека, Джо ложится на Эту Шлюху во время каждого обеденного перерыва на почте, а иногда вечером после закрытия. Однажды он до того взъярился, что вставил ей, когда якобы помогал сортировать почту. И знаешь что? Она даже не сказала: «Подожди хотя бы, пока я не разложу срочные отправления».

    Бека взвизгнула и пролила «Кул-Эйд» на телик. Просто чудо, подумала она, когда обрела способность думать, что кинескоп не взорвался. Кофейный рулет полетел на ковер.

    — И это не все, — сказал ей Иисус. Он прошел через половину картинки — Его одеяние колыхалось у Его лодыжек — и сел на камень, торчавший из земли. Он зажал свой посох между коленями и мрачно посмотрел на нее. — В Хейвене творится много чего. Ты и половине не поверишь!

    Бека снова взвизгнула и упала на колени. Одно колено точно впечаталось в рулет, и малиновая начинка брызнула в морду Оззи Нельсона, который пробрался в гостиную посмотреть, что там творится.

    — Господь мой! Господь мой! — вопияла Бека. Оззи с шипением удрал на кухню, где забрался под плиту, а с его усов медленно капало липкое варенье. Он оставался там до конца дня.

    — Ну, все Полсоны никуда не годились, — сказал Иисус. К Нему приблизилась овечка, и он хлопнул ее Своим посохом с рассеянным раздражением, которое даже в этом ее ошеломленном состоянии напомнило Беке давно покойного отца. Овечка отбежала, чуть-чуть колыхаясь из-за эффекта трехмерности. Она исчезла из картинки — словно бы изогнувшись, когда скрывалась за краем… ну, да это просто обман зрения, твердо решила Бека. — Ну совсем никуда не годились, — продолжал Иисус. — Дед Джо был блудником чистейшей воды, как ты прекрасно знаешь, Бека. Всю жизнь им его довесок заправлял. А когда он заявился сюда, знаешь, что мы сказали? «Мест нет», — вот, что мы сказали. Иисус наклонился вперед, все еще сжимая Свой посох. «Оправляйся к мистеру Раздвоенное Копыто там внизу, — сказали мы. — Квартиру себе ты найдешь, не сомневайся. Вот только твой новый домохозяин, наверное, сильно тебя поприжмет», — сказали мы.

    Тут, против всякого вероятия, Иисус подмигнул ей… и вот тогда Бека с воплем вылетела из дома.


    Задыхаясь, она остановилась на заднем дворе. Волосы, такого светло-мышиного цвета, который и заметить-то трудно, упали ей на лицо. Сердце у нее в груди колотилось с такой силой, что она перепугалась. Слава Богу, что хоть никто не слышал, как она кричала, и не видел ее. Они с Джо жили в дальнем конце Нистароуд, и близкими их соседями были Бродски, полячишки в замызганном трейлере. И до них — добрых полмили. Услышь ее кто-нибудь, так подумал бы, что в доме Джо и Беки Полсонов появилась какая-то свихнутая.

    «Так ведь у Полсонов в доме завелась свихнутая. Верно? — подумала она. — Если ты и вправду веришь, что Иисус на картинке начал с тобой разговаривать, значит, ты свихнулась. Папочка избил бы тебя до третьего посинения, чтобы думать такого не смела: до первого посинения за вранье, до второго посинения — за то, что поверила своему же вранью, а до третьего — чтоб не орала. Бека, ты таки свихнулась. Изображения не разговаривают».

    — Да… и это тоже ничего не говорило, — внезапно раздался другой голос. — Этот голос исходил из твоей собственной головы. Не знаю, как это может быть… откуда ты могла узнать такое… Но было именно так. Может, дело тут в том, что случилось с тобой на прошлой неделе, а может, и нет, но ты сама говорила за Иисуса на картинке. А картинка на самом деле ничего не говорила — ну, как резиновая мышка Топо Джиджо в шоу Эда Салливана.

    Но почему-то мысль, что причиной может быть — (дырка) — то, другое, оказалась страшнее мысли, будто говорило изображение, потому что такое иногда показывали в «Маркусе Уэбли», вроде истории про того типа, у которого в мозгу была опухоль, а он из-за нее надевал нейлоновые чулки своей жены и ее туфли. Нет, ничего подобного она в свои мысли не допустит.

    Это же могло быть чудо. Как-никак, а чудеса происходят что ни день. Взять хотя бы Туринскую Плащаницу и исцеления в Лурде. И того мексиканского парня, который нашел Лик Девы Марии, запечатленный на поверхности горячей кукурузной лепешки, или на блинчике с мясом, или на чем-то там еще. А те дети, про которых прокричала одна желтая газетка? Дети, которые плакали каменными слезами. Это все bona fide [49] чудеса (детей, плачущих каменными слезами, бесспорно, проглотить было трудновато), возвышающие душу не хуже проповедей Джимми Суогарта. А вот голоса слышат только свихнутые.

    «Но случилось-то как раз это. И ты уже давно слышишь голоса, верно? Ты слышала ЕГО голос. Голос Джо. Вот откуда он берется — не от Иисуса, а от Джо, из головы Джо».

    — Нет, — всхлипнула Бека, — нет. Никаких голосов у себя в голове я не слышу.

    Она стояла у бельевой веревки на жарком заднем дворе и тупо смотрела на лесок по ту сторону Нистароуд, голубовато-серый в солнечном мареве. Она заломила руки перед собой и расплакалась.

    — Никаких голосов я у себя в голове не слышу!

    «Свихнутая, — ответил неумолимый голос ее отца. — Свихнулась от жары. Иди-ка, иди-ка сюда, Бека Бушард, я изобью тебя до третьего посинения за такую свихнутую чушь».

    — Никаких голосов у себя в голове я не слышу, — простонала Бека. — Изображение, правда, говорило, хоть под присягой покажу. Я же не чревовещатель.

    Бека верила в изображение. Дырка означала опухоль в мозгу. Картинка означала чудо. А чудеса — от Бога. Чудеса происходят не внутри, а снаружи. От чуда можно свихнуться — и Господь свидетель, она чувствует, что вот-вот свихнется, — но это же не значит, что ты уже свихнулась или что у тебя мозга за мозгу зашла. А вот верить, будто ты слышишь чужие мысли… этому только свихнутые верят!

    Бека посмотрела себе на ноги и увидела, что из ее левого колена течет густая кровь. Она снова завопила, кинулась назад в дом вызвать врача, неотложку, ну хоть кого-то. В гостиной она кое-как набирала номер, прижимая трубку к уху, и тут Иисус сказал:

    — Это малиновая начинка из твоего кекса, Бека. Почему бы тебе не расслабиться, прежде чем ты доведешь себя до сердечного приступа?

    Она посмотрела на телевизор, телефонная трубка со стуком упала на стол. Иисус все еще сидел на камне. Но вроде бы скрестил Свои ноги. Нет, Он на удивление похож на ее отца… только Он не выглядит угрожающе, будто готов в любую минуту ударить побольнее. Он глядел на нее с каким-то раздраженным терпением.

    — Сама проверь, — сказал Иисус.

    Она осторожно прикоснулась к колену, готовая сморщиться от боли. И никакой боли не почувствовала. Затем заметила зернышки в красном мазке и немного успокоилась. Она слизнула с пальцев малиновую начинку.

    — Кроме того, — сказал Иисус, — выброси из головы, будто слышишь голоса и свихиваешься. Слышишь ты только Меня, и Я могу говорить, с кем хочу и как хочу.

    — Потому что ты — Спаситель, — прошептала Бека.

    — Верно, — сказал Иисус и посмотрел вниз, ниже него пара салатниц лихо отплясывала в предвкушении, как в них положат приправу «Ранчо Укромной Долины». — И будь добра, выключи это дерьмо, если ничего против не имеешь. Нам не требуется, чтобы эта штука работала. И к тому же от нее у Меня чешутся подошвы.

    Бека подошла к телевизору и выключила его.

    — Господь мой! — прошептала она.


    Теперь было воскресенье, 10 июля. Джо крепко спал в гамаке на заднем дворе, а Оззи развалился поперек его внушительного живота, будто черно-белый меховой коврик. Спит в гамаке. И, конечно, видит во сне Шлюху, видит, как бросает ее на кучу торговых каталогов и невостребованных почтовых отправлений, а потом — как бы выразились Джо и эти свиньи, его карточные партнеры? — «хорошенько ее обувает».

    Занавеску она придерживала левой рукой, потому что в правой сжимала горсть квадратных девятивольтовых батареек. Она купила их накануне в городском скобяном магазине. Тут она отпустила занавесу и отнесла их на кухню, где на холодильнике мастерила кое-что. Иисус объяснил ей, как это собрать. Она сказала Иисусу, что не умеет ничего собирать. Иисус сказал ей, чтобы она не валяла чертову дурочку. Если она может готовить по кулинарным рецептам, то без малейших затруднений соберет это маленькое приспособленьице. Она с восторгом убедилась, что Иисус был совершенно прав. И это оказалось не только легко, но и очень интересно. Во всяком случае, куда интереснее, чем стряпать, что ей не очень-то удавалось. Ее пироги почти всегда оседали, а ее хлеб почти никогда не поднимался. Она начала собирать это приспособление накануне, используя тостер, моторчик от старого миксера и смешную стенку со всякой электроникой, которую отвинтила от старого радиоприемника в сараюшке. Она подумала, что успеет все закончить задолго до того, как Джо проснется и войдет в гостиную в два часа посмотреть бейсбольный матч по телику.

    Даже странно, сколько разных идей у нее появилось в последние дни. Некоторые подсказал ей Иисус, а другие вдруг сами ее осеняли.

    Швейная машинка, например. Ей всегда хотелось иметь приспособление, позволяющее шить зигзагом. Но Джо сказал, что ей придется подождать, пока он не сможет купить ей новую машинку (то есть, если она знала Джо, то, конечно, купит, двенадцатого числа никакого месяца). И вот ровно четыре дня назад она поняла, что нужно просто снять лапку для пришивания пуговиц и вставить на ее место вторую иглу под углом сорок пять градусов к первой, и она сможет шить зигзагом, сколько ей захочется. Требовалась только отвертка, а даже такая неумеха, как она, с отверткой сладит — и все получилось на славу. Она увидела, что игловодитель довольно скоро покривится из-за добавочного веса, но ведь, когда это случится, она найдет способ все поправить.

    И еще «Электролюкс». Это ей подсказал Иисус. Может быть подготавливал ее для Джо. И Иисус же объяснил ей, как использовать сварочный бутановый аппаратик Джо, что значительно облегчило дело. Она побывала в Дерри и купила в магазине игрушек три электронных игры. Едва вернувшись домой, она их вскрыла и извлекла блоки памяти. Следуя указаниям Иисуса, она подсоединила блоки друг к другу и подключила к ним сухие элементы «Эвереди». Иисус подсказал ей, как запрограммировать «Электролюкс» и подключить его к источнику энергии (собственно говоря, она сама уже это сообразила, но из вежливости не стала Его перебивать). Теперь «Электролюкс» самостоятельно пылесосил кухню, гостиную и нижнюю ванную. У него была тенденция застревать под табуретом или в ванной (где он тыкался и тыкался, дурак эдакий, в унитаз, пока она не прибегала повернуть его), и он жутко пугал Оззи, но все равно это было куда лучше, чем таскать тридцатифунтовый пылесос взад и вперед, будто дохлую собаку. У нее появилось куда больше времени для правдивых историй днем по телику, а теперь к ним добавились и правдивые рассказы Иисуса. Однако ее новый, улучшенный «Электролюкс» жрал электроэнергию с огромной быстротой, а иногда запутывался в собственном шнуре. Она подумывала о том, чтобы выбросить сухие элементы и заменить их аккумулятором от мотоцикла. Времени будет достаточно — после того, как будет разрешена проблема Джо и Шлюхи.

    Или… не далее, как вчера ночью. Она лежала в постели без сна еще долго после того, как Джо захрапел рядом с ней, и размышляла о цифрах. Беке (которая в школе не пошла дальше прикладной математики) пришло в голову, что, придав цифрам буквенное значение, можно их разморозить, превратить, так сказать, в сухое желе. Когда они — цифры — становятся буквами, их можно налить в любую формочку. А затем буквы можно опять превратить в цифры — точно так же, как заливаешь растворенное желе в формочки и ставишь в холодильник, чтобы оно застыло и сохранило очертания формочки, когда потом выложишь его на блюдо.

    «Таким способом можно вычислить, что угодно, — подумала Бека с восторгом. Она не осознавала, что ее пальцы прижались ко лбу над левым глазом и терли, терли, терли. — Например, вот посмотрите! Можно разом все упорядочить, сказав: ax+bx+c=0. Это каждый раз срабатывает. Ну, как капитан Марвел командует: «Сезам!» Ну, есть, правда, фактор нуля; нельзя позволить, чтобы «а» означало ноль, или все развалится. Но в остальном…»

    Она еще полежала без сна, размышляя над этим, а потом заснула, не подозревая, что заново изобрела квадратное уравнение и многочлены. И понятие фактора.

    Идеи. Порядочное их число в последнее время.


    Бека достала сварочный аппаратик Джо и ловко зажгла его простой спичкой. Еще месяц назад она бы рассмеялась, скажи вы ей, что она когда-нибудь будет работать с чем-нибудь таким. Но это оказалось легко. Иисус точно объяснил ей, как приварить проволочки к электронной панели от старого радиоприемника. Совсем как настраивать пылесос, только идея тут была еще лучше.

    В течение последних трех дней Иисус сообщил ей еще много всякой всячины, которая зарезала ей сон (а когда она ненадолго засыпала, ей снились кошмары), и она теперь боялась показаться в деревне («Я всегда знаю, когда ты что-нибудь натворишь, Бека, — говорил ей отец, — потому что твое лицо ничего в тайне сохранить не может») и лишилась аппетита. Джо, полностью поглощенный работой, бейсболом и Шлюхой, ничего не замечал… хотя накануне вечером, когда они вместе смотрели телевизор, он было заметил, что Бека грызет ногти, чего она никогда прежде не делала. Собственно говоря, это был один из многочисленных поводов, из-за которых она его поедом ела. А вот теперь грызла — до самого мяса. Джо Полсон задумался над этим на добрые двенадцать секунд, прежде чем снова обратить взгляд на телевизор «Сони» и погрузиться в мечты о пышных белых грудях Нэнси Фосс.

    Вот только некоторые истории из тех, которые нарассказывал ей днем Иисус, которые лишили ее сна и заставили грызть ногти в зрелом возрасте сорока пяти лет.


    В 1973 году Мосс Харлинген, один из карточных приятелей Джо, убил своего отца. Они охотились на оленей в холмах Гринвилла, и все сочли это трагической случайностью. Да только пуля попала в Абеля Харлингена не случайно. Мосс просто залег с ружьем позади упавшего дерева и подождал, пока его отец не перешел вброд ручей примерно ярдах в пятидесяти ниже по склону от того места, где он лежал. И Мосс, спокойно и тщательно прицелившись, прострелил отцу голову. Мосс-то полагал, что убил отца ради его денег. Его (Мосса) фирма «Биг дитч констракшн» должна была уплатить по векселям двум банкам, и оба банка отказали в отсрочке платежа — первый из-за второго, а второй из-за первого. Мосс пошел к Абелю, но Абель отказался ему помочь, хотя вполне мог бы. А потому Мосс застрелил отца и унаследовал много денег, едва следственный судья вынес свой вердикт: смерть в результате несчастного случая. По векселям было уплачено, и Мосс Харлинген искренне верил (если не считать его снов), что совершил убийство из корысти. На самом же деле мотив его был совсем другим. В далеком прошлом, когда Моссу было десять лет, а его младшему брату Эмери — семь, жена Абеля на всю зиму уехала в Род-Айленд. Дядя Мосса скоропостижно скончался, и необходимо было помочь его жене справиться с горем. Пока их мать была в отъезде, в доме Харлингенов в Трое имели место несколько случаев содомии. Содомия прекратилась, когда вернулась мать мальчиков, и ничего подобного больше не происходило. Мосс полностью забыл о происшедшем. Он не помнил, как лежал без сна в темноте, охваченный смертельным ужасом, и не спускал глаз с двери, не появится ли силуэт отца. У него не сохранилось никаких воспоминаний о том, как он лежал, прижимая рот к запястью, а жгучие соленые слезы стыда и ярости выползали из его глаз и скатывались по щекам, пока Абель Харлинген намазывал лярдом свой член, а затем с кряканьем и вздохом вгонял его в заднюю дверь своего сына. Все это произвело на Мосса столь малое впечатление, что он не помнил, как кусал руку, чтобы не закричать, и уж конечно, у него из памяти изгладились судорожные рыдания Эмери в соседней кроватке… «Пожалуйста, не надо, папочка, пожалуйста, не надо меня сегодня, пожалуйста, папочка, не надо». Разумеется, дети забывают очень легко. Однако в подсознании, видимо, что-то затаилось, потому что Мосс Харлинген на самом деле спускал курок, как ему снилось, каждую ночь на протяжении последних тридцати двух лет его жизни, а когда эхо выстрела покатилось по холмам, вернулось и наконец растворилось в величавой тишине лесов штата Мэн, Мосс прошептал: «Не тебя, Эм, не сегодня». А о том, что Иисус рассказал ей это, менее чем через два часа после того, как Мосс заглянул вернуть Джо удочку, Бека даже не подумала.

    Элис Кимболл, учительница младших классов хейвенской школы, была лесбиянкой. Иисус сообщил это Беке в пятницу вскоре после того, как эта дама, выглядевшая в зеленом брючном костюме очень импозантно и респектабельно, заехала к ней, собирая деньги на Американское общество по борьбе с раком.

    Дарла Гейнс, хорошенькая семнадцатилетняя девушка, которая поставляла воскресную газету, прятала полунции травки под матрасом своей кровати. И, как Иисус сообщил Беке, что меньше чем через пятнадцать минут после того, как Дарла заехала в субботу получить деньги за последние пять недель (три доллара плюс пятьдесят центов чаевых — теперь Бека жалела об этих пятидесяти центах), она и ее мальчик курили травку в постели Дарлы, проделав то, что они называли «горизонтальным трах-трахом». Они проделывали горизонтальный трах-трах и курили травку почти каждый будний день между двумя и тремя часами. Родители Дарлы работали в Дерри в «Изумительной обуви» и домой возвращались много позже четырех.

    Хэнк Бак, еще один карточный приятель Джо, работал в бангорском большом супермаркете и до того ненавидел своего босса, что год назад всыпал полкоробки слабительного в его шоколадный коктейль, когда он, босс, послал Хэнка принести ему завтрак из «Макдональдса». Ровно в четверть четвертого босс наложил в штаны, когда нарезал колбасный фарш в кулинарии при супермаркете. Хэнк еле-еле сдерживался до конца рабочего дня, а когда наконец сел в свою машину, то так смеялся, что чуть сам в штаны не наложил. «Он смеялся, — сказал Иисус Беке. — Он смеялся! Ты можешь вообразить подобное?»

    И все это было лишь верхушкой айсберга, фигурально выражаясь. Выходило, что Иисус знает что-то неприятное или пугающее про каждого — во всяком случае, про каждого из тех, с кем соприкасалась Бека.

    Она не могла жить с такими ужасными изобличениями.

    Но не знала, сможет ли теперь жить без них.

    Одно было ясно: она должна СДЕЛАТЬ ЧТО-ТО.

    — Ты что-то и делаешь, — сказал Иисус. Он сказал это у нее за спиной с картинки на телевизоре — конечно же, конечно, Он говорил оттуда, а мысль, будто голос исходит изнутри ее головы, что это холодное преображение ее собственных мыслей… это всего лишь устрашающая иллюзия. — Собственно говоря, Бека, ты уже почти завершила эту часть дела. Только привари вон ту красную проволочку к клемме рядом с длинной штучкой… нет, не этой, а справа… вот так. Не так много припоя! Это же как «Брилкрем». Только чуточку — и в самый раз.

    Как-то странно слышать, что Иисус Христос говорит про «Брилкрем».


    Джо проснулся в четверть третьего, сбросил Оззи с живота, прошел через газон, вольготно оросил куст сумаха и неторопливо отправился в дом смотреть бейсбольный матч. Открыл холодильник на кухне, скользнул взглядом по обрезкам проволоки на нем и удивился — что еще такое затеяла его жена? — выбросил эту мысль из головы и ухватил бутылку пива. Потом протопал в гостиную.

    Бека сидела в качалке и делала вид, будто читает книгу. Ровно за десять минут до того, как вошел Джо, она кончила подсоединять свое приспособленьице к консольному телевизору «Зенит», с точностью выполнив все указания Иисуса.

    «Будь очень осторожна, снимая заднюю стенку телевизора, Бека, — сказал ей Иисус. — Там тока побольше, чем на складе замороженных продуктов».

    — Я думал, ты его уже включила для меня, — сказал Джо.

    — А сам ты включить не можешь? — сказала Бека.

    — Да могу, конечно, — сказал Джо, завершая самый последний разговор между ними.

    Он нажал кнопку включения, и в него ударил ток с напряжением более двух тысяч вольт. Его глаза выпучились. От шока его рука сжалась так, что бутылка между пальцев лопнула, и коричневатые осколки вонзились в них и в ладонь. Пиво, пенясь, хлынуло на пол.

    — ИИИИИИООООООООААРРРРРРУММММММММ! — кричал Джо.

    Его лицо начало чернеть. Из волос повалил голубой дым. Его палец был словно прибит к кнопке включения «Зенита». На экране возникло изображение — Джо и Нэнси Фосс трахаются на полу почты среди торговых каталогов, бюллетеней Конгресса и объявлений о книжных лотереях.

    — Нет, — завопила Бека, и изображение изменилось. Теперь она увидела, как Мосс Харлинген за поваленной сосной целится из охотничьего ружья. Изображение сменилось, и она увидела, как Дарла Гейне и ее мальчик в спальне Дарлы на втором этаже проделывают горизонтальный трах-трах, а со стены на них пялится Рик Спрингфилд.

    Одежда Джо Полсона запылала.

    Гостиную заполнил запах кипящего пивного супа.

    Мгновение спустя взорвалась картинка с трехмерным изображением Иисуса.

    — НЕТ!!! — взвизгнула Бека, внезапно осознав, что с самого начала и до конца это была она, она, она — только она все обдумала, она читала их мысли — непонятно как, но читала. В голове у нее была дырка и что-то сотворила с ее рассудком, каким-то образом помутила его. Изображение на экране снова изменилось, и она увидела, как она сама спускается со стремянки спиной вперед, держа в руке пистолет 22-го калибра, нацеленный на ее лоб. Выглядела она как женщина, затеявшая самоубийство, а не уборку.

    Ее муж чернел прямо у нее на глазах.

    Она кинулась к нему, ухватила изрезанную мокрую руку… и сама получила удар тока. И не могла отлепить свою руку — точно так же, как Братец Кролик, когда дал оплеуху Смоляному Чучелку за нахальство.

    Иисусе, о, Иисусе, думала она, пока ток бил в нее, приподнимал на носки.

    И у нее в мозгу зазвучал сумасшедший хихикающий голос — голос ее отца: Надул тебя, Бека! Надул, а? Еще как надул!

    Задняя стенка телевизора, которую, завершив свою работу, она привинтила на место (на маловероятный случай, что Джо туда заглянет), отлетела назад в ослепительной голубой вспышке. Джо и Бека Полсоны упали на ковер. Джо был уже мертв. А к тому времени, когда тлеющие позади телевизора обои подожгли занавеску, была мертва и Бека.

    Почему я был Бахманом
    (Why I Was Bachman, 1985)
    статья

     Рассказ Стивена Кинга о том, как он взял псевдоним Ричард Бахман, о романах, написанных под этим псевдонимом, и почему от него отказался.

    1

    1977 по 1984 год я опубликовал пять романов под псевдонимом Ричард Бахман: «Ярость» (1977), «Долгая Прогулка» (1979), «Дорожные работы» (1981), «Бегущий человек» (1982) и «Худеющий» (1984). Бахманом я стал по двум причинам. Во-первых, потому, что первые четыре книги, все вышедшие в первом издании в обложке, были посвящены моим близким друзьям. И во-вторых, потому, что моя фамилия значилась только в строке авторского бланка, в которой указывался правообладатель. Теперь меня спрашивают, почему я это сделал, но удовлетворительного ответа я не нахожу. Слава Богу, что речь идет не об убийстве, не так ли?

    2

    Я могу высказать несколько предположений, но не более того. Первым важным поступком, совершенным вполне осознанно, стало предложение руки и сердца Табите Спрюс, с которой я встречался в колледже. Причина проста — я крепко в нее влюбился. Смешно, конечно, потому что любовь — чувство иррациональное и не поддающееся определению.

    Иной раз что-то говорит мне: делай так или не делай этого. Я почти всегда повинуюсь этому голосу, а если не повинуюсь, считай, что день испорчен. Тем самым я хочу сказать, что в жизни предпочитаю следовать интуиции. Моя жена обвиняет меня в беззаботности. К примеру, я всегда помню, сколько кусочков я уже установил в картинку-головоломку, состоящую из пятисот частей, но зато я ничего не планирую наперед, в том числе и написанные мною книги. Не было случая, чтобы я сел за стол и исписал первую страницу, имея за душой что-то более существенное, чем голая идея.

    Как-то раз мне пришла в голову мысль, что я должен опубликовать «Продвижение», роман, который издательство «Даблдей» едва не выпустило отдельной книгой за два года до публикации «Кэрри». Идея мне понравилась, и я ее реализовал.

    Как уже говорилось, хорошо, что я никого не убил, не так ли?

    3

    В 1968-м или в 1969-м году Пол Маккартни в одном из своих интервью произнес мудрые и удивительные слова. Он сказал, что «Битлз» подумывали о том, чтобы отправиться в турне, назвавшись «Рэнди и ракеты». Они намеревались выступать в хоккейных шлемах и масках, чтобы никто не смог их узнать, и смогли бы оттянуться, как в далеком прошлом.

    Когда же интервьюер предположил, что их могли бы узнать по голосам, Пол поначалу удивился… а потом даже ужаснулся.

    4

    Каб Коуда, вероятно, самый лучший хаузрокер[51] Америки, однажды рассказал мне историю об Элвисе Пресли, присовокупив, что если Пресли этого и не говорил, то на самом деле все так и есть. А заявил Элвис, по утверждению Каба, следующее: Я видел себя коровой на пастбище среди других коров, только каким-то образом мне удалось перебраться через изгородь. И что же, за мной пришли и отвели на другое пастбище, размерами побольше, предназначенное для меня одного. Я огляделся и понял, что изгородь слишком высока, так что деваться некуда. Тогда я сказал: «Ладно, буду щипать травку».

    5

    До «Кэрри» я написал пять романов. Два плохих, один — так себе, а два, по моему разумению, вполне пристойных. Речь идет о «Продвижении» (который при публикации переименовали в «Ярость») и «Долгой Прогулке». «Продвижение» я начал писать в 1966-м году, когда еще учился в средней школе. Потом нашел рукопись в ящике в подвале дома, где я вырос.

    Случилось это в 1970-м году, а в 1971-м я закончил роман. «Долгую Прогулку» я написал осенью 1966-го года и весной 1967-го, на первом курсе колледжа.

    «Прогулку» я отправил на конкурс первого романа, проводимый издательствами «Беннет Серф» и «Рэндом хауз» осенью 1967-го года, откуда мне его вернули… безо всяких комментариев. Обиженный и подавленный, в полной уверенности, что роман никуда не годится, я засунул его в знаменитый СУНДУК, который все писатели, знаменитые и начинающие, возят с собой. И не вспоминал о нем до тех пор, пока Элейн Гейгер из издательства «Новая американская библиотека» не спросила, чем порадует нас «Дикки» (так мы его называли) после «Ярости». Роман «Долгая прогулка» отправился в СУНДУК, но, как поет Боб Дилан в песне «Запутавшись в голубом» («Tangled Up in Blue»), не исчез из моей памяти.

    Я помню все свои романы, даже по-настоящему плохие.

    6

    Цифры действительно очень большие. И это тоже одна из причин. Иногда мне кажется, что я посадил скромную горстку слов, а вырастил, не без помощи волшебной палочки, огромный сад книг (БОЛЕЕ СОРОКА МИЛЛИОНОВ КНИГ КИНГА НАШЛИ СВОЙ ПУТЬ К ЧИТАТЕЛЮ!!! — как любят писать на обложках мои издатели). Другими словами, иной раз я вижу себя Микки-Маусом из «Фантазии». Я знаю, как привести метлы в действие, но, как только они стронутся с места, все разом меняется.

    Я жалуюсь? Нет. По крайней мере если и жалуюсь, то жалобы эти не стоит принимать всерьез. Я изо всех сил пытался следовать другому совету Дилана и петь в цепях, как море. То есть я мог бы начать сейчас плакаться насчет того, как трудно быть Стивеном Кингом, но, боюсь, меня не поймут безработные или бедолаги, которым приходится горбатиться от зари до зари, чтобы оплачивать семейные расходы. Собственно, другого я и не жду. Я по-прежнему женат на моей первой жене, мои дети здоровы и веселы, мне хорошо платят за мое любимое занятие. Так чего жаловаться?

    Нечего.

    Почти.

    7

    К сведению Пола Маккартни: интервьюер был прав. Их узнали бы по голосам, а до того, как они открыли бы рты, по гитаре Джорджа. Я написал пять книг, прикидываясь «Рэнди с ракетами», но с самого начала ко мне поступали письма с вопросом: не я ли Ричард Бахман?

    Реагировал я просто: лгал.

    8

    Думаю, я стал Бахманом, чтобы выйти из-под «юпитеров»: сделать что-то не как Стивен Кинг: а как кто-то другой. По-моему, все писатели выбирают себе какую-то роль, которую и играют до конца жизни. Вот я и решил, что забавно побыть в шкуре другого человека, в данном случае Ричарда Бахмана. И он зажил своей жизнью, основные этапы которой были перечислены на обложке «Худеющего» прямо под фотографией. Появилась у него и жена (Клаудия Инес Бахман), которой писатель посвятил книгу. Бахман, довольно-таки неприятный тип, родился в Нью-Йорке, прослужил четыре года в береговой охране, а затем примерно десять лет плавал на кораблях торгового флота. Потом поселился в сельском районе штата Нью-Хэмпшир, где по ночам писал романы, а днем работал на своей ферме. У Бахманов был один ребенок, сын, который умер в результате несчастного случая: в шесть лет упал в колодец и утонул. Три года назад у Бахмана обнаружили опухоль мозга, которую и удалили в ходе сложной операции. Он скоропостижно скончался в феврале 1985-го года, когда бангорская «Дейли ньюс» опубликовала статью о том, что я — Ричард Бахман. Опровергать ее я не стал. Иногда, знаете ли, приятно представить себя таким вот Бахманом, отшельником а-ля Джером Дейвид Сэлинджер, который никогда не давал интервью, а в вопроснике, присланном лондонским издательством «Новая английская библиотека», в графе «религия» написал «петушиный поклонник».

    9

    Меня несколько раз спрашивали, стал ли я Бахманом потому, что рынок перенасыщен произведениями Стивена Кинга. Ответ однозначный — нет. Я не думал, что завалил рынок своими романами… мысль эта исходила от издателей. Бахман стал для нас разумным компромиссом. Мои издатели «Стивена Кинга» напоминали фригидную жену, которая хочет заниматься этим делом раз или два в год, а потому поощряет своего постоянно возбужденного муженька найти девушку по вызовам. Бахман появлялся там, куда я уходил, когда мне требовалась разрядка. Этим, конечно, не объяснишь моего стремления опубликовать все написанное мною, хотя денег на жизнь мне уже хватает.

    Повторяю: как хорошо, что я никого не убил, не так ли?

    10

    Меня спрашивают, стал ли я Бахманом потому, что читатели ждут от меня только «ужастиков»? Ответ тот же — нет. Пока я сплю спокойно, мне без разницы, с кем или чем ассоциируют меня люди.

    Тем не менее только последний из романов Бахмана можно назвать «ужастиком», и сие не ускользнуло от моего внимания. Стивен Кинг без труда может написать неужастик, да только потом его замучают вопросами. Когда же я пишу реалистический роман под псевдонимом Ричард Бахман, вопросов никто не задает. Более того, мало кто (ха-ха) читает эти книги.

    Вот тут мы, возможно, и приблизились к разгадке того, а почему Ричард Бахман вообще начал писать.

    11

    Вы стараетесь найти смысл вашей жизни. Все стараются это сделать, пытаясь среди прочего отыскать причины и следствия… какие-то постоянные… принципы, которые не меняют, которыми нельзя поступиться.

    Все этим занимаются, но, возможно, люди, на долю которых выпадает очень счастливая или очень несчастливая жизнь, уделяют этому побольше времени. С одной стороны, тебе хочется думать (по крайней мере размышлять), что тебя поразил рак, потому что ты один из плохих парней (или хороших, если исходить из того, что добро не остается безнаказанным). С другой стороны, греет мысль о том, что ты или очень трудолюбивый сукин сын, или настоящий герой, или даже один из святых, если в итоге ты поднялся достаточно высоко в мире, где люди голодают, стреляют друг в друга, поджигают чужие дома, пьют, употребляют наркотики.

    Но есть и третья сторона, которая предполагает, что все это лотерея, что настоящая жизнь не слишком сильно отличается от «Колеса фортуны» или «Назови правильную цену» (так уж получилось, что в двух книгах Бахмана речь идет о таких вот играх). И очень неприятно думать, что все (или почти все) происходящее определяется волей случая. Поэтому пытаешься выяснить, сможешь ли ты повторить достигнутое.

    Или, в моем случае, сможет ли Бахман повторить достигнутое мною.

    12

    Вопрос этот остается без ответа. Первые четыре книги Ричарда Бахмана раскупались плохо, возможно, потому, что издали их безо всякой помпы.

    Каждый месяц издательства, выпускающие книги в мягкой обложке, представляют на суд читателя три вида книг. Это «лидеры», выход которых сопровождается шумной рекламной кампанией, выставочными стендами в магазинах, изощренными обложками с выпуклыми, тисненными фольгой буквами. «Второй эшелон» — с минимальной рекламой, без выставочных стендов, без надежды на то, что они будут продаваться миллионами экземпляров (для книги «второго эшелона» двести тысяч проданных экземпляров — вполне приличный результат). И «обычные книги». Третья категория книг в мягкой обложке есть издательский эквивалент пехоте… или пушечному мясу. Среди «обычных книг» (другое название, которое я могу предложить, — «книги третьего эшелона», но оно наводит тоску) крайне редко встречаются произведения, перед этим изданные в переплете. Обычно это переиздания в новых обложках, жанровые книги (готика, любовные романы, вестерны и т. д.) и сериалы вроде «Наемников», «Выжившего», «Сексуальных приключений сладострастного дурачка»… вы уже поняли, о чем речь. В море этих изданий иной раз встречаются очень хорошие книги, и речь идет не только о романах Бахмана. Первые издания многих романов Дональда Уэстлейка выходили в мягкой обложке под псевдонимами Такер Коу и Ричард Старк. Эвана Хантера — под псевдонимом Эд Макбейн. Гор Видал пользовался псевдонимом Эдгар Бокс. А совсем недавно Гордон Лиш выпустил превосходный роман «Каменный мальчик», на обложке которого значится совсем другая фамилия.

    Бахмановские романы подпадали под категорию «обычных книг», призванных заполнить стойки в аптечных магазинах и на автобусных вокзалах Америки. То было мое требование. Я не хотел, чтобы Бахман «высовывался». Так что бедняге не повезло с самого начала.

    Однако мало-помалу Бахман приобрел почитателей своего таланта. Его последний роман, «Худеющий», изданный в переплете, разошелся тиражом двадцать восемь тысяч экземпляров, прежде чем у Стива Брауна, продавца одного из вашингтонских книжных магазинов и писателя, зародились подозрения. Он отправился в библиотеку конгресса и на авторском бланке одного из романов Ричарда Бахмана обнаружил мою фамилию. Двадцать восемь тысяч экземпляров — это не много, во всяком случае, далеко до уровня бестселлера, но на четыре тысячи больше, чем количество экземпляров моей книги «Ночная смена», проданных в 1978-м году. Я рассчитывал, что после «Худеющего» Бахман напишет детективный роман «Мизери», который «закинул» бы «Дикки» на орбиту бестселлеров. Разумеется, теперь нам этого не узнать, не так ли? Ричард Бахман, переживший операцию по удалению опухоли мозга, умер от гораздо более редкой болезни: рака псевдонима. Он умер, оставив без ответа более чем важный вопрос: труд поднимает тебя на вершину или все это лотерея?

    Возможно, вам кое-что скажет следующее обстоятельство: пока автором «Худеющего» был Бахман, магазины продали двадцать восемь тысяч экземпляров, когда им стал Кинг — объем продаж возрос в десять раз.

    13

    На самой идее псевдонима поставлено клеймо. В прошлом было совсем не так: в те времена писание романов считалось чем-то зазорным, скорее грехом, чем профессией, поэтому использование псевдонима позволяло защитить себя (и родственников) от осуждающих взглядов и вопросов. По мере того как писатели прибавляли в статусе, ситуация менялась. Теперь как критики, так и читающая публика с подозрением относятся к произведениям мужчины или женщины, которые решили воспользоваться псевдонимом. Если бы произведение того заслуживало, таково общественное мнение, автор подписал бы его своим настоящим именем. Если он солгал в имени, читать книгу бессмысленно.

    Вот я и хочу сказать несколько слов о книгах Бахмана. Хорошие это романы? Не знаю. Достойные? Думаю, что да. Под достойными я понимаю одно: написаны они не халтурно, а с полной самоотдачей. Причем нынче я могу только позавидовать той энергии, которую в прошлом воспринимал как нечто само собой разумеющееся. «Бегущего человека», к примеру, я написал за семьдесят два часа и опубликовал практически без редакторской правки. Слабые это книги? В целом нет. А местами… возможно…

    Я был не так молод, когда писал эти романы, чтобы отбросить их как юношеские опыты. С другой стороны, я до сих пор не могу поверить в сверхпростые мотивы (от них отдает фрейдизмом) и несчастливые концовки. Самый последний из упомянутых здесь романов Бахмана, «Дорожные работы», писался между «Жребием» и «Сиянием» как попытка написать «нормальный роман» (по молодости меня еще смущал ненароком заданный на вечеринке вопрос: «А когда же вы напишете что-нибудь серьезное?»). Я также думаю, что писал этот роман, пытаясь осмыслить крайне болезненную смерть матери годом раньше: она умерла от рака, который пожирал ее заживо. Я очень горевал, меня потрясла та боль, которую ей пришлось испытать. Подозреваю, что в «Дорожных работах» я старался как-то подступиться к загадке человеческой боли.

    Прямой противоположностью «Дорожным работам» является «Бегущий человек», возможно, лучший из этих четырех романов, потому что главное в нем — сюжет. Движется он споро, а все, к сюжету не относящееся, отбрасывается в сторону.

    И «Долгая Прогулка», и «Ярость» перенасыщены нравоучениями (как в тексте, так и в контексте), но и сюжет достаточно интересен. Однако именно читатель, а не писатель, решает, достаточно ли цельным получилось произведение, чтобы не обращать внимания на отдельные недостатки.

    Могу только добавить, что два этих романа, а может, и все четыре, могли бы появиться под моим собственным именем, если бы в те годы я лучше разбирался в издательском бизнесе и не уделял столько времени учебе и семейным заботам. Я опубликовал их тогда (и разрешаю публиковать теперь), потому что они по-прежнему мои друзья. В чем-то им, несомненно, не повезло, но они все так же мне дороги.

    14

    И несколько слов благодарности: Элейн Костер, издателю НАБ (которая была Элейн Гейгер, когда эти романы впервые увидели свет), которая так долго и успешно хранила секрет «Дикки»; Кэролайн Стромберг, первому редактору «Дикки», также никому не раскрывшей его тайны, Кирби Маккоули, который продал права на издание романов «Дикки», не открыв его истинного имени; моей жене, которая поддерживала меня в написании этих романов точно так же, как и в написании остальных, которые принесли много денег. И, как всегда, вам, мои читатели, за терпение и доброту.

    Стивен Кинг
    Бангор, штат Мэн

    Для птиц
    (For the Birds, 1986)
    рассказ

    В Лондоне из-за загрязненной атмосферы стали гибнуть грачи. Обеспокоенные городские власти, дабы не расстраивать туристов, решили выращивать грачей в каком-нибудь месте со схожим климатом, до тех пор, пока проблема загрязнения не будет решена.

    О'кей, это научно-фантастическая шутка.

    Похоже на то, что в 1995 или вроде того загрязненная атмосфера Лондона начала убивать всех грачей. И городское правительство очень обеспокоилось, так как грачи вили гнезда на карнизах и в различных трещинах зданий, что было довольно привлекательно. Янки со своими Кодаками, если вы понимаете, о чем я. И поэтому в правительстве задались вопросом: «Что нам теперь делать?»

    У них было полно брошюр из мест с климатом, схожим с лондонским, так что они могли выращивать грачей, пока проблема загрязнения не будет окончательно решена. Одним таким местом со схожим климатом, но с более низким коэффициентом атмосферного загрязнения, был город Бангор, штат Мэн. Так что они поместили рекламу в газету с просьбой к разводчикам птиц и поговорили с группой торговцев. В конце концов они наняли одного парня для выращивания грачей за 50000 долларов в год. Они послали орнитолога, как было указанно в договоре, с двумя ударопрочными контейнерами, наполненными грачиными яйцами — в таких контейнерах при перевозке поддерживается постоянная температура и все такое.

    Короче, теперь у этого парня новое дело — Северо-Американские Грачиные Фермы, Инк. Он немедленно приступает к выращиванию новых грачей, так что Лондон не превратиться в безграчинный город. Но есть одна вещь, заключающаяся в том, что Лондонский Городской Совет настолько нетерпелив, что шлет тому парню каждый день одну и ту же телеграмму: «Вывелись ли за последнее время новые грачи?»

    Реплоиды
    (The Reploids, 1988)
    рассказ

     За считанные минуты до начала трансляции передачи «Сегодня вечером» её ведущий, Джонни Карсон, бесследно изчезает. Вместо него под ярким светом юпитеров появляется самозванец с подделаным пропуском на студию. Подозревая похищение полиция начинает расследование и вместо Джонни находит доказательства существования другого мира…

    Никто не знал точно, сколько оно шло. Не долго. Два дня, две недели; возможно не дольше, полагал Чейни. Не это имело значение. Просто люди, зная о том, что шоу разыгрывается по настоящему, смотрели его с дополнительным возбуждением. После того, как Соединенные Штаты — да что там — весь мир узнал о Реплоидах, шоу стало очень популярным. В наши дни, если постановка не становится захватывающем зрелищем, она почти всегда приговорена на провал. От этого никуда не деться. Это неотъемлемая часть сверхъестественной божественной молитвы, которая составляет всё ускоряющийся поток событий и впечатлений в то время, как век стремится к завершению. Ещё тяжелее привлечь внимание людей. Наверное, для этого необходимо несколько автоматных очередей в переполненном аэропорту, или чтобы в проходе автобуса, переполненного монахинями, который остановился у контрольно-пропускного пункта в какой-то Центральноамериканской стране, заросшей оружием и джунглями, взорвалась живая граната. Согласно новостям, вышедшим 30 ноября 1989 года, после того, что произошло в течение первых двух минут хаоса на вечернем представлении, снятого на видео в красивом пригороде Бурбанка, Калифорния прошлой ночью, Реплоиды стали известны всей Америки, всему миру.


    Менеджер этажа пристально наблюдал за тем, как минутная стрелка неумолимо приближалась к двенадцати. Аудитория студии наблюдала за часами также пристально, как и менеджер. Когда же стрелка перевалила за двенадцать, пробило пять часов; в это время должна была начаться запись вечернего шоу.

    После того, как минутная стрелка перевалила за восемь, аудитория зашевелилась и заворчала в своей ни на что не похожей манере. В конце концов, они представляли Америку, ведь так? Да!

    «Пожалуйста, успокойтесь», — сказал весело менеджер, и аудитория успокоилась подобно послушным детям. Барабанщик доктора Северинсена отбарабанил быструю коротенькую мелодию, затем легко зажал палочки между большим и указательным пальцами, расслабил запястья, и вместо того, чтобы посмотреть на часы, как обычно делают артисты, посмотрел на управляющего. Для рабочих и исполнителей, менеджер был часами. Когда стрелка прошла десятиминутную отметку, он, громко посчитав от четырёх до единицы, одновременно загибая три пальца, два пальца один палец…, крепко сжал ладонь в кулак, и театрально указал одним пальцем на аудиторию. Зажглось табло АПЛОДИСМЕНТЫ, но аудитория студии наполнилась улюлюканьем и криками; даже если бы оно было бы написано на Санскрите, результат был бы тот же.

    Так что всё началось так, как и ожидалось: как раз во время. И в этом не было ничего удивительного; исполнители сегодняшнего шоу, будь они офицерами полицейского управления Лос-Анжелеса, могли бы уйти в отставку со всеми для себя выгодами. Итак, оркестр доктора Северинсена, один из лучших оркестров мира, начал со знакомой мелодии: Та-да-да-да… после чего раздался сильный, переливистый голос Эда Макмахона: «Сегодняшнее вечернее шоу мы ведём из Лос-Анджелеса, мировой столицы развлечений. Ведущий — Джонни Карсон! Сегодня вечером гостями Джонни будут актриса Кибилл Шепард из «Лунного Сияния!»». Аудитория взорвалась аплодисментами. «Маг Дуг Эннинг!» Еще более громкие аплодисменты. «Писатель Ви Герман!» Новая волна аплодисментов, на сей раз сопровождаемая криками радости с той стороны, где сидели поклонники писателя Ви. «Из Германии, летающие шнауцеры, единственные в мире акробаты собаки!» Бурные овации вперемешку со смехом. «Ну и как же не упомянуть Доктора Северинсена, единственного в мире летающего дирижера со своим собачьим оркестром!»

    Члены оркестра, не играющие на трубах, послушно залаяли. Аудитория ещё громче засмеялась, аплодисменты усилились.

    В аппаратной Студии C никто не смеялся.

    За кулисами в яркой спортивной куртке с копной чёрных волос стоял мужчина, праздно теребил пальцы и смотрел через сцену на Эда.

    Уже в который раз режиссер дал знак навести камеру на Эда, и Эд появился НА ЭКРАНАХ мониторов. Он едва расслышал, как кто-то пробормотал, «Да где он, чёрт возьми?» перед тем, как Эд своим вибрирующем голосом объявил, опять таки вот уже в который раз: «А воооот и он, ДЖОННИ!»

    Публика взорвалась дикими аплодисментами.

    «Третья камера,» — раздражёно скомандовал режиссёр.

    «Но здесь только…»

    «Третью камеру, черт возьми!»

    Третья камера подъехала к экрану монитора, показывая каждому кошмарный сон телевизионного режиссера; мрачную, пустую сцену…, а затем кого-то, какого-то незнакомца, уверенно шагающего в этом пустом пространстве, так как если бы он обладал полным правом там находиться, заполняя его своим неоспоримым присутствием, обаянием, и властью. Но, кем бы он ни был, он определённо не являлся Джонни Карсоном. Этот человек также не принадлежал к числу известных лиц телевидения. Он был выше Джонни, и вместо знакомых седых волос, виднелась роскошная копна чёрных завитков как у греческого божества. Волосы незнакомца были настолько черны, что местами они, казалось, отливали голубизной, подобно волосам Супермена в книжках комиксов. Его спортивная куртка была не достаточно яркой, чтобы можно было причислить его к категории продавцов машин.

    Зрительские аплодисменты продолжались. С начало в их тональности звучало некоторое изумление, затем они отчётливо начали стихать.

    «Что тут вообще творится?» — спросил кто-то в аппаратной. Режиссер просто смотрел, как загипнотизированный.

    Вместо знакомого замаха невидимой клюшкой для гольфа, который сопровождался бы мерными ударами барабана и мужественными криками одобрения из студии, этот темноволосый, широкоплечий, в яркой куртке незнакомец начал двигать вверх вниз руками, ритмично мерцали ресницы, в то время как ладони поднимались выше головы. Он показывал жонглёра, подбрасывавшего в воздух множество хрупких вещей, и делал это с беспечным изяществом давнишнего шоумена. В его лице было что-то такое, такое же неуловимое, как и тень, что говорит Вам, что все предметы — яйца — они разобьются, если их уронить. По сути, создавалось впечатление, будто глаза Джонни следили за невидимым шаром, опускавшимся ниже невидимого фарватера, замечая тот, который вот-вот должен разбиться. Он следил за этим действом с замиранием сердца.

    Последнему яйцу, то есть хрупкой вещицы, он позволил разбиться об пол, и его глаза следили за этим с преувеличенным волнением. После этого он на мгновение замер, а затем посмотрел на третью камеру слева… на доктора и оркестр.


    Повторно просмотрев видеозапись, Дейв Чейни пришёл, как ему показалось, к несомненному выводу, хотя многие из его коллег, включая и его компаньона, ставили это под вопрос.

    «Это надувательство», — вырвалось у Чейни. «Это видно по его лицу. Старый трюк».

    Его помощник, Пит Джакоби, сказал: «Мне вспомнился трюк, где девочка в роли героини сбросила с себя одежду, меж тем как паренёк играл на трубе».

    Чейни в нетерпении зажестикулировал. «Тогда вспомните дам, которые по обыкновению играли на фортепьяно в немом кино. Или тех, кто нёс сентиментальный вздор на органе во время мыльных опер по радио».

    Джакоби посмотрел на него с широко открытыми глазами. «Папочка, ты хочешь сказать, что они это делали тогда, когда ты был ещё ребенком?» — спросил он фальцетом.

    «Хоть сейчас ты можешь быть серьёзным? По-моему у нас здесь не комедия», — произнёс Чейни.

    «Всё очень просто. У нас здесь шизик.»

    «Нет», — произнес Чейни, нажав снова одной рукой клавишу перемотки в видеомагнитофоне, а другой прикурил новую сигарету. «Мы приобрели опытного актёра, обезумевшего до бешенства, потому что парень в суфлёрке пропустил его реплику». Он сделал глубокомысленную паузу и добавил: «Боже. Джонни делает это постоянно. И если бы тот парень, как предполагалось, пропустил его реплику, я думаю, он выглядел бы так же».


    К тому времени это уже не имело никакого значение. У незнакомца, который не был Джонни Карсоном, было время, чтобы прийти в себя, посмотреть на изумленного Эда Макмахона и сказать: «Сегодня, должно быть, полная луна, как вы думаете?» Это было всё, что он успел сказать до того, как пришли из службы безопасности ЭН-БИ-СИ и схватили его.

    «Эй! Вы что думаете, что Вы…»

    Но к этому времени они уже его утащили.

    В аппаратной студии C воцарилась мёртвая тишина. На мониторах, направленных на зрителей, воцарилась та же тишина. Четвёртая камера подъехала вплотную к зрителям и показала сто пятьдесят ошеломленных, безмолвных лиц. Вторая камера, державшая в кадре Эда Макмахона, показала человека, совершенно сбитого с толку.

    Режиссер вынул из своего нагрудного кармана пачку сигарет Уинстон, вынул одну, взял в рот, снова вынул и перевернул так, что фильтр оказался с обратной стороны, и резко перекусил её пополам. Отбросил половину с фильтром в одну сторону, а вторую половинку без фильтра выплюнул в другую.

    «Принеси из библиотеки шоу с Риклами» — сказал он. «Нет, Джоаны Риверс. И если я увижу Тоти Филдс, то кое-кого ждёт увольнение». После этого он вышел, опустив голову. Выходя из аппаратной, он с такой силой пхнул стул, что тот ударился о стену, и, отскочив, чуть ли не раздробил череп белолицего молодого специалиста из USC, упав рядом с ним.

    Кто-то низким голосом сказал юноше: «Не волнуйся; в такой манере Фред совершает благородное харакири».

    Мужчину, который действительно не был Джонни Карсоном, увезли в полицейский участок Бурбанка. По дороге он громко орал не об адвокате, а о целой группе адвокатов. В Бурбанке, как и в Беверли Хиллс и в Голливуде, есть отделение полиции, которое известно просто как «особая служба безопасности». Оно занимается многочисленными аспектами порой безумного мира правоохранительных органов Тинсел Тауна. Полицейские его не любят, полицейские его не уважают…, но зависят. Правило первое. Никогда не плюй в колодец, из которого пьёшь.

    «Особой службе безопасности» приписывалось препровождать туда сбитую с ног кинозвезду, чья последняя картина собрала семьдесят миллионов долларов; место, куда можно было доставить избитую жену очень влиятельного продюсера; именно туда и отвезли человека с темными вьющимися волосами.

    Мужчина, вышедший на сцену студии С вместо Джонни Карсона вечером 29-ого ноября, назвался Эдом Паладином, и сказал он это так, будто ожидал, что услышав его имя, все упадут к его ногам, а, может быть, просто преклонят колена. Это подтверждалось его калифорнийскими водительскими правами, медицинской карточкой страхового общества, и клубными карточками Амекс и Динер.

    Его путешествие из студии C завершилось, по крайней мере, на данный момент, в одной из комнат «особой службы безопасности» Бурбанка. Комната была облицована панелями из крепкого пластика, почти напоминавшего красное дерево, и снабжена низкой, круглой кушеткой и сделанными со вкусом стульями. На покрытом стеклом кофейном столике лежала пачка сигарет Данхилс, и журналы Фортунь, Варьете, Вог, Билборд и GQ. Ковер, покрывавший весь пол, только выглядел пушистым, а на верхней крышке широкоэкранного телевизора лежала программа для кабельных каналов. У одной стены стоял запертый бар, а на другой висела очень красивая картина Джексона Поллока. Однако стены были из пробкового дерева, а зеркало над баром было настолько узким и настолько блестящим, что не могло быть ни чем другим, нежели куском прозрачного только с одной стороны стекла.

    Человек, назвавшийся Эдом Паладином, всунул руки в карманы своей слишком яркой спортивной куртки, посмотрел с отвращением на окружающих, и произнёс: «Комната для допросов, как бы её по-другому не называли, всегда останется комнатой для допросов».

    Ричард Чейни, детектив первого ранга, в течение секунды спокойно всматривался в него. После этого он заговорил. Именно из-за своего мягкого и вежливого голоса он заработал полушутливое прозвище «Детектив по звёздам». Отчасти, причиной того, что разговаривал он именно так, являлась его искренняя любовь и уважение к артистам. С другой же стороны он им не доверял. Наверное, они и сами не знают, когда лгут.

    «Будьте любезны, г. Паладин, ответьте нам, как Вы оказались на съёмочной площадки сегодняшнего шоу, и где Джонни Карсон?»

    «А кто это — Джонни Карсон?»

    Пит Джакоби, хотевший, когда вырастит стать Енни Янгмэном — как полагал Чейни — бросил на Чейни сдержанный взгляд. Затем он вновь обернулся к Эдварду Паладину и сказал, «Джонни Карсон это тот парень, который является также вместе с тем и г. Эддом. Вы знаете говорящую лошадь? Хочу сказать, что г. Эда, знаменитую говорящую лошадь, знают многие, но ужасно много людей не знают, что он ездил в Женеву, чтобы сделать себе операцию по смене пола и по возвращении он стал…»

    Чейни часто позволял Джакоби поразглагольствовать. (Чейни помнил один случай, когда Джакоби защищал одного мужчину, которого обвинили в том, что он до смерти избил жену и маленького сына. После подписания признание, на основании которого этого мерзавца поместили в тюрьму на всё оставшуюся жизнь, он так рассмеялся, что слёзы потекли по его щекам. Слёзы радости, но не сожаления). Но сегодня он этого делать не собирался. Он не хотел, чтобы у Джакоби пошёл пар из задницы; а он это чувствовал, тот уже закипал. Соображал Пит не очень быстро, возможно именно поэтому ему и не светит стать детективом первого ранга ещё два или три года…, если он им вообще когда-либо станет.

    Приблизительно десять лет назад в маленьком заброшенном городишке Чоучила произошёл действительно ужасный случай. Пара уголовников (а если верить кинохроники были они на двух ногах) угнали автобус с детьми, похоронили их заживо, после чего потребовали огромную сумму денег. В противном случае, как они сказали, детишки там и останутся — будут обмениваться бейсбольными карточками, пока не иссякнет воздух. Всё закончилось благополучно, хотя могло стать кошмаром. Бог свидетель, не было Джонни Карсона в том школьном автобусе, но происшествие это получило широкую огласку. Это был тот самый случай, о котором было напечатано на первых страницах Лос-Анджелес Таймс, Миррор и Энквайра. Пит не понимал одного: что такого чрезвычайно необычного с ними сталось: в мире ежедневной полицейской работы, в мире, где почти все приобретало оттенки серого цвета, они внезапно оказались в ситуации абсолютных контрастов: раскрываете преступление в течение двадцати четырех часов, максимум за тридцать шесть, или становитесь свидетелями того, как в ваш офис входят федеральные агенты… и дают вам пинком под зад.

    Всё произошло так быстро, что даже по прошествию долгого времени он не был совершенно уверен, но считал, что даже тогда у них были смутные догадки того, что Карсона не похищали, но он сам был частью всёго похищения.


    «Мы собираемся это выяснить по пунктам, г. Паладин,» — сказал Чейни, и хотя он разговаривал с человеком, пристально смотревшим на него с одного из стульев (тот сразу же отказался от софы), его глаза быстро переметнулись на Пита. Вот уже почти двенадцати лет они были коллегами, и чтобы понять друг друга им нужен был лишь один взгляд.

    «Больше никаких историй, Пит».

    Получено донесение.

    «Во-первых, приезжает Миранда Вонинг», — весело сказал Чейни. «И я обязан Вам сообщать, что Вы находитесь под защитой полиции города Бурбанка. Во-вторых, хотя это может и подождать, я добавлю, что против Вас выдвинуто предварительное обвинение в противоправном посягательстве…»

    «В противоправном посягательстве!» На лице Паладина отразилось нескрываемое неудовольствие.

    «… на собственность, принадлежащую и сдаваемую в аренду Национальной радиовещательной компанией. Я — детектив первого ранга Ричард Чейни. Со мной — мой помощник, детектив второго ранга Питер Джакоби. Мы хотели бы задать Вам несколько вопросов».

    «Устроить мне чёртов допрос? Вы это хотели сказать».

    «У меня только один вопрос, касающийся расследования», — ответил Чейни. «Сегодня я Вам задам только один вопрос касательно выдвинутого обвинения; остальные имеют отношение к другим делам».

    «Ладно, задавайте.»

    «На этот раз пунктов не будет», — добавил Джакоби.

    Чейни продолжал: «Я обязан напомнить Вам, что у Вас есть право…»

    «На адвоката, естественно», — прервал его Паладин. «Я как раз решил, что прежде, чем я отвечу на ваш единственный хреновый вопрос, который будет о том, где я сегодня завтракал и что делал, он должен быть здесь. Альберт К. Делламс».

    Он произнёс это имя так, как если бы оно должно было сбить обоих детективов с ног, но Чейни никогда о нём не слышал и по выражению Пита мог сказать, что он тоже.

    Каким бы сумасшедшим из-за этого не мог показаться Эд Паладин, тупицей он не был. Он заметил быстрые взгляды, которыми обменялись между собой два детектива, и с лёгкостью их прочёл. Он Вам знаком? Глаза Чейни спросили Джакоби, а глаза Джакоби ответили, в жизни не слыхивал.

    Впервые выражение недоумения — не страха — отразилось на лице Эдварда Паладина.

    «Ал Делламс», — продолжил он, повысив голос подобно некоторым американцам за границей, которые, кажется, полагают, что могут заставить официанта их понять, если будут говорить достаточно громко и медленно, — «Ал Делламс из Делламса, Карфагена, Стоунхема, и Тайлоя. Полагаю, мне не стоит удивляться, если Вы о нём ничего не слышали. Он — один единственный из самых важных, известных адвокатов в стране». Паладин отвернул левый манжет своей немного яркой спортивной куртки и взглянул на часы. «Если Вы застанете его дома, господа, он обмочится. Если Вы позвоните в его клуб — а я думаю, что это его ночной клуб — он обделается как бугай».

    Чейни не был впечатлен этим хвастовством. Если бы его можно было продавать за четверть фунта каждый день, он бы и пальцем не пошевелил, чтобы искать себе работу на следующий день. Но даже беглого осмотра было достаточно, чтобы заметить, что часы, которые носил Паладин, ни только были Ролексом, но даже и Ролекс Миднайт Стар. Конечно, они могли быть подделкой, но он нутром чувствовал, что часы были подлинными. Отчасти это выражалось в том, что Паладин не пытался произвести впечатление — он просто хотел знать, который час они показывали и не более. А если часы были подлинными… ну тогда даже за меньшую сумму Вы могли бы приобрести прогулочный катер. Так в чём же таком сверхъестественном был замешан человек, который был в состоянии позволить себе Ролекс от фирмы «Полночной Звезды»?

    Теперь он, наверное, достаточно явно показал недоумение, которое смог прочесть Паладин, потому что тот улыбнулся, смешно сморщив кожу, тем самым, приоткрыв губы и показав несколько запломбированных зубов. «А здесь неплохие кондиционеры», произнёс он, положив ногу на ногу. «Вы, что парни, хотите получить удовольствие, пока можете. Достаточно трудная у вас работа, даже в это время года».

    Резким и грубым тоном крайне непохожим на свой радостный, быстрый, немного смешной голос, Джакоби крикнул: «Закрой свой рот, засранец».

    Паладин резко отдёрнулся и уставился на него, широко раскрыв глаза. И снова Чейни мог поклясться, что уже много лет с этим человеком никто так не разговаривал. Никто не осмеливался.

    «Что Вы сказали?»

    «Я сказал, молчать, когда с тобой разговаривает детектив Чейни. Давай номер адвоката. Я хочу увидеть, как его звать. А пока, мне кажется, тебе нужно пару секунд, чтобы вытащить голову из задницы и понять где ты находишься, и как серьёзно ты влип. Я думаю, что тебе стоит поразмыслить над тем, что, пока против тебя выдвинуто только одно обвинение, но до того как завтра утром взойдет солнце, на тебя могут навесить столько, что будешь ты сидеть в тюряге ещё и в следующем столетие».

    Джакоби улыбнулся. Но эта улыбка тоже была другой. Как и у Паладина, она превратилась в неучтивый шнурочек из губ.

    «Ты прав — кондиционеры здесь не самые худшие. К тому же, телевидение работает и люди здесь, что удивительно, похоже, не страдают морской болезнью. Бодрящий кофе, не растворимый. А теперь, если ты хочешь отпустить ещё две или три остроты, то можешь подождать своего юридического гения в камере на пятом этаже. На пятом у нас единственные развлечение — это дети, плачущие по мамочкам и пьяницы, блёющие в тапочки. Я не знаю, кто ты, что ты там думаешь о себе, да и мне на это плевать, потому что, насколько я понимаю, ты — никто. Тебя я никогда прежде в жизни не видел, никогда не слышал, и если ты меня вынудишь, я твой зад на кол одену».

    «Ну, хватит», — сказал Чейни спокойно. «Я всё устрою так, чтобы Вы могли завести туда целый вагон. Вы меня понимаете, господин Паладин?»

    Теперь глаза Паладина чуть ли не вылезли из орбит. У него даже рот раскрылся. И тут, не говоря ни слова, он из кармана своей куртки вынул бумажник. («Наверное, из какой-нибудь ящерицы», — подумалось Чейни. «И два месячных жалования… может быть три»). Нашёл визитную карточку своего адвоката (номер дома на обратной стороне, как заметил Чейни, был набросан от руки, в то время как лицевая сторона была отпечатана) и вручил её Джакоби. Его пальцы тоже заметно дрожали.

    «Пит?»

    Джакоби взглянул на него, и Чейни понял, что это не подействовало; Паладину фактически удалось убрать его ленивого помощника. Ловкий трюк.

    «Позвони сам».

    «О'кей». И Джакоби ушёл.

    Чейни посмотрел на Паладина и внезапно удивился, почувствовав к этому человеку жалость. До сих пор он выглядел озадаченным; теперь он выглядел и ошеломленным и напуганным, вроде человека, который просыпается из-за кошмара только ради того, чтобы осознать, что кошмар все еще продолжается.

    «Смотрите внимательно», — произнёс Чейни после того, как дверь закрылась, «я Вам покажу одну из тайн запада. Точнее Западной Луизианы».

    Он отодвинул нео-Поллака и открыл не сейф, а переключатель. Щёлкнув им, он водрузил картину обратно на место.

    «Это — прозрачное только с одной стороны зеркало», — сказал Чейни, постучав большим пальцем по чересчур большому зеркалу над баром.

    «Нисколько не удивлен это слышать,» — ответил Паладин, и Чейни подумалось, что у этого человека, возможно, было несколько эгоистичных дерьмовых привычек Ведди Рича, известного в Луизиане, к тому же он был почти превосходным актером: только человек с таким же опытом, как и у него, мог понять, сколько усилий прилагал Палладин, чтобы не заплакать.

    Но не из-за вины, вот что так озадачивало, доводило до бешенства.

    Из-за растерянности.

    Он снова почувствовал нелепое чувство сожаление, нелепое, потому что оно основывалось на невиновности человека: он не хотел быть кошмаром Эдварда Паладина, не хотел быть злодеем из романа Кафки, где внезапно никто не понимает, где они находятся, или почему они здесь.

    «С ним я ничего не могу сделать», — продолжил Чейни. Он возвратился и сел за кофейный столик напротив Паладина, «но я только что заглушил звук. Примерно так же Вы говорите со мной а я с Вами.» Вынув из нагрудного кармана пачку Кента, он сунул одну себе в рот, затем предложил пачку Паладину. «Закурите?»

    Паладин взял пачку, посмотрел на неё, и улыбнулся. «Моя старая марка. Я не курил её с той самой ночи, когда умерла Юлия Брайнер, г. Чейни. Не думаю, чтобы я начал снова».

    Чейни положил пачку обратно в карман. «Мы можем поговорить?» — спросил он.

    Паладин выпучил глаза. «Бог ты мой, да это же — Джоан Рэйфорд.»

    «Кто?»

    «Джоан Рэйфорд. Знаете. Однажды я повёл Элизабет Тейлор в Марин Ворлд, а когда она увидела кита Шаму, то спросила, ест ли он овощи? Мне повторить. Боже мой, вы думаете, не виновен ли я?»

    Джоан Рэйфорд? Неужели он это сказал? Джоан Рэйфорд?

    «В чем дело?» — весело спросил Паладин, снова положив ногу на ногу. «Возможно, Вы подумали, что поняли, как меня раскусить? Как меня сломить? Может быть, Вы думаете, что я всё, всё расскажу, только из-за того, что не позволите им, копам, меня поджарить?»

    Собрав всю силу воли, Чейни ответил: «Мне кажется, Вы ошибаетесь, г. Паладин. Возможно, я тоже. Может быть, когда сюда прибудет ваш адвокат, мы всё выясним, а может быть, и нет. Вероятнее всего нет. Так что прислушайтесь ко меня, и ради Бога включите свои мозги. Я предоставил Вам Миранду Вонинг. Вы сказали, что хотели, чтобы здесь присутствовал ваш адвокат. Если бы здесь был включён магнитофон, я бы запорол всё дело. Вашему адвокату стоило бы сказать только одно слово, и Вы бы отсюда свободно вышли, чтобы там не сталось с Карсоном… А я мог бы ехать работать охранником в один из тех маленьких блошиных городков у границы.»

    «Вы сами это сказали», — ответил Паладин, «Я не адвокат».

    «Но… Убедите меня», — говорили его глаза. Да, давайте об этом поговорим, давайте посмотрим, не можем ли мы договориться, потому что Вы правы. Это всё странно. Так… убедите меня.

    «Ваша мать жива?» — спросил резко Чейни.

    «Что — да, но какое это имеет отношение к…»

    «Вы говорите со мной, или я завтра лично беру двух полицейских с мотоциклами, и мы втроём едем её насиловать!» — крикнул Чейни. «Я лично возьму ее за задницу! После чего отрежем ей сиски и оставим их на передней лужайке! Так что лучше тебе заговорить!»

    Лицо Паладина стало белее молока: настолько белым, что отливало голубизной.

    «Поверили?» — спросил Чейни мягко. «Я не сумасшедший. Вашу мать я насиловать не собираюсь. Но с подобным заявлением на магнитофонной плёнке, ты мог бы сказать, что ты тот самый парень с холма, поросшего травой из Далласа, и полиция Бурбанка скроет плёнку. Я хочу поговорить с тобой, парень. Что тут происходит?»

    Паладин тупо покачал головой и сказал: «Не знаю».

    В комнату, находившуюся за большим зеркалом, вошёл Джакоби. Там же находились лейтенант МакЭшерн, Эд Макмахон (все еще выглядевший удивлённым), и группа технических работников из банка по высокотехнологическому оборудованию. Прошёл слух, что начальник полицейского отделения Лос-Анжелеса и мэр наперегонки помчались в Бурбанк.

    «Он говорит?» — спросил Джакоби.

    «Думаю, что скоро», — ответил МакЭшерн, быстро посмотрев на Джакоби, когда тот входил. Теперь его взгляд вновь сосредоточился только на окне. Пока мужчины расселись, с другой стороны зеркала произошли некоторые изменения: Чейни закурил и расслабился, Паладин был возбуждён, но старался себя контролировать. Через стекло он выглядел слегка подавленным. Через первоклассные динамики Бозе, стоявшие в каждом углу помещения, отчётливо и без искажения были слышны их голоса.

    Не отрывая глаз от стекла, МакЭшерн сказал: «Выяснили кто его адвокат?»

    Джакоби произнёс: «Телефонный номер на карточки принадлежит уборщице Хоулэнд Мур».

    МакЭшерн бросил на него быстрый взгляд.

    «Судя по голосу, она чёрная, из дельты Миссисипи, мне кажется. Было слышно, как кричали и дрались дети. Правда она не говорила «Я вас покалачу, если Вы не успокоитесь!», но к этому всё шло. Этот номер у неё три года. Я дважды перенабирал.»

    «Господи», — вырвалось у МакЭшерна. «По номеру в офисе пробовал?»

    «Ещё бы», — ответил Джакоби. «Оставил сообщение на автоответчике. Вы думаете Контэль хорошая фирма?»

    Серые глаза МакЭшерна снова обратились в сторону Джакоби.

    «Номер на лицевой стороне карточки одной довольно большой брокерской фирмы», — спокойно продолжил Джакоби. «Я просмотрел всех адвокатов в «жёлтом справочнике». Там нет никакого Альберта К. Делламса. Самый близкий — Альберт Диллон. И ни одной похожей юридической фирмы.»

    «Боже, смилуйся над нами», — прошептал МакЭшерн. Тут со стуком открылась дверь, и в комнату ввалился маленький человек с лицом обезьяны. Стало ясно, что гонку в Бурбанк выиграл мэр.

    «Что здесь происходит?» — спросил он МакЭшерна.

    «Не знаю», — ответил тот.

    «Хорошо», — произнёс Паладин устало. «Давайте поговорим. Я себя чувствую так, детектив Чейни, как человек, который только что провёл два часа или около того в каком-то головокружительном луна-парке. Или как если бы кто-то подсыпал мне в стакан ЛСД. Поскольку протокол ещё не ведётся, задавайте свой вопрос».

    «Хорошо», — сказал Чейни. «Как Вы прошли в комплекс, и попали в студию C?»

    «Это уже два вопроса».

    «Прошу прощения».

    Паладин еле-еле улыбнулся.

    «Я прошёл на территорию и на студию», — продолжил он, «так же само, как и проходил туда последние двадцать лет. По моему пропуску. Плюс тот факт, что я знаю здесь каждого охранника. Чёрт, да я прослужил здесь дольше, чем большинство из них».

    «Могу я посмотреть на пропуск?» — спросил Чейни. Голос у него был тихий, но пульс частым.

    Какое-то мгновение Паладин смотрел на него с осторожностью, затем вновь вынул бумажник из кожи ящерицы. Секунду в нём покопавшись, он бросил на кофейный столик совершенно соответствующий форме пропуск служащего ЭН-БИ-СИ.

    Пропуск был правильным во всех отношениях, и всё же….

    Чейни развеял дым, взял пропуск, и осмотрел его. Пропуск был из пластика. В углу красовался логотип ЭН-БИ-СИ в виде павлина. Фотография была тоже Эдварда Паладина. Высота и вес были в норме. Конечно места для указания цвета глаз, волос, или возраста не было; ведь Вы имеете дело с самим собой.

    Единственная проблема с пропуском состояла в том, что он был оранжево-розового цвета тогда, как у служащих ЭН-БИ-СИ, они были ярко красными.

    Пока Паладин искал свой пропуск, Чейни подметил ещё кое-что. «Не могли бы Вы положить на кофейный столик из вашего бумажника однодолларовую купюру?» — попросил он вежливо.

    «Зачем?»

    «Через секунду я Вам покажу. Пяти, десяти долларов было бы достаточно».

    Паладин пристально на него посмотрел и снова открыл бумажник. Положил обратно пропуск, и осторожно вынул однодолларовую банкноту. Затем повернул её профилем к Чейни. Чейни вынул свой собственный бумажник (обшарпанный старый лорд Бакстон с распоротыми швами; его давно уже следовало заменить, но никак руки не доходили) из кармана куртки, и достал свою банкноту. Положил её рядом с купюрой Паладина, а затем перевернул их так, чтобы Паладин увидел их лицевые стороны и смог хорошенько их рассмотреть.

    Что Паладин и делал, молча, в течение почти целой минуты. Его лицо медленно наливалось тёмно красной краской…, но и этот цвет через некоторое время слетел с него. Как Чейни позднее предположил, он, вероятно, хотел прореветь: «ЧТО ЗА ЧУШЬ ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?», но с его уст сорвалось лишь полунемое: «Что…»

    «Не знаю,» — ответил Чейни.

    С правой стороны лежал один доллар Чейни, серо-зеленый, естественно не совсем новый, но ещё не успевший приобрести тот измятый, волокнистый, потрёпанный вид купюры, которая много раз переходила из рук в руки. В верхних углах большая цифра 1, в нижних — маленькая цифра 1. Между цифрами вверху малыми прописными — FEDERAL RESERVE NOTE, а большими — THE UNITED STATES OF AMERICA. Слева от Вашингтона печать с буквой А, вместе со следующей гарантией — THIS NOTE IS LEGAL TENDER, FOR ALL DEBTS, PUBLIC AND PRIVATE. Её выпустили в 1985 году, за подписью некоего Джеймса А. Бейкра Третьего.

    Банкнота Паладина была вовсе не такой.

    Цифра 1 во всех четырех углах была такая же; надпись — THE UNITED STATES OF AMERICA тоже совпадала; точно такой же была и гарантия о том, что данная банкнота могла быть использована для оплаты всех государственных и частных долгов.

    Но эта банкнота была ярко голубой.

    Вместо надписи — Федеральная резервная система — в ней было написано ВАЛЮТА ПРАВИТЕЛЬСТВА.

    Вместо буквы А красовалась F.

    Но самым большим изменением, которое и привлекло внимание Чейни, был портрет мужчины, так же, как и портрет мужчины на купюре Чейни привлёк внимание Паладина.

    На серо-зеленой купюре Чейни был Джордж Вашингтон.

    На синий же купюре Паладина красовался Джеймс Мэдисон.

    Чинга
    (X-Files: Chinga, 1988)
    Киносценарий

    Соавтор: Крис Картер
    (Сценарий для 10 эпизода 5 сезона сериала «Секретные материалы»)

    Небольшой американский городок потрясла череда ужасных и необъяснимых случаев, которые объединяет одно: говорящая кукла в руках маленькой девочки. Скалли пытается разобраться в происходящем.

    СЦЕНА 1

    (Автомобиль с Мэнским номером 384М 95. МЕЛИССА ТЁРНЕР подходит к нему с пассажирской стороны и открывает дверь для своей маленькой дочери ПОЛЛИ, у которой в руках большая кукла.)

    МЕЛИССА: Хорошо, дорогая. Нам нужно лишь купить всего несколько вещей. Мы ненадолго, хорошо. Полли? Мне нужно кое-что из бакалеи, хорошо?

    (ПОЛЛИ не реагирует. МЕЛИССА отстёгивает ремень и помогает ей выйти. Когда они входят в бакалею, пожилая женщина, ДЖЭЙН ФРОЙЛИХ, пристально смотрит на них. МЕЛИССА игнорирует её. ПОЛЛИ оборачивается.)

    (Внутри магазина МЕЛИССА катит тележку быстро и нервно по проходу. ПОЛЛИ сидит на сидении для детей на тележке со своей куклой. Люди смотрят на них с подозрением. Они проходят мимо прилавка мясника. Мясник, ДЭЙВ, провожает их взглядом.)

    ПОЛЛИ: Мне не нравится этот магазин, мамочка.

    МЕЛИССА: Мы на минутку.

    ПОЛЛИ: Я хочу домой.

    (Глаза у куклы открываются.)

    КУКЛА: (высоким жутким голосом) Давай повеселимся.

    (Когда они проходят мимо холодильников МЕЛИССА видит отражение ДЭЙВА на стекле. В его правый глаз воткнут нож.)

    ОТРАЖЕНИЕ ДЭЙВА: Помоги, Мелисса.

    (МЕЛИССА быстро катит тележку к центральному входу магазина. У тележки сломано колесо.)

    МЕЛИССА: (поднимая ПОЛЛИ) Мы идём домой, Полли. Пожалуйста, не поступай так с мамочкой.

    (Рядом раздаётся звук бьющегося стекла, когда женщина роняет свою корзину и начинает выцарапывать себе глаза. МЕЛИССА выбегает из магазина вместе с ПОЛЛИ, когда все начинают делать тоже самое. ДЭЙВ выходит из подсобного помещения и видит, что происходит. Он внезапно начинает выцарапывать свои глаза, затем бежит обратно и звонит 911.)

    ДЭЙВ: Это Дэйв, из Супер Сэйвера. Пришлите кого угодно, кто у вас на дежурстве.

    (Дэйв видит расплывчатое отражение куклы на металлической двери отделения для мяса.)

    ОТРАЖЕНИЕ КУКЛЫ: Я хочу поиграть.

    (ДЭЙВ выхватывает нож и собирается напасть на куклу, но метится в собственный глаз. Он борется сам с собой, но нож продвигается всё ближе и ближе к его правому глазу. Камера уходит в бок, и мы слышим только его крик. Кукла всё ещё отражается на двери, наблюдая.)

    СЦЕНА 2

    (Автомобиль с откидным верхом едет по улице маленького Мэнского портового города. СКАЛЛИ подъезжает к заправке, выходит и начинает наполнять бак «литры, не галлоны». На ней Мэнская туристская футболка с надписью «Вот такой должна быть жизнь», джинсы и очень крутые солнцезащитные очки. Она слышит, как звонит её сотовый телефон. Она вынимает ключи из зажигания, открывает багажник и достаёт свой телефон.)

    СКАЛЛИ: (по телефону) Скалли.

    (МАЛДЕР качается на стуле, очевидно, со скуки.)

    МАЛДЕР: (по телефону) Эй, Скалли, это я.

    СКАЛЛИ: (по телефону, голос) Малдер, я думала мы пришли к взаимному согласию. Мы оба собирались отдохнуть на этот уик-энд.

    МАЛДЕР: (по телефону) Ладно, ладно. Я знаю. Но я… я только что получил кое-какую информацию о… о деле. Классические секретные материалы, классические. Я хотел поделиться ею с тобой.

    СКАЛЛИ: (по телефону) Малдер, я на отдыхе. Погода ясная. Я собираюсь ехать по дороге и дышать прекрасным воздухом Новой Англии.

    МАЛДЕР: (по телефону) А ты, случайно, не взяла на прокат машину с откидным верхом?

    СКАЛЛИ: (по телефону) А что?

    МАЛДЕР: (по телефону) Тебя что, не беспокоит статистика об обезглавленных людях?

    СКАЛЛИ: (по телефону) Малдер, а вешаю трубку. Я выключаю мой сотовый телефон. Я вернусь в офис в понедельник.

    МАЛДЕР: (по телефону) В любом случае, не следует тебе… э… разговаривать и вести автомобиль одновременно. Ты знаешь о статистике…? Алло?

    (СКАЛЛИ положила трубку. Она подъезжает к бакалейному магазину, чуть не задев машину МЕЛИССЫ. Её машина проносится мимо. СКАЛЛИ выглядит немного раздражённой. Затем она видит СТАРИКА, который, пошатываясь, выходит из магазина. Его глаза в крови. Она выходит из машины.)

    СКАЛЛИ: Сэр… Сэр, что случилось?

    СТАРИК: (дезориентировано) Я… Я думаю, нам нужен доктор.

    (СКАЛЛИ заходит в магазин. Люди стонут и кричат и их глаза ужасно расцарапаны.)

    МЕНЕДЖЕР МАГАЗИНА: (с болью) Кто Вы?

    СКАЛЛИ: Я… моё имя Скалли. Я агент ФБР. Что с вами случилось?

    МЕНЕДЖЕР МАГАЗИНА: Я не знаю. Но Дэйв, мясник… Я думаю, он мёртв.

    (СКАЛЛИ идёт в заднюю часть магазина и смотрит на тело ДЭЙВА, с торчащим из глазницы ножом.)

    СЦЕНА 3

    (Офис секретных материалов. Малдер ест семечки подсолнечника и смотрит телевизор. Оттуда слышны стоны и стенания мужчины и женщины. На пустой коробки от кассеты написано: «Образец чужака». Звонит телефон.)

    МАЛДЕР: (по телефону) Малдер.

    СКАЛЛИ: (по телефону, голос) Малдер, это я.

    МАЛДЕР: (по телефону) Мне показалось, что ты сказала, что отдыхаешь.

    СКАЛЛИ: (по телефону, голос) Отдыхаю. Я в Мэне.

    МАЛДЕР: (по телефону) Мне показалось, что ты попросила не беспокоить тебя. Ты хотела выбросить всё из головы на несколько дней.

    СКАЛЛИ: (по телефону, голос) Я не… Я имею ввиду, так и есть. Я… (стенания из телевизора стали громче) Что ты смотришь, Малдер?

    МАЛДЕР: (по телефону) Это «Самые смертельные стаи в мире». (Возится с пультом, чтобы остановить кассету.) Э… ты сказала, что будешь вне досягаемости. Что происходит?

    СКАЛЛИ: (по телефону, голос) Я, ну… Я в магазине. Я просто пытаюсь помочь местной полиции.

    МАЛДЕР: (по телефону, голос) Помочь в чём?

    (СКАЛЛИ в офисе магазина смотрит кассету, сделанную камерой службы безопасности. На ней люди выцарапывают себе глаза.)

    СКАЛЛИ: (по телефону) Ну, я не совсем уверена, как описать это, Малдер. Я не была свидетелем происшествия, но похоже на то, что здесь имеет место массовое насилие.

    МАЛДЕР: (по телефону) Против кого?

    (МАЛДЕР выключает телевизор, где человека атакуют жуки. Помните, кассета уже была остановлена.)

    СКАЛЛИ: (по телефону) Против себя.

    МАЛДЕР: (по телефону) Себя?

    СКАЛЛИ: (по телефону) Да. Били себя по лицу, выцарапывали себе глаза. Один человек мёртв.

    МАЛДЕР: (по телефону) Мёртв. От чего?

    СКАЛЛИ: (по телефону) Похоже, самоубийство.

    МАЛДЕР: (по телефону) Хм… похоже на колдовство или волшебство какое-то.

    (Капитан местной полиции ДЖЭК БОНСЭНТ удивлённо смотрит на СКАЛЛИ на протяжении всего разговора с МАЛДЕРОМ.)

    СКАЛЛИ: (по телефону) Нет, я не думаю, что это колдовство, Малдер, или волшебство. Я тут осмотрелась и не обнаружила никаких доказательств, подтверждающих это.

    МАЛДЕР: (по телефону) Может быть, ты не знала, что искать.

    СКАЛЛИ: (по телефону) Например, признаков чёрной магии или шаманизма, гаданий или каких-либо языческих или нео-языческих деяний? Чары, карты…

    (МАЛДЕР ошеломлённо слушает.)

    СКАЛЛИ: (по телефону)…духи-хранители, гелиотропы, дурные знаки или какие-нибудь ритуальные картины, связанные с оккультизмом, Сантерия, Вудоун, Макумба, высшая или низшая магия?

    МАЛДЕР: (по телефону) Скалли…

    СКАЛЛИ: (по телефону) Да?

    МАЛДЕР: (по телефону) Выходи за меня замуж.

    СКАЛЛИ: (по телефону) Я надеялась на большую помощь.

    МАЛДЕР: (по телефону) Ну, знаешь, если не считать поиски леди с заострённой шляпой на метле, я считаю, что ты прекрасно сама разобралась во всём.

    СКАЛЛИ: (по телефону) В любом случае, спасибо. (Кладёт трубку и снова смотрит на запись.) (Офицеру БАДДИ РИГГЗУ) Что это за женщина справа?

    БАДДИ: Мелисса Тёрнер.

    СКАЛЛИ: Она одна осталась безучастной.

    БАДДИ: Что вы имеете в виду?

    (СКАЛЛИ уходит из офиса магазина. Капитан ДЖЭК БОНСЭНТ идёт за ней.)

    БОНСЭНТ: (улыбаясь, очень дружелюбно) Мисс Скалли… вы останетесь в городе?

    СКАЛЛИ: Да. Я в отпуске. А что?

    БОНСЭНТ: Ну, как Вы сказали сейчас в офисе, всё это дело закручено вокруг Мелиссы Тёрнер.

    СКАЛЛИ: Как это?

    БОНСЭНТ: Ну, Мелисса вызывает некоторую панику. Люди здесь говорят, что она ведьма.

    СКАЛЛИ: Ну, это не первое подобное обвинение в этих местах.

    БОНСЭНТ: Э…

    СКАЛЛИ: Послушайте, если честно, капитан Бонсэнт, мм, я не очень-то верю в колдовство.

    БОНСЭНТ: Ну, знаете, я тоже. Я думаю, это из-за того, что Мелисса миловидна и одинока. Угрожающе, знаете ли?

    СКАЛЛИ: Но вы в этом не убеждены?

    БОНСЭНТ: Ну, Вы знаете, я ценю Ваше беспокойство, и я уверен, что всему этому есть разумное объяснение, как Вы и говорите, — но есть одно обстоятельство, которое помешает склонить людей на Вашу сторону.

    СКАЛЛИ: Что это за обстоятельство?

    БОНСЭНТ: Это тот, с кем она была в любовной связи.

    СКАЛЛИ: Тот, с кем она была в любовной связи?

    БОНСЭНТ: Э… С Дэйвом, мясником.

    СЦЕНА 4

    (Снова в офисе магазина, офицер БАДДИ РИГГЗ звонит МЕЛИССЕ.)

    МЕЛИССА: (по телефону) Алло?

    (Дома у МЕЛИССЫ играет песня «Хоуки-поуки»(«Фокус-покус»). ПОЛЛИ наблюдает за МЕЛИССОЙ, держа в руках свою куклу.)

    БАДДИ: (по телефону) Эй. Это Бадди.

    МЕЛИССА: О, привет.

    БАДДИ: (по телефону) Ты в порядке, Мелисса?

    МЕЛИССА: (по телефону) Со мной всё хорошо. Почему ты спрашиваешь?

    ПОЛЛИ: Кто это, мама?

    БАДДИ: (по телефону) Я знаю, что ты была там. В Супер Сэйвере.

    МЕЛИССА: (по телефону) Я не знаю, о чём ты говоришь, Бадди.

    ПОЛЛИ: Положи трубку, мама.

    БАДДИ: (по телефону) Мелисса, выключи музыку. Ходят слухи, что ты причастна к тому, что произошло здесь сегодня.

    МЕЛИССА: (по телефону, спускаясь вниз и наружу) Я ни к чему не причастна.

    БАДДИ: (по телефону) Я знаю это. Ты не слушаешь меня? Я не говорю, что ты причастна.

    МЕЛИССА: (по телефону) А что ты говоришь?

    ПОЛЛИ: (изнутри) Мама!

    БАДДИ: (по телефону) Я хочу помочь тебе, но ты должна сохранить это в тайне или нам обоим придется отвечать на вопросы. А сейчас я должен кое-что сказать тебе.

    МЕЛИССА: (по телефону) Что?

    БАДДИ: (по телефону) Что-то скверное.

    МЕЛИССА: (по телефону) Что, Бадди?

    БАДДИ: (по телефону) Дэйв мёртв.

    МЕЛИССА: (по телефону) О, мой Бог!

    БАДДИ: (по телефону) Мне нужно увидеться с тобой прямо сейчас, Мелисса.

    МЕЛИССА: (по телефону) Я не могу.

    БАДДИ: (по телефону) Тебе сейчас нужен друг как никогда.

    (Наверху ПОЛЛИ сидит с куклой и слушает «Фокус-покус». Глаза у куклы открыты.)

    КУКЛА: Давай повеселимся.

    МЕЛИССА: (по телефону) Тебе нельзя ко мне, Бадди.

    БАДДИ: (по телефону) Почему? Скажи, почему?

    МЕЛИССА: (по телефону) Я не могу сейчас тебе этого объяснить.

    БАДДИ: (по телефону) Я приеду к тебе. Тебе не следует быть одной.

    (Позади МЕЛИССЫ мы видим тень куклы на простыне, висящей на бельевой верёвке. Глаза куклы моргают.)

    (Место для рекламы 1)
    СЦЕНА 5
    Дом Мелиссы Тёрнер
    14:08

    (БОНСЭНТ и СКАЛЛИ подъезжают на патрульной машине и выходят. БОНСЭНТ стучится в парадный вход. СКАЛЛИ смотрит в окно.)

    СКАЛЛИ: Задняя дверь открыта.

    (Они обходят дом.)

    БОНСЭНТ: Мелисса! (Обращаясь к СКАЛЛИ) Простыни всё ещё мокрые.

    (СКАЛЛИ входит в дом, поднимается в комнату ПОЛЛИ и смотрит на заколоченные гвоздями окна.)

    СКАЛЛИ: Шериф? Взгляните на это.

    БОНСЭНТ: Какого дьявола, зачем всё это?

    СКАЛЛИ: Похоже, что она чего-то боялась.

    БОНСЭНТ: Что бы это ни было, она убежала в спешке. В прачечной комнате пусто. Двери открыты. Это выше моего понимания.

    СКАЛЛИ: Вы знаете её?

    БОНСЭНТ: Мелиссу Тёрнер?

    СКАЛЛИ: Мм-хмм.

    БОНСЭНТ: Она местная. Родилась и выросла здесь. Вышла замуж за рыбака. Овдовела в прошлом году после несчастного случая с лодкой. Не знаю, осознала ли это маленькая девочка, Полли. У неё винтиков в голове не хватает.

    СКАЛЛИ: У неё аутизм?

    БОНСЭНТ: Так говорят. В прошлом году имел место инцидент в центре дневного ухода. Хозяйка ударила Полли по лицу.

    СКАЛЛИ: Ударила её? За что?

    БОНСЭНТ: Ну, она говорит, что у Полли был очень сильный приступ раздражения и ей ничего другого не оставалось. Следующее что она помнит, это то, что она оказалась на земле. Меленькая девочка толкнула её, не подумав.

    СКАЛЛИ: Маленькая девочка толкнула её?

    БОНСЭНТ: Ну, так она говорит. Полли её пальцем не тронула, как я думаю. О, но, тем не менее, это была настоящая трагедия. Леди, управляющая школой, потеряла лицензию. Люди называли ребёнка разными именами и говорили, что Мелисса — ведьма. С того дня Полли ни разу не вернулась в школу.

    СКАЛЛИ: Эта… ээ…, эта история с матерью и мясником…

    БОНСЭНТ: Дэйв его звали. О, я должно быть, ввёл Вас в заблуждение. На самом деле не было никакой такой истории. Хотя Дэйв поступил немного глупо по отношению к себе и своей жене.

    СКАЛЛИ: Значит, возмездия не последовало?

    БОНСЭНТ: Можно и так сказать.

    СКАЛЛИ: Но ей всё-таки пришлось заколотить окна гвоздями?

    БОНСЭНТ: О, он не был настолько глуп. Знаете ли, может быть, она не боялась того, что кто-то может войти. Может быть, она боялась того, что кто-то может выйти.

    СКАЛЛИ: Кто, например?

    БОНСЭНТ: Просто мысли вслух.

    СЦЕНА 6

    (Ресторан быстрого питания. Офицер БАДДИ РИГГЗ ставит сливочное мороженое с шоколадным сиропом перед ПОЛЛИ, держащей в руках свою куклу.)

    БАДДИ: Что ты думаешь об этом, а?

    (Полли не отвечает. Она съедает вишенку, затем начинает есть мороженое. Офицер РИГГЗ хлопает её по голове и продолжает тихо разговаривать с МЕЛИССОЙ.)

    БАДДИ: Почему ты не уедешь из города?

    МЕЛИССА: Мне некуда ехать, Бадди. У меня мало денег.

    БАДДИ: Выслушай меня. У меня есть деньги, которые я отложил.

    МЕЛИССА: Бадди, я не могу!

    БАДДИ: Я наблюдал за тобой, Мелисса, больше, чем могу даже вспомнить сам. Знаешь, я впервые упустил свой шанс. Я ждал своего часа. А теперь, хоть мне очень-очень жаль, тебе нужен кто-то, кто обеспечивал бы тебя.

    МЕЛИССА: Не надо, Бадди, пожалуйста!

    БАДДИ: Не надо, потому что ты этого не хочешь или всё из-за того, что ты слишком гордая?

    МЕЛИССА: Ты не понимаешь!

    (Они смотрят, как ПОЛЛИ несёт стаканчик к прилавку.)

    БАДДИ: Что я не понимаю?

    МЕЛИССА: То, что произошло в Супер Сейвере, произошло с Дэйвом… Я не могу остановить это.

    БАДДИ: Что ты имеешь в виду?

    МЕЛИССА: Я видела разные вещи.

    (ПОЛЛИ подходит к прилавку.)

    ПОЛЛИ: Я хочу ещё вишенок.

    (ОФИЦИАНТКА с очень длинным «конским хвостом» отвечает ей.)

    ОФИЦИАНТКА: Что такое, милашка?

    ПОЛЛИ: (не мило) Я хочу ещё вишенок!

    (МЕЛИССА и офицер РИГГЗ всё ещё разговаривают за столом.)

    МЕЛИССА: Я видела Дэйва мёртвым. Перед тем, как он умер. Я видела его в холодильнике, порезанного и окровавленного, и это не впервые. Мой муж… Я видела его в окне мёртвым, до того как это случилось. Ну, ты знаешь, с крюком?

    (У прилавка.)

    ПОЛЛИ: Я хочу ещё вишенок, немедленно!

    ОФИЦИАНТКА: Тебе придётся пойти попросить у мамы немного денег, голубушка. Я не могу отдать тебе их бесплатно.

    ОФИЦИАНТ: Окно заказов.

    (Глаза куклы открываются.)

    КУКЛА: Давай повеселимся.

    ПОЛЛИ: Мама, я хочу ещё вишенок.

    МЕЛИССА: Нам нужно уходить, Полли.

    ОФИЦЕР РИГГЗ: (держа в руках ключ) Возьми это, Мелисса. Это место, где мы охотимся рядом со Шудик Лэйк…

    ПОЛЛИ: Мама!

    ОФИЦЕР РИГГЗ:… или куда отправляемся, когда назревают неприятности. Больше, чем тебе нужно.

    ПОЛЛИ: Мама! Мама!

    (Длинные волосы ОФИЦИАНТКИ попадают в миксер для молочных коктейлей. Она начинает кричать когда на её волосах появляется кровь. Офицер РИГГЗ бросается ей на помощь. МЕЛИССА и ПОЛЛИ выбегают за дверь.)

    СЦЕНА 7

    (Дом ДЖЭЙН ФРОЙЛИХ. ДЖЭЙН смотрит через окно в двери.)

    ДЖЭЙН: Это ты, Джэк?

    БОНСЭНТ: Ага, это я, Джэйн. Войти можно?

    ДЖЭЙН: (открывает дверь, враждебно) Кого ты привёл с собой?

    СКАЛЛИ: Мисс Фройлих, меня зовут Дана Скалли. Я из ФБР. Случилось так, что я здесь в отпуске, и ээ…

    ДЖЭЙН: И?

    СКАЛЛИ: И я помогаю шефу полиции.

    ДЖЭЙН: Вы говорили с ней?

    СКАЛЛИ: С кем?

    ДЖЭЙН: О, пожалуйста. С Мелиссой Тёрнер. Эта шлюха — ведьма, это так же точно, что я стою здесь перед вами. Она ведёт свой род от Хауторнов из Салема и от Инглишей. Её предки были прокляты, и теперь это проклятие передалось её щенку. Упаси Бог эту маленькую девочку, если кто-то решится на что-нибудь. Бог знает, я пыталась.

    БОНСЭНТ: Джэйн, не могли бы мы пройти внутрь и поговорить?

    ДЖЭЙН: За последний год я узнала, что для тебя значить хороший разговор, Джэк Бонсэнт. Я всё объяснила, но город все равно подавил меня. Наши пра-пра-прадеды знали, как обращаться с ведьмами. Они изгнали бы демона из этой маленькой девочки и сделали бы с этой потаскухойматерью то, что с ней и так скоро случится! (захлопывает дверь.)

    СКАЛЛИ: Гостеприимство Новой Англии. Всю жизнь о нём слышала. И вот выпал шанс самой всё узнать.

    (ДЖЭЙН смотрят, как они идут к машине.)

    БОНСЭНТ: Видите, против чего мне приходится бороться здесь — настроение общественности и всё остальное.

    СКАЛЛИ: Это семейное дерево Мелиссы Тёрнер…

    БОНСЭНТ: А… э…

    СКАЛЛИ: Это всё болтовня, не так ли?

    БОНСЭНТ: Ну, на самом деле, я никогда этим не интересовался. А что?

    СКАЛЛИ: Ну, я думаю, Вам следует пригласить её в участок для выяснения всего.

    БОНСЭНТ: Под каким предлогом?

    СКАЛЛИ: Она может что-то знать.

    БОНСЭНТ: О чём?

    СКАЛЛИ: Ну, я надеюсь, о том, что является рациональным объяснением всему этому.

    БОНСЭНТ: Угу.

    СКАЛЛИ: Ну, мне очень хочется Вам помочь. Вы же знаете, я… в отпуске.

    (Они садятся в машину. СКАЛЛИ смотрит на ДЖЭЙН, наблюдающую за ними из окна.)

    СЦЕНА 8
    Станция лесничества Шудик Лэйк
    23:06

    (МЕЛИССА подъезжает к станции. ПОЛЛИ спит позади неё. ЛЕСНИК выходит поприветствовать их.)

    МЕЛИССА: Привет.

    ЛЕСНИК: Куда вы направляетесь в это время суток?

    МЕЛИССА: Нас пригласили в дом рядом с озером.

    ЛЕСНИК: Угу.

    МЕЛИССА: Друг дал нам ключ.

    ЛЕСНИК: У вас есть одежда? Еда и вода?

    МЕЛИССА: С нами всё будет в порядке.

    ЛЕСНИК: Я просто хотел удостовериться в этом, мэм. Зима здесь в самом разгаре. Мало ли что случится. Только Вы и эта малютка?

    МЕЛИССА: Пока да.

    ПОЛЛИ: Я хочу домой, мама.

    МЕЛИССА: Мы едем на дачу, Полли.

    ПОЛЛИ: Я хочу в мою кровать! Я хочу мои пластинки!

    (Глаза куклы открываются.)

    КУКЛА: Давай повеселимся.

    ЛЕСНИК: Мне нужно записать номер Вашего водительского удостоверения.

    (ЛЕСНИК обходит машину сзади. МЕЛИССА смотрит в зеркало заднего вида и видит отражение ДЖЭЙН ФРОЙЛИХ с перерезанным горлом.)

    ИЗОБРАЖЕНИЕ ДЖЭЙН: Помоги мне…

    (МЕЛИССА срывается с места, вынуждая ЛЕСНИКА отпрыгнуть с дороги, затем она уезжает туда, откуда приехала.)

    СЦЕНА 9

    (Дом ДЖЭЙН ФРОЙЛИХ. Играет песня «Фокус-покус». ДЖЭЙН одета в купальный халат. Она включает свет и идёт по холлу по направлению звуков музыки.)

    ДЖЭЙН: Эй?

    (Она входит в гостиную.)

    ДЖЭЙН: Кто здесь? Есть здесь кто-нибудь?

    (Выключатель не работает. Сорокапятки разбросаны по полу рядом со старым проигрывателем. ДЖЭЙН поднимает пластиковою крышку проигрывателя и снимает иголку с пластинки. Музыка останавливается. Позади ДЖЭЙН движется тень.)

    ГОЛОС КУКЛЫ: Я хочу поиграть.

    (ДЖЭЙН роняет иголку и музыка звучит вновь. Руки ДЖЭЙН начинают трястись. Она наклоняется и поднимает сломанную пластинку, на которую она только что наступила. Песня «Фокус-покус» зацикливается на одном месте — «Вот о чём это всё», снова и снова. ДЖЭЙН держит сломанную пластинку перед собой.)

    ДЖЭЙН: Я не боюсь тебя.

    (Она пытается сопротивляться, но сломанная пластинка поднимается к её шее. Камера уходит в сторону как раз перед тем, как она режет себя. Слышен болезненный булькающий звук. Песня «Фокус-покус» перестаёт прыгать и заканчивается.)

    (Место для рекламы 2.)
    СЦЕНА 10

    (Комната в отеле СКАЛЛИ. Звучит классическая музыка. СКАЛЛИ принимает ванну с пеной, очень расслабленная. Звонит телефон отеля. СКАЛЛИ приоткрывает один глаз, вздыхает, затем тянется ногой в пене, чтобы закрыть дверь. Камера перемещается по комнате, виден пустой поднос и CD бум-бокс, из которого доносится классическая музыка. СКАЛЛИ выходит из ванной в черном велюровом одеянии и полотенце вокруг головы. Она выключает CD-плеер. Позади телефона копия Торжественных Заявлений Для Женщин, Которые Так Много Сделали. На автоответчике мигает лампочка о новом сообщении. СКАЛЛИ вздыхает, возможно думая «Малдер», и игнорирует лампочку. Она идёт к окну и резко отдёргивает штору, ожидая, очевидно, увидеть солнечный свет и эскапизм… Снаружи капитан ДЖЭК БОНСЭНТ выходит из патрульной машины, улыбается и машет ей рукой. СКАЛЛИ улыбается натянуто, затем отправляется к двери с покорным выражением лица.)

    СЦЕНА 11

    (Коронёры вывозят тело ДЖЭЙН из её дома. БОНСЭНТ и СКАЛЛИ подъезжают и входят в дом.)

    БОНСЭНТ: Похоже на то, что она умерла от своей руки. Большой разрез под подбородком вскрыл артерию.

    СКАЛЛИ: Орудие убийства?

    БОНСЭНТ: Бадди, покажи ей предмет.

    (Звонит сотовый телефон.)

    (Офицер БАДДИ РИГГЗ показывает ей окровавленную сломанную пластинку в пакете для улик.)

    БОНСЭНТ: (по телефону) Джэк Бонсэнт… Э… Кто?… О, хорошо. Передаю трубку. (Обращаясь к Скалли) Это Вас.

    (СКАЛЛИ удивлена.)

    СКАЛЛИ: (по телефону) Алло?

    МАЛДЕР: (по телефону, голос) Эй, доброе утро, солнечный свет.

    (На фоне голоса раздаются повторяющиеся грохочущие звуки. Малдер пытается перекричать их.)

    СКАЛЛИ: (по телефону) Малдер?

    МАЛДЕР: (по телефону, голос) Ага. Я немного волновался за тебя. Мне было интересно, не нужна ли тебе там моя помощь.

    СКАЛЛИ: (по телефону) Помощь в чём?

    МАЛДЕР: (по телефону, голос) Я оставил тебе сообщение в мотеле. Ты его получила?

    СКАЛЛИ: (по телефону) Меня не было в то утро. Малдер?

    МАЛДЕР: (по телефону, голос) Чего?

    СКАЛЛИ: (по телефону) Что это за шум? Ты где?

    МАЛДЕР: (по телефону) Я дома. У меня тут за окном какие-то строительные работы. Подожди секунду. (воображаемым строителям) Эй, приятели! Может, остановитесь на секунду. (Он стукает баскетбольным мячом ещё два раза и отбрасывает его. Он с треском ударяется в мебель. После паузы МАЛДЕР берёт трубку.) Спасибо. (обращаясь к СКАЛЛИ) Эй. Я… я думал об этом деле. Знаешь, может это вовсе никакое и не волшебство. Может, всему этому есть научное объяснение.

    СКАЛЛИ: (по телефону) Научное объяснение?

    МАЛДЕР: (по телефону) Ага, с медицинской точки зрения. Хорея.

    СКАЛЛИ: (по телефону) Пляшущая болезнь.

    МАЛДЕР: (по телефону) Ага, пляска св. Витта.

    (МАЛДЕР открывает холодильник. В нём ничего нет кроме кувшина с апельсиновым соком.)

    МАЛДЕР: (по телефону) Она оказывает влияние на группу людей, вызывая необъяснимые вспышки неконтролируемых судорог и спазмов.

    (МАЛДЕР делает большой глоток сока прямо из кувшина.)

    СКАЛЛИ: (по телефону) Ага, и она не проявляла себя со средневековья.

    (МАЛДЕР морщится от вкуса сока и смотрит на дату на бутылке. Октябрь 97го.)

    МАЛДЕР: (по телефону) О. (Выплёвывает сок обратно в бутылку.) Ты, очевидно, не поклонница американской эстрады, Скалли.

    СКАЛЛИ: (по телефону) Малдер?

    МАЛДЕР: (по телефону) Ага?

    СКАЛЛИ: (по телефону) Спасибо за помощь. (Вешает трубку.)

    МАЛДЕР: (по телефону) Алло?

    БОНСЭНТ: Это Ваш партнёр?

    СКАЛЛИ: Ну.

    БОНСЭНТ: Извините, что подслушал разговор, но, возможно, он разобрался во всём этом?

    СКАЛЛИ: (уверенно) Нет.

    БОНСЭНТ: Понятно.

    (Офицер РИГГЗ слушает запись, которая была на проигрывателе — «Фокус-покус». Похоже, что он вспомнил, что эта же запись играла, когда он в последний раз разговаривал по телефону с МЕЛИССОЙ. Он выключает проигрыватель.)

    СКАЛЛИ: Знаете, шериф Бонсэнт — Джэк — могу я называть Вас Джэк? Я тут подумала, может… может, нам следует исследовать другие возможности.

    БОНСЭНТ: Я не уверен, что понял.

    СКАЛЛИ: Ну, может быть нам нужно быть готовыми к… чрезвычайным возможностям.

    БОНСЭНТ: Хорошо, но вы же в отпуске?

    (СКАЛЛИ кивает, затем отводит взгляд.)

    СЦЕНА 12

    (Дом Тёрнеров. Играет «Фокус-покус». ПОЛЛИ спит вместе с куклой. Когда кончается песня, входит МЕЛИССА и начинает отнимать куклу у ПОЛЛИ. Глаза куклы открываются.)

    КУКЛА: Давай повеселимся.

    (МЕЛИССА в ужасе отступает. Проигрыватель начинает играть сам по себе. МЕЛИССА спускается на кухню и начинает плакать. Она поднимает голову и видит отражение офицера БАДДИ РИГГЗА в окне с окровавленной дубинкой.)

    ИЗОБРАЖЕНИЕ БАДДИ: Мелисса… помоги мне.

    МЕЛИССА: Нет!

    СЦЕНА 13

    (Ресторан. За столиком сидят СКАЛЛИ и БОНСЭНТ. Официантка ставит перед ними очень большого омара. БОНСЭНТ вздыхает с удовольствием.)

    СКАЛЛИ: О, мой бог! Похож на существо из произведений Жюля Верна. Мы собираемся съесть его?

    БОНСЭНТ: (отрывая кусок) Уже немного поздновато есть что-либо ещё. Вы сказали, что есть ещё что-то, на что следует обратить внимание?

    СКАЛЛИ: Я думала о Мелиссе Тёрнер. Вы говорили, её муж погиб в катастрофе с лодкой?

    БОНСЭНТ: (поедая омара с хрустом) Угу.

    СКАЛЛИ: А было ли что-нибудь странного в этой катастрофе? В том, как это произошло?

    БОНСЭНТ: Ну… на самом деле, объяснения так никого и не удовлетворили.

    СКАЛЛИ: Как это?

    БОНСЭНТ: (отрывая ещё кусок от омара) Как, например, человеку проткнули абордажным крюком его череп.

    СКАЛЛИ: Мелисса когда-нибудь спрашивала об этом?

    БОНСЭНТ: Мелисса? Нет. Если Вам интересно, то лодка, где он умер, находится здесь неподалёку.

    (Они смотрят в окно и видят СТАРИКА на маленькой рыбацкой лодке под названием «Рабочая девушка».)

    СКАЛЛИ: Я видела этого человека в магазине.

    (Снаружи СТАРИК выливает ведро воды на борт лодки.)

    СЦЕНА 14

    (Дом Тёрнеров. ПОЛЛИ ставит пластинку на проигрыватель, держа в руках куклу.)

    ПОЛЛИ: Я хочу поп-корна, мама.

    (МЕЛИССА смотрит в комнату как ПОЛЛИ включает проигрыватель. Фокус-покус.)

    МЕЛИССА: Окей.

    (МЕЛИССА оборачивается и видит офицера БАДДИ РИГЗЗА.)

    БАДДИ: Что ты здесь делаешь?

    МЕЛИССА: Бадди!

    БАДДИ: Почему ты вернулась в город?

    МЕЛИССА: Тебе нужно уйти, Бадди.

    БАДДИ: Знаешь ли, я позвонил лесникам. Они сказали, что ты пыталась убить человека. Ты чуть его не переехала. Ты вернулась, чтобы и её убить, не так ли?

    МЕЛИССА: Я не кого не пытаюсь убить.

    БАДДИ: Джэйн Фройлих.

    МЕЛИССА: Это не я, Бадди.

    БАДДИ: Ну, посмотрим. Ты пойдешь со мной. Ты и твоё отродье.

    (ПОЛЛИ поворачивает куклу к БАДДИ. Глаза куклы открываются.)

    КУКЛА: Я хочу поиграть.

    СЦЕНА 15

    (Ночь. СКАЛЛИ и БОНСЭНТ беседуют на лодке со СТАРИКОМ. У СТАРИКА ещё не сошли царапины вокруг глаз.)

    СТАРИК: Что случилось? Если будете задавать здесь этот вопрос, то услышите столько же историй, сколько у нас… рыбаков.

    СКАЛЛИ: Вы были на лодке в ту ночь, когда он погиб. Что Вы думаете?

    СТАРИК: Я рассказал мою историю шерифу.

    СКАЛЛИ: Люди говорят другое.

    СТАРИК: Все обвиняют вдову.

    СКАЛЛИ: А кого Вы обвиняете?

    СТАРИК: Он становился диким от одного её вида.

    СЦЕНА МЕНЯЕТСЯ: (Прошлое, перед смертью отца. В то время, как СТАРИК рассказывает историю, мы видим как ОТЕЦ поднимает сеть и обнаруживает куклу.)

    СТАРИК: (голос за кадром) Он очень много работал, чтобы построить этот маленький дом для неё, и когда появилась дочь, Вам потребовалась бы швабра, чтобы стереть улыбку с его лица. Мы вышли в море в день рождения девочки. Он считал часы до возвращения домой.

    ОТЕЦ: Эй, смотри, что послал Дэви Джонс моей малютке Полли. Улов дня.

    СТАРИК: Угу.

    СЦЕНА МЕНЯЕТСЯ: (Настоящее время.)

    СТАРИК: Тремя днями позже он был мёртв.

    СКАЛЛИ: И Вы знаете, что убило его.

    СТАРИК: Ночью глаза могут подвести, вода за бортом издаёт всякие звуки.

    СЦЕНА МЕНЯЕТСЯ: (Ночь, когда умер ОТЕЦ. ОТЕЦ один на палубе.)

    СТАРИК: (голос за кадром) Иногда такое можно услышать.

    ГОЛОС КУКЛЫ: Давай повеселимся.

    ОТЕЦ: Какого чёрта?

    (ОТЕЦ берёт длинный изогнутый абордажный крюк. Он открывает дверь каюты и будит СТАРИКА.)

    СТАРИК: Что случилось?

    (ОТЕЦ не отвечает, просто выходит на палубу. СТАРИК слышит голос.)

    ГОЛОС КУКЛЫ: Я хочу поиграть.

    (СТАРИК встаёт и выходит наружу. Он видит ОТЦА с крюком в голове.)

    СТАРИК: О, мой Бог.

    СЦЕНА МЕНЯЕТСЯ: (Настоящее время.)

    СТАРИК: Как я уже говорил, глаза могут подвести.

    СКАЛЛИ: Но Вы что-то увидели в тои бакалейном магазине. Ту девочку и её куклу.

    СТАРИК: В тот момент, когда я увидел их, я понял.

    СЦЕНА 16

    (СКАЛЛИ и БОНСЭНТ садятся в машину. Звонит телефон СКАЛЛИ.)

    СКАЛЛИ: (по телефону) Скалли.

    МАЛДЕР: (по телефону) Эй. Я думал, ты не отвечаешь на звонки по сотовому.

    (МАЛДЕР сидит за столом с табличкой «СКАЛЛИ»?!. За его спиной перевёрнутая карта Кентуки. Он играется с телефонным проводом. По прежнему скучает.)

    СКАЛЛИ: (по телефону) Тогда зачем звонишь?

    МАЛДЕР: (по телефону) У меня, хм, у меня тут появилось несколько идей насчёт твоего дела. Вирусная инфекция, которая передаётся от простого прикосновения…

    СКАЛЛИ: (по телефону) Малдер, в оккультной литературе есть упоминания об объектах, которые имеют силу, чтобы управлять человеческими поступками?

    (БОНСЭНТ смотрит на СКАЛЛИ странным взглядом.)

    МАЛДЕР: (по телефону) Какие объекты?

    СКАЛЛИ: (по телефону) Хм, кукла, например.

    МАЛДЕР: (по телефону) Как Чаки?

    СКАЛЛИ: (по телефону) Ага, типа того.

    (МАЛДЕР встаёт и направляется к своему столу.)

    МАЛДЕР: (по телефону) Ага, миф о говорящей кукле очень распространён в литературе, особенно в Новой Англии. Есть поверье, что амулет, или Джуджу, передаёт свою силу тому, кто им обладает. Некоторые из ранних ведьм были приговорены лишь за то, что признавали существование таких объектов. Мнимых ведьм посещали предостерегающие видения… Почему ты спрашиваешь?

    СКАЛЛИ: (по телефону) Просто из любопытства.

    МАЛДЕР: (по телефону) Ты ведь не нашла говорящую куклу, Скалли?

    СКАЛЛИ: (по телефону) Нет, нет. Конечно, нет.

    МАЛДЕР: (по телефону) Могу посоветовать тебе проверить, нет ли на спине у куклы пластмассового кольца с верёвкой.

    (СКАЛЛИ трясёт головой и вешает трубку.)

    МАЛДЕР: (по телефону) Это я сделал бы в первую… Алло?

    СКАЛЛИ: Нужно поговорить с Мелиссой Тёрнер.

    СЦЕНА 17

    (Дом Тёрнеров. Звук металлического скрежета.)

    ПОЛЛИ: (у себя в комнате, кричит) Где мой поп-корн?

    (МЕЛИССА делает на кухне поп-корн. Она очень расстроена.)

    МЕЛИССА: Сейчас будет готово, Полли.

    (Камера показывает, что офицер БАДДИ РИГГЗ мёртв. В его руке окровавленная дубинка.)

    ПОЛЛИ: Где мой поп-корн?!

    МЕЛИССА: (кричит) Сейчас.

    (Место для рекламы 3)
    СЦЕНА 18

    (ПОЛЛИ спит в кровати вместе с куклой. МЕЛИССА смотрит в комнату, затем подходит к шкафу и берёт молоток и горсть гвоздей. Позже, МЕЛИССА неистово забивает гвоздями все двери и окна.)

    ПОЛЛИ: (зовёт сверху) Мама… Я не могу заснуть.

    МЕЛИССА: Возвращайся в постель, Полли. Пора спать.

    ПОЛЛИ: Хватит стучать.

    МЕЛИССА: Возвращайся в постель, милая.

    (Глаза куклы открываются.)

    КУКЛА: Давай повеселимся.

    (МЕЛИССА видит собственное изображение на стекле, с торчащим из окровавленного лба молотком.)

    ИЗОБРАЖЕНИЕ МЕЛИССЫ: Помоги мне…

    МЕЛИССА: Всё будет в порядке, конфетка. Просто возвращайся в постель.

    (Снаружи к дому подъезжают БОНСЭНТ и СКАЛЛИ. Они видят припаркованную рядом с домом машину.)

    БОНСЭНТ: Это машина Бадди.

    (Внутри МЕЛИССА закрывает дверь в спальню ПОЛЛИ. Она кладёт молоток в шкаф и запирает на замок. Затем она идёт на кухню и переворачивает маленький нагреватель, разливая керосин по полу рядом с телом БАДДИ РИГГЗА. Она берёт спички и слышит, как БОНСЭНТ и СКАЛЛИ стучат в дверь.)

    БОНСЭНТ: Мелисса!

    (СКАЛЛИ заглядывает в окно.)

    БОНСЭНТ: Что-нибудь видите?

    СКАЛЛИ: Хм…

    БОНСЭНТ: (стуча в дверь) Мелисса.

    (Внутри МЕЛИССА пытается зажечь спичку. Она дрожит. Наконец, третья спичка зажигается.)

    БОНСЭНТ: (снаружи) Мелисса!

    ПОЛЛИ: (смотрит напугано на МЕЛИССУ) Мама?!

    (Глаза куклы открыты. Спичка тухнет.)

    КУКЛА: Не играй со спичками.

    МЕЛИССА: (кричит и пытается зажечь другую спичку) Возвращайся в постель, Полли!

    (МЕЛИССА поджигает спички одну за другой. Все они затухают.)

    БОНСЭНТ: (снаружи, стучит в дверь) Мелисса?!

    МЕЛИССА: Ну же.

    (Снаружи СКАЛЛИ видит гвозди, которыми забита дверь. БОНСЭНТ продолжает стучать в дверь, СКАЛЛИ снова смотрит в окно и видит, как МЕЛИССА поджигает спички. СКАЛЛИ начинает стучать в окно.)

    СКАЛЛИ: Мелисса? Мелисса? Бонсэнт!

    (МЕЛИССА прекращает поджигать спички и пытается открыть выдвижные ящики. Они закрываются сами по себе.)

    КУКЛА: Не играй с ножами.

    ПОЛЛИ: Мама!

    СКАЛЛИ: (снаружи) Она забила дверь. Она пытается убить себя.

    (БОНСЭНТ начинает ломать дверь. СКАЛЛИ продолжает стучать в окно.)

    СКАЛЛИ: Мелисса! Мелисса!

    ПОЛЛИ: Мама! Мама, хватит стучать!

    (Шкаф с инструментами открывается сам по себе.)

    КУКЛА: Давай поиграем с молотком.

    (СКАЛЛИ и БОНСЭНТ по очереди ломают дверь.)

    СКАЛЛИ: Мелисса!

    (Дверь выламывается. БОНСЭНТ и СКАЛЛИ входят. МЕЛИССА держит молоток перед своим лицом.)

    МЕЛИССА: Отойдите от меня!

    СКАЛЛИ: Положи его, Мелисса.

    КУКЛА: Ты мне больше не нравишься.

    (МЕЛИССА ударяет себя по лбу молотком.)

    СКАЛЛИ: (наклоняется к ПОЛЛИ) Отдай мне куклу, Полли.

    КУКЛА: Я хочу поиграть.

    (ПОЛЛИ трясёт головой и вцепляется в куклу. МЕЛИССА снова бьёт себя. Теперь её голова в крови.)

    СКАЛЛИ: Полли, отдай мне куклу.

    КУКЛА: Я хочу поиграть.

    (МЕЛИССА снова ударяет себя. ПОЛЛИ в ужасе наблюдает. СКАЛЛИ берёт куклу, которая повторяет «Я хочу поиграть.» Она относит её на кухню и запихивает её в микроволновку. Затем включает её. Кукла начинает гореть. Должно быть, одна из тех кислородосодержащих микроволновок. ПОЛЛИ подходит к кричащей и окровавленной МЕЛИССЕ. СКАЛЛИ и БОНСЭНТ наблюдают, как горит кукла.)

    СЦЕНА 19

    (Офис секретных материалов. МАЛДЕР заканчивает точить карандаш на электроточилке и деликатно сдувает пыль с кончика. Он кладёт карандаш на стол и тщательно ровняет его с другими 20-ю заострёнными карандашами. Дверь открывается и входит СКАЛЛИ.)

    МАЛДЕР: О, эй, Скалли. Как дела? (Сдвигает пальцы вместе, пытаясь скрыть карандаши.) Как ты себя чувствуешь? Отдохнувшей?

    СКАЛЛИ: Я в порядке.

    (СКАЛЛИ смотрит на постер с надписью «Я хочу верить» за спиной и МАЛДЕРА.)

    МАЛДЕР: Что?

    СКАЛЛИ: Этот постер… Где ты его взял?

    МАЛДЕР: О, я достал его на улице «М» в каком-то магазине лет пять назад.

    СКАЛЛИ: Хмм.

    МАЛДЕР: А что?

    СКАЛЛИ: Ничего. Я просто… хочу послать такой же кое-кому.

    МАЛДЕР: Правда?

    СКАЛЛИ: Мм-хмм.

    МАЛДЕР: Кому?

    (Когда СКАЛЛИ проходит мимо, МАЛДЕР открывает ящик стола и кашляет, чтобы скрыть звуки падающих карандашей.)

    МАЛДЕР: Кому?

    СКАЛЛИ: О, просто… одному парню. Джэку. Улица «М»?

    МАЛДЕР: Ага. Эй, это имеет какое-нибудь отношение к делу, над которым ты работала?

    СКАЛЛИ: Какому делу? А, да. Имеет.

    МАЛДЕР: Ты нашла объяснение?

    СКАЛЛИ: Я? Нет. Нет. Я была, хм, я была на отдыхе. Просто… выбросила всё из головы на несколько дней. А что насчёт тебя?

    МАЛДЕР: О, Боже. Удивительно, до чего я могу дойти без постоянного вмешательства в чужие дела и бесконечных вопросов. Я просто…

    (МАЛДЕРА прерывает карандаш, который падает на него. Он смотрит вверх и ещё один падает на него. СКАЛЛИ медленно поднимает глаза к потолку. Около тридцати карандашей воткнуты в потолок над столом МАЛДЕРА.)

    МАЛДЕР: (смущённо, но с шармом) Этому… есть объяснение.

    СКАЛЛИ: О, не знаю. Я думаю, что некоторые вещи лучше оставить без объяснения.

    (Очередной карандаш падает и ударяет МАЛДЕРА по голове. Он смотрит невинно на СКАЛЛИ. Она смотрит на него раздражённо.)

    СЦЕНА 20

    (Ночь. Рыбацкая лодка в Мэне. Рыбак вытаскивает омара из сети.)

    РЫБАК: Ах.

    (Он вытаскивает обожжённую куклу из сети. Глаза куклы открываются.)

    КУКЛА: Я хочу поиграть.

    КОНЕЦ

    Вечер у Бога
    (An Evening at God's, 1990)
    пьеса

    Господь Бог, оказывается, очень любит земные кинокомедии. И не дай Бог что-то помешает Ему смотреть телевизор…

    ТЕМНАЯ СЦЕНА. Затем прожектор освещает глобус из папье-маше, вращающийся сам по себе в центре темноты. Постепенно сцена светлеет, и мы видим декорации гостиной: мягкое кресло, стоящий рядом стол (на столе стоит открытая бутылка с пивом) и шкаф с телевизором поперек комнаты. Под столом стоит холодильник для пикника, полный пива. Вокруг много пустых бутылок. БОГ чувствует себя довольно неплохо. Слева на сцене дверь.

    БОГ — здоровенный парень с белой бородой — сидит в кресле, попеременно то читая книгу («Когда с хорошими людьми случаются плохие вещи»), то смотря телевизор. Ему приходится вытягивать шею, чтобы взглянуть на экран, потому что парящий глобус (который, на самом деле, подвешен на веревке, я полагаю) находится на линии взгляда. По ТВ идет комедия положений. БОГ хихикает вместе со смехом за кадром.

    В дверь стучат.

    БОГ (громкий, усиленный голос): Заходи! Истинно говорю, она открыта для тебя!

    Дверь открывается. Входит Святой Петр, одетый в шикарное белое одеяние. В руке у него портфель.

    БОГ: Петр! Я думал ты в отпуске!

    СВЯТОЙ ПЕТР: Уезжаю через пол часа, и на последок я решил занести тебе кое-какие бумаги на подпись. Как поживаешь, БОГ?

    БОГ: Лучше. Нужно было подумать, прежде чем есть этот чилийский (красный) перец. Он ужасно жжется. Это те письма о пересылке из ада?

    СВЯТОЙ ПЕТР: Да, наконец-то. Слава БОГУ. Извини за каламбур.

    Он достает какие-то бумаги из своего портфеля. БОГ изучает их, затем нетерпеливо протягивает руку, в то время как Святой Петр смотрит на парящий глобус. Тот оборачивается, видит, что БОГ ждет и вкладывает ручку в его протянутую руку. БОГ небрежным росчерком ставит свою подпись. После этого Святой Петр отворачивается и снова пристально всматривается в глобус.

    СВЯТОЙ ПЕТР: Хм, значит Земля еще здесь? После всех этих лет.

    БОГ протягивает бумаги назад и смотрит на глобус. В его пристальном взгляде читается некоторое раздражение.

    БОГ: Да, домоправитель — самая забывчивая сука во вселенной.

    Из телевизора раздается ВЗРЫВ СМЕХА. БОГ вытягивает шею, чтобы посмотреть. Слишком поздно.

    БОГ: Черт, это был Алан Элда?

    СВЯТОЙ ПЕТР: Все возможно, сэр — если честно, то я не видел.

    БОГ: Я тоже.

    Он наклоняется вперед и разбивает парящий глобус в пыль.

    БОГ (весьма удовлетворенно): Вот так. Давно собирался сделать это. Теперь мне видно телевизор.

    СВЯТОЙ ПЕТР печально взирает на останки Земли.

    СВЯТОЙ ПЕТР: Ммм… Я полагаю, это был мир Алана Элды, БОГ.

    БОГ: И что? (Хихикает, глядя на экран) Робин Уилльямс! Я ЛЮБЛЮ Робина Уилльямса!

    СВЯТОЙ ПЕТР: Я полагаю, что Элда и Уилльямс были там, когда ты… ммм… устроил суд БОЖИЙ, сэр.

    БОГ: О, у меня есть все эти видеокассеты. Без проблем. Хочешь пива?

    После того, как СВЯТОЙ ПЕТР берет бутылку, свет на сцене начинает темнеть. Луч прожектора высвечивает останки глобуса.

    СВЯТОЙ ПЕТР: Если честно, она мне как бы нравилась, БОГ — Земля, я имею ввиду.

    БОГ: Она была не так уж и плоха. А теперь давай выпьем за твой отпуск!

    При тусклом свете видны только тени, хотя БОГА видно немного лучше, поскольку вокруг его головы мы наблюдаем тусклый нимб. Они чокаются бутылками. Взрыв хохота из телевизора.

    БОГ: Смотри! Это Ричард Прайор! Этот парень убивает меня! Надо полагать, он был…

    СВЯТОЙ ПЕТР: Ммммм… дасэр.

    БОГ: Дерьмо. (Пауза) Пора мне завязывать с выпивкой. (Пауза) Хотя… Она БЫЛА на линии моего взгляда.

    Свет гаснет полностью, кроме прожектора, который по прежнему освещает то, что осталось от парящего глобуса.

    СВЯТОЙ ПЕТР: Дасэр.

    БОГ (бормочет): Мой сын вернулся, не так ли?

    СВЯТОЙ ПЕТР: Дасэр, не так давно.

    БОГ: Хорошо. Тогда все зашибись.

    Прожектор гаснет.

    (Авторская заметка: ГОЛОС БОГА должен быть настолько громким, насколько это возможно.)

    Бруклин в августе[52]
    (Brooklyn August? 1993)
    стихотворение

    Небольшое стихотворение, посвященное любимой игре Кинга — бейсболу.

    (Джиму Бишопу[54])

    На Эббетс-филд[55]трава растет (где Элстон[56]босс) за рядом ряд. И сумерки съедают день, Но все еще видны ряды. И запах скошенной травы Тяжел и зелен в темноте. И вот прожекторы зажглись, И к ним немедля понеслись Стаи кружащих мотыльков И полчища ночных жуков. А на местах «по-семьсят-пять» Таксисты пьют свой Шлиц[57]опять — То Флэтбуш[58]здесь. И Гарлем[59]есть — Из музыкальных автоматов, Как в пятьдесят шестом когда-то, Играет джаз. На Эббетс-филд игра идет Народ со своих мест встает. И Робинсон бьет по мячу, И Ходжес[60]тянется к нему. Перчаткой тянется…и тут… Пробежку сделал Стэнли-плут[61] И с поля Доджерсы идут… Ньюкомб идет, повесив нос, Сквозь душ бумажек и поп-корн. Плетется Эрскин, сжался весь, На случай, если он вспылит — Лэбайн и Джонни Подрес[62]здесь. На Эббетс-филдс туда-сюда И снова иннинг, вновь удар, И кто-то бросил пиво вниз, Но Сэнди Аморос без слов Отбил жестянку (был готов), И прямо в руки угодил Работнику, что там стоял И вроде бы табак жевал. Пока безликая толпа Кричит, растягивая «а-а-а-а-а», Риз[63]на коленях у второй[64] И Кампанэлла[65]знак дает… Закрыв глаза я вижу все… И запах чувствую еще — Сосисок, грязи, и могу Увидеть, если захочу, Те тени сумерек, что вдруг Взлетают вверх под небеса И там парят… Как кепки, брошенные вверх…

    Джонатан и ведьмы
    (Jhonathan and the Witches, 1993)
    рассказ

    Рос на свете мальчик Джонатан. И был он умным и красивым. Но всего лишь сыном сапожника. Когда Джонатан немного подрос, отец отправил его на поиски счастья. Будучи умным парнем, Джонатан, решил отправиться к королю и попросить его о работе.

    Жил да был на свете мальчик по имени Джонатан. Он был умным, красивым и очень храбрым. Но Джонатан был сыном сапожника.

    Однажды его отец сказал: «Джонатан, ты должен отправляться на поиски счастья. Ты уже достаточно взрослый».

    Джонатан, будучи умным мальчиком, знал, что лучше попросить короля о работе.

    Итак, он отправился в путь.

    По дороге он встретил кролика, который на самом деле был замаскированной феей. Испуганное существо, преследуемое охотниками, запрыгнуло прямо в руки Джонатана. Когда охотники добежали до Джонатана, тот оживленно указал направление и закричал: «Туда, туда!»

    После того, как охотники исчезли, кролик превратился в фею и сказал: «Ты помог мне. Я исполню три твоих желания. Назови их».

    Но Джонатан не смог ничего придумать, так что фея согласилась выполнить их, когда понадобится.

    И Джонатан продолжал идти и пришел в королевство без происшествий.

    И он пошел к королю и попросился на работу.

    Но, как распорядилась удача, король был в очень плохом настроении этим днем. И он выплеснул свое настроение на Джонатана.

    — Есть кое-что, что ты можешь сделать. Вон на той горе три ведьмы. Если сможешь убить их, я дам тебе 5000 крон. Если не сможешь, я отрублю твою голову! У тебя есть 20 дней.

    Сказав это, он отпустил Джонатана.

    «И что мне теперь делать, — подумал Джонатан. — Ну, нужно попробовать».

    Затем он вспомнил о трех обещанных ему желаниях и отправился к горе.

    * * *

    Джонатан находился у горы и собирался пожелать нож, чтобы убить ведьму, когда услышал голос в своем ухе: «Первую ведьму нельзя проткнуть.

    Вторую ведьму нельзя проткнуть или задушить.

    Третью ведьму нельзя проткнуть, задушить, и она невидима».

    С этим познанием Джонатан обернулся вокруг и никого не увидел. Затем он вспомнил о фее и улыбнулся.

    Затем он отправился на поиски первой ведьмы.

    Наконец он нашел ее. Она была в пещере у подножия горы и выглядела противной каргой.

    Он вспомнил слова феи, и прежде чем ведьма сделала с ним что-либо еще помимо мерзкого взгляда, он пожелал, чтобы ведьма была задушена. И надо же! Так и случилось.

    Теперь он отправился выше в поисках второй ведьмы. Чуть выше была вторая пещера. Здесь он и нашел вторую ведьму. Он уже собирался пожелать ей задохнуться, когда вспомнил, что ее нельзя задушить. И прежде чем ведьма сделала с ним что-либо еще помимо мерзкого взгляда, он пожелал, чтобы ведьма была раздавлена. И надо же! Так и случилось.

    Теперь ему оставалось убить только третью ведьму, и он получит 5000 крон. Но на пути вверх он тщетно пытался придумать как.

    Затем у него родился чудесный план.

    Итак, он увидел последнюю пещеру. Он подождал снаружи, пока не услышал ведьмины шаги. Затем он подобрал несколько больших камней и загадал желание.

    Он загадал, чтобы ведьма стала нормальной женщиной, и надо же! Она стала видимой, и Джонатан забросал ее голову камнями, которые держал в руках.

    Джонатан получил свои 5000 крон, и они с отцом жили после этого счастливо.

    КОНЕЦ.

    Дом Зверя
    (Mid-Life Confidential: The Rock Bottom Remainders Tour America With Three Chords and an Attitude, 1994)
    рассказ

    Соавторы: Дэйв Барри, Табита Кинг, Ридли Пирсон

    Компания американских писателей, позабросив свои дела и организовав рок-н-ролльную группу, колесит по Америке.


    Летом 1971 года, когда мне было двадцать три, и я был женат меньше года, неприятная история приключилась со мной на озере Себек. Не скажу, что я почти утонул, потому что этого я не знаю (и не уверен, что хочу знать). Мне известно лишь одно: я чертовски испугался, и этот страх я помню и сейчас, половину жизни спустя.

    Чудесным жарким днём в конце июня мы с женой были в Национальном Парке Пикс-Кенни, и пока она укладывала в машину одеяла и принадлежности для пикника, я решил напоследок ещё раз искупаться. Вода была замечательная. Я погрузился в свои мысли, и совсем забыл, куда я плыву и как далеко я заплыл. Когда я развернулся, чтобы плыть обратно, я был поражён и слегка напуган тем, каким далёким казался берег — никогда ещё за всю мою недолгую карьеру пловца я не забирался так далеко. Больше всего меня напугало (и сильнее всего врезалось в память) то, какими крошечными выглядели люди на пляже, и каким крошечным я, должно быть, казался им, если они вообще меня видели. Моя голова была всего лишь чёрной точкой в сиянии солнца на воде.

    Я поплыл обратно, но, не одолев и пятидесяти ярдов, понял, что порядком устал. Мне было слегка за двадцать, но я уже несколько лет выкуривал по две пачки «Пэлл-Мэлл» в день, а это вредно для дыхания в любом возрасте. А до пляжа было всё так же далеко. Поначалу я плыл сажёнками, но теперь сменил стиль на более медленный, но позволяющий беречь силы (по крайней мере, в моём случае), и поплыл по-собачьи. Я решил несколько минут не смотреть на берег, чтобы не поддаться панике.

    Какое-то время я, пыхтя, грёб вперёд — трудно сказать, какое именно, потому что в подобных ситуациях время теряет значение, — и, наконец, решил, что крики детей, доносившиеся с мелководья, огороженного верёвкой, стали ближе, и осмелился взглянуть в сторону пляжа. Но они казались почти такими же далёкими и размером не больше кукол.

    Меня охватила паника — я отчётливо помню это ощущение, словно рука сжала мою голову. В моих мыслях вдруг возникла картина: я пытаюсь позвать на помощь, но мой рот заливает холодная вода озера Себек… и наконец, я медленно погружаюсь под воду, а люди на пляже, как ни в чём не бывало, продолжают заниматься своими делами: стряхивать песок с одеял, попивать пиво и газировку из банок, играть в волейбол, обжиматься и плавать на надувных матрасах или автомобильных камерах в стильных солнцезащитных очках.

    Я остановился, и, перебирая ногами в воде в двухстах ярдах от берега, вдруг ясно понял, что могу утонуть прямо здесь и сейчас, пока люди на берегу будут наносить крем для загара на свои руки и ноги. Мысль о смерти на глазах у людей слишком занятых своей загорелой кожей, чтобы заметить меня, показалась настолько реальной, что я собрал в кулак всю свою волю и поплыл к берегу, вместо того, чтобы звать на помощь. Теперь, по прошествии стольких лет, одно воспоминание о том дне остаётся ясным и убедительным: если бы я начал звать на помощь, я бы запаниковал, а если бы я запаниковал, я бы, скорее всего, утонул.

    Это воспоминание вернулось ко мне около восьми часов вечера двадцать восьмого мая 1993 года, когда я сидел, забившись в один из двух на редкость загаженных сортиров, в баре под названием «Концертный Зал 328» в Нэшвилле. Впрочем, внутреннее убранство туалета, по стилю подходящее под определение Раннее Американское Граффити, не оскорбляло мой вкус, потому что нищие не выбирают. У меня был жестокий приступ дизентерии (то, что моя мама, у которой находилось цветистое определение для всех мелких жизненных неприятностей, называла «Жидкий Шоколад»), и в тот момент даже безобразный сортир казался мне Дворцом Дожей. Моё недомогание, вероятно, было вызвано убойной дозой антибиотиков, которые я принимал, чтобы побороть инфекцию в горле, но тогда причина не казалась мне столь уж важной: проблема поглотила всё.

    Мой кишечник очищался последние двенадцать часов, или около того, а к восьми вечера, когда до концерта оставался час, совсем разошёлся. И вот я сидел с брюками, спущенными до колен, ощущая свои внутренности где-то в районе адамова яблока, и слушал грохот разогревающей группы, доносившийся до меня сквозь тонкие фанерные стены (розовые как «Пепто-Бисмол» — этот оттенок я уже не мог спутать ни с каким другим), размышляя о том, что примерно через пятьдесят минут я, возможно, стану первым в истории популярным писателем, с которым приключилась медвежья болезнь на сцене в Нэшвилле. Эта мысль была забавной, но не более того; подобная ситуация могла показаться смешной лишь по прошествии нескольких месяцев или лет (каковой я и пытаюсь её изобразить сейчас). Но в тот момент она казалась неловкой, пугающей и попросту мрачной. Она вызывала чувство, схожее с чувствами человека, осознавшего, что заплыл слишком далеко, так что не было ничего удивительного в том, что именно тогда мне в голову пришло воспоминание о том случае в Пикс-Кенни. Я боялся смерти в июне 1971, и я боялся смерти тем вечером в Нэшвилле в конце мая 1993… хотя эта смерть не была окончательной.

    Концертный Зал вмещал 1200 человек, и нам сказали, что большинство мест будет заполнено к началу концерта. Судя по звуку, большинство мест было заполнено к восьми часам, причём не похоже было, что зрители действительно сидят, если вы понимаете, о чём я. C моего места в маленькой розовой комнатке казалось, что все они вскочили на ноги и отрываются за всю рабочую неделю, громко крича. Двери «Зала» открылись в семь пятнадцать, и мы слышали, что за это время градус толпы прошёл отметки «веселье», «лёгкое опьянение», «сильное опьянение», «в хлам». Большая их часть пребывала в полной эйфории, и необязательно было видеть их, чтоб утверждать это. Они были похожи не на людей, пришедших посмотреть, как кучка писателей будет притворяться музыкантами, а на людей, ожидающих увидеть настоящих музыкантов, играющих настоящий джем; и внезапно я перепугался до смерти… но не того, что могу слегка осрамиться на сцене. Я боялся того, что осрамлюсь по крупному и не смогу потом списать всё на передозировку амоксициллина.

    Нэшвилл — это прежде всего город музыки кантри, и на разогреве у нас играла кантри-группа. Я забыл название, да и не думаю, что это имеет значение — какой-то дуэт с парой аккомпанирующих музыкантов. Им было далеко до Флэтта и Скрагза [66], и мы были этому только рады. Незадолго до того, как я удалился в маленькую розовую комнату, ко мне подошёл Дэйв Барри и с оптимистичной улыбкой (она никогда не покидает его лица) сказал:

    — Послушай, Большой Стив, эти парни нас не съедят, точно тебе говорю.

    Он был прав, но я не льстил себя надеждой, что это поможет нам. Скорее наоборот, добавит напряжения. Несмотря на свою репутацию столицы кантри, в Нэшвилле частенько играли рок-н-ролл (а то рокабилли, что исполняли «Рок Боттом Римейндерс», имело много общего с городской кантри), и, клянусь Богом, парни, что собрались в зале, знали, что хотят услышать. Они жаждали музыки, больше чем вся публика, перед которой мы выступали до того. Я вспоминаю, как подумал: «Да, они жаждут, это точно, и если мы не утолим их жажду, они покажут нам ту сторону рок-н-ролла, на которую мы не подписывались.»

    Эта мысль перенесла меня на озеро Себек — в миг, когда я взглянул на берег после того, как какое-то время изо всех сил грёб по-собачьи, и увидел, что люди на пляже по-прежнему далеко. Лучше всего я помню, как барахтался в воде, и думал о том, доплыву ли я до берега. Помочь мне было некому. А потом мне пришло в голову, что на сей раз, дела мои не так плохи, потому что теперь я не один; со мной была почти дюжина друзей, как и я, плывущих по-собачьи далеко от берега.

    Чтобы отвлечься от воспоминаний о своём заплыве по озеру Себек — об этом мне меньше всего мне хотелось думать сейчас, за сорок пять минут до выхода на сцену, где мне предстоит делать то, к чему Господь меня не готовил — я принялся разглядывать розовые стены скромной маленькой сральни, где я в настоящий момент восседал на троне. «Концертный Зал» — одно из тех мест, где нэшвилльские любители джаза могут гарантированно получить дозу рок-н-ролла, когда Алан Джексон и «Капризный» Рикки Скэггз уже не лезут в горло, и было похоже, что каждая группа, побывавшая здесь, оставила несколько слов мудрости на стенах этой комнатки.

    Ни одна из этих надписей не могла сравниться с любимой фразой Эла Купера, которую он приметил на потолке гримёрной в Лос Анджелесе — «ПСЫ ВЫЕБЛИ ПАПУ, Я НЕ ПРИ ЧЁМ» [67], и ни в одной не было дзен-буддистского очарования надписи, попавшейся мне на глаза в мужской уборной «Голодного Медведя» в Портленде, штат Мэн — «СПАСАЙ ЕВРЕЕВ ИЗ РОССИИ И ПОЛУЧАЙ ЦЕННЫЕ ПРИЗЫ» — но, тем не менее, некоторые были весьма неплохи. Одна представляла собой карикатурного маленького толстячка, на котором из одежды была только шляпа «пирог». Толстячок поедал рожок с мороженым. «ЗДЕСЬ БЫЛ ПИРОЖОК», гласила надпись, сделанная «Мэджик Маркером». Я предположил, что «Пирожок» было название группы. Другая гласила: «ТЕКС РИТТЕР ИГРАЕТ НА ПЕДАЛЬНОЙ СЛАЙД-ГИТАРЕ В ПРЕИСПОДНЕЙ». Тут я получил две новости по цене одной, прежде всего потому, что не знал о том, что Текс Риттер умер (хотя чем дольше я думал об этой надписи, тем разумнее она мне казалась). Рядом с известием о Тексе была довольно поэтичная жалоба: «ПЕРДЁЖ, ПЕРДЁЖ, ВСЁ ЭТО ОКАЗАЛОСЬ ЛИШЬ ПЕРДЕЖОМ», а под ней — комментарий сколь невесёлый, столь и жизненный: «Я НЕНАВИЖУ ЭТУ ЧАСТЬ ТЕХАСА».

    Однако, больше всего мне понравилась фраза, находившаяся прямо передо мной, на двери, как раз на уровне глаз, в туалете, за полторы тысячи миль от дома, где я сидел, больной, как дворовый пёс, и не понимающий, как вообще я позволил втянуть себя в это. Граффти, сколь зловещее, столь и мудрое, гласило:

    664/668
    ДОМ ЗВЕРЯ

    Снаружи моего нынешнего убежища — и отделённая от меня занавесом и двумя-тремя тонкими стенами — толпа издала громкий пьяный возглас одобрения, когда кантри-дуэт закончил песню, в которой, если не ошибаюсь, были такие строки: «Я лежал на спине, плакал о тебе, и слёзы текли мне в уши». От этого звука я поёжился; да, они жаждут, как львы в клетке. Мой взгляд вернулся к граффити на стене туалета. Дом Зверя. Вот куда я попал, и вновь я вынужден выбираться из этого своими силами… с небольшой помощью моих друзей, конечно же. [68] Звать на помощь? Не глупи, дорогуша. В Сердце Нэшвилла Никто Не Услышит Твой Крик.

    Сорок минут до начала. А потом мне придётся забыть про расстройство желудка и снова начать плыть. Всем нам.

    Пять месяцев спустя после окончания тура наш музыкальный наставник, Эл Купер, прислал мне копию своего нового альбома «Рекуперация» с просьбой написать пару строк для обложки диска, если альбом мне понравится. Мне и впрямь понравилось, я его даже полюбил. Рекуперация — сборник инструментальных композиций с нью-йоркским настроением и мемфиским горячим сердцем (как в песнях студии Стакс/Вольт) — первый альбом Эла за двенадцать лет и, возможно, его лучший. Когда я разговаривал с ним по телефону после первого прослушивания, я упомянул, что мне больше всего понравился душевный блюзовая мелодия «Как мне забыть тебя», написанная Элом и исполненная при участии Хэнка Кроуфорда, игравшего на альтовом саксофоне.

    Эл рассмеялся:

    — Да, — сказал он, — Там мы сыграли, как мужчины.

    Всё это ещё было в отдалённом будущем, когда мы приехали к пяти часам вечера двадцать восьмого числа на проверку звука, и тем не менее мне кажется, что я уже тогда понимал, что мы должны сыграть как мужчины — и женщины — если мы просто хотим выбраться из «Концертного Зала 328» живыми. Я с первого взгляда понял, что это не место сбора яппи, как «Рокси» в Атланте, где мы играли днём ранее.

    «Три-Два-Восемь», как называют этот зал местные, находится на Южной Четвёртой Авеню, где фаст-фуды специализируются на блюдах из зубатки, а самые распространённые вещи в витринах ломбардов — опасные бритвы с ручками, инкрустированными жемчугом. Вой полицейских автомобилей не утихал ни на секунду, и по дороге на проверку звука, и на обратном пути в отель на ужин (который для напичканного антибиотиками ритм-гитариста РБР состоял из хлеба и щедрой порции каопектата на десерт), мы видели множество людей, остановленных копами.

    Один раз я увидел, как коп выписывает штраф мускулистому чёрному парню. Чёрный парень, стоявший возле роскошной золотистой заниженной «Камаро», яростно протестовал против штрафа, и при каждом взмахе его рук под футболкой с логотипом «Спортзал Голда» перекатывались мускулы. Его девушка молча смотрела на него с пассажирского сиденья, куря сигарету в нефритовом мундштуке. Коп не обращал внимания на протесты чёрного парня, просто продолжал писать. В половине квартала вниз по улице, на углу, игнорируемые и лихачом, и полицейским, выписывающим ему Пятничное Письмо Счастья, стояли двое парней в кепках задом наперед, один белый, другой чёрный (ну разве это не прекраснейшая страна на Земле?), и обсуждали покупку наркоты. Когда наш микроавтобус проезжал мимо, я увидел, как деньги и белые пакетики сменили хозяев.

    Приехали, подумал я, сегодня решится всё. Это суровый район сурового города. На сегодняшнем концерте всё либо случится, либо нет. Этот момент настал позже, чем я думал… но он настал.

    Поначалу мы назывались просто «Римейндерс», а не «Рок Боттом Римейндерс». Было это в 1992, когда Джордж Буш ещё был президентом, а я лишь один раз за двадцать лет играл на гитаре перед настоящей аудиторией (с Джоном Кэфферти и ансамблем Бивера Брауна — фотографию с того концерта можно увидеть на суперобложке «Оно»). Я думаю, смена названия произошла из-за проблем с авторскими правами, но наверняка я знаю лишь одно: в какой-то момент между тем, когда Кэти Кеймен Голдмарк впервые спросила, не хотел бы я сыграть в рок-группе (всего один раз), и когда Рой Блаунт представил нас на съезде Американской Книготорговой Ассоциации в Анахайме, мы из «Р» превратились в «РБР». Мы не очень хорошо отыграли в тот вечер в «Ковбое Буги» — я спрятал свою копию видеозаписи и никому не говорю, куда — но мы играли громко, и зрители приняли нас очень тепло.

    Часть этой теплоты, вероятно, была данью вежливости к писателям, которые неплохо потрудились на благо печатных издательств, представители которых сидели в зале, а другая часть, несомненно, была вызвана временным притуплением хорошего вкуса, которое случается в определённой степени алкогольного опьянения (а тем вечером большинство зрителей оставили эту степень далеко позади, поверьте мне). Но было и ещё две причины: элемент приятной неожиданности в том, что мы можем сыграть хотя бы так, и ещё, возможно, то, что называется потенциал. Это было во всех нас. Ощущение, что мы можем спеть и сыграть гораздо лучше, если нам дать время попрактиковаться, и, я думаю, именно это ощущение и стало основной причиной того, что почти год спустя я оказался в этой маленькой розовой уборной за сценой «Зала Три-Два-Восемь».

    Снова играть музыку — играть перед настоящей аудиторией — было здорово. Даже больше, чем просто здорово; так и должно было быть, иначе концертный тур «Три Аккорда и Жизненная Позиция» никогда бы не состоялся. Это пьянило, и никто не смог выразить это лучше, чем Дейв Барри спустя час после окончания концерта в «Ковбое Буги». Я помню, как он стоял, прислонившись к стене в коридоре отеля, рядом с залом, где проходил приём, устроенный для группы; он выглядел измождённым, его футболка и битловская причёска были пропитаны потом. Он охрип и говорил почти шёпотом, но всё равно был счастлив.

    — Это лучший момент во всей моей взрослой жизни, — сказал он безжизненным голосом, — я не знаю, как это характеризует меня, да и не хочу знать, но это правда. Это, чёрт побери, лучший момент в моей жизни.

    Он не добавил, что хотел бы повторить: ему это не требовалось. И мне не требовалось, и никто из нас не был удивлён, что разговоры на эту тему начались до того, как на полуночном приёме был съеден последний рогалик и выпит последний бокал шампанского. По правде говоря, все, кто был на том первом концерте, хотели выступить снова, хотя некоторые люди, которые должны были поехать с нами в турне, не смогли этого сделать. Мы относились к ним с искренним, но мимолётным сочувствием, как школьники относятся к однокласснику, который не пропустил не одного урока, а прямо накануне школьного пикника заболел свинкой. (Мэтт Грёнинг, самый чокнутый из всех нас, присылал цветы на каждый концерт.)

    Но поскольку мы писатели, мужчины и женщины, свыкшиеся с мыслью, что хорошая работа означает редактирование, переработку и переписывание, мы не просто хотели сделать это снова: мы хотели сделать это лучше, мы знали, что нам это по силам (потенциал, помните?); вопрос был лишь в том, насколько лучше мы можем стать, и что ещё интереснее: сможем ли мы сделать это по-настоящему? Наши бостонские репетиции не смогли дать нам ответ на этот вопрос, а на первых концертах он даже не возник, потому что половина зрителей приходила на концерты с книгами в руках. Я люблю читать, как и все, и одно я знаю точно — очень непросто отплясывать на концерте с копией «Жёсткого Падения»[69] или «Дейв Барри знакомится с Японией».

    Я думал, в Атланте будет всё по-другому, ан нет. Публика была отличная, и мы отлично отыграли концерт, но всё равно, это место не оправдало моих надежд. «Рокси» — это старый кинотеатр, переделанный под ночной клуб, и, возможно, его киношное прошлое было частью проблемы. Этого я не знаю, зато знаю, что никогда не ловил такого кайфа от концерта, как в «Рокси», ни до ни после — я половину ночи мог петь «Сьюзи-Кью», а вторую половину — «Кого Ты Любишь» — но тем не менее это было не то, что я искал.

    Я только что перечитал последний абзац, и мне не понравилась его претенциозность (я так и слышу, как Боно в моей голове кричит: «И я всё ещёёёё… не нашёллллл… то, что ищу»), но я решил оставить его без изменений. Дело в том, что я не могу найти подходящих слов, не погрешив против истины. Если я кажусь претенциозным — так тому и быть. Я пришёл сюда, чтобы найти… может, новую книгу, может, просто развлечение, может, самого себя, а, может быть, и всё разом. Мне кажется, прежде всего, я искал самой рок-н-ролльной жизни — правды, покрытой потом тяжёлого труда, прячущейся за красивым вымыслом. А может, всё это чушь собачья. Может быть, я хотел снова выплыть на середину озера и проверить, смогу ли я вернуться обратно, не позвав на помощь.

    О, чёрт, теперь это уже даже не Боно — гораздо хуже. Теперь я уже прозвучал, как Эрнест К. Хемингуэй, бредущий с Большой Реки Двух Сердец с сохатым на плечах, удочкой в руке, улыбкой во весь рот, и кричащий: «Здорово! Всё просто ЗДОРОВО!!!»

    Я хотел стереть написанное, но потом я вспомнил, как глубоко мне запали в душу слова Эла в телефонной трубке: «Да, там мы сыграли, как мужчины». Я сразу понял, что он имел в виду. Не все «Римейндеры» сыграли, как мужчины в турне 1993 года — Кэти не сыграла, и Эми, и Тад, и Барбара — но всё же мне кажется, они бы тоже подписались под этими словами. Суть, на мой взгляд, была одна — и для мальчиков, и для девочек: Сможем ли мы и вправду сыграть, или мы просто обрядились в родительские вещи и притворяемся гастролирующими музыкантами? И есть ли какой-нибудь другой способ это выяснить?

    Как не ставь вопросы, а удовлетворительных ответов мне, казалось уже не найти. После Атланты нам оставалось сыграть лишь два концерта, причём заключительный концерт в Майами-Бич можно было не принимать в расчёт. Писатели, играющие для издателей — это как дети, выступающие перед родными после рождественского ужина — много аплодисментов (возможно, даже тщательно скрытая скука) и никакой тебе суровой критики.

    И сидя в тесной розовой уборной, чувствуя себя перчаткой, вывернутой наизнанку, и вслушиваясь в голодный рёв толпы, я понял, что поступил необдуманно. Судя по звукам, там собрались люди, которые ждут, что ты сделаешь это или сдохнешь, и это пугало парня, который не был уверен в том, выберется он из сортира или нет, не говоря уже о там, чтобы сыграть Е баррэ или вспомнить слова «Последнего Поцелуя».

    Рыбные блюда и сандвичи с жареным мясом в забегаловках и большой выбор опасных бритв в витринах ломбардов — мир «сделай или сдохни», и зал «Три-Два-Восемь», несомненно, был частью этого мира. Помните обложку альбома «Creedence Clearwater» «Вилли и бедняки»? Так вот, Концертный Зал здорово напоминал рынок «Дак Ки» с той обложки «Криденсов», только без окон. Когда мы приехали на проверку звука и свернули в переулок между Залом и следующим зданием (тоже кирпичным, тоже лишённым окон), я поймал себя на мысли, что никогда ещё прежде я не видел места, где выпивка была бы таким неоспоримым приоритетом (а на втором месте стояла громкая музыка). Ящики с пустыми пивными бутылками стояли вдоль одной из стен, доставая в высоту до пояса. За ними, на углу, стояла парочка босоногих большеглазых ребятишек и смотрела на нас. Будь они чёрными, а не белыми, они могли бы быть теми самыми детьми, что стояли возле «Дак Ки», глядя, как Джон Фогерти играет «Шаффл Бедняка» на стиральной доске.

    Внутри пахло, как в пивоварне… в которой варили пиво со времён Гражданской Войны. Я помню, как был удивлён его огромным размером и схожестью с амбаром. Меня поразила пустота его комнат, как будто я оказался в заброшенном доме с привидениями. Большинство мест, где нам доводилось играть, были не меньше, но здешней атмосферы там не было. Трудно было представить столь разнящиеся друг с другом места, как «Зал» и «Рокси», где мы выступали прошлым вечером. «Рокси» было чистеньким старомодным местом, где собирались одни яппи. «Концертный Зал» был тёмным и таинственным. Атмосфера? Не думаю, что она там была, хотя слово «зловещая» приходит на ум первым. Сомневаюсь, что это слово было верным. На самом деле здесь присутствовало тревожное ощущение пустоты. Большую честь времени, что я провёл там, я чувствовал себя случайной мыслью в голове умственно отсталого.

    А ещё там было чертовски жарко. Даже с отключенными прожекторами над головой и пустым залом было душно. Я представить не мог, что тут будет твориться к десяти часам вечера, когда сюда набьётся тысяча человек, будет течь рекой выпивка, реветь гитары, и орудовать кулаками вышибалы. Мои колени дрожали, голова кружилась, меня тошнило, а мои внутренности завязывались в узел, пока я надевал гитару, и я решил, что не хочу этого знать. Иногда лучше всего получать информацию постепенно.

    Мне не объяснили, для чего нужна проверка звука, но, основываясь на своих собственных наблюдениях, я насчитал, как минимум, четыре цели: ещё раз пройтись по тем композициям, которые идут не слишком гладко; помочь звукооператору (в нашем случае, Гуверу) выставить частоты на пульте; убедиться, что каждый участник группы хорошо слышит звук из своего монитора и дать музыкантам познакомиться со сценой, на которой им предстоит выступать. Последнее особенно важно, потому что никто не хочет сломать себе ногу, что бы они не говорили друг другу перед выступлением. [70]. Вдобавок, если вам довелось упасть со сцены, — не важно, мужчина вы или женщина — вы всё равно производите впечатление обдолбанного.

    Эл в девятый или в десятый раз переписывал Ридли Пирсону басовую часть «Полночного Часа», когда мои внутренности забили тревогу. Я поставил свою гитару на стойку — никто не обратил на это внимания, что было неудивительно — я, в конце концов, не Эрик Клэптон — и поспешил на поиски уборной (до знакомства с маленькой розовой комнаткой за сценой оставалось ещё около двух часов). Один из вышибал, парень в футболке размером с парус с изображением воинственно сжатого кулака и надписью, сделанной большими печатными буквами «ВЕЖЛИВОСТЬ», указал пальцем в сторону бара в ответ на мой вопрос, и я понёсся в этом направлении.

    Туалет оказался именно таким, как я и ожидал — длинная комната, похожая на молочную ферму с кирпичными стенами. Когда-то здесь было два окна, но позже их заделали грязно-жёлтым гофрированным пластиком. Вместо писсуаров был длинный жёлоб во всю стену, в который обычно перед открытием кладут лёд или круглые таблетки с хлором — напоминает мне анекдот про двух пьяниц: «Когда пойдёшь туда, не вздумай есть эти канадские мятные конфеты». У туалетных кабинок не было дверей, но этот факт мало заботил меня в то время. Я забежал в ближайшую кабинку, чувствуя, что выиграл важную гонку с крайне малым отрывом.

    Пока я сидел там, вошёл охранник и принялся причёсывать волосы, глядя в зеркало (не из стекла, конечно же, в клубах, вроде Концертного Зала, как в тюрьмах и психиатрических лечебницах, зеркала делают из отполированной стали и прикручивают болтами к стене) — Ты тот самый парень, что написал «Сияние»? — спросил он.

    — Да, — сказал я.

    — И «Мёртвую Зону»?

    — Да, это тоже я.

    — Обожаю все твои фильмы, мужик, — сказал он.

    — Спасибо.

    Секунду я раздумывал, стоит ли сказать, что «Сияние» и «Мёртвая Зона» были книгами, прежде чем стать фильмами, но решил, что время и место выбрано неподходящее. Вместо этого я спросил его, почему в кабинках нет дверей.

    В зеркале отразилось его удивлённое лицо.

    — Чтобы они не ширялись здесь, — сказал он, — Нельзя помешать им нюхать или закидываться колёсами, но, по крайней мере, без дверей они не станут ширяться.

    — Вот как.

    — Да, вот так, — сказал он.

    Потом он повернулся ко мне. Кулак на его красной футболке был большим. Он и сам был большим — ростом где-то метр девяносто пять и весом около ста пятидесяти килограмм. Во время гастролей мне доводилось видеть здоровых вышибал, но, по-моему, этот был самым здоровенным… а может быть, мне так показалось из-за того, что я сидел.

    — Скажи мне одну вещь, — сказал он.

    — Если смогу.

    — Вы, ребята, действительно умеете играть?

    Я задумался над ответом. Эл Купер, блестящий клавишник, гитарист и аранжировщик, в свои сорок девять лет принял участие в записи более пяти сотен альбомов в качестве основного исполнителя, аккомпанирующего музыканта или продюсера. Он также написал несколько тысяч песен, включая «Я Не Могу Бросить Её», «Это Кольцо С Бриллиантом» и очаровательную короткую песенку под названием «Я Купил Ей Туфли, В Которых Она Уходит». Ридли Пирсон играл на бас-гитаре в нескольких профессиональных группах из Айдахо, Вашингтона и Калифорнии. Дейв Барри в колледже был гитаристом в неплохой группе, игравшей кавер-версии известных песен, под названием «Федеральная Утка» [71] (одной из их основных песен была, как я позже узнал, «Не Могу Сдержать Слёз» Эла Купера). Кэти Голдмарк, когда не сопровождает писателей в городе, где Тони Беннетт оставил своё сердце [72], демонстрирует талант как исполнительница кантри и рокабилли. Ещё она играет на гитаре, гораздо лучше, чем я (на самом деле, это даже не комплимент — когда я думаю о своём уровне игры, на языке вертится слово «посредственный»). Не знаю, как давно занимается музыкой Барбара Кингсолвер, но на клавишных она играет, как человек, привыкший на концертах находиться между ритм-гитаристом и басистом. Не каждый в «Рок Боттом Римейндерс» играет на профессиональном или хотя бы профессионально-любительском уровне, но достаточное количество — а остальные значительно повысили свой уровень — для того, чтобы я мог ответить на вопрос вышибалы с изрядной долей уверенности.

    — Да, мы действительно умеем играть, — ответил я.

    Он подумал, потом кивнул:

    — Это хорошо, — сказал он, — Потому что, когда люди приходят сюда, они хотят услышать музыку. Понимаешь?

    — А если они не услышат её, они будут в бешенстве, — сказал я. Просто догадался.

    — Угадал, — согласился мой новый друг.

    За стенами маленькой розовой комнаты раздался взрыв аплодисментов и новый рёв, вызванный избытком тестостерона. Когда шум слегка начал утихать, в дверь моего убежища постучали. Это был Эл Купер. Со своим обычным тактом и сочувствием он поинтересовался, не застрял ли я там.

    — Нет, — сказал я.

    — Ты в порядке?

    — Да, выхожу уже.

    — Хорошо, потому что наш выход через десять минут, — Пауза. — Стив?

    — Да?

    — Эти ребята на разогреве — не лучше нас.

    Я вспомнил слова Дейва и широко улыбнулся.

    — Рад слышать.

    Я встал, вымыл руки (не обязательно провести двадцать лет в разъездах, чтобы понять, что в местах, вроде «Зала Три-Два-Восемь», мыть руки необходимо — тут не помешал бы и душ) и почувствовал себя лучше. Я вышел из туалета.

    За сценой толпились люди, там было темно и жарко. Сильнее всего пахло сигаретным дымом и светлым «Бадом» (и ещё, пожалуй, чувствовался лёгкий аромат травки) Неподалёку стоял Эл, а рядом с ним — очень крупный мужчина в ковбойской рубашке ростом примерно метр девяносто пять. Я сразу же узнал его: прошлой зимой я крутил его диск «Безделушка» почти непрерывно. Встречи с людьми, чьим творчеством ты восхищаешься (в Вашингтоне на наш концерт пришёл Нильс Лофгрен) — одна из самых приятных неожиданностей концертного турне.

    — Стив, — сказал Эл, — Хочу познакомить тебя с Уэббом Уайлдером. Уэбб, это Стив Кинг.

    — Очень приятно, — честно ответил я, — Мне очень понравился ваш альбом «Безделушка».

    — Спасибо, — сказал он глубоким голосом. Он кивнул головой в сторону сцены, его очки сверкнули в тусклом свете (кредо Уэбба Уайлдера гласит: «Живи быстро, люби неистово и носи очки, если они тебе необходимы»), — Я надеюсь, вы готовы ко встрече с этими ребятами, потому что, судя по звуку, они готовы к встрече с вами. Что думаете?

    Когда я понимаю, что сейчас мне предстоит выступать перед живой аудиторией, у меня внутри всё начинает вибрировать, как от электрического тока. Это отнюдь не неприятное ощущение — на него даже вполне можно подсесть. Его-то я и испытывал в данный момент.

    — Я не знаю, — сказал я Уэббу Уайлдеру перед тем, как Эл повёл знакомить меня с вице-губернатором Теннесси, или членом нэшвиллского Ку-Клукс-Клана, или Волшебником из страны Оз, или чёрт знает с кем ещё. — Не знаю, что думать.

    Внутри меня снова пробежал электрический разряд, и я снова мысленно вернулся к тому долгому-долгому заплыву к берегу в Пикс-Кенни в июне 1971. Всё повторяется, подумал я и понял престранную штуку: несмотря на расстройство желудка, голодную толпу и страх я был действительно счастлив.

    Когда я выступаю с рассказами о своём ремесле (я имею в виду писательское ремесло, а не игру на гитаре и исполнение песни «Ангелочек»), я вновь и вновь подчёркиваю одну и ту же вещь: чтобы заниматься чем-то, вам не обязательно уметь делать это отлично, вам лишь достаточно не уставать от попыток сделать это хорошо. Можно пройти долгий путь, имея в своём запасе лишь малую крупицу таланта, люблю я говорить, и всегда привожу себя в пример. Тут, впрочем, требуется небольшое дополнение, которое я хотел бы сделать, чтобы люди потом не жаловались, что не знали, на что идут, и оно заключается в следующем: большой талант, умение, которому нельзя научиться, а можно лишь иметь с рождения — единственное, что может позволить быть одновременно ленивым и успешным в любом виде творчества. Всем остальным придётся пахать на износ, чтобы создать что-то ценное, и чем меньше таланта, тем упорнее надо работать. Было время, когда я верил, что можно преуспеть в творчестве, просто вкалывая как проклятый от рассвета до заката, но это было много лет назад; теперь я понимаю, что без божьей искры не добиться ничего. Возможно, это несправедливо, но такова жизнь; тренер Джо Вудхед, по прозвищу «Цыган», из моей школы, говаривал, что некоторые рождены, чтобы быть спортсменами, а некоторые — чтобы быть болельщиками. Этот мир жесток, и Бог, наделяющий нас своими дарами, по-видимому, никогда не слышал слова «квота».

    Но годы не изменили основную оптимистическую мысль моей творческой философии, которой я учу на уроках писательского мастерства и семинарах примерно с 1975 года: то, что вы хотите делать — это, зачастую, то, что вы умеете делать. Какие-то ваши шаги будут тяжёлыми, как первые шаги Русалочки Ганса Христиана Андерсена, после того, как её хвост превратился в ноги, но если ваше желание очень велико, то вы справитесь. Вам придётся умерить свои требования, если вы хотите добиться желаемого, но для большинства простых смертных это не проблема (как раз наоборот, проблема многих — неумение требовать то, что они заслужили).

    Вероятно, вам придётся проявить необыкновенное терпение и целеустремлённость, но это как раз по силам многим людям. И самое главное, что несёт моя благая весть: вы должны очистить свой разум, чтобы понять одновременно три вещи о себе: что вы сможете сделать; что вы думаете, что сможете сделать; и что вам никогда не сделать.

    Я говорил это на протяжении долгого времени; в «Рок Боттом Римейндерс» я увидел возможность проверить свои слова на деле. Потому что в «РБР» я должен был заниматься не писательством, в котором у меня есть определённый талант, а игрой на гитаре и пением, в которых у меня таланта нет почти никакого. Говоря проще, я увидел возможность выяснить, насколько лучше я могу стать, просто пытаясь стать лучше. Помните старую шутку — турист в Нью-Йорке спрашивает у местного жителя, стоящего на углу Сорок Второй и Пятой Авеню: «Как мне попасть в Карнеги-Холл?» Местный подмигивает ему и говорит: «Практиковаться, мужик, практиковаться». Конечно же, помните — эта шутка не новая.

    Но она хорошая.

    За сценой в «Три-Два-Восемь» было две гримёрных и обе были заполнены участниками группы и снующими вокруг людьми со сценическими пропусками. В одной из них я заметил Кэти, Барбару, Эми и Тад — их всегда было легко заметить в их роскошных сверкающих вечерних платьях. В другой я увидел Дейва Барри и Роя Блаунта, болтающий с группой ребят, которые выглядели одновременно интеллигентными и выпившими. Я решил, что это сокурсники Роя. Он учился в Вандербилте, у них была встреча выпускников, и, казалось, все они пришли сюда, на Четвёртую Авеню, чтобы поглядеть на Старину Роя (так многие из них называли его — Старина Рой).

    За Стариной Дейвом и Стариной Роем я заметил Старину Джерри — Джерри Петерсона, саксофониста «РБР». Он сидел в одиночестве, потягивая пивко и мечтательно глядя в пространство. Джерри — здоровый мужик с круглым и лицом и врождённым дзен-буддистским отношением к жизни. Его невозможно не полюбить.

    Когда я вижу его, я всегда вспоминаю строчку из песни Боба Дилана про «Урагана» Картера[73]: «Рубин сидит как Будда в трёхметровой камере». За Стариной Дейвом и Стариной Роем Старина Джерри сидел как Будда в пятиметровой гримёрной, и я сел рядом с ним.

    — Как себя чувствуешь, Стиви? — спросил Джерри, — Слышал, у тебя возникли проблемы?

    — Всё вышло неплохо, — ответил я невозмутимо.

    Джерри подумал несколько секунд, затем рассмеялся:

    — Хорошо сказано, дружище, хорошо сказано. Неплохо вышло, да? Мне нравится.

    — Да уж…

    Он посмотрел вокруг.

    — Много людей, дружище.

    — Ага.

    — Ты готов? — спросил он.

    До меня внезапно дошло, что все задают мне один и тот же вопрос в различных вариациях с нашего приезда на проверку звука.

    — Да, — сказал я, — Думаю, готов. Я и впрямь начал чувствовать, что готов.

    В подобные вечера наступает момент, когда полное безумие происходящего находит уютный уголок в моём сердце, и я даже радуюсь тому, что оказался там, где оказался, даже несмотря на то, что мне предстоит сделать что-то непростое. Особенно, когда мне предстоит сделать что-то непростое.

    — Отлично, — сказал Джерри, — Потому что это не писательская вечеринка. Сегодня нам придётся отлично сыграть, если мы хотим выйти отсюда живыми.

    Я поразмыслил над этим и кивнул.

    — Хорошо.

    И как по сигналу, в двери возникла курчавая голова Боба Дэйца.

    — Леди и джентльмены! — объявил он радостно — Шоу через пять минут! Гостям просьба удалиться!

    Пять минут спустя — эти последние пять минут всегда тянутся так долго — сцена осветилась, и вышел Старина Рой, чтобы представить нас. Когда ему в лицо ударил свет прожекторов, его друзья из Вандербильта разразились апплодисментами. Мы же стояли за сценой примерно в том порядке, в каком нас должен был представить Рой, так что я находился позади Дейва Барри. В отблесках света, докатывавшегося со сцены, я увидел, что Дейв допил пиво и аккуратно поставил пустую бутылку на ящик от усилителя. Я вновь почувствовал приступ боли в желудке. Я подавил его, убеждая себя, что его и вовсе не было. Для посещения маленькой розовой комнаты было уже поздно. Мы достигли точки, когда должно было случиться то, чему суждено, и это отчасти успокаивало.

    Кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулся и увидел своего знакомого вышибалу — огромного как Годзилла.

    — Сломай ногу, — сказал он торжественно. Для обычных пожеланий удачи было уже поздно, даже вышибала это знал. На сцене Старина Рой как раз спросил у зрителей, как дела, — в ответ раздались воинственные крики и топанье ног.

    — Друг мой, — сказал я, — Я постараюсь сломать обе.

    Я вырос в глуши, в семи милях от ближайшего города с дорожным освещением и в пятнадцати от Льюистона-Оберна, который в шестидесятых считался крупным городом по стандартам штата Мэн и мелким по всем остальным стандартам. Я жил с мамой и братом на грязной улице в Методистском Квартале, а если точнее — за той самой церковью, которая и дала имя этому району Дарема. Понимаю, что это похоже на строчку из песни Джо Саута, но это правда.

    Мой лучший друг, Крис Чесли, жил на той же улице в миле от меня. В 1962-63 годах мы вместе открыли для себя фолк-музыку и были очарованны такими белыми исполнителями «городского блюза», как Дейв ван Ронк, Джефф Малдаур, «Паук» Джон Кернер и Том Раш. Не меньше мы фанатели и от молодых исполнителей баллад вроде Боба Дилана, Тома Пакстона, Эрика Андерсена и, особенно, Фила Окса. Мы обожали Окса, потому что его песни отражали чувства, с которыми мы жили — озлобленность и смятение — но у всех этих людей было одно сходство: они играли музыку, не имеющую ничего общего с той чушью, что мы слышали по радио — милая маленькая Шейла, ты узнаешь её с первого взгляда по голубым глазам и волосам, собранным в хвост. А ещё в этой музыке была простота, проникающая прямо в сердце. Когда годом или двумя позже я начал курить «Пэлл-Мэлл», я сделал так потому, что в душе был уверен, что мой кумир, Дейв Ван Ронк, курит их. А что ещё мог курить человек, поведавший нам «Блюз Постельного Клопа»?

    Как раз тогда Крис купил себе великолепную гибсоновскую гитару — точный год я не могу вспомнить — а я смог наскрести грошей (так мы тогда выражались — грошей) чтобы купить свою первую гитару в льюистонском ломбарде. Эта была дребезжащая развалюха, а не гитара, но это была моя развалюха, и я любил её. Мне нравилось вышагивать по дороге к дому Криса с гитарой за плечом. Я не убирал её в чехол, ибо как можно чувствовать себя Вуди Гатри, если твоя дребезжащая, сделанная в Тайване гитара лежит в чехле?

    Первая песня, которую я научился играть, была «Убаюкай Мою Душу (В Лоне Авраамовом)». Она состояла из двух аккордов — D и A7. Второй была «Блюз Постельного Клопа», трёх-аккордный блюз с такими строчками: «Я загадал желание, Эти клопы меня достали, И пожелал я, чёрт возьми, Чтобы они друг друга сожрали». Любой, кто мог сочинить и записать песню со словами «чёрт возьми», выглядел крутым в моих глазах, и этот блюз лёг в основу многих концертных номеров «РБР», от «Сьюзи-Кью» до «Вам Не Усидеть».

    До колледжа я никогда не пользовался медиатором, да и в колледже не очень его жаловал. Поначалу мы с Крисом просто бренчали на гитарах, потом стали осваивать пальцевую технику (к тому времени я уже понял, что у моего друга Криса получается гораздо лучше, чем у меня — снова этот талант, видите? — но я охотно корпел на этой техникой, посвятив лето последнего учебного года двум вещам: попыткам затащить кого-нибудь в постель и научиться правильно зажимать аккорд F).

    Какое-то время я играл пластиковой крышкой от молочной бутылки, которая давала интересное джазовое звучание, но потом отказался от неё. Слишком уж часто рвались струны. А менять струны я смертельно ненавидел. Даже в школе я старался найти кого-нибудь, кто бы сделал это за меня.

    Я чуть-чуть поиграл в группе в выпускном классе — на органе, не на гитаре — но выдержал всего несколько репетиций. Мои рок-н-ролльные мечты (те, что у меня были) разбивались, как и вся моя внеучебная деятельность, о тот факт, что я жил в семи милях от города, а машины у меня не было, даже после того как я сумел получить права (моя мать — глава нашей неполной семьи — никогда не училась водить). Одной из упущенных возможностей, о которой я вправду сожалел, был уход из «Вращателей Луны» (могло ли быть более шикарное название для группы в шестидесятые?). Останься я в группе, я, глядишь, и научился бы играть аккорды с баррэ раньше, чем мне исполнилось сорок четыре, что значительно облегчило бы мою музыкальную карьеру в «Римейндерах».

    Конечно же, я знал о баррэ. Так же, как большинство баптистских священников знает о шлюхах: по репутации, а не по личному опыту. Самый лёгкий — это E баррэ, когда ты зажимаешь аккорд мизинцем, безымянным и средним пальцами, а указательный используешь, чтобы зажать все струны при скольжении от подвижного E вдоль шейки гитары. E с баррэ на третьем ладу становится G, на пятом — A, на седьмом — B. И, как зачастую бывает с простыми понятиями, на практике всё капельку сложнее, чем в теории.

    С аккордами баррэ меня познакомил не мой приятель Крис, а самый младший из его братьев, Джейми, обладавший не меньшим музыкальным талантом, нежели Крис, но почти совсем не применявшим его к любимой нами фолк-музыке. (Ему, впрочем, нравился Джон Хэммонд, что делало ему честь). Джейми был сорвиголовой, обожавшим биг-бит и тащившимся от гранж-групп, вроде «Барбарианс» или «Стэнделс», когда Курт Кобейн ещё не начал мочиться в пелёнки. Джейми не нравился «Блюз Постельного Клопа», зато нравились «Сьюзи-Кью», «С Меня Довольно» и «Я Тебя Зачарую». А ещё ему нравилась «Глория», песня, которую я буду исполнять годы спустя. В то время это была версия «Тени Рыцарей», которую мы считали круче версии Ван Моррисона.

    Как бы то ни было, Джейми и я были в подвале дома Чесли, пока Крис в своей комнате доделывал уроки. Я взял электрогитару Джейми и начал наигрывать «Глорию» в ми. Я играл так, как впоследствии учился играть «Блюз Постельного Клопа» и прочие трёх-аккордовые блюзы, что я знал — открыто, так сказать.

    Джейми терпел это какое-то время, даже подыграл мне на ударных, но потом забрал у меня гитару и показал мне соответствующие аккорды с баррэ, о которых я рассказал выше.

    — Так же гораздо быстрее, — сказал он, практически слово в слово повторив то, что Дейв Барри скажет мне в номере отеля в Майами-Бич двадцать восемь лет спустя. С той лишь разницей, что к 1992 году я уже был готов слушать. Когда Джейми показал мне E, A, и D с баррэ, я не смог понять, зачем они нужны. Не будешь же ты играть их на фестивалях народной музыки: когда Боб Дилан решил сделать подобное на электрогитаре во время концерта в Форест Хиллз, толпа чуть не вынесла его со сцены. Однако, это была не единственная проблема с аккордами Джейми. Хуже всего было то, что, когда я пытался играть их, они звучали плохо, словно кто-то до отказа набил его электроакустическую гитару хлопком.

    Таким образом наши с баррэ пути разошлись на долгое, долгое время. Я поигрывал на гитаре в колледже, и, когда я закончил университет в 1970, я, должно быть, сыграл «Блюз Постельного Клопа» тысячу раз, не говоря уже о таких популярных песнях того времени, как «Ветер Принесёт» «Пятьсот Миль» и все песни Донована Литча. Но не судите меня слишком строго: в отличии от многих своих современников, я никогда не исполнял «Неуловимую Бабочку Любви» (Впрочем, я регулярно играл «Сюзанну» Леонарда Коэна, так что, я думаю, баланс соблюдён.)

    Проходят годы. Кинг женится на восхитительной Табите Спрюс (самый мудрый поступок в его жизни). Кинг работает в прачечной и преподаёт английский язык в школе, Кинг почти тонет в озере Себек (или ему так кажется). Кинг публикует свой первый рассказ в 1968 году и к 1978 году становится Любимым Пугалом Америки, Фредди Крюгером в изображении Нормана Рокуэлла — повезло же парню. И наконец, в 1991 году Кинг в письме Кэти Кеймен Голдмарк пишет, что будет рад сыграть на гитаре в компании других авторов на съезде Американской Книготорговой Ассоциации, если никто не возражает, что он будет играть, как Стив Кинг, а не как Стив Вай. [74].

    Так что колесо кармы вращается и всегда возвращается в своё исходное состояние, и вот перед вами сжатый до уровня «Ридерз Дайджест» рассказ о том, как я очутился на сцене в Нэшвилле поздней весной 1993 года, в полутора тысячах миль и двадцати восьми годах от подвала Криса Чесли в Дарэме, но по-прежнему орущим «Г-Л-О-Р-И-Я» во всю мощь своих лёгких.

    Когда мы вышли на сцену в Атланте за день до этого, мы пустились с места в карьер. Первым номером на каждом концерте шла классическая песня Баррета Стронга «Деньги», и, когда Эл начал отсчитывать ритм в «Рокси», он настолько взвинтил темп, что мы уже не сбавляли его до самого конца. Мы ушли со сцены на подкашивающихся ногах, измождённые и покрытые потом, но всё равно мы парили от восторга, как воздушные змеи. По общему мнению членов группы, мы сыграли лучший концерт за всё время турне.

    Однако иногда эйфория может сбить с толку — спросите любого наркомана — и ощущения группы от концерта может отличаться от ощущения аудитории. Я не говорю, что люди, пришедшие на наш концерт в Атланте, сочли нас отстойной группой, я просто говорю, что в тот конкретный вечер мы сами для себя были наилучшей аудиторией.

    В Нэшвилле Эл отсчитывал ритм «Денег» медленнее, и этот номер показался мне затянутым. На самом деле, они мне все казались затянутыми, до тех пор, пока мы не отыграли «Сьюзи-Кью», и я заметил, что зрителям это по душе. Именно тогда я понял, что мы не затягиваем номера, а выжимаем из них всё, добиваем их.

    Даже вокал звучал хорошо. В какой-то момент турне, кажется, в Вашингтоне, Эл Купер сказал, что самая большая проблема «Римейндеров» заключается в том, что никто в группе не умеет петь. В его словах был смысл, хотя мне кажется, что вместо слова «умеет» лучше было бы употребить «может». До выступления в Концертном Зале в голосах многих было напряжение, чувство «не-могу-поверить-что-пою-где-то-помимо-душа». До Нэшвилла вокальное мастерство заметно отставало от мастерства инструментального, но в тот вечер в «Концертном Зале» они сравнялись. И зрители это поняли. Когда Тад Бартимус закончила мощную версию «Цепи Дураков», все были просто в нокауте. Где бы не находился мой друг-вышибала, он бы остался доволен, если бы услышал нас.

    Может быть, он даже танцевал — в тот вечер это делали многие. Концерт в Нэшвилле стал единственным, на котором Кэти Голдмарк удалось заставить зрителей вскочить на ноги и отплясывать под старую песню «Довеллс» «Вам Не Усидеть», и большинство из них уже не вернулось на свои места. Они шумели, кричали и отрывались под наши песни. Когда Эл упал на колени, схватил чью-то пустую пивную бутылку и начал играть ею на слайд-гитаре во время исполнения «Кого Ты Любишь», зал просто сошёл с ума.

    За весь концерт в Нэшвилле я ни разу не ощутил той эйфории, которую чувствовал в Атланте — даже прыгая вместе с Кэти под «Вам Не Усидеть», но меня это не тревожило. Потому что — судите сами — выступление, будь то в качестве писателя или рокера, не для того, чтобы завестись самому — для этого есть мастурбация — а для того, чтобы завести зрителей. Заставить их порадоваться тому, что они наняли сиделку на вечер и выбрались на концерт. А что до ваших собственных чувств — приберегите их для дневника или писем родным. Вам платят за другое.

    Темп на шоу в Нэшвилле был самым медленным изо всех наших концертов до и после, считая и заключительный концерт в Майами Бич, но выступление было более отточенным и уверенным. Среди самых мощных номеров в нашем репертуаре, как оказалось, было много шуточных песен — Эми Тан в своём садо-мазо прикиде, исполнявшая «Эти Башмаки Созданы Для Прогулок» Эми с остальными участницами группы, певшие «Вожак Стаи», «Последний Поцелуй», и безумная песня «Ангелочек», которую Барри и я пели дуэтом, сложившимся скорее на живых выступлениях, нежели на репетициях (я даже не припоминаю, чтобы Эл требовал прогнать «Ангелочка» во время проверки звука — возможно, он боялся, что песня утратит свою свежесть). Во время концерта в Нэшвилле я почувствовал, что эти номера уже не вызывают у нас былого веселья, но зрители, казалось, получали огромное удовольствие.

    Тем вечером в Нэшвилле все прошло на ура, другими словами, все мы, включая женщин, сыграли, как мужики.

    Во время репетиции перед нашим первым шоу в Анахайме Дейв Барри был очень удивлён, увидев, как я держу руку на шейке гитары при исполнении «Глории». Это было удивление человека, пришедшего в дом, где не проведено электричество.

    — С баррэ ведь проще, — сказал он, — Смотри.

    Затем он показал мне в точности тот же базовый рифф, который Джейми Чесли показывал мне в подвале своего дома так много лет назад.

    — Я знаю, — ответил я, — но так, по-моему, звучит не хуже.

    Я опять сыграл с открытыми аккордами, как и много лет назад.

    — Не волнуйся, я смогу совладать со сменой аккордов.

    — А так сможешь? — сказал Дэйв и сыграл хук из «Глории», после которого идёт инструментальная часть, которой и заканчивается песня. Вместо привычной последовательности D-A-E, которая хоть и быстрая, но всё же далека от скорости света, он сыграл E-D-A-D/E-D-A-D/E-D-A-D, после чего вернулся к основному риффу. Дэйв с лёгкостью сделал это при помощи баррэ, а я смог сделать это с открытыми аккордами… но как я не пытался, я не смог повторить это с той же скоростью, что и Дэйв. И сидя на кровати в номере отеля и глядя на то, как едва двигаются его пальцы, делая так много, я понял, сколь многому мне предстоит научиться и как много всего, что я умел раньше, мне предстоит забыть.

    И Эл это знал. Я был на сцене в Анахайме, я помнил большинство изменений, но играл я не очень хорошо. В общем звучании группы меня было почти не слышно, и это, пожалуй, было хорошо. Затем во время наших коротких репетиций перед концертом в ноябре 1992 года Ридли Пирсон (известный в группе как «Бо» Ридли) показал мне кое-что интересное, да не просто интересное, а прямо изумительное. Дело было в рок-песенке под названием «631-5789». Она идёт в тональности G, но припев — те самые цифры телефонного номера — прыгает между G и C, и каждой цифре соответствует новый аккорд. В записи это выглядит так:

    G C G C G C G
    «Шесть-три-четыре-пять-семь-восемь-девять»

    Я с трудом поспевал за этим изменением аккордов, но к тому времени я уже пять месяцев практиковался игре с баррэ, занимаясь до тех пор, пока пальцы не начинали болеть (правда, когда я только начал свои занятия, я обнаружил, что в первую очередь начинают болеть левое запястье и особенно большой палец). Однажды я решил пойти на хитрость, и после G попросил Рида показать мне С баррэ, полагая, что для этого мне придётся неимоверно растягивать пальцы. Вместо этого я с удивлением узнал, что этот переход достаточно прост:

    На самом деле, чтобы перейти от G баррэ к С баррэ (или от A баррэ к D баррэ) вам нужно всего лишь двигать пальцами туда-сюда в ритме музыки. Это требует практики, но не долгой (не верите — попробуйте сами).

    И вот когда я понял, что я способен на большее, нежели просто сыграть «634-5789», я поверил в верность своей мысли о том, что можно пройти долгий путь, обладая лишь крупицей таланта, было бы желание упорно работать, по крайней мере, применительно к моей карьере в «Римейндерс». Когда я начал готовиться к турне «Три Аккорда И Жизненная Философия», я был более уверен в своих способностях. Вера — великая вещь, которая может преобразить тебя, а если тебе предстоит сделать что-то непростое, то уверенность — это нечто большее, это волшебный эликсир.

    Меня по-прежнему еле слышно в общем звучании, но я не возражаю; я слышу самого себя в мониторе и знаю, что играю гораздо лучше, чем на концерте в Анахайме. Это приятно, но ещё приятнее то, что я по-прежнему становлюсь лучше. Не особо — когда твой талант в какой-то сфере деятельности ограничен, ты двигаешься вперёд маленькими шагами. И когда дело доходит до игры на гитаре, я знаю, что способен лишь грести по-собачьи, но тем не менее могу добраться до берега. Это знание делает меня счастливым, и я благодарен Кэти за то, что она меня пригласила, а у меня хватило смелости сказать да. Это был незабываемый опыт (Эл Купер однажды назвал это «рок-лагерь»), который сделал мою жизнь ярче, вырвал меня из рутины среднего возраста и изменил меня так, как я и не предполагал. Ещё я завёл новых друзей. Они замечательные, но лучше всего в них то, что они не считают мой способ зарабатывать на жизнь странным, потому сами они зарабатывают так же.

    Лучший момент в турне? Легко. Это произошло не в Нэшвилле и вообще не на концерте, а во время нашей первой репетиции в «Музыкальной Верфи» в Бостоне. Эл Купер подошёл ко мне и спросил, учусь ли я аккордам баррэ. И я, с беззаботностью, которую может дать только отличное (или, в моём случае, частичное) знание, быстро сыграл ему переход от G к C из припева «634». Глаза Эла расширились от неподдельного удивления. Этот взгляд я буду помнить — и дорожить им — даже если доживу до лет Джорджа Бёрнса.[75]

    — Чёрт, а неплохо, — сказал он, и эти слова стоили шести месяцев боли в пальцах.

    Я могу вспомнить моменты — множество — когда мне удавалось написать что-то, казавшееся настолько верным, что у меня просто сносило крышу. Думаю, что и у Эла Купера, и у Ридли Пирсона, и у Барбары Кингсолвер, и у Дейва Барри бывали такие памятные моменты — песни, а, возможно, и целые концерты. Но когда ты делаешь то, для чего ты был создан, это ощущается по-другому — великолепно, но как данность. А когда ты делаешь что-то несвойственное тебе, эти моменты даже лучше, словно ты украл угли из божественного огня.

    Возможно, это звучит самонадеянно, даже высокомерно для некоторых людей, но те же люди любят нести всякую напыщенную чепуху, вроде: «Если бы Бог хотел, чтобы мы летали, он бы дал нам крылья». Это чушь, ребята. Если бы Бог хотел, чтобы мы летали, он бы дал нам мозги, чтобы придумать самолёты, и умелые руки, чтобы их построить.

    В современной Америке существует тенденциям — настолько сильная, что она подобна приливной волне — превращать талантливых людей в известных, а известных — в знаменитостей, или попросту, в «звёзд».

    Стоит вам стать звездой, происходят две вещи. Во-первых, вы обнаруживаете, что утратили право на частную жизнь; звезды внезапно понимают, что их долг — быть другом каждому. Майкл Джексон становится просто Майклом. Элизабет Тейлор становится Лиз. Арнольд Шварценеггер превращается в Арни. Во-вторых, вы обязаны соответствовать тому, каким вас видят люди. Стал гамбургером, так гамбургером и помрёшь, а если осмелишься вообразить себя брокколи, то поплатишься за претенциозность и самомнение. Если ты рок-певец, то путь в литературу тебе заказан (скажите это Кинки Фридману или Джимми Баффету). А коли ты пишешь романы, ты не должен играть на гитаре и петь. В мире, где Принцесса Уэльская стала просто Ди, а на смену Эдварду К. Марроу пришёл Мори Пович, идеальная звезда — это особа, вроде Чаро, которая только и делает, что мелькает на телешоу наподобие «Голливудских Кварталов», или те смутно знакомые «личности Голливуда», которые появляются на кабельном телевидении, рекламируя целомудренное нижнее бельё, страхование жизни без медицинского осмотра и средства для роста волос. Но если бы их не было, чем бы журнал «Шпион» заполнял свою рубрику «Светская Неожиданность»?

    Если бы талантливые люди были просто звёздами, тогда не было бы прощения кучке писателей, которые в погоне за лёгкой славой прыгнули в автобус и помчались в концертное турне, назвавшись «Рок Боттом Римейндерс». Однако же правда в другом (позвольте мне напомнить вам, на тот случай, если вы принадлежите к тем миллионам людей, которые об этом забыли): талантливые люди на самом деле обычные люди — они едят и спят, а когда им случается перебрать с антибиотиками, они страдают расстройством желудка. Лично я пошёл в «Римейндеры» не ради славы, публичности или рекламы для новой книги (у меня вообще не было новой книги, и это была основная причина того, что я смог поехать в турне). Я согласился на участие в группе, чтобы вернуться к истокам, свернуть с лёгкого пути, рискнуть и надеяться, что этот риск окупится.

    А ещё для того, чтобы узнать, смогу ли я научиться баррэ в мои солидные сорок четыре года… и чтобы узнать, что смогу.

    «Ангелочек» была заключительной песней на всех наших концертах, начиная с первого шоу в Анахайме, и два концерта, которые мы отыграли между нашими «официальными» выступлениями — первое в «Сухом Остатке» в Нью-Йорке в октябре 1992 года, а второе — в «Камео» в Майами-Бич в ноябре того же года — не стали исключением. Что делало эту старую слезливую песенку забавной в турне «Три Аккорда и Жизненная Философия», так это вступление Дейва Барри, и благодарить за это следует издательство «Экафф-Роуз».

    Вступление Дейва всегда