Оглавление

  • Предисловие
  • Жизнь первая
  • Жизнь вторая
  • Жизнь третья
  • Жизнь четвертая
  • Жизнь пятая
  • Жизнь шестая
  • Жизнь седьмая
  • Жизнь восьмая
  • Жизнь девятая
  • Эпилог
  • Приложение № 1
  • Приложение № 2
  • Приложение № 3

    Гадюкинский мост (fb2)


    Ростислав Марченко
    Гадюкинский мост

    Серия «Военная фантастика»

    Выпуск 97


    © Ростислав Марченко, 2017

    © ООО «Издательство АСТ», 2017

    * * *

    …Если бы на меня возложили руководство сражением при Ватерлоо, битвой при Седане или при Булл-Ране, то я бы знал все о том, что делать, и, несомненно, сдал бы все экзамены касательно данных сражений. Я знал, как руководить дивизией или даже армейским корпусом, однако глупая игра касательно обороны переправы небольшим отрядом являлась, как ни странно, настоящей загадкой…

    «The Defence of Duffer’s Drift»
    Капитан Э. Д. Суинтон, D.S.O., R.E.,
    в будущем генерал-майор сэр Эрнест Суинтон, K.B.E., C.B., D.S.O.

    Предисловие

    …Война – это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели…

    Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

    Как подсказывает опыт глобальных и локальных конфликтов последнего столетия, вложенные в уста молодого лейтенанта слова ветерана недавней англо-бурской войны капитана Эрнеста Данлопа Суинтона, будущего создателя британских танковых войск, министра авиации и профессора военной истории Оксфордского университета, рискуют стать бессмертными:

    «…Если бы на меня возложили руководство сражением при Ватерлоо, битвой при Седане или при Булл-Ране, то я бы знал все о том, что делать, и, несомненно, сдал бы все экзамены касательно данных сражений. Я знал, как руководить дивизией или даже армейским корпусом, однако глупая игра касательно обороны переправы небольшим отрядом являлась, как ни странно, настоящей загадкой…»

    Замысел данной книги родился под впечатлением от написанной Суинтоном в 1904 году и в настоящий момент уже практически бессмертной в определенных кругах «загнивающего Запада» повести «The Defence of Duffer’s Drift», а также произведений его довольно многочисленных последователей, ни один из которых, как и сам Суинтон, в России официально не переводился.

    Исходная «Оборона брода Балбесов», структурно представляющая собой сборник из шести новелл-«снов», посвященных вариантам решения, казалось бы, простенькой тактической задачи по обороне английским пехотным взводом речного брода от окрестных бурских партизан, настолько великолепно осветила в тексте парадигму «Уставы пишутся кровью» и важность подготовки младшего офицерского состава к самостоятельному ведению боевых действий, что уже практически сотню лет периодически переиздается и по факту является обязательной к изучению в военных учебных заведениях англоязычных государств.

    Вторым источником вдохновения автора стала модная среди современных писателей тема альтернативной истории с нашими современниками, массами проваливающимися сквозь время в годы Великой Отечественной войны. Герои этих произведений в лучшем случае учат военному ремеслу Георгия Константиновича Жукова, в худшем же, толкаясь локтями под напевы Высоцкого на заляпанном фронтовой грязью зеленом ковре, раскрывают глаза товарищу Сталину на гений конструкции РПГ-7 или, как вариант, – на командирскую башенку Т-34 и 7,62-миллиметровый автоматный патрон образца 1943 года, пытаясь пролезть в советники.

    На чем основана уверенность в интеллектуальном, профессиональном и морально-волевом превосходстве немногих внуков над многочисленными дедами, как правило, решительно непонятно. Убежденность авторов в невероятном уровне владения воинскими специальностями нашими современниками, которым даже в спецназе служить не обязательно – страйкбола вполне достаточно, не может не поражать. Если исходить из таких текстов, только современных страйкболистов и не хватало предкам для воспрепятствования появлению немецких мотоциклистов в Химках и разведотряда на бронемашинах у Астраханской железной дороги.

    Понятно, в жизни все было гораздо, гораздо страшнее. Первый период Великой Отечественной войны – это картина, в буквальном смысле написанная кровью и именно советских воинов в основном. Дешевая мазня, изображающая не пойми кем сильнейшего в российской истории врага, военная машина которого в буквальном смысле слова, перемалывая все встреченное, через полгода войны дошла до Москвы, а через год и до линии Архангельск – Астрахань, является неприкрытым оскорблением как для тех, в чьих костях в приволжских степях завязли гусеницы немецких танков, так и для тех, кто, сменив погибших, закончил войну в Берлине.

    Чванство, шапкозакидательство и заочные победы никогда никого ни к чему хорошему не приводили. История вообще и военная в частности помогает изучать прошлые ошибки, чтобы избегать их в будущем. И уж чего-чего, а поражений армий, уверенных в собственном превосходстве и даже реально им обладавших, военная история знает более чем предостаточно.

    Для победы недостаточно иметь совершенную технику, амуницию и вооружение. В руках и под боевым управлением неквалифицированного личного состава всё перечисленное неизбежно превращается в груды чужих трофеев, мусора и металлолома. Если, конечно, «посчастливится» столкнуться с более-менее серьезным противником. Причем даже разница в десятки лет технического развития оказывается аргументом далеко не во всех случаях. Играет она только в руках и головах людей, которые способны реализовать имеющиеся у них преимущества. Последнее блестяще подтверждается украинским конфликтом, где ВСУ на настоящий момент смотрятся сущим близнецом Красной Армии если не советско-финской войны, то Великой Отечественной периода 1941–1942 годов точно. Причем, надо сказать, воюя с противником, весьма широко использующим вооружение как раз данных лет выпуска.

    С мотивацией автору пора заканчивать, пришло время перейти к делу.

    Командир парашютно-десантного взвода лейтенант Александр Суровов, провалившийся вместе с подчиненными в 1941 год в результате неизвестного науке феномена, не склонен предаваться рефлексиям. Окончив знаменитое училище и уже приобретя опыт в ходе службы в строю, он уверен как в своих силах, так и в своих людях, что до, что после их переноса.

    Пусть в его парашютно-десантном взводе с приданным пулеметно-гранатометным отделением и личным составом взвода обеспечения всего лишь 33 человека, однако у него есть автоматы АК-74М с оптическими прицелами и подствольными гранатометами ГП-25, пулеметы ПКП и гранатометы бойцов, три БМД-4М с полным боекомплектом, БТР-Д, несущий крупнокалиберный пулемет «Корд» и автоматический гранатомет АГС-17, а также полный горючего автомобиль-наливник и три набитых боеприпасами КамАЗа-43501 в тылу.

    Хотя Александр неглуп, самолюбив и жаждет отличиться, он не только не рвется во встречном бою наголову разгромить танковую группу генерал-полковника Эриха Гёпнера, но даже не готов замахнуться на любой из его танковых батальонов. Все, что ему нужно под гнетом сложившихся обстоятельств, – максимум сутки оборонять брод и железнодорожный мост через реку Чернянка в районе деревни Гадюкино, не допуская переправы там войск противника, и после выполнения данной задачи оторваться от них, очень желательно не оставив в трофеях врага никаких хайтеков из будущего.

    На попирание своими ботинками зеленого ковра в кремлевской прихожей в ближайшей перспективе он не рассчитывает, однако планы действий по данному варианту нет-нет, но появляются в его мыслях. Проект речи о перспективности промежуточного патрона и эффективности РПГ-7 периодически возникает как бы сам собой. Где Советский Союз возьмет приличные объемы гексогена на снаряжение противотанковых гранат и пьезоэлектрические взрыватели для них же, он пока не знает, но надеется, что сталинские конструкторы что-нибудь придумают.

    На первый взгляд стоящие перед Александром задачи кажутся довольно простыми, однако враг имеет привычку создавать множество проблем, касательно которых читатель с быстрым и острым умом, несомненно, сможет все понять о складывающейся ситуации задолго до первого выстрела.

    Жизнь первая

    …Знание наперед нельзя получить от богов и демонов, нельзя получить и путем заключения по сходству, нельзя получить и путем всяких вычислений. Знание положения противника можно получить только от людей…

    Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

    Известные события, доказавшие населению самой большой на земном шаре страны, что не одними счетами безликими жив ее президент, умножившие ее территорию и население, а также приведшие к невиданному росту патриотизма в государстве, не оставили служивых в стороне от их последствий.

    Некие сопредельные государства с некоторых пор ощутимо заволновались, вполне явно задавшись вопросом, а правильно ли был выбран вектор их внутренней политики после обретения независимости и не слишком смело, с их стороны, столько лет дразнить северного соседа, чувствуя себя у бога за пазухой. Градус переживаний не прошел и мимо их покровителей, которые за свой имидж, как оказалось, переживали не меньше, в результате чего на территории сопредельных государств появилась бронетехника старших братьев по военному договору.

    Последнее не могло пройти мимо располагающихся на данном стратегическом направлении соединений Российской армии, результатом чего стало повышение уровня боеготовности и вывод на усиление пограничников дежурных подразделений, а также клацание с потенциальными противниками затворами через границу. Это по мере усложнения политической обстановки потребовало все большего и большего вовлечения войсковых подразделений.

    Я бы с удовольствием отказался от сопровождения колонны с продуктами, боеприпасами и горючим до пункта временной дислокации выдвинутой на прикрытие госграницы батальонной тактической группы нашего полка, будь такая возможность. Однако наш командир полка, любящий потренировать личный состав в условиях, приближенных к боевым, не оставил мне другого выбора.

    Согласно поставленной им лично боевой задачи, я со своим взводом и приданным ему пулеметно-гранатометным отделением должен был сопроводить колонну до пункта временной дислокации БТГ и после чего убыть на погранзаставу «Широкино» для усиления тамошних пограничников. Растаскивать дежурную БТГ по заставам вышестоящее командование не захотело, в итоге «Батя» получил приказ выдвинуть на усиление застав парашютно-десантную роту из пункта постоянной дислокации.

    Определившись со старшим колонны, командиром взвода материального обеспечения первого батальона лейтенантом Петренко о времени выхода, я получил сухой паек, оружие и боеприпасы, провел строевой смотр своего и приданного личного состава, а также убедился в готовности техники к маршу.

    Несмотря на все свои волнения, я был уверен, что безупречно сумею выполнить любой приказ моего командования. Картинки горящих по линии государственной границы «Леопардов», «Абрамсов», «Мардеров», «Брэдли» и «Страйкеров», улыбающихся девушек и прикрепляющего мне на грудь Золотую Звезду человека, имя которого нельзя называть вслух, стояли перед глазами, оставалось только не упустить случая – таким образом отличиться.

    * * *

    Весна вступала в свои права, снег на открытых пространствах уже сошел, сверху изо всех сил грело солнце, не обращая внимания на собиравшиеся на западе тучи. Погода, несмотря на неприятный метеопрогноз, пока была идеальной, и если бы не сложная международная обстановка, можно было даже планировать выезд на пикник в ближайшие выходные, но, к сожалению, вместо пикника на эти выходные в моих планах была охрана государственной границы.

    Попасть под ожидаемый дождь в ходе марша ни мне, ни тем более механикам-водителям не хотелось, и в результате наша колонна неслась со скоростью шестьдесят километров в час, распугивая встречавшиеся машины, пока я сидел на башне и наслаждался поездкой.

    Достаточно быстро добравшись до нужного поворота, колонна оставила шоссе и, разбрасывая грязь проселка гусеницами и колесами, устремилась вперед, спеша доставить грузовики к пункту назначения. Помимо нежелания попасть под дождь я хотел добраться до назначенной мне заставы до темноты.

    Впереди мелькнул бетонный мостик над небольшой речушкой, до расположения нашей тактической группы оставалось не более пяти километров, когда со стороны уже закрывших половину неба туч грянул гром, заставивший вздрогнуть и меня, и сидевшего в соседнем люке наводчика-оператора моей машины сержанта Никишина.

    Сержант глянул на меня сквозь стекло своих шикарных американских стрелковых очков и хмыкнул:

    – Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ лейтенант!

    Ответить сержанту я не успел. Сверху грохнуло еще раз, мелькнула вспышка, и моя машина полетела куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок и довольно удачно попытавшись познакомить нас с Никишиным со сложностями профессии участников родео, пока не остановилась, уткнувшись мордой в здоровенное дерево. Случившаяся остановка оказалась безусловно удачной – сруби БМД эту березу, дерево имело все шансы обрушиться прямо на наши головы. Шум двигателей за спиной заглушался грохотом матерщины.

    Первую вполне логичную идею вылезти из люка и настучать по голове не справившемуся с управлением механику-водителю, впрочем, пришлось оставить практически сразу же, как она возникла. Причиной послужил тот же Никишин, с неописуемым изумлением на исцарапанной физиономии поднявший с брони оборванную березовую ветку с восхитительными светло-зелеными листьями на ней, точно такими же, какие осыпали броню БМД вокруг меня и украшали ветки окружающих машину деревьев.

    После того, как я почувствовал, что волосы поднимают шлемофон, пришел черед материться уже мне – вокруг нашей колонны, несомненно, стояло лето. Новый взрыв обесценной лексики за спиной подсказывал, что подчиненные увидели то же самое.

    В течение следующего получаса ситуация прояснилась. Колонна появилась из ниоткуда в подлеске параллельно идущему вдоль берёзовой рощи проселку и остановилась, выломав по инерции полтораста метров биомассы. Повреждения при перебросе у техники отсутствовали, за исключением разбитого веткой у бензовоза лобового стекла, личный состав отделался царапинами и испугом.

    Версия о попадалове в прошлое, параллельное измерение или на другую планету оказалась принятой личным составом абсолютно единодушно и в большинстве своем независимо друг от друга – внезапное перемещение из грязной весны в жаркое лето с температурой вокруг за двадцать градусов как-то не оставляло других вариантов. Как, впрочем, и смена времени суток – с вечера на раннее утро, судя по высоте солнца.

    Если смотреть по окружающей растительности, занесло нас примерно на те же широты, с которых мы отчалили, следы на дороге о техническом развитии нового мира много информации не приносили, а приемники Глонасс/GPS боевых машин спутников, естественно, не видели.

    Десятки прочитанных книг в жанре «наши там» и по «альтернативной истории» проносились в моей голове, пока я вместе с лейтенантом Петренко, командирами отделений и прочим авторитетным личным составом оценивал имеющиеся у нас ресурсы и прикидывал план будущих действий.

    Медведеобразный заместитель командира взвода – командир первого отделения гвардии старший сержант Бугаев, выслушав молодежь, выступал за крайнюю осторожность в дальнейших действиях:

    – Провалились куда-то – это понятно без разговоров, на большее у нас информации-то и нету. Дорогу я смотрел, там ничего ясного. Земля сухая, все утоптано, никаких следов не видно. Черта поймешь, что по данной дороге ездит, телеги или автотранспорт. Я предлагаю заховаться где-то в лесу, выслать разведчиков, местных каких-нибудь прихватить и допросить, короче выяснить, куда нас занесло, потом будем решать, что нам делать.

    В логичности данным доводам отказать было нельзя, сержанты шумно соглашались со старшим товарищем, я тоже согласно кивнул, один командир взвода материального обеспечения лепил из себя статую скептицизма.

    – Всё этого логично, товарищ старший сержант, но ты забыл о маленьких нюансах.

    Бугаев поморщился замечанию. Петренко продолжил:

    – До этого леса надо сначала доехать. В березняке, куда нас занесло, не отсидимся, он просматривается насквозь, просекой, что мы прорубили, по-любому кто-то заинтересуется, так что по твоему варианту нам нужно сваливать в глухую пущу – чем дальше от больших дорог, тем лучше. А где она находится – мы не знаем. И разделяться я бы не хотел. Так что не надо ломаться, выезжаем на трассу и пилим к ближайшему населенному пункту, выясняем у местных, куда нас занесло и где-что вокруг находится, и только потом решаем, что делать. Прятаться в лесу или сдаваться участковому. Если вокруг нас даже хреновое государство – в лесу мы не отсидимся, понимать должен.

    Тыловика тут же поддержал командир третьего парашютно-десантного отделения Владислав Егоров, любитель почитать, с высшим историческим образованием в загашнике:

    – Петрович, ты всё правильно сказал, но нас действительно не прямо посреди тайги выбросило. Я думаю, действительно стоит двинуть по дороге и выяснить, куда нас занесло, а потом решим, что делать. Если параллельный мир – это одно дело, прошлое – другое, уровень развития вокруг нас – третье. Если мы в средневековье в стране со слабой верховной властью, вместо леса можно и замок какого-нибудь феодала для отсидки захватить, от… дубасим соседей – люди к нам потянутся, в этом случае можно действовать с позиции силы. В сильном государстве даже в средневековье осторожнее надо, однако наше оружие и знания и тут много стоят. А вот если в недавнее прошлое на пару-тройку сотен лет или уровень, ему соответствующий, занесло, тут только договариваться об условиях сдачи на милость государства надо. Или из него сваливать. На вояк, которых на нас в России уже при Иване Грозном могли натравить, у нас патронов тупо не хватит.

    – Пожалуй, соглашусь, сержант. – Я как командир, власть которого пока не оспаривалась, попытался оставить за собой последнее слово. – Так и поступим. Выезжаем на дорогу, находим ближайший населённый пункт и выясняем, куда мы попали. Дальнейшие действия планируем по ситуации. Тем не менее, в связи с особыми обстоятельствами объявляю уровень боевой готовности подразделения – максимальный. Мало ли, очаровательную блондинку в бронелифчике от голодного дракона спасти понадобится, рыцарь какой на нас с копьем набросится или лазером с орбиты лупанут. Без команды огня не открывать, однако при нападении или по поступлению приказа, чтобы никаких колебаний не было. Своих вокруг нас нет. Все свои в наших машинах сидят! Поэтому, взвод, слушай боевой приказ! В течение следующего часа командирам отделений и тебе, товарищ гвардии лейтенант, составить список всего наличного имущества – правного и неисправного. Петрович, бери за задницу нашего хакера, пусть составит полный список личного состава с их позывными, и двух человек выставишь в охранение со стороны рощи. Егоров, Севастьянов, с вас по парному посту вверх и вниз на дороге. При появлении аборигенов – задержать и привести ко мне. Неспровоцированного насилия не допускать, вести себя как подобает российским десантникам. В случае нападения вести себя по ситуации, желательно без крови, но это как получится. Оружие зарядить, поставить на предохранитель, быть готовым к его применению. Экипажам и свободному личному составу отделений осмотреть и заправить машины, подготовить их к дальнейшему маршу. Пожалуй, всё. Новые вводные после получения свежих данных. Вопросы, замечания есть?

    – Имеются, – включился один из водителей ВМО, выглядевший лет на сорок сухой, жилистый старшина в донельзя выцветшей от многочисленных стирок старой «флоре». – По этой местности раньше тут ездил кто? Я не раз ездил и расскажу, что местность вокруг нас одной и той же будет. Только растительности сейчас вокруг поболее наросло. Те холмы на горизонте одни и те же, чуть дальше проедем – речушка должна быть.

    – Сергеич, это точно? Не ошибаешься? – Петренко заинтересовало мнение подчинённого. Впрочем, на его слова все тоже сделали стойку. Оставшиеся водители ВМО уверенности старшины не разделяли, однако возражений всё же не последовало.

    – На память не жалуюсь. Да проедем чуть дальше, на речушке оно всем ясно станет, ошибся или нет. Уж её-то все были должны запомнить.

    – Понятно. – Я тоже был в раздумьях. – Но это ничего не меняет, прошлое, будущее или параллельный мир, действия у нас будут одинаковы. Выясним, куда попали – прикинем дальнейшие варианты. Пока же выполняем назначенные действия. Вперёд!

    Личный состав образовавшейся тактической группы приступил к выполнению приказа. Я кивнул Петренко отойти в сторону, в последовавшей ранее суете у нас не нашлось времени переброситься парой слов тет-а-тет.

    – Иван, надеюсь, помогать, а не мешать друг другу будем? Стоит начать между собою грызться, бойцы сразу на первый план полезут. Сейчас за нами одна привычка, государства за спиной теперь нет. Тут и кровью запросто может кончиться, если в бардак какой-нибудь попали, и людей не удержим.

    – Не дрейфь, Саня. Я на главенство не претендую, мы из разных батальонов, твои бойцы меня даже не знают. А коли с ними начнутся проблемы, обращайся, помогу, чем смогу. Водилы у меня адекватные, друг друга хорошо понимаем, они тоже помогут, коли кому-нибудь из твоих сопляков мозги вправить понадобится, не сомневайся. Командуй, лейтенант. Но право высказать тебе свое мнение я за собой сохраняю, и обещай мне его внимательно выслушать. Мысли сержантов и бойцов поадекватнее тоже на ус мотай. Судьба у нас общая, ситуация сложная, одной твоей головы на всех не хватит, понимаешь?

    – Значит, договорились.

    Мы с Иваном пожали друг другу руки и разошлись по своим делам.

    На данный момент в моем распоряжении находились:

    – три недавно полученные БМД-4М[1] моего взвода, вооруженные 100– и 30-миллиметровыми пушками и пулеметом ПКТ, с полным штатным боекомплектом, включая противотанковые управляемые ракеты в каждой;

    – старенький, но находившийся в неплохом техническом состоянии БТР-Д гранатометчиков;

    – двадцать семь бойцов, шесть из них из состава приданного мне пулеметно-гранатометного отделения;

    – четыре водителя и командир взвода материального обеспечения, которые как бойцы мной не рассматривались;

    – три загруженных сухим пайком и боеприпасами бортовых КамАЗа-43501 и доверху залитая дизельным топливом автоцистерна, обеспечивавшие в обозримом будущем практически все наши основные нужды;

    – автоматический гранатомет АГС-17 с боекомплектом;

    – крупнокалиберный пулемет «Корд» с пехотным станком, также с боеприпасами в лентах и цинках;

    – два гранатомета РПГ-7Д; первый в укладке бронетранспортера ПГО[2] с нишами машины, заполненными сумками с девятью кумулятивными и двенадцатью осколочными и термобарическими гранатами к нему, второй (мой взводный) в укладке БМД № 442 Бугаева;

    – двенадцать реактивных противотанковых гранат РПГ-26 в парашютно-десантных отделениях;

    – три пулемета ПКП с тремя снаряженными лентами «сотками» к каждому и тремя ящиками с боеприпасами к ним в машинах: двумя с ЛПС[3] и одним с бронебойно-трассирующими;

    – двадцать девять автоматов АК-74М, десять из которых с оптическими прицелами 9П29 «Тюльпан». Личный состав ПДО и гранатометчики в своих разгрузочных жилетах 6Ш112 имели по восемь полных магазинов к ним. Дополнительно к этому, так же как к пулеметам, в боевых машинах хранились три ящика с патронами 7Н10, по одному ящику на каждую;

    – три подствольных гранатомета ГП-25, по десять выстрелов к каждому;

    – тридцать восемь современных осколочных оборонительных гранат РГО и столько же наступательных РГН у бойцов;

    – средства связи в виде девяти радиостанций Р-187П1 «Азарт»;

    – и наконец, мой ПЯ с двумя обоймами, дабы я мог с максимальными удобствами расстрелять струсившего при виде «Абрамса» бойца либо с таким же комфортом застрелиться.

    КамАЗы Ивана, набитые боеприпасами и горючим дополнительно к наличному в боевых машинах, были в нашей ситуации неоценимым ресурсом, который следовало в максимальной степени беречь, куда бы нас ни занесло, однако сам он и его подчиненные моих бойцов усилить сильно не могли. Несмотря на то, что все водители были вооружены автоматами и хранили в кабинах бронежилеты и каски, к автоматам у них имелось всего лишь по два магазина на ствол, сам лейтенант был вооружен пистолетом и о СИБ[4], естественно, не позаботился. Слегка сглаживали ситуацию разве что две новенькие переносные радиостанции Р-187П1 «Азарт», точно такие же, как у меня, моих командиров отделений и командиров пулеметного и гранатометного расчетов.

    Полной номенклатуры боеприпасов в грузовиках, к сожалению, не было. Отсутствовали выстрелы к РПГ, ВОГи к подствольникам и ручные гранаты, которые первый батальон, не прекращавший процесса боевой подготовки, даже выдвинувшись к границе, видимо, не расходовал или имел достаточный тому запас заранее.

    Изменять своё решение за время приведения подразделений в порядок оснований не нашлось, в результате чего, выбравшись на дорогу, колонна двинулась вперед, навстречу своей судьбе.

    * * *

    Подозрения о формате переноса, как и говорил старшина, оформились уже через несколько минут, при виде деревянного мостика через маленькую речушку, когда кто-то сзади загудел и по рации на связь вышел Петренко:

    – Верба Десять – Топору Десять. Слова старшины Чибисова подтверждаю, местность та же, изменения незначительны.

    Так как подозрения оформились в уверенность, я сверился с картой и воспользовался правом выбора маршрута. В результате, когда спереди слева мелькнул хорошо знакомый холм с не менее хорошо знакомой церковью на нем, буквально с ходу оказался выявлен примерный период провала – судя по отсутствию крестов и общему затрапезному виду храма, нашей несчастной группе посчастливилось навестить период правления Иосифа Виссарионовича. При Хрущёве и Брежневе, по моему предположению, движение на дорогах все же было более оживлённым, а сама церковь, серьезно пострадав от артиллерийского огня в войну, куполов до развала колхозов и передачи храма епархии с последующей реставрацией вовсе не имела. Любимая женщина ни разу не упускала случая вытащить меня к себе на малую родину, в село Коровино, и похвастаться как восстановленным там храмом, так и прочими достопримечательностями. Открытым оставался только вопрос провала в «параллельный мир», а не прошлое.

    К географии и периоду я привязался, осталось только уточнить дату, что и произошло достаточно быстро. Колонна свернула на Коровино, и когда впереди появился целехонький помещичий дом с огороженным садом, уроки краеведения любимой сами по себе всплыли в памяти.

    Данную усадьбу, превращенную немцами в опорный пункт, стерли с лица земли в 1944 году в ходе боев на линии «Пантера», однако от этого она не перестала быть проклятым местом. В июле 1941 года немцы захватили в ней полевой госпиталь, раненые которого позже почти целиком вымерли от голода и ран в организованном тут же лагере военнопленных. После войны останки погибших в плену бойцов были торжественно перезахоронены, и над братской могилой взяла шефство восстановленная на остатках старого фундамента Коровинская средняя школа, в музей которой меня тоже водили – потенциальная тёща была в данной школе завучем. Далее нужно было только поймать парочку аборигенов на улицах, чтобы выяснить, в мирное или военное время мы попали, и строить планы исходя из открывшихся обстоятельств. По закону бутерброда, на «колхозные тридцатые» я, впрочем, сильно не надеялся.

    * * *

    Так и оказалось. Аборигенов, достаточно активно пытавшихся исчезнуть с пути невиданных боевых машин, отловить сразу не удалось. Первого мы поймали только возле колхозной управы – огромного дома из почерневших брёвен под цинковой крышей. Продвинутость вестника цивилизации внушала – никакой грязи, к крыльцу вели деревянные мостки меж двумя зелёными газонами с посаженными там ёлочками.

    Над крыльцом правления развевался красный флаг, так что хотя бы в одной вещи нам повезло – на оккупированные территории мы не угодили. Если повезёт еще больше, то и война пока не началась, что сразу же снимет множество возможных проблем.

    Первым рассмотренным достаточно близко аборигеном оказался парнишка лет пятнадцати в стареньких коричневых штиблетах, заметно поношенных брюках и пиджаке, с выглядевшей чуть получше косовороткой под ним, а также рыжими вихрами, лезущими из-под суконной кепки-восьмиклинки.

    – Здорово, малой! Сюда иди.

    Заинтригованный парнишка подчинился.

    – В Коровино мы сейчас попали, не подскажешь?

    – Да, товарищ… А вы кто такой будете?

    – А кто я такой, тебе знать не обязательно. И председателю твоему, который, похоже, сейчас в окно выглядывает, тоже не по чину. Сбегай к нему и скажи, что лейтенант Суровов свежую газету просит. Или несколько… Если «Красная Звезда» случайно окажется вообще хорошо будет. Скажи, что очень его прошу! Без печатного слова изголодались.

    Догадка добыть начальный объем информации из прессы пришла экспромтом, ранее вопрос этот не обсуждался, но был сочтен мною гениальным решением, спасающим от множества проблем в случае, если в процессе общения кто-то сморозит аборигенам очевидную глупость. Времена не те, чтобы это серьезные проблемы не спровоцировало. «Бегут буржуины – кабздец Мальчишу; ползут буржуины – хана Мальчишу» или что-то типа того.

    Данный временный период прямо живая тема для создания демотиватора по тому эпическому полотну жанра соцреализма, с засадой за углом двух мордатых мужиков на героического комсомольца в буденновке с книжкой классика социализма под мышкой. Остаётся добавить только надпись, разъясняющую суть картины «Односельчане лайкают местного блоггера».

    Юноши с активной жизненной позицией, а местные комсомольцы именно такие, в этой связи через одного должны быть теми еще параноиками. Для нас вариант далеко не лучший, коли у подобного идеального комсомольца Коли с огнём в заднице хватит ума мобилизовать ячейку и попытаться вилами перебравшиеся через границу буржуинские «танки» заколоть, под прикрытием дробовика с утиной дробью. Не расстреливать же болванов, последнее может настроить власть на изрядно неконструктивный лад. Общение с Вождем гораздо лучше вести в свете кремлёвских кабинетов, а не в сумраке московской тюряги в компании пары-тройки зверообразных специалистов по мотивации.

    Пачку газет притащил, видимо, мужик, разглядывавший нас в окно, тип лет пятидесяти на вид, в скромной синей рубахе с тонким кавказским пояском, с красным носом любителя накатить двести граммов для настроения и вислыми тронутыми сединой усами. Я оказался прав – он был в здешнем колхозе председателем. Вместе с ним из управы выскочил, щурясь из-под модных в эти времена круглых очков-велосипедов, непонятно почему радостный деревенский интеллигент с козлиной бородкой, в соломенной шляпе и черных нарукавниках, надетых поверх рукавов тоже заметно поношенного коричневого пиджака, а также смачная дива в теле, как будто сбежавшая с портрета доярки из фильма «Особенности национальной охоты» – длинное скромное платье из холстины с вышивкой, распираемое внушительной грудью, цветастый платок, наскоро наброшенный на голову, и пухлые щёчки, полные здорового румянца. Чуть позже непонятно откуда вокруг возникли и прочие хроноаборигены разного возраста, до этого, видимо, наблюдавшие за нами со стороны.

    Стороны – а мой личный состав не выдержал и без команды полез из-под брони – внимательно рассматривали друг друга.

    Реакция людей, в общем, не отличалась от нам современной. Девки и молодухи строили залётным мальчикам глазки, молодые парни ревниво косились на них и на нас, а подростки горящими глазами рассматривали наше оружие и боевые машины. Мужики постарше по спектру интересов больше относились к подросткам, разве что разделяя внимание ещё и по выправке да внешним видом. Особенно, когда я спрыгнул вниз, чтобы принять прессу и пожать руку тоже изнывающему от любопытства её хозяину. Интерес местных жителей стал ощущаться буквально физически.

    – Здорово будем, товарищ лейтенант! Снетков, значит, Иван Агафонович, председатель буду «Красного пути».

    – Лейтенант Суровов Александр Васильевич, командую данным подразделением.

    – Держи свои газеты. С чем пожаловали, товарищ лейтенант? – От любопытства председатель, передавая мне пачку из десятка разномастных газет, не удержался.

    – Собственно именно за газетами и заехали, узнать, что в мире творится. Пока задачу выполняли по лесам, одурели без печатного слова.

    – Ух, молодцы какие, – между тем радостно заблажил деревенский интеллигент, горящими глазами рассматривая мои машины и бойцов на них, – уж вы-то, поди, покажете фашистам!

    В известном месте всё сжалось как у рубящего прут на 36 миллиметров станка-гильотины. У меня во всяком случае. Надежды на лучшее не осталось, слова практически однозначно определяли период, в котором мы находились, – лето 1941 года, время перед немецкой оккупацией. «Закон бутерброда» – или же чья-то воля (что вероятнее) – действовал во всей красе.

    Я огляделся по сторонам, стало жутко. Машину окружала все более и более увеличивающаяся толпа – густо стояли трупы, которые просто не знали об этом. Некоторые из них не доживут даже до следующего лета, многих за три года убьют каратели из немецких и куда более страшных, даже на их фоне, прибалтийских полицейских батальонов. Оставшихся ещё больше проредят голод и болезни оккупации, а потом по селу и прокатится фронт. В завершение среди доживших до освобождения пройдёт ещё и мобилизация, которая заберет всех пацанов, подросших под призывной возраст, и сумевших добраться до дома окруженцев постарше. Тех самых мальчишек, что сейчас с завистью рассматривают моих людей, оружие и боевые машины, многие из которых с фронтов последних лет войны не вернутся… Как бы, возможно, ни отличалась данная калька от оставшейся в моём прошлом, осознавать такой контакт с историей было реально страшно.

    В этой связи первое, что требовалось сделать – это приступить к изучению газет и составлению планов наших дальнейших действий. Попадать в руки гитлеровских специалистов ни моим людям, ни технике решительно не стоило.

    Однако для начала надо было разобраться с председателем и осмелевшими аборигенами, девы из числа которых уже начали попытки знакомиться с мальчиками.

    – Как там дела на фронте, лейтенант? Скоро назад погоните фашиста? – Председатель изрядную часть оптимизма своего подчиненного, видимо, не разделял.

    Врать ему не хотелось:

    – Дела на фронте? Честно – не знаю. Отдельная задача, свежих данных из любых источников не имею. А те, что имею – секретные. Фашиста мы, конечно, погоним, но с эвакуацией всё же не затягивайте. Задница на фронте, если откровенно. Это всё, что я могу вам сказать.

    Председатель нахмурился, счетовод тоже растерял свой выдающийся энтузиазм. Заминка пришлась как раз к месту, чтобы ей воспользоваться и закруглить наш разговор, пока кто-то из сельчан чего не заподозрил.

    – Госпиталь в школе уже стоит?

    Председатель кивнул:

    – Четвертый день пошел, как разместился, раненых уже понавезли страсть…

    – Времени у нас мало, мы сейчас туда поедем, связь с руководством будем искать. А газеты, если не возражаете, товарищ Снетков, с собой возьмём. Прочитаем – вернём.

    – Да ладно уж, забирайте. Не каждый день, поди, ездите.

    – Спасибо. Газеты свежие?

    – «Звездочке» четвёртый день пошёл.

    Я кивнул и, пожав председателю руку, и запрыгнул наверх. С датой мы теперь точно более-менее определились.

    На данном этапе всё обошлось, однако надеяться, что долго обманывать аборигенов у нас получится – явная глупость. На одну оговорку не обратят внимания, на две посмотрят с недоумением, на третьей что-то заподозрят, а на пятой, пожалуй, и повязать попытаются. И ничем хорошим это не закончится.

    Переход к Гитлеру я не рассматривал, оставалась сдача родимому рабоче-крестьянскому государству на определённых условиях. Условия мне могло обеспечить только руководство достаточно высокого уровня, до которого так просто не добраться. Требовалось обдумать варианты наших дальнейших действий, которые, впрочем, все до единого с госпиталя в школе и начинались.

    Чтение прессы личным составом, когда я дал десятиминутную остановку у перекрёстка на добычу информации и военный совет, подтвердило мои предположения. Мы плавали летом 1941-го, касательно которого заметных расхождений с нашей родной историей личный состав, включая меня, Петренко и местных контрактников, не обнаружил. Впрочем, если объективно, информационная ценность даже армейской «Красной Звезды» была не высока: «Неся чудовищные потери, гитлеровские орды рвутся вперед» и тому подобный мусор. Тем не менее, мнение, что надо сдаваться Красной Армии и, эвакуировавшись в тыл, менять ход войны, было единодушным.

    * * *

    Последний, безусловно здравомыслящий, план развеяла жизнь. Подъехав к усадьбе, я увидел белый флаг с красным крестом над входом, две стоявшие перед домом полуторки, суету в окнах и десяток непрезентабельного вида бойцов в пилотках, неуклюже выставивших стволы винтовок с примкнутыми штыками из-за тополей центральной аллеи в направлении моих боевых машин.

    Не лучший вариант для контакта с предками, но не всё было потеряно, стрелять по нам пока никто не торопился. Надо было высылать парламентёра, а кому им быть кроме лейтенанта Суровова? Вот именно, некому. Так что досылаем патрон в патронник у пистолета и автомата, ставим оружие на предохранитель и идём договариваться.

    Не то что бы я был готов стрелять, однако, что бы кто ни рассказывал из современных мне сетевых коммунистов, встреченные колхозники жиром вплоть до председателя не лучились и достатком в глаза не бросались, так что и верить в холодную голову, чистые руки и горячее сердце любого встреченного мной сталинского особиста явно не стоило. Особенно если, как мне внезапно пришло в голову, он моё подразделение разоружит до выявления всех обстоятельств и тут внезапно появятся немцы. Как они в реальной истории к этому госпиталю заявились, примерно в определённое по «Красной Звезде» время.

    Фердинанд Порше, Шмайссер и их коллеги захвату моих боевых машин и вооружения явно были бы очень рады. Предотвращение этого даже ценой жизни какого-то невменяемого м…ка есть не самый худший вариант, как бы грязно это ни выглядело. Позволить себя захватить или сдать подразделение кому-либо, кроме большого начальника в глубоком тылу, я не имею права – и это для меня однозначное решение. Без всяких других вариантов.

    Выпрыгнувшая из люка невиданной боевой машины рослая фигура человека в невиданном камуфлированном обмундировании, бронежилете и предусмотрительно надетой вместо шлемофона каске, держащая в руках автомат с оптическим прицелом, видимо, произвела на бойцов немалое впечатление. Во всяком случае, когда я рыкнул в направлении ближайшего штыка: «Боец! Начальника госпиталя пригласи ко мне, быстро! Скажешь, имеется особо важная информация. Бегом!» – приказ был выполнен, хотя и после краткого шушуканья.

    Сам боец побежал в сторону здания, а ко мне вышла другая фигура – щуплый узкоплечий политрук в измазанной травой гимнастерке с красными повседневными петлицами и звездой над угольником на рукаве, в таких же, как у счетовода, очках-велосипедах и с усиками, как у Адольфа Гитлера. В руке этот Терминатор держал наган. Начать задавать вопросы я ему не дал, представившись и с ходу затирая мозг:

    – Командир 104-й отдельной специальной танковой роты лейтенант Суровов, вышел с территории Прибалтики из окружения. Большего, извините, сказать не могу. Свежая информация с фронта имеется? Когда последний раз раненых привозили? Подготовка госпиталя к эвакуации проводится?

    Вопросы поставили политрука в тупик:

    – Не понял, товарищ лейтенант? – на лице политрука, вовсе не лишенном налета интеллекта, отражалась лихорадочная работа мысли. Человек не знал, что мне ответить, или точнее – можно ли мне отвечать. Голос, однако, подвел ожидания – ни картавости, ни писка, приятный баритон явно образованного человека.

    – Я спросил, свежая информация с фронта имеется? И когда от соединений впереди последнюю партию раненых привозили? И давайте после недели в лесах дату уточним. Сегодня пятое или шестое июля?

    – Шестое… – Политрук явно не понимал, как можно потеряться в календаре.

    – Замечательно! – Ситуация прояснялась, и я не ошибся. На дворе стояло 6 июля 1941 года, сегодня или завтра прорвавшие оборону наших войск немцы захватят данный госпиталь, команда на его эвакуацию запоздает, и прибывший на соседнюю станцию санитарный поезд тоже будет там захвачен со всем персоналом, который разделит судьбу раненых.

    – Товарищ политрук, а давайте еще и часы сверим? Двигались ночами по лесам, трое суток, считай, не спали, а как отоспались – не то что во времени, в датах путаемся.

    Собеседник кинул уважительный взгляд на мои машины, решил мне поверить и услужливо выхватил из кармана луковицу серебряных карманных часов с какой-то гравировкой. На часах было без четверти десять. Раскрытия по модели своих наручных я не боялся, обманчиво скромный кварцевый «Traser» P 6600 смотрелся в данной ситуации в самый раз, можно было даже радоваться за собственную предусмотрительность при выборе в магазине между ними и куда более понтовитыми часами G-Shock.

    В завязавшемся разговоре под раскуривание «Казбека» я, чтобы таки не сморозить какую-нибудь глупость, прикрылся от расспросов обо мне, моих людях и моей технике завесой секретности. Политрук не настаивал, тем более что на наиболее серьёзный из них, который он вслух задать, впрочем, не рискнул – о погонах, торчавших на плечах из-под снаряжения, я предпочел сразу преподнести очевидную версию, рассеивающую возможные подозрения:

    – Специальное полевое обмундирование, в роте на экспериментальной носке. Погоны – дополнительный демпфирующий элемент.

    Начальник госпиталя, военврач второго ранга Заруцкий, оказался как две капли воды похож на свое изображение на мраморе портрета на братской могиле, добрый доктор Айболит, кем-то обряженный в мешковатую гимнастерку со шпалами на петлицах. И при его появлении меня второй раз за день реально продрало до самой глубины души.

    К попадалову, с учетом множества прочитанных книг и просмотренных фильмов, я, в общем, был морально более-менее готов. Осознавать, что многих из окруживших машины сельчан скоро не станет, тоже было приемлемо. Однако спокойно смотреть в глаза человеку, знакомому по изображению на могиле, внезапно оказалось выше моих сил. Тем более такому человеку.

    Военврач Владимир Владиславович Заруцкий до конца выполнил свой долг. Даже подхватив воспаление легких в лагере, он продолжал делать раненым операции и оказывать солагерникам всю возможную в его положении медицинскую помощь, давая им шансы выжить. Самому ему этого не удалось, однако выжившие пациенты и дети с внуками периодически навещали могилу спасителя. Последний приезжал еще в конце восьмидесятых.

    Зревший у меня черновой план представиться, предъявить доказательства прибытия из будущего и получить канал связи со штабом армии или фронта окончательно был разрушен его рукопожатием, удивительно доброжелательной улыбкой… и кислой мордой явного особиста, маячившего за его спиной. Простой пехотный лейтенант навстречу бы так просто не заявился и так вальяжно независимо при всей интеллигентности начальника себя не вел бы. То, что на рукаве подозрительно качественной гимнастёрки с малиновыми пехотными петлицами известный нарукавный знак отсутствовал, почему-то не убеждало[5].

    – Здравствуйте, товарищ! Вы что-то от меня хотели?

    При взгляде на кислую особистскую морду с написанной на лбу самоуверенностью оставалось только мысленно подтвердить, как будут развиваться события, начни я действовать по первоначальному плану. «Фашистские диверсанты» с дурацкой легендой вполне укладываются в воображении у таких людей, а вот «путешественники во времени» – вряд ли. И ладно бы дело ограничивалось только данным товарищем, я прикинул, как бы отреагировал, доложи мне по телефону о прибытии группы военных из 2100-х годов, – и ситуация окончательно окрасилась чёрными красками. Представься я таким образом – первой же реакцией будет разоружение гостей из будущего, просто на всякий случай и для прикрытия задницы. Веры с откровенным разговором без разоружения просто не получится. С вышестоящим командованием по телефону – во всяком случае, точно. А разоружать свое подразделение я никому не дам. Здесь и сейчас во всяком случае.

    Живой и невредимый Владимир Владиславович Заруцкий, стоявший передо мной, намекал о реальности и лагеря военнопленных, в котором он погиб, изо всех сил, и разделить с доктором пребывание в этом лагере мне сильно не хотелось. Строки романа «Живые и мёртвые» Симонова, как, впрочем, и кадры фильма, когда разоруженные бойцы бросают камни в немецкие танки, всплыли из памяти и встали перед глазами. Ещё тогда сразу подумалось – толку-то от того, что майор-пограничник разделил судьбу по его вине погибших безоружными бойцов. Погибших это могло разве что утешить.

    У меня же все обстояло гораздо суровее, последствия захвата немцами неповрежденных БМД мне даже представить было страшно, и стояла между машинами разоруженного взвода и этим захватом только адекватность стоящего передо мной представителя ОО НКВД[6] и прочего руководства части. Уверенности в этом у меня, после первого же взгляда на него, стало решительно не хватать, а я еще других никого не видел. А значит, надо срочно менять план и действовать по иному варианту. И я даже знаю, как, тем более что развернуться и уехать после взгляда в глаза Заруцкого и рукопожатия с ним у меня не хватит совести.

    – Командир 104-й отдельной специальной танковой роты лейтенант Суровов, вышел с территории Прибалтики из окружения. Все остальное, товарищи, извините, полностью засекречено, вплоть до спецобмундирования. Простите за невежливость, товарищ военврач, но время не ждет! На фронте прорыв, немцы в десяти километрах, госпиталь подлежит немедленной эвакуации.

    – Почему мы про это ничего не знаем? – ожидаемо насторожился контрразведчик.

    Предварительный план полетел к чертям, приходилось импровизировать на ходу. На данном этапе мне нужно было решить две задачи.

    Первое. Выйти на контакт с представителями государства из лиц, имеющих максимум полномочий, и только после этого предъявлять доказательства появления из будущего, в цейтноте немецкого наступления, пока их не потрогают рукам, мне никто не поверит. В такого рода новости никто на слово не поверит, пока доказательства руками не пощупает. Соответственно мне нужен был выход прямо на армейский или фронтовой штаб или, как минимум, на командира дивизии, способного нас туда представить без лишних расспросов, дабы никто не решил, что он рехнулся или совершил предательство, таща под прикрытием безумной утки к штабу армии вражеских диверсантов.

    Второе. Под влиянием момента я решил спасти жизни встреченных мне людей. Я не знал, природный ли феномен был виноват в моем переносе, или постарался чей-то разум, но внезапно я не захотел, чтобы коровинские школьники столько лет ухаживали за братской могилой. Тем более что выполнение данных задач вполне можно было совместить. Спасение госпиталя было бы вполне веским доказательством нашей лояльности и гарантировало повышенное внимание к его спасителям.

    Оборотной стороной данного решения было вступление в бой. Но я небезосновательно считал себя хорошим профессиональным солдатом, какими являлись и мои подчиненные, и полагал, что каждый человек, принявший присяг, знает, чем это может обернуться. Что же касается противника, то немцы на их чахлых «Панцерах» II, III и IV, не говоря уж о «Чехах» типа того, что я видел в Москве, при всем желании не могли составить конкуренцию такой могучей боевой машине, как БМД-4М. Даже не будь у меня в машинах и КамАЗах Петренко нескольких десятков «Арканов», на немецкие жестянки 100-миллиметровых осколочно-фугасных снарядов хватило бы с лихвой, а тех, что от них уцелели – добили бы тридцатки. В принципе с танковым полком у меня были шансы, с батальоном мне могло бы и не повезти, но любую немецкую танковую роту я мог бы размазать в один присест. Пехоту фашистов с ее маузерами в расчет можно было не принимать вообще, семьдесят лет технического развития – это совсем не шутка!

    Но сейчас требовалось решить вопрос с эвакуацией госпиталя, пока не стало слишком поздно, и как было бы идеальным эвакуироваться вместе с ним.

    – Потому что у вас собственных разведподразделений нет, возможно, про вас забыли, а еще возможно, что наверху про немецкое продвижение в данном направлении еще не знают, товарищ лейтенант! Леса вокруг, а доты в Себежском УРе[7] бегать, закрывая прорывы, по ним не умеют. – С особистом я держался подчеркнуто сухо и независимо. Этой публике вообще нельзя давать себе на шею садиться, сейчас в особенности. Никогда не любил этот контингент, с тех самых времен, когда дядя Сережа за автоматные патроны мне уши крутил. А потом ещё и отцу накапал, чтобы он меня, как следует, ремнём выдрал. – Судя по тому, что вы ничего не знаете, наиболее вероятно, что штаб армии потерял управление частью соединений и не имеет достаточно достоверных данных о ситуации на нашем участке фронта. Прошу информацию ему об этом довести и требовать эвакуации. Я со своими людьми, ради ваших раненых, ее прикрою.

    – Товарищ лейтенант, можно посмотреть на ваши документы? – Хотя особист, возможно, мне и поверил, но я бы удивился, если такой вопрос мне не был бы задан.

    – Нельзя, ничего интересного вы там не увидите. – Я стал невежлив и груб. – Дело в том, товарищ лейтенант, что меня тут сейчас нет. Я вам только мерещусь. Ни меня, ни моих машин, ни техники, ни нашего экспериментального обмундирования, вооружения и снаряжения вы, товарищи, на самом деле не видите. Все, что от вас требуется, это донести руководству о немцах в десяти-двадцати километрах и получить добро на эвакуацию госпиталя, а также доложить наверх, что 104-я отдельная специальная танковая рота Суровова вышла с территории Прибалтики из окружения и требует немедленной эвакуации своей совершенно секретной техники, во избежание ее захвата противником. Требуется либо восемь платформ в железнодорожном составе на станции Борисово, либо маршрут и сопровождение до другой точки эвакуации. Горючим располагаю, техника боеготова, боеприпасов для имеющейся техники с избытком.

    От такой наглости непонятно кто растерялся больше – особист, не привыкший к такому пренебрежению, или интеллигентный доктор Заруцкий. Меня несло, самопроизводство в командиры роты казалось естественным. Решить наши проблемы могла только хуцпа[8].

    – Рота встанет в заслон у Гадюкинского моста. Делайте, что хотите, товарищ военврач, – напрягшийся особист бросил взгляд на стоявшего в паре шагов политрука, – но чтобы к ночи госпиталь был на станции и максимум к утру был поезд. Автотранспорта, думаю, вам не предоставят. Иначе угробите и себя, и всех своих людей.

    Далее требовалось заткнуть контрразведчика, что я и сделал, нагло ткнув ему пальцем в грудь.

    – И вас это тоже касается, товарищ лейтенант. Если вы сейчас не начнете эвакуацию людей, к ночи я умываю руки. Умирать на высотах и рисковать сдачей противнику совершенно секретной техники я в таком случае не буду. Заслон просто снимется, максимум с наступлением темноты. Коли к вечеру будете на станции ожидать эшелон – до утра прикроем. Нет – уходим и следуем мимо. Наша техника и вооружение не имеют права попасть в руки немца ни при каких обстоятельствах. Я ради вас головой рискую – к стенке поставят как здрасте. Вы меня поняли?

    – Да… – растерялся особист. Начальник госпиталя выглядел не менее удивленным.

    Продолжив, я обратился к нему:

    – Товарищ военврач второго ранга, хотел бы попросить, как начнете эвакуацию отправьте ко мне офицера связи[9], держать нас в курсе дела. Опять же решение штаба армии по эвакуации моей матчасти тоже довести надо. Эвакуируйте раненых, не тяните, какая бы у меня техника не была совершенная – я не бог и десяток километров даже толком наблюдать не могу. Вся надежда, что немцы по шаблону сунутся к мосту, а я их там умою. А вы спасайте людей, не дайте им сгинуть напрасно. Я только ради вас тут остался, а не в тыл пилю на всех парах.

    Реально расчувствовавшись от тяжести ситуации и главное – минимальных возможностей на нее повлиять, я махнул рукой и закончил разговор, глядя на людей, погибших за пятьдесят лет до моего рождения.

    – Мы сделаем ради вас все, что можем, но и вы не подведите нас, товарищи. Очень на вас надеюсь. Если немцы нас обойдут – принимайте бой. До Гадюкино недалеко, интенсивную стрельбу мы услышим обязательно.

    После чего развернулся и, картинно не обращая на них внимания, пошел к своей БМД.

    * * *

    Несмотря на то, что местность за семьдесят лет несколько изменилась, память и имеющиеся у меня карты более-менее позволяли на ней ориентироваться, даже без личного наблюдения. Те же дороги без веской причины не переносят.

    Упомянутый мной в разговоре железнодорожный мост стоял на реке Чернянка в четырех километрах западнее Коровино. К моему времени деревня Гадюкино уже давным-давно приказала долго жить, однако место, где она когда-то находилась, было весьма популярным для пикников и купания среди местных пейзан, так что местность вокруг, несмотря на семьдесят лет изменений, я более-менее знал. А кроме знания местности, где я хотел бы принять бой, что мне еще было надо, с возможностями моей-то бронетехники?

    Железнодорожный мост, по моим оценкам, был приоритетной целью для наступающих, в его направлении был просто обязан быть выслан передовой отряд для захвата. Собственно, если излишне не усложнять ситуацию, то, как я подозревал, именно этот отряд, продолжив движение после подхода основных сил, госпиталь и захватил.

    Если я ошибался, то возвращение к Коровино после начала стрельбы в тылу у моих монстров заняло бы несколько минут, и тогда ни немецким танкистам, ни пехотному разведбату на его лошадях и велосипедах, ни линейной пехоте не поздоровилось бы.

    Если я верно предугадал действия противника, то выскочившие на мои стволы аборты на картонных танках с броней в двадцать-тридцать миллиметров[10], с маузерами образца 1898 года и дохлыми пистолет-пулеметами, которые не только бронежилеты, но и каски моих бойцов должны пробивать с трудом, просто обязаны были устроить моим бойцам тир с движущимися мишенями и ничего более. Если с танками немцы еще могли бы теоретически на что-то рассчитывать, то фрицевская пехота у этого моста от нас огребала без вариантов. А потом немецкое руководство было просто обязано потерять огромное количество времени на попытки нашей нейтрализации.

    В качестве места расположения для своего опорного пункта я избрал высоту 44,8. Ее местонахождение между железнодорожной линией и мостом – приоритетной целью немецких войск и бродом через Чернянку, на месте которого после войны поставили мост автомобильный, – по моей оценке, было почти идеальным.

    Почти – это потому что вокруг моста по обоим берегам были нарыты окопы подразделения охраны, усиленные дзотами[11] и проволочным заграждением в два кола, прямо просившие их занять, отчего я с сожалением отказался. Укрепления неплохо обеспечивали охрану и оборону самого железнодорожного моста, но не давали надлежащих возможностей по обороне района, в котором он находился.

    Высота господствовала над всей окружающей местностью, сама местность была достаточно открытой, чтобы наши БМД даже могли выбирать, каким образом карать фашистских захватчиков: запускаемым через ствол ПТУРом, 100-миллиметровым осколочно-фугасным снарядом с добавкой 30-миллиметровыми бронебойными либо осколочным, а при хорошем настроении всего лишь ограничиться пулеметом.

    Всего, что им там не хватало, так это окопов, ибо окопанная боевая машина стоит в бою трех-четырех неокопанных, а причем выковыривать ее из земли без артиллерии весьма даже сложно. С артиллерией же расход 122-миллиметровых артснарядов на подавление хорошего взводного опорного пункта с поражением тридцати процентов людей и техники, как я припоминал сведения, полученные в училище, составлял примерно сто пятьдесят-двести штук на гектар, немецких 105-миллиметровых – соответственно штук триста[12]. И это без учета пристрелки.

    При площади ВОП[13] примерно в три гектара немецкая батарея должна была расстрелять весь свой возимый боекомплект, выбив у меня несколько человек и, если сильно не повезет, одну боевую машину. Я очень сомневался, что немецкие артиллеристы возили при себе более сотни снарядов на ствол, вероятнее даже штук шестьдесят, не более. Батареи, насколько я помнил, у них были четырехорудийные, соответственно при обработке моих позиций даже дивизионом потери обещали быть вполне приемлемыми и взвод сохранял бы боеспособность.

    Впрочем, фактор «золотого выстрела» в наших условиях стоило принимать во внимание, да и противнику не стоило бы оставлять из будущего даже мелкой монетки, поэтому зарытые в землю БМД должны были снять фактор везения фашистских артиллеристов практически полностью.

    Железнодорожный мост стоял в двухсотпятидесяти метрах от вершины высоты, брод находился чуть далее – позиции лучше найти было просто нельзя; даже без занятия позиции на господствующей высоте, наш (правый) берег был сам по себе выше левого, который вдобавок был еще и пологим. Десятки устилающих луговую траву трупов в мышиных мундирах, как мне виделось, обеспечивались данной позицией без вариантов.

    После краткого митинга в кустарнике на заднем склоне высоты, где я для поднятия политморсоса основательно объяснил личному составу свой замысел легализации у предков и обоснования для принятия именно данного варианта действий, взвод приступил к устройству опорного пункта. К моему полному удовлетворению личный состав поддержал решение дать бой практически единогласно, включая Петренко и старых контрактников, водителей из взвода МТО.

    * * *

    Согласно моему замыслу, КамАЗы я спрятал в лесу за высотой 44,8. Бронетранспортер гранатометчиков получил позицию в кустарнике, на обратном скате высоты прикрывая опорный пункт с тыла. Кроме того, по необходимости на него возлагалась работа по транспортировке боеприпасов и эвакуации к Петренко раненых.

    Внутри опорного пункта боевые позиции отделений я расположил по тактическому гребню высоты, на полтора-два метра ниже вершины, с основным сектором обстрела второго парашютно-десантного отделения в направлении моста и идущей к нему железнодорожной насыпи, третьего ПДО в направлении брода и первого отделения по фронту. С запасными секторами огня в направлении моста и брода одновременно.

    А вот идея подчинить себе подразделение войск НКВД, охраняющее мост, умерла едва родившись. Укрепления неплохо оборудованного опорного пункта были брошены. Судя по еще теплым углям в блиндажной буржуйке, красноперые[14] снялись ночью либо ранним утром. Насколько можно было сделать выводы из увиденного, связь и отслеживание обстановки у войск по охране тыла фронта[15] были поставлены несравненно лучше, чем у армейских коллег.

    Свой окопчик – КНП[16] взвода – я наметил ближе к вершине, рядом с окопом АГС-17. Расчет «Корда» остался вместе с БТР-Д, в моей ситуации было бы глупо оставить одну из четырех боевых бронированных машин подразделения без вооружения, поэтому крупнокалиберный пулемет оставили на вертлюге бронетранспортера.

    Картинка при наблюдении с высоты от «старого» времени отличалась не слишком. Воды Чернянки, кустарник и высокая трава лугов вокруг, линия леса и пшеничное поле по нашему берегу за высокой насыпью железной дороги, дубовая роща ещё в нескольких километрах к югу…

    Собственно, основное отличие пейзажей было в проволочных заграждениях, линиях траншей и холмах дзотов опорного пункта у моста, в наличии впереди за рекой поредевшей в будущем до группы деревьев рощицы у железки и линии леса, отделённой от нее просёлочной дорогой. Ну и, пожалуй, рощи Дубовой на юге, которая, как мне показалось, за послевоенные годы изрядно разрослась.

    После того как наводчики-операторы, используя тепловизионные каналы прицелов, тщательно осмотрели местность перед нами и никого не обнаружили, я определился с позициями и распределил сектора обстрела, после чего отделения и командир взвода вместе с ними немедленно начали зарываться в землю. Врага мы должны были успеть встретить, полноценно окопавшись.

    Согласно положениям последнего «пехотного» Боевого Устава, при оборудовании опорного пункта в условиях непосредственного соприкосновения с противником в первую очередь расчищаются секторы обстрела; во вторую – отрываются одиночные окопы для спешившегося личного состава, которые позже соединяются траншеей; в третью – оборудуются окопы на основных боевых позициях боевых машин.

    А вот в нашей обособленной организации все, как обычно, обстояло иначе, и мазутные выкладки вступали в конфликт с «маргеловским» наследием, где десантники на первом этапе должны вырыть окопчики для стрельбы лежа и замаскировать боевую машину; на втором – углубить окопы до 1,1 метра, превратить их парные и начать рыть окоп для БМД; а на третьем – соединить все окопы ходом сообщения, одновременно закончив устройство и капонира[17] (окопа) для боевой машины десанта.

    По понятным причинам, в качестве правильного варианта действий был выбран родной десантный вариант. Адекватность «мазутных» методичек в войсках вполне обоснованно подвергалась сомнениям.

    Расчистка секторов обстрела много времени не заняла, рытье стрелковых ячеек и маскировка БМД тоже не требовали особых умствований, а вот с приоритетностью рытья укрытия для боевой машины между поставленной задачей и положениями двух боевых уставов возник конфликт, который я решил в пользу наследия Василия Филипповича Маргелова. Мои БМД-4М были основой огневой мощи взвода, отрывать их с экипажами от стрелков очень сильно не хотелось.

    Даже при потере всей пехоты взвода огневая мощь подразделения не падала бы и вполовину так сильно, как при потере всего лишь одной из его БМД; вопрос обеспечения максимальной безопасности моих легкобронированных боевых машин поневоле вставал во весь рост. На все про все у меня во взводе имелось двадцать два человека, то есть по семь человек на машину, не считая меня, из которых должны были спешиваться пятеро[18]. Хотя неучастие механиков-водителей и наводчиков-операторов машин в инженерных работах никто бы не понял, включая меня самого. Пулеметно-гранатометное отделение добавляло мне ещё шесть пар рабочих рук и заметно увеличивало объем земляных работ, как минимум, на два соединенных ходом сообщения окопа под автоматический гранатомет (основной и запасной). И если я рискну снять с бронетранспортера крупнокалиберный пулемет, то на столько же окопчиков и для его расчета.

    Конечно, тут бы пришлось в самый раз оборудование для самоокапывания, однако оно не было предусмотрено ни конструкцией БМД-4М, ни БТР-Д, как, впрочем, и любой другой «сухопутной» боевой техники за исключением БМП-3, танков и некоторых самоходных орудий. Хотя если разобраться, именно на легкобронированной боевой технике мотострелковых и десантных подразделений оно нужно больше, чем где бы то ни было. Когда, ругаясь нехорошими словами, копаешь окопчик малой пехотной лопаткой, поневоле вспоминаются уставные требования по размерам взводных опорных пунктов, легко оцениваются объемы земляных работ при этом и даже легко делятся на количество личного состава. При этих цифрах, сорок два куба земли, которые требуется вручную перекидать танковому экипажу из трех человек в ходе рытья окопа для своей весьма хорошо бронированной машины, честно сказать, выглядят не очень. Однако о мажорах танкистах начальство побеспокоилось уже лет сорок как, а вот о десантуре – не смогло до сих пор. Тем не менее копать было надо, даже для полумеханизированного рытья окопов опять же нужны люди, вытаскивать разрыхленный гусеницами грунт.

    Выход нашелся достаточно просто. Выгнав БМД на склон и замаскировав их масксетями, экипажи получили задачу срезать дерн и начать рыть окоп для машины рядом с ней; по мере высвобождения личного состава после рытья индивидуальных ячеек часть стрелков должны были к ним присоединиться. Занятие своих мест в боевой машине при обнаружении противника, как я оценил, было секундным делом, главное, чтобы не оплошали наблюдатели.

    Дежурным огневым средством и наблюдателями подразделения мной были назначены пулеметчики из экипажа БТР-Д. Бронетранспортер для этой цели выгнали на вершину высоты и замаскировали в кустарнике, откуда он грозно ворочал из-под масксети стволом «Корда» с оптическим прицелом. Рядом изредка поблескивал рубиновыми линзами японского бинокля командир пулеметно-гранатометного отделения. Позицию на заднем скате экипаж бронетранспортера мог оборудовать и позднее.

    * * *

    Грунт оказался не самым худшим, инженерные работы шли вполне бодро, и я уже углубился почти по пояс, когда со стороны лесочка на северо-западе чиркнула трасса, ткнувшаяся в БМД первого отделения. Парой секунд позже пришел звук орудийного выстрела, смазанный безудержной пулеметной трескотней и обрушившимися на позицию потоками трассирующих пуль. Все вжались в землю.

    От ступора меня освободил второй орудийный выстрел, после попадания снаряда которого в подбитой БМД что-то глухо бухнуло и из открытых люков машины повалил быстро густеющий дым.

    Тем не менее, воспользовавшись тем, что внимание противника отвлекла подбитая боевая машина и образовалась пауза в пулеметном огне, в соседнюю машину, отбросив полог сети ловко нырнули сержант Никишин и мехвод младший сержант Гибадуллин.

    Машина рыкнула двигателем, выпустив клок дыма из-под сети, башня дернулась, включив стабилизатор и нащупывая цель. Словно в ответ из Огурца чиркнул трассер, ушедший чуть выше БМД, и, отрикошетив от земли, с визгом улетел в небо. Никишин повёл стволом и дал короткую очередь из тридцатимиллиметровой пушки по роще. В ответ немец выстрелил еще раз, щёлкнув шариком трассера куда-то в башню.

    Из открытых башенных люков как-то резко шибануло дымом, в одном из них тут же появилась фигура Никишина… и тут снизу полыхнуло пламенем, разорвав БМД как консервную банку и подбросив башню взрывом высоко вверх.

    Последняя БМД взвода стояла на месте под градом трассирующих пуль немецких пулеметов и как-то неуверенно ворочала облепленной масксетью башней с лежащим на сети телом одного из бойцов.

    Открыть огонь её наводчик-оператор, к несчастью, так и не сумел. Метрах в пятидесяти от местонахождения первого орудия в кустарнике у дороги мелькнула вспышка выстрела второго, и немецкий артиллерийский взвод изрешетил БМД как на полигоне, наперегонки всадив в машину с десяток снарядов и всего лишь пару раз промахнувшись.

    Экипаж получил команду покинуть машину уже после третьего попадания, что наводчик проделал вполне успешно, причем даже сумев утащить с собой тело товарища.

    БТР-Д стоял на вершине и молчал, на броне рядом с пулеметом неподвижно лежали трупы.

    Отчаявшись, я выскочил из окопа и побежал к нему, не обращая внимания на непрекращающийся пулеметный огонь.

    Забрызганный кровью «Корд» был исправен и даже снят с предохранителя. Злобно выругавшись по мешающей масксети, я развернул пулемет на пушку у дороги, успев удивиться, подводя угольник к торчащему из кустарника щиту, – не с трофейных ли сорокапяток нас постреляли и… тоже не успел выстрелить. Что-то ударило меня в челюсть, руку, живот, ногу, и я завалился на торчащее в люке тело пулеметчика, теряя сознание.

    Пришел в себя я от резкой боли уже на земле рядом с бронетранспортером, очнувшись и застонав, когда меня с него сбросили. Вокруг меня и на машине находились немцы.

    Ближайший из них, крепкий молодой парень в мышином мундире с закатанными рукавами и с набитой пучками травы сеткой на каске лениво наступил мне на руку, которой я попытался вытащить пистолет, пригляделся к оказавшемуся живым врагу, что-то спросил в сторону, выслушал ответ, пожал плечами и поднял свой маузер.

    Последним моим чувством, уже при взгляде в ствол немецкой винтовки, была глубочайшая обида – все должно было случиться совсем не так!..

    Вспышка…


    …Грохот грома. Я сижу на башне БМД и смотрю в закрытые очками «Revision Sawfly» глаза ухмыляющегося сержанта Никишина.

    – Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ лейтенант!

    Грохот грома, вспышка, и моя БМД летит куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок…

    Жизнь вторая

    …Правила ведения войны гласят:

    – если у тебя сил в десять раз больше, чем у врага, окружи его со всех сторон;

    – если у тебя сил в пять раз больше, нападай на него;

    – если у тебя сил вдвое больше, раздели его на части;

    – если силы равны, сумей с ним сразиться;

    – если сил меньше, сумей оборониться от него;

    – если у тебя все обстоит хуже, чем у противника, сумей уклониться от него.

    Поэтому упорствующие с малыми силами делаются добычей сильного неприятеля…

    Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

    Пока личный состав, повторяя себя в моей предыдущей жизни, изрыгал перлы обесцененной лексики, я неподвижно сидел в люке и размышлял над ситуацией.

    Ситуация не радовала, собственно вывода можно было сделать два: или я решительно свихнулся и меня сейчас в палате с белыми стенами мучают галлюцинации, или все гораздо хуже и мое подразделение находится в самом центре некоего эксперимента, причем не факт, что Господа Бога или нашей цивилизации. Верить в первую версию не хотелось, и в качестве рабочего был выбран вариант научного эксперимента неких инопланетных негодяев. Третьей версией являлась мистика, но за неопознанностью отношений Господа нашего и Врага рода человеческого она отошла в разряд запасных. Ни суровым праведником, ни сильным грешником я себя не ощущал, соответственно веры в превращение в центральную фигуру известного противостояния как-то было немного, не в голливудский же фильм меня занесло, в конце концов.

    Желание взять за глотку и медленно, медленно, медленно удавить яйцеголового инопланетянина, ставящего надо мной и моими людьми такие эксперименты, все больше и больше одолевало меня. После выстрела в лицо все возможные изучения граней прошлого виделись мне глубоко в гробу, тем более что ни о каких приятных бонусах участия в данных событиях и речи не шло. Во всяком случае, звероподобный, весь заросший жестким черным волосом чемпион батальона по гирям и мой замкомвзвода старший сержант Бугаев точно не смотрелся адекватной заменой прелестной Эмили Блант[19].

    Все время приведения подразделения в порядок и обсуждения происшествия меня одолевало тихое бешенство, которое надо было куда-то выплеснуть, и гитлеровцы были для этого идеальным вариантом, тем более что проблема нашей легализации опять-таки вставала в полный рост. И я уже точно знал, что надо было делать, хотя народу мое знание показывать совсем не стоило во избежание совершенно лишних вопросов. Уж хоть на это у меня мозгов хватило.

    Попытка ради эксперимента внести изменения в предыдущий вариант обсуждения нашего положения тоже прошла просто прекрасно:

    – А не кажется ли вам, бойцы, что местность вокруг нас какая-то знакомая, только кустов и дерева всякого наросло побольше?

    – Так и есть! – радостно включился в обсуждение, как я уже знал, обдумывавший ту же мысль старшина из ВМО. – Я тут не раз ездил, линия холмов вокруг одной и той же будет, чуть дальше речушка с мостиком. Его все вспомнят. Да тут не так местность изменилась, сколько смена времени года с толку сбивает. Там грязь, а тут цветёт всё.

    – Сергеич, ты не ошибаешься? – Петренко, как и в прошлой жизни, заинтересовало мнение подчинённого.

    – На память не жалуюсь, я здесь и летом ездил. А вообще, Дмитрич, доедем до речушки – сам во всём убедишься, что сейчас воду в ступе толочь. Тут только дорога чуток в сторону ушла.

    Эксперимент прошёл удачно. Как можно сделать выводы, ситуация, в которую я попал, обещала быть весьма пластичной. Одна фраза, которую я в прошлый раз не говорил, и вот оно, совершенно другое по содержанию обсуждение. А это значит, что любое изменение моих действий касательно предыдущего варианта событий равно изменению реакции окружающих, включая противника, на них.

    С одной стороны, этот эксперимент показал, что у меня дела обстоят очень хорошо, с другой – крайне плохо. То есть, если я повторю удачную закладку на легализацию на хуцпе в госпитале, это определенно прокатит. Однако, если проявлю какую-то неуверенность, позволю себя в чем-то заподозрить, а потом и начну шляться один вдали от своих «танков», меня могут попытаться повязать, а то и атаковать эти самые «танки». Потом же – разоружение, разборки, немцы, захват госпиталя и техники, спецлагерь и обработка специалистами абвера и гестапо, у которых – можно на иное не надеяться – заговорят даже камни. Это в случае, если понявшие, как ошиблись, особисты перед захватом госпиталя нас прямо в темном чулане не постреляют, чтобы фашистам не передать.

    Меня во времена оны разубеждали в подлинности расстрелов НКВД заключенных при невозможности их эвакуировать в этом же 1941-м, но как-то вяло и неубедительно на фоне сканов с советскими и немецкими архивными реквизитами. Стать нечаянной жертвой чужого профессионализма – да ну его на хрен. Я сам кого угодно в таком случае перестреляю, до «самого эффективного менеджера столетия» включительно. Рокоссовский после лагеря чуть ли не до конца жизни нигде не расставался с пистолетом – «если за мной опять придут, без боя не сдамся»[20], а кто я такой, чтобы не расти на примерах великих?

    Так что как бы не виляла ситуация от моих действий, сдавать оружие можно только в глубоком советском тылу, где немцы нас точно не достанут. А кто считает иначе – нечаянный пособник врага, который должен молиться, что с ним не поступят, как он заслуживает. И тут нельзя думать по-другому, слишком многое на кону стоит.

    Теперь по схемам общения с личным составом. Выдавать знания из предыдущей жизни, как я уже сообразил, точно не стоит. У всех оружие, люди решительные, заподозрят, что эксперимент проводится надо мной одним, а не над всеми, так и пристрелят, чтобы посмотреть реакцию. И что мне потом – сидеть на тучке и жаловаться на идиотов, если рекурсивка откажет? Так что сидим и не отсвечиваем, выдаем осведомленность в будущих событиях, только когда очень припрет.

    Ну, а пока посмотрим, как изменится обстановка в Коровино и госпитале, например от разного времени контакта с аборигенами.

    А свободное время мне лучше посвятить размышлениям, что в прошлый раз пошло не так и что я неправильно делал, коли бой закончился для моего взвода такой катастрофой.

    ОШИБКА. При отсутствии впереди разведки и боевого охранения боевым машинам на переднем скате рядом с окапывающимися бойцами было делать нечего. Несмотря на то, что БМД были прикрыты масксетями, образовавшиеся рядом с копающими людьми пупки на голом склоне высоты, видимо, были неплохо различимы немецкими наблюдателями и наводчиками скрытно подтянутых противотанковых орудий, в результате чего машины оказались уничтожены безнаказанно.

    ОШИБКА. Разведка – это глаза и уши командира. Она должна вестись непрерывно и всеми возможными способами. Если бы впереди работали мои разведчики, небольшая группа противника в принципе могла остаться необнаруженной, однако подход танков, колонны пехоты и тягачей с артиллерийскими орудиями они бы точно не пропустили, в результате чего скрытно подтянуть пушки и расстрелять мои машины на склоне враг бы не смог.

    ОШИБКА. Выделение в качестве наблюдательного пункта и дежурного огневого средства машины с самыми слабыми возможностями экипажа по наблюдению и огневому поражению обнаруженных целей не позволило обнаружить наличие противника в зоне ее наблюдения, пока не стало слишком поздно, а после открытия им огня подавить его. Открытое размещение членов экипажа рядом с «Кордом» на броне привело к тому, что бойцы были расстреляны пулеметами в первые же секунды боя и погибли, даже не выстрелив. Выключение из наблюдения за местностью тепловизоров БМД ради нескольких лишних лопат прямо кричало о моем идиотизме.

    ОШИБКА. На рытье полноценного окопа для БМД по нормам требуется двадцать пять человеко-часов, и даже использование колхозных хитрушек, которые по замыслам оставшихся в прошлом-будущем специалистов воздушно-десантных войск, с утверждением их руководством, начиная с самого Василия Филипповича Маргелова, должны были заменить ножи самоокапывателей на боевых машинах, доставляло определенные проблемы уложиться хотя бы в двадцать часов. Такого запаса времени у меня не нашлось. Что я собственно и предполагал, однако решил рискнуть. Результатом необоснованного риска стал погибший практически безнаказанно взвод и выстрел мне в лицо.

    ОШИБКА. Системная. Поставленные задачи должны соответствовать имеющимся возможностям, подвиги воли и комсомольские чудеса надо оставлять сказкам и анекдотам про Анку-пулеметчицу. Если нарезка задач по инженерным работам, не соответствующим имеющемуся времени, – однозначно моя ошибка, то гибель взвода в результате расстрела не обнаруженными до самого открытия огня противотанковыми орудиями, – совсем не факт, что ошибка выставленных наблюдателей. Наша сорокопятка в музее обрезом щита была мне не намного выше пояса, немка вряд ли была выше, такие размеры весьма благоприятствуют скрытному выдвижению и маскировке на позиции, особенно коли у наблюдателей противника не соответствующие возможностям имеющейся оптики либо просто слишком большие сектора наблюдения. А тепловизорами они не пользуются.

    Повторять данные ошибки я не собирался, одолевавшее меня тихое бешенство никуда не делось, и утолить его могла только месть. Тем не менее, искушение посадить личный состав в БМД и, устремившись вперед и действуя с машин, огнем и мечом покарать всех встреченных фашистов все же удалось перебороть. Хотя и с некоторым трудом.

    Как выяснилось в предыдущей жизни, для моих БМД противотанковое вооружение семидесятипятилетней давности все же представляло опасность, и имелся риск выскочить на большее количество противника, что пушки моих боевых машин смогли бы вовремя переработать. Впрочем, даже в этом случае в исходе боя на узкой лесной дороге сомневаться, конечно, не приходилось, однако оставлять врагу не то что подбитые, но и даже выгоревшие корпуса своих БМД, не говоря о трупах бойцов, было бы просто преступными поступком. Если я собирался побеждать, побеждать надо было всухую. И первое, что мне нужно было для этого сделать – вести разведку, чтобы не враг, а я видел, кого нужно разнести в брызги пушками боевых машин.

    Тем не менее, разведка как таковая вовсе не простое занятие. Самый простой вариант из имеющихся – отправить вперед пару пеших дозоров – однозначно лишал меня четверти личного состава и вызывал серьезные опасения в его эффективности. Нет, обнаружить противника мои разведчики, вероятно, обнаружили бы, а дальше что? Для них рисовались три варианта: уходить назад с серьезными шансами быть расстрелянными в спину примерно на рубеже реки, прятаться в лесу, выключившись тем самым из боя и заставляя меня думать о вариантах их эвакуации во избежание захвата противником в последующем, замаскироваться и продолжать вести наблюдение, рискуя случайным обнаружением и вариантом номер один, попытавшись уйти на нашу сторону или в лес после демаскировки.

    И иначе никак, появление на дороге немецкого отделения в головном дозоре – это не информация, мне нужны данные о силах противника, а не том, что он в данном районе находится. Последнее я и так знаю, как, впрочем, и то, что у него даже противотанковые пушки есть. За имеющимися передо мной масками местности в большинстве слишком маленькие дистанции наблюдения, а перед рекой – обширные открытые пространства, одновременно делающие непростым делом скрытный отход и превосходно просматривающиеся с господствующей в данном районе высоты 44,8, что и вынудило меня в прошлый раз пренебречь разведкой. Повторять данную ошибку я не собирался. Терять драгоценное время – тоже, фашисты, как я знал, были на подходе.

    В данном случае все слабые места моей ситуации снимала бы высылка вперед дозора на бронированной машине. БМД/БТР-Д давал дозору безусловное превосходство в маневре не только перед пешим противником, но и кавалерией и, возможно, даже танками, а броня машины и ее вооружение позволяли отбиться в случае внезапной стычки накоротке. Решение оказалось принято, значит, так и поступим. Лучшего варианта пока не просматривается.

    * * *

    В Коровино встреча с председателем колхоза прошла без больших изменений, хотя пацан в этот раз мне навстречу не попался, и я, поколебавшись, пошел в колхозную контору сам, встретившись с председателем и счетоводом колхоза на крыльце.

    Дату я уже знал, обстановку тоже, так что были возможности уделить всё внимание окружающему миру, включая лица моих бойцов, в которых опять стреляли глазками появившиеся непонятно откуда девки и молодухи. И надо сказать, реакция впечатляла, безучастным не остался никто.

    Некоторым с более развитым воображением, например Егорову, даже явно было не по себе. Окружавшие сержанта бабенки принимали смурность сержанта за смущение и, как волки при запахе крови, активно вводили его в искушение, перегружая слуховой аппарат милым щебетом, принимая всё более выгодные позы и выпячивая грудь. То, что Егоров был поклонником девушек спортивных и последнее время мутил с миниатюрной блондинкой – тренером по пол-дэнсу, а каноны красоты во время, в которое мы попали, цепляли девушек более монументального типажа, что отражалось в моде даже колхозной провинции, ситуацию осложняло еще больше. Сержант откровенно пугался, дамы, как и положено хищникам, чуяли страх и пытались загнать и зарезать испуганную жертву.

    Команда «По машинам!» явно стала для него, и не только для него, настоящим избавлением.

    * * *

    В госпитале я тоже не стал искать неприятностей и придерживался сценария, успешно сработавшего в предыдущий раз. С учетом появившейся уверенности всё прошло ещё быстрее и чище, особист в этот раз даже документов у меня не спросил.

    На радостях от успеха я обнаглел и позволил толкнуть себя бесу на закрепление полученных личным составом в Коровино впечатлений. Простых людей бойцы видели, пусть теперь лежащих в госпитале солдат посмотрят. Военнослужащий должен знать тех, кого защищает, жертвуя жизнью в том числе. Как-то, наверное, так.

    Усилий для этого не потребовалось, аборигенам я даже врать не стал:

    – У меня к вам одна просьба есть, товарищи. Сами понимаете, с моими силами на непонятно какое количество немцев лезть политморсос у бойцов не улучшает. Разрешите моим сержантам по госпиталю экскурсию провести, чтобы люди видели, ради кого мы в заслон встаём? Ну и карта района тоже не помешает, чтобы я хоть по местности мог ориентироваться.

    Заруцкий заулыбался, политрук приосанился и оглядел мои машины и торчащих из люков людей полным превосходства взглядом настоящего властителя дум, одобрение на секунду мелькнуло даже на лице госпитального особиста. Не то что бы я переоценивал данного специалиста, которому наглая перегрузка слухового аппарата отбила мысль спросить документы у непонятных типов в обмундировании с торчащими из-под броников погонами, приехавших на неизвестной технике, но проскочившая человеческая эмоция на этой кислой морде поневоле вызвала к нему немного таких же человеческих симпатий. По комсомольскому набору, поди, пришел, после бериевских чисток ежовских кадров. До настоящего контрразведчика ему пока очень далеко, но человек, вполне возможно, неплохой. Насколько можно этим неплохим человеком быть на данной работе в это суровое время.

    – Командиры отделений, ко мне!

    То, что замысел оправдался, по лицам сержантов стало видно ещё в фойе, где столпились ходячие раненые, молча встретившие нас полными любопытства взглядами. Обход палат на первом этаже, где нас не побрезговал сопроводить сам начальник госпиталя, только закрепил впечатления. Он же подогнал мне и карту.

    * * *

    В ходе последующего обсуждения личным составом наших дальнейших действий поддержка моего решения сержантами была абсолютной. Единственную каплю дегтя преподнес Петренко. Впрочем, отозвав меня в сторону и высказав претензии нам обоим как командирам один на один:

    – Саша, мы, вообще, о чем думаем? А если бы я сам не догадался и Чибисова не удержал в машине остаться? Представляешь реакцию, если бы мы выпрыгнули такие красивые с погонами на плечах? Ладно, у тебя они брониками и разгрузками частично скрываются, а Сергеич в подменке без знаков различия… знаешь, а я уж было решил, что тоже хочу госпиталь посмотреть. А на погонах у меня – звезды. Понимаешь, что было бы, заметь они перед собой настоящего золотопогонника? Знаешь, как и тебе повезло, что и у тебя на плечах подменка?

    Да, вот так вот и прокалываются глупые шпионы. Проинструктировать Петренко я забыл, да и разъяснить собеседникам про погоны тоже, только экспериментального полевого обмундирования коснулся парой слов. Впрочем, погоны, торчащие из-под снаряжения, и политрук, и особист, и даже Заруцкий определённо сразу заметили, ишь, как косились, но, учитывая наличие броников и разгрузок, вполне могли их принять за дополнительный демпфирующий элемент спецобмундирования даже без отдельных пояснений. Благо, по сложившейся традиции, мы отправились в поле в подменных комплектах, наличие нарукавных и нагрудных знаков, а также знаков различия на погонах которых, при нахождении в поле, в полку не требовали. Лично я сейчас был одет в свой добиваемый уже последний курсантский комплект полевухи, а замкомвзвода вообще таскал на плечах «американку» в новомодном зелёном A-TACS, однако, будь на моих погонах знаки различия… ситуацию предсказать было несложно.

    Действительно, идиоты. Особенно я. Впрочем, дуракам везет, и мое спокойствие при чужих взглядах на мои погоны вполне могло быть истолковано как уверенность в праве его таким носить. В принципе, почему бы и нет, что именно поэтому особист документов не спросил.

    Ну, это ладно, учтём на будущее. Пока всё прошло удачно, и значит, сейчас нам нужно думать о немцах.

    * * *

    Выйдя к мосту по дороге через Гадюкино, отправить вперед драгоценную БМД я не рискнул. В дозор ушла наименее ценная бронемашина из имеющихся – все тот же многострадальный БТР-Д с пулеметчиками на борту. Помимо всего прочего, вариант, что пулеметчики пропустили выдвижение противотанковых орудий, поскольку мечтали о сексе с любимой женщиной, сопя на сапоге храпящего товарища, отбрасывать не стоило. Я же набрался достаточно опыта, чтобы стать мстительным командиром.

    В этот раз оборону моста я решил строить, развернув опорный пункт по гребням обеих имеющихся в данном районе высот. Второе и третье отделения, усиленные расчетом АГС-17, под моим присмотром приступили к рытью окопов на вершине высоты 44,8. Высоту 41,2 оседлало первое отделение во главе с Бугаевым, как самым надежным сержантом из имеющихся. После возвращения дозора пулеметчики должны были поступить в его распоряжение, в качестве дополнительной боевой задачи взяв на себя ПВО[21] опорного пункта, насколько это для их «Корда» было возможным. Приземлить «лаптежник», знакомый по кинохронике и знаменитой, можно сказать, бессмертной сцене с гнусно гадящим сверху на головы советских людей в морском круизе стрелком-радистом, было бы очень неплохо[22]. Все боевые машины, за исключением БМД замкомвзвода, находились на обратных скатах, в готовности выскочить наверх на подготовленные позиции и расстрелять появившегося противника. Третья боевая машина временно встала у окраины Гадюкино, с задачей прикрыть движение дозора по проселку между рощами.

    Командир пулеметного отделения гвардии младший сержант Якунин в ходе инструктажа, пользуясь моим послезнанием, получил задание в первую очередь осмотреть рощу Огурец рядом с железной дорогой, определив наличие там противника. Далее выставить НП в удобном для наблюдения месте, не зарываться, из секторов наблюдения БМД согласно соответствующим пунктам действующих боевых уставов стараться не выходить, при появлении противника соблюдать крайнюю осторожность, в бой без большой необходимости не вступать. После выяснения сил противника и имеющихся у него средств, в первую очередь противотанковых, немедленно возвращаться назад. Осмотр местности тепловизорами перед выдвижением ничего не дал, мелькавшие мелкие тепловые пятна явно принадлежали одному местному зверью, ничего похожего на человеческие фигуры обнаружено не было.

    В очередной раз не побрезговав помахать лопаткой, роя себе КНП, я проводил взглядом бронетранспортер, который быстро перемахнул Чернянку по броду и на скорости километров шестьдесят лихо понесся вперед, неся на спине фигурки пулеметчиков, и обратил свое внимание на подчиненных. Бойцы без всяких напоминаний уже расчистили себе сектора обстрела на склоне и сноровисто копали индивидуальные ячейки, причем хитрожопые гранатометчики даже двумя большими саперными лопатами, снятыми со своего БТР-Д.

    * * *

    Инженерные работы шли вполне бодро, и я уже начал углублять сформированный окопчик для стрельбы лежа, когда по радиостанции раздался голос Якунина, бронетранспортер которого находился где-то за Огурцом:

    – Граб Один – Топору Десять. Фрицы на дороге, тысяча пятьсот от Огурца. Три мотоцикла с колясками, приближаются. Приём.

    – Принято, Граб. Еще какое-то движение видишь?

    – Нет пока, дорогу кусты и лес скрывают. Подпущу поближе, если на дороге дозор, должны появиться. Приём.

    – Осторожно, Граб. Мотоциклистов слишком близко не подпускай, три пулемета не шутка[23]. Прием.

    – Принято, Топор. На прицеле держу, расстреляем моментально.

    – Граб, роща за спиной осмотрена?

    – Так точно, Топор. Противника по нашему краю не обнаружено. На всякий случай выставил охранение. Приём.

    – Хорошо, Граб. Осторожнее там. На связи.

    – Внимание, Топор! Мотоциклисты остановились, восемьсот метров. Какая-то падла в бинокль смотрит. Приём.

    Через несколько секунд на фоне голоса уже слышалась автоматно-пулеметно-винтовочная стрельба:

    – Сука, Топор! Немцы сзади, веду бой…

    – Граб, снимай людей и уходи немедленно! Быстро, быстро!

    Якунин мне не ответил. Ветер со стороны рощи доносил интенсивную пулеметную трескотню, несколько пулеметов, включая наш «Корд», вели огонь частыми короткими очередями, перемежаемыми винтовочными выстрелами.

    Со стороны Гадюкино в бой включилась БМД-шка первого отделения, начавшая постреливать вдоль проселка короткими очередями из тридцатки и ПКТ:

    – Топор Десять – Двенадцатому. Вижу бронетранспортер на дороге, ведет огонь в лес. На опушке Огурца обнаружено движение среди деревьев, противник уничтожен. Больше противника не наблюдаю. Приём.

    – Двенадцатый, так держать.

    – Топор Десять – Двенадцатому. БТР подбит, пулемет молчит, на броне трупы… Все… съехал с дороги, остановился. Твою …! Парням конец, машина вся в трассерах…

    – Топор Двенадцать! К бронетранспортеру никого не подпускать!

    – Принято, Топор Десять!

    Со стороны Гадюкино за рощу снова потянулись трассы коротких очередей из пулемета, перемежаемые шариками тридцатимиллиметровых снарядов.

    – Бронегруппа, к бою! Забираем меня, выдвигаемся к бронетранспортеру! Топор Двенадцать, прикрываешь огнем с места!

    Может быть, выход двух БМД на помощь погибающему или уже погибшему дозору был и не лучшим решением, но поступить иначе мне не дала совесть. И здравый смысл. Оставлять врагу такие трофеи, какие он мог захватить в БТР-Д, было преступлением. Начиная, например с АК, даже не раций. Немцы и так во Второй мировой оказались пионерами штурмовых винтовок и промежуточного патрона.

    Машины шустро преодолели брод и срезали угол, прямо по лугу устремившись к Огурцу, удерживая в прицелах приближающуюся рощу. Их появление для противника произошло достаточно неожиданно, во всяком случае, упомянутый Якуниным мотоциклетный дозор точно не ожидал нас тут встретить, выскочив на своих бензиновых конях прямо под стволы БМД. Спешиться немцы успели, а вот укрыться – уже нет.

    Мотоциклистов БМД растерзали, даже не сбросив скорости, разрывая на куски малокалиберными осколочно-трассирующими снарядами вместе со вспыхивающей, взрывающейся со столбами огня и рассыпающейся как детские игрушки техникой среди беспощадно вырубаемого огнем подлеска, а вот промежуток меж рощами совершенно неожиданно встретил нас мертвым покоем. Ни звуков стрельбы, ни вспышки выстрела, ни даже движения, только изрешеченный пулями бронетранспортер с работающим до сих пор двигателем, «Кордом» с расстрелянной лентой и тремя телами на броне. Пулеметчикам опять не подфартило, и в этот раз они погибли первыми.

    БМД подъехали к бронетранспортеру. Моя, не прекращая стрельбы короткими очередями по всем подряд тепловым пятнам и просто на удачу на подавление в лес, прикрыла выскочившего механика второй машины корпусом, пока он накидывал буксировочный трос на крюки, и мы уже было почувствовали, что дело сделано, когда в прицелах как-то разом появилось очень много целей и по прицелам с приборами наблюдения машин был открыт плотный и точный винтовочно-пулеметный огонь.

    Очередь тридцатки, под щелчки пуль по броне в клочья разорвавшая пулеметный расчет, подбросив пулемет вверх, неожиданно оказалась последним успехом моего наводчика. Левее и глубже в роще, несмотря на уже побитое стекло командирского прицела, обнаружилось дернувшееся от выстрела противотанковое ружье, внешне похожее на мультяшного африканского слонобоя, поставленное наводчиком сошками на поваленном дереве.

    Я только и успел скомандовать перенести огонь на него, как у меня появилась страшная резь в глазах и нестерпимо зажгло носоглотку. Прерываемые кашлем хриплые ругательства, доносившиеся слева, показывали, что наводчик ощущал то же самое. Все, что я смог сделать в дальнейшем, это вслепую, преодолевая тошноту и внезапно накатившую слабость, открыть люк и вылезти наверх.

    Наверху, сразу же, как я высунулся из люка, меня встретила пулеметная очередь, ударившая в руку, бок и грудь, сбросив с боевой машины наземь.

    Я лежал возле боевой машины с наполнившей рот кровью и сквозь слезы смотрел, как силуэт соседней БМД, таща на буксире бронетранспортер, шел вперед, почти беспрерывно ведя огонь на подавление в сторону Огурца…

    И самым ярким моим чувством была глубочайшая обида. Все должно было случиться совсем не так…

    Вспышка…


    …Грохот грома. Я сижу на башне БМД и смотрю в закрытые стрелковыми очками глаза улыбающегося сержанта Никишина.

    – Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ лейтенант!

    Грохот грома, вспышка, и моя БМД летит куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок…

    Жизнь третья

    …Если будешь видеть, что с твоими солдатами напасть на противника можно, но не будешь видеть, что на противника нападать нельзя, победа будет обеспечена тебе только наполовину.

    Если будешь видеть, что на противника напасть можно, но не будешь видеть, что с твоими солдатами нападать на него нельзя, победа будет обеспечена тебе только наполовину.

    Если будешь видеть, что на противника напасть можно, будешь видеть, что с твоими солдатами напасть на него можно, но не будешь видеть, что по условиям местности нападать на него нельзя, победа будет обеспечена тебе только наполовину.

    Поэтому тот, кто знает войну, двинувшись – не ошибется, поднявшись, не попадет в беду.

    Поэтому и сказано: если знаешь его и знаешь себя, победа недалека; если знаешь при этом еще Небо и знаешь Землю, победа обеспечена полностью…

    Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

    Бешенство, которое я ощущал, пока матерящийся личный состав в очередной раз приводил себя в порядок, мной не испытывалось никогда в жизни.

    Тупые педанты в рогатых касках, в отличие от описанного в большинстве прочитанных мною книг, почему-то решительно не хотели застилать своими трупами псковские поля.

    На настоящий момент меня уже дважды прикончили, причем в первый раз на редкость позорным для профессионального военного образом, а я до сих пор так и не узнал даже, какими силами противник мне противостоит.

    Нет, из первой жизни я выяснил, что у противника где-то в данном районе есть противотанковые пушки, а из второй – около взвода пехоты и отделение мотоциклистов. Однако данную информацию не только нельзя назвать полной, но и даже достаточной. Ее наличие в указанных объемах выглядело еще как бы не позорнее, чем происшествие с расстрелом противотанковыми орудиями моих БМД.

    Если, конечно, эти инопланетяне ярко нетрадиционной сексуальной ориентации в самом плохом смысле этого слова не перезагружали меня в разные исходные данные. Гипотеза, Борис, Лена, Яков, которую я пока даже проверить не мог. Достаточно долго прожить для этого не получалось.

    Над ситуацией, в которой мне пришлось действовать, требовалось хорошенько поразмыслить, однако времени на это в настоящий момент не было. Требовалось по мере возможности поучаствовать в уже набивших оскомину диалогах, навести подчиненных на правильные мысли, сбить с неправильных и заставить их принять нужные мне решения и сейчас, и в будущем.

    Отказываться от операции по спасению госпиталя я не собирался, знаменитая упертость, унаследованная мной от хохлов[24], с минимальными потерями давным-давно проснулась и маршировала по мыслям строевым шагом, как роты почетного караула по Красной площади. Однако погибать, по уму говоря, стоило бы реже. Яйцеголовые инопланетяне, без малейшего сомнения, практикующие самые отвратительные сексуальные практики из физически ими возможных и которых после недавних эпизодов так хотелось медленно, медленно удавить, подтвердив те самым жуткие подозрения Свободного Мира о нетерпимости россиян к лицам с подобного рода девиациями, могли потерять интерес к слишком глупой игрушке. И неожиданно оставить её гнить где-то на высоте 44,8, чтобы взяться за какую-нибудь другую, например, на некогда братской нам Украине. Благо там, как я краем уха слышал по радио, президент подписался о помощи подобного рода контингенту, заявляя, что им-то как раз не проблема найти в Украине помощь, защиту, покой и братскую любовь.

    * * *

    Очередной разговор с пейзанами в Коровино, доктором Заруцким и начальником особого отдела госпиталя и в этот раз проскочил как по маслу, даже легче, чем предыдущие. Отрешенное выражение на физиономии и непритворное равнодушие такого всего загадочного меня, погруженного в свои мысли, передалось сначала политруку с усиками как у Адольфа Гитлера, который даже не рискнул задавать мне какие-либо вопросы, а потом и Заруцкому с особистом. Что интересно, в этот раз особиста проняло даже больше, чем врача. Во всяком случае, он побежал в сторону госпиталя сразу же, как мой взвод тронулся. В этот раз груз обид и размышлений был слишком велик, чтобы проводить по нему экскурсии, под гнётом размышлений об ошибках был велик шанс сморозить непростительную глупость. Да и время следовало экономить.

    Пока мы в очередной раз ехали к упомянутой высоте, было самое время посидеть и подумать, как строить свои решения на бой далее, чтобы не случалось больше таких позорных неудач, припомнить выводы из ошибок, сделанные ранее, и извлечь новые, по вновь открывшимся обстоятельствам.

    Итак, из очередной перезагрузки я мог извлечь дополнительные выводы к предыдущим.

    ОШИБКА. То, что вы, выйдя на назначенный рубеж, не видите противника, вовсе не является гарантией того, что противник вас не видит, какие бы совершенные приборы для наблюдения за местностью вы не использовали.

    ОШИБКА. Выдвижение дозоров и разведывательных групп должно производиться скрытно, иначе выполнение ими своих задач будет сорвано. Это они должны всех видеть, а не все – их. При невозможности скрытного выдвижения должны быть приняты меры по маскировке цели маршрута и обеспечению максимально быстрого срыва наблюдения за выдвигающейся группой. Открытые участки местности, как правильно подсказывают соответствующие наставления, боевые машины дозорных подразделений должны преодолевать на максимальной скорости.

    ОШИБКА. Брони у боевых машин десантных на самом деле нет. Не то что совсем нет, легкое стрелковое оружие броня БМД держит, однако практически любые имеющиеся у противника противотанковые средства делают эту броню фикцией, по крайней мере на коротких дистанциях. Определенные надежды на бронезащиту можно питать разве что при обстреле с фронта.

    ОШИБКА. Вооружение БМД и ее система управления огнем весьма эффективны, однако реализация возможностей машины требует наличия и удерживания с противником дистанции, а также времени для максимальной реализации огневого превосходства, из-за упомянутого отсутствия брони в первую очередь.

    Так что же я сделал неправильно?

    Высылка вперед разведывательного дозора была, безусловно, правильным решением. Но верно ли было отправлять его верхом на бронетранспортере?

    Да, альтернативой принятому решению была высылка пеших дозоров. Однако, как я уже рассуждал и не изменил своего мнения, данный вариант обещал высокую вероятность расстрела отходящих после обнаружения противника бойцов, чья скорость движения была бы равна пешему противнику и, видимо, уступала бы кавалеристам примерно вдвое, а мотоциклистам, с которыми мы столкнулись, – как минимум втрое, а то и даже вчетверо. Ну и главное – не давал никаких плюсов по обнаружению подходящих сил противника касательно наблюдения с высот у брода.

    Наблюдатели на высотках при минимально грамотной расстановке просматривали все идущие к мосту и броду дороги, даже не сходя с места, и, кроме того, высокая скрытность пеших дозоров компенсировалась бы низкой скоростью движения бойцов и соответственно их низкими возможностями по осмотру местности, обнаружению противника, ведению боя с ним и, как уже говорилось, тем более отрыву от него.

    Экзотические варианты типа передвижения группы пешком под прикрытием пулемета БТР-Д, отставшего на двести-триста метров, можно было отбрасывать, раз сорок перекрестившись, оттого что в голову идет подобная наркомания. В данном варианте бронетранспортер демаскировал бы группу как при движении на технике, а ее скорость движения задавалась бы спешенными бойцами[25].

    Итак, тема пеших дозоров закрыта. Я поступил правильно. Единственное их преимущество – возможность обнаружить противника, укрывшегося в лесу, в зоне, недоступной для наблюдения, и значительно более высокая своя скрытность, естественно, при определённых обстоятельствах. Однако спешить бойцов с бронетранспортера мне тоже ничего не мешало, что собственно Якунин и проделал, немцев, к сожалению, не обнаружив.

    А может, и к счастью, что не обнаружил. Парный патруль, бредущий по лесу, при толике удачи способен положить и один стрелок с винтовкой в руках, а в роще у немцев помимо нескольких десятков стрелков и пулеметы были. В результате при осторожности Якунина бойцы хоть шанс на выживание получили. Выскочив же на стволы немецкого взвода, который, вполне вероятно, если не наблюдал, то слышал выдвижение бронетранспортера, – их бы неминуемо скосили, а Якунин сидел на пулемете, смотрел бы в лес и гадал, кто это там стреляет, пока не пришел бы черед его самого с механиком-водителем.

    Что в итоге вернуло бы меня к информации – впереди немцы и у них пулеметы с противотанковыми средствами есть. Какая, Гитлера так-растак, свежая новость!

    Если серьезно, то, кроме упомянутых, напрашивался еще один вывод – даже при ваших правильных действиях в определенных условиях успех вам вовсе не гарантируется. Ибо противник имеет свои планы и активно вам противодействует, особенно если контролирует ситуацию. Наблюдая выдвижение дозора и приняв решение по его уничтожению, он ее полностью контролировал, и помешать этому ни я, ни Якунин не смогли. Даже коли бы спешенные пулеметчики фрицев обнаружили бы, контроля немецкий командир не утратил бы. Все, что мы с Якуниным могли, – это свести потери к минимуму, отведя бронетранспортер.

    Это даже не считая того, что бойцов могли и ранеными в плен взять. То есть я сам бы преподнес «языков» наступающим на блюдечке с голубой каемочкой, с эмблемой воздушно-десантных войск.

    В сухом остатке. Действия мои были, в общем, правильны и направлены на взятие тактической ситуации под контроль, но, к сожалению, замысел был сорван нахождением противника в Огурце. Опередить его не удалось.

    Сам Якунин действовал вполне грамотно, полностью искупив свою вину, если даже она тогда на высоте и присутствовала. Судя по его сообщениям, он вел себя осторожно, не выпустил спешившихся подчиненных из-под прикрытия пулемета в глубину рощи, что спасло им жизнь либо свободу, однако не позволило обнаружить там наличие противника.

    То, что бойцы не обнаружили следы немцев, это другой вопрос и даже не факт, что обоснованный. Средний российский десантник – это все же суровый горожанин, а не Чингачгук Шоколадный Глаз, лучший следопыт Мценского уезда, с ходу обнаруживающий наличие гостей в его лесу по примятой траве и сломанной ветке.

    Осознавая вышеуказанное и не успокоившись, сержант выставил бойцов в охранение позади бронетранспортера, что позволило чуть позже все же гитлеровцев обнаружить при их выдвижении к БТР-Д. Далее он сумел без потерь забрать бойцов, и, если бы у него имелось чуть поболее везения, я так думаю, еще бы и прорвался. Единственная заметная его ошибка, пошел на прорыв он не тем маршрутом, видимо, попытавшись остаться в секторе обстрела бугаевской БМД. Тем не менее, даже в этом случае шансы у него были.

    Хотя их было бы еще больше, если бы у десантных бронетранспортеров присутствовала броня, судя по количеству дыр в борту бронетранспортера, его просто винтовочно-пулеметным огнем, а не бронебойками изрешетили.

    Тогда где же я ошибся далее, что привело к столь печальному результату? Безусловно, можно было скомандовать расстрелять бронетранспортер, чтобы не допустить захвата трофеев противником, однако данный приказ приносил риск неповиновения подчиненными, которые собственно подчиненными моими оставались по привычке и ровно настолько, насколько им хочется – если говорить прямо, до нашей легитимизации я не более чем главарь банды, а не представитель государства, и стоит за мной только мой личный авторитет, а не Уголовный Кодекс Российской Федерации и силовые структуры державы. Собственно подобный приказ и в нормальных условиях лучше не отдавать, ибо каждый из твоих подчиненных может представить, как ты его жаришь заживо в подбитой боевой машине, вместо того чтобы выручить, что чревато трудно предсказуемыми последствиями даже в атмосфере железной дисциплины и порядка. Я предпочел своих подчиненных – живых либо погибших – все-таки попытаться вытащить.

    Чем я располагал, приняв решение идти на выручку? Информацией о наличии противника в роще, группы мотоциклистов на дороге, о наличии у врага пулеметов и, возможно, противотанковых средств.

    Когда я садился в машину, вероятность напороться на противотанковое орудие была оценена мной как низкая, что вполне подтвердилось. Уж следы тягача в лесу средний десантник вряд ли пропустил бы. Однако, как мне пришел случай убедиться, противотанковые средства немцев противотанковыми пушками не ограничивались и их противотанковые ружья, как оказалось, по легкобронированной технике вполне эффективны. Причем пули ПТР, насколько можно судить, снаряжаются какой-то довольно эффективной химией, вполне по-немецки рационально выкуривая экипаж, вместо попыток что-то там дополнительно разбить потерявшим энергию при пробитии брони сердечником внутри машины.

    Если я правильно помнил какой-то форум, основной проблемой всех ПТ, включая наши, было очень низкое заброневое действие. А немцы, выходит, об этом побеспокоились и вместо того, чтобы космическим образом увеличивать энергетику, что перспектив явно не имело, сделали перпендикулярный ход и начали травить экипажи какой-то гадской «Черемухой»[26].

    В итоге, считая риск минимальным и рассчитывая даже при появлении противотанковых орудий с ходу их расстрелять, я оказался не готов к тому, что у противника окажутся эффективные ручные противотанковые средства, а сам он не растеряется и окажется достаточно храбрым, умелым и дисциплинированным, чтобы огнем по приборам наблюдения отвлечь наше внимание и позволить своим ПТР, а может даже и одному ПТР, по моей БМД отстреляться. Рискнул бы я так, коли предполагал у врага наличие более-менее современных ПТС[27], возможности которых мне, если не известны, то предполагаемы, допустим РПГ-7 или «Карл Густава»? Совсем не факт. А коли знал бы о возможностях ПТС противника? То же самое.

    А собственно, почему мне наличие или отсутствие у противника эффективных противотанковых средств должно быть известно? У меня что, начальник ГРУ ГШ на прямом проводе? Или я с папуасами воюю, с косточкой на колбаске и парой пальмовых листьев на заднице? Передо мной армия, которая на данный момент захватила почти всю Европу и западные области моей страны, завалив упомянутые регионы битой бронетехникой. Без наличия эффективных противотанковых средств таких успехов не добиваются. И то, что я про эти противотанковые средства ничего не знаю, меня не оправдывает. Про немецкие ПТР я ничего не знаю, а вот про броню советских танков начала войны информации у меня было вполне достаточно, и она говорила, что броня моих БМД-4, как, впрочем, и БМП-1/2 и тем более БТР от БТ и Т-26 недалеко ушла. Чем-то ведь эти 20 000[28] танков немцы перебили? Что еще мне нужно было, чтобы осторожнее лезть в ближний бой или, как минимум, держать рощу на фронтальных ракурсах?

    Что из этого следует? Что в этот раз я погиб из-за банальной недооценки противника, и повторять это в будущем особенно не стоило. Если, конечно, я собирался немцам отомстить.

    А я собирался. Тихая бешеная ярость в ходе рассуждений, обобщения информации и формирования из нее выводов никуда не делась и требовала выхода. Потушить ее, как я чувствовал, могла только кровь. И я даже знал, где ее можно было пролить.

    Но к планированию боя требовалось подойти как можно более основательно. Итак, насколько я мог судить, фрицы либо уже находились в Огурце, когда мой взвод вышел к мосту, либо мы подошли к объекту одновременно.

    Если поставить себя на место немецкого командира, что в первой, что во второй ситуации, лезть самому на пехотный взвод с тремя-четырьмя танками по голым приречным лугам – крайне глупая затея. И он, видимо, решил подождать подкрепления. Или вызвал его по радио, тут неважно.

    Что мы видим в результате развития ситуации?

    В первом случае противотанковые орудия расстреляли мои машины, как в тире, основной сложностью для немцев, видимо, было скрытно подтянуть их по лесу и попасть в более-менее уязвимые проекции, лобовая броня БМД все же достаточно неплоха. Как это они сделали, в принципе тоже можно угадать. Командиры орудий заранее наметили огневые позиции на окраине рощи, и скрытый от наблюдения маршрут к ним, а также, видимо, заранее рассчитали все данные для стрельбы, и в результате, вытащив пушки на огневые, им осталось только закрепить сошники и открыть огонь. При этом отмечу, у первого открывшего огонь орудия явно был еще и отличный наводчик – уничтожил у меня две машины в одиночку за считанные секунды.

    Во второй ситуации, благодаря тому, что я торопился занять позицию и скорость движения колонны поддерживалась более высокой, подтянуть орудия фрицам не удалось. Однако их авангард, оценочно в силах стрелкового взвода, рощу занять успел и в этом случае. Далее они наблюдали выдвижение дозорного бронетранспортера, приняли меры к его уничтожению, а потом рубанули и мою БМД, продемонстрировав отличную дисциплину и выучку пехоты, а также высокую тактическую грамотность немецкого командира. Быстро сориентироваться в описанном ключе и уничтожить еще одну боевую машину при помощи всего лишь ПТР не всякий сможет.

    По уму вот с этого слишком грамотного фрица мне и следовало бы начинать, но зачистка взвода в роще обещала мне определенные потери, на что пойти я не рискнул, оборонять рощу по опушке, где я бы мгновенно его вынес пушками боевых машин, этот грамотный дядя стал бы вряд ли. А значит, ну его, пусть под присмотром гранатометчиков свои елки охраняет. Мы займемся основными силами противника и попытаемся захватить их врасплох на марше.

    Продумывая вариант выдвижения на западный берег и разгрома подходящей к мосту немецкой колонны, я внезапно поймал себя на мысли, что строю планы так, как будто двух оборвавшихся жизней у меня за спиной еще не было. Все мои действия грамотный командир, несомненно, мог предусмотреть с ходу, без всяких инопланетных перезагрузок.

    Замысел боя был довольно прост. Взвод, оставив гранатометчиков, БТР-Д и КамАЗы в районе высоты 44,8 под командованием лейтенанта Петренко, пересекает Чернянку по броду и выдвигается на север, вводя в заблуждение наблюдателей противника. Скрывшись за рощей Дальней лежащей за перекрестком, боевые машины меняют направление движения и, на высокой скорости проскочив между ней и лесом, выходят на проселок, параллельный железнодорожному полотну, после чего, выдвинувшись на пару-тройку километров вперед, уничтожают встреченную немецкую колонну.

    При толике удачи находившиеся в Огурце немцы могли вообще не заметить смены нами направления движения. А если бы даже и заметили, скорость БМД говорила мне, что, даже получив тревожное радиосообщение, выдвигающаяся к мосту колонна должна была осознать опасность, уже заглядывая в стволы появившихся боевых машин. А то и после первых разрывов.

    Выйдя к мосту, уже в кустарнике на обратном склоне высоты 44,8 я провел ставший традиционным митинг, в очередной раз обосновывая план легализации в новом старом времени. Личный состав традиционно меня поддержал, экскурсия по госпиталю, конечно, давала плюс к политико-моральному состоянию, но собственно была необязательной.

    КамАЗы отогнали назад в лес, расчет АГС вместе с Петренко отправился копать окопы на топографическом гребне высоты 44,8, бронетранспортер встал чуть ниже и левее на обратном скате. Группа Петренко получила задачу обороны моста и брода в период, когда мои БМД шалят на другом берегу.

    Никаких особых подвигов от лейтенанта не требовалось, все, что ему было надо – вовремя обнаружить противника и огнем АГС и «Корда» связать боем, удерживая на дистанции. Голые приречные луга, а также оптика АГС и крупнокалиберного пулемета подсказывали нам с Петренко, что задача для отделения вполне реальна. Водители КамАЗов после маскировки машин в лесу помимо их охраны должны были выставить наблюдательный пост, посадив бойца на дерево на его опушке, тем самым обеспечивая гранатометчиков от удара в спину.

    * * *

    Наши БМД, как и планировалось, перемахнули речку по броду, проскочили перекресток и, скрывшись за Дальней, повернули налево, в промежуток между рощей и лесом, где взвод встретила первая неприятная неожиданность.

    Впрочем, двое немцев, охранявших по окраине рощи табун из полутора десятков мотоциклов, подозрительно похожих на «Уралы» (особенно те, что с колясками), ожидали столкнуться с тремя несущимися на огромной скорости танками нисколько не больше нашего. Вот только сделать ничего не могли, все козыри были за нами. БМД чуть сбавили скорость и практически синхронно открыли огонь из автоматических пушек и пулеметов, превратив стоянку техники в огненное озеро.

    Я даже и не понял, успел хоть кто-то из двух охранявших оставленную подразделением технику немцев сделать хотя бы один выстрел. Очередь тридцатимиллиметровой автоматической пушки в клочья разнесла ближайший к одному из них мотоцикл, обломки которого исчезли в огненном шаре взрыва бензобака и закрепленных на транспортном средстве канистр с горючим, окатив беднягу дождём горящего топлива и отправив охваченную пламенем фигуру метаться среди деревьев. Впрочем, недолго. Куда исчез второй, я даже не заметил, изображение перекрывали языки пламени и густой дым.

    Оставив за спиной остовы пылающей техники и столб поднимающегося над лесом густого чёрного дыма, БМД выскочили на проселок, идущий вдоль железнодорожной насыпи, и, увеличив скорость, помчались по ней.

    Маневр сработал, в Огурце за моей спиной не было видно ни единого движения, нацелившихся на мост немецких мотоциклистов, видимо, удалось обмануть. Даже сообразив, что к чему, немецкий командир по лесу не успевал вывести своих стрелков для перехвата моих БМД, замысел оказался верен. Осталось также грамотно построить бой с основными силами противника.

    После предыдущих неудач внаглую лезть на противника я не собирался. Мои БМД были как линейные крейсеры Британии времён Первой мировой войны – яичной скорлупой, вооруженной здоровенной кувалдой, – и лишать себя преимуществ, предоставляемых мощнейшим вооружением, с моей стороны, было крайне глупой затеей.

    Мой замысел был достаточно прост и предусматривал два варианта развития событий.

    – В случае внезапной встречи с врагом, используя высокую скорость и стабилизацию вооружения БМД, реализовать фактор неожиданности, свалиться фрицам как снег на голову, с ходу разнести авангард колонны и далее по мере возможности методично перемолоть остатки. Либо выйти из боя и уйти назад к мосту, если противник окажется слишком сильным, от ситуации.

    – Не встретив противника на ближних подступах, встать в засаду в районе в значительной мере осушенного в мое время болота Навий Мох, вдоль которого пролегала дорога, после чего уничтожить колонну на дороге огнем с большой дистанции.

    Второй вариант был бы самым приятным касательно представляющихся возможностей, но, к сожалению, лесисто-болотистый театр вокруг меня оставлял немного вариантов реализации характеристик оптики, СУО и вооружения моих машин. К большому подспудному неудовольствию, гадские инопланетяне в голую степь или пустыню меня закидывать не собирались, так что, дабы стрелять «Арканами» на шесть километров, мне сначала нужно было семь потов пролить, чтобы точку для этого найти. Причем не факт, что даже и найдя, – на другом конце этих шести километров противник обязательно бы обнаружился.

    В радиусе десятка километров от моста засада у болота давала бы максимум возможностей по реализации моего огневого превосходства. Конечно, насколько это можно было судить по карте 1989 года съемки, густо прорезанной в этом месте водоотводными канавами. Далее от гранатометчиков, моста и примерно взвода (возможно, усиленного) оставшихся без техники немецких мотоциклистов в Огурце я отрываться опасался. Немецкий командир взвода показал себя достаточно ушлым парнем.

    Разумеется, как только боевые машины повернули от железки на север, жизнь пошла по неприятному сценарию и вместо безнаказанного расстрела немцев взводом из засады с дистанции полутора-двух километров я с фашистами на ней столкнулся. Бой пошел по первому варианту.

    Вряд ли немецкие мотоциклисты в головном походном дозоре немецкой колонны услышали шум двигателей, однако звуки стрельбы и столб дыма впереди за лесом вполне могли их насторожить, в результате чего при плавном повороте дороги на север первым из-за деревьев показался мотоцикл с коляской, стоявший на лугу метрах в пятидесяти от опушки лесного массива, вдоль которого шла дорога. Возле мотоцикла стояли два немца, правый имел на груди бинокль.

    Перед тем как Никишин открыл огонь, я машинально увеличил кратность командирского прицела и даже успел заметить ужас на лице немецкого унтера, в следующую секунду его вместе с товарищем смели трассеры.

    Впрочем, по правде говоря, место для боя оказалось далеко не самым плохим: уходивший глубоко в лес язык поросшей травой проплешины с дорогой по краю давал достаточно места, чтобы машины могли развернуться в линию и работать по фронту одновременно. Столкнись мы с немцами в глубине леса, эффективно действовать оказалось бы гораздо сложнее.

    Экипажи двух оставшихся мотоциклов после гибели товарищей, похоже, немного растерялись и вместо того, чтобы сразу нырнуть в лес, пусть даже бросив для этого технику, попытались развернуться и убежать.

    Первая очередь из шедшей крайней левой БМД Бугаева прошла впритирку над их головами. Никого не задело, но разум у одного из водителей проснулся, и он, не сбавляя хода, свернул в лес, пока взявший поправку бугаевский наводчик вместе с Никишиным пулеметами шинковали на винегрет второй мотоцикл. В принципе, сообразительных мотоциклистов, даже когда они бросили машину, это бы с нашими тепловизорами не спасло, мне даже показалось, что наводчикам-операторам за деревьями кого-то удалось свалить, но впереди обнаружились машины и разбегающаяся пехота авангарда немецкой колонны, и мотоциклисты потеряли какую-либо приоритетность.

    – Всем Топорам, по колонне – огонь! Огонь! Снарядов не жалеть!

    БМД синхронно изрыгнули из себя металл, у опушки леса встали столбы взрывов первых 100-миллиметровых осколочно-фугасных снарядов, густо пошли трассеры пулеметных очередей и шариков 30-миллиметровых осколочных снарядов.

    – Так, держать! Врежьте ублюдкам!

    Мощь моих боевых машин просто потрясала, выброшенный ими металл накрыл разбегающуюся с дороги немецкую пехоту и просто стер ее как карандаш ластиком. Буквально через десять-пятнадцать секунд полсотни немцев исчезли, сметенные огненной метлой, оставив горящие машины, несколько валяющихся на виду трупов и раненых, шевелящихся в траве.

    Успех виделся полным, нужно было его эксплуатировать.

    – Никишин, держи лес в районе дороги, добивай технику, и если фрицы будут вытаскивать ПТО, уничтожить! Остальные – кончаем пехоту в поле, сектора вправо и влево от дороги, по расположению машин! По выполнению уничтожаем остатки колонны в лесу! Вперёд!

    Машины, с ходу стреляя короткими очередями, осторожно пошли на сближение. Наводчик моей, 443-й, машины Никишин показывая, что держит ситуацию под контролем, кинул в лес в районе выходящего из него проселка пару 100-миллиметровых снарядов и добавил из тридцатки, запалив еще один открывшийся грузовик. Остальные короткими очередями автоматических пушек и пулеметов прочесывали траву и окраинное редколесье, по данным тепловизоров добивая немецких пехотинцев.

    Машина ещё раз грохнула своей 100-миллиметровой 2А70, кинув 16-килограммовый осколочно-фугасный снаряд; плюнул тремя короткими очередями 30-миллиметровый автомат, и удовлетворенный голос наводчика-оператора прохрипел в наушниках:

    – Противотанковое орудие на обочине дороги в глубине, выкатывалось вручную, уничтожено.

    – Молодец, Двадцать первый. Ищи следующее.

    – Принято, Топор Десять.

    Бой складывался удачно, одно из немецких ПТО вместе с расчетом отбыло в лучший мир, оставалось добить второе, чтобы не подставляться под огонь немецких ПТР, спешить стрелков и, прикрывая их огнем боевых машин, добить остатки немцев или, как минимум, разогнать их по лесу, если сами уже не разбежались. Количество горящей боевой техники на дороге трудами всех трёх машин изрядно увеличилось, особенно когда обнаружился затор на дороге, сложившийся из пытающихся одновременно развернуться машин.

    Выходить из так удачно складывающегося боя на данном этапе я не собирался, после приведения немецкого подразделения в порядок угроза мосту и госпиталю никуда бы не делась. Мне требовалось нанести германцам такие потери, чтобы они даже и не думали продолжать выполнение своей боевой задачи, как минимум, до темноты. Полное уничтожение немецкого подразделения, которое я оценил примерно ротой, в лесу было малореальным. Если же рота шла в авангарде батальонной или полковой колонны, то ей тоже требовалось время развернуться в боевые порядки, по обнаружению чего мне ничто не мешало их немного покошмарить, а потом унести ноги. Догнать БМД немцы и на танках бы не смогли.

    Вариант встать колом и ждать, когда из леса вывалят людские волны, чтобы заколоть БМД штыками, как «Furi» сержанта Кольера, был, конечно, заманчив, но я немного сомневался, что немецкий командир рискнет на такой номер. Вряд ли передо мной маршировали голливудские эсэсовцы. Как я подозревал, реальные немцы, дай им время, быстро додумаются до обхода по чаще – и знакомиться второй раз со снаряжением пуль немецких ПТР мне совершенно не улыбалось.

    Машины медленно шли вперед, давя видимого и невидимого противника огнем, стелящийся по земле дым и возникшие очаги пожаров в траве достаточно серьезно ограничивали возможности по наблюдению. Как ни странно, по нам даже никто не стрелял, кроме какого-то свихнувшегося пулеметчика, несколько секунд колотившего по моей машине непрерывной длинной очередью, прежде чем его разорвали в клочья снаряды всех трех 30-миллиметровых пушек.

    Второе противотанковое орудие уничтожил Бугаев. Фрицы были хитрее, и по обочине дороги его уже не тащили, что, впрочем, им не помогло. Я, осматривая лес, обнаружил движение, увеличив кратность прицела, идентифицировал немца в каске и с автоматом в руках, махавшего куда-то назад в лес, указал цель взводу и в результате немецкое ПТО расчет вытащил прямо на развернувшиеся стволы, тоже так и не успев выстрелить.

    Высота была отомщена с таким же разгромным счетом для противника! В приливе восторга я не смог сдержать крика.

    – Топоры, ходу, пока техника не ушла! Добиваем фрицев! Стрелкам приготовиться к спешиванию!

    Впрочем, сбросить десант я не успел. Машины подошли ближе к месту расстрела немецкой колонны, где среди воронок, горящих машин, очагов огня, клубов раскалённого дыма и высокой травы обнаружился десяток-полтора трупов немецких солдат, когда бугаевский голос что-то неразборчиво рыкнул по радиостанции.

    Его машина горела, из уже распахнутого заднего люка валил дым и мелькали языки пламени, вот в открывшемся башенном люке показалась массивная фигура старшего сержанта – и тут БМД взорвалась, разбросав в разные стороны тела спасающихся бойцов как куклы.

    – Твари!

    Обе уцелевшие БМД, не жалея снарядов, резанули по лесу из пулеметов и автоматических пушек. По лесу, где никого по-прежнему не было видно.

    Третье орудие! А может, и не одно! Где?

    Ответ дал вылетевший откуда-то спереди слева из яркой тепловой завесы стелющегося по земле дыма трассер, попавший в башню поравнявшейся с бугаевской БМД третьего отделения, после чего по радиостанции немедленно заблажил его командир сержант Егоров:

    – Десятый, я подбит, подбит! Наводчика убило!

    – Егоров, переключайся! Спереди слева, десять-одинадцать часов, огонь на подавление!

    Но сказать это было легче, чем сделать, немецкая пехота уже не пряталась. Две мои уцелевшие машины буквально были засыпаны винтовочно-пулеметным огнем с трех сторон.

    Предположения о полном уничтожении головы немецкой колонны оказались немного преувеличенными, эти засранцы, попав под обстрел, просто залегли, перестали маячить и расползлись в разные стороны. Экран высокой травы, плотный кустарник, еловые лапы, стволы деревьев и, главное, покрывающая всё это дымовая завеса от горящей травы и техники, как оказалось, неплохо маскировали тепловую сигнатуру.

    – Никишин, ищи орудие, плевать на пулеметчиков!

    Спереди слева чиркнул очередной трассер, БМД Егорова дернулась и встала, из открывшихся люков под струи трассеров пулеметных очередей полезли фигуры бойцов.

    Никишин чуть развернул башню и всадил длинную очередь из «тридцатки» в лес, секундой позже добавил шестнадцатикилограммовый гостинец из 2А70 и проконтролировал еще одной очередью:

    – Есть!

    Скомандовать перенести огонь на пулеметы я не успел, глаза опять закрыло слезами, и руки сами собой потянулись открыть люк. Когда, преодолевая накатившую слабость и резь в глазах, я вылез наверх, что-то еще раз ударило мне в бок, я провалился назад внутрь БМД и потерял сознание.

    * * *

    Когда я пришел в себя, сквозь открытые люки доносилась чужая речь. Вокруг машины стояли немцы. Было обидно до слез, но уходить просто так я не собирался. Не в этот раз точно.

    Когда по броне начали клацать окованные сапоги и в проеме башенного люка появилась немецкая каска и ствол МР-40, я отпустил рычаги РГО из рук и ухмыльнулся окровавленным ртом немцу и гадскому инопланетянину разом. Под моими ногами находилась почти полная карусель автомата заряжания 100-миллиметрового орудия, где только в самих снарядах лежали полста килограммов A-IX[29]. Дальше мне нужно было только разжать пальцы.

    Пока под мои ноги падали выпущенные из рук ручные гранаты, последним моим чувством была глубочайшая обида – ведь все должно было случиться совсем не так!..

    Вспышка…


    …Грохот грома. Я сижу на башне БМД и смотрю в закрытые очками глаза улыбающегося сержанта Никишина.

    – Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ лейтенант!

    Грохот грома, вспышка, и моя БМД летит куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок…

    Жизнь четвертая

    …Если знаешь место боя и день боя, можешь наступать и за тысячу миль. Если же не знаешь места боя, не знаешь и дня боя, то не сможешь ни левой стороной защитить правую, ни правой стороной защитить левую, не сможешь передней стороной защитить заднюю, не сможешь и задней стороной защитить переднюю. Тем более это так при большом расстоянии – в несколько десятков миль и при близком расстоянии в несколько миль…

    Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

    В этот раз ярости не было, была спокойная тихая злоба и ледяное желание отомстить. Медленное угасание с полным ртом крови в кресле командира БМД, оно как-то способствует философскому взгляду на мир и желанию начать наконец пользоваться как тем, чем меня наделила природа – мозгами, так и знаниями, чем меня столько лет пыталось грузить родное Министерство обороны.

    Пока народ в очередной раз приводил себя в порядок и обдумывал, как быть и что теперь делать, у меня было время подумать над ситуацией. Три смерти подряд совершенно не внушали оптимизма, что-то с моими действиями было явно неправильным. Причем неправильным даже более чем очень явно – очень сомнительно, что каждый погибший солдат находился в центре какого-то инопланетного эксперимента и получал второй шанс. Я умудрился пустить псу под хвост целых три.

    Итак, жизнь первая. Выдвинувшись в район Гадюкинского моста, взвод приступил к устройству опорного пункта. Наблюдение и дежурство огневых средств были организованы мной безобразно, в результате немецкие разведчики дождались подхода противотанковых орудий, скрытно подтянули их по лесу и кустарнику и безнаказанно расстреляли взвод, как мишени на полигоне, причем бойцы после гибели боевых машин явно продержались недолго. Если я правильно понимал жизнь, свежая земля брустверов демаскировала бойцов не намного хуже красной тряпки, в результате чего те же ПТО за 15–50 минут должны были перебить их осколочными снарядами, и ничто бы им в этом не помешало. Те мои подчиненные, что рискнули покинуть окопы, на склоне оказывались бы под огнем пулеметов в спины.

    Самое скверное в этой ситуации, что гениальности немецкого командира взвода в ситуации не прослеживалось ни на грош, все, что я мог, я сделал за него. Даже сложно придумать, где в такой идеальной ситуации на его месте можно обгадиться. Он и не оплошал.

    Жизнь вторая. Ситуация сложилась немного лучше, врасплох немцы меня уже не застали, высланный вперед разведывательный дозор действовал достаточно грамотно, и все бы было хорошо, если бы немцы меня не упредили и скрытно заняли Огурец, после чего, наблюдая выдвижение дозора, приняли меры к его уничтожению. Отмечу, что в обоих случая использование тепловизионных каналов прицелов для обнаружения противника в роще мне не сильно помогло, однако надлежащих выводов я не сделал. Далее я выдвинулся на боевых машинах на помощь дозору, вел себя самонадеянно, не принял в расчет наличия у противника достаточно эффективных ручных противотанковых средств, в результате чего вполне заслуженно был подбит и получил пулеметную очередь при попытке покинуть БМД.

    Жизнь третья. Кипя гневом, я полетел на вороных, удачно расстрелял технику немецких мотоциклистов, располагавшихся в роще, порешил моторизованный дозор на дороге, проводил пушечно-пулеметным огнем разбегающийся авангард немецкой автомобильной колонны, нанеся ему серьезные потери, и несколько потрепал немецкие подразделения, следующие за ним. Далее обрадовался удачному течению боя, обнаглел, рассчитывая на техническое превосходство, полез вперед, в итоге взвод вошел в зону эффективного действия противотанковых средств противника, завяз в бою и был вполне заслуженно расстрелян, в третий раз доказав своему командиру, что технические средства – это не панацея, если ими не уметь пользоваться правильно. Третье противотанковое орудие, которое до начала стрельбы тепловизоры опять-таки не увидели, а потом и подключившиеся уцелевшие немецкие противотанковые ружья решили исход боя.

    В очередной раз рассмотрим ошибки.

    ОШИБКА. Начнем с использования самого значительного, имеющегося у меня, преимущества по разведке целей – тепловизионных каналов прицелов. В первой жизни тепловизорами после беглого осмотра местности я не пользовался, отправил экипажи копать окопы для боевых машин – все вполне заслуженно кончилось печально.

    Во второй жизни местность имеющимися техническими средствами была тщательно осмотрена, противник не обнаружен, точнее сказать обнаруженные тепловые пятна были приняты за зверье, машины были спрятаны, читай – выключены из наблюдения, и только после начала боя БМД Бугаева обнаружило людей в лесу, которых благополучно расстреляло из тридцатки. Но дозор это не спасло. В бою при эвакуации БТР-Д тепловизионные каналы прицелов использовались достаточно эффективно, однако дистанция боя была слишком мала, чтобы это мне сильно помогло. Немец, чего я несколько не ожидал, оказался хорошо обученным и весьма психологически устойчивым противником, видимо, имеющим приличный опыт борьбы с танками. Фрицы неожиданно не бросились бежать в лесную чащобу, умирая от очередей в спины, а приняли бой. Возможно, потому что не боялись танков, находясь в чаще и не представляя наших возможностей. Нам побили прицелы и изрешетили сами машины огнем винтовок, пулеметов и ПТР, отравив мой экипаж снаряжением пуль последних. То, что фрицам в данном случае тоже изрядно досталось, утешало мало. Бой все равно был проигран.

    ОШИБКА. В жизни третьей все складывалось неплохо, пока я не обнаглел и не переоценил свои прицелы и огневую мощь машин. В принципе, немцам немного фартануло, что командир третьего орудия оказался достаточно хладнокровным типом и не потащил пушку мне навстречу, как два других расчета, а подождал, пока танки сами не выскочат под прицел. Можно было даже догадаться, в каком расчете в первой жизни был тот отличный наводчик, но это не более того. Сие было не оправдание, погоны на моих плечах очутились вовсе не для того, чтобы я оставлял противнику шанс на везение. Если, конечно, имелась такая возможность.

    Из вышесказанного следует ВЫВОД. Если у тебя присутствуют эффективные средства технической разведки, это совсем не значит, что ты сразу начнешь видеть на три метра под землю. То, что тепловизор расширяет имеющиеся возможности, не означает, что владельцу надо меньше думать для реализации его технических характеристик. Особенно когда впереди горит и взрывается техника, поджигая всё вокруг.

    Самое печальное в этой ситуации, что противник, в отличие от моих современников, совершенно не был в курсе возможностей тепловизионных прицелов и даже не пытался маскироваться в инфракрасном диапазоне. А если и маскировался (теми же шинелями), то случайно. Обычные универсальные действия – залечь и укрыться в ямах, в высокой траве и за стволами деревьев – оказались достаточно эффективны, чтобы серьезно исказить тепловую сигнатуру неподвижных целей, разбитые пятна которых настолько хорошо легли на нагретый солнцем фон, вуаль стелющегося по земле дыма и очаги возгорания, что можно говорить о том, что всё перечисленное в значительной части позволило противнику укрыться полностью. Густой ельник с кустарником еще больше усилили эффект этого неприятного сюрприза.

    И все вышеуказанное – я вполне мог предусмотреть. Собственно мне многого было и не нужно. Просто вести себя осторожнее и не лететь вперед как на пожар. Противник, не знающий, что его могут засечь, неизбежно бы себя выдал.

    ОШИБКА. Да, при рытье окопов опорного пункта на переднем скате высоты, при отсутствии впереди охранения боевым машинам там делать нечего. Однако это не значит, что надо, загнав их на задний скат, выключить из наблюдения за местностью их мощнейшие приборы наблюдения, включая тепловизионные. Целесообразно это только при укрытии от наблюдения противника находящихся в огневой засаде машин. БТР-Д с его пулеметом, в связи с крайне слабыми возможностями по наблюдению и обнаружению противника, как НП использовать вообще нецелесообразно. Гораздо умнее было посадить в кусты Якунина с его биноклем. Эффективность практически такая же – скрытность наблюдения возрастает в разы.

    ОШИБКА. Не имея артиллерийской поддержки и обороняясь силами усиленного взвода, отправка вперед разведывательного дозора была приемлема только в случае наблюдения за его действиями и открытых возможностей по поддержке огнем, как собственно и рекомендует Боевой Устав. В интересах наилучшего выполнения поставленной задачи – то есть обнаружения противника, я и Якунин рекомендаций устава не выполнили – в результате чего дозор погиб, а я был вынужден выйти к нему на помощь, подставив еще две боевые машины под огонь противотанковых средств накоротке. Вообще же разведку противника более целесообразно было вести наблюдением, при помощи оптики боевых машин и скрытно выставленных на моем берегу наблюдательных постов. Стоящая передо мной задача сводилась к удержанию моста и брода, читай, к связыванию боем наступающего противника до момента эвакуации госпиталя, а не героической гибели на высоте 44,8 или рядом с ней. Боевых машин у меня было всего четыре – серьезный риск потери одной из них, по сути, не окупался практически любой принесенной дозором информацией.

    ОШИБКА. Системная недооценка противника и переоценка своих возможностей, начиная с самой первой смерти, где выяснилось, что противотанковое вооружение врага по моим картонным танкам имеет более чем приемлемую эффективность. В жизни третьей меня никто не просил лезть под перекрестный огонь на лесной дороге. Сюда же можно отнести постановку задач бойцам, не соответствующих их возможностям, и мое собственное нежелание думать – например, о постоянно включенных «на вентиляцию» фильтровентиляционных установках машин, что серьезно бы ограничило возможность отравления экипажа раздражающими химическими веществами в используемых немцами бронебойно-химических боеприпасах. Безусловно, в первом случае я просто был не в курсе их наличия у гитлеровцев на вооружении, но, испытав эту химию на своей шкуре, был просто обязан подумать, как можно ограничить их действие в будущем. Да, внутренний объем воздуха машины ФВУ меняется не мгновенно и неудачники, оказавшиеся в районе распыления химвещества, успели бы его нахвататься в любом случае, однако эффективность распыленной по внутреннему объему химии это в любом бы случае ограничило. Хотя бы из-за уменьшения времени воздействия слезоточивки на личный состав.

    Повторять ошибки не хотелось, надо было побеждать. Ведь последний раз победа была как сексуальный агент Скалли – где-то рядом…

    * * *

    В этот раз скорость движения колонны я выдерживал максимальную, поэтому к Коровино и госпиталю мы прибыли заметно раньше, чем в предыдущих эпизодах моей жизни, и, возможно благодаря, тому, что в Коровино мы не задержались, охрана госпиталя не успела занять оборону в парке.

    Машины влетели на площадку перед усадьбой и остановились рядом с полуторками. Под взглядами десятков глаз из окон и дверей госпиталя я выпрыгнул из башенного люка и спокойно зашел в здание, столкнувшись в вестибюле с уже начавшей мне надоедать рожей госпитального особиста, держащего руку возле кобуры и, судя по тремору, не знающего, вытаскивать ему свой наган или нет.

    Далее последовал ставший уже традиционным тычок пальцем в его физкультурную грудь:

    – Что на фронте прорыв, знаем? Обрывайте все провода, звоните кому хотите, но чтобы в кратчайшие сроки на станции был эшелон для эвакуации госпиталя. Времени у вас – до темноты. Если нам очень повезет, то на Гадюкинском мосту смогу выиграть сутки. Немцы в десяти километрах. При вызове железнодорожного транспорта уточните, что требуется восемь большегрузных платформ для совершенно секретной техники специальной танковой группы, вставшей в прикрытие эвакуации. Сдача секретных машин врагу даже в поврежденном виде является преступлением, которое будет расследоваться Москвой, и мало никому не покажется. И вам в первую очередь. Вам понятно?

    Особист растерялся. Так с ним кроме начальства явно никто не разговаривал.

    – Вам понятно, что я сказал? Где начальник госпиталя?

    – Слушаю вас, товарищ! Вы что-то хотели? – сверху спускался Заруцкий, за ним бежал тот самый политрук с гитлеровскими усиками.

    – Я хотел ознакомить вас с обстановкой, товарищ военврач. Немцы в десяти километрах. Моя специальная танковая рота встает в заслон у Гадюкинского моста и постарается выиграть вам время для эвакуации. Бейте тревогу, рвите радио, обрывайте телефоны, но чтобы к вечеру, максимум ночью у вас на станции стоял эшелон. Связь между нами – офицерами связи. Отправите мне его, как начнете погрузку. При вызове железнодорожного транспорта обязательно побеспокойтесь о восьми большегрузных платформах для сверхсекретной техники моей группы. Ее потеря будет расследоваться на уровне Москвы, в бой вступаю только ради вас. У меня все.

    Я повернулся к временно забытому особисту:

    – И еще, небольшое предупреждение. Если меры по эвакуации госпиталя вами приняты не будут, заслон с моста будет немедленно снят, техника у меня не просто секретная, а сверхсекретная, и даже ее обломки немцам достаться не должны. Я заеду сюда, возьму самых везучих раненых и проследую дальше на восток. Но перед этим расстреляю тут всех предателей, в результате своего бездействия сдавших немцам их невезучих товарищей. Я вас предупредил!

    Растерянный руководитель особого отдела, которому еще вряд ли когда в жизни в лицо угрожали расстрелом, смог только кивнуть. Хе-хе, пусть, сука такая, знает десант! Всю свою службу мечтал этой братии стволом в морду потыкать! Я свою детскую психическую травму и развившиеся из неё комплексы до конца жизни тешить буду!

    – Не прощаюсь. Как примете меры к эвакуации – сообщите. Опорный пункт располагаю на высотках у Гадюкинского моста.

    Я повернулся и вышел, карту в этот раз просить не стал, чтобы не возбуждать лишних подозрений. Растерянный особист и военврач Заруцкий смотрели мне в спину. Проводить экскурсию по госпиталю в этот раз я тоже не собирался, мне нужно было выиграть время до подхода основных сил противника.

    Замысел предстоящего боя у меня уже сложился, нужно было претворять его в жизнь. Присутствие немецких мотоциклистов в роще перед мостом портило мне буквально всю малину – какой бы вариант действий я не начинал обдумывать, он обязательно спотыкался об этих уродов. Было бы вполне логично их прихлопнуть, пока не подтянулись основные силы. Собственно, если этот взвод зачистить удалось бы достаточно быстро, открывались возможности устройства засады на дороге, а то и не одной.

    Данный вариант грозил определенными потерями у стрелков, отчего ранее не рассматривался, однако теперь мое терпение к немецким мотоциклистам серьезно истощилось, а на войне без потерь воевать трудно. В любом случае уничтожение немецких разведчиков серьезно упрощало бы обстановку в районе моста, что даже само по себе окупало потенциальные жертвы. Благо наличие у моих бойцов прикрытия боевыми машинами, средств индивидуальной бронезащиты и автоматического оружия, в значительной части оснащенного оптическими прицелами, обещали свести данные потери к минимуму.

    Мой замысел боя был в принципе прост. По выходе в район моста занять боевыми машинами высоты 44,8, 41,2 и окраину Гадюкино, используя тепловизионные каналы прицелов, локализовать нахождение противника перед собой, после чего выдвинуться вперед, окружить его и полностью уничтожить. Далее выдвинуться вперед, устроить огневую засаду на подходящую немецкую колонну, разгромить ее авангард, после чего выйти из боя, вернуться на свой берег, спрятать машины на задних скатах высот и за домами Гадюкино и ждать неизбежного появления противника. При его выходе к мосту, используя запредельную эффективность для середины XX века систем управления огнём и вооружения боевых машин, а также очень удобные для обороны обширные приречные луга, пушечно-пулеметным огнем загнать в лес и заставить там сидеть до темноты. В темноте же мои преимущества вообще обещали стать подавляющими, особенно, когда фон остынет и повысится контрастность целей на экранах моих прицелов.

    В данной ситуации основное было не торопиться и позволить противнику понаделать достаточно ошибок, главной из которых была бы попытка немецкого командира взвода занять Огурец, где немца вместе с его взводом я похоронить и собирался. Размеры рощи, помимо ее блокирования огнем боевых машин и пулеметно-гранатометного отделения с высоты 44,8, позволяли огнем боевых машин поддержать стрелков в ходе боя на ее окраинах.

    Вводить машины в рощу не хотелось, но при случае метров до полста вглубь – это, как мне думалось, было возможным без серьезных проблем с выбором маршрута. Лес местами был достаточно редким. Я планировал повторить свой предыдущий маневр с введением наблюдателей в заблуждение, выскочить немцам в Огурце в тыл и, спешив отделения, используя превосходство в огневой мощи, выдавить фрицев на восточную опушку, после чего совместными усилиями стрелков в лесу, боевых машин по периметру и пулемётно-гранатометного отделения на противоположном берегу реки их уничтожить.

    * * *

    Мрачные гранатометчики копали, то и дело бросая злобные взгляды на БМД Никишина, что, выставив башню из-за гребня высоты, наблюдала за обстановкой, и углубились в землю уже по пояс, когда от машины Бугаева, спрятавшейся на окраине Гадюкино, пришел сигнал:

    – Топор Десять – Двенадцатому. Фрицы на дороге, поодиночке и мелкими группами перебегают из Дальней в Огурец. Прием.

    – Принято, Топор Двенадцать, считай. Стрелять даже не думай! Мне нужно, чтобы в роще их всех до единого закопали! Слышишь меня?

    Командовавший машиной наводчик-оператор Юнусов в ответ невежливо хмыкнул, подтвердив прием, и через десять минут доложил:

    – Более тридцати человек, три-четыре пулемета и что-то похожее на противотанковое ружьё.

    Прелестно, меня в прошлый раз одно-единственное противотанковое ружье и уделало. Я почувствовал, как во мне опять просыпается бешенство.

    – Взвод к бою! Покажем этим п…аршивцам! За мной! – Наушники шлемофона донесли одобрительные возгласы личного состава.

    Взвод на максимальной скорости преодолел Чернянку, поднимая фонтаны воды и подняв над собой облако пыли, как и прошлый раз, понесся на север. Спрятавшись от наблюдения противника из Огурца за Дальней, машины чуть сбросили скорость и повернули влево, после чего почти на том же месте, что и в прошлой жизни, встретили оставленную немецкую технику. Пожалуй, первый раз в данном инопланетном эксперименте от дежавю приключилась хоть какая-то польза.

    Машины опять не останавливались, разве что привычно сбросили скорость до 10–15 километров. Мотоциклы разлетались на куски, взрывающиеся бензобаки и канистры поднимали фонтаны пламени рядом со срубленными снарядами деревьями… В немецкий автомобиль, что был побольше, в подвешенное в нише между дверями запасное колесо попал 100-миллиметровый снаряд, с грандиозной вспышкой сдетонировавшего горючего разорвав машину пополам и окатив пылающим горючим и осколками стоящего рядом младшего брата, определённо машину той же фирмы, отличающуюся только что размерами. Буквально за минуту всё было кончено.

    Мощь комплексов вооружения боевых машин просто потрясала. Пулеметы и пушки, применение которых я запрещать не стал, на короткой дистанции просто разрывали в брызги попавшую в прицелы технику. Куда делись люди, в этот раз я вообще не заметил. На экране прицела возникла техника, я скомандовал «Огонь» – и через несколько секунд впереди всё пылало и разлеталось на куски.

    В моей ситуации после расстрела техники немецкого подразделения можно было сильно не торопиться. Чтобы выбежать на шум, стрельбу и взрывы позади себя по лесу, немцам требовалось затратить определенное время. В итоге, когда машины вывернули из-за угла рощи, растягиваясь в линию, впереди ещё никого не было, и только через несколько минут тепловизионные каналы прицелов засекли выдвигающиеся по лесу человеческие фигуры, сразу – по обнаружению которых – БМД открыли огонь.

    Сказать, что немцы были удивлены – значит, ничего не сказать. Боевые машины перед рощей они явно видели плохо, если видели вообще. А потом перестали что-либо видеть совсем.

    – Взвод! К машинам!

    Отделения спешились и, растянувшись в цепь с интервалами три-шесть метров между бойцами и до двадцати метров между отделениями, пошли вперед. Я согласно уставу держался в центре, в десятке метров позади взводной цепи.

    БМД остались сзади, подставлять их под огонь противотанковых средств противника, даже несмотря на работающие ФВУ, мне не хотелось. Помимо задачи прикрытия взвода от удара в спину основных сил противника машина Бугаева своим огнем должна была перекрыть промежуток между рощами с проходившей там дорогой, где в прошлый раз расстреляли бронетранспортер. БМД № 444, держась позади цепи, перекрывала пространство между Огурцом и железкой. Никишин зеркально ей получил задачу двигаться за цепью по противоположной опушке. По необходимости с заездом в лес, где это позволит растительность. Пренебрегать возможностями обнаружения занявшего оборону противника и прикрытия огнем спешившихся отделений не следовало.

    Растерзанные пулеметно-пушечным огнем трупы в лесу выглядели, мягко говоря, неприятно. Одного немца вообще разорвало пополам, раскидав верхнюю половину торса по окрестным кустам и отбросив полную какой-то массой каску к полусрубленной попаданием 30-миллиметрового снаряда ели, с оборванными тем же взрывом ветками. Метрах в пяти за ним, за другой елью хрипел и пытался самостоятельно перевязаться брошенный фрицами раненый, подозрительно знакомый тип в залитом кровью мундире с засученными рукавами и набитой травой сеткой на каске. Пулеметчик, шедший впереди слева, кинул в моем направлении вопросительный взгляд.

    – Подожди немного, Костин. Я сам, должок у меня один есть.

    Увидев мое приближение, фриц, видимо, попавший под осколки 30-миллиметрового снаряда, отложил попытку перевязать свои раны, что-то сказал по-немецки и сплюнул в мою сторону кровью, уже заглядывая в ствол моего калашникова. Как бы мне этого ни хотелось, добившая меня в прошлой жизни сволочь, когда роли переменились, явно не собиралась целовать ботинки и вымаливать себе свою никчемную жизнь.

    «Ну и молодец, – подумал я, нажимая на спусковой крючок. – Было бы очень обидно тогда заглянуть в ствол шкуре и трусу».

    Первое сопротивление мы встретили метров на семьдесят далее, один из бойцов засек впереди движение и дал в его направлении две короткие очереди. Мгновение спустя лес взорвался винтовочно-пулеметным огнем. Все рухнули наземь.

    Машина Никишина гудела двигателем и ломала подлесок где-то слева сзади, как я и подозревал, фриц, не будучи дураком, ушел в гущу леса, где и собирался обороняться.

    На связи возник сержант Егоров:

    – Топор Десять – Топору Тридцать. Веду бой, плотный огонь, пулеметчик убит, есть раненый. Приём.

    – Принято – Тридцатый, держи оборону, стягивайтесь ближе друг к другу, чтобы по одному не передавили, дави их огнем с места, обязательно сними пулемет с трупа. Действуй.

    – Принято – Десятый.

    Ситуация складывалась хоть и ожидаемо, но от этого не менее неприятно. По сути, несмотря на несомненное огневое превосходство над противником, потеряв всего лишь одного человека убитым и одного раненым, у меня уже было выбито целое отделение. Оставшиеся трое, благодаря по факту незаменимости каждого бойца, в отделении читай нулевой устойчивости ПДО к потерям, превратились в «группу военнослужащих». И им еще повезло, что батюшка Колмаков во времена оны забрал РПГ-7 из отделений, в этом случае, будь у гранатометчика штатное вооружение, в группе было бы всего два автомата и довольно ограниченно полезный в лесу гранатомет с не более чем половиной боекомплекта в виде осколочных «карандашей»[30], а то и вовсе без них, с одними кумулятивными гранатами.

    Севшие в оборону немцы вели себя крайне неприятно. В отличие от нас, державших пулеметы в цепи, немецкий MG.34 противостоящего нам немецкого отделения был оттянут несколько в глубину, свободно менял позицию при попытке его задавить огнем автоматов и подствольника, исчезал и снова появлялся, продолжая – не жалея патронов – поливать нас очередями и прикрывая огнем через головы, что было еще более неожиданно, очень борзо действовавших своих стрелков. Последние плевать хотели на продольно-поворотные затворы своих маузеров и сноровисто пытались воспользоваться численным преимуществом, идя на сближение и закидывая нас ручными гранатами.

    Видимо, единственное, что нас спасло в ходе этого неожиданного натиска, это поголовное оснащение автоматами Калашникова с большим количеством оптических прицелов, хотя последние на такой дистанции все же больше мешали. Мы сбили их натиск, тупо задавив плотным огнем. Эффективность пистолет-пулеметов, которыми увлекалась Красная Армия, на дистанциях далее 100 метров начинала стремиться к нулю, что неожиданно получило свое объяснение. Будь на моем месте бойцы с соответствующим немецкому вооружением, фрицы, благодаря продемонстрированному уровню взаимодействия, легко выкосили бы противостоящее отделение и рассекли тем самым взвод на части. Уничтожение «крыльев» взвода в этом случае становилось вопросом времени. Очень недолгого. Думать о том, что было бы, если на месте немцев действовал бы взвод маринов[31] с его тремя ручными пулеметами, ой, простите SAW[32] на отделение, было некогда, да и не хотелось.

    Тем не менее, в перестрелке я застрелил двух фрицев с винтовками, причем одного из них при броске гранаты. У нас был убит пулеметчик Костин, который, ведя огонь по немецким стрелкам, попал под пулеметный обстрел, попытался отползти назад, был при этом каким-то Вильгельмом Теллем подстрелен и через несколько минут закидан гранатами, пока зарядивший очередную ленту и сменивший позицию МГ не давал нам поднять головы. Бугаев получил две пули в нагрудную пластину бронежилета и еще одну в левое плечо, а ефрейтор Ханин, любитель эффектно ломать пережаренные кирпичи о голову на показухах, доказал делом тренированную крепость своего черепа, получив касательное ранение в голову. Ефрейтору прострелили каску навылет, к счастью не задев мозга десантника. Легче всего отделалось второе отделение – одним раненым пулеметчиком.

    Прорисовывающаяся система ощутимо напрягала, фрицы то ли целенаправленно массировали огонь на пулеметчиках противника, то ли двенадцатикилограммовый ПКП при работе в общей цепи мешал бойцам действовать с требующейся быстротой, то ли эти факторы действовали разом. Все это после боя требовалось обдумать, вот только бой для начала нужно было выиграть.

    Стороны умыли друг друга кровью, укрылись и начали решать, что делать дальше. Решать нужно было быстро, а сидеть на месте – вообще нельзя. Немецкая колонна была на подходе.

    – Егоров! Оставляй раненого с пулеметом, пусть отвлекает, с остальными оттягивайся чуть назад, уходи к дороге под пушки Никишина и обходи фрицев с фланга. Быстро! Пока они этим не занялись! Действуй!

    – Остальным – огонь! Отвлекаем! Двадцатый! Севастьянов, загибай фланг, чтобы тебя не охватили!

    – Есть… – дальнейшее от командира второго ПДО прошло неразборчиво.

    – Никишин, прикрой Егорова, если сможешь!

    – Принято – Десятый!

    Дальнейшую раздачу приказов прервал предмет, очень похожий на наствольную гранату и пролетевший в полуметре над головой, а затем срубивший взрывом ель за моей спиной. Мой шлем и бронежилет на спине осыпало осколками. У громогласной раздачи ценных указаний определённо появились почитатели.

    Причём бойцом, любящим пострелять наствольными гранатами, немцы не ограничивались. В очередной раз сменивший позицию машингевер тут же попытался закончить дело, вжав меня в землю струями трассирующих пуль так лихо, что я даже не заметил, где точно он находится. А вот Ханину так не повезло, везение ефрейтора кончилось, когда раненный в голову боец не смог найти укрытие достаточно быстро. Остатки личного состава отделения беспорядочно вели ответный огонь.

    Дело пахло керосином, немец явно думал в одном со мной ключе, боялся подхода к нам подкреплений и, видимо не надеялся в роще отсидеться, находясь на расстоянии сорока-пятидесяти метров от нас.

    В районе расположения второго отделения тоже ревела непрерывная стрельба, командир отделения младший сержант Севастьянов, перемежая речь гнусной матерщиной, кричал по радиостанции, что взвод обходят по флангу.

    Я отполз по ложбинке дальше назад, откатился на десяток метров в сторону и выставил ствол АК из-под ели как раз вовремя, чтобы поймать при перебежке тройку фрицев, свалив одного наглухо, сорвав с его головы каску короткой очередью, и, как мне показалось, ранив второго. Добить упавшего на землю фрица не удалось. Упав наземь, тот сноровисто укатился в сторону, почти мгновенно пропав в растительности.

    Слева, длинными очередями лупил ПКП третьего отделения.

    – Егоров, сука, где ты! Давай быстрей, пока нас не перебили!

    Ответа сержанта я не увидел, спереди слева прилетела очередь из МГ, засыпавшая мне лицо щепками, разбившая радиостанцию и оставившая две отметины на грудной пластине бронежилета, к моему изумлению не пробив его. Осознать свою удачу я, впрочем, вовремя не успел, рядом ширкнула еще одна наствольная граната, раздался взрыв – и меня отбросило в сторону.

    Автомат куда-то улетел, рот был забит землей, в ушах стоял звон… Несмотря на то, что левая рука и нога не слушались, я укатился и отполз метров на тридцать назад и в сторону, укрылся за удобной елкой и попытался, осмотревшись, оценить обстановку. Впереди частыми короткими очередями работали два автомата остатков бугаевского отделения, Севастьянов тоже вроде пока держался, а вот ПКП третьего отделения уже молчал.

    Чуть позже где-то впереди заработали автоматы Егорова и затрещал длинными очередями немецкий пулемет, но радоваться этому я не торопился, обнаружив шестерых немецких солдат – при ручном пулемете, винтовке с какой-то трубой на стволе и МП-40 в руках рослого широкоплечего парня в крытой сеткой каске, в галифе и с серебряными погонами на плечах полевого кителя, – что, не видя меня, короткими перебежками заходили Бугаеву в тыл.

    Готовиться умирать в очередной раз было по-прежнему тяжко, ведь все же должно было случиться совсем не так…

    Я вытащил свой ПЯ, подождал, пока немцы покажут мне спины, чуть выкатился из-за ели и полулежа оперся локтем о землю, ловя мушкой широкую спину залегшего с краю скопившейся группы пулеметчика. Немцы залегли и, видимо, высматривали, куда я делся и где сидит группа Бугаева.

    Выстрел! Выстрел! Пулеметчик обмяк.

    Выстрел! Выстрел! Ткнулся лицом в землю его второй номер, успевший только повернуть голову к товарищу.

    Выстрел! Выстрел! Учуявший неладное и обернувшийся назад немецкий гранатометчик отбросил винтовку с трубой наствольного гранатомета на ней и рухнул наземь, зажимая пробитое пулей горло…

    С немецким офицером мы друг в друга выстрелили одновременно. Вспышка на стволе смотрящего мне точно в лицо МП-40…


    …Грохот грома. Я сижу на башне БМД и смотрю в закрытые американскими очками глаза улыбающегося сержанта Никишина.

    – Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ лейтенант!

    Грохот грома, вспышка, – и моя БМД летит куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок…

    Жизнь пятая

    …Боевая мощь – это умение использовать тактические преимущества…

    Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

    Традиционное начало очередной жизни я встречал практически в непрерывном шоке, на эксперименты времени уже не оставалось. Не прекращая размышлений, как я дошел до жизни такой и что со мной не так, машинально высказывал решения и размышления, машинально проводил разговор с председателем колхоза и руководством госпиталя, равнодушно показывал сержантам людей, ради которых мы будем рисковать жизнью, и только в ходе совета на дороге, встав на обочине, не доезжая высоты 43,1, где пришлось толкать речь перед бойцами, от шока и подавленного настроения, вызванного собственной никчемностью, удалось отойти.

    Спасли меня возникшая злоба и желание доказать самому себе, что я всё-таки чего-то стою как строевой офицер. В конце концов, даже решил, что гадскому инопланетянину по итогам размышлений можно было быть благодарным, причём без всякого стокгольмского синдрома – вряд ли много солдат в жизнях своих получали шанс исправить совершенные в бою ошибки.

    Большинство подобных мне деятелей, если разобраться, набиралось опыта или не успевало его набраться по принципу: «Выживает тот, кто сделает глупость последним».

    В последней жизни я, в общем, большинства совершенных ранее ошибок избежал. Хотя и в очередной раз прилип на недооценке противника, но, если объективно оценивать свои действия, прилип бы на моем месте буквально кто угодно. То, что противник начнет так активно действовать, было последним, что от него можно было ожидать, с учетом его жалкого, с моей точки зрения, вооружения и положения.

    В принципе, с точки зрения обороняющихся фрицев, им нужно было всего лишь затянуть бой до подхода немецкой колонны, однако командир немецкого подразделения, видимо, усиленного мотоциклетного взвода, рассудил иначе и принял решение уничтожить спешенную группу противника в лесу, воспользовавшись ее отрывом от пушек боевых машин и своим численным превосходством. Иначе сказать, хотя формально я наголову его превосходил в силах и огневой мощи, отойдя в глубину рощи, фриц сумел это превосходство нивелировать.

    Расчет, что шестнадцать человек с поголовным вооружением автоматическим оружием, действуя против противника, вооруженного в основном винтовками, сумеют сохранить достаточное превосходство, и там не оправдался. В принципе, веди я себя более осторожно и не распыляй силы по чаще с целью своевременного обнаружения врага и нейтрализации попытки ударить мне в спину, может быть, что-то получилось бы иначе, но что вышло, то вышло. Имея минимум двойное численное преимущество, противник в этом случае в принципе и окружить мог бы запросто, а может, и до какой другой неприятной ситуации довести. Мне же хватило и случившегося.

    Правильно командир немецкого подразделения решил действовать в случившемся варианте или нет – это вопрос весьма дискуссионный, коли два ведущих бой подразделения убились друг о друга, однако если опять же глянуть на его мотивы, решение действовать активно и воспользоваться почти двойным численным превосходством, затянув нас в центр рощи, несмотря на избыточную агрессивность, в принципе вполне логично, а если учесть, что заранее он вряд ли догадывался, что мы полностью вооружены автоматическим оружием, то и такая агрессивность вполне получает свое объяснение.

    Это я представлял, с кем и с чем имею дело, а вот он увидел шестнадцать идиотов, слезших с танков и с дуру полезших на съедение в лес. Что он видел до этого на вооружении советской пехоты? ДП, ППД, мосинки и СВТ? Да шестнадцать человек с таким вооружением, судя по демонстрируемым немцами навыкам ближнего боя и взаимодействию со своими пулеметами, он бы сожрал на раз и практически без потерь. Просто рассек бы взвод на части, окружил либо связал боем и уничтожил поодиночке. А потом и к танкам по периметру рощи со своим противотанковым ружьем, несомненно, попытался бы подобраться. Смутный момент тут разве только то, почему немцы, столкнувшись с довольно плотным огнем автоматического оружия, не остыли. Но если они больших потерь с ходу не несли и верили в командира, даже он снимается.

    В конечном итоге приходим к выводу, что командиры обоих противостоящих подразделений недооценили друг друга, а это и привело к столь неприятному итогу в виде взаимного нашего истребления, чего ни один, ни другой руководивший боем командир не ожидал.

    И кстати, самое тут любопытное, имей я дело со стрелковым взводом современных мне американских морпехов, в лес бы я не полез, вне зависимости, автоматической винтовкой был бы вооружен средний морской пехотинец или полуавтоматом, а теперь, дай бог, выпутаться из этой ситуации и спешенной ротой бы начал осторожничать. При похожей тактике и уровне взаимодействия огневых групп американской морской пехоты со своими пулеметчиками, кем бы те ни считались, мой взвод они слопали бы на раз и имели неплохие шансы разгромить даже роту, благо стрелковый взвод американских морпехов по численности от спешиваемой части парашютно-десантной роты мало чем отличается.

    Итак, конкретно о моих неправильных действиях.

    ОШИБКА. Судя по выбитым у взвода буквально в первые же секунды боя пулеметчикам, в цепи им было делать нечего. Противник был достаточно подготовлен, чтобы определять пулеметчиков как приоритетные цели, а сами пулеметчики, нагруженные двенадцатикилограммовыми ПКП, бронежилетами, касками и сотнями патронов, не имели возможностей двигаться, укрываться и менять позиции достаточно быстро для лесного боя накоротке. Если развить данную тему, в ходе боя в траншейной системе или застройке ситуация должна складываться аналогично. Соответственно вооруженный ПКП или ПКМ пулеметчик в данных ситуациях должен либо выбросить пулемет и до конца боя действовать чьим-то автоматом, либо удерживать с противником дистанцию, ну, или как вариант для действий в лесу, с его биомассой, работать из-за чьих-то спин, имея впереди себя прикрытие, поскольку и обучением, и инстинктами приоритетной целью для поражения обычно признается ближайшая. Короче говоря, именно так, как работал против нас наш противник.

    Если еще далее развить данную тему и не давать пулеметчику избыточной самостоятельности, огневая группа в виде командира и пулеметчика отделения должна действовать за спиной маневренной группы во второй линии, достаточно часто, к сожалению, с некоторым сокращением ширины фронта наступления взвода. Минусы данного построения, на первый взгляд, вполне перекрываются плюсами, тактическая ситуация определяется выражением: «Одной рукой держи, другой бей». В лесу, не связанная противником и в результате свободно маневрирующая и управляющая дистанцией, огневая группа в идеальной ситуации должна быть способна переколотить как раз напротив связанных перестрелкой с мангруппой стрелков противника поочередно, одного за другим. А в идеальном случае и поодиночке. Сколько бы их ни было, до некоторых, естественно, пределов.

    То, что в ПДО нет «лишних» бойцов и соответственно отделение имеет почти нулевую устойчивость к сохранению способности к выполнению боевых задач при полученных потерях, это не мой вопрос, я не генштабовский теоретик, пописывающий теории действий воздушно-десантных соединений в тылу противника на фоне грибков ядерных взрывов. Однако огневая мощь имеющегося у меня автоматического оружия в данной схеме теоретически должна использоваться максимально – для моих возможностей – эффективно. Собственно последний «мазутный» боевой устав и ряд методичек боевой порядок «в две линии» основным для лесистой местности и рекомендует, однако мне пришлось рекомендациями устава пренебречь, как уже говорилось, для повышения вероятности обнаружения противника в лесу и подстраховки себя от внезапного удара в спину, а то еще и других каких неприятностей.

    ОШИБКА. Отрыв от боевых машин и действия в пеших порядках на закрытых участках местности в моей ситуации крайне нерациональны. У меня слишком мало сил, чтобы их еще и дробить. Нет, идея пехотой держать, а машинами бить в моей ситуации более чем достойна рассмотрения, однако при действиях в пешем порядке само по себе наличие автоматического оружия при грамотной тактике хорошо подготовленного противника ничего не решает. Соответственно работа в лесу для меня допускается только для преследования и уничтожения расстроенного огнем тяжелого вооружения врага. Один только обстрел германца в данном лесу его деморализации и потери управления не гарантирует.

    * * *

    С ошибками я определился, осталось понять, как быть дальше. Попытка строить оборону на переднем скате была, попытка застичь подходящую колонну противника врасплох – тоже, попытка уничтожения немецкого разведывательного дозора – аналогично, все указанное не принесло успеха по объективным и субъективным причинам.

    Теперь следовало попробовать действовать от скрытности. Не маячить боевыми машинами на высотах, как три тополя на Плющихе. Укрыть их, думаю, будет оптимальным за гребнем высоты 44,8 и ждать.

    В принципе, мой любящий столь метко пострелять из пистолет-пулемета оппонент должен был попытаться захватить мост, не дожидаясь подхода основных сил, при показанной им ранее агрессивности это было более чем вероятно – мост, в конце концов, не был взорван, а значит, профессионал был обязан этого потенциального взрыва не допустить. Соответственно на первом этапе мне нужно было не дать себя обнаружить до выхода немецкого взвода из Огурца на приречный луг перед мостом и вовремя вывести боевые машины на высоту, которые огнем своего вооружения должны были на этом лугу немца полностью уничтожить.

    Второй этап – оборона моста и брода от подошедших основных сил противника – должен был состояться примерно в том же ключе. Укрытые боевые машины и огневые средства, проявивший себя, читай, вышедший из леса на луг противник, появление БМД, делающих немцам немного больно, и их исчезновение. Далее циклы повторяются.

    Значит, так и сделаем, хватит с меня избыточной агрессивности при слабом знании противника. Пусть фашисты сами набегают[33] на мои пушки. Однако, как до меня внезапно дошло, сохранение скрытности при движении по дороге Коровино – Гадюкино вдоль берега Чернянки, несмотря на то, что наш берег выше противоположного, вовсе даже не гарантирует. Пришлось разворачивать колонну и следовать назад, спустившись через Коровино к станции и распугав на ней полтора десятка бойцов с винтовками и парой ручных пулемётов, что навело меня на мысль об использовании местных ресурсов.

    После успешного разговора в госпитале с представителем особого отдела НКВД неожиданностей мне ожидать не приходилось, если уж во времена встающей с колен России секретность местами дорастала до маразма, то в эти суровые времена осажденной крепости коммунизма маразм должен цвести пышным цветом буквально везде.

    Если один наглый мошенник умудрился даже утверждаемое Президиумом Верховного Совета звание Героя Советского Союза себе выписать, лица, встреченные мной в псковских лесах, как минимум до армейского штаба при использовании некой толики мозгов проблем доставить не должны. Я, конечно, жулик не такого масштаба, как этот Пургин, но и встреченные мной люди тоже не Шерлоки Холмсы. Это не говоря о том, что того муровского опера, который мошенника раскрыл после беседы по душам с решившим завязать уголовником, случайно встретившим солагерника в пивнухе, его же родное руководство чудом самого не запрессовало, просто опасаясь за собственные шкуры при раскрытии оперативной комбинации вышестоящих структур[34]. Так что, побольше наглости, вести себя естественно, и все будет путем. Подчиняющиеся мне лишние полтора-два десятка бойцов в нашей ситуации просто бесценны, чего мне тут не хватает, так это людей. Будет, как минимум, кого в дозорах по сторонам поставить. Хотя много госпитальных привлекать нельзя, там вовсе не избыток рабочих рук.

    По отношению к обнаруженным в Борисово бойцам вели мы себя неагрессивно, в результате по машинам, остановившимся у здания вокзала, никто из разбежавшихся и занявших оборону бойцов стрелять не стал, как я и ожидал, вполне резонно опасаясь ошибочной идентификации своей секретной техники и неприятных последствий в будущем. По мне, когда я вместе с командиром второго отделения спрыгнул на землю и помахал в сторону вокзала ручкой, понятно, – тоже. Ну, вот и хорошо.

    – Бойцы! Командира подразделения ко мне!

    Светловолосый, высокий, атлетически сложенный младший лейтенант в васильковой фуражке с краповым околышем, с такими же краповыми петлицами, угольниками на рукаве гимнастерки, в портупее с кобурой на поясе, развесистых синих галифе и шикарно смотрящихся даже несмотря на запыленность хромовых сапогах, вызывал симпатию с первого взгляда. Держался он на вид вполне спокойно, руки не дрожали, единственным моментом, выдающим его нервоз, был взгляд, нет-нет да сползающий на стоящие за моей спиной «танки».

    Вышедший вместе с ним боец, лет тридцати – в каске с двумя треугольниками по поперечной полосе на таких же краповых петлицах, со скаткой шинели через плечо и с отвисающим под тяжестью двух патронных и гранатного подсумков поясным ремнем – держался куда более нервно, безостановочно бегая взглядом между нами с Севастьяновым и урчащими дизелями БМД позади и перекладывая «мосинку» с пристегнутым штыком из руки в руку.

    – Лейтенант Суровов, командир специальной танковой роты, следую в прикрытие эвакуации госпиталя к Гадюкинскому мосту. По какому праву бросили там опорный пункт?

    Конечно, они могли и не иметь отношения к снявшейся мостоохране, но я в этом сомневался. Собственно, это было неважно, даже проходи данное подразделение случайно мимо Борисово, я бы в любом случае на них так наехал. Мне нужно было их подчинить, а что для этого может быть лучше, нежели взять командира за горло? Хотя бы и на хуцпе?

    – Командир гарнизона младший лейтенант Хромых. Выполняю устный приказ штаба полка о снятии с объекта и об отходе к Идрице.

    – А госпиталь с ранеными дядя оборонять будет? Почему не предупредили руководство госпиталя о своём бегстве? Основания для отхода вам довели? Свежая информация об обстановке на фронте имеется? Как вы вообще определили, что на телефонной линии штаб полка висит, а не немецкие диверсанты? Вы без боя оставили немцам целехонький железнодорожный мост! Ладно, госпиталь не ваша структура, но почему мост перед отходом не взорван?! Штаб полка вам этого случайно не запретил?!

    Мамлей[35] напрягся. Ну, я бы на его месте тоже это сделал – обвинения нешуточные, за один невзорванный мост его по идее вполне шлепнуть можно. И даже без участия Военного трибунала при этом. Сейчас он начнет оправдываться, я его еще немножечко пугану, потом скомандую возвращаться к мосту, посажу в окопы, успокою, чтобы не нервничал, а как отобьем залетных фрицев, обрадую своим вариантом эвакуации. Как я думаю, прокатиться с ветерком на поезде вместо нескольких десятков километров пешком никто из краснопёрых не откажется…

    И тут мои радостные мечты младший лейтенант решительным образом оборвал:

    – Товарищ лейтенант, у вас на плечах из-под снаряжения случайно не погоны торчат?

    Твою же мать! Нежданчик!

    А мамлей тем временем продолжил контратаку:

    – И предъявите мне ваши документы, доказывающие ваше право задавать мне такие вопросы!

    И что теперь делать?

    – Ты не обнаглел ли, младший лейтенант, бросив охраняемый объект, документы у меня спрашивать? А спецобмундирование с этими погонами ты в скором будущем тоже, возможно, оденешь. Если доживешь до этого момента.

    Младший лейтенант, несмотря на видимое напряжение, сохранял хладнокровие:

    – Вот когда его одену, тогда и будет другой разговор. А пока, товарищ лейтенант, предъявите мне документы! Ну, или как танкист хотя бы скажите, кто в настоящий момент является начальником автобронетанковых войск Красной Армии?

    Твою …!!! Вот это ж…па!!!

    Собраться с мыслями и что-то придумать младший лейтенант мне не дал. Парень, видимо, ждал мою заминку и, отскакивая в сторону, выхватил из кобуры наган:

    – Это диверсанты! Огонь!

    Да, настоящий герой!

    ВВ-шники, несмотря на очевидное неравенство сил, сыпанули по нам огнем, благо мой личный состав наблюдал из люков за ходом переговоров, а рядом с боевыми машинами встали грузовики.

    Попавшая в нагрудную пластину пуля помогла мне упасть на землю. Вторая, похоже, сорвала с головы шлем. Я, хоть и здорово напуганный, сообразил, что останься на месте и меня добьют без вариантов, перекатился в сторону и гепардом рванул за ближайшую БМД. В итоге, уже забегая за машину, я попал под пулеметную очередь, поддавшую мне ускорения еще и в спинную пластину бронника.

    Боевые машины без команды открыли ответный огонь, причиной, похоже, послужили лежащее ничком тело Севастьянова и потери среди любопытствующего личного состава и в грузовиках.

    ВВ-шники отстреливались недолго, буквально за несколько минут все было кончено.

    Умирающего младшего лейтенанта я нашел около угла здания вокзала. Ему не повезло больше, чем мне. До укрытия он не успел добежать буквально пару метров.

    – Ну, и зачем ты оказался таким дурным и бдительным, братишка? Все, что от тебя мне было нужно, это чтобы ты встал вместе с моим взводом в оборону около моста, балбес. А теперь ты у меня людей пострелял, и я твоих кончил. А немцы только радуются.

    Умирающий мамлей хрипел и пускал кровавые пузыри изо рта.

    – Да… глупо получилось… – И умер.

    Хотелось плакать.

    Несмотря на мои большие опасения, отделался я в этой неприятной истории всего лишь двумя убитыми. Вторым оказался Ваня Петренко, поймавший в своем КамАЗе пулю прямо в лоб.

    Один из шоферов получил касательное ранение в предплечье, зазевавшийся гранатометчик был ранен в плечо серьезнее, однако обошлось без перелома кости. Нештатные медики подразделения приступили к медицинской помощи, оказав ее сначала моим бойцам а потом и уцелевшим красноперым, которых как раз к этому моменту разоружили и согнали к боевым машинам пинками мои десантники.

    Замысел был полностью сорван, и я, только я в этом был виноват. Потери времени становились критическими. Отправив выживших ВВ-шников в госпиталь на БТР-Д, надлежаще проинструктиров Якунина, я выдвинулся к мосту. Дело еще можно было поправить, и жертвы этой бессмысленной стычки не стали бы напрасными. Бронетранспортер должен был к нам присоединиться после выполнения своего санитарного рейса.

    Боевые машины оставили грузовики в лесу за болотцем и выскочили к высоткам у железнодорожного моста. В моем замысле скрытность занимала довольно большое место, поэтому вывести одну из БМД за высоту 41,4 я не рискнул. После полученных мной уроков размышления, как бы я поступил на месте противника, поневоле выходили на передний план. До выставления наблюдателя на дерево на месте фрица я бы определенно додумался. Наверное.

    Спешенные второе и третье отделения моего взвода, усиленные по прибытию ПГО, я расположил на обратном скате высоты 44,8, в готовности выдвинуться наверх и, заняв огневые позиции по топографическому гребню, при поддержке боевых машин уничтожить вышедшего на открытое пространство приречного луга противника. Первое отделение во главе с Бугаевым, скрытно выдвинутое пешим порядком к высоте 41,4, имело ту же задачу. Выдвижение БМД с бронетранспортером предусматривалось только после уничтожения немецких мотоциклистов, когда обеспечение избыточной скрытности уже не имело бы смысла.

    Во избежание демаскировки засады, выставленные на переднем скате одинарные наблюдательные посты включали в себя всего лишь троих, наиболее опытных, бойцов, окопы на позиции по топографическому гребню не рыли, сектора обстрела от мешающей растительности не расчищали. Противоположный берег наблюдался неплохо, вопрос ведения огня по противнику у подножия высоты на данном этапе не стоял, а рытье окопчиков в зоне наблюдения противника, даже для стрельбы лежа, помимо самой мороки с ними, с таким количеством народа обещало почти стопроцентную демаскировку. Иллюзий касательно усредненного бойца я лишился еще в первые месяцы службы.

    А вот на обратном скате укрытия в виде окопчиков для стрельбы с колена личный состав я все же заставил вырыть, труд невелик, а безделье отрицательно влияет на боевой дух, не говоря о том, что продолжение нашего балета делало достаточно вероятным применение противником артиллерии и минометов.

    Машины погибшего Петренко расположились в лесу за болотцем, силами водителей там организовывался пункт боепитания и медпункт, раненый гранатометчик от лечения в госпитале решительно отказался. По мере необходимости БМД должны были уходить к расположению взвода обеспечения на пополнение боеприпасами, либо за патронами и для эвакуации раненых туда был должен сгонять бронетранспортер.

    Ждать вместе с бойцами на обратном скате было невыносимо, поэтому, понаблюдав за бойцами, которые, кидая на меня недовольные взгляды, копали окопчики на обратном скате, я по-пластунски выдвинулся к многострадальному Якунину. Тот сразу после своего прибытия выдвинулся наверх и ожидал появления противника в кустарнике на вершине, почти на том же месте, где нас двоих не так давно на моей памяти убили. Фрицев долго ждать не пришлось.

    * * *

    Первым опять доложил Бугаев:

    – Топор Десять – Топору Одиннадцать. Фрицы на дороге, мелкими группами перебегают из Дальней в Огурец. Приём.

    – Принято – Топор Одиннадцать. Считай. Взвод, приготовиться к бою, скоро начнется.

    За исход боя я особого беспокойства не испытывал. Если немец не полезет из леса, у меня будет время подумать, что делать дальше, если выйдет – фрицам конец, на такой дистанции против мощнейшего вооружения моих боевых машин у него нет шансов. Он не просто ничего, он ничего в принципе нашим машинам не сможет сделать.

    Немец осторожничал. В напряженном ожидании прошло не менее получаса, прежде чем пустые окопы опорного пункта были обстреляны из пулемётов и из леса появились первые фигурки в мышиных мундирах. И тут я почувствовал, что бешенство вновь одолевает меня. Эта белобрысая скотина выставила под мои пушки только одно свое отделение. Немец не собирался подставлять под расстрел свой взвод, отправившись захватывать мост без разведки.

    Причем, что самое паршивое, немцы даже не шли по лугу и данное отделение тоже не собиралось подставляться. Немецкое подразделение выскочило из Огурца к железнодорожной насыпи, рассыпалось на ней и вокруг нее, оставив пулемет наверху, и отправило вперед по шпалам парный дозор. Логичный поступок, проход к мосту без проделывания проходов в проволоке был доступен только по железнодорожным путям, рогатками почему-то не закрытым.

    Дозор осторожничал, передвигаясь этакими неторопливыми перебежками и внимательно разглядывая окружающую местность в бинокль.

    «План – первая жертва боя», я начал понимать одного французского императора. Данными, неожиданно осторожными при его-то былой агрессивности действиями, немецкий комвзвода, видимо, подозревавший скрытное присутствие на мосту охраны либо замаскированных в его районе огневых сооружений Себежского укрепленного района, поставил меня перед очень неприятным выбором. Либо я пропускаю немецкое отделение на мост в надежде, что фрицы в дальнейшем расслабятся, либо пытаюсь его уничтожить. Последнего, к сожалению, явно не получится, поскольку все фашисты с насыпи после начала обстрела или появления на высоте «танков» тупо скатятся на противоположную нам сторону, оставив на растерзание тех двоих неудачников, что внизу по нашей стороне залегли. Цель, для уничтожения которой даже БМД наверх выгонять не надо, цель, вполне посильная моему автомату с его «Тюльпаном». Насыпь, с ее высотой местами до двух метров, представляла собой отличное укрытие.

    Думал я не долго, возможность уничтожить немецкое подразделение полностью на дороге не валяется. Стоило рискнуть, отделение с пулеметом и несколькими винтовками не такая большая сила.

    – Топоры! Всем сидеть и не шелохнуться! Пропускаем разведку к мосту, зачистим ее потом. Ждем выдвижения основных сил.

    Наблюдать, как немецкий дозор перебежками достиг проволоки, а потом и брошенных окопов охраны на западном берегу реки, после чего за ними проследовали стрелки, а в конце и пулеметный расчет, было реально. Особенно напрягали пулеметчики, снявшиеся с огневой позиции и начавшие выдвижение не раньше, чем последний стрелок спрыгнул в траншею за проволочными заграждениями. Когда окопов достигли пулеметчики, а основные силы немецкого взвода из рощи так и не показались, сжатие мышц моего сфинктера превосходило усилие не только пасти бойцового питбуля, но и африканской гиены, оценочно приблизившись к усилию хорошего гидравлического пресса и грозя перекусить даже лом, если бы он случайно туда попал.

    К счастью, дальше ему определённо можно было немного расслабиться. Занявшее окопы мостоохраны отделение встало в прикрытие, и, видимо, ожидавший именно этого немецкий взвод пошел вперед. Что печально, опять очень даже осторожно, двумя группами стрелков в цепи с интервалами три-пять метров по обеим сторонам насыпи и третьей самой большой группой, растянувшейся в колонну по одному на ней. Группа включала в себя три пулемета, подозрительно знакомое противотанковое ружье, не менее знакомого типа в каске и с MП-40 на плече и чувака, тащившего на плече какой-то вьюк, видимо ротный миномет. Люди рядом с ним тащили небольшие чемоданы, очень похожие на лотки с минами.

    Судя по увиденному, я предположил, что в немецком взводе штатно четыре отделения, ну или, судя по несущемуся одним из немцев на плече предмету, очень похожему на треногу, в управление взвода включен расчет станкача[36], и это было единственным положительным моментом в сложившейся ситуации.

    Разочарование от того, что я не увидел походной колонны, было таким сильным, что я чуть было не запоздал с открытием огня. Лихорадочное обдумывание вариантов действий не помогло, уничтожению немецкого взвода в любом случае мешала железнодорожная насыпь.

    Ну что же, за нехваткой гербовой бумаги пишем на простой. Как тут же вспомнилось если не из того же Наполеона, то одного из его маршалов: «Главное ввязаться в бой, а там посмотрим». Тем более что один неплохой вариант все же вырисовывался.

    – Взвод к бою! Противник на железнодорожной насыпи и рядом с ней, второе и третье отделения, дистанция пятьсот метров. Гранатометчики, окопы охраны на левом берегу, дистанция четыреста. Уничтожить! Топор Двенадцать, выдвигаешься к переезду, фрицев за насыпью – уничтожить! Огонь по готовности! Вперед!

    Секундой позже в сеть включился Бугаев, продублировавший мою команду. Но он был лишним на этом празднике жизни.

    – Топор Одиннадцать, тебе с твоими стрелками отставить. Девятьсот метров, только выдашь свое присутствие.

    За моей спиной рычали движки боевых машин. В ответ в окопах у моста тут же замелькали немецкие каски, уже через несколько секунд прозвучало несколько выстрелов, и взвилась красная ракета. Но было уже поздно, хотя, к сожалению, только для неудачников, растянувшихся в колонне по одному у подножия насыпи с нашей стороны. Остальные, как я и подозревал, при появлении боевых машин и стрелков на гребне высоты, просто ушли вправо и скатились за насыпь.

    Шестерым немцам у подножия деваться было некуда. Увидев появившуюся на высоте смерть, кто-то начал метаться по лугу как заяц, кто-то попытался залечь и не отсвечивать. Двое, видимо самые хладнокровные, попытались взобраться на насыпь и перескочить через нее, пока противник ни пристрелялся. СУО БМД не оставили никому ни шанса. Из пушек никто не стрелял, два пулемета, через пару секунд поддержанных третьим, опутали две фигурки на насыпи нитями трассеров и оставили их там, мгновением позже переключившись на остальную четверку. У немцев, даже не будь у нас тепловизионных каналов прицелов, на голом лугу шансов выжить было ноль. Впрочем, хладнокровная парочка, попробовавшая перескочить насыпь, чуть было не ушла, более спортивного бойца пулемет поймал уже на путях.

    «Корд» со спины бронетранспортера давил огнем немецкое отделение в окопах у моста. Пулемет, то ли случайно, то ли специально спрятанный немецким командиром отделения за фермами, в противоположном от нас усе траншеи, появившись на насыпи, успел только дать несколько длинных очередей. Я, Якунин и пулеметчик на бронетранспортере тут же переключились на него и в считанные секунды задавили огнем, оставив на насыпи опрокинутый машингевер и два разорванных крупнокалиберными пулями трупа. БМД первого отделения, выскочив на переезд, хоть и заблажила поначалу, что противник прячется за изгибом насыпи, но потом все же не подвела. Командовавший машиной наводчик-оператор догадался спуститься ближе к берегу и продольным огнем перебил пытавшихся укрыться за железной дорогой фрицев, после чего, чтобы два раза туда не ездить, по моей команде прочесал 100– и 30-миллиметровыми снарядами и окопы, пока остальные три машины делали то же самое с окопом на противоположной стороне.

    Все стихло. Насколько можно было судить, успех был полным, немецкого взвода больше не существовало. Улыбающийся Якунин, видимо, думал о том же самом и поздравил меня первым:

    – С первым настоящим успехом вас, товарищ лейтенант.

    Через несколько секунд радиостанция донесла голос Бугаева, поздравлявшего меня с тем же самым.

    А я изо всех сил сдерживал слезы, слезы радости и облегчения. Сцены залитого кровью тела Якунина, лежащего на броне бронетранспортера, и массивной фигуры замкомвзвода, исчезающей во вспышке взрыва боекомплекта машины, вставали перед глазами снова и снова. Я сумел это сделать, сумел удержать ситуацию под контролем и победить, какие бы меры предосторожности мой противник ни принимал. И главное, у нас не было потерь, чем тоже можно было гордиться.

    Ну что же, осталось это повторить в больших масштабах, благо немецкая колонна уже была на подходе. Я на это способен. Я уже верил в это.

    Успокаиваться после успешного боя было рано. Хотя потерь мы и не понесли, что лишало меня «удовольствия» эвакуировать раненых к имеющимся, однако боекомплект БМД требовал пополнения, в первую очередь это касалось машины первого отделения, ее наводчик-оператор Юнусов патронов и снарядов на немцев не пожалел. С нее и начали.

    БМД Юнусова ушла к КамАЗам на пополнение боеприпасов, две остальные, вернувшись на обратный скат высоты 44,8, должны были позже поочередно сходить туда же, бронетранспортер Якунина ушел к Бугаеву с инструктажем лечь на брюхо и замаскироваться в кустарнике за высотой. Ребята в ГПО были предусмотрительные и две свои расстрелянные пулеметные ленты могли снарядить и там. АГС остался в моем распоряжении, причем два хитрых друга из его расчета – младший сержант Аушев и второй номер рядовой Федюшкин – по собственной инициативе вызвались копать окоп в кустарнике на вершине. Гранатометчики оказались парнями сообразительными и вести огонь из своей бандуры с голой земли им внезапно расхотелось, ведь немецкий пулемет с моста, пока его не подавили, довольно успешно обстреливал именно их.

    Через некоторое время, несмотря на то, что его БМД подойти не успела, подход немецкой колонны Бугаев не проморгал.

    – Топор Десять – Одиннадцатому. Движение, фрицы на дороге за «Огурцом», мотоциклы с коляской, три штуки, до девяти человек. Приём.

    Понятно, вот и основные немецкие силы подоспели.

    – Топор Двенадцать, давай энергичнее пополняйся, немцы подошли.

    – Принято, Топор Десять.

    – Пополнишься, возвращайся на другую сторону железной дороги и маскируйся в лесу, веди наблюдение и прикрывай взвод с той стороны.

    – Вас понял, Топор Десять.

    – Вот и молодец. Поторапливайся там. Приём.

    – Есть.

    Итак, что бы я увидел на месте немцев? А увидел бы я уничтоженный подчистую разведывательный дозор и отсутствие видимого противника. Наличие засады я бы предположил обязательно, соответственно вел бы себя крайне осторожно, что, кстати сказать, меня вполне бы устроило. Пусть немцы сидят в лесу и гадают, кто и какими силами дозорное подразделение уничтожил. Чем больше просидят – тем меньше мне работы. Главное до темноты протянуть, а там нам и черт не брат с нашими тепловизорами. Расстреляем всех просто по тепловой засветке, а они и сделать ничего не смогут, только стрелять по вспышкам в темноте. ПНВ у них нет, а фосфорные насадки если уже и выдумали, то они еще большее уродство, чем унаследованные от Советской Армии.

    Атака меня тоже вполне устроит, водный рубеж, несколько сотен метров, мощнейшее вооружение и работающие тепловизионные средства наблюдения – все кончится очень плохо практически без вариантов, если, конечно, опять противотанковые орудия в лесу не просохатить. И самое забавное, что атаковать им придется, если, конечно, хочется мост захватить целым и невредимым.

    Как и предполагал, немцы сильно осторожничали, часы шли за часами. БМД Юнусова, успешно перескочив переезд, берегла наш покой за железной дорогой, периодически фиксируя тепловизором людей в лесу на противоположном берегу. До взвода пеших немцев по отделениям перескочило железку. Из-за того, что дистанция была более двух километров, вести по ним огонь я запретил. С основных боевых позиций по фронту из соображений той же демаскировки с машин наблюдение не велось. БМД наблюдали со склона по флангам в направлении рощи Дубовой на юге и Гадюкино на севере, однако даже обычными оптическими средствами движение в рощах и лесном массиве за ними периодически фиксировалось, стороны ждали, у кого первого не выдержат нервы.

    * * *

    Первыми нервы не выдержали, естественно, у немцев. У нас требующий обязательного захвата железнодорожный мост перед глазами не маячил и начальство за него не теребило. Но, к сожалению, набегать густыми цепями на мост и брод из Огурца и Дальней с воплями «ура», или что там его у немцев заменяет, они по-прежнему не собирались. Честно говоря, зная о наличии в данном районе узлов сопротивления укрепрайона знаменитой «Линии Сталина», я бы тоже с активными действиями пехоты даже без наличия трупов неудачников на лугу перед собой сильно осторожничал.

    Очередной бой начался довольно буднично, когда стрелка подбегала к шестнадцати часам. Юнусов, не прекращавший наблюдения за противоположным берегом, замаскировавшись на лесной опушке на высоте 40,9, заорал по радиостанции:

    – Мля… Немцы на машине! – И секундой позже: – Граната!

    Далее в наушниках что-то хлопнуло, и связь с его машиной исчезла, а над лесом начал подниматься с каждой секундой усиливающийся дымный столб.

    – Противник сзади! Огонь по обнаружению! Наблюдатели, по фронту и за Гадюкино наблюдения не прекращать!

    Ситуация, в которую я, как оказалось, поставил подразделение, рисовалась крайне неприятной, противник скрытно обошел меня с юга. Собственно по уму можно было сниматься и уходить, в лесу немцам мои два отделения не противник, а он оттуда имеет возможность держать под обстрелом вершину высоты и две трети заднего ската. Тем не менее, признавать поражение было рано, госпиталь еще не был эвакуирован, а значит, мой взвод должен был держать район моста зубами, даже если придется погибнуть при этом.

    – БМД, подняться выше по склону, противник в лесу сзади слева, огнем по опушке – уничтожить! Загнать псин в лес, чтобы носа не высовывали оттуда!

    Временное решение было найдено, теперь у меня хоть было время подумать. В данной ситуации другого выхода, кроме как встречного огневого прессинга зашедшему в тыл противнику, и не было, пока он огнем по открытому склону меня без пехоты не оставил. Собственно, дай он время на свое уничтожение, а про тепловизоры он ничего не знает, даже две боевые машины для этого не понадобятся – и одна всех прекрасно перемелет. Однако не факт, что противник на другой стороне реки даст мне на это время. Что, кстати, и произошло. Все наблюдатели заорали практически одновременно:

    – Атака с фронта!

    Впрочем, когда я выполз наверх, атака как таковая еще не началась. Фриц под прикрытием пулеметного огня из Огурца выводил один из своих взводов на исходные по другую сторону железнодорожного полотна. По перебегающему противнику без команды, но довольно удачно вел огонь АГС, тоже без подсказки стараясь подловить немцев при преодолении насыпи. Аушев проявил уместную инициативу и реально оказался очень толковым командиром расчета. Помешать немцам выскочить за железную дорогу он не сумел, однако, возможно, до десятка убитых и раненых там оставил. Только на виду лежало четыре или пять тел.

    Тем не менее, немецкий взвод насыпь одолел, и парой минут позже того, как за ней скрылся последний немецкий солдат, в небо взвились красная и зеленая ракеты.

    Десятком секунд позже за моей спиной взлетела зеленая. Нас захотели взять в два огня. Ну, пусть попробуют, с нашими-то тепловизорами. Одновременно нарисовалась еще одна совершенная мной ошибка: окопы, пока было время после уничтожения немецкого разведвзвода, нужно было вырыть и в районе топографического гребня, как минимум ячейки для стрельбы лежа. Засада засадой, демаскировка демаскировкой, однако укрытия для бойцов были необходимы не только на заднем скате. Как выяснилось в последние минуты, посадить бойцов в машины и уйти с высоты складывающаяся обстановка может и не позволить.

    Поленился, дурачок!.. Но об этом я буду думать потом, сейчас требуется решать более насущные проблемы.

    – Аушев, короткими за железку, ориентируйся по видимой цепи, плюс-минус пятьдесят метров! Прижми их!

    – Есть!

    – Взвод, противник в районе железнодорожной насыпи! Пятьсот метров! Уничтожить! БМД без изменений, прикрывать с тыла!

    На самом деле, получив время на размышления, я решил, что большой опасности немецкая атака мне не сулила. АГС, три ручных пулемета и крупнокалиберный на бронетранспортере, а также калашниковы с оптикой, даже без машин обещали отбить немецкую атаку с отсутствием на то всяких проблем. Тем же несчастным, которые до окопов мостоохраны все же сумели бы дойти, в первую очередь из взвода, находящегося с противоположной стороны насыпи и сейчас продвигающегося укрывшись за ней, никто не мог бы помешать позже познакомиться с нашими БМД подобно предшественникам. Окопы в данном случае становились для атакующих смертельной ловушкой.

    В сложившейся ситуации наличие боевых машин с фронта только ускоряло дело, создавая, однако, серьезную опасность больших потерь среди бойцов на гребне от огня в спины, соответственно задача – используя тепловизионные каналы прицелов, нейтрализовать находящееся в лесу немецкое подразделение – была более приоритетной.

    Однако, к несчастью, немецкий командир вовсе не собирался так просто отдавать мне контроль над ситуацией. Видимый мне немецкий взвод шел в атаку перебежками, из травы под прикрытием пулеметного и довольно редкого, впрочем, винтовочного огня вскакивали группы человек по пять, фрицы броском преодолевали пятнадцать-двадцать метров, рушились на землю и тут же откатывались на несколько метров в сторону, пытаясь тем самым избежать огня по месту своего исчезновения. Отделения у фашистов достаточно явно были разделены на огневые группы, импровизацией в их продвижении даже не пахло. Пулеметные расчеты перебегали последними и тоже поочередно.

    Не сказать, что такая подготовка сама по себе сильно помогала против моих автоматчиков с их четырехкратными оптическими прицелами, ведущих огонь с гребней господствующих высот, однако на эффективности не оснащенных оптикой ПКП это, несомненно, сказалось сильно, было очень похоже, что трассы пулеметов оказывают на атакующих больше психологическое действие. Над корректировкой огня пулеметов по плохо различимым наводчиками целям, которая сейчас отсутствовала, поскольку командиры отделений вели огонь из автоматов, в будущем тоже требовалось подумать. Над вопросом, что делать с пулеметами противника – тоже.

    Если ответный огонь прикрывавших частыми короткими очередями броски огневых групп своих отделений немецких ручных пулеметов был еще вполне терпим, хотя эффективность отстрела набегающих из автоматического оружия с оптикой тоже снижал достаточно прилично, а вот ведущие огонь из Огурца пулеметы станковые, включившиеся в перестрелку с некоторым опозданием, видимо, определившись с нашим местонахождением на высоте, неожиданно оказались совершенно не выносимы со своими длинными очередями по двадцать-тридцать патронов разом. Длинные струи трассеров в буквальном смысле вжимали в землю, хотелось обхватить каску руками и, не поднимая головы, сползти за гребень. Кое-кто так и сделал.

    – Назад, суки, назад на гребень! Огонь!

    Крики не то что не действовали, бойцы выползали назад, но на их место сползали другие, кто мог это сделать, – многострадальный Ханин с расколотой пулей головой и каской, лежащей на пару метров ниже по склону, уже не мог. Ближе к флангу перевязывали раненого куда-то в район шеи пулеметчика. О личном ведении огня следовало забыть, наблюдение за обстановкой и раздача пинков подчиненным отнимали все мое время, самому стрелять было некогда.

    Бугаеву было полегче, по его высотке противник пулеметного огня не вел, его проблемой была великоватая дистанция.

    БМД за спиной частыми короткими очередями из пулеметов и 30-миллиметровых пушек долбили по тепловой засветке в лес, немецкое подразделение в массиве действительно попыталось открыть нам огонь в спины. У него не получилось, насколько я мог видеть, оттуда не свистнуло ни одной пули. Контроль над ситуацией висел на волоске, победителя могла определить любая мелочь.

    Этой мелочью стало выдвижение Бугаевым на передний скат бронетранспортера, ранее прикрытого южным гребнем высоты 41,2, чтобы он мог продолжить вести огонь по продвигающейся вперед немецкой пехоте. В Дальней хлопнул орудийный выстрел, и над соседней высотой ушел в небо отрикошетивший от земли шарик трассера. Заметить, откуда точно вело огонь немецкое орудие, я не успел, немец взял поправку и поразил бронетранспортер то ли вторым, то ли третьим снарядом, всадив еще парочку для гарантии в уже задымившую машину.

    Сволочь, моих стрелков и АГС фрицы задавили пулеметным огнем, а теперь еще ПТО бронетранспортер спалила…

    – Никишин, пулеметы и противотанковые орудия в Огурце и Дальней, определишься тепловизором – уничтожить! Бегом!

    Пыл фрицев в лесу машины сбили – рубящие сосны и ели 30-миллиметровые снаряды зрелище не для слабонервных, для их удерживания в глубине одной машины должно было хватить.

    Никишин действовал достаточно осторожно. Машина высунула башню из-за северного гребня высоты и хищно повела стволами, уже через пару секунд дав короткую пристрелочную очередь из тридцатки.

    – Противотанковое орудие в Дальней. Веду огонь.

    Бухнуло 100-миллиметровое орудие, вслед за ним в лес ушла длинная очередь тридцатимиллиметровки.

    – Противник уничтожен.

    Пулеметы, не обращая внимания на появившийся «танк», продолжали вести огонь по высоте.

    – Никишин, ищи другие орудия! Пулеметы после их уничтожения!

    – Принято, Десятый!

    Второе оружие искать Никишину не пришлось, оно само его нашло, выстрелив по БМД и на пару метров завысив.

    Второй трассер пролетел ниже, на полметра выше и правее крыши башни, однако третьего выстрела немецкому наводчику сделать Никишин не дал. БМД разродилась длинной очередью из 2А72[37], добавила еще одну, отлакировала 100-миллиметровым снарядом, и довольный голос Никишина доложил по радиостанции:

    – ПТО в Дальней, уничтожено.

    – Давай, сержант! Ищи третье!

    Третьего орудия сержант Никишин, к несчастью, вовремя не нашел. Машина неожиданно выдвинулась немного вперед, хлестанув 30-миллиметровыми снарядами по ведущим огонь из Огурца немецким пулеметам и заставив замереть самые грязные ругательства в моей глотке. Вернуть машину назад я уже не успел. Из Огурца чиркнул еще один трассер, знакомо лязгнув о боевую машину.

    – Назад, Никишин, назад!

    Пока башня машины, дергаясь как паралитик, искала новую цель, мехвод Гибадуллин попытался сдать назад. Но уйти в укрытие БМД уже не дали. Из леса чиркнул еще один трассер, остановив машину, потом еще один, остановился фашист только всадив в БМД не меньше десятка снарядов. Немецкие пулеметчики, было примолкшие, снова залили гребень высотки огнем.

    Решить, как быть дальше, ни по управлению боем, ни по спасению экипажа БМД, что, выскочив из люков, укрылся за активно дымившей машиной, я уже не успел. Времени у меня не было.

    В двухстах метрах от меня из-за железнодорожной насыпи вынырнул десяток немецких касок при двух пулеметах и кочерге противотанкового ружья, и во фланг взводу был открыт беспощадный кинжальный огонь. Меня, перебегавшего на левый фланг чуть ниже выпинываемых наверх бойцов, сбило с ног первыми же пулями, в этот раз бронежилет уже не помог.

    Последним в моей пятой жизни, сквозь одолевающую глубочайшую обиду, при взгляде на то, как вертикальный борт рядом стоящей БМД покрывается густеющей сеткой пробоин, вмятин и вспышек, было наблюдение:

    – Под бронетехнику они стрелковку, видимо, одними бронебойными заряжают, слишком много пробоин для смешанных лент… Твою ж…!! Ведь все должно было случиться совсем не так…

    Вспышка…


    …Грохот грома. Я сижу на башне БМД и смотрю в закрытые очками смеющиеся глаза сержанта Никишина.

    – Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ лейтенант!

    Грохот грома, вспышка, и моя БМД летит куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок…

    Жизнь шестая

    …Война – это путь обмана. Если ты можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты это не используешь; будучи близко, показывай, будто ты далеко; будь ты далеко, показывай, будто близко; заманивай врага выгодой; чтобы взять врага, приводи его в расстройство; если у него всего полно, будь наготове; если он силен, уклоняйся от него; вызвав в нем гнев, приводи его в расстройство; приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение; если его силы свежи, утоми его; если его силы дружны, разъедини; нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает.

    Все это обеспечивает вождю победу, однако наперед преподать ничего нельзя…

    Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

    Начало своей шестой жизни я встретил уже с абсолютным спокойствием. Пять взглядов старушки Смерти и из холерика выбили бы излишние нервы и избыточную суетливость, и я пришел к мнению, что нервничать в моей ситуации очень глупо, надо мне всего лишь – просто побеждать.

    Очередные дебаты о том, что с нами случилось и куда мы попали, я уже знал наизусть и даже не считал нужным к ним особо прислушиваться, раскрывая рот исключительно по необходимости.

    Терять время на уговоры в госпитале мне тоже было лень, поэтому, распорядившись подчиненным найти и обязательно шлепнуть местного особиста, если меня со взятым в сопровождение громилой Бугаевым пристрелят при аресте, я поднялся на второй этаж, где и нашел спешившего навстречу военврача Заруцкого.

    Военврача сопровождала накрашенная и напудренная костистая старушенция в белом халате и с завитыми седыми волосами, спускающимися из-под белой шапочки, которые совершенно не смотрелись. Будь такая бабка моей тещей, я бы с испугу выпрыгнул в окно сразу после знакомства с мамой любимой, не ожидая, пока эта мумия голубой феи, в образе которой не хватает разве что беломорины в мундштуке, хромовой куртки, картуза со звездой фасона фотографий известного афроамериканца и таких же кожаных галифе с красным суконным задом, начнет забивать зятя в прокрустово ложе своих идеалов. Хотя, честно сказать, но в данном госпитале такая старушка, видимо, пришлась бы к месту. Культурному и обаятельному доктору Заруцкому без такого цербера никак не обойтись.

    Бугаева при виде милой старушки, видимо, осеняли те же мысли, старшего сержанта откровенно передергивало.

    – Товарищ военврач? Командир 104-й отдельной особой танковой роты лейтенант Суровов, вышел с территории Прибалтики из окружения. У меня к вам неприятные новости, если возможно, то давайте пройдемся в ваш кабинет.

    В кабинете заинтригованный Заруцкий, изнывающая от любопытства бабка, должностью которой я так и не поинтересовался, и вломившийся без стука особист, показавший за дверью уже надоевшего мне своими усиками модного политрука с наганом, в очередной раз получили гораздо больше информации, чем им хотелось. В этот раз я миндальничал еще меньше, чем в предыдущие жизни.

    – В общем, так, дорогие товарищи. Могу вас поздравить, на западном берегу Чернянки, в районе моста ошивается немецкая разведка. А это значит, что через часок-другой к мосту подойдет пехота, и вряд ли она будет одна. Подразделение мостоохраны из войск НКВД, видимо, уже снялось, так что между вами и немцами в заслоне будут стоять только мои машины. Долго мы можем не протянуть…

    Бугаев с его ярко выраженной болезнью десантного превосходства бросил на меня недоуменный взгляд.

    – Поэтому, дорогие товарищи, слушайте боевой приказ. Хватайте эти вот телефоны, обрывайте их, звоните кому угодно, мобилизуйте какую угодно технику или подвижной состав, но госпиталь должен приступить к эвакуации немедленно. Мы ее прикроем. Опорный пункт я ставлю на высотках в районе Гадюкинского моста. Связь с нами поддерживайте офицерами связи по необходимости. Обязательно оповестите нас, когда закончите эвакуацию, чтобы мы снялись вместе с вами, будет очень хоршо, если вы побеспокоитесь о восьми платформах для моих машин. У меня совершенно секретная техника, оставлять немцам трофеи я не имею права. Вопросы?

    К моему удивлению, в этот раз особист про документы даже не заикнулся, видимо, я привычно был достаточно убедителен. Для него. Тот ВВ-шник был не в пример более бдителен.

    – Сколько вашим танкам нужно бойцов для поддержки? У нас есть взвод охраны и легкораненые, в том числе выздоравливающие.

    – Мои бойцы в танках сидят. А вы, если охрану и выздоравливающих на мост отправите, тяжелых как таскать собираетесь? Выставьте дозор с рацией или телефоном на высотке перед Гадюкино. Если немцы нас разделают, у вашей охраны и выздоравливающих пострелять время найдется.

    Бабка поддержала мои слова одобрительным ворчанием, Заруцкий заулыбался и закивал.

    Я на секунду задумался.

    – Ракеты есть? Сигнал вашего дозора об обнаружении противника на западном берегу: две ракеты зеленого дыма в направлении немцев, на нашем – две красного. Если все будет нормально, ваш дозор прикроет меня от обхода справа сзади. Пулемет ему можете еще дать, если есть и будет не жалко.

    Особист, не спрашивая разрешения у поморщившегося Заруцкого, выдернул из висящей на стене кабинета потрепанной офицерской сумки карту, расстелил на столе и одобрительно кивнул моему замыслу.

    – Отличный план, товарищ лейтенант. Так и поступим. Ракеты и ракетницы в госпитале есть, пулемет тоже найдется.

    – Тогда приступайте. Я выдвигаюсь к мосту.

    Особист неожиданно протянул мне руку, и я с выбившим меня из колеи непоколебимого спокойствия удивлением ее пожал, секундой позже поручкавшись и с Заруцким. Бабуля расцвела улыбкой и изволила нам кивнуть.

    Перед тем как спуститься вниз, я кивнул Бугаеву и зашел в первую же попавшуюся палату, безымянные особист и стиляга политрук подглядывали за нами в открытую дверь.

    На металлической кровати у входа лежал красивый плечистый парень с обмотанной бинтами грудью и серым покрытым потом лицом, дергаясь в бреду под неуклюжие попытки молоденькой санитарки в белой косынке его успокоить. Я подошел к раненому и провел ладонью по его волосам.

    – Выздоравливай, братишка. – И обратил свой командирский взор на подчиненного. – Понял, Бугаев, ради чего все это?

    Старший сержант окинул взглядом палату и задумчиво кивнул:

    – Я понял, товарищ лейтенант.

    – Вот так вот. Пошли, товарищ старший сержант. Немцы нас ждать не будут.

    Задумчивый Бугаев молча пошел за мной.

    Делай что должно, случится чему суждено. Шло время моей шестой жизни или смерти, а я собирался просто побеждать. Хотя бы сейчас.

    Но для этого мне нужно было рассмотреть свои предыдущие действия и оценить тяжесть и, главное, причины совершенных мною ошибок. Итак, рассмотрим, каких косяков я напорол на этот раз.

    * * *

    Начнем с расстрелянного из-за взаимной глупости и непонимания взвода ВВ-шников. Такие происшествия при любых условиях являются преступными и, что еще более важно, ложатся тяжким грузом на людскую совесть, если она, конечно, имеется.

    Я посчитал себя самым умным, внаглую попытался подчинить себе постороннее подразделение, вполне обоснованно получил встречное требование опытного человека, собаку съевшего на работе со всякими подозрительными личностями, предъявить документы, повел себя неправильно и был сочтен германским диверсантом, что получило неожиданное продолжение в виде геройской стрельбы «по танкам врага» с вполне предсказуемым и никому не нужным итогом. И виноват бы в этом один я, и больше никто. Младший лейтенант действовал как раз правильно, до конца выполнив свой долг. Как он его понимал.

    А вот с передовым немецким мотоциклетным взводом все прошло как по маслу. Как мой друг герр лейтенант ни осторожничал, ничего ему не помогло, я построил ситуацию таким образом, что после выхода из рощи для захвата моста шансов на выживание у немцев не было. Как только немецкий командир принял решение о его самостоятельном захвате, судьба подразделения была предрешена.

    Да, действительно, я пережил пару неприятных минут, когда противник выдвинул разведывательную группу и отправил людей за насыпь, но выгода моей позиции, наличие боевых машин и правильный замысел боя позволили все немецкие действия легко парировать. А вот дальше все стало плохо.

    Я расслабился и, по сути, попытался свои действия бездумно повторить, непонятно почему рассчитывая, что фрицев ни трупы на лугу не насторожат, ни вполне резонное предположение, что данный узел коммуникаций могут прикрывать помимо явно виденных укреплений у моста еще и пара замаскированных дотов[38] «Линии Сталина». Да, безусловно, предположение, что немцы рискнут на атаку в лоб под прикрытием противотанковых орудий, что позволит их моим орудиям переработать, частично оправдалось, но не более того. Чем больше прошло времени после стычки с немецким разведвзводом, тем вероятнее был удачный обход, чего я не предусмотрел. Я в очередной раз понадеялся на мощь тепловизоров, которыми вел наблюдение по сторонам, и вполне справедливо был наказан за это.

    Фрицы, похоже, переправились за рощей Дубовой и, прикрываясь ею, зашли ко мне в тыл, в лесу случайно наткнулись на неприкрытую пехотой БМД, закидали ее гранатами и ударили взводу в спину, одновременно с начавшейся атакой с фронта.

    Наступающие с фронта немцы плотным и неожиданно эффективным пулеметным огнем задавили моих неокопанных стрелков, загнав их на обратный скат, а подразделение в моем тылу, несмотря на понесенные от огня боевых машин потери, выдвинуло под насыпь штурмовую группу с пулеметами и ПТР. Штурмовая группа, прикрываясь насыпью, незамеченной выдвинулась под высоту и неожиданным кинжальным огнем во фланг решила исход боя.

    Помимо очередного неудачного расчета на мощь тепловизоров и немецкий идиотизм были еще проблемы.

    ОШИБКА. Я поленился окопаться, хотя времени для этого было вполне достаточно, для оборудования круговой обороны в том числе.

    ОШИБКА. Забыл, что танки в лесу без пехоты не живут – выдвижение за насыпь боевой машины без его отделения было по-настоящему преступным.

    ОШИБКА. Не предусмотрел возможности того, что немцы смогут задавить стрелково-пулеметным огнем моих стрелков, причем особенно отличились пулеметы из рощи, несмотря на дистанцию, видимо станковые.

    ОШИБКА. Вообще непонятно, зачем вывел стрелков на гребень. Чем мне мешали немцы в расстрелянных уже один раз окопах на другом берегу? Да ничем. Так же выгнал бы машины на берег и расстрелял немцев из пушек, все, что мне реально было нужно, это удерживать их на той стороне реки, не дав переправиться.

    ОШИБКА. Ну, и наконец, растерялся и совершенно не подумал, что карлуши в моем тылу, встреченные плотным пушечно-пулеметным огнем по опушке, рискнут на агрессивные действия под прикрытием насыпи.

    Что понаделал глупостей – это понятно, теперь прикинем, что мне можно будет сделать в следующем раунде. Замысел на работу от скрытности с устройством огневой засады полностью оправдался, в новой жизни его следовало бы повторить.

    По подходу основных сил противника, что обнаружат перед собой расстрелянных мотоциклистов и неизбежно попытаются охватить взвод с фланга, от меня требуется принять меры по нейтрализации этого обходного маневра, причем не факт, что осуществленного только с одной стороны, и уничтожить наступающих – желательно полностью. Силы врага я оценил как усиленную моторизованную роту.

    В случае захвата отправленных в обход подразделений противника врасплох, допустим при переправе, замысел командира немецкого передового отряда – работать на обходах и охватах – обращался бы против него. Я получал возможность уничтожать немцев по частям.

    Свои действия требовалось как можно тщательнее обдумать, умирать мне уже изрядно надоело. Особые сожаления в данном контексте у меня с ходу же вызывало отсутствие как у моих наводчиков, так и у меня самого полноценной подготовки для стрельбы с закрытых огневых позиций, а у самих машин – того же бокового уровня.

    В нашей ситуации невидимая артиллерия, обрушивающая на противника вал огня, будучи неуязвимой от ответного, была бы просто неоценимой и серьезно облегчала бы стоящие перед взводом задачи. Для обеспечения таких возможностей и растянуть две трети моих бойцов по наблюдательным пунктам было бы не жалко, бой пехоты в этой ситуации практически исключался, переходя в бесконтактное избиение в «american style». Я бы разносил засеченных наблюдательными постами немцев через считанные секунды после их обнаружения.

    Однако, так как спутниковая группировка ГЛОНАСС осталась в моем времени и свое место машина отслеживать перестала, да и заложить в баллистический вычислитель координаты ориентира стало проблемным, реализованные конструкторами возможности стрельбы с ЗОП ушли в прошлое.

    Да, лихорадочно припоминая знания, полученные в училище, можно было бы попытаться что-то придумать с привязкой к разрывам, но на это у меня не было времени. Немецкая разведка уже в данный момент выходила к мосту, если не рассматривала его в свои бинокли.

    * * *

    Митинг с подчиненными с разъяснением своей позиции по легализации в прошлом в этот раз прошел еще на большее ура, чем предыдущие, в разговор мягко вклинился Бугаев и, потрясая пудовыми кулаками, мгновенно завладел вниманием коллектива, не забыв упомянуть помимо раненых в госпитале сочных колхозниц из Коровино, «на дойки которых, сразу забыв свою костлявую подружку, таращил глаза сержант Егоров». Свое отделение он, видимо, успел обработать по пути, сержанта в его речи настолько единодушно поддержали бойцы, что наша сходка стала сильно напоминать заседание Государственной Думы с речью председателя партии «Единая Россия» Дмитрия Анатольевича Медведева во славу мудрой государственной политике Владимира Владимировича Путина. С единогласной поддержкой речи фракцией данной партии, хотя, впрочем, в данном варианте обошлось без долгих продолжительных аплодисментов.

    Учитывая высоту нашего берега и предусмотренные мною меры предосторожности, остановить активного немецкого лейтенанта-мотоциклиста от попытки захвата моста могло только мельтешение бойцов на гребне, поэтому я повторил предыдущий маневр со скрытно выставленными наблюдателями и заставил остальных бойцов рыть окопы на обратном скате, отсутствие которых так дорого обошлось взводу в моей предыдущей жизни.

    Выставление наблюдательного поста в роще Дубовой было очень привлекательно касательно обнаружения обхода с левого фланга, но на данном этапе скрытность была гораздо более важна, отправлять за железку машину было совсем не вариантом.

    Впрочем, чуть поразмыслив, мнение, что на данном этапе можно ограничиться наблюдением с машин, я изменил, и невезучий ефрейтор Ханин стал старшим парного дозора, отправленного в рощу – выдвинуться по лесу вдоль опушки пешим порядком, с задачей занять там позицию с хорошим обзором закрытых от наблюдения с опорного пункта участков местности, по возможности где-то повыше.

    Наблюдая за его выдвижением и понимая, что не имею возможности накрыть обнаруженного с НП противника огнем боевых машин с закрытых огневых позиций, я почувствовал, как тоска вновь посетила меня. Будь у меня такие возможности, избиение противника, особенно застигнутого при переправе, с учетом скорострельности наших боевых машин обещало быть полностью безнаказанным. Игрой в одни ворота как она есть, враг бы меня даже не видел.

    Справа я прикрылся наблюдением с опорного пункта, выставленным Петренко на дереве по опушке, и наблюдательным постом предков на высоте 43,1, присутствие и связь с которым я собирался установить позднее, после того как нейтрализую немецкую попытку захватить мост с ходу и отпадет необходимость в избыточной скрытности.

    Что интересно, размышляя о своих действиях в ожидании, когда немецкий лейтенант выведет своих людей из леса навстречу смерти, я в очередной раз пришел к выводу, что будь я не Сурововым, а Суворовым, все мои действия на послезнании можно было бы делать сразу, просто внимательно рассмотрев карту и оглядев местность с высотки 44,8. По уму, наличие наблюдательного поста на левом фланге – это железная необходимость, а удобного для этого места ближе рощи Дубовой просто нет. Впрочем, Ханина немцы могли по лесу обойти и там, однако вероятность этого я счел довольно низкой, слишком большой и неудобный по маршруту крюк требовался бы для обхода, который был бы приемлем лишь в случае знания о наличии в роще наблюдателей.

    * * *

    В итоге, выставленные мной на гребне наблюдатели немцами обнаружены не были, и немецкий лейтенант повторил смертельную ошибку из предыдущего варианта своей жизни – он рискнул захватить невзорванный железнодорожный мост самостоятельно. Похоже, как и некий другой лейтенант, тоже грезил о Железном Кресте из рук человека, имя которого нельзя называть вслух.

    Выдвижение немецкой разведки, как я теперь знал, прикрытой стрелками и пулеметами из Огурца, оставило меня равнодушным. При соблюдении моими бойцами требований боевого приказа это были трупы, которые просто не знали об этом. В отличие от людей из отправленного в разведку отделения, у немцев, которых я планировал расстрелять на открытом пространстве, были хоть какие-то шансы выжить. У разведчиков, занявших окопы мостоохраны, их не было. Под пушками и пулеметами они не могли рассчитывать их даже покинуть.

    Гибель немецкого мотоциклетного взвода повторилась до мелочей, разве что подпустил я основные силы немцев на двести метров к реке, отправив БМД Юнусова за железку одновременно с командой остальным выдвинуться на гребень. В этот раз неприятных секунд при расстреле нам не сумели создать даже пулеметчики у моста. Немецкий расчет был расстрелян «Кордом» сразу по его появлению.

    В этот раз странная идея, что целый взвод трупов, валяющихся среди воронок от 100-миллиметровых орудий на насыпи и вокруг нее, никого не то что наведет на мысли о вооружении противостоящего противника, но и даже не насторожит, меня не осеняла. Да и о том, что расстрел могли наблюдать вживую, допустим, оставленные для охраны техники стрелки, я тоже подумал. Поэтому отделение Бугаева отправилось копать окопы на высоту 41,2, что позволяло растянуть опорный пункт и тем самым избежать излишней скученности в случае применения немцами полковой и дивизионной артиллерии, а я сам с двумя бойцами под прикрытием орудий двух БМД прогулялся по мосту на другой берег.

    Честно сказать, желание глянуть мертвым врагам в лицо после стольких смертей и такого времени одолевало меня даже больше, чем моих подчиненных. Да и желание добыть документы, а то и пленного, и наконец разузнать, с кем я имею дело и каких сил мне у моста следует ожидать, играло свою роль. Возможный обстрел моей группы из рощи, прежде чем его заткнут пушки боевых машин, был сочтен малозначимым.

    Результаты обстрела из «Бахчи» по реальным целям вблизи действительно впечатляли. Стомиллиметровые снаряды на такой ничтожной дистанции ложились прямо в траншею, выкашивая попавших под них немцев осколками и срывая с них обмундирование взрывной волной. Двух пулеметчиков у моста пули «Корда» разорвали практически на куски, оставшихся порешили 30-миллиметровые осколочные снаряды, снесшие местами целые метры бруствера основательно оборудованных сталинскими ВВ-шниками окопов.

    Хорошо наблюдаемые с высоты горбы дзотов удостоились отдельного внимания, все огневые сооружения снарядами были полностью разрушены. Глянув поближе на остатки перекрытия одного из них, я этому не удивился. Два наката из связанных катаной шестимиллиметровой проволокой 15–18 сантиметров бревен с шапкой земли поверх защитить могли разве что от минометной мины. Да и от неё – далеко не всякой.

    Пленных в окопах не нашлось, хотя двое из немцев пытались перевязаться. Истекший в ячейке кровью командир отделения – унтер-офицер с его окантовкой алюминиевым галуном по забрызганным кровью из пробитого горла погонам – даже дожил до нашего прихода, скончавшись при попытке довести до конца его перевязку.

    Окопы мостоохраны артогнём были зачищены так основательно, что с оставшихся там трупов удалось снять только три пригодные солдатские книжки и как дополнение к ним парочку овальных алюминиевых солдатских жетонов с их пунктирной прорезью посередине, шифром части и, как я понял, личным номером бойцов на половинках.

    Радость почувствовавшего себя гением войсковой разведки лейтенанта, решившего проверить данные зольдбухов данными жетонов, бесследно испарилась сразу же, как их удалось рассмотреть поближе. Шифры войсковых частей на жетонах и на первых страницах зольдбухов не совпадали. Вообще. Три книжки и два жетона не дали ни одной совпадающей пары даже у разных военнослужащих. Чувство превосходства представителя армии XXI века, догадавшейся перейти к безликой буквенно-цифровой кодировке, испарилось неизвестно куда.

    Без знания системы занесения данных в жетоны и личные документы военнослужащих шифры частей только запутывали дело. Как в этой связи было понять 5./Inf. Reg. 50, 5./J. R. 50, 1./Krsch. Btl. 53, 1./Kradschütz. E. Btl. 3 и 2./Inf. Ers. Btl. 50, с ходу ясности не было ни на грамм. Расслабиться удалось только после того, как я догадался полистать солдатские книжки и изучить содержащуюся там информацию. Созревшее уже решение отправить бойцов ковыряться в растерзанных трупах можно было отставить.

    Насколько можно было сделать вывод из вписанных туда данных, расстрелянные мотоциклисты были подразделением 1./Krsch. Btl. 53 – первой роты 53-го мотоциклетного батальона вермахта. Последнее не внушало мне ни малейшего оптимизма, поскольку, если исходить из имеющихся исторических знаний, против нас действовала если не танковая, то моторизованная дивизия вермахта точно. Наличие в немецких пехотных дивизиях мотоциклетных батальонов меня бы откровенно сказать очень удивило.

    Бойцы, что, кривя морды, обшманывали более-менее целых мертвецов, кроме смертных жетонов и солдатских книжек разжились парой парабеллумов и где-то затрофеенным немцами пистолетом «ТТ» в коричневой кожаной кобуре со шлевками. Те, кому исправных пистолетов не досталось, прибарахлились пулеметом, счастье обладания которым я немедленно испортил распоряжением собрать патронные коробки и обматывающие некоторых убитых ленты, найти на трупах комплект ЗИП пулемета и не забыть валяющийся на дне траншеи футляр с запасными стволами к нему. Детская радость обладания знакомой по фильмам игрушкой скрылась за грозовыми тучами хмурых физиономий в считанные секунды.

    Сам я положил глаз и наложил лапу на МР-40 умершего от ран унтер-офицера, хотя два поврежденных в подсумках осколками магазина и пришлось выкинуть.

    Попытка бойцов продолжить мародерку в направлении лежащих на путях и под насыпью в 150 метрах от нас трупов была своевременно пресечена, и я скомандовал возвращаться на правый берег. Затянуть время грабежа и бежать на наш берег по мосту под пулями мне вот совершенно не улыбалось.

    Последнее, что я сделал перед уходом, это собрал ненужные мне жетоны и солдатские книжки в немецкую каску и бросил ее в ячейку к умершему от ран унтеру. В свете разбирательств с НКВД при легализации наводить следователей на ненужные мысли совсем не стоило, а продолжать войну с трупами было бы несколько стыдным.

    По итогам выхода номер противостоящей нам части мне ничего не дал, номер дивизии, даже знай я его, не дал бы, по сути, тоже, а вот изучение самих мертвецов наводило на неприятные мысли. Средний возраст осмотренных убитых составлял около 25 лет (никого возрастом старше тридцати я не увидел), все они были неплохо развиты физически и имели средний рост более 170 сантиметров. Печать интеллигентности на лицах понятие субъективное – особенно если лица мёртвые, однако, коли судить по мозолям на руках, расстреляли мы если не самый что ни на есть германский пролетариат, то сочувствующее ему и угнетаемое капиталистами крестьянство.

    Впечатляющая основательность в действиях противника, в данном случае получала хорошее объяснение. Нам противостоял контингент из невыбитой еще в войне немецкой кадровой армии, разбавленной призванными из запаса серьезными взрослыми мужиками, в достаточной мере выпустившими из голов свистевший там когда-то юношеский ветер. С дополнительными осложнениями в виде хрестоматийного германского менталитета. Ничем хорошим для меня это не пахло даже без присутствия бронеобъектов противника, откровенно сказать, немцы пока и наличными силами прекрасно справлялись.

    Настоящее немецкое качество, мать его так, все что делаем – мы делаем хорошо. Включая бешеную агрессивность в лесном бою накоротке с карабинами наперевес против вооруженного автоматическим оружием противника, раз уж герр лейтенант такой приказ отдал.

    Однако противника на войне не выбирают. Теперь мне нужно разобраться с основными силами вышедшего к мосту врага.

    * * *

    К моменту обнаружения германцев в рощах перед нами взвод располагался следующим образом.

    На левом фланге, в листве высокого дуба рощи Дубовой засел дозор ефрейтора Ханина, которому я назначил позывной «Топор Тринадцать», по его докладу имевший достаточно хороший обзор скрытого лесом «мёртвого пространства» на нашем берегу, реки и её левого берега за излучиной.

    В районе высоты 40,9 на опушке леса за железной дорогой замаскировалось отделение сержанта Егорова, имевшее задачей уничтожить противника, атакующего за насыпью, и прикрыть взвод от возможного обхода слева. Глухая оборона на данном направлении не планировалась, окопы бойцы не рыли, инженерное обеспечение позиции свелось к маскировке БМД.

    Машины взвода материального обеспечения встали в лесу с другой стороны железнодорожных путей, за болотцем у переезда. Отводить машины, коли это понадобится, по дороге на Борисово было наиболее оптимальным.

    Высоту 44,8 обороняли парашютно-десантное отделение младшего сержанта Севастьянова и ГПО. БТР-Д гранатометчиков и БМД-4М стрелков находились в готовности к выдвижению наверх на заднем скате высоты, где экипажи при помощи больших саперных лопат из комплектации машин среди вырытых ранее стрелковых ячеек оборудовали окопы.

    Стрелковые окопчики наверху для обеспечения возможности свободного маневрирования подразделений (на рытье хода сообщения на обратный скат у меня категорически не хватало времени) бойцы рыли в линию по топографическому гребню высоты, с расположением моего КНП и окопа АГС-17 посредине позиции. К моменту обнаружения немцев всеми бойцами и мной лично были вырыты одиночные стрелковые ячейки для стрельбы стоя; работы по связке ячеек между собой в парные окопы в полном объеме закончены не были, к устройству ходов сообщения приступить не успели вообще. АГС-ники, выкопав и оборудовав свой окоп как по наставлению, установили гранатомет и молча помогли мне управиться с КНП.

    Примерно так же дела обстояли у Бугаева на высоте 41,2, за правым плечом которого на высоте 43,1 госпиталь таки разместил свой наблюдательный пост из десятка бойцов, видимо, в основном из выздоравливающих раненых, с полевым телефоном, самозарядными винтовками и ручным пулеметом, привезенными госпитальным особистом и хипстером политруком на раздолбанной полуторке.

    Представители сталинского политаппарата и карательных органов, высадив бойцов на отметке 43,1, не преминули проехать к мосту, чтобы разузнать о причинах стрельбы и как идут дела, посмотреть в бинокль на трупы в мышиных мундирах, практически с детским восторгом повертеть в руках трофейный MG.34 и погладить броню моих алюминиевых танков, когда я этих туристов выгнал с вершины, борясь с желанием расколотить им физиономии.

    В госпитале все обстояло нормально. Связавшееся со штабом армии руководство получило подтверждение продвижения немцев в нашем направлении и наличия между ними и госпиталем только отходящих подразделений Красной Армии, местонахождение и силы которых в штарме, впрочем, представляли достаточно приблизительно. Четвертая танковая группа, разгромив соединения 11-й армии при очередной попытке её задержать, рвалась к Лужскому рубежу.

    Эшелон для вывоза госпиталя ожидался не ранее восемнадцати-девятнадцати часов. Лейтенант Суровов лично от начальника автобронетанковых войск армии получил приказ стоять насмерть, но немцев к госпиталю не пропустить.

    Конечно, страна прикажет быть героем, героем станет вмиг любой, однако тут я не выдержал:

    – А о платформах для моей техники он побеспокоился? Вы довели до него, что техника совершенно секретная?

    Моднявый политрук закивал так, что я испугался: вдруг у него отвалится голова.

    – Товарищ полковник сказал, что не имеет информации о такой роте, но если мы подтверждаем, что техника незнакомая, – побеспокоится лично.

    Дела, куда ни глянь, шли отлично. Условия для будущей легализации складывались превосходно, мы безнаказанно порешили немецкий разведотряд, оставалось только так же разобраться с остальными подошедшими к мосту фрицами и не оставить им никаких вызывающих излишние вопросы артефактов. Я уже чувствовал, что могу это сделать.

    * * *

    Подошедшие к мосту немцы обоснованно осторожничали. Я, особо не скрываясь, наблюдал за ними в бинокль. Немецкий командир вывел довольно много людей к опушке Огурца; то здесь, то там мелькали фрицы, пренебрегавшие маскировкой. Бороться с искушением вывести наверх БМД и, используя тепловизионные каналы прицелов, расстрелять фашистов на исходных позициях было довольно сложно, от ожидания у меня играли нервы и нарастало чувство совершаемой ошибки. Тем не менее, первоначальные резоны выманить на луг и уничтожить наступающего противника на открытом пространстве я оценил более весомыми.

    Мне нужно было дождаться атаки или удержать фрицев в лесу до темноты; решись они на активные действия ночью, мое превосходство станет реально вопиющим. Если в данном варианте развития событий немцы опять решатся на обход, что было вполне реальным, ибо лезть вперед, не зная ничего о противнике, уже полностью уничтожившем передовой взвод, как минимум крайне неосторожно, я планировал бить противника по частям. По донесению Ханина – взять БМД и, выдвинувшись в район Дубовой, застигнуть отправленное в обход немецкое подразделение на переправе и там его полностью уничтожить.

    По моим временны́м расчетам, даже пойми немецкий командир, что к чему, еще при выдвижении боевых машин, у него не хватит времени удачно атаковать и в районе моста закрепиться. Снимать с высот свои ПДО и гранатометчиков я не собирался, отделения Егорова за железкой для добивания отдельных немецких стрелков на переправе было вполне достаточно.

    Собственно выход немецких подразделений из рощи под грохот пушек, расстреливающих фашистов на переправе, был бы для меня самым идеальным вариантом немецких действий. После расстрела фрицев в воде машины возвратились бы как раз вовремя, чтобы вышедшая на приречный луг гитлеровская пехота не могла ни вперед пройти, ни назад вернуться, но только умножить количество трупов перед мостом.

    Вариант – отправить на зачистку обходящих взвод фашистов одно егоровское отделение – по размышлению был мной отброшен. Предыдущие смерти хорошо лечили от самонадеянности. Немецкая пехота имела если не высокоэффективные, то вполне приемлемые для поражения легкобронированной техники противотанковые средства, местонахождение и количество которых ни я, ни сержант Егоров не знали и знать не могли, соответственно отправка одинокой БМД имела риск ее внезапной и глупой потери с полным или частичным срывом планов моих дальнейших действий.

    По мере того как шло время, чувство тревоги и неуверенности в себе все продолжало и продолжало нарастать. Как командиру, пытающемуся удержать под контролем оперативную обстановку, мне стала более понятна фраза: «Если ты пребываешь в бездействии, то совсем не факт, что в бездействии пребывает противник», с дополнительным тремором от мыслей, что я чего-то в действиях этого самого противника не предусмотрел.

    От нервов хорошо помогал физический труд. Периодически прерываясь на наблюдение за обстановкой, я с гранатометчиками соединил наши окопы ходом сообщения, после чего они вывели зигзагом еще один на обратный скат. Стрелки Севастьянова тем временем связали окопчики общей траншеей сначала между своими ячейками, а потом и с окопом гранатометчиков. Оборонявшие высоту бойцы получили возможность достаточно безопасно маневрировать в пределах позиции, ходов сообщения полуметровой глубины с учетом высоты бруствера для этого было вполне достаточно. Личный состав бугаевского отделения, включая самого старшего сержанта, активно занимался тем же самым, периодически попыхивая злобой на предков, на их глазах, устремленных в оптические приборы, вяло ковырявших лопатами на высоте 43,1, не брезгуя многочисленными перекурами.

    * * *

    Сигнал о появлении противника за рощей Дубовой оказался подобен манне небесной, командир отправленного немцами в обход подразделения, как я и ожидал, поленился давать слишком большой крюк. Дальше оставалось подождать, пока немцы затеют переправу, и стереть их в порошок.

    Если, понятно, по «закону бутерброда» тут что-то не пойдет не так.

    Дождавшись фразы Ханина касательно обнаружения основных сил немецкой обходной группы, повторившей номер с высылкой вперед передового отделения: «Вышли на берег и приступают к переправе, Топор Десять!» – я обрадовался, воспарил, передав командование на высоте – Севастьянову и всей спешенной группой – Бугаеву, пулей пролетел по ходу сообщения к моим БМД. Бронегруппой взвода в данном случае я решил руководить лично.

    Замкомвзвода остался оборонять мост и брод личным составом двух спешенных парашютно-десантных отделений и полным пулеметно-гранатометным. Усиливать шесть пушек БМД крупнокалиберным пулеметом бронетранспортера в моей ситуации было, как минимум, нерационально, поэтому БТР-Д остался на месте – поддерживать огнем своего «Корда» спешившиеся отделения.

    Чувство совершенной мною ошибки вернулось ко мне на переезде через железнодорожную насыпь, когда несколькими секундами позже ее преодоления из-за реки взлетели три красные ракеты и несколькими секундами позже – две белые. Я обмер. Противник, как оказалось, тоже не брезговал наблюдением.

    Но коней на переправе не меняют, следование не лучшему плану обычно лучше беспорядочного шарахания, поэтому после секундного колебания я рыкнул мехводу Гибатуллину по ТПУ:

    – Ходу, Денис, ходу, пока фрицы с переправы не свинтили!

    Секундой позже продублировал приказ остальным двум БМД бронегруппы. Как я посчитал, жизнь или смерть немцев на переправе теперь зависела исключительно от скорости реакции сторон. Переправиться назад и укрыться в лесу они явно не успевали. А те, кто успевал, должны были вполне просматриваться моими тепловизорами. Ума сразу припустить в глубь леса в немецкой ситуации ни у кого не хватит.

    В этой связи первоочередной целью боевых машин по подходу к месту переправы назначались немцы на левом берегу, после их уничтожения приходил черед успевших переправиться. На приречном лугу, в нескольких сотнях метрах от хорошо просматриваемой почти лишенной подлеска дубовой рощи деваться им было некуда.

    В принципе так это и оказалось, но, к сожалению, опять не в полностью предусмотренном мною ключе.

    Мелькавшие по опушке леса на другом берегу тепловые пятна с ходу получили порцию 100– и 30-миллиметровых снарядов, щедро разбавленных пулеметным огнем, и буквально в пару минут превратились в трупы либо исчезли с экранов наших прицелов, и я радостно скомандовал:

    – Хватит с них, кончаем фрицев на нашем берегу!

    Бой опять складывался удачно.

    В радиообмен вклинился шипящий голос Ханина, решившего проявить инициативу:

    – Топор Десять – Тринадцатому! Фрицы в лесу, самого противника не наблюдаю. Снимаюсь с точки, выдвигаюсь ближе к опушке для обнаружения. Приём.

    Я на пару секунд впал в ступор. Чтобы переправиться через реку и одолеть триста метров луга до рощи, переправлявшимся немецким подразделениям явно не хватало времени, как, впрочем, и уйти назад на левый берег. Укрыться в траве они тоже не могли, хоть кто-то бы высунулся посмотреть на подошедшие танки и попал в засвет французских матриц наших прицелов.

    Пока я размышлял, куда они делись, егоровская БМД развернула башню и дала длинную пушечную очередь по роще, добавила пулеметом и пустила 100-миллиметровый осколочно-фугасный снаряд, срубивший дуб сантиметров шестьдесять толщиной.

    – Топор Десять, противник в роще, наблюдаю тепловые сигнатуры. – Егоров, попавший на срочную службу после исторического факультета педагогического института и оставшийся на контракт с серьезной надеждой аттестоваться на офицерскую должность, привычно напрягал рабоче-крестьянское окружение избыточно умной речью.

    – Взвод! Уступом влево! Противник в дубовой роще! Уничтожить!

    Машины сильно сбросили скорость и, не прекращая движения, растянулись уступом влево, залив тепловые пятна немецких солдат в роще валом огня. Как раз, чтобы по радиостанции завизжал испуганный голос Ханина, снова сбивший меня с мысли, куда с реки так быстро подевались немцы и где их надо теперь искать:

    – Вы нас сейчас перебьете, Десятый!

    – Что?! Какого черта ты там у немцев делаешь, дебил?! Минута тебе свалить и найти укрытия, идиот!

    Огонь смолк, и в прицелах немедленно замелькали спины и задницы улепетывающих в глубь леса немецких солдат. Чувство ошибки и неправильности моих действий кричало не переставая. Все оправдалось, несколькими секундами позже в наушники ворвалась автоматная трескотня, и ефрейтор неожиданно спокойно доложил:

    – Обнаружен. Веду бой.

    – Ханин, лежать! Пулеметами, огонь!

    Машины изрыгнули из себя длинные очереди своих ПКТ.

    Впрочем, трассеры пулеметов, вероятно даже, не успели долететь до опушки, когда ничуть не умолкшее в ходе спасения этого идиота чувство неправильности навело меня еще на одну мысль:

    – Егоров, роща! Остальные – башни на реку, фрицы под берегом! – И это было вовремя, соседняя машина как раз заискрила под трассерами летевших снизу струй пулеметных очередей.

    Немцы, командир которых сообразил, что сбор подразделения после переправы и пробежки в триста метров по высокой траве рискует занять больше времени, нежели два километра для направляющихся в его сторону танков, о чем ему, похоже, явно и недвусмысленно подсказали ракеты, занял оборону у уреза воды, пользуясь обрывистым берегом Чернянки, в результате чего я без малого чуть не попал меж двух огней. Скрашивало ситуацию только то, что отправленное в разведку передовое отделение было вовремя обнаружено и загнано в глубину рощи огнем боевых машин и ханинский дозор, как я понадеялся, кого-то там дополнительно положил и связал боем оставшихся. Егорову осталось только их добить.

    – Егоров, спешивай отделение и спасай этого имбецила! Фрицев, что не получится добить, загони в лес. Сам туда сильно не лезь, сразу снимай людей. По выполнению доложишь.

    – Принято, Топор Десять.

    – Остальные, противник на два часа по урезу воды! Уничтожить! В ближний бой не лезть, срыва дистанции не допускать, бортов не подставлять, держать фрица на носовых курсовых углах! Отработаем их пушками, парни. Не подставляйтесь!

    На самом деле, несмотря на преподнесенную немцами неожиданность, ситуация для них виделась мной весьма кисло. Передовая группа, отошедшая в рощу, оказалась вовремя нейтрализованной и лишилась возможности вести по мне огонь в борт и спину, а с фронта немецких ПТР и пулеметов я сильно не боялся. В итоге, для того чтобы безнаказанно переработать обнаруживших себя засевших под речным берегом германцев, мне нужно было удерживать с ними дистанцию и стрелять, стрелять и стрелять. Пока они не кончатся. И это нужно было сделать как можно быстрее, в районе моста тоже заворачивалась буча, на связь вышел деловитый Бугаев:

    – Топор Десять – Топору Одиннадцать. Сильный пулеметный огонь, противник атакует с обеих сторон железнодорожного полотна в направлении моста и брода. Силы до роты. Веду бой. Приём.

    В принципе, при наличии времени и соблюдении указанных условий сделать мне этот зажатый немецкий взвод ничего не мог. Ну, за исключением схемы с высылкой вперед храбрецов гранатометателей, ползущих по голому полю навстречу танкам, как в советских фильмах о войне. Тактический прием, который встречал полное непонимание абсолютно всех военных, которых я встречал в жизни, что единодушно списывали его на кинематографические условности, включая преподавателей с кафедры тактики родного училища.

    Теперь же, наблюдая, как осколочно-трассирующие снаряды 30-миллиметровых орудий поднимают фонтаны земли на берегу и воды в реке в местах, откуда еще недавно поливали нас пулеметами, до меня как-то сразу дошло, что киношники, в меру разумения и пересказов почиканных цензурой и литобработчиками воспоминаний, пытались показать. Возникли очень большие подозрения, что после уничтожения противотанковой артиллерии обороняющихся немцы вовсе не стремились для уничтожения засевшей в окопах пехоты использовать огонь и набившие оскомину гусеницы, но только один огонь, который в ином случае в достаточно обширном «мёртвом пространстве» вокруг танка на бойцов с ручными противотанковыми гранатами не действовал и действовать не мог. А вот вставшим в двухстах метрах от траншеи боевым машинам обороняющиеся реально противопоставить ничего не могли, кроме подвига ползущих на смерть бойцов. Этот номер собирался провернуть и я, тем более, что засевших под обрывистым берегом немцев давить гусеницами, даже пожелай мы того, в принципе бы не получилось.

    Тем не менее, сказать было легче, чем сделать. Мгновенно задавленные валом огня с боевых машин, немцы исчезли под обрывом. Тридцатимиллиметровые осколочно-трассирующие снаряды для поражения укрывшейся пехоты в данной ситуации были непригодны, эффектно, но явно безвредно взрываясь на поверхности земли и в воде, со 100-миллиметровыми было получше, но поймать именно тот градус, что позволял бы снаряду пробить слой грунта и взорваться среди укрывшихся фашистов, было тоже непросто. Соответственно ситуация становилась патовой – я мог зачистить фашистов только затратив очень много времени и снарядов, а они, укрывшись, не могли достать мои машины.

    А между тем, времени у меня не было, фрицы в районе опорного пункта, несмотря на сопротивление спешенных отделений, активно продвигались вперед. К поддержке атаки помимо пулеметов подключились противотанковые орудия, в очередной раз спалившие первыми же выстрелами вылезший на вершину БТР-Д гранатометчиков и немедленно начавшие осколочными снарядами зачищать окопы стрелков, к счастью, пока не слишком в этом преуспевая.

    Когда Егоров спешился под уничтожение противника в роще, я решился:

    – Топор Тридцать один, разверни башню на реку, остаешься на месте, не давай фрицам высунуться. Юнусов, дай крюк назад метров на двести и бери фрицев во фланг с речного берега, я охвачу их слева. Зачищаем по-быстрому и возвращаемся к мосту! Где пулеметами и тридцахой не достать, отрабатываем соткой осколочными. Вперед!

    Машины, выплюнув струи дыма, рванули вперед и охватили прижавшийся к берегу немецкий взвод с флангов.

    На моем направлении шансов у них не оказалось. Гибадуллин увидел пологий спуск в воду и без команды направил машину к нему, в результате чего последнее, что увидел десяток укрывшихся под берегом немецких солдат, это морду въехавшей одной гусеницей в воду БМД-4 и стволы её боевого модуля, в считанные секунды расстрелявшие их. А вот Юнусову не повезло, касательно обхода с фланга я оказался не самым умным, и устремившаяся к берегу БМД выскочила прямо на группу немецких солдат и была немедленно ими подорвана:

    – Фрицы рядом, – орал по радиостанции Юнусов, – я подбит, подбит! Отойти не могу, ПТР, пехота под машиной, не достаю, склонения не хватает!

    Несколькими секундами позже над бронёй его вставшей на берегу машины что-то мелькнуло, через несколько секунд на броне мелькнула вспышка взрыва, и Юнусов из сети исчез. Фрицы приводили подбитую БМД гранатами в полную негодность, теперь надо было спасать и этого пассажира. С учетом крыши-бака боевой машины при поражении гранатами горючее там не могло полыхнуть только благодаря божьему промыслу, наличие которого относительно нас грешников я вполне обоснованно сомневался. Будь мы святыми, не попали бы в сердце данного эксперимента.

    Тем не менее, несмотря на случившуюся неприятность, исход боя был ясен. Наводчик егоровской машины Филиппович задавил немцев вокруг подбитой БМД огнем, а я, продвигаясь на машине вдоль берега у уреза воды, их окончательно зачистил. Трупы мы не проверяли, часть немецких солдат могла притвориться мёртвыми либо найти укрытия во всяких береговых промоинах, но это для нас было малозначимым. Отправленный в обход опорного пункта немецкий взвод перестал существовать как организованная сила. Больше мне тут ничего не было нужно, надо было спасать опорный пункт, управлявший обороной которого Бугаев за прошедшее время начал ощутимо нервничать.

    Подбитую БМД-4 Юнусова мы временно бросили, сняв с неё контуженый экипаж. Бойцы сообразили не покидать незагоревшуюся машину, поэтому немцы их не расстреляли.

    Ханин тоже остался жив, оба дозорных были ранены.

    – Топор Двенадцать, иду на помощь, держись!

    – Принял, Топор Десять! Поторопитесь, плотный пулеметный огонь, не могу поднять головы. Противотанковые орудия крошат окопы прямой наводкой, есть потери. Противник в ста метрах от реки, продвигается вперед, пытаемся остановить.

    – Бронегруппа, газу! Скорость на максимуме, у моста тяжелое положение.

    Несмотря на подбитую юнусовскую машину, считать бой проигранным было преждевременно. Двух оставшихся БМД было ещё более чем достаточно, чтобы решить его исход в нашу пользу. При правильном их применении, конечно.

    Появились машины у моста весьма вовремя. Фрицы, атаковавшие за железкой, численностью до взвода, уже освоили окопы мостоохраны и накапливались под мостом для броска по нему:

    – Егоров, фрицы у моста твои, уничтожить! Держи эту сторону!

    БМД Егорова хищно повела башней, сбросила скорость и свернула влево, ближе к реке, практически сразу же открыв огонь с ходу. Моя тем временем перемахнула переезд и устремилась к высоте 44,8, в кустарнике на вершине которой огромным костром горел БТР-Д, устремив в небо густой дымный столб.

    – Никишин, на передний скат не лезь, маневрируй, не подставляйся и отрабатывай пушками через гребень. Первоочередные цели – противотанковые орудия и пулеметы в рощах, с пехотой мы потом разберемся. Я буду на КНП, Гибадуллин, сбрось меня у вершины.

    При виде первой же воронки от 30-миллиметрового снаряда, разметавшего кусок бруствера хода сообщения, ведущего на обратный скат, мне захотелось перекреститься. Труд бойцов не пропал даром, не будь на вершине высоты окопов, они были бы уже мертвы, а ограничься я индивидуальными и парными ячейками, те немногие, что оставались бы там живы, сидели бы на дне и не высовывали носа, будучи не в состоянии их покинуть, перед тем как в свеженасыпанный бруствер окопчика влетит снаряд немецкой тридцатисемимиллиметровки.

    Якунин был жив. Младший сержант следил за немцами у реки в бинокль и хрипло выдавал Аушеву дистанцию. Гранатомет стоял, усыпанный гильзами и звеньями лент, на дне окопа, расчет замер вокруг него в готовности подхватить и выставить машинку наверх.

    Аушев, с шалыми глазами и покрытым копотью лицом ковырявшийся с прицелом, заметил меня первым:

    – Последняя лента осталась, товарищ лейтенант.

    – Достреливайте и за автоматы, я на КНП.

    Уже спрятавшийся за бруствером Якунин глянул на меня и кивнул бойцам. Гранатометчики дружно вздернули АГС наверх, несколькими секундами позже за спиной кашлянул пристрелочный выстрел.

    КНП был занят, из него вели огонь механик-водитель БТР-Д в опаленной хэбэшке и бронике, так и не снявший свой танкошлем, и кто-то из пулеметчиков.

    Выгнать бойцов, что, расстреляв магазины, нырнули вниз на перезарядку, я не успел. Взгляд, которым я окинул окружающую обстановку, пытаясь прикинуть варианты последующих действий, оказался последним в моей очередной жизни.

    Я увидел немцев на левом берегу, несмотря на оставленные позади себя шевелящиеся и неподвижные тела, перебежками продвигающихся вперед, смещаясь в направлении брода, струи летящих из Огурца трассеров пулеметных очередей, фонтан взрыва 100-миллиметрового снаряда за железной дорогой, разбитый ПКП на разваленном и залитом чем-то тёмным бруствере ячейки, находящейся спереди слева от меня, БМД Никишина, выходящую на позицию для стрельбы с обратного ската, и, наконец, шарик трассера снаряда противотанкового орудия, летевший, как мне казалось, прямо в лицо.

    Последней мыслью сквозь вспыхнувшую обиду было: ведь все же должно было случиться совсем не так…

    Вспышка…


    …Грохот грома. Я сижу на башне БМД и вижу очки «Revision Sawfly», скрывающие глаза ухмыляющегося сержанта Никишина.

    – Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ старший лейтенант!

    Грохот грома, вспышка, и моя БМД летит куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок…

    Жизнь седьмая

    …Кто еще до сражения пытается победить предварительным расчетом, у того шансов много; у того, кто до сражения не пытается победить врага своим расчетом, у того шансов мало. У кого шансов много – тот побеждает; у кого шансов мало – тот проигрывает; тем более же тот, у кого шансов нет вовсе. Поэтому для меня уже при виде этого одного ясно, кого ждет победа, а кого поражение…

    Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

    Действия попавших под инопланетный замес соратников за предыдущие шесть жизней я выучил наизусть и в результате отрабатывал необходимую мне роль на автомате, в основном мои мысли занимал исход последнего боя, точнее обстоятельства, при которых я в очередной раз погиб.

    Не сказать, что я в последнем эпизоде наделал уж очень много глупостей, но как оказалось, и не только откровенно ошибочных, но и просто неоптимальных решений иногда может хватить, чтобы бесповоротно решить исход боя не в свою пользу. Нелюбимый многими военный историк, полковник Лев Лопуховский, как выяснилось, как в воду глядел, обосновывая свою неприятную позицию касательно потерь в Великой Отечественной жестокой фразой: любой враг силен ровно настолько, насколько вы позволяете.

    Итак: как я позволил врагу быть сильнее меня.

    Засада на мотоциклистов прошла идеально. Немецкий командир подразделения купился на мою провокацию и рискнул захватить мост с ходу действиями одного своего подразделения, данным решением подписав себе смертный приговор. Всё, что мне было нужно в сложившейся ситуации для полного уничтожения противника, – всего лишь не понаделать слишком больших ошибок.

    Что собственно и произошло. Имея в данной ситуации три боевые бронированные машины с «Бахчами» и бронетранспортер с крупнокалиберным пулеметом, мне нужно было по-настоящему облажаться, чтобы умудриться фрицев упустить. Даже сложно придумать, что могло запороть уничтожение фашистов в данной засаде, на ум приходит разве что открытие огня сразу после их выхода из рощи, либо полное неумение подразделения стрелять и никак иначе.

    Замысел прикрыться дозорами по флангам и при обнаружении попытки обхода уничтожить противника действиями бронегруппы тоже в общих чертах был верен, это определенно.

    А вот дальше начались нюансы.

    ОШИБКА. Дозоры не были надлежащим образом проинструктированы. Ладно «госпитальный», с которым по уму следовало бы наладить, как минимум, связь, время у меня не резиновое и на чужих бойцов с неизбежными проблемами с подчинением тратить его следовало по остаточному принципу, но пять-десять минут на личный инструктаж я был обязан найти, хотя и мучаясь, и избегая демаскировки с другого берега при этом.

    С ханинским дозором все вышло еще хуже. Имея все возможности довести ему порядок правильных действий при уничтожении переправляющегося противника, я эти вопросы упустил, за действия дозора не подумал, в результате избыточно храбрый ефрейтор проявил абсолютно неуместную инициативу, полез в бой и, попав под огонь моих пушек, по сути дела, спас укрывающееся в роще немецкое отделение от мгновенного уничтожения пулеметно-пушечным огнем, ибо о возможностях моих прицелов немцы даже не подозревали. Далее, чтобы зачистить немцев, пришлось терять темп, спешивать отделение Егорова и добивать гансов в лесу его действиями. То, что стрелки отделались там одними ранеными, – это чистое везение, легко могло и не повезти.

    ОШИБКА. Заминка в действиях у дубовой рощи, вполне вероятно, что сыграла свою роль при дальнейшей потере БМД. Возможно, немцы сообразили растянуться вдоль берега при переправе, возможно, с появлением «танков» немецкий командир сообразил вывести им во фланг противотанковую группу с ПТР и гранатами, но результат был одинаков. При попытке охватить с флангов обозначившего себя противника одна из боевых машин выскочила прямо на группу солдат противника, была подбита и на короткой дистанции даже закидана гранатами. Её экипаж уцелел только потому, что БМД каким-то чудом не загорелась.

    В общем, возможности того, что противник попытается маневрировать, прикрываясь речным берегом, я не предусмотрел. Не сказать, что данная ошибка была сильно серьезна, дай машина чуть больший крюк, ее бы достали только из ПТР, но подумать, как бы я действовал на месте противника, получив информацию в ходе переправы о выдвижении в моем направлении неприятельских танков, мне бы определенно не помешало. Тем более что ситуация не имела бы принципиальных изменений, будь я пешим, а выдвигались в моем направлении «Абрамсы» или «Брэдли».

    Переправа назад грозила паникой, потерей управления и, вполне вероятно, не обеспечивалась временем, высокий речной берег обеспечивал максимально возможное укрытие и даже способность к маневру. Ручные противотанковые гранатометы высокие вероятности поражения танков и обеспеченных динамической защитой и противокумулятивными экранами БМП в лоб не дают, соответственно, чтобы подразделение гарантированно отбилось, нужно было бы выводить гранатометчиков к их бортовым проекциям. Читай, действия второго немецкого лейтенанта, встреченного мной в своей жизни, в общих чертах тоже вполне просчитывались, и у меня даже было время, чтобы его действия прикинуть, просто как наиболее для ситуации оптимальные.

    ОШИБКА. Основной лежащей передо мной боевой задачей было удержание моста и опорного пункта на высотах за ним, с целью провокации приложения основных усилий противника к его захвату и соответственно обеспечения времени госпиталю для подготовки эвакуации. В этих условиях использование всех трех БМД для уничтожения охватывающих подразделение с фланга отрядов врага было нерациональным, одиночный БТР-Д, оставленный на опорном пункте, не обеспечивал достаточной плотности и эффективности огня. А в условиях наличия у противника противотанковых средств – и боевой устойчивости. Я обязан был как предусмотреть вероятности попыток врага воспользоваться возможностями своего тяжелого вооружения, так и обеспечить такие возможности для своих машин.

    По большому счету, с использованием послезнания немцам, серьезно превосходившим взвод численно, хватило бы для поддержки атаки одних станковых пулеметов в роще. Станковые МG своим неожиданно эффективным огнем с большой дистанции даже сами по себе в буквальном смысле задавили моих стрелков, серьезно ограничив эффективность ведения огня по наступающим, а ведь кроме них они использовали и противотанковые орудия в качестве больших снайперских винтовок, из которых после уничтожения бронетранспортера, насколько можно это оценить, расстреливали стрелковые ячейки поочередно.

    Из последнего исходит еще одна ошибка, совершенная мной и моими командирами отделений:

    ОШИБКА. Расчету АГС следовало вести огонь не по наступающей пехоте, а на подавление поддерживающих атаку огневых средств, как, впрочем, и крупнокалиберному пулемету с бронетранспортера, пока тот был цел, дабы не допустить подавления огневой системы обороняющихся. При нерасстроенной огневой системе опорного пункта, двух пулеметов и восьми автоматов было бы вполне достаточно если не отбить атаку самостоятельно, то нанести наступающим заметные потери и замедлить ее до возвращения боевых машин, которые вопрос наступающей немецкой роты, несомненно, решили бы очень быстро и качественно. И все перечисленное мне было вполне по силам предусмотреть.

    Проведя разбор своих действий, я внезапно пришел еще к одному парадоксальному выводу, решительно противоречащему речам преподавателей в военном училище и содержимому профильной литературы, от которого чуть ли не впал в ступор.

    – А ведь, если разобраться, цена ошибки в разы более высока именно на тактическом уровне! И чем ниже уровень – тем она выше! А не наоборот, как меня всегда убеждали. Да, безусловно, неверное решение комдива, не говоря уже о командующем армией, как правило, оборачивается сотнями жертв и десятками единиц уничтоженной техники. Однако сколько этих людей в подчинении у комдива или командарма? Какой их процент выбивается вследствие этого неверного решения? Когда у ВДД число боевых бронированных машин составляет около пятисот единиц, одномоментная потеря вследствие неудачного решения комдива пятидесяти из них – это всего лишь десять процентов, и сложно представить ситуацию, когда командир дивизии одним решением способен угробить разом хотя бы треть дивизии, не говоря обо всей! Не в последнюю очередь потому, что ниже– и вышестоящие ступени командования работают в данной ситуации защитой от дурака, своими грамотными действиями нейтрализуя последствия ошибок вышестоящего командования. Все заканчивается реально плохо, только когда ошибочных решений достаточно много на всех ступенях боевого управления.

    А вот на взводно-ротном уровне ничего этого нет. На взводном полную гибель подразделения – стопроцентные потери вообще может обеспечить одна-единственная ошибка… слишком в нем мало людей и техники, слишком велико могущество современного вооружения.

    Что для стоящего в засаде, не обнаруженного и не уничтоженного вовремя танка вышедшие в атаку по неудачной местности три мои БМД? Три удачных выстрела – и стопроцентные потери боевой техники взвода и тридцати – роты.

    При том ведь, если разобраться, никакая удача ни оперативной, ни стратегической операции невозможна без тактических успехов, и соответственно, чем эти успехи выше – тем меньших ресурсов операция потребует и тем большие результаты удастся из нее получить, – и что интересно, этого никто не отрицает. Как-то сразу захотелось, коли удастся вывернуться из данной порнографии с развлекающимися инопланетянами, внимательно проштудировать Людендорфа. Последний, как сразу вспомнилось под гнетом обстоятельств из полупропущенного мимо ушей в прошлой жизни, со своего генеральского пенька ставил тактику выше стратегии и даже обосновывал сие какой-то мудрой и хлесткой фразой при этом.

    Забытую фразу сразу захотелось законспектировать и как следует изучить не только данного германца, но и других классиков военного искусства. Подспудно начали возникать подозрения: история всегда идет по спирали, а умный человек всегда предпочитает учиться на чужих ошибках, а не на своих. Стратегия в виде размена юнитов, где побеждает тот, у кого юниты кончаются последними, как-то теряет свою гениальность, если ты не стратег за шахматной доской, а стоишь на ней в виде этого самого юнита и тебе почему-то хочется повысить свои шансы, и дожить до конца матча, даже когда тебя решил списать вышестоящий начальник.

    Но ладно, бог с ним, к счастью, у меня есть очередной шанс сделать всё правильно, что само по себе уникальное везение, как ни крути, и этим надо воспользоваться.

    * * *

    Очередной сеанс переговоров в деревне и госпитале прошел без изменений касательно предыдущей версии событий, за исключением того, что я, кроме Бугаева, провел по палатам командиров отделений. Нападения предков на послезнании я сильно не боялся, психологический же эффект экскурсии по госпиталю, судя по реакции замкомвзвода в предыдущей жизни, мог превысить любые ожидания. Так и произошло.

    Бойцы, морально накачанные командирами отделений, приняли идею надрать задницу гитлеровцам просто на ура, пришлось даже успокаивать самых гиперактивных, среди которых оказались Егоров с Якуниным с явно сочувствующими остальными сержантами позади. Данную парочку осенила идея помчаться вперед и беспощадно покарать фашистов огнем с брони, ибо семьдесят лет разницы и все такое.

    Что тут можно сказать, – я тоже когда-то думал, что это просто. Однако с тех пор многое изменилось, поэтому моих бравых сержантов пришлось немного охладить, подтверждая свой командирский авторитет:

    – Да неужели, товарищи сержанты?! По газам, значит, и вперед на запад, сверкая блеском стали? Да нет проблем, пусть знают десант! Принципиально я согласен. Но есть моменты, которые мне хотелось бы у вас, товарищи сержанты, уточнить, ну, перед тем как поехать крошить фашистов. Сущие мелочи. Не согласится ли уважаемый коллектив их осветить?

    Коллектив ощутил проявившийся в голосе яд, заподозрил неладное и заметно напрягся. Естественно, кроме двух слишком активных командиров отделений, которые, влезая в ловушку, радостно согласились.

    Вообще, на послезнании сбивать людей с толку было бы как конфетку в песочнице отобрать, но вдаваться в дебри демагогии мне не хотелось. Я ограничился исключительно общими вопросами. Плюс-минус пятнадцать минут роли не играли, правильная моральная накачка личного состава и внушение веры в меня любимого – гениального командира взвода – стоили гораздо дороже.

    – Итак. Начнем с гвардии сержанта Егорова. При затрудненности ответа допускаю подсказки зала. Товарищ сержант, какие типичные средства противотанковой обороны вермахта вы знаете? И какие из них могут противостоять нам? Вводная – действия взвода на машинах со спешиванием по необходимости и без отрыва от боевой техники против моторизованной пехотной части противника со штатным вооружением. Я слушаю.

    И тут Егоров сумел меня удивить:

    – На данный период основу противотанковой обороны немцев составляет тридцатисемимиллиметровая противотанковая пушка ПАК-36 по прозвищу «Дверная колотушка». Бронепробиваемость говно, однако пушка лёгкая, порядка четыреста килограммов, легко перекатывается расчетом, если не ошибаюсь, противотанковые подразделения даже в обычных пехотных полках полностью механизированы. Орудия сводятся в роты по двенадцать штук в каждой. Одна рота в пехотном полку и три в противотанковом дивизионе дивизии. В моторизованных и танковых дивизиях противотанковые роты могут быть смешанными с пятидесятимиллиметровками и им подобной матчастью из европейских трофеев.

    Личный состав заинтригованно загалдел:

    – Влад, ну ты даёшь!.. – и так далее. Довольный вниманием коллектива сержант, видимо, засёк мою кислую мину и старательно давил самодовольную ухмылку.

    – Тихо всем! С Егоровым мы еще не закончили. Продолжай, Влад…

    – Точную бронепробиваемость, конечно, не помню, в пределах сорока миллиметров бронебойным снарядом, однако, кроме него, имеются и подкалиберные. Сколько эти пробивают, вообще не скажу, что-то вертится в памяти, что бронепробитие где-то на треть, может полтора раза, больше обычных, точно помню, что ими далее пятисот метров стрелять запрещено из-за высокого рассеивания.

    Тут до Владислава дошло, что он сказал, что в данной ситуации могу ответить я, и сержант немного поскучнел, впрочем, тут же получив поддержку боевых друзей.

    – Сорок? – включился мехвод машины Егорова, младший сержант Шевчук. – С морды не пробьет. У нас вдобавок и листы под наклоном. Разве что сильно вблизи.

    Гибадуллин не в пример коллеге оказался менее оптимистичен:

    – Забыл, что у нас броня алюминиевая, Саш? Немецкие таблицы точняк по стальной составлялись.

    Якунин, отрицая, решительно махнул перед ним рукой:

    – А что семьдесят лет развития металлургии прошло, все забыли?

    Народ, поддерживая мысль, одобрительно загудел. Я не вмешивался, позволяя коллективу высказаться. Одно упоминание сержантом такого умного слова, как металлургия, того стоило. Внушало надежды на светлое будущее России.

    – Прошло-то прошло, да и наклоны должны играть, вот только, кто проверит точно, пробивает немка нашу броню или нет? Я знаешь, впереди сижу, если пробьют лобовуху, снаряд именно мой и будет. – Стоял на своём татарин. – Влад, ты помнишь, эти сорок ме-ме они с какой дистанции?

    Егоров отрицательно махнул головой.

    – Ну, вот то-то же. Если на трехстах-пятистах, чёрт его знает, вдруг смогут и продырявить. Опять же и подкалиберы у них есть.

    – Я думаю, у фрицев бронепробиваемость где-то на уровне нашей тридцахи обычным снарядом, – не преминул включиться в дискуссию задумчивый замкомвзвода.

    – Калибры рядом, снаряд чуть легче, начальная скорость выше, опять же семьдесят лет разницы, так на так должно и выйти. Значит, с больших и средних дистанций они нас наверняка только в корму и борта возьмут, в лоб на средних, наверное, могут пробить и в башню.

    У задумчиво хмурящегося Никишина в памяти будто бы начали всплывать обстоятельства предыдущих смертей сержанта:

    – На склонах или с высоты ещё через крышу достать могут. Да и вообще, черт его знает, как наша алюмишка немецкие снаряды держать будет. Они сильно тяжелее, да и скорость совсем не маленькая.

    – Правило трёх калибров, Серега! Тебя и тут имеют в крышу! – Командир никишинского отделения младший сержант Севастьянов разделял увлечения приятеля[39]. Народ загоготал.

    – Вова, мне вовсе не до шуток. Я читал, в Карабахе обычным ЗУБРб[40] лоб Т-72 в уязвимую зону рядом со смотровым прибором мехвода пробили. А Т-72 – это тебе не наш алюминиевый броненосец.

    Я мягко вмешался в разговор, при всей полезности дискуссии имеющееся в моём распоряжении время требовалось экономить.

    – Подведем промежуточные итоги. С фронта наши БМД на дальних и средних тридцатисемимиллиметровые снаряды вне уязвимых зон держат, бронетранспортер – картон с любого ракурса. На ближних дистанциях – неизвестно, наиболее вероятно – как повезет. При применении подкалиберных снарядов от пятисот метров и ближе ситуация значительно осложняется. Все всем понятно, Егоров может продолжать. Продолжайте, товарищ гвардии сержант.

    Егоров прокашлялся, собираясь с мыслями, и продолжил рассказ о противотанковых средствах противника:

    – В меньших количествах у немцев имеется пятидесятимиллиметровая противотанковая пушка ПАК-38. Бронепробиваемость не помню, я думаю, заметно выше тридцатисемимиллиметровки. К 22 июня выпустили немцы их мало, большое количество пехотных дивизий их получить не успело, а те, кто успел, эксплуатировали в смешанных подразделениях – один взвод на ПАК-38, остальные на колотушках. Кроме того, в противотанковых дивизионах РГК есть переделанные трофейные французские семидесятипятимиллиметровые пушки и очень широко используются восьмидесятивосьмимиллиметровые зенитки. – Егоров замолчал и выжидательно посмотрел на меня, ожидая реакции.

    – Это всё? – Сержант осторожно кивнул, уже подозревая подвох.

    – Хорошо. Обращаюсь к помощи коллектива. Какое противотанковое средство, очень распространенное, к слову, сержант забыл упомянуть?

    Первым попытался ответить опять-таки уязвленный Егоров:

    – Противотанковая пушка с коническим каналом ствола у немцев еще была, но её в частях еще меньше, чем ПАК-38.

    Ох, какой я молодец! Не то что бы я считал себя умнее всякого подчиненного, да и знать в некоторых областях могу меньше, но показывать это немного вредно для командирского авторитета. Офицер должен быть как солнце – сияющим и недостижимым, и умничающий Егоров как раз дал мне шанс себя таким и показать. Информация о немецких «кониках» в моем мозгу когда-то отложилась.

    – Ты, вероятно, имеешь в виду Панцербюхс-41 с коническим каналом ствола, сержант. Могу тебя разочаровать, это не противотанковая пушка, а противотанковое ружьё, и именно их наличие в немецких частях ты и забыл упомянуть. А между тем, это самое распространенное противотанковое средство в вермахте. Я не конкретно про фрицевский «коник» говорю, а вообще.

    – Фе, – уязвленный Егоров скорчил презрительную мину и развел руками, – толку-то от этого говна. Оно же не пробивало ни хрена, а где пробивало – заброневое действие было околонулевым. Я у Свирина читал, что трофейным польским ПТР отстреливали заправленный и загруженный боекомплектом Т-26, с трех десятков выстрелов пробивших броню один из манекенов, изображавших экипаж, только и ранили, танк остался боеспособным. Заброневое действие околонулевое.

    – Да, я тоже читал, что с нашими бронебойками было не шибко лучше, – сержанта поддержал мехвод бронетранспортера гранатометчиков Карнаухов. – Где-то в сорок втором году Т-70 возвращался из разведки и попал под замес противотанкистов, танк изрешетили с трех сторон, но сжечь так и не сумели, один из танкистов вон тоже получил тяжёлое ранение, и всё, чем кончилось.

    – Безусловно, маленький калибр, малая масса пули, высокая скорость, броня пробивается, однако потери энергии колоссальны, на заброневое действие ничего не остаётся. Хотя у наших ПТР с заброневым действием и получше будет, но это неважно. Не из них по нам сейчас стрелять будут. – Моя речь просто сочилась самодовольством личности, наглядно доказавшей подчиненным, что она умнее и начитаннее их. Для усиления эффекта данного момента не жалко и послезнание использовать. Хотя это и нечестно.

    – Однако вы, товарищи, забыли о некоторых приёмах, позволяющих усилить заброневое действие пуль ПТР.

    – Заряд ВВ в пуле? Смешно, взорвётся при нагрузке на пулю при пробитии, даже если из вольфрама пулю сделать. Да и сколько там взрывчатки? Грамм? Два? – Егоров не успокаивался.

    – Тепло, товарищ гвардии сержант. Почти угадал. Ты слышал что-либо о бронебойно-химических боеприпасах?

    Егоров задумался:

    – Бронебойные снаряды со снаряжением отравляющими веществами. Выпускались в довоенное время, но в войне не применялись ни нами, ни немцами. Испугались. Неактуально это, товарищ гвардии лейтенант. – Сержант не упустил случая подпустить шпильку.

    – Действительно, травить экипажи химвеществами летального действия в войне не рискнули. Но ты забыл про вещества раздражающего действия, типа «Черемухи» или другой какой-нибудь слезоточивки, которыми немцы эффективность своих ПТР и поднимали. Какой объем будет отравлен при испарении грамма кристаллов, вследствие прямо, как ты говоришь, нагрузки на них при пробитии? Допустимая концентрация у слезоточивого газа на куб какая?

    Народ, немного поразмышлявший, вспоминая те крохи, что отложились в памяти из школьной химии, в общем проникся. Но задетый за живое Егоров не сдавался:

    – Так ФВУ будем постоянно включенным держать!

    – Касательно ФВУ, это безусловно, сержант. Как закончим митинг, всем включить на вентиляцию и не выключать. Но ты опять забыл, что при всей его мощности объем воздуха внутри машины он меняет вовсе не мгновенно, кубометр – это целых тысяча литров, и распределено отравляющее вещество внутри машины тоже не равномерно. Чем ближе к зоне пробития – тем концентрация выше. Рассчитывать же на то, что попадание придется обязательно под воздухозаборник, я бы не стал. Короче говоря, если пуля со слезоточивкой пробьет броню рядом с тобой, даже при включенной фильтровентиляционной установке ты отравляющих вешеств всё равно нахватаешься, прежде чем вентиляция воздух в машине заменит. И радости тебе будет только то, что дуба от него не дашь, а лишь сопли и слезы полезут да дышать станет нечем. Машина в любом случае на какое-то время станет небоеспособной.

    Егоров хотел бы дальше что-то возразить, но я жестом остановил его:

    – Успокойся, сержант. Про бронебойно-химические пули это не сказка, а самая что ни на есть реальность. Брони у нас нет. Точнее она есть, но только с фронта, да и тогда – не для всего, что можем встретить, и далеко не на всех дистанциях. Чем ближе до фрица – тем мы уязвимее и тем сложнее нам воспользоваться мощью нашего вооружения. Будь у немцев просто ПТО, было бы не так плохо, наши тепловизоры, если уметь ими пользоваться, даже такую мелочь засекут на раз, а зенитки вообще должны светиться как новогодние ёлки, однако у немцев есть набор достаточно эффективных противотанковых средств ближнего боя, а именно гранаты и ПТР. И рассчитывать на то, что немцы зассут их использовать при нашем появлении, поверьте на слово, не стоит. Поэтому в ближний бой с ними нам никак вступать нельзя. В этой связи мы переходим к мнению скромно спрятавшегося за спину боевого товарища гвардии младшего сержанта Якунина.

    – Товарищ младший сержант, парой слов назовите характеристики окружающей нас местности в радиусе десяти-пятнадцати километров.

    Данного вопроса Якунин не ожидал, но быстро справился с неожиданностью. Конечно, бывает всякое, но на тяжёлое вооружение в армии редко ставят по-настоящему дубоголовый контингент. Во всяком случае, не на ключевые должности.

    – Хм-м… Местность сложно пересечённая лесисто-болотистая, несколько населенных пунктов, связанных между собой проселками, южнее, наверное, уже проходит магистральное шоссе. Большое количество лесов и болот, леса частично заболочены. С востока на запад проходит однопутная железнодорожная линия. С юга на север течёт река Чернянка, – Якунин огляделся по сторонам, ища дополнительные слова для оценки окружающей местности, – правый, восточный берег реки выше левого, прибрежная полоса частично вырублена от леса и используется под поля и всякие насаждения местным населением. Через реку проходит железнодорожный мост, рядом с ним, судя по идущим к реке дорогам, брод, значит, река неглубока и несудоходна, тем не менее, являясь удобным для обороны рубежом, луговина на левом берегу хорошо простреливается не только с высот в районе моста, но и просто с берега. Как-то так…

    Я был беспощаден:

    – Вижу, идея поскакать вперед и поиграть в лотерею с немцами на короткой дистанции на узкой лесной дороге с заболоченным лесом по сторонам сержанту Якунину уже не кажется сильно здравой.

    Якунин нахмурился, но не возразил.

    Егоров бросил на него возмущенный взгляд.

    – Почему обязательно на лесной дороге и с болотом по сторонам? Можно ведь и удобнее место для засады найти?

    – Найти-то, несомненно, можно. Но вот, как сержант Егоров сможет гарантировать, что немцы в эту засаду в обозримый промежуток времени вообще заедут или зайдут? Или вообще, как вообще можно гарантировать, что ты до этого удобного для засады места вообще доедешь, а не столкнешься с немцами посреди леса на участке, очень неудобном?

    – Надо вести разведку!

    – Да, да и выделять боевое охранение. Егоров, ты что, тут себя начальником штаба дивизии уже представил? У нас сил – три БМД, бронетранспортер и четыре КамАЗа. А за спиной госпиталь, полный раненых, только из-за которых мы до сих пор на восток не пилим. Куда ты собрался вперед лететь? Что тебе тут, в долине реки с километровыми простреливаемыми пространствами и дорогами во все стороны для засады не устраивает? На кой ты вообще на боевых машинах в лес лезешь? Как ты сможешь определить, по этой дороге немцы пойдут или по соседней? Как ты там вообще, при полусотне-сотне метров обзора превосходство в вооружении и системах управления огнём реализовать собрался?

    Приятно почувствовать себя очень умным! Особенно, когда оценивающе разглядывающие тебя бойцы не знают, сколько шишек ты ради этих слов понабил.

    – Итак. Взвод, слушай боевой приказ! Взвод занимает опорный пункт, окапывается по обратным скатам высот 44,8 и 41,2 в районе железнодорожного моста и брода через реку Чернянка с наблюдателями на вершинах. Высоту 41,2 занимает первое отделение, 44,8 – второе и ПГО, третье отделение в лесу за переездом через железную дорогу. Сержант Егоров, у вас будет шанс порысачить – располагаетесь с отделением в лесу за железной дорогой с задачей уничтожения противника, наступающего за железкой, прикрываясь насыпью и для прикрытия взвода от обхода слева. Выдвижение через станцию Борисово, для обеспечения скрытности. Принять во внимание возможность движения немцев по лесу – в обязательном порядке выставить охранение. – Я обвел личный состав мудрым взглядом Суворова на военном совете перед штурмом Измаила и продолжил: – От обхода справа взвод будет прикрыт наблюдательным постом госпиталя на высоте 43,1, с ручным пулемётом при нём, справа в дубовой роще в трех с половиной километрах от нас располагается парный дозор под командованием гвардии ефрейтора Ханина. Севастьянов, отдашь ему Павлюка в напарники, позывной дозора – Топор Тринадцать. Егоров, обеспечишь дозор переносной радиостанцией с запасной батареей, если они заряжены. Если не заряжены, найдешь батареи у тех, кому заряжать не надо, потом свои подзарядишь и отдашь. Ханин, в роще занять позицию таким образом, чтобы просматривалась река и скрытые от наблюдения с опорного пункта поля в районе рощи. Наткнувшись на сопротивление при захвате моста с ходу, немцы попытаются обойти, район дубовой рощи ближайшее удобное для этого место. Без моего прямого приказа в бой не лезешь, прячешься в ветвях полюбившегося дуба до последнего или убегаешь в глубь рощи – мне неважно. Когда придёт момент пострелять – я тебе обязательно сообщу. Взвод материального обеспечения маскирует машины в лесу за болотцем у дороги на Борисово и выставляет два одиночных дозора по опушке, обеспечивая взвод от обхода сзади с направлений Борисово и Гадюкино и лишнюю пару глаз в наблюдении за левым берегом, если у взвода МТО найдется чем.

    Иван Петренко, в ходе разговора не проронивший ни слова, отрицательно покачал головой.

    – Нет оптики? Ну ладно… Оставшимися бойцами, Иван, организуешь пункт боепитания и медпункт. Расчистишь площадку, подготовишь боеприпасы к загрузке в машины. Они у тебя по разным грузовикам распиханы?

    – Почти. ОФСы и часть ПТУРов в одном КамАЗе, ещё восемь ящиков с «Арканами» в другом. Там же патроны и сухпай. В третьем грузовике боеприпасы к тридцатимиллиметровкам, в основном бронебойно-трассирующие.

    – Хорошо. ПТУРы не трогай, имеющимися обойдёмся, подготовь к погрузке в машины десятка четыре стомиллиметровых ОФС и штук четыреста осколочных тридцаток. Патронами к стрелковке сильно не заморачивайся, просто проследи, чтобы пятерка и семерка рядом на краю лежали, стрелкам цинки вскрыть недолго будет.

    Петренко кивнул. Я продолжил:

    – В районе высот на первом этапе боя ставим огневую засаду. Скрытностью провоцируем противника на попытку захвата моста с ходу, уничтожаем наступающее подразделение огнём всех видов оружия, после чего действуем по ситуации. При благоприятной обстановке на втором этапе выводим отделения на передний скат и окапываемся уже там, обеспечивая людей от возможных потерь при пулеметно-артиллерийском огне противника в дальнейшем. Приоритетные цели расчета АГС пулемётно-гранатометного отделения – пулемёты, противотанковые пушки и прочие огневые средства, поддерживающие атаку противника, переход к уничтожению пехоты наступающих после их подавления; «Корд» вместе с бронетранспортером в бронегруппе. Личный состав парашютно-десантных отделений ведет огонь преимущественно по наступающей пехоте. Все остальные варианты исключительно по ситуации. – Во рту пересохло, я сплюнул в сторону и перешел к заключительной части речи: – Боевые машины, за исключением БМД номер 444, сводятся в бронегруппу, размещённую на высоте 44,8, работают не подставляясь, с обратных скатов. Касательно Филипповича за железкой – из леса. Действиями машин бронегруппы управляю лично. Управление обороной на опорном пункте в ходе моего отсутствия при действиях на технике возлагается на гвардии старшего сержанта Бугаева, старший на высоте 44,8 – гвардии младший сержант Севастьянов. Уничтожение противника при обнаружении его обхода подразделения проводится действиями бронегруппы, количество привлечённых боевых машин будет определено в зависимости от складывающейся обстановки. Основная задача спешенной части взвода – обнаружить и связать врага своими действиями, боевых машин – уничтожить его огнем своего вооружения, далее стрелки добивают уцелевших.

    В бою стараться действовать осторожно, мёртвым всё равно, а вот хоронить их живым придется. Захвата противником пленных, оружия и боевой техники не допускать, немцы и так первыми штурмгевер изобрели и, бог знает, что ещё, получив трофеи, изобрести смогут… Не забывать, что мы прикрываем эвакуацию госпиталя и обеспечиваем тем свою легализацию – и не более того. Продержаться нам надо не более суток. Далее, что бы не произошло – уходим на восток. В случае моей гибели или ранения командование принимает гвардии лейтенант Петренко. Подбитую технику обязательно сжечь, уцелевший личный состав эвакуируется на КамАЗах, лишние боеприпасы в таком случае либо взорвать, либо утопить в болоте. Бронежилеты, шлемы, вооружение средства связи, тела погибших – всё выносить и вывозить до последнего. Всё всем ясно?

    – Так точно!

    – Вот и хорошо. Действуем. Бугаев, Севастьянов, распределить время дежурств и назначить наблюдателей на гребень, обеспечить их средствами наблюдения. Наблюдатели и первое отделение, при выдвижении пешим порядком – вести себя максимально осторожно, не забывать, что за вами наблюдает противник. Саша, на своей высотке размещение ячеек и сектора обстрела назначишь сам. Периодически поглядывай на высоту за спиной и в сторону деревни, ни на кого не рассчитывай.

    – Есть.

    – Выполняй, нечего тянуть. И так времени много потеряли. Егоров, тебя это тоже касается.

    Егоров, отделение которого уже размещалось по боевой машине, кивнул. Парой секунд позже за спиной рыкнул заводящийся двигатель.

    Шла моя седьмая жизнь, и я был полон решимости её отстоять. Между делом в ходе разговора нарисовалась еще одна ошибка, которая мною ранее в расчет не принималась.

    ОШИБКА. Любые знания и умения личного состава – это серьёзный ресурс командира подразделения, преступно которых не знать и не уметь воспользоваться, если к тому имеются такие возможности.

    * * *

    Чтобы не подавать дурной пример молодёжи, помахать лопатой, копая себе ячейку, я не побрезговал. При всем искушении в моей ситуации действовать методом тыка, нащупывая очередной правильный вариант своей простреленной головой, мне было очень страшно, с устроителей данного мероприятия при появлении скуки станется прекратить эксперимент или в лучшем случае внести изменения в действия противника. В последнем случае в очередной раз наблюдать переброс из-за отсутствия у взвода или у меня лично окопов при огневом налете артиллерии противника мне вовсе не улыбалось.

    К моменту появления красноармейцев на высоте 43,1 ячейку для стрельбы с колена я уже вырыл, так что повод чуть передохнуть, понаблюдав за ними в бинокль, пришелся весьма кстати. Наблюдение не вдохновляло, в прошлый раз выдвижение дозора госпиталем прошло мимо моего внимания, иначе бы я несостоявшимся предкам всё сразу же высказал. И, как я понадеялся вскоре, хоть в этот раз обязательно выскажу.

    Первое, что обращало на себя внимание при этом выдвижении, это многострадальная полуторка, вылетевшая на вершину прямо как революционный броневик на площадь перед Зимним дворцом. С неё только красным флагом не махали. Далее из машины десантировался личный состав, который был застроен и примерно в течение пятнадцати минут – с активной жестикуляцией ораторов – проинструктирован. Далее эти трое деятелей погрузились в машину, после чего «газик» дунул в нашем направлении прямо по переднему скату.

    Сказать, что я стал несколько напряжен и начал даже немного настраиваться на неконструктивное русло разговора, значит, ничего не сказать. Особенно после того, как полуторка выскочила на высотку к Бугаеву и десантировавшиеся из неё типы, а именно – знакомый политрук в очках-велосипедах, особист и статный мужчина в хромовых сапогах, тёмных галифе, защитной гимнастерке и замотанной белой повязкой головой под пилоткой, вывалили на гребень и начали рассматривать противоположный берег, передавая друг другу бинокль. Были замечены явные попытки расспрашивать замаскировавшегося в кустах дозорного и вытащить на гребень представившегося прибывшим, но оставшегося на заднем скате Бугаева.

    В итоге старший сержант всё же не подчинился и, состорожничав воспользоваться радиостанцией, остался один на один с попыткой самоназначенной комиссии его застроить. Основную роль в выволочке играл тот самый статный мужчина, видимо, офицер из находившихся в госпитале легкораненых, возомнивший себя если не вторым Суворовым, то Кутузовым под Бородино точно. Только барабана под задницей не хватает, да и глаз после наблюдаемых его действий по уму стоило бы выбить[41].

    – Мда, а я надеялся встречи с такими суворовыми избежать… Оказывается, долго уворачивался.

    Копавший ячейку недалеко от меня Якунин, тоже понаблюдавший за развитием событий в свой бинокль, бросил на командира сочувственный взгляд. Я в расстройстве озвучил впечатления вслух.

    Как бы долго Бугаев не прослужил в армии, ценясь за дисциплину и умение выполнять приказы, посылать в известном направлении, кого требуется, он тоже умел, тем более чужих командиров. Без этого в несокрушимой и легендарной не выжить, особенно коли их приказы противоречат приказам прямых командиров.

    Видимо, получив неожиданно резкий ответ, офицер с повязанной головой лапнул кобуру, сержант дернул автоматом на груди, бойцы, прекратившие копать в ходе накачки, схватились за оружие и… конфликт погасил вставший между Бугаевым и склочным офицером особист. Обидевшиеся приезжие в скорби удалились с высоты, запрыгнули в машину и отправились пилить мозг уже мне.

    Совершенство радиостанции передавало бешенство Бугаева во всей красе:

    – Товарищ лейтенант, этот м…ак вообще упоротый! Я ему говорю: не демаскируйте позицию, а эта сука мне орёт: «Ты что, сержант, трусишь?!» Ещё и за пистолет хватается, урод!

    На высоте 44,8 провокация неконструктивного диалога продолжилась. Как мною, впрочем, и ожидалось. Склочный чувак, оказавшийся подполковником с тремя «шпалами» на малиновых пехотных петлицах и с орденом Красного Знамени на груди чуть замедлился и, мазнув взглядом, прошёл мимо, не обращая внимания на попытку представиться. Последнее, как бы ни складывались у него ранее отношения с моими подчиненными, было явным и неприкрытым оскорблением уже меня лично, откровенно заставляющим жалеть, что Сашка ему прикладом зубы не выбил.

    Испуганный политрук прикидывался мебелью, выпустивший на лицо тень циничной ухмылки особист смотрел на меня с интересом и, возможно, даже некоторой долей сочувствия. Что интересно, на вершину за подполковником ни тот, ни другой не пошли, а значит, аргументация замкомвзвода была вполне понятна вменяемому человеку, воспринимающему обстановку шире желания на глотке подчинить себе непонятное подразделение.

    – Лейтенант, ко мне! – А вот и товарищ подполковник с вершины.

    Ну что же, хамить я тоже умею. Может, и не стоило бы, но прогнозирование ситуации в случае, если я позволю подчинить себя данному военному с показанной тем упоротостью, не внушало оптимизма. Когда человек, не обращая внимания на аргументацию командира находящегося в засаде подразделения, откровенно портит замысел боя и в данном случае демаскирует его, это вообще-то относится к воинским преступлениям с немалыми сроками при наступлении тяжких последствий для виновного. Если его, конечно, удастся найти. О чем, впрочем, такие царьки никогда не думают.

    – А вы, военный, простите кто?

    Удивленно поднявший брови особист ухмылки уже не скрывал.

    Взбешённый подполковник, резко развернувшись, устремился ко мне, сжимая бинокль так, словно хотел разбить им мою голову. Ну-ну, товарищ.

    – Товарищ подполковник, если вас за годы службы в армии не научили представляться, прежде чем пытаться застроить не подчиненное вам подразделение, то самое время начать это делать. Потому что я вам не сержант замкомвзвода, а его командир. Замысел боя, который вы только что сломали на хрен, полностью демаскировав позицию находящейся перед нами немецкой разведке…

    – Да как ты смеешь, щенок…

    – Товарищ подполковник, либо вы вспоминаете уставные правила общения военнослужащих, хотя бы касательно вежливости, либо я вас арестую за умышленную демаскировку засады и срыв замысла боя по уничтожению противостоящего нам противника. И заткну рот кляпом. А если посмеете и за кобуру схватиться, еще и зубы прикладом выбью. Вытащите пистолет – расстреляю на хрен на месте. А потом напишу соответствующий рапорт, с описанием обстоятельств, которые высшую меру социальной защиты вам на голову обрушили, если это вас утешит.

    Как сказал! Ну, как сказал, черт возьми! Сам не знал, что так умею! Да я просто горжусь собой! Никогда старшему начальнику так нагло не хамил! Тем более пехотному, который сейчас даже не мазута, а кобылий хвостокрут. Взвод тоже был в шоке, смотря на меня полными симпатии новыми глазами (как я надеялся). Подполковник, произнеся буквально пару слов, успел прямо залучиться популярностью среди масс.

    Тем не менее, «выписывание рогов» подполковнику было действием правильным, такого рода царьки, при отсутствии сопротивления, людей мнут как пластилин, и ладно бы, чтобы данное умение давить и подчинять людей сочеталось с военными и сопутствующими им талантами, как было, допустим, у покойного Буданова, в одной части с которым когда-то служил отец. И который, в общем-то, из-за этого в лагерь и угодил. Так нет, это как раз вовсе даже не гарантируется.

    Собственно, бывший командир 160 гв. тп тому пример крайне яркий. Полковник какое-то время думал, что умения вести оперативно-розыскные мероприятия по поиску прячущихся среди населения снайперов и прочих членов бандформирований зародились у него сами, приятным бонусом к умениям держать подчиненных за глотку, стрелять из танка и грамотно двигать подразделения по местности в соответствии с обстановкой. Итог известен, ничем хорошим ни для него самого, ни для его подчиненных и, уж тем более, для окрестного чеченского мирняка, как реального, так и мнимого, эти заблуждения не закончились.

    Так что, идите-ка вы подальше от моего взвода, товарищ подполковник. Могу даже откровенно намекнуть куда. В ваших полководческих талантах, судя по действиям, можно откровенно сомневаться, а больше вы мне ну просто на фиг не нужны. Слишком тут много поставлено на карту, в этом сердце инопланетного эксперимента, который, неизвестно сколько ещё, продлится при моём успехе. Местный м…ак, который своими гениальными действиями запросто оставит фрицам трофеи, а то и пленных, здесь точно лишний.

    Подполковник тем временем, будучи поставлен на место, немного скрыл гордость и предпочел перейти к конструктивному диалогу. Ну, я в общем-то и не удивлен, в окружении-то моих бойцов. Имея за спиной силу, он бы, конечно, иначе себя вел, но силы этой у него нет. Даже политрук с особистом и бойцы сзади на высотке – и те чужие.

    – Лейтенант, где вы учились? Почему ваши люди на обратных скатах окопы роют? Вы как мост оборонять собираетесь, если из ваших ячеек мост не простреливается? Почему, черт возьми, готовые окопы и огневые сооружения не заняты?

    Вот, уже и на вы заговорил.

    – Учился я в Рязани, товарищ подполковник. А на данных высотах я собирался устроить огневую засаду. Скрытностью спровоцировать противника выйти из леса к мосту и уничтожить его на приречном лугу огнем боевых машин. Но благодаря вашим желаниям показать себя Наполеоном, после того как мои бойцы по-пластунски на соседнюю высоту выдвигались, этот замысел пошел прахом. И я теперь даже не знаю, что делать, время упущено, менять планы поздно. Минусы занятия окопов мостоохраны, я уверен, вы тоже увидите, если захотите.

    – Чушь не неси, лейтенант, засады он тут ставит… Выводи свои танки на передний скат, окапывайся и расстреливай фашистов сколько душе угодно… Господствующая высота, открытая местность… Что тебе еще надо, что ты на ровном месте выдумываешь?

    С ума сойти, у дураков действительно мысли сходятся. Поколебавшаяся было вера в себя начала немного регенерировать. Товарищ, вон даже до подполковника дослужившись, не может вспомнить примерно объемы земляных работ типовых сооружений из справочников и поделить их на количество личного состава с тоже в обязательном порядке преподаваемой общевойсковым начальникам производительностью, что тут с лейтенанта-то спрашивать?

    – Я ничего не выдумываю, товарищ подполковник. Я вспоминаю, что на рытье окопов для моих машин, а это двадцать пять кубометров земли на каждую, по справочникам требуется сто человеко-часов, индивидуальной ячейки бойца – час, которых у меня может не оказаться. И не имея данных о силах противника и его вооружении, я не собираюсь раскрывать свои силы и подставлять машины под огонь поддерживающего атаку тяжелого вооружения врага, а также показывать их наличие, пока того не потребует ситуация. Подсказываемое вами решение ранее было мной обдумано и отброшено за очевидной неэффективностью.

    – Много ты, лейтенант, в боевой эффективности понимаешь! Давно воюешь? А у меня еще на Халхин-Голе орден заработан!

    Честно сказать, снова хамить я не планировал, не то место для склоки, но эти кривые понты с явным возвращением желания меня себе подчинить, только в этот раз уже не нахрапом, прямо просили соответствующего ответа этому наполеончику. Благо его даже выдумывать не надо, сразу вспомнился один военно-исторический тролль, который людям, певшим дифирамбы номонганскому инциденту, как-то напрочь настроение испортил. С темой я был знаком недостаточно, но судя по тому, что возмущение при всём неприятии замечания очень быстро затихло, возразить троллю было нечем.

    – Это там, где японцы действиями пехотных дивизий в голой степи механизированный 57-й особый корпус чуть было не окружили? И если бы нам не повезло, не прибудь вовремя с инспекцией кавалерии корпуса генерал Жуков, который управление перехватил, верно и окружили бы, да? А так не смогли, хотя 11-я бригада об японский полк на Баин-Цагане и убилась. А потом японцы еще и сами из-под танковых клиньев в этой же степи пешкодралом выскочили, бросив только подразделения прикрытия? Мы ведь про один и тот же инцидент говорим? Я не ошибся, товарищ подполковник?

    Я был готов ко всему, но не к тому, что подполковник зевнет как рыба на воздухе, сожмет кулаки и заткнется, не зная, что сказать. Политрук забыл, как дышать. Ухмылка с лица особиста исчезла, а сам он напрягся как перед броском. Вот так вот и закрывают дискуссии.

    Правда, могут позже пожалеть об этом, до меня дошло, что все трое сообразили, что я цитирую недоступный им источник информации, а он в нынешние времена может лежать только под очень серьезным грифом. Собственно, при советской упоротости секретностью и откровенной дозировке информации сплошь и рядом, может быть, что на разных уровнях допуска разборы одних и тех же событий могут быть с совершенно различным содержимым и выводами. И уж кому, как не подполковнику, знать, как втирают очки в отчетах, а если он действительно участник событий – и наложить известную ему информацию на сказанные мною слова.

    Тут, пожалуй, заткнешься, если секретный летёха в невиданном обмундировании с невиданным оружием и техникой, которого ты на хуцпе прижать пытаешься, цитирует документ, не имеющий ничего общего с победными реляциями, показывающими отдельные недостатки, к которым ты допущен.

    – Думаю, попытки подчинить меня себе закончены, товарищ подполковник? Повторяю для не желающих меня слушать. Меня здесь нет. Я вам мерещусь. У вас уровня допуска нет, чтобы даже оружие мое рассматривать, не говоря уже о попытке подчинить себе, в результате чего противнику может достаться в трофеи совершенно секретная техника и вооружение, а я за ваши действия буду расплачиваться. Мое подразделение, моя техника, мои люди, моя ответственность – мои и только мои решения. Когда вам, товарищ подполковник, за ваши действия стенка грозить будет – тогда и поговорим. Может быть, я вас даже и послушаю. Впрочем, поверьте на слово, как только Москва про нас узнает, тут спецгруппы каждый кустик с микроскопом разглядывать будут, не говоря об опросах лиц, которые пытались наше подразделение себе подчинить, не сумев даже свой дозор на высоте, мать его так, скрытно выставить. Вопросы? Коли вопросов нет, товарищи… командиры, мне хотелось бы обсудить схемы связи с этим выставленным вами дозором и выяснить, какие за истекшее время меры приняты госпиталем для его эвакуации.

    Далее разговор прошел во вполне конструктивном ключе. Взаимодействие обсудили, в штарм[42] дозвонились, про «немцы рядом» доложили, эшелон заказали и даже вывод «104-й отдельной танковой роты» тоже обеспечили. Как и в прошлый раз, начальник автобронетанковых войск армии, не знавший о существовании такого подразделения, грозился лично побеспокоиться о его выводе, коли госпитальное руководство подтверждает наличие совершенно секретной техники. Связи с госпитальным дозором разве что не нашлось. Если телефоны там и не были дефицитом, то кабели нашли в запасах только два километра, еле-еле до высоты 43,1 хватило. Связь с ним обеспечивалась ракетами. Политрук, остававшийся там старшим, зарисовал разноцветными карандашами таблицу сигналов в своей записной книжке.

    На прощание подполковник отвернулся и залез в кабину, чем сбил с панталыку политрука, сухо мне кивнувшего и заскочившего в кузов, что вызвало очередную ухмылку у особиста, неожиданно подошедшего и тепло пожавшего мне руку.

    – Держись, братишка.

    Вот так вот и поговорили. Впрочем, наезд на подполковника с вопиющими нарушениями воинской этики, как мной и подозревалось, был полностью оправдан. После отъезда полуторки немецкий разведывательный взвод даже не подумал штурмовать мост самостоятельно.

    * * *

    Предки на высотке за спиной лениво ковырялись лопатами, соединяя ячейки в окопы на отделение. Оставленный полуторкой политрук какое-то время бегал по гребню, изображая руководство инженерными работами, однако потом исчез. Мои бойцы, выкопав ячейки, не только соединили их ходами сообщения, но и бросили еще один ход к вершине, на случай занятия переднего ската в последующем. Наблюдатели наверху вырыли окопчики для стрельбы лёжа. У Бугаева было то же самое.

    Ничего не менялось, немцы отсиживались в лесу, хотя движение и парочку выставленных наблюдателей мои дозорные засекли. Их бездействие сильно напрягало, однако, поразмыслив, от решения вывести БМД наверх и начать окапываться по топографическому гребню высоты я отказался. Данный замысел повышал риск потерь и собственно не давал заметной выгоды. Три БМД и бронетранспортер обладали достаточной огневой мощью, чтобы отбить атаку пехотной роты и самостоятельно, в случае попытки охвата опорного пункта с тыла, окопавшиеся бойцы встретили бы их огнём – так что, поразмыслив, я решил своего замысла на данном этапе не менять. Немцы тоже не могут быть уверены, что на высотках кто-то есть.

    Напрягало только их подчеркнутое бездействие и молчание дозоров – попытка форсировать Чернянку с немецкой стороны либо отсутствовала, либо не была обнаружена. В последнем варианте дело пахло неприятными последствиями, по крайней мере для егоровского отделения. Сержант получил предупреждение о максимальной бдительности охранения в лесу вокруг боевой машины.

    * * *

    Как всегда, бой начался неожиданно. Еще большей неожиданностью стал немецкий артиллерийский огонь. Над головой просто прошелестел артиллерийский снаряд, и у дороги в районе болотца за высотками встал высокий столб взрыва. Второй пристрелочный снаряд примерно через тридцать секунд лег по берегу в районе перекрестка перед бродом. Фриц, на зависть точно определив направление на цель, корректировал дистанцию. Что интересно, шапка разрыва была такой же высокой и от взрывов снарядов моих соток отличалась довольно заметно, если отбросить вариант принципиальных отличий в конструкции снаряда и степени наполнения ВВ, пристрелку враг вел на фугасном действии, чтобы повысить заметность знаков разрывов. Актуально на лесистой местности, я пообещал себе это запомнить.

    Фрицы не торопились. Немец сначала взял в вилку высоту 41,2, уложив снаряд в ее габарит, перешёл к высоте 44,8, в конце концов кинув фугас в пятнадцати метрах от наблюдателя, после чего перешел к пристрелке высоты 43,1. Выставленный там госпиталем дозор, видимо, сразу же остро пожалел, что чуть ранее там только кальсоны на кустах сушить не развешивал.

    Германский артиллерист, похоже, камрадом был довольно обстоятельным, поскольку решил, что, пока есть время, нужно пристрелять все имеющиеся ориентиры в искомом районе. Идея, которой нельзя было отказать в рационализме, за исключением расхода лишних снарядов на пристрелку.

    Вокруг стучали лопаты, подчинённые, которые приказ окопаться восприняли с пониманием, но следовали ему без лишнего энтузиазма, в какой-то момент почему-то единодушно решили, что глубины вырытых окопов маловаты и есть время их увеличить. Особенно в этом отличился наблюдатель на вершине, который, злобно чертыхаясь, махал лопатой как японский экскаватор на карьере алмазной житницы нашей Родины – дотационной Якутии. За рекой было тихо, ни малейшего движения. Потерь я не понес, но думаю, немцы на них и не рассчитывали.

    Пристрелявшись к высоте 43,1, фриц неожиданно перешел на поражение, кинув по ней десяток снарядов с четырех-пятисекундными интервалами, на минуту прекратил огонь и внезапно перенес его прямо на меня – я только охнул и вжался в дно окопа, когда над головой первый раз грохнуло и меня осыпало комьями земли. Высунуть голову наверх, даже определившись с интервалами артиллерийской очереди, было страшно – оглядеться по сторонам стоило немалых моральных усилий. Над брустверами не маячило ни одной каски, машины, опустив стволы, молчали, треугольником рассредоточились по склону.

    Первым о начале немецкой атаки доложил Бугаев:

    – Топор Десять – Топору Одиннадцать. Фрицы на лугу, до роты, развернуты в цепь, атакуют в направлении моста и брода. Танков и БТР не наблюдаю. Приём.

    Парой секунд позже доклад уточнил Егоров:

    – Топор Десять – Топору Тридцать, на моей стороне фашистов нет, все атакуют с вашей стороны железнодорожного полотна.

    Итак. Что у нас есть. У нас имеется артиллерия противника, держащая под обстрелом высоту 44,8, атака роты противника с фронта, а также противотанковые пушки и станковые пулеметы, выведенные на опушку рощ впереди, с задачей поддержки наступающих огнем с места. Противопоставить им я могу только боевые машины, под артогнем людей из окопов поднять и вытащить на голую землю гребня будет не только тяжело, но и нерационально. Даже бугаевское отделение выводить на передний скат не стоит, как только немцы его засекут, перенести огонь артиллеристам будет совсем нетрудно. А площадь поражения сотки на осколочном действии – это несколько сот квадратных метров.

    Ситуация неприятная, однако ничего страшного пока не произошло, даже раненых ещё нет. А значит, будем действовать по плану.

    – Топор Тридцать, пробей тепловизором поддерживающие огневые средства на немецких исходных в рощах, основное внимание групповым целям и противотанковым орудиям – уничтожить! Перенос огня по атакующей пехоте по отдельной команде. При переносе огня на тебя переходи к огню с ходу. Приступай.

    Как ранее мной было выяснено, тепловизор – это не панацея, однако характеристики французских матриц на двухкилометровой дистанции позволяли надеяться на обнаружение хотя бы части немецких огневых средств. Закрытые от его наблюдения остатки я собирался отлакировать оставшимися двумя БМД с фронта. После уничтожения ПТО в рощах, как я прикинул, атакующая пехота на лугу оказывалась в ловушке – впереди река, а сзади сотни метров голой луговины, по которой до рощ под огнём добегут далеко не все, а только лишь некоторые. Единственное, что могло обеспечить противнику приемлемые потери в этой безнадёжной ситуации, это точный артиллерийский огонь по боевым машинам на их подавление, в случае если немецкий корректировщик вовремя сообразит. Однако я не собирался облегчать ему задачу, две БМДухи и бронетранспортер для огня с места, чтобы фриц без проблем ловил их в вилки, я применять не собирался. Боевым машинам, с их стабилизированным вооружением, собственно останавливаться даже не требовалось, только бронетранспортер целесообразнее было применять с коротких остановок. При скорости движения километров двадцать пять – тридцать фриц упарится ловить мои машины, попадание там может быть только случайным, а потом на батарее так же тупо кончатся снаряды. Боекомплект там не резиновый. Значит, решено, так и поступим, вопрос только в том, стоит ли ждать окончания артподготовки и подхода противника к берегу, или выводить машины уже сейчас.

    Однако лимит неожиданностей в день оказался полностью не выбран, и менее чем минутой позже того, как я занял командирское кресло в БМД Никишина и скомандовал машинам выходить на берег и задний скат высоты 41.2, дабы не облегчать задачу немецким артиллеристам, меня вызвал замкомвзвода:

    – Топор Десять – Топору Одиннадцать. Стрельба сзади, вижу взрывы на высоте сорок три. Приём.

    На высоте, занятой выставленным госпиталем дозором, действительно шёл бой и густо летели струи трассеров.

    – Всё, хана им, Топор Десять! Фрицы на гребне, сзади обошли, суки!

    Политрук, видимо отвлеченный боем впереди, явно прозевал врага, на вершине холма между охватывающими окопы дозора немцами и пытающимися из них отстреливаться красноармейцами шла пока ещё интенсивная перестрелка со взаимным забрасыванием гранатами, которая долго продолжаться не могла.

    Принимать решение нужно было немедленно. Потеря времени на разгром атакующей с фронта роты приводила к окончательному уничтожению дозора хроноаборигенов и появлению неизвестных сил противника между мной и госпиталем, с последующей угрозой захода их ко мне в тыл, захвата КамАЗов на пункте боепитания и даже уничтожения боевых машин огнем ПТР. Выдвижение на уничтожение обходной группы грозило выходом противника к Чернянке, захватом моста и форсированием реки по броду. Однако такой вариант давал мне больший резерв времени и позволял перейти к уничтожению занявшего оборону по берегу реки противника позднее.

    Раздумывал я недолго.

    – Егоров, снимайся из-за железки и дуй к опорному пункту по кратчайшей, быстро! Егоров, Бугаев, Севастьянов, противник на западном берегу реки Чернянка! Огнем всех видов оружия – уничтожить, ни в коем случае не допустив переправы через реку и захвата окопов мостоохраны и плацдарма на нашем берегу! Топор Тридцать, маневрируешь в районе высот, ведешь огонь с ходу и с короткими остановками с обратных скатов, первоочередная цель – противотанковые орудия и станковые пулеметы на исходном рубеже, переход к наступающей пехоте после их уничтожения. После прекращения артиллерийского огня Топор Двадцать выводит людей на топографический гребень. Топор Одиннадцать, делаешь это немедленно. Якунин, твой АГС давит пехоту наступающих, первоочередная цель – ручные пулеметы в цепи. Я с бронегруппой выдвигаюсь на уничтожение противника на высоте сорок три. Выполнять!

    – Бронегруппа! За мной! Гибадуллин, вперед, скорость тридцать! Никишин, Юнусов помогите Егорову, прочешите фрицевские исходные за рекой в ходе движения. Перенос огня по команде. Противник ведет бой на вершине высоты сорок три – уничтожить! Выдвигаемся вдоль северной опушки леса южнее высоты, направление атаки с юга на север с целью не допустить выхода пехоты противника в лес за нашими спинами. Боевой порядок углом назад, бронетранспортёр посередине! Граб Два, при подходе к вершине прикрываешь БМД пулеметом от гранатометателей, держишься в пятидесяти-ста метрах позади боевых машин. На вершине старайтесь опознавать цели, там могут быть наши. Не отставать, поддерживать заданный темп атаки. С выходом на гребень высоты пулеметно-пушечным огнем уничтожаем отступающего противника и возвращаемся к мосту. Там делаем то же самое. Всё просто, ребята, как у ребенка конфетку отобрать.

    Боевые машины проскочили по берегу, ведя по рощам за рекой огонь с ходу, Никишин даже отчитался о расстрелянном ПТО, и развернули башни к вершине высоты 43,1, стрельба на которой тем временем стихла, дозор, видимо, уже добили – под брызнувшими из пулеметов трассерами несколько фигур на вершине мгновенно куда-то испарились. Умников, впрочем, это не спасло, наводчики переключились на тепловизионный канал.

    – Опознание на вершине высоты снимается, дозор уничтожен. Отомстим за мужиков!

    Две постреливающие для профилактики из пулеметов с ходу боевые машины десанта и бронетранспортер проскочили между высоткой и лесом, отрезая противнику возможность выйти в тыл опорного пункта и, построившись треугольником с двумя БМД впереди и БТРД в метрах пятидесяти сзади, двинулись вперед, навстречу своей и чужой судьбе.

    Противник, как было раньше при появлении чужих «танков», исчез. Присутствие его на высоте выдавали только появляющиеся и исчезающие тепловые пятна голов наблюдателей и любопытствующих, которые немедленно принимали на себя огонь пулеметов и 30-миллиметровых пушек. Надежда, что противник испугается встречать атаку танков на голых склонах безвестной русской высотки, в определенной степени присутствовала, особенной вишенкой была бы паника при этом. В последнем случае спаслись бы только самые быстроногие лани, да и то не все. Не железные же немцы, в конце-то концов.

    Спасти их даже частично, пожалуй, мог только заградительный артиллерийский огонь. Впрочем, да и он очень вряд ли, четырехорудийная батарея 105-миллиметровых гаубиц вряд ли могла поставить НЗО достаточной плотности, и уж тем более, что они вряд ли даже на него могли рассчитывать – батарея обрабатывала высоту 44,8, поддерживая атаку основных сил врага.

    – Топор Десять – бронегруппе. Патронов не жалеть, раздавим их огнем, побегут – расстреляем в спины. Граб Два, ближе к вершине усиленное внимание по гранатометчикам.

    – Принято, Топор Десять.

    Идея задавить противника огнём вполне удалась, любопытствующие фрицы, демаскирующие себя тепловыми пятнами, под градом пуль и снарядов быстро кончились, противник окончательно исчез.

    Немцы действительно оказались не железными. Когда БМД, хищно поводя стволами в поисках противника и профилактически постреливая короткими очередями из пулеметов, выскочили на вершину, враг обнаружился далеко внизу, в виде со всех ног улепетывающих к лесу на севере двух десятков спин.

    – Да, яйца у них все же не как шведские шарикоподшипники. Юнусов, слева – направо. Никишин, справа – налево. Граб Два, центр! Огонь! Чтобы ни один не ушел!

    Шансов добежать до леса под огнем двух БМД и бронетранспортера у впавшего в панику немецкого взвода не было. Никишин дал короткую пристрелочную очередь из 30-миллиметровой пушки, и бежавшего крайним справа немецкого солдата разорвало снарядами на куски. Следующего Сергей смахнул пулеметом. Тимур Юнусов, вставший в полусотне метров чуть ниже по склону, не постеснялся добавить снаряд из сотки, смахнувший несколько фигур взрывом, и… перед глазами мелькнула вспышка и грохнул по ушам взрыв, оставивший после себя звон в ушах. Чувство внезапной слабости и вырубленное электрооборудование в башне… Машина встала, двигатель заглох, однако связь, как ни странно, пока работала.

    – Фрицы рядом, нас подорвали, лейтенант! – Никишин был жив и даже пытался соображать.

    В принципе я был с ним согласен, когда собрал мысли в кучку. Противотанковым орудиям переправиться через Чернянку было сложно, да и уж больно сильно грохнуло для тридцатисемимиллиметрового снаряда. Однако в принципе нас могли достать и чем-то вроде восьмидесятивосьмимиллиметровой зенитки с другого берега, а это требовало совершенно иной реакции на угрозу, нежели наличие гранатометчиков в радиусе десятка метров от БМД. Проще говоря, при поражении артиллерией с большой дистанции экипажу требовалось немедленно покинуть машину – до вторичного ее поражения, а вот имея гранатометчиков вокруг нее, надо, как минимум, ловить момент, чтобы не расстреляли в люках. Как максимум, пытаться отсидеться в ней, пока боевые товарищи гранатометчиков не уничтожат.

    Выбор варианта, что делать, сделали за меня немцы. По радиостанции заорал наводчик «Корда» с бронетранспортёра:

    – Граб Два! Немцы на высоте! Десятый подбит, подбит! – И рядом ещё раз мощно грохнуло.

    На этот раз БМД загорелась, чему я совершенно не удивился при баке-то на «спине» машины. Выбора не стало, в горящей машине с набитой 100-миллиметровыми снарядами и, что главное, зарядами каруселью боеукладки, отсидеться не получится. Собственно, когда в ней боеукладка полыхнет, и неподалеку от нее выжить будет определенной проблемой. Так что бежать от машины надо. Побыстрее и подальше.

    – Экипаж, личное оружие к бою! Покидаем машину разом, по команде!.. Считаю до трех! Раз! Два! Три! Пошли!

    Я распахнул люк над головой и, как мне казалось, слишком медленно вынырнул наверх, держа в руках готовый к бою автомат. Рядом лез из люка Никишин, впереди шустро выскочил на броню Денис Гибадуллин. Слева, поднимая фонтаны земли над разрываемым пулями бруствером окопа, хлестал пулемет с бронетранспортера, справа от БМД, в нескольких метрах от машины, лежал залитый кровью изломанный труп красноармейца, а за ним из основательно вырытой стрелковой ячейки целился в меня из винтовки такой знакомый немец с пучками травы, торчащими из-под сетки на каске.

    Выстрел! Сильный удар в грудь, пойманный приход от скачка адреналина… долей секунды позже пришедшее осознание, что я жив… земля, ударившая в подошвы ботинок… неописуемое изумление на лице немца, не мешающее ему совершенно автоматически, не отнимая приклада от плеча, попытаться передернуть затвор… и поток пуль, что, подняв фонтанчики земли с бруствера, разорвал ему лицо и сорвал с головы стальную каску. Мгновением позже пришло осознание, что в окопах перебитого на вершине дозора сидят немцы и надо срочно найти укрытие. А как толчок дальнейшим действиям – гортанный выкрик справа с выстрелом и пулей, взвизгнувшей о броню за спиной.

    Валить надо, пристрелят!

    Машинально перекатившись влево, я навскидку рубанул длинной очередью в направлении каски в соседней ячейке, соединенной с первой неглубоким ходом сообщения, добавил короткую в направлении пулеметчика в ячейке и, пользуясь тем, что они спрятались, рискнул укрыться за машиной, к несчастью своему, буквально вылетев еще на одну ячейку с двумя фигурами в мышиных мундирах в ней, телом политрука и незнакомого красноармейца, выброшенных как бруствер на траве перед ними, а также неловко лежащего лицом вниз в нескольких метрах далее моего механика-водителя.

    Рослый солдат, не обращая внимания на стрельбу за спиной и целясь в бронетранспортёр с перезаряжавшимся «Кордом» из противотанкового ружья, осознать, что пришла смерть, видимо, не успел. Строчка пуль слева направо пробила его широкую спину, направляясь к разворачивающемуся мне лицом товарищу и… тут автомат смолк, и передо мной опять сверкнули вспышки выстрелов…

    Пули снова толкнули в грудь, обожгло бок и шею, перед глазами встало потрясенное лицо немецкого лейтенанта, и, осознавая, что не успею перезарядиться, я рванул вперед, пытаясь достать стволом такого близкого противника… Вот только немец неожиданно ловко смахнул удар в сторону своим пистолет-пулемётом с отстёгнутым прикладом. Далее я тупо врезался в него и подмял под себя, скатившись на дно окопа.

    Радость доминирующему положению в рукопашной исчезла, не успев появиться. Потеряв в замешательстве пару секунд и барахтаясь над шевелящейся подо мной тушей, я чуть приподнялся, чтобы рубануть ее по голове посильнее и… откуда-то вынырнул ствол пистолета, упершийся мне в бок.

    Хлопок, хлопок с ударами пуль в мою бочину, я навалился на руку врага, выкручивая оружие из нее. Еще два хлопка прозвучали где-то внизу подо мной… металлический вкус крови во рту… накатившая слабость. Сбросивший меня с себя враг пытался подняться, продираясь в тесноте меж сползшим на дно трупом товарища и пока еще живым русским недобитком, из последних сил отводящим от себя чужой пистолет. Перед глазами встало злорадное лицо немецкого лейтенанта со стоящим в глазах веселым бешенством. Немец выкрутил из захвата руку с пистолетом в ней и дернул ствол в мою сторону.

    Как жалко… Ведь все должно было случиться совсем не так…

    Последним воспоминанием в моей седьмой жизни стали частые толчки рукояти «ПЯ» в правой руке, с ответными вспышками на стволе «Вальтера» перед глазами…

    Вспышка…


    …Грохот грома. Я сижу на башне БМД и вижу очки «Revision Sawfly», скрывающие глаза ухмыляющегося сержанта Никишина.

    – Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ лейтенант!

    Грохот грома, вспышка, и моя БМД летит куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок…

    Жизнь восьмая

    … В древности тот, кто хорошо сражался, прежде всего, делал себя непобедимым и уже после этого выжидал, когда можно будет победить противника.

    Непобедимость заключена в себе самом, возможность победы заключена в противнике. Из-за этого тот, кто хорошо сражается, может сделать себя непобедимым, но не может обязательно заставить противника отдать ему победу. Поэтому и сказано: «Победу знать можно, сделать же ее нельзя».

    Непобедимость есть оборона; возможность победить есть наступление. Когда обороняются, значит, есть в чем-то недостаток; когда нападают, значит, есть все в избытке.

    Тот, кто хорошо обороняется, прячется в глубины преисподней; тот, кто хорошо нападает, действует с высоты небес. Поэтому умеют себя сохранить и в то же время одерживают полную победу…

    Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

    Последовавший за очередной версией переноса поток гнусной матерщины и пронизанных скрипом извилин размышлений я уже практически выучил наизусть, ничего, как обычно, без внешнего толчка не изменялось. Вносить новые мысли в общественный разум я не хотел, как уже сложилось, наводил коллег по несчастью на нужные предложения косвенно, очередного возвращения к подозрительным взглядам мне совсем не требовалось.

    Время, пока колонна в который уже раз колесила по дорогам 1941-го, я потратил в основном на размышления, что со мной не так и почему я такую теоретически простенькую задачу по противостоянию усиленной пехотной, ну ладно – мотопехотной роте на отлично всё никак решить не могу. Восстановить в мыслях все свои ошибки за прожитые семь жизней и вновь переосмыслить их было довольно затратно по времени, но его как раз было не жалко. Порнографию с нескончаемой битвой у моста и у двух высоток требовалось заканчивать, чем дальше, тем больше меня одолевали сомнения, что организаторам этого действа эксперимент начинает надоедать. Не говоря уж о том, что я в нем начинал себя чувствовать какой-то звездой данного жанра, если не Сашей Грей, то Леночкой Берковой, не иначе. Хотя изображать из себя в глазах посторонних Рокко Сиффреди было бы, пожалуй, гораздо политически правильнее. Наверное, как-то так. Пожалуй, даже однозначно. Как говорил известный сын юриста.

    В последней жизни я все, в общем, сделал правильно. Пытался реализовать возможности своей техники, обеспечил себя от охвата с флангов, и все бы, видимо, пошло как по маслу, если бы не вмешались обстоятельства, которые я контролировать не мог: визит упоротого подполковника и демаскировка засады им и бойцами, выброшенными на высоту за моей спиной, в результате чего фриц что-то заподозрил и в организованную ловушку элементарно не пошел. Но даже тогда запас прочности моей задумки оказался достаточно высок – в сущности, мои машины даже под артогнем имели все шансы отбить атаку с фронта без особого напряжения.

    Было ли ошибкой снимать три машины и двигаться штурмовать высоту 43,1? Пожалуй, тоже нет. Я достаточно правильно определил приоритеты ситуации, потеря времени касательно укрепления противника в захваченных окопах сильно ситуацию не портила, огневая мощь у меня сохранялась подавляющей, а вот его отход с высоты с сохранением порядка и боевого управления грозил сильными неприятностями. По факту, даже если противник отступил на север, над моими тылами начинало нависать не связанное никем подразделение противника, для нейтрализации которого мне пришлось бы оставить, как минимум, БТР-Д, как максимум БМД с отделением, на упомянутой высоте, что угрожающе растаскивало бы мои невеликие силы. Но это не худший вариант; если бы немецкий лейтенант-кавалерист додумался уйти в лесной массив за нашими спинами, все складывалось бы гораздо хуже. По факту мне сразу после этого, если я желал сохранить технику и людей, нужно было сниматься и уходить.

    Радиосвязь для арткорректировки, судя по всему, у немца присутствовала, и это одно грозило серьезными неприятностями. Да, я мог держать его в глубине леса огнем машин с наведением по тепловизорам, но он этим бы связывал, как минимум, одну БМД, которых у меня всего три, мне как минимум требовалось снимать КамАЗы Петренко и отправлять их к госпиталю (больше некуда), в госпитале взвод охраны вместо выноса раненых и имущества встал бы в оборону – эвакуация в этом случае сильно затруднялась. В принципе, немцы вообще могли нами у реки не заморачиваться, уйди они глубже – бери станцию или атакуй госпиталь, я сам бы опорный пункт у реки бросил.

    Вовремя и правильно среагировав, я данную неприятную ситуацию погасил в зародыше, ошибся я позже – уже на самой вершине.

    В чем была ошибка?

    Отсутствие стрелков в прикрытии у боевых машин? Пожалуй, нет. Точнее сказать – определенно нет. На отражение атаки с фронта мной была оставлена одна БМД Егорова, неуязвимость которой вовсе не гарантировалась, лишние шесть автоматов, противостоящих атакующей пехотной роте, что, дополняя огонь БМД, что при его отсутствии, были точно не лишними.

    Ошибку я, скорее всего, допустил совсем другую, почти такую же, которую совершал ранее.

    ОШИБКА. Атакуешь танками без пехотного прикрытия укрывшуюся в окопах пехоту противника – держи дистанцию. «Давить гусеницами» – это для кино и неустойчивого, впавшего в панику врага, который даже не думает о сопротивлении. Сквозь бруствер и толщу земли никакие тепловизоры укрывшегося и ждущего твоего подхода с противотанковыми средствами пехотинца врага, видимо, действующего по эффективным и отработанным до автоматизма методичкам, увидеть тебе не помогут. Если останавливаться для расстрела окопов из безопасной зоны нельзя, зона опасная преодолевается на повышенных скоростях и с максимальным огневым подавлением.

    Вывод на будущее. При появлении танков противника, действуя против них пехотой:

    а) всякое видимое им движение должно прекращаться;

    б) личный состав должен найти надежные укрытия, приготовить имеющиеся противотанковые средства и ждать подхода врага на дистанции и ракурсы их эффективного применения;

    в) при подходе танков либо прочих боевых машин на необходимую дистанцию и обеспечивающие достаточные вероятности ракурсы действовать надо, одновременно расфокусируя ответный огонь, огнем стрелкового оружия поражать приборы наблюдения, пехоту и пытающихся покинуть подбитые машины членов экипажей, противотанковыми средствами – сами танки либо БМ. На короткой дистанции эффективность действия боевых бронированных машин по укрывшейся пехоте изрядно снижается, про гусеницы вообще лучше забыть. Это средство передвижения.

    Все это, в общем, присутствовало в методичках, но жизнь как-то жестко еще раз доказала требования их внимательного изучения.

    В принципе, наверное, нам могло и повезти, если бы в панику впал весь немецкий взвод, а не его часть, но мой «хороший друг» – немецкий лейтенант, видимо, сумел удержать управление над группой, под огнем оказавшейся вблизи окопов и укрывшейся там. Я со своей стороны почти это предусмотрел, оставив БТР-Д в глубине, однако немцы при подходе к окопам себя не демаскировали, отчего загодя задавить огнем их и не удалось.

    Если разобраться, неструсивший фриц за несколько секунд, грамотно оценив ситуацию, выставил мне точно такую же засаду, которую я пытался провернуть касательно левого берега. Только с пехотой против боевых машин, а не наоборот. То, что его подчиненные не испугались следовать приказам командира, в принципе тоже ясно – укрывшись в окопах, они лишились возможности их покинуть, попав в безвариантную ситуацию – либо показывай из-под бруствера поднятые руки, либо отбивайся до последнего, и иначе никак.

    Ладно, бог с ним, шанс исправить отмеченные ошибки у меня был – главное заранее увидеть их возможность и более не повторять.

    * * *

    Изменять решение по общению личного состава с пейзанами в Коровино и экскурсии командиров отделений по госпиталю я не стал. Чтобы люди были готовы умирать ради кого-то, они должны видеть и знать тех, за кого умирают.

    В этот раз в госпитале, кратко обрисовав ситуацию, я опять отбросил всякий политес:

    – У меня три машины со стомиллиметровыми пушками в дуплексе с автоматическими, бронетранспортер с пулеметом, грузовики и чуть больше тридцати человек. Я не потяну жесткую оборону на широком фронте. Единственный шанс выжить самим и спасти вас – вязать немцев пехотой и выносить боевыми машинами. Своими силами я больше пары наблюдательных постов по флангам выставлять даже не собираюсь. Так что, товарищи, либо помогайте мне, либо готовьтесь сдохнуть в немецком лагере для военнопленных. В них сейчас жрать нечего и творится настоящий ад, можете мне поверить. Так что выделяйте людей в заставу на сорок первой высоте, скрытно копайте там окопы и постарайтесь не обгадиться при виде внезапной немецкой атаки из лесу. Сам берег я машинами прикрою.

    Собеседники зашевелились, первым отреагировал особист, скомандовав политруку:

    – Сергей Михайлович, пригласи сюда подполковника Кривошеева из выздоравливающих, срочно.

    Надо же, опять развилка. Пластичность ситуации реально потрясающая, изменения с прошлым вариантом событий можно спровоцировать чем угодно. Кто такой подполковник Кривошеев, я уже догадывался. И надо сказать предчувствия меня не обманули.

    Подполковник нисколько не изменился. Несмотря на то, что он был в больничной пижаме с вылезающими из-под штанов белыми шнурками от кальсон, а не в форме, это его нисколько не смущало.

    – Лейтенант, берешь свои танки и закапываешь их по гребням высот у моста…

    Кажется, я это где-то уже слышал.

    – Товарищ подполковник, командовать вы госпитальным личным составом будете. Ко мне не лезьте. Мои люди, моя техника, моя ответственность – мои решения. И их я вас прошу не касаться. Сдать немцам трофеи я не имею права, а что я с моей техникой можем, а что нет – вы не знаете. И знать у вас допуск не позволяет. Поэтому давайте вы сформируете роту из выздоравливающих и легкораненых, отправите в мое подчинение заставу человек в двадцать, назначите туда командиром какого-то лейтенанта или старшину – и все будут счастливы. Вам будет, кем тут командовать, а мне у реки с помощью кого обороняться.

    Меня смерили задумчивым взором:

    – Хамишь, сопляк?

    Как он мне надоел!

    – Товарищ подполковник, если вам незнакомы уставные правила взаимоотношений военнослужащих, то странно, как вы дослужились до своего звания. А если вы их умышленно игнорируете, в эту игру можно играть вдвоем. Будете меня оскорблять, общаться со мной не по делу и настойчиво пытаться демонстрировать свои сомнительные в моих глазах тактические таланты – я вам прямо здесь зубы выбью. А попробуете мне или моим подчиненным оружием угрожать, расстреляю на месте. Вопросы?

    – Товарищ лейтенант, вы слышали что-то о единоначалии? – включился особист, явно находившийся в этот раз на стороне подполковника. Достаточным количеством глупостей тот его, видимо, пока не разочаровал. Как-то так.

    – Представьте себе, прекрасно. Поэтому и говорю – командовать боем у реки в бою буду я. А если вы с этим не согласны, разбирайтесь с гитлеровцами самостоятельно, я снимаюсь и ухожу в тыл. Ставить в зависимость судьбу своего подразделения и, что более важно, – секретнейшей техники на его вооружении от решений первого встреченного Васи без подчиненных, рискуя, ладно бы, безвозвратно потерять, так еще и сдать их врагу с незначительными повреждениями, я не собираюсь. Подполковники у нас, как я уверен, очень разные, неизвестно, на кого нарвешься. И данный, бросив вот тут вот пару слов, в своей адекватности уже усомниться меня заставил. Я думаю, всем понятны мои соображения?

    – Товарищи, прошу вас, успокойтесь! – В набравшую неприятные обороты беседу включился начальник госпиталя. – Молодой человек, вы уж извините, товарищ лейтенант, что я вам с высоты прожитых лет так обращаюсь, – меня отечески похлопали по плечу, – но ваш конфликт с Митрофаном Ивановичем в нашей ситуации совершенно излишен, товарищ подполковник, как и вы, за дело болеет. Подполковник Кривошеев с его опытом, я уверен, плохого не посоветует…

    Я не выдержал и на секунду закрыл лицо ладонью. Вот им вот сейчас хоть кол на голове теши…

    – Ох, товарищ военврач… Вы-то, конечно, в этом уверены… А я вот уверен не в товарище подполковнике, а в цифрах из инженерных справочников, где сказано, что окоп для боевой машины – это двадцать пять человеко-часов работы, индивидуальная ячейка – час, и сколько-то часов потребуется, чтобы ячейки траншеей соединить. А экскаватора, чтобы эти цифры сократить, у меня нет. И в этой связи возникает вопрос, кем я буду и чем дело закончится, если я начну выполнять приказ товарища подполковника о рытье окопов для моих танков по гребням одновременно с подходом немцев к позиции… О чем товарищ подполковник явно не подумал, однако настоять на выполнении своего приказа ему, я смотрю, очень хочется.

    Подполковник, сверливший меня злобным взглядом, поджал губы, заложил руки за спину и отвернулся к окну. Картину военного гения, составляющего план победы в войне, смело можно писать. Только пижамку на парадное обмундирование не забыть бы заменить, а штрипки от кальсон и тапочки – на хромовые сапоги со шпорами.

    Ну, а пока продолжим:

    – Поэтому я и говорю, выделяйте людей в заставу на высоте сорок три, пусть они прикроют меня с фланга, а товарищ подполковник пусть пускает в ход свои таланты, руля обороной самого госпиталя, и ко мне не лезет. Подчиняться ему я не буду, вопрос считаю закрытым.

    Предки, чуточку подумав и попереглядывавшись между собой, сдулись. Потратив минут двадцать на составление таблицы сигналов и экскурсию сержантов по госпиталю, подразделение в очередной раз двинулось навстречу своей судьбе.

    * * *

    Чтобы не терять времени, БМД Егорова с посаженным на броню ханинским дозором ушло на другую сторону железнодорожного полотна при подъезде к Борисово, привычно уже распугав отиравшихся на станции ВВ-шников. Во избежание очередного проявления энкавэдэшной бдительности и стрельбы, подчинить их себе я уже не пытался, дороже выйдет, пусть мотают в тыл, коли такой приказ имеют. Лучше вообще подчиненных не иметь, чем думать, что делать с подчиненными ненадежными, которыми они, несомненно, окажутся судя по продемонстрированному нежеланию верить на слово, паранойе и жажде подвига.

    Оставшиеся три машины ушли к мосту, так же привычно встав на обратном скате, опустившись на брюхо и укутавшись маскировочными сетями. Митинг с накачкой личного состава и инструктаж подчиненных для экономии времени я провел около станции.

    От добра добра не ищут, устройство засады в моей ситуации было оптимальным решением, и я не видел повода от него отказываться.

    В прошлый раз подполковничья инспекция засаду демаскировала, в этот раз, учинив конфликт еще в госпитале, я надеялся данной проблемы избежать. Так как ситуация, в которую меня забросило, как ранее было выяснено, весьма даже пластична, я не видел причин, по которым немецкие командиры в данной версии событий, не видя перед собой противника, от возможности с ходу захватить целехонький железнодорожный мост могли бы отказаться. Будь я на месте что командира мотоциклетного взвода, что командира немецкой роты – рискнул бы без вариантов, как бы послезнание ни диктовало желание показать себя вторым Мольтке, видящим на пятьдесят метров в землю. Любой хороший офицер, а я считал себя хорошим офицером, на месте немцев рискнул бы. Отсиживался бы безынициативный ливер, и никто более, я так считаю.

    Отделения я расположил в привычном уже ключе. На левом фланге опорного пункта, за железкой в лесу, скрывалось третье парашютно-десантное отделение гвардии сержанта Егорова вместе со своей БМД-4М бортовой номер 444; в центре на высоте 44,8 заняли оборону второе ПДО гвардии младшего сержанта Севастьянова, пулеметно-гранатометное отделение гвардии младшего сержанта Якунина и остальные боевые машины взвода; высоту 41,2 на правом фланге, как самый опытный из сержантов, оборонял замкомвзвода гвардии старший сержант Бугаев со своим первым отделением. Пеший парный дозор ефрейтора Ханина обеспечивал взвод от обхода слева в дубовой роще в трех километрах к югу; от обхода справа я надеялся быть обеспеченным выставленной госпиталем заставой на высоте 43,1.

    * * *

    Тянулось время, личный состав, не особо торопясь, но и не отлынивая, копал окопы на обратном скате. Я, воспользовавшись командирскими привилегиями, забрался повыше и копал свою ячейку – КНП за подходящим кустом на топографическом гребне; метрах в тридцати от меня двое наблюдателей поочередно делали то же самое. Особо я не торопился, уделяя много внимания обеспечению скрытности, наличие немцев в роще перед нами наблюдатели обнаружили достаточно быстро, в общем ситуация развивалась по плану. Ровно до тех пор, пока на меня не вышел по радиостанции злобный Бугаев:

    – Топор Десять – Топору Одиннадцать. Люди по вершине высоты 43,1 бродят. Выставили наконец заставу, клоуны поганые. Прием.

    – Много, Топор Одиннадцать?

    – Человек тридцать, Десятый. Скрываться даже не пытаются. И подполковник наш любимый, похоже, среди них, только в форму переоделся.

    – Что делает, Одиннадцатый?

    – Стоит во весь рост на вершине, Десятый. Только что тому очкастому политруку и бойцам указания раздавал, сейчас в бинокль за реку лупится, придурок. Те лопаты разобрали и окопы копать расходятся.

    Подполковник оказался просто прелесть, захотелось перекреститься от того, как бы он тут мной покомандовал, и завосхищаться собственной гениальностью и умением смотреть в будущее. Нет, это, конечно, может быть, он непризнанный мной военный гений, с отличием закончивший Академию имени Фрунзе в период, когда в ней патриотическая общественность зачистила Свечина и ему подобных врагов народа, и в какой-то иной ситуации, безусловно, заблистал бы… Однако решение тактической задачи по обеспечению эвакуации госпиталя неполной ротой он, как и я, явно не решил бы без шпаргалки.

    Вот зачем в этот раз он притащил уже три десятка человек, что составляло минимум треть от обеспечивающих эвакуацию свободных рук госпиталя? Все, о чем мы говорили, это требования к группе бойцов, которая могла бы дать сигнал об обнаружении обхода справа и продержаться со своим пулеметом достаточно долго, чтобы к ним приехали мои боевые машины. Зачем лишать госпиталь стольких рабочих рук? Тяжелораненых девчушки санитарки таскать будут?

    Ну ладно бы притащил, так о скрытности мы с ним тоже говорили. Единственный плюс, что нашу засаду у реки он еще не демаскировал. Но это пока, сейчас ему выкопают КНП, подполковнику станет скучно, и он решит заняться делом – проверить, как там у нас идут дела. Это к гадалке не ходи. И ладно, если пешком придет, такой додумается и на автомашине приехать.

    Как бы я ни гордился своими провидческими способностями, в этот раз они отказали. Подполковник, видимо, вспомнил полученный отлуп и нарываться на следующий не рискнул, поэтому нашел перпендикулярный ход, поступив так, как я от него совершенно не ожидал.

    Голос Бугаева просто звенел от сдерживаемого бешенства:

    – Топор Десять – Топору Одиннадцать. Глянь назад, на тот склон высоты, что из-за леса наблюдать можешь. Наш подполковник за тобой наблюдать изволит. Прием.

    Я поднес к глазам бинокль, и мне очень захотелось, чтобы его окуляры превратились в окуляр единственный – от оптического прицела чего-то крупнокалиберного. Нет, обычный «Штайр» или даже СВД наших полковых снайперов тоже позволил бы достать этого волевого недоумка, пытающегося прогибать реальность под свою волю. Но просто выпустить магазин в трех дураков на склоне и даже в них попасть – наполовину не позволило бы выплеснуть тот уровень ярости, что у меня возник.

    Нужно было что-то крупнокалиберное, типа АСВК или американского «Баррета». И стрелять МЗД-ушками[43], чтобы у жертв моей ярости после попадания одни ноги стоять остались. У подполковника я бы, собственно, и ноги после этого расстрелял.

    Наш волевой военный гений нашел способ демаскировать нашу засаду, даже не сходя со своей высоты. Он просто спустился ниже по склону и принялся рассматривать наши высотки в бинокль, о чем-то разговаривая с политруком при этом.

    Подобная самоуверенная тупость заставляла не просто опустить руки, а по-настоящему испытать чувство абсолютного собственного бессилия. Даже, думай об этом специально, подполковник вряд ли сумел бы найти лучший способ испортить мой замысел, который, как я чувствовал, теперь окончательно полетел коту под хвост. Вершина высоты 43,1 находилась на пять метров выше уровня нашего берега, до рощи Дальняя от нее было около полутора километров, от Огурца – около двух. Читай, этот взвод за нашими спинами немцами был сразу же обнаружен и поставлен под наблюдение. Не обнаружить трех человек, спустившихся вниз по склону, они тоже не могли. И какие выводы они бы сделали, обнаружив, что те пялятся на обратные скаты высот за рекой?

    Стоит ли удивляться, что с атакой командир немецкого мотоциклетного взвода до сих пор осторожничал, а теперь явно до подхода основных сил из рощ точно не вылезет? Засады он, может быть, и не подозревает, а вот замаскированное огневое сооружение, а то и несколько предположит запросто. «Линия Сталина» вот она, перед нами.

    * * *

    Разумеется, так и произошло. За рекой стояла тишина, и полностью отсутствовало всякое движение ровно до тех пор, пока над головой не прошелестел первый пристрелочный артиллерийский снаряд, поднявший высокий столб взрыва где-то у болотца за моей спиной. С направлением на цель немецкий артиллерист, как и прошлый раз, более чем угадал, теперь следовало приготовиться, что он, как и прошлый раз, будет искать дистанцию. Без артиллерийской подготовки немцы штурмовать мост не собирались.

    Ну что же, посмотрим, что у них получится. Не прозевай красноармейцы, отвлеченные артподготовкой и атакующими немцами за рекой спешенных мотоциклистов, у фрицев шансов никаких даже с артиллерией не было. Конечно, прозевать они могли и сейчас, но я надеялся на инструктаж, значительно большее число бойцов и подполковника, при котором, как бы то ни было, не забалуешь. Какую бы неприязнь он не внушал, это был далеко не очкастый политрук, и упустить контроль окружающей местности вокруг него он вряд ли допустил бы. Уж на это его уровня интеллекта и профессиональной грамотности хватить было должно, не зря же он все-таки в Красной Армии до целого подполковника дослужился. В конце концов, должна была бы случиться от него хоть какая-то польза. Как я надеялся. А надежда умирает последней…

    Пока я грыз землю и мечтал увидеть на ней потроха подполковника Кривошеева, немецкий артиллерист неторопливо повторял свои действия в моей предыдущей жизни.

    Взял в вилку высоту 44,8, он пристрелялся к ее вершине, кинул пару снарядов на окопы пустого опорного пункта ВВ-шников на своем берегу, потом также пристрелялся к Бугаеву и неожиданно ловко перенес огонь на Кривошеева, видимо, всё же по случайности сразу же дав по нему накрытие.

    – Топор Десять – Топору Одиннадцать. Во фриц дает, у госпитальников накрытие без пристрелки прошло, первый же снаряд среди окопов разорвался!

    Даже с поправкой на везение профессионализм немецкого артиллериста впечатлял. Плевать на то, что, перенеся огонь на километр в сторону от пристрелянного репера он сразу же дал накрытие, это не более чем случайность, главное тут, что пристреливал высотки он очень, очень быстро и, главное, не тратил на это лишних снарядов. А это, если вспомнить мою собственную практику обращения с арторудиями в училище и общение с нашими артиллеристами в полку, – крайне непросто. У такого комбата батарея как часы должна работать. И что самое неприятное, никаких баллистических вычислителей, компьютеров, планшетов или даже смартфона со специальным программным обеспечением ни у него, ни у его подчиненных нет. Карандаш, блокнотик, таблицы – только молодость, только хардкор.

    Исходя из определенного уровня выучки обстреливающей нас батареи можно было уже сейчас закладывать в расчеты, что с места при таком артиллеристе у противника долго не постреляешь, а будешь при этом вне укрытий, это еще и крайне неприятно для тебя может закончиться.

    И тут, в связи с треском сорвавшимся планом по устройству засады, начинала вырисовываться моя если не прямая ошибка, то оборотная сторона провалившегося, а значит, неудачного плана действий: если я выведу стрелков на гребень, где они встретят противника автоматно-пулеметным огнем, поддерживающая атаку немецкая батарея имеет хорошие шансы их если всех там не оставить, то нанести серьезные потери точно. А это было плохо. Очень плохо. Без боевых машин мост и брод нам было не удержать. Собственно, стрелков во избежание лишних потерь на передний скат вообще можно было не выводить. Не помогут, а потери понесут.

    Но это в том случае, если у фрица на все вышесказанное хватит снарядов. Возимый запас не резиновый, у него есть НЗ, часть снарядов из имеющихся израсходована на пристрелку, ещё значительную часть он выбросит на артиллерийскую подготовку атаки, так что, когда на гребнях высот у реки появятся мои автоматчики, имеются определенные шансы, что стрелять фрицу уже будет нечем. Во всяком случае, заметное для нанесения мне серьезных потерь время. На что нам и остается надеяться. Как, впрочем, и на отсутствие в моем тылу немецких подразделений в этом варианте обороны Гадюкинского моста. Так что подождем – увидим. И будем действовать по ситуации.

    В этот раз немцы не торопились, пристреляв высотки, батарея замолчала, что наводило на крайне неприятные мысли – германцы определенно пошли в обход. Как-то повлиять на ситуацию на данном этапе я не мог, поэтому воспользовался данным мне временем для рытья окопчиков для стрельбы лёжа по топографическому гребню. Не сказать, что меры по обеспечению скрытности при этом бойцами не принимались, но я в общем слабо верил, что противник движения на гребне не засек. Однако это было уже не важно, коли фриц заосторожничал и не предпринял атаку с ходу, то мой первоначальный замысел не сработал, а значит, на первый план выступала уже защищенность личного состава в ходе боя, а не его скрытность в ходе подготовки засады.

    Ханин, засевший в ветвях дуба в своей роще, раз в час выходил на связь и жаловался на скуку, в его секторе наблюдения ничего не происходило. Предки, с ходу получив плюху накрытия при пристрелке, а потом еще два снаряда для подтверждения, неутомимо копали, ни на минуту не прерываясь, на подполковника определённо можно было рассчитывать. Несмотря на всю свою упоротость, а может, благодаря этому к обустройству опорного пункта он подошел крайне обстоятельно, и захватить его ВОП врасплох немцам будет непросто. Егоров, изнервничавшийся под моими вопросами, окружил свою БМД кольцом из секретов стрелков, вероятность того, что Ханин пропустит подразделение противника, вполне присутствовала. Сам я, сделав все от меня зависящее, просто ждал. Враг должен был рано или поздно появиться.

    В этом варианте событий всё началось отнюдь не с атаки с фронта. Над высотой 43,1 за нашей спиной появился столб от взрыва, немецкий артиллерист уточнял данные, и германская артбатарея перешла к обработке высоты «очередями», примерно с трехсекундными интервалами между выстрелами.

    Итак, оцениваем ситуацию. Атака с фронта отсутствует, противник выжидает. В районе высоты 43,1 находится отправленное им в обход подразделение, видимо, все тот же доставший меня мотоциклетный взвод, имеющий задачей уничтожить обороняющую высоту группу Кривошеева и тем самым выйти в мои тылы.

    Действительно, а с чего это немцы должны быть уверены, что на высотках у моста и брода кто-то именно на обратных скатах прячется? Отсутствие движения в окопах ничего не доказывает. Плюсом к этому, при грамотном применении средств маскировки, один или даже пару дотов, врезанных в мои высотки, до открытия ими огня запросто можно не видеть. Господствующие высотки, голые луга, железнодорожный мост и брод с проходящими через него дорогами по окрестным лесам – вполне логичное место их расположения. А стрелки, копающие окопы на высоте 43,1, – пехотное заполнение позиции в дополнение прикрывающему мост опорному пункту, не позволяющее штурмовым группам подойти к стенам сооружений и уничтожить их.

    С советскими долговременными огневыми сооружениями противник уже встречался, у Себежского УРа в частности, наличие недостаточной информации о «русских» для него тоже нормально, может он предположить, на основании занятия обороны русским взводом на высотке более чем в километре от реки, начисто лишенной смысла, если по берегу обороны нет, что впереди, как минимум, одиночная долговременная огневая точка, а как максимум – целый узел сопротивления некоего укрепленного района находится? Чей тыл обеспечивает от обхода стрелковый взвод на высоте 43,1?

    Бешеная злоба в отношении подполковника в очередной раз захлестнула меня… Ну, надо же было так нагадить! Если командир подошедшей к мосту роты противника заподозрил, что мост прикрыт помимо опорного пункта скрытым долговременным огневым сооружением или даже несколькими, неудивительно, что он на луг не лезет. В принципе, возникает вопрос, с одними ли мотоциклистами теперь подполковнику дело иметь придется. Нормальный командир, не имея хотя бы танков, а желательно чего-то типа «карельских скульпторов»[44] в поддержке, под амбразуры дотов пехоту не выведет. Да и тогда вряд ли, тут во всяком случае. Имея перед собой реку и голые, пристрелянные луга, вокруг пехота до неподавленных огневых сооружений принципиально не доберется. А между тем немец даже не знает, где они находятся. То, что их вообще нет, это я знаю, а не он.

    Плохо, очень плохо. Я слишком мало знаю о вермахте, однако, если спроецировать прочитанное на заметно большие обрывки знаний о тактике бундесвера, то как бы не вышло, что карлуши высоту 43,1 в моем тылу шверпунктом позиции не посчитали, взяв которую они без малого окружают занимающие оборону по берегу подразделения, вынуждая их либо отойти, либо позволить окружить себя по-настоящему.

    Собственно, располагайся на этих высотках реально прикрывающие мост и брод долговременные сооружения узла сопротивления, захват данного шверпункта в тылу также обнулял бы их значимость полностью. Гарнизоны должны были либо их бросить, либо готовиться умирать в окружении. А о судьбе гарнизонов окруженных дотов писал еще небезызвестный Черкашин в советское время. Запало в память из прочитанного в детстве, как немцы сбивали крышки перископов и заливали внутрь сооружений бензин, либо опускали в трубу заряд ВВ… И гарнизон под бетоном ничего при этом не мог сделать.

    Ладно, это все догадки с неясной их достоверностью. Что делать будем? А ничего, сидеть и ждать сигнала. Мои машины от наблюдения справа соседней высотой в принципе укрыты, так что о наличии тут «танков» противник, видимо, не подозревает. О возможной скорости их выдвижения – тоже. Так что идеальный вариант для моих действий – подождать атаки на опорный пункт товарища подполковника, выдвинуться туда на боевых машинах, застигнуть противника в голом поле и там уничтожить.

    Выдвигаться прямо сейчас вовсе не вариант, фрицы просто не выйдут из леса, и я запарюсь потом периметр лесного массива охранять. Будучи связанным «танками» у реки, немец неизбежно попытается уйти глубже, как минимум послав туда разведку, что выведет его на многострадальный госпиталь, таскающий автомашинами раненых и имущество на станцию по автомобильной дороге как раз в зоне досягаемости огня стрелкового оружия от опушки. Последствия нетрудно будет предполагать.

    Отсюда вывод – если я отдам инициативу противнику, всем моим планам крышка. Не то чтобы у меня не хватает огневой мощи, ее-то как раз с избытком. Просто для контроля закрытой местности с численно превосходящим упорным, храбрым и умелым противником, активно использующим ее преимущества, моего взвода элементарно мало. Я просто физически не могу находиться всюду.

    Собственно, после демаскировки засады даже атака засевших за рекой немцев не смотрится так уж сильно тухло, если грамотно отработать противотанковые орудия и держать дистанцию, не позволяя затянуть себя в ближний бой. Если загнать фрицев в глубь рощ, им точно не до обходов будет. Какое-то время. А потом стемнеет и заработают наши тепловизоры, которых у немцев нет. Но это потом можно будет обдумать, сейчас уже поздно. Сейчас надо ждать немецкой атаки.

    * * *

    Две красные и зеленая ракеты, в соответствии с таблицей сигналов означающие «атака справа», не заставили себя ждать. Ну вот, наконец хоть какая-то определенность. Ну, а пока еще один краткий инструктаж не помешает.

    – Взвод, к бою! Бронегруппа под моим началом выдвигается к высоте 43,1. Спешенная группа взвода при поддержке БМД под номером 444 из-за железной дороги обороняет опорный пункт, старший – гвардии старший сержант Бугаев. Егоров, с машиной действуй по ситуации, в кустах на той стороне весь бой сидеть необязательно. Саша, ты тоже за ним присматривай, эта БМД, пока не вернемся, основное твое огневое средство. Приоритетные цели – противотанковые орудия и пулеметы, не забывайте.

    – Принято, Десятый.

    – По коням!

    Подо мной рыкнула двигателем и развернулась на месте никишинская БМД…

    Боевые машины, легко набрав скорость, пулей перемахнули дорогу и параллельно просёлку на Гадюкино двинулись в направлении высоты 43,1, над которой каждые три секунды продолжали раздаваться взрывы от артиллерийских снарядов.

    Подъехав ближе, после коротких колебаний подниматься по склону высоты я не рискнул, лезть под заградительный огонь немецкой артбатареи было бы самым глупым решением из имеющихся, оптимальнее было бы, скрываясь за склоном высоты, выскочить на дорогу Гадюкино – Коровино и ударить противнику во фланг, что позволяло бы при удаче отрезать наступающих от леса и полностью на склоне высотки уничтожить. Если судить по ракетам и продолжающемуся артобстрелу, немцы выбрали для атаки самый оптимальный из имеющихся вариант – атаки под огневым валом. Хотя, как мне всегда казалось из просмотра патриотических исследований, немцы этого не практиковали. Хотя я бы на месте моего друга, немецкого мотоциклиста, имей такую возможность, непременно именно так бы наступал. И как я подозревал, следуя в своей БМД к месту боя, в советах моих в этом вопросе немец не нуждался.

    Так и вышло. Хотя фрицы за рекой и засекли машины, закидав небо красными ракетами, немцев, видимо, выскочивших из леса сразу же после начала артиллерийской подготовки, это не спасло. Слишком быстро двигались наши машины, и слишком высоко фашисты поднялись по склону.

    Попытка поставить перед машинами заградительный артиллерийский огонь не сработала из-за той же скорости, пересчитывать данные со скоростью баллистического вычислителя живым людям было сложно, разрывы все время оставались за спиной. А потом мы сблизились с атакующими, и немецкая артиллерия смолкла, чтобы не перебить своих же. Эффективность ПЗО калибром 105 миллиметров против танков и близко не поражает, а вот не укрытую пехоту, попавшую в зону поражения, сметет на раз. Мы этому были бы только рады, ибо эта пехота была их собственная – немецкая.

    В сущности, атакующие германцы, видимо, разве что только-только успели сообразить, в честь чего за рекой такая паника. Во всяком случае, попытки со всех ног бежать к лесу, единственное, что могло спасти этот несчастный взвод, мои машины, выскочившие на фланге наступающих, не обнаружили.

    Практически первое, что бросилось в глаза в прицеле, была фигура немецкого лейтенанта, присевшего на колено и сжимавшего в руках автомат, рядом с двумя фрицами с вьюками радиостанций[45] на спине.

    В этот раз шустрый лейтенант вместе с радистами умер первым, сразу же после моей команды «Огонь!». Шарики осколочно-трассирующих снарядов разорвали одного из радистов на куски и скрыли дымом и комьями земли рухнувшие на землю фигуры оставшихся. Никишин хмыкнул, дополняя огонь тридцатки пулеметом.

    – Граб Два – Топору Десять. Держи дистанцию за БМД, прикрой нас со стороны леса, еще не хватало, чтобы в спины машины постреляли. Склоном не заморачивайся, у немцев без шансов.

    – Есть, Топор Десять. Выполняю.

    Фрицы попали в совершенно безнадежную ситуацию, все, что их могло спасти – это противотанковые средства, оставленные на опушке, которые отвлекли бы на себя внимание наводчиков-операторов, а то и смогли бы подбить боевые машины.

    Несмотря на нахлынувшие воспоминания о немецкой слезоточивке, я предпочел рискнуть. ПТР в отрыве от немецкого взвода было делать нечего, но даже если бы они и имели возможность вести нам огонь в борт и корму, окружение немецкого взвода на склоне высоты и его полное уничтожение окупали весь риск полностью. Тем более что ФВУ у меня работали, а машины держали достаточно высокую скорость, уничтожая гитлеровцев огнем с ходу.

    Несмотря на подспудные ожидания, все прошло как по маслу, на которое добавил немного икорки Егоров, в разгар избиения немецкого взвода доложивший об обнаружении и уничтожении немецкого противотанкового орудия за рекой.

    Оказавшиеся в безнадежной ситуации фрицы практически не сопротивлялись. Расчет ПТР успел сделать пару выстрелов, прежде чем его расстреляли из 30-миллиметровых пушек, один из пулеметов стрелял чуть подольше, прежде чем произошло то же самое. Что случилось с остальными, я даже не заметил.

    Памятуя уроки исхода предыдущей жизни, позволять противнику воспользоваться ручными гранатами я не собирался. БМД чуть развернулись для удержания дистанции с противником и охватили немецкий взвод с двух сторон, поставив фрицев под перекрестный огонь и окончательно отрезав, казалось бы, от такой близкой опушки. Буквально сразу же после этого со стороны окруженных появились первые поднятые руки, по запарке скошенные пулеметной очередью, а чуть погодя и пара белых платков на стволах винтовок, торчащих из травы. Я скомандовал прекратить огонь.

    Немецкий язык не моя самая сильная сторона, но пару-тройку расхожих фраз в наше время мультикультуризма, телевидения и интернета никак нельзя не вспомнить, даже если исключить из них такие популярные, как «Из лёхе пистишь!» и «Дас ист фантастишь!», слегка неподходящие к ситуации, но зазубренные насмерть благодаря настоящему немецкому качеству современных мне германских кинодокументалистов.

    – Wecken! Hnde hoch! – Как по-немецки будет «Встать!», я не помнил, однако команда «Подъем!» запала в память. «Руки вверх» по-немецки в излишнем напряжении мозговой деятельности не нуждались.

    Фрицы за рекой безмолвствовали, артиллерия молчала – принять пленных мне в принципе ничто не мешало. Разве что нужно было убрать боевые машины за гребень, чтобы они не просматривались с противоположного берега. Встать на месте под наблюдением корректировочной группы было бы крайне опрометчивым поступком, артиллерийский налет по торжествующим победителям был последним, в чем я нуждался.

    – Komm zu mir, мои поднадоевшие друзья!

    Уцелевшие фрицы нехотя начали стягиваться к вставшим боевым машинам, к чести германского воинства – несколько человек тащили и вели с собой раненых. Одновременно сверху под крики «ура» бежала группа явно натерпевшихся страху предков с подполковником и грозно сверкающим очками политруком во главе.

    Похвастаться перед ним успехом и доказать собственную гениальность, как мне этого подспудно хотелось, в очередной раз не удалось. Подполковник с его жизненным опытом опять поступил непредсказуемо для молодого лейтенанта, погасив замысел в зародыше.

    Сначала молодецким ударом рукояти пистолета в челюсть он сбил с ног худощавого молодого парня с ранением в плечо, сам вздрогнув от случайного выстрела при этом, а потом под радостный крик: «Что, взяли нас, сволочи фашистские!» – пальнул в голову стоявшего за ним жилистого унтера, поддерживавшего раненную в ногу знакомую личность с засученными рукавами кителя и сеткой на каске. Оба рухнули на землю. Подпол добил упавших еще тремя выстрелами и, выставив ногу, обвел остальных торжествующим взглядом неподдельного английского колонизатора в пробковом шлеме, наконец застрелившего своего льва после трёх суток скитаний по саванне в компании тридцати слуг и пары сотен негров загонщиков, десяток из которых за это время более удачливые львы и всякие крокодилы успели скушать.

    Напуганные немцы сжались. И я их понимал, поскольку красноармейцы приняли поступок командира на «ура» и кое-кто из них имел такой вид, словно хотел последовать его примеру. Не то что бы германцев мне было сильно жалко, но данные фрицы были нашими пленными, а не подполковника – к ним он никакого отношения не имел. И даже более того, не будь нас, вряд ли он имел возможность тут так торжествовать и показывать свою брутальность и крутизну за чужой счет. Как вырисовывалась ситуация, его талантов хватало максимум на то, чтобы сдохнуть на дне окопа, от них отстреливаясь. Да и, наконец, он мне просто не нравился, а это вольное обращение с чужими жизнями от подобного упоротыша окончательно переполнило чашу терпения. Непрофессионально, конечно, но лишние пять минут на урода я найду. Надоел.

    – Бронегруппа, к бою! Прикройте меня, сейчас начнутся небольшие разборки.

    Я дал короткую очередь вверх и спрыгнул с боевой машины.

    – А ну-ка, цыц! Кто еще посмеет не то что пристрелить, даже ударить пленного без моей команды, будет расстрелян на месте. Всем понятно? Вас это в первую очередь касается, товарищ подполковник.

    – Да как ты смеешь, щенок! Под трибунал захотел!

    – Оружие на землю! – Мой автомат смотрел ему в живот. Размахивание столь непредсказуемой личностью пистолетом перед моим носом нравилось мне еще меньше немецкого артобстрела. Очередная перезагрузка после нечаянного выстрела в лицо точно была бы лишней. БМД Никишина за спиной рыкнула двигателем и, судя по звуку, отъехала назад.

    – Остальные, оружие на предохранитель и к ноге! Быстро! Иначе открываем огонь! Считаю до трех! Раз!.. Два!

    Счета «три» подполковник дожидаться не стал, швырнув ТТ мне под ноги. На этот раз случайного выстрела не последовало.

    – А вот теперь можно и поговорить. Вы что там, рожа обнаглевшая, про трибунал толковали? Постановлений Верховного Совета об обращении с военнопленными не читали? Или считаете, что вам закон не писан? Уставные правила общения военнослужащих вы не воспринимаете, положения боевых уставов[46] для вас не писаны, взводный опорный пункт толком слепить не можете, чтобы самостоятельно от немецкого взвода отбиться – но суко находите гениальный способ, чтобы чужую засаду у реки демаскировать… Слушай ты, урод, – я ткнул подполковника стволом в грудь, – ты чем думал, когда на склон выперся, меня на обратных скатах высматривая? Тебе, ублюдку тупому, не объясняли еще в госпитале, что немцы за рекой и наблюдение за нашим берегом ведут? Не объясняли, что опорный пункт на высоте требуется скрытно оборудовать? Почему не выполнено?!

    Подполковник скрипел зубами, сжимал кулаки от злобы и молчал. Обалдевшие красноармейцы стояли с изумленными лицами с оружием у ноги и, казалось, забыли как дышать. Немцы были в еще большем шоке и, казалось, хотели провалиться под землю или как минимум стать невидимками – их можно было понять, они в любом случае окажутся крайними. Боевые машины держали всю композицию под прицелом.

    – Я задал вопрос и желаю получить на него ответ! Какими мотивами вы, товарищ подполковник, руководствовались, умышленно демаскируя мою засаду у моста и опорный пункт на данной высоте!

    – Товарищ политрук, ко мне! – Напуганный политрук перешел ближе. – Вы тоже в этом участвовали, может быть, вы поясните свои мотивы и мотивы товарища подполковника?

    На политрука было страшно смотреть со стороны.

    – Да, я… товарищ подполковник…

    – Поясняю вопрос. Какими мотивами вы с товарищем подполковником руководствовались, спустившись по склону и начав тешить свое неуместное любопытство в моем отношении на виду у противника, демаскировав тем самым мою засаду?! Отвечайте смелее, иначе это для вас может плохо кончиться. Я жду ответа от вас обоих, дорогие товарищи.

    Первым, как и ожидалось, сломался политрук, предварительно нерешительно оглянувшись на подполковника:

    – Товарищ подполковник сказал, что надо посмотреть, что там у этого секретного лейтенанта творится, может глупостей понаделать…

    – Да неужели? И как понимаю, ползком выдвинуться вам было либо лень, либо не по чину? Правильно, товарищ подполковник?

    Подполковник по-прежнему сжимал кулаки, поскрипывал зубами, с ненавистью меня рассматривая, и молчал. Экие мы гордые. Лучше бы ты был таким умным, как гордый. Подчиненные целее были бы.

    – Ладно, не будем продолжать этот бесполезный разговор. Товарищ подполковник из выздоравливающих? Я так думаю, что окончательно он еще не поправился и самое ему время вернуться в свою пижаму. От командования я его отстраняю, вам понятно? На опорном пункте ему больше делать нечего, ответственность, товарищ политрук, ваша персональная. Вы, конечно, можете подчиниться не мне, а ему, но учтите: если товарищ подполковник вернется на данную высоту и продолжит топить свое безумное рыло в боевое управление, я расстреляю вас обоих. Не время и не место, чтобы допускать к командованию таких деятельных долб… идиотов. Ваша задача – продолжать удерживать высоту, обеспечивая заслон у реки от обхода справа. Сигналы те же. Подполковника и пленных я забираю, сдам его в госпиталь. Вы, соберите их оружие, в первую очередь пулеметы, и продолжайте укрепляться. Сейчас немцам пока не до атаки. Теперь, пленных связать и посадить на броню. Раненых перевязать. Выполняйте! Бего-о-о-м!

    Красноармейцы забегали как наскипидаренные. Буквально в несколько минут все раненые с немецкой помощью были перевязаны, пленным связали руки их собственными ремнями и усадили на броню с уже торчащими из люков моими бойцами с автоматами наизготовку.

    Атаки у реки я не боялся, немцы знают, что тут есть танки, а пехота на танки в атаки без очень жесткой необходимости не ходит. Да и как уже говорилось, они и доты тут подозревать вполне могут. Тогда тем более не пойдут.

    Подполковника я уважил, хоть и посадив вместе с двумя ранеными бойцами среди отстранившихся пленных, но не став связывать ему руки. Как бы то ни было, каким бы он не был м…ком, но все же был таким, как я, офицером. Ведь кто знает, может быть, в будущем он переосмыслит свои поступки, за ум возьмется и к концу войны станет успешным комдивом, а то и комкором.

    Ну, или закончит где-то на Дальнем Востоке, или в военных учебных заведениях, коли вышестоящее руководство признает, что расстрелять его очень хочется, но, увы, не за что – человек старается, как может. С выводом, что на фронте его держать нельзя, людей и техники у страны на тактические эксперименты гения может и не хватить, а вот для того, чтобы гонять курсантов по плацу или проверять кантики на кроватях в учебном полку, он может быть незаменим.

    С особистом в госпитале я был краток:

    – Это пленные немцы, частично раненые. Это товарищ подполковник, вот его пистолет, забирайте. От командования я его отстранил за полной профнепригодностью. Грузите его охраной Борисово, охраной госпиталя, руководством погрузочными работами, в общем, чем угодно, но чтобы на глаза мне этот доморощенный Кутузов не попадался. Если он опять сунется к реке, я его шлепну на месте, чтобы было понятнее. Прямым текстом говорю.

    Особист напрягся и вопросительно кивнул, вытягивая подробности. Я, угадав его мысли, пожал плечами.

    – Причин хватает. Не будем даже вспоминать самочинный и не обоснованный обстановкой расстрел пленных. Скрытно оборудовать опорный пункт даже не собирался, тупо на ровном месте демаскировал нашу засаду, в конце концов, когда немцы его самого атаковали, с организацией обороны опорного пункта тоже обосрался. Не прими я меры, его бы на высоте немцы взяли тепленьким. В общем, очень интересная личность товарищ подполковник оказалась – ни законы, ни уставы ему не писаны, как на его действия отреагирует противник, вообще не думает… Но зато очень любит перед чужой мордой пистолетом помахать.

    Кривошеева наконец прорвало:

    – Только брехать тут не надо, лейтенант!

    Я не удостоил подполковника ответом и продолжил:

    – Таким на передовой линии делать нечего, я так считаю. Поэтому, товарищи, забирайте его себе, и мой вам совет, к боевому управлению больше не подпускайте. Дайте ему трех самых отлынивающих бойцов, и пусть он в лесу у Борисово парашютистов-диверсантов ловит. Легче будет ровным счетом всем.

    – Что, все на самом деле так серьёзно? – Напряжение особиста так и не отпустило.

    – Все гораздо серьёзнее, чем я сказал. Идиотские поступки сложно передать словами, их видеть надо. Съезди на опорный пункт к политруку и опроси бойцов, убедишься. Как оборудовали опорный пункт, даже не пытаясь скрываться, как шлялись там по высоте, меня на обратных скатах в бинокль рассматривая, зная, что с другого берега наблюдают, как и зачем он пленных, наконец, пострелял, когда они оружие побросали и с поднятыми руками стояли. А мне, уж извини, некогда, машинки хоть и быстрые, но у реки обстановка каждую секунду может измениться.

    – Сволочь! – Шип души недруга был мне как бальзам по сердцу.

    – Все остальное по плану. Я поехал.

    – А с отъездом не торопись.

    Опа, а вот этого я не ожидал. Что ему надо? Черт, и бойцов с собой нет… одни экипажи в машинах! Так и до неприятностей дойти может! И не только тем, что меня сейчас повяжут. Если смогут. Бугаев, хоть и вовсе не возражал замыслу легализации, но то, что в бывшем сибирском спецпосёлке в высланной туда кулацкой семье родился, прекрасно помнит. Да и Егоров с его высшим историческим образованием любовью к дедушке Сталину вовсе не блещет. Вступятся за отца-командира – кровью очень легко кончится, и куда потом деваться?

    – Не понял?

    – Я с тобой поеду. Подожди немного, вот только человечка одного и сухпай с собой возьму. Обвинения прозвучали нешуточные, разобраться надо.

    Я подавил желание облегченно вздохнуть.

    – Тогда поторопись, будь ласка. Тут хоть и близко даже в объезд, но кто знает, может, через минуту из леса танковая рота вывалит. Через Борисово поедем, там дорога с левого берега не просматривается.

    – Понятно, дай мне минут десять. Больше, как думается, не потребуется.

    – Хорошо. Засекаю. У тебя десять минут на сборы. Только постарайся поторопиться.

    Особист передал пленных двум бойцам с винтовками, которые их куда-то повели, и вместе с подполковником быстрым шагом нырнул в здание, пока я, облегченно вздыхая, залез на БМД. Находиться внизу под угрозой попытки захвата было бы крайне глупым поступком. Вдруг этот опер меня обманывает? Это их работа, это они умеют.

    – Бронегруппа, внимание! Ждем здешнего особиста, он желает проехаться с нами и разобраться с делишками подполковника по месту. – Переждав восторженный рев, добавил: – Но есть вариант, как бы нас тут неожиданно повязать не попытались. Усильте внимание по периметру, если попытаются взять на прицел или открыть стрельбу, не отвечать. Срываемся к опорному пункту, забираем людей и уходим. Я тут не добрая фея, пусть с немцами сами тогда разбираются. Как могут.

    Тем не менее, неожиданностей не случилось. Особист появился на десятой минуте с пухлой сумкой, висящей на плече, и вещмешком за спиной, сопровождаемый спортивного вида молодым человеком с тремя красными треугольниками на малиновых петлицах, скаткой шинели, таким же вещмешком, самозарядной винтовкой и тяжело отвисающим под массой подсумков и штыка-ножа поясным ремнем. Оперативненько, что тут сказать.

    – Запрыгивайте на броню, там ездить вполне комфортно… Гибадуллин, трогай.

    Денис, красуясь перед зрителями, дал газу и резко развернулся на месте, чуть не уронив под гусеницы машины наших гостей, и рванул со двора. Оставшиеся две машины дунули вслед за нами.

    * * *

    Сложившуюся в районе госпиталя ситуацию я оценивал достаточно оптимистично – как пат. Активничать самому мне было нерационально, для находившейся за рекой мотопехотной роты активные действия после уничтожения посланного в обход мотоциклетного взвода были смерти подобны. Чтобы лезть в лоб на танки и укрепления, ее командир должен был быть самоубийцей. Повторно попытаться взять заслон у моста в обход было приемлемым вариантом, однако требовало заметного количества времени и нуждалось в плановых натяжках касательно эффективности носимых противотанковых средств. Противотанковые ружья против Т-34 и КВ имеют на данный момент околонулевую эффективность, тридцатисемимиллиметровое противотанковое орудие – не на много большую, даже если удастся переправить.

    Отсюда вывод, если фриц пошлет еще взвод в обход, тот будет сидеть в лесу и не дышать до темноты и только глубокой ночью может атаковать «танки», пытаясь взять их внезапностью. План с околонулевым реализмом – для того, чтобы ему следовать, нужно, как минимум, знать, а имеют ли «танки» в районе моста пехотное прикрытие и что за машины там находятся. Я бы на месте немецкого командира и пехотное прикрытие предполагал, и наличие тридцатьчетверок полагал вполне вероятным.

    А если бой планируется ночью, то зачем вообще с обходом заморачиваться? Ночь и возможный утренний туман оптику забьют не хуже. Мост, коли мы уже не взорвали, и позже не взорвём. Уж это немец понимает точно.

    И вот тут-то возникает тема наших тепловизоров, с которыми при грамотных действиях я вообще всю немецкую роту могу на лугу оставить. И как надеюсь, ее оставлю. Без подхода танков или штурмовых орудий немец до темноты рыпаться не будет, он собственно и с наступлением темноты вряд ли полезет, но чем черт не шутит. У него все же задача и противотанковые орудия есть. Так что опять сидим, ждем, отвечаем на вопросы особого отдела и топим товарища подполковника. Вот и весь план действий на обозримый промежуток времени, далее по ситуации.

    И, разумеется, план сразу же затрещал по швам, причем дело было даже не в прилипшем оперуполномоченном, который по прибытию, ну, совершенно нечаянно заглянул в люки и от неожиданности даже изменился в лице. Бедолага помимо непонятной компоновки увидел картинку на экране включенного прицела. Ну да, парень, это тебе не Т-26 и даже не КВ.

    Чтобы добить любопытного мерзавца, упустить случай усилить эффект я не смог:

    – Посмотрел? А глаза тебе теперь как прикажешь выковыривать? Не забыл, что техника совершенно секретная и допуска у тебя нет?

    – Я ничего не видел!

    – Ну да, конечно…

    – Да ладно тебе, вон даже немцев на своих машинах возил!..

    – Так то немцы, их всегда расстрелять можно! И ничего тогда не разболтают. А с нашим колхозом что предлагаешь делать?

    Тут особист наконец сообразил, что его разыгрывают.

    – Ну, и шуточки у тебя, лейтенант…

    – Так на том и стоим. Но теперь давай к делу, ты зачем за мной увязался, как подполковник тут всё обгадил, на месте опросить хотел?

    – Да и это в том числе.

    – Так приступай. Спрашивай, что хочешь знать.

    В течение следующего получаса сержант государственной безопасности Трофимов опросил меня, кто я такой, что тут делаю, какие у меня были замыслы и как их поломал подполковник. От части вопросов я отгородился завесой секретности, на остальные ответил более-менее честно, по действиям Кривошеева абсолютно честно и даже с обоснованием, почему считаю его м… дураком. А далее в нашу беседу вмешались немцы.

    * * *

    Появление высоко над головой клина идущих на восток самолетов не прошло мимо внимания наблюдателей. Ждавший очереди на пополнение боеприпасов на пункте боепитания Никишин даже взял машины на сопровождение, отказавшись от идеи обстрелять их только после расчета высоты движения целей, показавших, что эта девятка идет на пяти с лишним километрах.

    А потом как-то неожиданно немецкие самолеты оказались над головой и развернулись в круг. Я так и не понял, кто из наводчиков-операторов крикнул:

    – Командир, это же «Лапти», они сейчас бомбить будут!

    В возникшем хороводе мыслей успел только скомандовать:

    – Огонь по готовности! – остро пожалев, что егоровская БМД заряжается на пункте боепитания, но не забыв спрыгнуть в окоп, утащив за собой особиста.

    И это было сделано вовремя. Когда я кинул взгляд в небо, казалось, уже прямо на меня почти отвесно падал первый пикировщик. Почти сразу же где-то рядом затрещал «Корд», секундой позже включились две 30-миллиметровые пушки, вслед за первым немцем в пикирование сорвался второй, потом третий, четвертый… Первый из немцев, уже казалось увеличившийся до огромных размеров, поймал шарик осколочно-трассирующего снаряда и полыхнул жирным коптящим пламенем… А потом на нас посыпались бомбы.

    Когда мы с особистом, под звон в ушах выкопались из-под привалившей нас земли, с машинами уже все было кончено.

    У подножия холма, рядом с огромной воронкой валялся перевернутый вверх гусеницами бронетранспортер, рядом с ним лежало в траве изломанное тело кого-то из пулеметчиков. В полусотне метров от него, неподалеку еще от одной воронки, отбросив в сторону башни, огромным костром горела БМД № 442. Никишинская БМД стояла на своем месте неподалеку от меня, задрав в небо ствол, и молчала. Весь ее борт усыпали рваные раны осколочных пробоин.[47]

    Сбитый Ju-87 упал в болотце между высотками и лесом и, видимо, подорвался на бомбах. На месте падения что-то дымило, и все вокруг было усыпано кусками машины. К некоторому удивлению, он оказался не единственным, второй юнкерс, вероятно, был подбит на выходе из атаки и горел на опушке леса в километре южнее нас на левом берегу Чернянки, высоко задрав хвост.

    Надо же, СУО действительно не подвело, а то я сомневался рассказам, что оно давало эффективность машины по воздушным целям, близкую к старой «Шилке». Разве что с переносом огня наводчики, видимо, слегка оплошали, но даже в этом случае второй юнкерс удалось свалить.

    Меня схватили за руку, это оказался сержант Трофимов. Александр указал рукой вверх – ничто еще не было кончено, над головой продолжала крутить свое «чёртово колесо» эскадрилья немецких пикировщиков.

    Маскироваться перед особистом уже не было смысла, и я взялся за гарнитуру переносной радиостанции.

    – Егоров, спасай народ! Технике хана, на одного тебя надежда осталась… Если немцы пойдут на второй заход, они все тут бомбами размажут!

    – Принято, Топор Десять. Иду на помощь.

    – Влад, только не останавливайся, бей с ходу и коротких остановок. Эти суки оказались кошмар какие точные, встанешь – они точно тебя достанут.

    – Понял тебя, Десятый, потерпите чуть-чуть, папка уже на месте.

    – Сбрось десант у высоты, пусть осмотрят подбитые машины и окажут помощь раненым, потом поднимаются к вершине.

    Еще раз осмотревшись по сторонам, по размерам воронок я прикинул, что нас в первом заходе прочесали не меньше чем 250-килограммовыми авиабомбами, что там у немцев на «лаптежниках» еще висело? Пятидесятки или сотки на подвесках под крыльями?

    Это тоже было плохо, их осколки противопульную броню тоже должны были протыкать на раз. Из автоматов и пулеметов пикировщики встретить? У ПКП трассеры в лентах, должны отпугнуть.

    – Десятый, танки на северной дороге! Четыре штуки, правее Дальней, дистанция один километр, быстро приближаются!

    Ну, вот и все, похоже, дело опять пахнет керосином, Суровов…

    Я кинул взгляд по сторонам… и на место отчаянию пришла лютая злоба на собственную трусость и желание опустить руки в первую очередь.

    Если я, самонадеянный лейтенант со взводом на современнейшей технике, стоило мне выпасть из системы, ничего с усиленной мотопехотной ротой сделать не могу, то, на что могли рассчитывать деды, у которых наводили хаос такие командиры, как подполковник Кривошеев, и которые даже мечтать не могли о моих БМД-4М. Максимум на КВ, выбиваемые только зенитками[48] и ручными ПТС, с невзаимозаменяемыми бортовыми передачами и КПП и ресурсом двигателя в 30 часов… Но все же сумели остановить! Затормозили, остановили, а потом и обратили вспять, к концу войны с кровавыми уроками научившись не только выравнивать потери, но и быть в плюсе.

    Да, я потерял технику, но у меня остались машина Егорова, стрелковка и гранатометы, поэтому я обязан умыть этих фрицев кровью и продержаться до темноты! Доказав самому себе, что российская армия через семьдесят лет знает и умеет все-таки больше Красной, и как бы то ни было, но выучила кровавые уроки Великой Отечественной!

    И пусть потом про эту высотку, а не про Ржев Твардовский сочиняет свое пробивающее до слез стихотворение, а я постараюсь это заслужить…

    – Взвод, к бою! Противник с фронта! Приготовиться к отражению танковой атаки!

    Егоров не оплошал, его маневрирующая в поле за высотой 41,2, а потом и Гадюкино БМД, оплетая пикирующие юнкерсы трассами пушки и спаренного пулемета, не только сбила еще один самолет, подведя трассу под траекторию пикирования, но и под разрывы бомб тоже не подставилась, постоянно меняя курс и скорость и сумев во всех случаях, кроме одного, уйти из зоны поражения.

    Почти подловить его удалось только немцу, пикирующему последним, четыре плоских осколочных разрыва встали хоть и за кормой машины, но достаточно близко от неё, чтобы у меня екнуло сердце, дрогнувшее второй раз, когда Егоров разразился потоком матерщины. Однако все обошлось.

    – Топор Десять – Топору Тридцать. Чуть не обгадился, всю машину осколками осыпало. Разбит командирский прицел, в остальном машина боеспособна. Приём.

    – Уходи за высоты, танки на левом берегу, уничтожить!

    – Есть, Топор Десять. Заряжаю ПТУРы.

    Наводчик 444-й машины Филиппович к тому времени уже развернул башню и взял выскочившие из леса и вставшие на опушке немецкие танки на сопровождение.

    Немцы нестройно выстрелили, БМД Егорова, как показалось, неторопливо набирала скорость. У меня нарастало чувство совершенной ошибки.

    Немцы нестройно выстрелили еще раз, вокруг машины Егорова сверкнули трассеры. В ответ БМД сбросила скорость и пустила управляемую ракету.

    – Ты что творишь, сержант!

    Разумеется Филиппович не промахнулся, про сам «Аркан» с его бронепробиваемостью в 750 миллиметров тоже можно было не волноваться, при такой мощности кумулятивный пест должен был проткнуть пораженную немецкую машину навылет, но меня волновало не это.

    И, разумеется, везение Егорова и меня вместе с ним, с этим полыхнувшим как бочка с соляркой «Чехом» Pz.38(t) – собратом машины, стоящей рядом с музеем Вооруженных сил в Москве, подошло к концу. Да, выстрелив после поражения товарища, немцы промахнулись еще раз, но когда Егоров в очередной раз сбросил скорость, чтобы еще раз пустить ракету, шарик бронебойного снаряда неожиданно шустро перезарядившегося немца ударил его куда-то в корму, в районе двигателя.

    Машина пыхнула клубом дыма и начала сбрасывать скорость, система пожаротушения, видимо, сработала, но попадание выбило двигатель.

    Воспоминания о первой моей жизни встали перед глазами, сейчас немцы БМД добивать будут:

    – Валите из машины, быстро!

    Электрооборудование подбитой БМД еще работало, и экипаж не послушался, пустив еще одну ракету и даже опять поразив ею немецкий танк, несмотря на еще одно ответное попадание. А потом два уцелевших немца, не обращая внимания на начавший отползать в лес подбитый третий превратили машину в дуршлаг, стреляя по ней до тех пор, пока не полыхнули заряды в автомате заряжания. К счастью, целехонький егоровский экипаж к тому времени уже улепетывал к лесу.

    Ну, вот и всё. Техника у меня кончилась.

    – Взвод, приготовить противотанковые гранатометы. Топор Одиннадцать, Граб Один, уничтожить немецкие танки в воде при попытке форсировать реку. Граб Три, уничтожить поддерживающие атаку станковые пулеметы и противотанковые орудия по опушке рощ Огурец и Дальняя перед нами. Остальным – всеми имеющимися огневыми средствами уничтожить наступающую на левом берегу пехоту противника, не допустив форсирования ею реки. С богом, парни! Родина смотрит на нас!

    Родина в лице забытого мною особиста Трофимова на меня действительно смотрела, я говорил чистую правду. Единственное, что не упомянул – выпучив глаза и отвесив челюсть.

    Я криво ухмыльнулся ему, посмотрел на стрелков егоровского отделения, тащивших от БТР-Д тело погибшего пулеметчика и вытаскивающих – с помощью прихваченного Трофимовым из госпиталя сержанта – из башни БМД № 443 вяло шевелящего окровавленной головой сержанта Никишина, похлопал особиста по плечу и пошел наверх, к своему КНП. Пусть я потерял всю технику, бой еще не был закончен и его можно было выиграть.

    – Третье отделение, закругляйтесь! Раненых укрыть в окопах и перевязать. Сами – наверх и к бою!

    Выиграть бой-то я еще, конечно, мог, но кто бы с такими козырями мне это дал. Да, будь передо мной одни пулеметы с противотанковыми орудиями, пусть и при возобновившемся артобстреле немецкой гаубичной батареи, я бы, возможно, и управился, но эти два танка испортили всю малину.

    Несмотря на то, что немецкая рота пошла в атаку не ранее их подхода к Огурцу, при подходе наступающих к урезу воды они просто остановились, пропустив пехоту вперед и прикрывая ее огнем с места.

    То, что Аушев к тому времени подавил обе противотанковые пушки и с переменным успехом гасил станковые пулеметы на опушке рощи, нам совершенно не помогло.

    Две вставшие на трехстах метрах бронированные снайперские винтовки с цейсовской оптикой, прикрывая двинувшиеся к мосту и броду штурмовые группы, просто искромсали все живое, что имело храбрость проявить себя, находясь в их прицелах.

    Исход боя был решен. Я отдал команду выносить раненых к грузовикам.

    Последним успехом моего взвода был снайперский выстрел оставленного в прикрытии отчаявшегося Якунина из предусмотрительно им прихваченного из бронетранспортера РПГ-7, попавший в башню одной из машин. Второго под градом пуль из танкового пулемета и снарядов, растерзавших его ячейку, обрадовавшийся младший сержант сделать не успел.

    После него меня хватило ненадолго. В ходе отхода с высоты под огнем перенесшей огонь в глубину немецкой артбатареи и под сопровождение одолевающих мыслей, что всё должно было случиться совсем не так, прямо передо мной мелькнула очередная вспышка…

    Вспышка…


    …Грохот грома. Я сижу на башне БМД и вижу скрытые очками смеющиеся глаза ухмыляющегося сержанта Никишина.

    – Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ лейтенант!

    Грохот грома, вспышка, и моя БМД летит куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок…

    Жизнь девятая

    …Если нет выгоды, не двигайся; если не можешь приобрести, не пускай в ход войска; если нет опасности, не воюй. Государь не должен поднимать оружие из-за своего гнева, полководец не должен вступать в бой из-за своей злобы. Двигаются тогда, когда это соответствует выгоде; если это не соответствует выгоде, остаются на месте. Гнев может опять превратиться в радость, злоба может обратиться в веселье, однако погибшее государство снова не возродится, а мертвые снова не оживут…

    Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

    Свое последнее возвращение «на исходные», в отличие от всех прочих, я воспринял уже абсолютно спокойно. Нет, я не впал в апатию, я не привык к своей незавидной судьбине, и меня внезапно не одолело чувство собственной неуязвимости от ожиданий, что рекурсивка будет продолжаться вечно. Напротив, разглядывая народ, без команды покинувший машины и потрясенно осматривающий окружающее, грязнейшей матерщиной выражая свои мысли об этом, меня как гвоздь в макушку пронзала неприятная мысль, что терпение неизвестных организаторов эксперимента кончилось, их цели достигнуты и десятого возвращения в этот подлесок уже не будет.

    А к своим предчувствиям я за последнее время начал относиться весьма серьёзно, так что выбора у меня не оставалось – в этот раз нужно было без всяких вариантов побеждать. И желательно всухую, чтобы, оставшись самому в живых, не прятать глаза от мертвого взгляда погибших подчиненных. Теоретически у меня для этого были шансы – нужно было только суметь ими воспользоваться. Что, впрочем, до этого не получалось.

    А почему не получалось, нужно было еще раз подумать – благо свою роль в возникающих после переноса дискуссиях я выучил уже практически наизусть и мои дежурные реплики особого вмешательства разума уже не требовали, все интеллектуальные усилия следовало обратить на совершенные мною ошибки и правильность выводов из них. Времени всё обстоятельно обдумать, если разобраться, у меня было не так много.


    Итак, начнем с самого начала, расставим сделанные мной выводы из ошибок по пунктам.

    1. РАЗВЕДКА И ОХРАНЕНИЕ:

    1.1. Разведка должна вестись непрерывно и всеми возможными способами. Перед выдвижением вперед разведывательной группы (дозоров) местность должна быть тщательно осмотрена. При нерациональности ее использования подразделение должно вести усиленную разведку наблюдением с места, используя для этого максимально эффективные оптические и технические средства из имеющихся в наличии.

    1.2. Необнаружение противника даже при использовании технических средств не является гарантией того его реального отсутствия, какие бы совершенные приборы для наблюдения за местностью не использовались.

    1.3. При использовании для наблюдения за местностью боевой техники привлекаются машины с максимально эффективным оптическим и техническим оборудованием из имеющихся в наличии.

    1.4. Выдвижение дозоров и разведывательных групп должно производиться скрытно, иначе выполнение ими своих задач будет с большой вероятностью сорвано. При невозможности скрытного выдвижения должны быть приняты меры по маскировке цели маршрута и обеспечению максимально быстрого срыва наблюдения за выдвигающейся группой (группами).

    Открытые участки местности боевые машины ведущих разведку и назначенных в дозоры подразделений должны преодолевать на максимальной скорости, пешие группы либо обходить стороной, либо преодолевать насколько возможно быстро и с максимальной скрытностью.

    1.5. При отсутствии артиллерийской поддержки и самостоятельных действиях ограниченными силами выставленные подразделением дозоры во всех случаях должны наблюдаться с позиции опорного пункта и прикрываться огнем, желательно всех видов оружия.

    1.6. Личный состав вообще, а действующий в отрыве от подразделения в особенности должен быть надлежащим образом подготовлен к действиям в типовых ситуациях, с которыми ему придется столкнуться. Вступление разведывательных групп и дозоров в бой с превосходящими силами противника по своей инициативе категорически запрещается.


    2. ОБОРУДОВАНИЕ ОПОРНОГО ПУНКТА ВЗВОДА И ИНЖЕНЕРНЫЕ РАБОТЫ:

    2.1. Перед принятием решения о проведении инженерных работ должна быть выполнена оценка имеющегося в запасе и затрачиваемого на проведение работ времени. Сами инженерные работы должны разбиваться на этапы, позволяющие использовать строящиеся полевые фортификационные сооружения, не дожидаясь их окончательной готовности.

    2.2. По причине очень высоких трудозатрат на производство работ капониры (окопы) для боевой техники при отсутствии на машинах оборудования для самоокапывания устраиваются в последнюю очередь.

    2.3. В ходе производства фортификационных работ при угрозе появления противника боевые машины, не использующие оборудование для самоокапывания, должны быть отведены в укрытия и находиться там в готовности к выдвижению и прикрытию огнем окапывающегося личного состава. Боевая машина, используемая в качестве дежурного огневого средства, должна располагаться таким образом, чтобы быть в готовности к немедленному открытию огня.

    Привлечение экипажей боевых машин к инженерным работам в отрыве от своей боевой техники и нахождение экипажей дежурной боевой техники вне машин категорически запрещается.

    2.4. Инженерные работы должны проводиться с максимальной для сложившихся условий скрытностью.

    2.5. При наличии угрозы применения противником против подразделения артиллерии и авиации личный состав и техника должны быть окопаны (укрыты), вне зависимости от своего местонахождения.

    2.6. После демаскировки позиции противником вопросы скрытности расположения отходят на второй план сравнительно с защищенностью личного состава и техники. Маскировочные работы для фортификационных сооружений в этом случае проводятся в последнюю очередь.


    3. БОЙ:

    3.1. Недопустима как переоценка своих возможностей, так и недооценка возможностей противника. Прогнозирование возможных действий врага в расчете его непрофессионализма не допускается.

    3.2. При планировании боевых действий обязательна расстановка приоритетов по стоящим перед собой и подразделениями задачам и в последующем возможностей их выполнения.

    3.3. Основой боевой мощи подразделения являются комплексы вооружения боевых машин, соответственно в нормальных условиях основной боевой задачей спешенной части подразделения является создание условий для как можно полной реализации их возможностей.

    3.4. Реализация огневых возможностей подразделения, включая его боевые машины, требует:

    а) наличия достаточного времени для огневого воздействия на противника;

    б) ограничения возможностей противника по ведению ответного огня;

    в) выдерживания с ним оптимальной дистанции ведения огня для применяемого вооружения.

    3.5. При использовании боевых машин ни в коем случае нельзя забывать о факторе их защищенности, с различных дистанций ракурсов и при воздействии различных типовых противотанковых средств в том числе.

    3.6. Сочетание невысокой общей защищенности машины, высокой подвижности, высокоэффективного комплекса вооружения и системы управления огнем, что типично для позднесоветской БТТ, требует навязывания боя с противником на больших дистанциях.

    3.7. При действиях боевых машин против укрывшейся пехоты противника вступление боевой техники в ближний бой самостоятельно категорически запрещается. При поддержке спешившихся подразделений ближний бой ведется в боевом порядке «Пехота спереди», не провоцирующем стрелков к скучиванию за боевыми машинами с высокими потерями при ведении противником флангового и косоприцельного огня и обеспечивающем своевременное обнаружение и уничтожение пехоты противника в укрытиях. Особое внимание при этом уделяется возможностям маневра противостоящим противником.

    3.8. Расположение боевых машин охранения подразделения в лесу самостоятельно, без пехотного прикрытия не допускается.

    3.9. Отрыва спешенной части подразделения от боевой техники, даже при необходимости того в действиях на закрытой местности, стоит по возможности избегать.

    Действия в отрыве от техники в лесу, застройке и т. д. против численно превосходящего противника не допускаются, за исключением преследования и уничтожения расстроенного и деморализованного огнем боевых машин или артиллерии врага. При этом сам по себе обстрел противника гарантией потери им боеспособности не является.

    3.10. При ведении боя в пеших боевых порядках обязательно максимальное применение к местности, обеспечивающее в том числе защищенность личного состава от ответного огня.

    3.11. Групповое вооружение противника является приоритетной целью для боевых машин, пулеметчиков, гранатометчиков и снайперов (стрелков, вооруженных автоматами с оптикой) подразделения, ведение им огня безнаказанно недопустимо. При наличии средств усиления в виде крупнокалиберных пулеметов и АГС задача подавления и уничтожения поддерживающих действия противника огневых средств возлагается в первую очередь на них.

    3.12. В ходе ведения боя на короткой дистанции и в условиях ограниченной видимости во избежание быстрого поражения пулеметчиков и выключения основного огневого средства подразделения из боя тяжелые и сравнительно неудобные ручные пулеметы под винтовочный патрон должны обеспечивать действия стрелков подразделения огнем из глубины боевых порядков. Основным боевым порядком в ходе боя в лесном массиве должен быть – «в две линии».


    Что-то ещё? Да, пожалуй, надо рассмотреть, каких косяков я в последней жизни напорол, а потом глядишь и еще перечень пополнить.

    Итак:

    ОШИБКА. Не были приняты меры по демаскировке моей засады действиями наблюдаемых врагом подразделений. Если поразмыслить, открытое рытье окопов на высоте 43,1 даже без маразматических действий товарища подполковника наводило на мысль, что у реки кто-то есть. Боевые машины враг мог и не предположить, а вот замаскированные огневые сооружения запросто. В конце концов, мы находились в ареале «Линии Сталина», и противнику про это было известно.

    Вообще грамотный инструктаж на послезнании в принципе мог снять и проблему подполковника Кривошеева, если не доводить с ним до личного конфликта, однако я даже сейчас плохо представлял, как наладить с таким человеком вменяемый диалог на практике, не подорвавшись на таком минном поле, и это требовалось обдумать.

    ОШИБКА. Налет немецкой авиации в полном смысле слова застал меня врасплох. К отражению воздушной атаки я был не готов, как были не готовы и мои подчиненные. Да, благодаря любопытству личного состава, вовремя сообразившего, что делать, «лаптежники» не раскатали технику всухую, но это не утешает. Заподозрить неладное, на фоне полного отсутствия каких-либо действий со стороны противника после уничтожения отправленного в обход мотоциклетного взвода, я был просто обязан. Запрос средств поддержки у старшего начальника в данной схеме не просто весьма логичен, он неизбежен.

    В ходе самого налёта выяснилось, что БМД-4М вообще-то неплохое средство противовоздушной обороны, по крайней мере, касательно Ju-87, что, если разобраться, неудивительно, поскольку самый эффективный способ борьбы с пикировщиками – метод «подвода трассы».

    А вот «Корд» на БТР-Д, пожалуй, малоэффективен. Бросали немцы с высоты от километра до пятисот метров, эффективная наклонная дальность крупнокалиберного пулемета около двух километров, в зенит – еще меньше, лента всего лишь сорок патронов, для оценки дальности до цели есть только оптика, времени ее считать нет, а скорость цели вообще не просчитываема. Соответственно, коли у тебя яйца не как шарики от подшипника, ты неизбежно откроешь огонь по пикировщику с минимальными шансами на его поражение, а когда он будет максимально уязвим – перед сбросом и при выводе, как раз подойдет к концу лента. Что и произошло.

    По уму БТР-Д после появления пикировщиков следовало в сторону, на опушку леса отогнать, с инструктажем вести огонь по самолетам противника после сброса бомб, в ходе их вывода из пикирования и набора высоты – когда они потеряют скорость, манёвр и будут максимально для пулемета уязвимы.

    А вот БМД следовало на ход поставить, то, что они встретили пикировщики огнем с места, было просто преступной моей ошибкой, что Егоров во втором их заходе и доказал. Какие бы точные «лапти» не были, правильно оценить параметры движения на земле танка, находясь в пикирующем самолете, это непростое занятие, и как бы, не именно поэтому фрицы разработали свои пушечные юнкерсы.

    Пожалуй, с авиацией всё. Перейдем к танкам.

    ОШИБКА. Безусловно, практически одновременное появление танков за рекой и самолетов над головой изрядно осложнило мне пространство для манёвра и время на принятие решения, однако это не повод совершать ошибки. Если обдумать ситуацию, Егорову следовало отдать приказ либо уйти к деревне, чтобы пожечь немецкие танки поочередно, выскакивая из-за домов, либо уйти в лес, чтобы выстрелами противотанковых ракет с опушки сделать то же самое.

    Оптимальным вариантом явно была деревня, я же инстинктивно испугался, что в этом случае сократившие дистанцию немецкие танки сумеют подловить выскакивающий из-за изб егоровский картонный броненосец, а вот движущуюся к опорному пункту с большой скоростью машину поразить уже не смогут. В результате чего выяснилось, что высококлассный наводчик вполне компенсирует отсутствие систем управления огнем, по крайней мере частично. Нахальная агрессивность Егорова, решившего попутно пострелять по танкам, еще больше усугубила последствия моей ошибки.

    Далее все было, в общем, предсказуемо. Хотя нет. Да, вариант отойти с высоты и встать в оборону по опушке был вполне приемлем, если признать, что после потери машин и при артиллерийской поддержке у противника высоты мне было не удержать. Однако, кто мешал немцам перенести артогонь и на опушку, накапливаясь под прикрытием берега и высот? В этом случае, сказав А, нужно было бы говорить и Б. Отходить к КамАЗам и уезжать на восток, бросив госпиталь на произвол судьбы.

    На это у меня не хватило совести, и я «включил волю», что чуть позже привело к тому же варианту, но с куда более серьезными последствиями, включая туда и упавший мне под ноги артиллерийский снаряд, вызвавший очередную перезагрузку.

    В этой связи, пожалуй, стоит пополнить мысленно составленную методичку.


    3.13. Боевые машины со стабилизацией вооружения должны вести борьбу с авиацией противника преимущественно с ходу. С нестабилизированным вооружением – с места, тщательно перед этим замаскировавшись и своевременно меняя позиции после обнаружения.

    3.14. При обнаружении танков противника боевые машины, как правило, должны максимально быстро найти укрытие, с последующей оценкой обстановки и ведения противотанковой борьбы в максимально обеспечивающих эффективность применения своего вооружения условиях.


    Как-то так. Хотя еще одно нет, самое главное забыл.


    3.15. Организация любого боя должна быть подчинена исключительно уничтожению противостоящего подразделения врага. Не обстрелять, не напугать – а именно уничтожить, понеся как можно меньшие потери при этом.


    Итак, с выводами из предыдущих ошибок покончено, переходим к делам насущным, отслеживая, чтобы они не повторились, – ибо подспудное чувство, что права на ошибку мною уже исчерпаны, никуда не делось.

    * * *

    Пастораль Коровино, освещенного утренним солнцем, несмотря на то, что мое настроение с течением времени не улучшилось, была по-настоящему прекрасной, вот только любоваться им было некогда. Колонна, ревя двигателями, в очередной раз проскочила по сельской улице и остановилась, ориентируясь по красному флагу над колхозным правлением.

    Появления знакомой рыжеволосой личности я ожидал, поэтому сразу же последовал властный жест ручкой с командным окриком:

    – Двигай сюда, малой.

    Не то чтобы он был мне сильно нужен, но избыточные вопросы к отцу командиру со стороны личного состава возбуждать было опрометчиво.

    – Это ведь колхозное правление, парень? Давай пройдем, с председателем меня познакомишь.

    – Здорово будьте… А вы кто таковы будете?

    – А кто я такой, тебе сейчас знать не обязательно. Если председатель не выгонит, в правлении всё и узнаешь.

    Впрочем, представление местного начальства пойманным на улице аборигеном мне не понадобилось. Когда мы с парнем подошли к крыльцу правления, председатель вышел нам навстречу, колхозный счетовод маячил за его спиной в дверном проеме.

    Парень кивнул головой в сторону председателя:

    – Председатель наш, Снетков Иван Агафоныч. – И отступил в сторону, изнывая от любопытства.

    Я протянул председателю руку.

    – Лейтенант Суровов, вышел с ротой из окружения. Пресса свежая у вас, товарищ председатель, имеется? Пока по лесам скитались, без печатного слова изголодались.

    – Здорово будем, товарищ лейтенант! Газеты вот найдем, поди, а ты коли из окружения вышел, про немца нам не расскажешь? Встречал же его?

    – Ух, молодцы, какие, – как обычно, радостно заблажил вышедший на крыльцо колхозный счетовод, также горящими глазами рассматривая мои машины и бойцов на них, видимо, не расслышав или не поняв начала нашего диалога, – уж вы-то, поди, покажете фашистам!

    Скривились от этих слов мы с председателем практически одновременно, так же синхронно ухмыльнулись, заметив реакцию друг друга, что настроило нас двоих на еще более конструктивный лад.

    – Пойдем уж в правление, лейтенант. Самовар вот как вскипел, чайку нальем, и ты про немца нам тут расскажешь, пока Петрович газеты вам подыщет.

    Я было хотел отказаться, но, оглянувшись по сторонам, изменил свое мнение. Подспудное чувство, что десятой жизни не будет, не отпускало, а значит, и мне и моим солдатам нужно было знать и видеть, за что мы умрем, если я в очередной раз облажаюсь. Мне, во всяком случае, точно, но вряд ли бойцы должны были думать иначе, они ведь не знали, сколько раз я видел их трупы.

    Правление внутри не особенно впечатляло, обычный дом с большой русской печью, разделенный перегородкой на две половины, большую и малую. В большей половине, помимо длинного стола со стоящим на нем самоваром, обставленным гранеными стаканами в вычурных подстаканниках, с пачкой газет и десятком табуреток под ним, стоял развернутый к окну и заваленный бумагами письменный стол счетовода. В маленькой устроил свой кабинет председатель, расположив там винтажный письменный стол из красного дерева, без вариантов отбитый народом в поместье дореволюционного эксплуататора, с дополнением портретом товарища Сталина на стене и книжной полкой с какой-то макулатурой. Стулья в кабинете директора колхоза с письменным столом явно были из одного комплекта, видно, когда-то народ основательно подошел к возвращению уворованной у него прибавочной стоимости и председатель сумел этим воспользоваться.

    Пока суетящийся Петрович наливал «чаёкъ», что произносилось со знакомыми по старым советским фильмам ленинскими интонациями, и доставал из своего письменного стола сахар, председатель сразу взял быка за рога:

    – Удержите фашиста? Вести с фронтов неутешительные…

    Размышления, что говорить и как делать, были недолги:

    – Нет, не удержим Иван Агафонович. На этом направлении точно. Не знаю, известно тебе или нет, но фронта толком впереди нет. В УРах пульбаты, возможно, какое-то время еще потрепыхаются, а потом немцы просто пойдут дальше. Так что, если есть задачи по эвакуации имущества, то приступай немедленно, у тебя в резерве время до завтрашнего рассвета, не более. Я еду в госпиталь прикрыть его эвакуацию, этим временем ты можешь воспользоваться. И о людях тебе стоило бы подумать, пока фронт не пройдет, чтобы в лес свалили. Когда оккупанты в деревню войдут, сам понимаешь, что может случиться. Ты сам коммунист? Коммунистов, имей в виду, сразу вряд ли, а вот когда на оккупированные территории гестапо придет, точно искать будут. Так что, если к партизанскому отряду приписан, как народ в лес загонишь, в село уже не возвращайся.

    За спиной брякнул упавший на пол стакан, на этот раз счетовод все расслышал правильно. Вот так примерно и поговорили.

    Когда я, держа в руках пачку свежей прессы и сопровождаемый мрачными членами правления колхоза, вышел к технике, ее окружала толпа, еще большая, чем обычно. Деревенские молодухи к тому времени жаром своих очей так нагрели боевые машины, что их покинул абсолютно весь личный состав – лица, непредусмотрительные и бездумно поддавшиеся инстинктам, поспрыгивали на землю, а бойцы, поумнее и менее подверженные зову гормонов, остались на броне. Оттуда, судя по замаслившимся глазкам, открывался куда лучший вид на выточенные деревенским молоком и капустой прелести местных красавиц, через одну приоткрытые перед залетными мальчиками, конечно же благодаря наступающей жаре.

    Смазливый пулеметчик Шевченко, неосторожно оказавшийся на земле, выделялся даже на общем фоне народного единения, атакуемый одновременно девочкой лет тринадцати-четырнадцати, двумя хихикающими подружками лет семнадцати, симпатичной молодухой лет на пять их постарше с грудью размером Ани Семенович, которой она небезуспешно оттирала от красавчика соперниц с одновременным провоцированием у него стойкого косоглазия, седобородым дедом, взглядом знатока рассматривающего его пулемет и снаряжение, и несколькими подростками, которые мешали буквально всем. Беднягу надо было срочно спасать, при таких темпах развития отношений девки его через пятнадцать минут в ближайший сарай затащат, на радость дедушке с пацанами, что, пожелав всем удачи и облегченно вздохнув, перейдут к практическому изучению «Печенега».

    – Что за…! Кто разрешил покинуть машины? Товарищ старший сержант, что вы тут за бардак развели?

    Бугаев, плотно зажатый между двумя разбитными бабенками, синхронно смерившими меня злобными взглядами, скромно потупился.

    – Шевченко, что за разврат ты тут опять устроил? Тебе мало того, что из-за тебя дома бабы у КПП дерутся, решил и тут женскую драку замутить? На этот раз массовую?

    Грудастая молодуха смерила Шевченко и соперниц недоуменным взглядом и уставилась на меня взором разочарованного котенка, дед одобрительно парню заулыбался, мальчишки зашушукались, оставшиеся девушки засмущались, боец же, воспользовавшись моментом, вырвался из кольца и соколом взлетел на БМД.

    В прошлом сентябре наш дон Жуан стал знаменитостью, когда из-за него у КПП подрались две девушки. Самым страшным для Шевченко, однако, стало то, что момент, когда они на радость снимавшему драку на телефон наряду, за волосы таскали друг друга по газону, командир полка как раз выбрал, чтобы отправиться домой. Вообще, кэп считал, что личное воспитание бойцов перед строем полка – это не его уровень, однако в данном случае был настолько потрясен моральным разложением личного состава, что сделал исключение. В результате чего состоялось порнографическое шоу на полковом плацу, и Шевченко прославился уже по всей дивизии, что, к его чести, парня несколько напрягало.

    Показав себя всего такого, командиром в гневе, я попрощался с членами правления и запрыгнул на боевую машину, дав команду отправляться. Разъяснить свою позицию по легализации требовалось в отрыве от толпы с красавицами столь выдающихся достоинств, так лихо понижающих умственные способности окрестных самцов до исчезающе малых величин. Благо их стати уже воздействовали на личный состав в нужном ключе, что пятиминутное оперативное совещание с командирами отделений и Петренко и подтвердило, в госпитале требовалось только закрепить окончательно.

    * * *

    В этот раз колонну, влетевшую на территорию усадьбы, как ни странно, никто не ждал, персонал забегал только после того, как гусеницы залязгали по брусчатке площадки перед домом. Ждать, когда аборигены соберутся с мыслями, мне было лень, требовалось побыстрее порешать с госпитальным начальством вопросы взаимодействия и провести моральную накачку сержантов видом раненых.

    – Вместе с командирами отделений идем в госпиталь. За командиров отделений остаются наводчики-операторы машин. Общее руководство – лейтенант Петренко. Применение оружия по ситуации. Топорам Одиннадцать, Двадцать, Тридцать – не болтать, дослать патрон в патронник, предохранитель не включать, быть готовыми к применению оружия при попытке захвата. Желательно обойтись без трупов, но это как получится. Вперед!

    Привычно представившись начальнику госпиталя как командир 104-й особой танковой роты, вышедшей с территории Прибалтики из окружения, под взглядами выбежавшего из палат персонала и ходячих раненых, мы поднялись к нему в кабинет, где я взял быка за рога, благо особист, устрашающая бабуля и еще парочка незнакомых военных как раз ожидали у дверей.

    – Товарищ военврач второго ранга, у меня для вас плохие новости – фронт впереди развалился и немцы от госпиталя примерно в десяти километрах. По уму моей роте следовало бы вас бросить и следовать в тыл во избежание захвата совершенно секретной техники и вооружения противником. Но, извините, оставить на убой госпиталь с ранеными просто так совесть не позволяет. Поэтому я вас спрашиваю – вы сможете организовать эвакуацию в течение суток, до следующего утра? Если нет, то я беру с собой сорок человек раненых и персонала и уезжаю. Если да, то до завтрашнего рассвета рота встает в заслон у Гадюкинского моста и попробует вас прикрыть. Ответ мне нужен немедленно.

    – Почему мы про это не знаем? – всполошился особист.

    – Понятия не имею, товарищ… лейтенант. Могу предположить, что управление штабом армии в полосе немецкого прорыва полностью потеряно, это вас успокоит? – В этот момент я чуть не сделал ошибку, назвав Трофимова его настоящим званием, но вовремя поправился. Знать, что перед мной стоит сержант госбезопасности, я не мог в принципе, хуже могло быть только по имени его назвать.

    – Скверно, ой как скверно, товарищи… – Владимир Владиславович Заруцкий тем временем выразил мысль, судя по лицам, одолевавшую всех остальных присутствующих.

    – В штаб армии срочно надо звонить! – Суровая бабка оказалась на высоте и опомнилась первой.

    – Верно. Звоните и требуйте эшелон для эвакуации. И чем быстрее, тем лучше. Заодно доложите, что моей роте нужно либо восемь платформ в том же эшелоне под технику, либо установленный маршрут выхода. Не хочется столько испытать и погореть к чертовой матери в конце концов в своем же тылу от огня собственных противотанкистов. А мы сейчас обсудим вопросы взаимодействия, установим таблицу сигналов и выдвинемся на позицию. Время не ждет, можем и опоздать.

    – Да, да, конечно! – Доктор Заруцкий радостно закивал. – Но, вероятно, нам при обсуждении данных вопросов не помешает консультация специалиста?

    Прелестно. Его в дверь, а он в окно… Нетрудно догадаться, что это за специалист.

    – Ираида Сергеевна, милейшая, вызовите, пожалуйста, Митрофана Ивановича из четвертой палаты в мой кабинет! Скажите – срочно, требуется весь его опыт!

    Бабка кивнула и устремилась к выходу.

    Ну да, конечно! Только этого идиота мне тут не хватало!

    – Ираида Сергеевна! Стоять! Не торопитесь! Товарищ военврач, мне тут дополнительные специалисты из четвертой палаты не нужны. Все интересующие меня вопросы решаются за десять минут с вами, представителем особого отдела и командиром вашего взвода охраны. Потом, организуя эвакуацию, делайте что хотите, каких угодно специалистов из выздоравливающих привлекайте. Поймите меня правильно, но подчиняться я никакому Митрофану Ивановичу, Петру Сергеевичу или Геннадию Николаевичу не собираюсь, будь он хоть полковником, хоть генералом. Мое подразделение, моя ответственность, мои решения. И никаких других вариантов не будет. У вас всех тут, включая Митрофана Ивановича, уровня допуска нет даже для того, чтобы внутрь моих машин заглянуть, не говоря уж отдавать мне какие-то приказы. Так понятнее?

    Присутствующие посмурнели. Я продолжил развивать успех:

    – Пусть лучше Ираида Сергеевна, пока мы вопросы взаимодействия решаем, моим сержантам экскурсию по госпиталю по-быстрому проведет. Люди должны знать, из-за чего и кого они в заслоне остаются.

    Аргумент подействовал, старушенция окинула взглядом богатырские стати моих сержантов и изволила заулыбаться, особист буркнул что-то одобрительное, Заруцкий тоже закивал.

    – Да, да, конечно. Коли так ставите вопрос, ничем не могу вам возразить. Ираида Сергеевна, тогда вызовите, пожалуйста, политрука Ошеровского, я думаю, он вполне командира взвода охраны нам заменит. – Обращаясь ко мне: – Госпиталь, к сожалению, полностью не укомплектован, должность командира взвода охраны вакантна. Подразделение курирует наш юный комиссар, так что придется вам дело иметь с ним.

    Я пожал плечами, мимолетом удивившись и позавидовав лейтенанту на майорско-подполковничьей должности. Или блатной этот политрук Ошеровский – из каких-нибудь комсомольских вожаков, или повезло несказанно, когда заткнули штатную единицу формируемого госпиталя первым попавшимся политработником.

    Политрук, видимо, находился за дверью, так что долго его ждать не пришлось. Разработка схем взаимодействия и связи сильно много времени не заняла, остаток времени до возвращения сержантов пришлось потратить на беседу, по понятным причинам руководство госпиталя интересовали немцы, один особист заинтересовался обмундированием и техникой. Если от «молчи-молчи» отбиться завесой секретности и пояснением, что на мне экспериментальное спецобмундирование было достаточно легко, то с разъяснениями, что это за зверь немец, все было не так просто. Так как я уже выложил свою версию, что «рота» вышла из окружения, прикрываться и тут завесой секретности было бы крайне нелогично.

    Впрочем, врать мне к счастью не пришлось, за свои недавно мигом пролетевшие жизни я узнал немца гораздо ближе, чем мне бы того хотелось, так что нарисовать объективную «лейтенантскую» характеристику труда не составило. Предки откровенно приуныли при этом.

    * * *

    В этот раз привлекать к обеспечению взвода с фланга выделенное госпиталем подразделение я не требовал и, даже более того, от данного предложения категорически отказался. Привлечение выделенного госпиталем дозора, по определению, с невысокой боеспособностью, имеющего проблемы со связью, пусть даже мне бы и подчиняющегося, в рамках имеющегося замысла обещало больше недостатков, чем достоинств. Выставленный на высоту 43,1 парный дозор должен был там замаскироваться и скрытно обеспечивать взвод от обхода с фланга, обещая решить все мои возможные проблемы, включая попытку выхода немцев в лесной массив за спиной. Если, конечно, их дозор вовремя бы при этом обнаружил.

    Я собирался действовать по принципу «Одной рукой держи, другой бей!», где парные дозоры по флангам должны были вовремя обнаружить попытку обхода противником, после чего бронегруппа приступила бы к его уничтожению, спешенный же личный состав двух парашютно-десантных и одного гранатометно-пулеметного отделения, заняв оборону по гребням высот у реки, обеспечивал связывание противника, наступающего в направлении моста и брода, опять же до выхода на огневые позиции машин бронегруппы, снова решающих исход боя.

    Нет, в принципе, прихватить в госпитале человек шесть и выставить дозоры из них было бы допустимым вариантом, но только теоретически. Их нужно было обучить работе на радиостанции, доверить им «Азарты» и быть уверенным, что эти посторонние лица как-то не налажают. Например, пожелав сходить в госпиталь пообедать или поужинать. Или к реке за водой, как вариант.

    На высоте требовался достаточно надежный старший дозора, умеющий организовать скрытное наблюдение и не подвести, слишком ослаблять ПДО я не хотел, так что бедняга Якунин стал очевидной жертвой моего выбора. В его ГПО вместе с ним было шесть человек – он сам, механик-водитель бронетранспортера и два расчета АГС и крупнокалиберного пулемета соответственно, причем пулемет остался на бронетранспортере. Лишнего человека отделение могло выставить без всяких проблем, причем этим лишним вырисовывался исключительно сам комод. В напарники я ему дал рядового Павлюка из второго ПДО. Второй дозор возглавил бессменный Ханин, получивший парой Белолобова из егоровского отделения.

    В итоге, взвод, заняв позиции засады на обратных скатах высот у железнодорожного моста, разделился на следующие группы со следующими задачами.

    1. Высота 43,1:

    Парный дозор под командованием гвардии младшего сержанта Якунина, имеющего основной задачей обеспечить наблюдение за организацией эвакуации госпиталя и лесными массивами к северу от позиции, не допустив скрытного обхода противником опорного пункта и его последующего удара в наш тыл. Второстепенной задачей дозора было наблюдение за автомобильной дорогой, проходящей меж рощами Дальняя и Огурец с целью обнаружения движения по ней противника.

    2. Высота 41,2:

    Спешенное первое парашютно-десантное отделение – четыре человека под командованием гвардии старшего сержанта Бугаева, имеющее основной задачей кинжальным огнем уничтожить противника на рубеже реки и тем самым воспретить попытку форсировать реку Чернянка по броду, второстепенной – также кинжальным огнем обеспечить взвод от удара с фланга, со стороны Гадюкино. Помимо штатного вооружения Бугаев прихватил на высотку взводный РПГ-7Д со всем боекомплектом противотанковых, термобарических и осколочных гранат, что лежали в сумках. Дальность стрельбы одноразовых РПГ-26 его категорически не устраивала.

    3. Высота 44,8:

    3.1. Спешенное второе парашютно-десантное отделение под командованием гвардии младшего сержанта Севастьянова, усиленное расчетом автоматического гранатомета гвардии младшего сержанта Аушева, снявшего с бронетранспортера помимо АГС и РПГ-7Д, – всего шесть человек. Основной задачей отделения являлась оборона железнодорожного моста с недопущением форсирования реки и его захвата с ходу.

    3.2. Расположившаяся на обратном скате высоты бронегруппа взвода, действующая под моим прямым командованием – БМД-4М бортовые номера 442 и 443, усиленные вооруженным крупнокалиберным пулеметом БТР-Д ПГО, имевшая задачей уничтожить противника, связанного огнем спешенных отделений и обнаруженного выставленными взводом дозорами, а также обеспечивать ПВО опорного пункта. Бронетранспортер по необходимости должен был использоваться в качестве транспортно-эвакуационной машины.

    4. Лесной массив за спиной опорного пункта, в районе дороги на станцию Борисово:

    Развернутый водителями взвода материального обеспечения пункт боепитания и медицинской помощи, под управлением гвардии лейтенанта Петренко.

    5. Лесной массив к югу от позиции, за железнодорожным полотном. Район высоты 40,9:

    Парашютно-десантное отделение гвардии сержанта Егорова, на БМД-4М бортовой номер 444. Задача – уничтожить противника на западном берегу реки Чернянка, пытающегося атаковать, прикрываясь железнодорожной насыпью, и обеспечить взвод от обхода с юга.

    6. Роща Дубовая в трех километрах к югу от опорного пункта:

    Парный дозор гвардии ефрейтора Ханина с задачей обнаружить противника, пытающегося обойти взвод с левого фланга, в частности, форсировать реку под прикрытием рощи вне зоны наблюдения с позиции.

    Честно сказать, так растащить взвод на протяжении пяти километров было страшно, но выбора не оставалось. Без наличия этих дозоров противник мог свободно и главное скрытно маневрировать вокруг опорного пункта, а егоровская БМД за железкой закрывала образованное железнодорожной насыпью «мертвое пространство». Весь расчет боя был на мощь вооружения и скорость маневра боевых машин, а также обеспечиваемое средствами связи превосходство в боевом управлении. Оба дозора получили инструктаж ни при каких условиях не вступать в бой, их основным оружием было приказано считать бинокли (прицелы), глаза и радиостанции. Ну и отчасти ноги, чтобы убежать, спрятаться и снова приступить к наблюдению.

    Первым этапом боя я, как обычно, сделал засаду на передовое немецкое подразделение, которое практически неизбежно должно было попытаться захватить железнодорожный мост с ходу. И дело тут не в послезнании – уцелевшие железнодорожные мосты – это большая ценность, когда ты рвешься внутрь страны противника.

    Далее спешенные бойцы, в ожидании появления врага окопавшиеся на обратных скатах, должны будут подняться наверх и, как можно более скрытно, окопаться по топографическим гребням высот рядом с окопчиком дозорного, желательно даже с наличием запасных стрелковых ячеек, если, конечно, на них хватит времени. Артиллерийский огонь врага никто не отменял, неукрытую огневую группу из четырех человек, которую язык не поворачивается назвать отделением, при удаче можно вывести из строя даже одним снарядом.

    С фронта противник после провала попытки захватить мост с ходу, может быть, и не пойдет, хотя, учитывая пластичность ситуации, все может быть, и вот тогда должно прийти время дозоров на флангах, по докладам которых мне нужно будет уничтожить попытавшиеся обойти взвод подразделения противника.

    Далее вполне логична попытка захватить мост атакой с фронта при поддержке артиллерии и выделенных старшим начальником средств поддержки – читай, танков и авиации. Если и эта атака будет отбита, у госпиталя точно появится время на эвакуацию, по крайней мере до темноты.

    В темноте, насколько я знал, немцы были не вояки, однако, если фриц рискнет, наличие у нас тепловизоров обещало сделать ночной бой с ними как бы не в разы хуже дневного. В этом случае госпиталь получал время до рассвета.

    А вот потом все обещало быть плохо, и даже не потому, что имел я или не имел возможность держаться дальше. На данном-то направлении противник остановлен, а как насчет его продвижения по параллельным дорогам? Особенно танками? Завтра днем, если я вовремя отсюда не свалю, мне в спину зайдет уже не пехота, а танки. Немецкие же танки, как я обнаружил, – это не мальчики для битья, как, впрочем, и противотанкисты. Они, несмотря на семидесятилетнюю разницу, вполне могут быть нам опасны. А выигрывать я в идеале должен быть только всухую.

    Идеальный вариант для моей ситуации – получив с ходу серьезный отлуп, немец не рискнет на активные действия и встанет в оборону, ожидая того самого продвижения своих частей по соседству, что вынудит меня либо бросить позицию, либо сгинуть в окружении, – был вполне вероятен, но я на него не надеялся. Слишком все плохо для меня до этого заканчивалось, чтобы всерьез рассчитывать на вражескую пассивность.

    Ну ладно, замыслы прикинули, посмотрим, как получится их осуществить на практике. Чувство, что все права на ошибку израсходованы и повторения не будет, не покидало. Надежда, что у меня будет шанс еще на одну жизнь, исчезала сразу же после возникновения. Инстинкт самосохранения требовал побеждать.

    * * *

    Доклад о переходе немцев к активным действиям прозвучал просто и буднично, сидевший на вершине дозорным ефрейтор Магомедов благодаря увлечению классической борьбой отличался по-настоящему олимпийским спокойствием:

    – Топор Десять – Топору Двадцать Два. Немцы, двое, бегут по лугу к железной дороге.

    – Ну, вот и началось. Взвод, приготовиться к бою!

    Когда я осторожно выбрался на вершину высоты, немецкие разведчики уже сидели на насыпи, осторожно рассматривая наш берег в бинокль. Ожидаемо. Реально, железнодорожное полотно для них самый безопасный вариант продвижения, с какой бы стороны внезапно огонь не открыли, секундное дело свалиться на обратную сторону железнодорожной насыпи.

    В этот раз они перебежками не передвигались, осторожно шли вперед, каждые пятьдесят метров останавливаясь и внимательно рассматривая местность в бинокль, особое внимание уделяя высотам.

    Осторожность противника просто бесила, я уже не знал, как спрятаться в глубине кустов, настолько пробивало адреналином от самой мысли упустить возможность безнаказанно уничтожить так мне надоевших мотоциклистов.

    Тем не менее, пронесло, нас с Магомедовым так и не обнаружили. При подходе фрицев к окопам мостоохраны старший дозора помахал назад рукой, и на лугу появились семь человек первого немецкого отделения.

    Дожидаться, пока отделение добежит до окопов, немецкий комвзвода, впрочем, не стал. Не знаю, что его стукнуло, в отличие от предыдущих вариантов, но немецкий взвод вывалил на луговину, когда дозорное отделение даже на сотню метров не приблизилось к ВВ-шным окопам. Ну, значит, и замечательно, нам же меньше риска, что немцы на правый берег полезут, а так все осталось прежним. Решение немецкого командира взвода захватить мост, не дожидаясь подхода основных сил, обрекало его подразделение на полное уничтожение. Спастись каким-то несчастным карлушам из этих мотоциклистов можно было только божьим соизволением и моими вопиющими ошибками, типа открытия огня сразу по появлению немцев из рощи.

    В принципе, спасти их мог и переход реки дозорным отделением с разведкой высот за мостом, но в этом случае нарушался принцип взаимного огневого прикрытия, который, насколько я немцев понял, был у них в таких ситуациях обязательным. А это значит, что никаких шансов выжить у них не было, что собственно и подтвердилось.

    Все было настолько предсказуемо, что поднимать наверх стрелков не было необходимости, во избежание бессмысленных потерь от случайных пуль. Когда рассыпавшийся по лугу и насыпи немецкий взвод оказался посередине между рощей и рекой, я скомандовал заводить машины и по докладу о готовности выводить их на огневые позиции.

    Трех БМД и бронетранспортера для несчастного мотоциклетного взвода оказалось с большим избытком. Бойцы, рассыпавшиеся по лугу, заметались по нему как зайцы, один за другим падая от пулеметных очередей и взрывов малокалиберных снарядов, попытка побега не спасла никого. Людей, оказавшихся достаточно хладнокровными и сумевших одолеть насыпь, вместе с теми, кто по ней передвигался и скатился на обратную сторону, расстреляла БМД Егорова, она же, не пожалев 100-миллиметровых снарядов, порешила немцев, укрывшихся в окопах за мостом. Траншею с нашей стороны моста БМД с высоты прочесали в последнюю очередь.

    Примерно из этих же соображений я скомандовал севастьяновскому отделению следовать за мной, чтобы под прикрытием пушек боевых машин прочесать окопы и добить там уцелевших солдат противника; меньше всего в этой жизни меня интересовало наличие целехоньких выживших в шаговой доступности, с желанием или нет отомстить за погибших камрадов, неважно.

    Полностью уцелевших мотоциклистов, впрочем, там не нашлось, а совестливую дилемму по добиванию раненых решил оставшийся в живых в «моем» усе легкораненый гаупт-ефрейтор, который вместо того, чтобы поднять руки, чуть было не пристрелил зевнувшего при перебежке Шевченко, всадив ему пулю из карабина в нагрудную пластину бронежилета. Большего он сделать не сумел, участок траншеи, где он обозначился своим выстрелом, БМД тут же расстреляли из орудий. Еще парочке изуродованных осколками тяжелораненых смерть пришла как избавление, пристреливший их Севастьянов просто пожалел мучившихся бедолаг.

    Собранные с трупов документы и смертные жетоны не удивили – я втайне от личного состава не сомневался, что против нас действовал Kradschützen-Bataillon.

    * * *

    Как мной и ожидалось, подошедшие после уничтожения мотоциклетного взвода основные силы немецкого отряда не торопились. Германцы, силы которых я по докладу просматривавшего дорогу Егорова и по предыдущим своим жизням оценил в усиленную роту, не торопились, основательно обживая рощи на левом берегу и даже не особенно скрываясь при этом.

    На данном этапе от меня ничего не зависело, я отдал ход противнику и ожидал либо попытку обхода взвода по левому или правому флангу, либо попытку атаковать в лоб под прикрытием противотанковых орудий, либо и тот и другой вариант вместе, несмотря на всю его относительную сложность в осуществлении. Верить сценариям предыдущих жизней я опасался, как мне кажется, вполне резонно вспоминая искажения событий от малейшего чиха в разных их вариантах.

    Артиллерии я пока особенно не боялся, против нас явно работал передовой отряд, вполне возможно, целенаправленно на захват моста и отправленный. Даже при закреплении на его поддержку артиллерийского подразделения, немцам требовалось достаточно значительное время, чтобы развернуться, – фронт впереди после прорыва Себежского УРа, видимо, как таковой отсутствовал, одни разрозненные отступающие подразделения Красной Армии, поэтому я очень сомневался, что закрепленная на поддержку передового отряда батарея и уж тем более дивизион будут продвигаться в головах колонн наступающей немецкой дивизии. При дальности стрельбы не более пятнадцати километров, вероятнее даже не больше двенадцати[49], и при отсутствии сплошного фронта с самостоятельно действующим отрядом из усиленной мотопехотной роты на автотранспорте и мотоциклах вряд ли кто бы тогда заморачивался.

    В этой связи немецкая атака в лоб была бы для меня просто подарком судьбы, люди везде одинаковые, почему бы у немцев не оказаться духовному брату подполковника Кривошеева, решившему, что три неокопанных тридцатисемимиллиметровых противотанковых орудия – это вполне достаточная сила, чтобы перебить танки противника, ведущие огонь по наступающим с обратных скатов. Но это были мечты, на такой лотерейный джэк-пот даже надеяться не следовало. Самым вероятным вариантом я счел попытку обхода справа силами примерно мотопехотного взвода, с форсированием реки и выходом мне в спину через высоту 43,1.

    Да, вариант немцев, потревоживших покой товарища Ханина, тоже не упускался из виду, но объективно он был для немецкого командира не лучшим, слишком большой крюк с высокими затратами времени на него требовался, причем в значительной части еще и по заболоченному лесу. Собственно даже переход немцев через железнодорожное полотно я вполне мог бы засечь. Немец же не может знать, что в прошлые разы наблюдатели Егорова этот переход упустили?

    Тем не менее, отсутствие каких-либо видимых действий противника поневоле напрягало и заставляло думать, что я что-то и сам, возможно, пропустил. Больше всего беспокоила возможность скрытного снятия якунинского дозора разведчиками врага и выход его в лес за моей спиной, что практически бы обнулило ценность нашей позиции. Свист артиллерийского снаряда над головой принес настоящее облегчение. Наступила хоть какая-то определенность, время ожидания подходило к концу.

    – Граб Один, Топор Тринадцать – Топору Десять. Усилить наблюдение, начинается.

    – Топор Десять – Топору Тринадцать. Принято.

    – Топор Десять – Грабу Один. Слышу вас, принято. Прием.

    Ну, вот и хорошо, а мы посмотрим, что там творится за рекой, пока фриц пристреливается.

    За рекой, понятно, ничего не происходило, немцы вполне резонно ждали конца артиллерийской пристрелки, даже движение в рощах, довольно часто фиксируемое наблюдателями, полностью прекратилось.

    Артиллерийской подготовки я не боялся, времени после уничтожения мотоциклетного взвода немцы нам предоставили более чем достаточно. В наличии имелось на каждой из высот по два основных парных и четыре запасных одиночных окопа для стрельбы стоя для бойцов парашютно-десантных отделений, а также КНП и два основательно вырытых гранатометчиками окопа под АГС на высоте 44,8. Окопы рыли по топографическому гребню, в этой связи я решил, что брошенных назад коротких ходов сообщения полуметровой глубины будет вполне достаточно для обеспечения маневра бойцов в ходе боя.

    Конечно, будь у меня больше времени, ходы сообщения были бы соединены общей траншеей, снимающей часть проблемы поражением личного состава, укрытого от пуль за гребнем артиллерийско-минометным огнем, но отрыть ее мы, к сожалению, не успели. Бугаев, находившийся на своей высотке фактически в засаде, ходами сообщения вообще не заморачивался, предпочитая им наличие нескольких скрытно вырытых лишних окопов.

    Боевые машины были рассредоточены по обратному скату высоты 44,8, вероятность прямого попадания в них оценивалась мной как незначительная. Осколочное действие 105-миллиметровых снарядов можно были считать немногим большим.

    Для начала немецкий артиллерист пристрелял высоту 44,8 и пустой опорный пункт у моста рядом с ней, это было ожидаемым, а вот, что перенос огня даст падение первого же снаряда на вершину бугаевской высоты, было воспринято уже с удивлением, играть с такими картами вовсе не хотелось. Впечатление еще больше усилилось, когда в эфире появился мрачный голос старшего сержанта:

    – Топор Десять – Топору Одиннадцать. У меня самое меньшее трехсотый, Белявский под близкий разрыв попал. Окоп завалило на х…

    – Скверно. Одиннадцатый, откапывать не торопись, подожди окончания пристрелки. Не хватало еще кого-то потерять.

    – Понял, Топор Десять! Так и соображал.

    – По сторонам посматривай, Топор Одиннадцать. Не нравится мне эта пристрелка.

    – Принято, Десятый.

    – Граб Один – Топору Десять. Как обстановка?

    – Топор Десять – Грабу Один. Слышу вас. Противника не наблюдаю.

    – Граб Один, все внимание по сторонам. Если правильно понимаю жизнь, немец сейчас на тебя огонь перенесет. И если в лесу кто-то есть, ему будет самое время после этого появиться.

    – Понял, Топор Десять. Не пропустим. Прием.

    – Так и надо, Граб. Не пропусти.

    – Топор Тринадцать – Десятому. У тебя как обстановка?

    – Топор Десять – Топору Тринадцать. Слушаю вас. Противника в зоне наблюдения не обнаружено. Полная тишина, даже никакого движения нет.

    – Смотри лучше, Тринадцатый. Взвод, внимание! Фриц пристреливает высоты, значит, скоро что-то начнется. Всем приготовиться к бою!

    Разумеется, я не угадал. Возимый запас снарядов на немецкой батарее действительно оказался не резиновым, и в результате пристреливать высоту 43,1 немецкий артиллерист просто не стал. Что, видимо, было вполне логичным, коли на ней не наблюдалось русского присутствия.

    Кинув на Бугаева для уточнения данных еще пару снарядов, кучно упавших близ вершины высоты, немецкая батарея замолчала. А вот меня с новой силой начали одолевать сомнения – всё ли я предусмотрел и не совершаю ли где-то ошибки своим бездействием.

    Основания для сомнений образовались вполне приличные: пристрелка высоты 43,1 давала бы высокую вероятность того, что в ее районе находится обошедшее мой взвод немецкое подразделение, что внесло бы определенную ясность в столь мутную уже сколько часов как обстановку. Вот только черта с два так получилось – немцы привычно отказывались поступать так, как мне бы того хотелось.

    – Топор Тринадцать – Десятому. Ханин, ты точно никого вокруг себя не видишь? Может, угол какой-то непросматриваемый образовался, а вы там мух ловите? Прием.

    – Топор Десять – Топору Тринадцатому. Товарищ лейтенант, обижаешь, начальник. Согласно инструктажу сижу на дубе по западному краю рощи, не то что противоположный берег – река вся наблюдается. Даже вас вижу. Никакого движения. Прием.

    – Понял тебя, Тринадцатый. Смотри в оба, пока до связи.

    Скверный ход. В этот раз немец, похоже, решил не рисковать и теперь ждёт подхода танков и авиации. Черта с два! Как через полчаса выяснилось, я тут снова не угадал.

    * * *

    – Граб Один – Топору Десять. Наблюдаю противника, восемь человек с ручным пулеметом. Выдвинулись из леса на юг от высоты, косятся на госпиталь, перебежками продвигаются в мою сторону… В лесу движение, наблюдаю еще одного немца, предполагаю выход разведки.

    – Граб – Десятому. Тебя наблюдают?

    – Нет, думаю, что не обнаружен, мы хорошо замаскированы, Десятый. Ещё… вижу в лесу пулеметный расчёт, лежат с ручником в прикрытии. Приём.

    – Хреново, Граб. Валите оттуда. Только осторожно, чтобы не обнаружили. Спустишься по склону – бегом в лес. В лесу сядешь так, чтобы наблюдать высотку.

    – Принято, Десятый. Приступаю.

    И что же теперь делать? Злоба на упоротого подполковника вновь подняла свою голову – занимай оборону на высотке стрелковый взвод хроноаборигенов, реакция немцев была бы предсказуема. Они, несомненно, опять вызвали бы артиллерийский огонь по холму и под прикрытием огневого вала пошли в атаку. А как подошли к вершине и завязали ближний бой – шлёп, и вот он я, такой внезапный, со своей бронегруппой. Ну, это в идеале, в суровой реальности было бы желательно, чтобы данный взвод, сидя на дне окопов, выход противника в атаку не прозевал, как это собственно в первый раз и произошло.

    А тут все пошло по весьма скверному сценарию – немцы, увидев пустую высоту, выслали вперед одну разведывательную группу. И вовсе не факт, что высоту 43,1 они планируют удерживать большими силами. Если планируют удерживать вообще.

    Скверно-то как. По большому счету им даже из леса выходить не надо, они одним пулеметным огнём из лесного массива могут сорвать эвакуацию госпиталя. А если перевалят высоту и уйдут в массив за моей спиной, то станут угрожать моему опорному пункту, пункту боепитания, станции и госпиталю одновременно…

    Ну ладно, умник, проблему надо решать и как можно быстрее. Даже если одну БМД придется на сорок третьей высоте оставить, чтобы блокировать немецкое подразделение в лесном массиве, это лучший вариант, чем немцы за моей спиной. Да, собственно, она с её вершины заречье вполне даже достанет. Так что ещё не всё потеряно. И да, подставившееся немецкое подразделение совсем не лишним будет зачистить. Есть у немецкого командира лишнее стрелковое отделение, и тут оно вдруг исчезло, в сумме дают уже два отделения. Так что выбираемся из КНП и бегом к никишинской БМД, кто-то из нас на этом свете явно лишний. Ну, а пока с машины сбрасывают масксеть и заводятся, уточним обстановку:

    – Граб Один – Десятому. Фрицы, когда ты их последний раз видел, где находились? Привязывайся к вершине высоты. Скорее давай!..

    Якунин, судя по лёгкой одышке, отвечал на бегу:

    – Десятый, к дороге подходили!

    – Принято, Граб. Дуйте в лес, быстрее!..

    Итак. Прикидываем, что и как. От уреза лесного массива до вершины высоты 43,1 примерно четыреста метров, сто пятьдесят из них сбрасываем на потери времени. Средняя скорость движения пусть будет три километра в час, это пятьдесят метров в минуту. Пять минут. Два километра – тридцать три метра в минуту, то есть около восьми минут. Средняя скорость машин около тридцати километров, полтора километра расстояния – итого девять минут. Попались, субчики, времени добежать до леса у вас по идее не хватит.

    – Бронегруппа, газу! Мехводы, держать максимальную скорость! Наводчики, орудия на левый борт, при огне противника вести огонь на подавление с ходу! Скорость не снижать!

    – Топор Тридцать! Егоров, если начнется атака с фронта, снарядов не жалеть! Если будет необходимо, то дуй на нашу сторону, подстрахуешь опорный пункт с обратных скатов, пока мы не вернёмся! Приоритет ПТО. Прием.

    – Топор Десять – Топору Тридцать! Принято, к бою готов!

    Машины бронегруппы как наскипидаренные рванули вперед.

    – Граб Два – Топору Десять. Сержант, слышишь меня?

    – Топор Десять – Грабу Два. На связи, слышу вас хорошо, прием.

    – Граб Два, в атаке держишься в полусотне метров за кормой БМД, контролируешь гранатометателей и прочую недобитую сволочь под гусеницами, в радиусе тридцати метров от машин. По сторонам внимания не обращай, БМД справятся, твоя задача, чтобы никакой высунувшийся из воронки фриц боевые машины подорвать не сумел. Как понял меня? Прием.

    – Топор Десять – Грабу Два. Вас понял, моя задача защищать БМД от гранатометчиков, по сторонам внимания не обращать. Прием.

    – Граб Два – Десятому. Принято, не подведи.

    В общем, что от меня зависит, я сделал. Теперь осталось зачистить это отделение, огнём загнать остальных немцев в лес, обеспечить их дальнейшую нейтрализацию, если немец попытается атаковать с фронта, расстрелять противника на приречном лугу, как-то пережить введение им средств усиления от старшего начальника, желательно перемолов и их тоже до кучи, а там и ночь настанет. А ночью с нашими тепловизорами мне сам черт не брат. В принципе можно даже и на другой берег скататься, сюрприз сделать. Об их возможностях немцы и подозревать не могут.

    Но за размышлениями я отвлекся, а между тем на экране прицела появились несущиеся со всех ног к стене леса немцы. К их несчастью, хотя командир отделения верно оценил обстановку и принял единственное верное в их ситуации решение, помочь этим восьмерым уже ничто не могло. Они даже в траве укрыться шансы имели совершенно призрачные. Остановившись на вершине высоты, мы наблюдали их с неплохого угла сверху.

    Кровожадный Никишин дал первую короткую очередь из 30-миллиметрового орудия, бегущего крайним немца разорвало на куски.

    – Юнусов, Никишин, пушки отставить, цель – бегущая пехота противника, пулеметами огонь!

    В спины бегущего немецкого отделения резанули пулеметы. Впрочем, отделения впереди уже не было, на ногах остались только четыре фигуры, поддавшиеся панике и не сообразившие вовремя залечь. Пробежать достаточно далеко им было уже не суждено. Оставшиеся, судя по тепловым сигнатурам, пытались, укрывшись в траве, ползти в сторону опушки леса, ощетинившейся огнем прикрывающего отход разведывательной группы немецкого взвода.

    – Никишин, Юнусов, пехоту в поле оставить! Цель – пехота по опушке леса, четыреста метров! Приоритетные цели пулеметы и ПТР! Уничтожить! Пушками и пулеметами, огонь! Снарядов не жалеть!

    Снарядов действительно жалеть не стоило, когда еще этот немец так подставится. Как мелькнула мысль, если сейчас выбить все групповое оружие, то уцелевший противник вряд ли госпиталю какие проблемы в дальнейшем составит.

    – Бронегруппа, крошите их на…, пока в лес не ушли! Граб Два, огонь по опушке! Спускаемся правее ниже по склону, прячемся от огня с противоположного берега!

    Обе БМД и чуть позже присоединившийся к ним бронетранспортер безжалостно плесканули по опушке огнем, мгновенно заставив замолчать все огневые средства выбравшего себе слишком зубастую цель немецкого взвода.

    – Стомиллиметровыми, по десять снарядов на машину! Никишин, справа к центру! Юнусов, слева к центру! Пулеметами и тридцатками огонь не прекращать! Огонь!

    Мощь вооружения ведущих беглый огонь БМД-4 просто поражала, никогда ранее я не видел настолько впечатляющего отражения термина «огневая мощь». Даже когда боевые машины расстреливали немецкий автотранспорт, зрелище было далеко не столь жутким, тогда все слишком быстро покрыли дым и пламя. Немецкий взвод просто исчез.

    Вряд ли, конечно, мы убили всех, даже при использовании тепловизоров в лесу это нереально. Но явно мы убили многих и еще больше ранили. И как я надеялся, выжившим теперь будет не до нашего госпиталя. Те, у кого недостаточно крепкие яйца, теперь должны рвануть в глубь леса как зайчики и, черт знает когда, суметь из него выбраться, а тем, у кого в штанах шарики покрепче, хватит забот со спасением и эвакуацией выживших в этой бойне раненых. Им точно будет не до русского госпиталя. А если найдется тот, кто думает иначе, БМД вернуть будет недолго. Якунинский дозор фрицам в этом поможет – ему самое время на высотку вернуться, проследить за порядком.

    – Якунин, живой? Валите назад, занимайте свои норы, кончились фрицы. Задачи те же. Я назад.

    Назад мне, по идее, следовало поторапливаться, немцы действительно под шумок то ли попытались атаковать с фронта, были обстреляны Егоровым сразу по выходе и вовремя отказались от атаки, то ли слишком близко к сердцу приняли наш бросок к высоте 43,1 с явно выглядевшим эффектно даже со стороны расстрелом немецкого взвода, но промежуток: рощи за рекой – высоты 44,8 и 41,2, опушка леса по высоте 40,9 за железной дорогой был весь покрыт трассерами и столбами взрывов артиллерийских снарядов. Патронов и снарядов стороны не жалели, причем немецкая батарея беглым огнем долбила по высотам у моста, видимо, вполне профессионально отказавшись от идеи поразить одиночный танк в лесу или наши три машины на обратном скате высоты 43,1 огнем с закрытых огневых позиций, за околонулевыми вероятностями.

    Достаточно глупый шаг со стороны немецкого командира роты, что то ли за личным составом не уследил, то ли сам от ярости самообладание потерял. А мы сейчас ему это докажем, благо двухкилометровая дистанция для наших пушек вполне посильна да и приборы наблюдения на ней вполне даже эффективны.

    – Бронегруппа, слушай мою команду! Граб Два, не стрелять, экономь патроны. Никишин, Юнусов! Противник по опушке леса за рекой, дистанция два километра, ведет огонь! Уничтожить!

    БМД снова изрыгнули огонь. На фоне поднявшихся среди деревьев на опушке рощи столбов взрывов от 100-миллиметровых снарядов мелькали струи шариков 30-миллиметровых снарядов.

    Завидовать немцам, попавшим под наш огонь, точно не стоило. И я собирался доказать это им как можно нагляднее. Если получится как следует, может быть, и до танков и авиации не дойдет. Решат, что с них на сегодня хватит, например…

    Безнаказанное избиение немецкого подразделения откровенно увлекало, и немного пришел в себя я только после доклада сохранившего хладнокровие Никишина о расстреле двух третей снарядов в боеукладке, что обрисовало передо мною еще одну совершенную мной ошибку.

    ОШИБКА. Командир в ходе боя постоянно должен контролировать расход боеприпасов своим подразделением.

    Но это ладно, бог с ним, – не ошибается тот, кто ничего не делает, я же всё вовремя сообразил, а значит, получил возможность исправить ошибку, не дожидаясь наступления неприятных последствий.

    Итак, что делать дальше? Прекратить огонь? А какие это выгоды мне даст? В следующий раз немецкой роты или даже взвода, решившего пострелять в лоб БМД из карабинов образца 1898 года в прицелах, может и не появиться, мы отделены от боеспособного противника рекой, а пулеметные короба машин не расстреляны даже наполовину… А значит, что? Расстреливаем остатки снарядов и отправляем БМД бронегруппы на пункт боепитания заряжаться, а Егоров тем временем посторожит.

    Вариант отправить машины на пункт боепитания поодиночке в данной ситуации откровенно не лучший. Да, конечно, я не знаю, как скоро к немцам подойдет подкрепление, и, соответственно рискнув в данный момент, после перезарядки получу сразу две машины с полным боекомплектом, а не гарантированно одну с полным и две с третью-четвертью, что ни черта не много для напряженного боя. Боеспособность немецкой роты за рекой сейчас минимальна, ей нужно время на приведение себя в порядок даже в случае подхода подкреплений – так что, не использовать период затишья для пополнения боеукладок будет откровенно преступно.

    Из этого следует ВЫВОД: расстрелянные подразделением боеприпасы должны восполняться при первой же имеющейся возможности.

    Но пока меня должен интересовать Егоров, будет откровенно хреново, если у него боеукладка пустая. Тогда дежурной машиной бронегруппы с наименьшим расстрелом оставить придется.

    – Топор Тридцать – Десятому. Егоров, остаток боеприпасов доложи, срочно. Прием.

    – Топор Десять – Тридцатому. По сотке восемь штук без ПТУРов, тридцаха около сорока процентов, пулемет две трети. Приём.

    – Десятый – Тридцатому. Прекратить огонь! Егоров, прекратить огонь! Останешься дежурной машиной, пока Никишин с Юнусовым перезарядятся. Местонахождения без приказа не меняй. Как понял?

    – Топор Десять – Тридцатому. Вас понял, прекращаю огонь, остаюсь на месте, дежурной машиной по опорнику.

    – Принято, Тридцатый. Юнусов, Никишин, беглым добивайте остатки снарядов по рощам и на пункт боепитания перезаряжаться. ПТУРы не трогать, знаю я вас!

    Никишин, видимо, разделявший мое наслаждение явной победой над противником, незамысловатой шутке отчетливо хмыкнул:

    – Принято, товарищ лейтенант. Удачная стычка, могу поздравить.

    – Спасибо. Но ты не отвлекайся, долби давай. Гибадуллин, потом у высоты остановишься и меня сбросишь.

    – Принято, Десятый.

    Второй этап боя за Гадюкинский мост прошел успешно, взводу осталось пережить третий и ночь после него. И наступило самое время начать продумывать, как бы всё это дело провернуть без излишних потерь.

    * * *

    Разумеется, по закону подлости, перезарядиться 442-я и 443-я машины до появления над головой немецкой авиации не успели, как бы на это я ни рассчитывал. Как бы экипажи и помогающие им водители ни торопились, это не самое быстрое занятие – одно удаление пушечного сала с нескольких десятков 100-миллиметровых снарядов дело не пятиминутное, коли ни я, ни Петренко такой их разовый расход не прогнозировали, а снаряжение лент к 30-миллиметровым пушкам – это куда большая морока.

    Девятка немецких бомбардировщиков шла с запада клином звеньев без истребительного прикрытия и смотрелась абсолютно безобидно. Ну, для того, кто не видел результаты их бомбежек. Плохо, а я немного надеялся, что их не будет.

    Ну, это лирика, что будем делать? Отбиваться – это понятно. Только чем? Бронетранспортер с его «Кордом» это замечательно, благо после эвакуации тяжело контуженного Белявского к Петренко я приказал ему замаскироваться на опушке за болотцем и взять на себя ПВО опорного пункта, «Печенеги» с автоматами против пикировщиков не пляшут, но зато позволяют бойцам не остаться наедине со своим страхом, основной вопрос в том, стоит ли привлекать БМД Егорова. В этот раз она в стороне, радиолокатора, на ней не стоит, так что, как бы ни нахваливали СУО машины производители, по эффективности стрельбы по воздушным целям, сравнивая БМД-4 с «Шилкой», позволю себе для данной ситуации им не поверить. Тридцатимиллиметровая 2А72, конечно, лучше «Корда», но не более того.

    На высотах мы сидим в окопах, так что с поражением нас авиабомбами не всё так однозначно, а вот демаскировавшую себя машину Егорова в принципе и потерять недолго, а она, увы, это не почти бесполезный бронетранспортер в противовоздушной засаде – особенно если вслед за юнкерсами танки появятся. В этом случае придется с пункта боепитания одну из машин срочно снимать, причем без вариантов. С другой стороны, как бы нас без него тут вместе с БТР-Д не похоронили. Пятисотки-двухсотпятидесятки под фюзеляжем – это ой как много, немцам останется только крестик поверху поставить.

    – Взвод! Приготовиться к бою! Пикировщики противника! Без команды огня не открывать! Сигнал к открытию огня – короткая автоматная очередь! – Не то что бы я надеялся, что ни у кого не выдержат нервы открыть огонь без команды по падающему на тебя бомбардировщику, но как командиру подразделения следовало держать фасон.

    – Граб Два! Ты – огонь по готовности! Лови их на выводе после сброса бомб, в лоб не стреляй. Расстреляешь ленту, вставай на ход, меняй позицию. Будет на тебя второй заход – не стой, стреляй вдогон по концевому. Понял меня?

    – Топор Десять – Грабу Два. Вас понял. После демаскировки засады не стоять, при заходе на меня с места вести огонь по концевому. Прием.

    Якунинский пулемётчик прямо заиграл новыми красками, из него вырисовывался очень толковый сержант.

    – Тридцатый, Егоров, слышишь меня?

    – Топор Десять, Тридцатый на связи.

    – Веди заградительный огонь с опушки, корректировка – по трассе. Зайдут на тебя – на месте не стоять, переходить на огонь с ходу.

    – Принято, Топор Десять. Но мысль такая есть…

    – Думаю тут я, Егоров! Твоё дело выполнять!

    Девятка Ju-87 над нашей головой тем временем разворачивалась в круг, вот-вот из нее вниз должен был пойти первый пикировщик. Я, нервно сжимая автомат с уже выключенным предохранителем, огляделся по сторонам и… поймал приступ бешенства. БМД Егорова выезжала на пшеничное поле, раскинувшееся за идущим вдоль леса просёлком.

    – Егоров, почему нарушил мой приказ, у тебя во рту зубам тесно?

    – Извини, Десятый, но идея сидеть под бомбами не лучшая. Собьем мы кого или не собьем, но всех вас на высоте крупнокалиберные бомбы точно похоронят. А так я на себя их отвлеку. Если все живы останемся, даже приму любое наказание, товарищ гвардии лейтенант! – Сержант явно ухмылялся. В его ситуации любые угрозы действительно смотрелись глупо.

    Сволочь! Но беситься о поступке Егорова было некогда, с ним разобраться можно будет и потом, если, конечно, мы оба останемся живы и у меня не будет благодушного настроения, поскольку по факту он был прав – мы тут вовсе не в дотах сидим, и бомбовая загрузка девяти юнкерсов на десять бойцов – это совсем не то, что вменяемый человек хочет испытать на своей шкуре.

    И если откровенно сказать, то при всем попирании Егоровым дисциплины мне всё равно было приятно. Он и его экипаж, если не шли на самопожертвование, то без приказа рисковали жизнью ради товарищей, нивелируя ошибку вышестоящего начальника. Рациональное зерно в его рассуждениях более чем присутствовало.

    Над головой тем временем сорвался вниз первый немецкий пикировщик.

    Первое звено немецкой девятки, тем не менее, на машину Егорова не отреагировало. Самолеты один за другим нырнули в отвесное пикирование в направлении высоты 44,8, как оказалось, выцеливая именно мой окопчик. Сказать, что пикирующий прямо на голову юнкерс пробирал до печенок, это ничего не сказать. Не знаю, кто первым не выдержал и открыл огонь, я или кто-то из бойцов рядом, всё, что запомнил, прежде чем землю вокруг всколыхнули взрывы, это все увеличивающийся и увеличивающийся в размерах Ju-87 и трясущийся от непрерывной очереди автомат в моих руках.

    Следующим отчетливым воспоминанием стал звон в ушах, отплевывание от забившей рот земли и попытка встать из полузаваленного землей окопа, близкий разрыв смахнул взрывной волной бруствер в ячейку. Первое звено уже отбомбилось и выходило из атаки, уходя круто вверх где-то над дубовой рощей, где сидел Ханин, причем отставший самолет вроде бы даже и дымил, а вот проблемы у БМД Егорова только вырисовывались – второе звено пикировщиков явно целью избрало именно его машину.

    Тем не менее, сержант не подкачал, зашедший на него первым Ju-87 полыхнул вспышкой прямого попадания снаряда, отрубившего крыло неудачнику, и, закрутившись вокруг своей оси, рухнул на землю. Отбомбиться удалось только следующим двум юнкерсам, судя по частоколу взрывов, скрывшему боевую машину, скинувших бомбовую загрузку разом. Машина уцелела, а выходившие из пикирования самолеты провожали очереди пушки и пулемета БМД.

    – Юх-х-ху! – завизжал радостный Егоров по радиостанции. – Прямо бодрит! Правда, товарищ лейтенант?

    – Заткнись, балбес, и соблюдай правила радиообмена! Похоже, на тебя еще одно звено заходит!

    Третье звено немецкой девятки, непонятно почему продолжавшее болтаться наверху, видимо, ожидая уточнения обстановки атаковавшими первыми товарищами, действительно явно избрало целью нашего адреналинового наркомана. Егоров тем временем, пока на него нацеливали глаз соколы Геринга, продолжал красоваться перед публикой:

    – Я вижу, Топор Десять. Без командира наводчику по воздушным целям сильно не постреляешь.

    – Удачи, сержант!

    – Принято, Десятый!

    Юнкерсы один за другим перевернулись через крыло и полетели вниз. БМД развернулась перпендикулярно к направлению пикирования и начала набирать скорость.

    Возможно, в этой тройке подобрались летчики поопытнее, возможно, немцам просто повезло, но в этот раз БМД Егорова уже не подфартило, хотя он опять сумел подвести трассу под немецкую машину.

    Фриц полыхнул разбитым двигателем и рухнул в реку. А боевая машина сержанта осталась стоять посреди испятнанного воронками и побитого взрывами пшеничного поля, задрав ствол вверх. Радиостанция молчала.

    Довершая надвигающуюся на взвод черную полосу, в сети появился ранее отмалчивавшийся Бугаев:

    – Топор Десять – Одиннадцатому. Дорога на северо-запад, дистанция тысяча двести. Вижу танки…

    Приехали. И что теперь делать? Замысел, ради которого я приказал Егорову бить юнкерсы с опушки на высоте 40,9, пошел прахом. Оставайся он там, «Арканы» зарешали бы вопрос с любым танковым подразделением середины прошлого века, по какой бы дороге оно ни подходило, потребовалось бы для этого выезжать под переезд или нет. Даже будь танков не четыре, а десяток, прилетающая непонятно откуда ракета, пробивающая танк товарища кумулятивным пестом навылет, это не то зрелище, которым можно пренебречь и следовать к месту назначения дальше как ни в чем не бывало. А там, после неизбежной заминки немецких танкистов и остальные две БМД перезарядились бы.

    А теперь БМД в противотанковой засаде у меня нет – хотя, если честно, с ней и нами всё вышло гораздо лучше, чем могло бы, поскольку у меня благодаря безумной тяге к героизму и недооценке эффективности авиационного вооружения были все шансы бомбежки не пережить. Отмечу, предчувствия, что десятой жизни не будет, у меня никуда не делись. Упавшей на высоту бомбовой нагрузке всего лишь трех юнкерсов мне и севастьяновскому отделению хватило выше крыши, еще шесть отвлек на себя Егоров. Так что выведем на чистую воду еще одну совершенную мной ошибку.

    ОШИБКА. С тягой к героизму, своей или чужой, надо быть осторожнее. Ибо героизм в обязательном порядке есть следствие чьего-то непрофессионализма.

    В данном случае исключительно моего, Егорову с экипажем пришлось по собственной инициативе нейтрализовывать ошибку старшего начальника, спасая его же глупую голову. Что собственно подвигом и является. Если бы БМД выгнали в поле во исполнение моего приказа, это было бы просто выполнением своего долга.

    А делать мы будем вот что:

    – Верба Десять – Топору Десять. Ваня, у нас танки на горизонте. Что там с машинами у вас?

    – Топор Десять – Вербе Десятой. Карусели заполнены, ленты к тридцахам снаряжаем.

    – Долго еще?

    – По половине и трети где-то осталось. В принципе, собранное хоть сейчас можно заряжать.

    – Верба, пожалуй, не надо, просто поторопитесь, время у нас пока есть. Фрицам еще организоваться надо, подсрачник мы им неслабый выписали. Ленты на машинах параллельно снаряжаете? На одну перейдите, если слишком рано атака начнется, то одна машина уже с полным бэка будет.

    – Понял вас, Топор Десять.

    Время у нас действительно было. После того огневого шквала, что я обрушил на немецкие головы, пехоты, поднимающейся в атаку при одном виде танков, быть не должно. Должна быть большая проблема вообще ее поднять, немцы все же не Люди-Х из броневой стали. Собственно Колоссус даже там русский. А за время этой заминки и машинам боеукладки полностью заполнить можно будет. До наступления темноты времени еще немало, одна БМД потеряна – отводить уцелевшие боевые машины на пополнение боеприпасами в дальнейшем может стать непросто.

    Танки действительно переходить в атаку с ходу не торопились, свернув направо и спрятавшись за рощей. Подождем, посмотрим, знать, что мы сейчас максимально в сложившейся ситуации для них беззащитны, немцы не могут, а время работает на нас.

    * * *

    Тем не менее, немцев долго ждать тоже не пришлось, давать мне время, пока Петренко закончит перезарядку обеих уцелевших БМД, они не собирались.

    Атака началась вполне буднично – с возобновившегося артиллерийского обстрела по высоте 44,8, через две минуты после начала которого в поле появились растягивающиеся на ходу в линию немецкие танки с пехотой на броне.

    Вариант, что «голых» танков при моих ручных ПТС можно сильно не бояться, а атакующая осторожными перебежками немецкая пехота даст мне достаточно времени на вывод боевых машин с пункта боепитания, пошел прахом.

    – Верба Десять – Топору Десять. Немедленно заканчивай все работы и пулей гони машины к высотам, немцы атакуют.

    – Топор Десять – Вербе Десять. Принято, выполняю.

    Теперь можно будет подумать, как жить дальше, если недолго – немецкие танки не собирались атаковать на средней скорости три километра в час. Напротив, посадив пехоту на броню, они получили возможность выдать по крайней мере тридцать, судя по скорости сближения.

    Не то чтобы они меня переиграли, правильнее я рискнул – и мне не повезло. И не подозревал, что немцы практиковали танковые десанты. Но и у меня есть для них сюрпризы.

    – Топор Одиннадцать – Десятому. Инструктаж помнишь? И ни звука, ни движения, пока немцы к реке не спустятся. Вас троих задавить огнём для танков секундное дело, потом тоже не подставляйтесь. Огонь по готовности. Прием.

    – Топор Десять – Одиннадцатому. Вас понял, выполняю.

    Немецкая батарея, видимо для экономии боеприпасов, перешла к огню очередями с четырехсекундными интервалами, так что возможность отслеживать обстановку, выглядывая из моей полузасыпанной ямы в земле в промежутке между взрывами, у меня присутствовала.

    Первый Pz.38(t), подошедший к броду перед спуском в воду, даже не сбросил скорость. Ствол идущей за ним машины смотрел на Бугаева, оставшихся двух – на меня. Замысел боя от немецкого командира был ясен как день – выход в кратчайшие сроки на рубеж реки танкового десанта, атакующего под огневым валом, сброс пехоты на голову не успевшей опомниться пехоты противника и уничтожение его танков, укрывшихся на обратных скатах или в лесу за позицией, огнем с короткой дистанции. Артиллерийский огонь, кстати, как только немцы выйдут на наш берег, должен прекратиться, чтобы атакующих собственными осколками не порубило.

    – Бугаев, осторожнее, второй танк на тебя смотрит.

    – Вижу его, Десятый. С него семеркой и начну, жизни ведь не даст сука. Первый Кучинский возьмет.

    – Понял тебя, выполняй.

    Рядом грохнул очередной взрыв, осыпав меня сбитой осколками и взрывной волной землей с остатков бруствера. Чуть-чуть было не зазевался…

    Бугаев из РПГ-7 стрелял очень неплохо, по высоте 41,2 противник огня не вёл, обстановка для замкомвзвода была в принципе близка к полигонной, даже боевой тремор не должен был оказать особого влияния – сержант был с хорошим боевым опытом. Для удачной противотанковой засады сложились все условия – их нужно было просто не упустить. Тем временем вторая немецкая машина не стала стоять на берегу, а тоже полезла в воду, условия упростились еще более.

    Замкомвзвода не подвел. Момент, когда я, отсчитывая секунды, выглянул наверх, Саша как раз выбрал для выстрела, и ширкнувшая над речной гладью граната попала двигающемуся вторым «Чеху» куда-то в башню, сбросив в воду взрывом рядом сидящих немцев, как спелые яблоки.

    Секундой позже по пехоте на первой машине непрерывной длинной очередью резанули трассеры пулемета рядового Костина. Впечатление было еще более устрашающим – облепленный людьми, как новогодняя ёлка, танк мгновенно опустел. Впечатление было… ну как от кошки, махнувшей хвостом по выстроенным для комнатной битвы солдатикам. Люди падали с брони как куклы. А вот второй номер пулемета Кучинский выстрелом из РПГ-26 по танку умудрился промахнуться.

    Сбить возникшее напряжение очередной артиллерийский разрыв, понятно, уже не мог – я разве что вздрогнул и чуть присел на секунду.

    – Взвод, танки и пехота противника на рубеже реки! Уничтожить!

    Долей секунды позже над бруствером окопа гранатометчиков левее и ниже моего возник Аушев с заряженным РПГ-7Д на плече, после пары секунд прицеливания всадивший таки гранату в везучую немецкую машину, разворачивающую на Костина свою башню, практически одновременно со вторым выстрелом Бугаева по своему танку.

    Со стороны рощ и оставшихся двух Pz.38(t), казалось прямо мне в лицо, замелькали красные и зеленые брызги трассирующих пуль.

    А дальше за спиной появились спешащие, как на пожар, БМД, пока противник резко усилил артиллерийский огонь, загнав всех на дно окопов. Личное участие в бою для меня закончилось, осталось только руководить заочно.

    – Юсупов, Никишин! Танки на рубеже реки! Разделитесь, растяните огонь!

    – Вижу их, Десятый.

    Я ошибся, разделяться бронегруппе не потребовалось, оба находившихся на противоположном берегу танка БМД сожгли противотанковыми ракетами прямо с дороги – даже не остановившись при этом.

    А дальше две боевые машины и присоединившийся к ним бронетранспортер разорвали остатки оставшейся совершенно беззащитной на приречном лугу немецкой пехоты буквально в клочья. Прекращение немецкой батареей артогня по высоте и перенос его по боевым машинам не помог, по докладу мне наводчиков-операторов и личному наблюдению до рощ не добежал никто. Немецким пулеметчикам и артиллеристам, оставшимся в роще и даже попытавшимся пустить в ход одно орудие, перепало между делом, попытка прикрыть отход танкового десанта закончилась, едва начавшись.

    Бой был выигран, осталось только посчитать потери и принять меры к нейтрализации очередного возможного немецкого сюрприза.

    * * *

    Егоров остался жив, отделавшись тяжелой контузией, – взрывная волна от взорвавшейся рядом пятисоткилограммовой авиабомбы, что, изрешетив осколками и сорвав гусеницу, вывела из строя боевую машину, «затекла» в открытый люк.

    От бомбежки и артобстрела высоты 44,8 в отделении Севастьянова были ранены и контужены три человека из четырех, можно было уверенно считать, что младшему сержанту мы все были обязаны жизнью. Пробомбись по нам еще шесть юнкерсов, можно было смело считать, что немцам осталось бы только добить раненых. Чтобы не мучились.

    Аушев и Кучинский свой танк, метров десять не дошедший до нашего берега, все же спалили, подбитый из РПГ-7 38(t) рядовой добил вторым РПГ-26. Он же перестрелял часть экипажа, полезшего из люков горящего танка. Вокруг нее мы взяли пятерых вовремя поднявших руки пленных. Экипажу и десанту сожженной посреди реки Бугаевым машины так не подфартило. Экипажи расстрелянных противотанковыми ракетами танков разделили судьбу пехоты. То, что примерно десяток немцев оказался достаточно хладнокровным, чтобы укрыться за горящими танками, а не припустить к лесу под огнем в спины, никого не спасло. Когда они с наступлением темноты попытались уйти к своим, стоявшая дежурной никишинская БМД расстреляла их в спины, характерно натолкнув меня если не на совершенную мной ошибку, то на вывод точно.

    ВЫВОД. При наличии технических преимуществ необходимо ими пользоваться. Желание вступить в «равный бой» – это признак в лучшем случае личной глупости, в худшем – предательства или полного непрофессионализма, который может быть по последствиям еще хуже прямого предательства.

    Офицер связи от госпиталя, в роли которого выступил особист Трофимов, прибыл снимать заслон около четырех часов утра 7 июля 1941 года. Уже светало.

    Сержант госбезопасности легко взбежал на вершину высоты, окинул взглядом панораму с мёртвыми немецкими танками, уже скрывающую поднимающимся утренним туманом, и рощи с вырубленными снарядами опушками и молча подошел ко мне, сам найдя мою руку.

    – Спасибо, брат. Честно сказать, пока вы на наших глазах фрицев в лесу по веткам не развесили, я до конца не верил, что вы наши, а не немецкие диверсанты. А документы проверить – просто испугался. Четыре танка с пехотой во дворе, а в госпитале триста раненых…

    Я молчал. Говорить было нечего. Не такой уж оказался я и гениальный.

    – Поехали, братишка, как подробности боя до штаба армии довели, начальник особого отдела лично приказал вас до штарма сопроводить. Госпиталь погрузку уже практически закончил, товарищ военврач напоследок хоть ручкой вам помахать хочет.

    – Ну, значит поехали, что я ещё могу сказать…

    – Взвод! По машинам!

    Когда мы, выведя из леса КамАЗы и зацепив на буксир БМД Егорова, проезжали мимо уже готового к отправке эшелона на станции, в дверях одного из вагонов действительно показалась фигура доктора Заруцкого. Старик широко улыбался и махал нам зажатой в руках пилоткой.

    Вспышка!


    …Грохот грома. Я сижу на башне БМД и смотрю в закрытые очками «Revision Sawfly» весёлые глаза ухмыляющегося сержанта Никишина.

    – Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ лейтенант!

    Грохот грома, вспышка… и вильнувшая по дороге БМД чуть было не улетела в водоотводную канаву, что вызвало неуправляемый поток матерщины и у меня, и у Никишина разом.

    Я испуганно огляделся по сторонам, грязная весна вокруг никуда не делась, летом даже не пахло, а между тем память о прожитых приключениях не исчезла, что ставило перед мной вилку либо об окончании над мной эксперимента неизвестных яйцеголовых, либо о том, что я окончательно и бесповоротно свихнулся. Для собственного же душевного успокоения проще было бы поверить в первый вариант, благо сделанные мной из прожитых жизней выводы выглядели вполне логично и разве что немного нуждались в пополнении.


    1. РАЗВЕДКА И ОХРАНЕНИЕ:

    1.1. Разведка должна вестись непрерывно и всеми возможными способами. Перед выдвижением вперед разведывательной группы (дозоров) местность должна быть тщательно осмотрена. При нерациональности её использования подразделение должно вести усиленную разведку наблюдением с места, используя для этого максимально эффективные оптические и технические средства из имеющихся в наличии.

    1.2. Необнаружение противника даже при использовании технических средств не является гарантией того его реального отсутствия, какие бы совершенные приборы для наблюдения за местностью не использовались.

    1.3. При использовании для наблюдения за местностью боевой техники привлекаются машины с максимально эффективным оптическим и техническим оборудованием из имеющихся в наличии.

    1.4. Выдвижение дозоров и разведывательных групп должно осуществляться скрытно, иначе выполнение ими своих задач будет с большой вероятностью сорвано. При невозможности скрытного выдвижения должны быть приняты меры по маскировке цели маршрута и обеспечению максимально быстрого срыва наблюдения за выдвигающейся группой (группами).

    Открытые участки местности боевые машины ведущих разведку и назначенных в дозоры подразделений должны преодолевать на максимальной скорости, пешие группы либо обходить стороной, либо преодолевать насколько возможно быстро и с максимальной скрытностью.

    1.5. При отсутствии артиллерийской поддержки и самостоятельных действиях ограниченными силами выставленные подразделением дозоры во всех случаях должны наблюдаться с позиции опорного пункта и прикрываться огнем, желательно всех видов оружия.

    1.6. Личный состав вообще, а действующий в отрыве от подразделения в особенности должен быть надлежащим образом подготовлен к действиям в типовых ситуациях, с которыми ему придется столкнуться. Вступление разведывательных групп и дозоров в бой с превосходящими силами противника по своей инициативе категорически запрещается.


    2. ОБОРУДОВАНИЕ ОПОРНОГО ПУНКТА ВЗВОДА И ИНЖЕНЕРНЫЕ РАБОТЫ:

    2.1. Перед принятием решения о проведении инженерных работ должна быть проведена оценка имеющегося в запасе и затрачиваемого на проведение работ времени. Сами инженерные работы должны разбиваться на этапы, позволяющие использовать строящиеся полевые фортификационные сооружения, не дожидаясь их окончательной готовности.

    2.2. По причине очень высоких трудозатрат на производство работ, капониры (окопы) для боевой техники при отсутствии на машинах оборудования для самоокапывания устраиваются в последнюю очередь.

    2.3. В ходе фортификационных работ при угрозе появления противника боевые машины, не использующие оборудование для самоокапывания, должны быть отведены в укрытия и находиться там в готовности к выдвижению и прикрытию огнем окапывающегося личного состава. Боевая машина, используемая в качестве дежурного огневого средства, должна располагаться таким образом, чтобы быть в готовности к немедленному открытию огня.

    Привлечение экипажей боевых машин к инженерным работам в отрыве от своей боевой техники и нахождение экипажей дежурной боевой техники вне машин категорически запрещается.

    2.4. Инженерные работы должны проводиться с максимальной для сложившихся условий скрытностью.

    2.5. При наличии угрозы применения противником против подразделения артиллерии и авиации личный состав и техника должны быть окопаны (укрыты), вне зависимости от своего местонахождения.

    2.6. После демаскировки позиции противником вопросы скрытности расположения отходят на второй план сравнительно с защищенностью личного состава и техники. Маскировочные работы для фортификационных сооружений в этом случае проводятся в последнюю очередь.


    3. БОЙ:

    3.1. Недопустима как переоценка своих возможностей, так и недооценка возможностей противника. Прогнозирование возможных действий врага в расчете его непрофессионализма не допускается.

    3.2. При планировании боевых действий обязательна расстановка приоритетов по стоящим перед собой и подразделениями задачам и в последующем возможностей их выполнения.

    3.3. Основой боевой мощи подразделения являются комплексы вооружения боевых машин, соответственно в нормальных условиях основной боевой задачей спешенной части подразделения является создание условий для как можно полной реализации их возможностей.

    3.4. Реализация огневых возможностей подразделения, включая его боевые машины, требует:

    а) наличия достаточного времени для огневого воздействия на противника;

    б) ограничения возможностей противника по ведению ответного огня;

    в) выдерживания с ним оптимальной дистанции ведения огня для применяемого вооружения.

    3.5. При использовании боевых машин ни в коем случае нельзя забывать о факторе их защищенности, с различных дистанций ракурсов и при воздействии различных типовых противотанковых средств в том числе.

    3.6. Сочетание невысокой общей защищенности машины, высокой подвижности, высокоэффективного комплекса вооружения и системы управления огнём, что типично для позднесоветской БТТ, требует навязывания боя с противником на больших дистанциях.

    3.7. Расход боеприпасов ведущего бой подразделения должен постоянно контролироваться его командиром. Расстрелянные подразделением боеприпасы должны восполняться при первой же имеющейся возможности.

    3.8. При действиях боевых машин против укрывшейся пехоты противника вступление боевой техники в ближний бой самостоятельно категорически запрещается. При поддержке спешившихся подразделений ближний бой ведется в боевом порядке «Пехота спереди», не провоцирующем стрелков к скучиванию за боевыми машинами с высокими потерями при ведении противником флангового и косоприцельного огня и обеспечивающем своевременное обнаружение и уничтожение пехоты противника в укрытиях. Особое внимание при этом уделяется возможностям маневра противостоящим противником.

    3.9. Расположение боевых машин охранения подразделения в лесу самостоятельно, без пехотного прикрытия не допускается.

    3.10. Отрыва спешенной части подразделения от боевой техники даже при необходимости того в действиях на закрытой местности стоит по возможности избегать.

    Действия в отрыве от техники в лесу, застройке и т. д. против численно превосходящего противника не допускаются, за исключением преследования и уничтожения расстроенного и деморализованного огнем боевых машин или артиллерии врага. При этом сам по себе обстрел противника гарантией потери им боеспособности не является.

    3.11. При ведении боя в пеших боевых порядках обязательно максимальное применение к местности, обеспечивающее в том числе защищенность личного состава от ответного огня.

    3.12. Групповое вооружение противника является приоритетной целью для боевых машин, пулеметчиков, гранатометчиков и снайперов (стрелков, вооруженных автоматами с оптикой) подразделения, ведение ими огня безнаказанно недопустимо. При наличии средств усиления в виде крупнокалиберных пулеметов и АГС задача подавления и уничтожения поддерживающих действия противника огневых средств возлагается в первую очередь на них.

    3.13. В ходе ведения боя на короткой дистанции и в условиях ограниченной видимости во избежание быстрого поражения пулеметчиков и выключения основного огневого средства подразделения из боя тяжелые и сравнительно неудобные ручные пулеметы под винтовочный патрон должны обеспечивать действия стрелков подразделения огнем из глубины боевых порядков. Основным боевым порядком в ходе боя в лесном массиве должен быть – «в две линии».

    3.14. Боевые машины со стабилизацией вооружения должны вести борьбу с авиацией противника преимущественно с ходу. С нестабилизированным вооружением – с места, тщательно перед этим замаскировавшись и своевременно меняя позиции после обнаружения.

    3.15. При обнаружении танков противника боевые машины, как правило, должны максимально быстро найти укрытие, с последующей оценкой обстановки и ведением противотанковой борьбы в максимально обеспечивающих эффективность применения своего вооружения условиях.

    3.16. Героизм хорош для газетных полос и прочих духоподъемных вещей. В бою его наличие есть признак либо совершенного кем-то преступления, либо чьего-то непрофессионализма.

    3.17. При наличии у подразделения организационных, технических и т. д. преимуществ в обязательном порядке необходимо ими пользоваться. Желание вступить в «равный бой» без реализации имеющегося превосходства – это признак в лучшем случае личной глупости, в худшем – предательства или полного непрофессионализма.

    Ну и главное:

    3.18. Организация любого боя должна быть подчинена исключительно уничтожению противостоящего подразделения врага. Не обстрелять, не напугать, а именно уничтожить, понеся как можно меньшие потери при этом.

    Эпилог

    Двое в темноте, лениво развалившись, с усмешкой наблюдали за висевшим перед ними изображением потрясенного лица молодого лейтенанта, стоящего перед скромным бетонным памятником. На мраморной плите в центре белела надпись: «Коровинцам, отдавшим свои жизни за свободу нашей Родины».

    – Отмучился, несчастный…

    – Но согласитесь, мой друг, что эксперимент с ним прошел более чем удачно?

    – Да, это безусловно! Продолжим?

    – Разумеется, у меня уже даже найден вполне подходящий фигурант!

    – О! Это интересно. И где же вы его нашли?

    – Смотрите! Я тут случайно обратил внимание на одно смелое государство и его агрессивных соседей…

    Изображение, висящее перед ними, сменилось и показало новую жертву.

    Приложение № 1


    Приложение № 2

    Схема № 1


    Схема № 2


    Схема № 3


    Схема № 4


    Схема № 5


    Схема № 6


    Схема № 7


    Схема № 8


    Схема № 9

    Приложение № 3

    Именной список личного состава





    Командир сводной ТГ гв. лейтенант А. В. Суровов

    Примечания

    1

    Экипаж: 2 + 6 человек десанта. Длина – 6100 мм. Ширина – 3110 мм. Высота – 2450 мм. Масса – 13 500 кг. Бронирование: противопульное. Двигатель: многотопливный дизельный, УТД-29. Удельная мощность – 37 л. с./т. Мощность двигателя – 500 л. с. (367 кВт). Подвеска: независимая, торсионная с телескопическими гидроамортизаторами. Запас хода – до 500. Скорость, км/ч: по дороге – 70; вплавь – 10.

    (обратно)

    2

    ПГО – пулеметно-гранатометное отделение.

    (обратно)

    3

    Лёгкая пуля, стальной сердечник.

    (обратно)

    4

    Средства индивидуальной бронезащиты.

    (обратно)

    5

    Лейтенант владеет темой званий и знаков различия сотрудников советской военной контрразведки крайне слабо, черпая знания в основном в сериале «Штрафбат» и тому подобном мусоре.

    Вообще, «в целях конспирации» с момента выхода в свет в мае 1936 года совместным приказом НКО и НКВД «Положения об особых органах ГУГБ НКВД СССР» сотрудники особых отделов войсковых частей носили форму одежды политсостава Красной Армии, что при переформировании Особого Отдела ГУГБ НКВД СССР в 3-е Управление наркомата обороны Советского Союза в феврале 1941 года не изменилось. Известные по кинематографу шевроны «щит и меч» к ношению сотрудникам данных структур (кроме центрального аппарата) были не положены даже в период нахождения в кадрах ГУГБ НКВД.

    (обратно)

    6

    По факту перед Сурововым стоит нарушающий форму одежды (отсутствуют нарукавные знаки различия политсостава Красной Армии) и не представившийся сержант госбезопасности (звание, соответствующее армейскому лейтенанту, либо младшему политруку) сотрудник 3-го Управления наркомата обороны СССР. Армейских контрразведчиков вернут в подчинение НКВД только 17.07.1941 г.

    Пока же, несмотря на то, что переданные в подчинение НКО сотрудники госбезопасности подлежали переаттестации под армейскую линейку званий, к началу войны этого в целом сделать не успели даже на уровне центрального аппарата, а после начала войны Управление окончательно утонуло в переданных территориальными органами НКВД и НКГБ сотрудниках.

    (обратно)

    7

    УР – укреплённый район. Себежский УР – часть так называемой «Линии Сталина», построенной по «старой» границе в 1920–1930-х годах.

    (обратно)

    8

    Хуцпа (חוצפּה – идиш) – безудержная наглость.

    (обратно)

    9

    Лейтенант сделал ошибку, но ему повезло, термин использовался гораздо шире и раньше, чем многим кажется.

    (обратно)

    10

    Реально лобовая броня немецких средних танков перед «Барбароссой» составляла 50–60 мм, причем большая цифра у машин старых серий, чье бронирование усиливали выдаваемыми промышленностью комплектами допбронирования в ремонтных подразделениях, однако лейтенант воспитан на признаваемых преподавателями источниках и про это не знает.

    (обратно)

    11

    Древо-земляная огневая точка. Сейчас огневое сооружение из местных материалов.

    (обратно)

    12

    По калибру 120 мм лейтенант ошибается, по 100 мм – угадал. Согласно ПСиУО-96 расход снарядов на подавление укрытой живой силы, огневых средств, танков и БМП в районах сосредоточения составляет соответственно 180 и 300 штук на гектар площади цели.

    (обратно)

    13

    ВОП – взводный опорный пункт.

    (обратно)

    14

    Прозвище военнослужащих внутренних войск, довольно презрительное и уголовного происхождения.

    (обратно)

    15

    Подразумеваются «войска НКВД по охране тыла действующей Красной Армии». Охрана тыла фронтов действующей Красной Армии возлагалась на войска НКВД. Несмотря на то, что основу данных войск составили оставшиеся не у дел пограничные части, реально Управлениям по охране тыла фронтов были подчинены все части и соединения войск НКВД вне зависимости от их подчиненности (пограничные, оперативные, конвойные, по охране железнодорожных сооружений и особо важных предприятий промышленности), находящиеся в их полосах ответственности.

    (обратно)

    16

    КНП – командно-наблюдательный пункт.

    (обратно)

    17

    Фортификационный термин «капонир», широко используемый для обозначения окопа для боевой техники, по факту является сленговым и применяется неправильно. Капониром (фр. caponniere – ниша) называется огневое сооружение для ведения флангового огня по двум противоположным направлениям, как правило, долговременного типа.

    (обратно)

    18

    Штатный состав парашютно-десантного отделения именно семь человек. Командир первого отделения также исполняет обязанности заместителя командира взвода.

    (обратно)

    19

    Очаровательная актриса, исполнявшая роль главной героини фильма «Edge of Tomorrow».

    (обратно)

    20

    Реальный факт. Суровов довольно близко к тексту цитирует дочь маршала.

    (обратно)

    21

    ПВО – противовоздушная оборона.

    (обратно)

    22

    Без преувеличения, гениальная сцена из фильма Никиты Михалкова «Утомленные солнцем-2. Предстояние». Лейтенант, можно сказать, уверен, что у придумавшего её сценариста «Оскар» отобрали завистники.

    (обратно)

    23

    Лейтенант находится под впечатлением советской киноиндустрии и мемуаров советского генералитета, по факту наличие пулеметов в немецких подразделениях стрелков-мотоциклистов (Kraftradschtzen) было вполне обычным – один на отделение (9 человек в отделении). Вообще бешеная насыщенность ручными пулеметами особенность не немецких, а советских мотоциклетных подразделений.

    (обратно)

    24

    Хохол, он же чуб, он же оселедец, он же айдар – выделяющаяся прядь волос, вихор. Если кто не знает, в России прозвище «хохол» презрительного значения никогда не имело. Ни вообще, ни среди потомков малороссийского казачества, которые им даже гордились, поскольку оно стало следствием ношения запорожскими казаками оселедцев на выбритой голове. Оскорбительным данное прозвище стало в глазах украинских националистов после широкого их знакомства со стихотворением иконы украинского национализма Т. Г. Шевченко – «Хохлы», написанного в 1851 г., видимо, в минуту душевной слабости и являющегося, по сути, автобиографической эпитафией жизни и деятельности самого поэта. Откровенно сказать, в моральном плане весьма неприятной личности. Довольно забавно не только то, что в России данное стихотворение осталось практически неизвестным, но и то, что изображение предков-казаков на Украине без хохлов считается неканоничным и вызывает у националистов крайнее возмущение. Наименование одного из наиболее одиозных добровольческих батальонов Украины – «Айдар» – делает ситуацию с социальными экспериментами украинских патриотов в научном плане ещё более любопытной.

    (обратно)

    25

    Реальное мнение о правильном ведении пешей разведки от офицера, проходящего службу в Рязанском воздушно-десантном командном училище. Сказать, насколько автор произведения был шокирован подобным перетаскиванием опыта локальных противопартизанских войн с абсолютным превосходством над противником в войну большую, в которой вооруженным силам противостоит подобная же система, – это ничего не сказать. В терминологии наших «вероятных друзей» данная схема относится к так называемому патрулированию, а не разведывательным действиям как таковым.

    (обратно)

    26

    Лейтенант попал не в бровь, а в глаз. Именно «Черемухой», она же СN, она же хлорацетофенон, входившей в снаряжение бронебойных пуль калибра 7.92 мм немецких противотанковых ружей, его и отравили.

    (обратно)

    27

    ПТС – противотанковые средства.

    (обратно)

    28

    Суровов сильно преуменьшает. Уже на 1 июня 1941 года бронетанковый парк одной только Красной Армии составлял 25 932 машины, из которых лишь 3179 IV категории (требующих капитального ремонта либо подлежавших списанию). Впрочем, заметную боевую ценность там составляли только Т-34, КВ и несколько сотен Т-28, причем последние в условиях острой, даже на общем фоне, нехватки запасных частей, выпуск которых на Кировском заводе также был прекращен. Остальные обладали околонулевой защищенностью против всего спектра противотанковых средств вермахта и соответственно имели откровенно ничтожную боевую устойчивость, что 1941 год и продемонстрировал.

    (обратно)

    29

    Взрывчатое вещество, применяемое для снаряжения артиллерийских снарядов. Состав, известный как А-IX-2 (гексал), представляет собой смесь: 76 % гексогена, 20 % алюминиевой пудры и 4 % флегматизатора.

    (обратно)

    30

    Граната ОГ-7В.

    (обратно)

    31

    Корпус морской пехоты США.

    (обратно)

    32

    SAW (Squad Automatic Weapon) – автоматическое оружие отделения. По этой немного странной концепции, лёгкие (ручные) пулеметы, стоящие на вооружении отделений и обслуживаемые одним человеком, к «настоящим» ручным пулеметам, обозначаемым LMG (Light Machine Gun), не относятся.

    (обратно)

    33

    Именно так и сказал. Подразумевается древний мем рунета из письма юного игромана: «Здраствуйте. Я – Кирилл. Хотел бы, чтобы вы сделали игру, 3Д-экшон, суть такова… Пользователь может играть лесными эльфами, охраной дворца и злодеем. И если пользователь играет эльфами, то эльфы в лесу, домики деревянные, набегают солдаты дворца и злодеи. Можно грабить караваны…»

    (обратно)

    34

    Подразумевается вопиющий случай с мошенником Владимиром Голубенко, который, сбежав из мест заключения на строительстве Беломорско-Балтийского канала, с украденными документами на имя Пургина сделал карьеру в советской патриотической прессе, дослужившись там до заместителя начальника военного отдела «Комсомольской правды». В итоге он обнаглел от безнаказанности до такой степени, что начал носить уже не украденные, а официально полученные по сфабрикованным представлениям награды, вплоть до звания Героя Советского Союза. Раскрыл его известнейший советский сыщик, на тот момент начальник 7-й бригады уголовного розыска Иван Васильевич Бодунов, будущий комиссар милиции 3-го ранга (генерал-майор), автор учебников по криминалистике и очень интересных мемуаров. Человек, которому Юрий Герман посвятил свою повесть «Лапшин», по которой был снят известный фильм.

    (обратно)

    35

    Разговорное сокращение от младшего лейтенанта.

    (обратно)

    36

    Лейтенант ошибается. Расчеты тяжелых (станковых) пулеметов в мотоциклетных стрелковых батальонах (Kraftradschützenbataillons) входили в состав станковых пулеметных отделений ротного подчинения (s. M. G. Gruppe), мотоциклетных стрелковых рот (Kraftradschützenkompanie), а также первого и второго взводов 4-й (пулеметной) роты батальонов, придаваясь подразделениям по необходимости.

    (обратно)

    37

    30-миллиметровая пушка.

    (обратно)

    38

    Дот – долговременная огневая точка. Железобетонное (каменное, бетонное, кирпичное) фортификационное сооружение для ведения огня из пулеметов/пулемета (пушки). В настоящий момент термин в значительной мере вытеснен его более точным синонимом дос – долговременное огневое сооружение.

    (обратно)

    39

    Подразумевается онлайн-игра World of Tanks.

    (обратно)

    40

    30-миллиметровый бронебойно-трассирующий снаряд, до настоящего времени основной для 30-миллиметровых автоматических пушек советско/российских боевых машин. Бугаев предположил правильно: бронепробиваемость данным снарядом действительно близка бронепробиваемости бронебойно-трассирующих снарядов калибром 3,7 сантиметров противотанковой пушки РАК.36.

    (обратно)

    41

    При штурме Измаила Кутузов был ранен пистолетной пулей в голову навылет и потерял глаз.

    (обратно)

    42

    Штарм – сокращение от штаб армии.

    (обратно)

    43

    Пули МЗД – формально зажигательные мгновенного действия. По факту это миниатюрный снаряд с зарядом взрывчатого вещества, дающий яркую вспышку и весьма приличное разрушающее действие.

    (обратно)

    44

    203-миллиметровая гаубица образца 1931 года (Б-4).

    (обратно)

    45

    Вообще радиостанция одна, разделена на два вьюка.

    (обратно)

    46

    Серьезнейшая ошибка лейтенанта, но ему остается надеяться, что использование поздних терминов спишут на просторечие.

    (обратно)

    47

    Для скептиков. Летчики высокой квалификации (а других на август 1941 года в эскадрах пикирующих бомбардировщиков люфтваффе просто не было) в отвесном пикировании укладывали авиабомбы в габариты 30-метрового круга. Самая слабая из возможных – 50-килограммовая – авиабомба по поражающему действию осколков примерно равна 152-миллиметровому артиллерийскому снаряду, осколки которого на дистанции 15 метров пробивают до 20 миллиметров брони.

    (обратно)

    48

    Использование 88-миллиметровых зенитных орудий как средств ПТО, несмотря на большое внимание, уделяемое тому советскими и немецкими мемуаристами, согласно документации периода по факту не имело таких больших масштабов. Дивизионы среднекалиберной зенитной артиллерии, как правило, придавались одним только танковым дивизиям. По итогам Московской битвы, процент поражений 88-миллиметровыми снарядами ремонтируемых танков Т-34 и КВ колебался около цифр 2,5–3. Спектр средств, которые могли поражать КВ, был достаточно широк и начинался с подкалиберных снарядов 50 миллиметров противотанковых пушек РАК.38. Впрочем, основная противотанковая пушка вермахта калибром 37 миллиметров, РАК.36, против него была фактически бесполезна, чем и вызван основной поток жалоб. Да, к слову, упомянутая «колотушка» подкалиберными Т-34 поражала достаточно уверенно. Известные жалобы Гудериана вопреки распространенному мнению относятся не к Т-34, а КВ.

    (обратно)

    49

    Лейтенант слишком хорошо думает про дальность стрельбы легкой полевой гаубицы le.F.H. 18, составлявшую всего лишь 10 675 метров.

    (обратно)

    Оглавление

  • Предисловие
  • Жизнь первая
  • Жизнь вторая
  • Жизнь третья
  • Жизнь четвертая
  • Жизнь пятая
  • Жизнь шестая
  • Жизнь седьмая
  • Жизнь восьмая
  • Жизнь девятая
  • Эпилог
  • Приложение № 1
  • Приложение № 2
  • Приложение № 3

  • создание сайтов