Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Эпилог

    Имидж напрокат (fb2)


    Дарья Донцова
    Имидж напрокат

    © Донцова Д.А., 2016

    © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

    * * *

    Глава 1

    «Тот, у кого нет своих детей, всегда прекрасно знает, как надо воспитывать чужих…»

    Я открыла глаза и увидела двух женщин, одна из них была в голубой «пижаме», в каких ходят врачи, другая в длинном сером платье, белом фартуке и косынке с красным крестом. Стоя спиной ко мне, они продолжали тихий разговор.

    – Затравила совсем мою Машку. Мол, и бегает моя дочь на переменах, и голос-то у нее слишком громкий, – жаловалась доктор.

    – Так радоваться надо, что ребенок активный, значит, здоровый, – сказала ее собеседница. – Хуже нет, если дитя букой в углу сидит.

    – Ксюшенька, у тебя свои дети, поэтому ты меня понимаешь. А наша училка старая дева, зудит осенней мухой: «Первоклассник обязан молча работать во время урока, а на перемене ходить по коридору мерным шагом, заложив руки за спину». Это заявление я на родительском собрании слышала. А теперь скажи, найдется ли хоть один семилетка, способный так себя вести?

    – Похоже, педагоги мечтают учить глухонемых детей в инвалидных колясках, – раздраженно подхватила Ксения, – те уж точно бегать не станут. И чтобы отцы у них были сплошь олигархи, которые давали бы школе несметные деньги. Вечно от родителей что-нибудь требуют – то занавески купить, то оборудование для спортзала. А туалетная бумага? С каждого ребенка в месяц по рулону! Да еще по бутылке жидкого мыла. И цветы-подарки к каждому празднику. Представляешь, наш физкультурник разозлился, что ему ко дню рыбака родительский комитет конверт с купюрами не вручил, и всему классу неуды влепил. Кстати, вот что интересно, многие учителя двойки детям ставят, идиотами их обзывают, а как только родители кого-то из них репетитором наймут, сразу меняются: «Сю-сю-сю, Машенька такая молодец, чмок-чмок, у нее пятерочка».

    Я медленно села, и кровать заскрипела. Болтушки обернулись, врач обрадовалась:

    – Евлампия Андреевна, наконец-то вы очнулись! Как самочувствие?

    Ксения, не говоря ни слова, убежала.

    Я потерла ладонью лоб.

    – Добрый день.

    – Утро, – поправила врач. И уточнила: – Восемь часов. Давайте познакомимся. Я – Валерия Львовна, дежурный терапевт. А как вас зовут?

    – Лампа, – привычно ответила я. И слегка удивилась вопросу: – Но вы же знаете, как меня зовут, только что произнесли мои имя и отчество.

    – Ой, какая вы умница! – обрадовалась Валерия. – Теперь скажите: где вы сейчас находитесь?

    – Судя по интерьеру, в больнице, – протянула я.

    – Молодчина. Просто герой! – рассыпалась в похвалах Валерия Львовна. – А как сюда попали?

    – Не знаю, – растерялась я.

    – Не беда, – улыбнулась врач, – это не самое страшное. К нам иногда привозят людей, которые не могут сообразить, какого они пола, мужского или женского. И ничего, через месяц-другой все у них налаживается.

    Дверь палаты распахнулась, внутрь ворвалась орава людей с воздушными шариками, флажками и букетами.

    – Лампудель, узнаешь меня? – спросила шагавшая впереди всех Катя. В руках моя подруга держала большую спортивную сумку. Следом за Катей шел юноша с плюшевым медведем.

    Я закуталась в одеяло.

    – Нет! Вы кто?

    Все замерли. Лицо Кати на секунду приняло озабоченное выражение, но потом его сменила широкая улыбка.

    – Лампуша, не переживай, ты обязательно поправишься.

    – Вот и отлично, что ты все позабыла, – обрадовалась высокая стройная девушка. – Значит, больше не будешь злиться за разбитую мной лампу.

    – Лиза, убитый тобой светильник навечно останется в моей памяти, – заявила я. – Увидела его в Питере и очаровалась – основанием лампы с красивым абажуром была статуэтка кошки, сидящей в кресле и читающей книгу. Я везла ее в Москву на груди, боясь повредить, она жила у меня на тумбочке два года. А потом приехала Лизонька и… бумс, нет моей кошки.

    – Ты все помнишь! – засмеялась Катюша.

    Я спустила с кровати ноги и стала нашаривать тапки.

    – Вас забудешь… Зачем пришли?

    – Палату празднично украсить, – сообщил Кирюша, – чтобы тебе, Ламповецкий, весело стало.

    – Только занавески менять не будем, – заметила Лиза. И все рассмеялись.

    – Больная не знает, как сюда попала, – сказала врач. – Екатерина Андреевна, вы же медик, а притащили цветы и мягкую игрушку. Что бы сами-то сделали у себя в отделении с родственниками, которые принесли больному медведя и пионы?

    – Плюшевого зверя вон, букет на первый этаж в ларек с книгами, – ответила подруга. – Ни инфекция, ни аллергия мне у пациентов не нужны.

    – Ну вот, – кивнула Валерия Львовна. – А тут нарушаете?

    – Хорошо хоть они собак не привели, – ухмыльнулась я.

    Катя открыла спортивную сумку, которую успела поставить на пол. Из ее недр, обиженно сопя, выбрались мои мопсихи Фира и Муся, одетые в нечто белое, похожее на футболки.

    – Ой! Какие хорошенькие! – умилилась Валерия. – Только с животными в клинику никак нельзя.

    – Это медсестры, – поправил Кирюша, – средний медперсонал широкого профиля. Видите – обе в халатах. Я полночи им спецодежду шил.

    – Девочки! – позвала я.

    Фира и Муся взвизгнули и бросились к кровати.

    – Не дай бог завотделением появится, – занервничала Валерия, – вломит он мне за присутствие ваших медсестер. Ладно, вы тут пока пообщайтесь, а я в коридоре покараулю, и если начальство с обходом покажется, сразу шумну.

    Катя взглянула на меня:

    – Правда, ты не знаешь, как очутилась на койке, или опять нас разыгрываешь?

    – На сей раз честно говорю, – вздохнула я. – Это плохо? У меня что-то с головой?

    – Что последнее в памяти задержалось? – осторожно поинтересовалась Катюша. – Только не вставай!

    Я снова залезла под одеяло, оперлась спиной о подушку и начала перечислять:

    – Был четверг. У Макса в одиннадцать утра самолет в Австралию, у нас там клиент. Я проводила его в Шереметьево. В час дня вернулась домой, и сразу позвонил Макс, сообщил: вылет задержали, только что их повели на посадку, через тридцать минут взлет. А дальше… Что делают француженка, немка, англичанка и русская, когда муж отбывает из дома на целый месяц? Парижанка спешит к любовнику, бюргерша отправляется за покупками, англичанка рулит на экскурсию, а мы, русские, затеваем генеральную уборку, потому что мужчина в доме жуть как наведению порядка мешает.

    – Главное, не давать ему вынести мешок с ненужными вещами на помойку, – подала голос из коридора Валерия Львовна, не закрывшая за собой дверь в палату. – Мой Коля всегда в него нос сует – и, глядь, назад барахло прет. Все-то ему нужно, и деревяшки поломанные, и гвозди, и штаны, которые в последний раз десять лет назад натягивал, не важно, что за эти годы пузо отрастил, брючата даже на одну ногу не налезут.

    – Макс такой же, – усмехнулась я. – Поэтому я решила использовать его отсутствие по полной программе. Притащила лестницу, полезла занавески снимать, их давно пора было в чистку сдать, и…

    Я замолчала.

    – И? – повторила Лизавета.

    – Дальше какие-то обрывки, – призналась я. – Вроде ты пришла… потом свет яркий, прямо в глаза… Что это было? Ой, погодите… Доктор сказала, что сейчас восемь утра. Значит, сегодня уже не четверг, а логично предположить, что пятница.

    – Отлично соображаете, – приободрила меня Валерия, – кое-кто из здоровых на это не способен.

    Лиза опустилась на край кровати.

    – Думаю, Лампудель, ты должна сделать кафе «Рыба из сказки» подарок.

    – Никогда не слышала о таком заведении, – удивилась я. – Где оно?

    – В торговом центре в пяти минутах ходьбы от твоего дома, – уточнила Лиза. – Я поехала в магазин за подарком для подруги – она собирает кукол, а там бутик с авторскими изделиями. Долго выбирала подходящую и в конце концов жутко захотела есть. Зарулила в эту сказочную харчевню, слопала палтус, направилась к метро. И тут в животе такая революция началась! Как будто у рыбки руки с кулаками отросли и она ими меня по кишкам принялась молотить. Короче, дико в туалет захотелось. И что делать? До подземки минут десять, вокруг парк, а в паре шагов твоя квартира. Знаешь, как я обрадовалась, вспомнив о тебе!

    – Лампе очень приятно слышать, что ты, Лиза, испытав позыв кинуться к унитазу, подумала о ней, – заржал Кирюша.

    – Ща получишь! – кровожадно пообещала девушка.

    – Эй, вы уже слишком взрослые, чтобы драться, – предупредила я, – студенты, не первоклас-сники.

    – Он первый начал, – заныла Елизавета.

    – Нет, Лизка раньше сказала, что Лампа для нее символ поноса, – возразил Кирюша.

    Я хлопнула в ладоши.

    – Хватит! Хочу знать, что со мной случилось. Рассказывай дальше.

    – Я побежала рысью к вам с Максом, – зачастила Лиза, – по дороге начала звонить, но никто не отвечал. Решила, что ты где-то шляешься.

    – Шляешься… – задумчиво повторил Кирюша. – Мама, Лизка Лампу шляхой обозвала.

    – Я? Лампушу? Шлюхой? – возмутилась Елизавета.

    – Шляхой, – поправил Кирилл.

    – Это кто такая? – не поняла Катя.

    – Женщина, которая шляется, – объяснил парень.

    – Она называется шлюха, – зашипела Лиза. – Не смей ругаться!

    – Я сказал «шляха», – стоял на своем Кирилл. – И, кстати, «шлюха» не ругательство, так в девятнадцатом веке называли бездельниц. Например, у Владимира Даля в словаре написано, что шлюха – это девица, которая шлендает из угла в угол, слоняется, бродит от безделья.

    – Значит, Лампа грязная шмотка? – насупилась Лиза.

    Я решила прервать глупый спор, грозивший перейти в рукопашную.

    – Ты не дозвонилась и дальше что?

    – У меня же ключи есть, – пожала плечами Елизавета. – Влетела в квартиру и сразу в туалет. Слышу, Фира с Мусей рыдают в гостиной, меня встречать не вышли. Подумала, что они опять лапами между диванными подушками попали, вытащить их не могут, поспешила мопсам на помощь. А в комнате…

    Лиза схватилась ладонями за щеки и затрещала, как пулемет:

    – Окна разбиты! Лампуша на полу! Кровью весь паркет залит! Мопсы при смерти! Вода из крана хлещет!

    – Лизавета, остановись, – велела дочери Катюша. – Лампа, ты свалилась с лестницы, стукнулась головой о пол. Крови было две капли. Стекла целы. Фира с Мусей, как видишь, совершенно живы. Никакой воды и в помине не было.

    – Лизка, как всегда, преувеличивает, – ехидно заявил Кирюша. – У нее вечно так: поцарапает палец, а говорит, что ей всю руку оторвало.

    – Я спасла человеку жизнь! – пафосно объявила Лизавета.

    – Лампе повезло, что ты пришла в квартиру сразу после ее падения и вызвала меня, – согласилась Катя. – Лампуша, ты права, сегодня не четверг.

    – Пятница, – подсказал Кирюша.

    Я заморгала.

    – Ничего не помню про вечер четверга.

    – Это пройдет, – улыбнулась Катя. – Явившись по звонку Лизы, я договорилась, чтобы тебя спешно доставили в клинику Милова. Для меня он просто Валера. Мы с ним в одной группе в институте учились, теперь он владелец современной больницы, совмещенной с центром реабилитации. Сам, правда, сейчас в командировке в Китае, но его заместительница сразу место нашла. У тебя сотрясение мозга. Упав, ты потеряла сознание, потом очнулась, но вскоре опять отключилась.

    – Ничего не помню, – испугалась я, – ни как свалилась, ни как здесь очутилась.

    – Доложите обстановку, – громко произнес в коридоре мужской голос. – Больная активна? Ее фамилия Романова?

    Глава 2

    Катя мигом схватила Мусю и запихнула ее в сумку. Кирюша хотел взять Фиру, но та, сопя, заползла под мою подушку. В палату вошел мужчина и неодобрительно крякнул:

    – Ну и ну, посетители совсем распоясались… Плюшевого урода вон! Цветы отнесите куда хотите, оставлять их в палате нельзя! И покиньте помещение, мне надо пообщаться с больной.

    – Я хирург, – сказала Катя, – лучшая подруга пациентки.

    – Очень хорошо, – кивнул доктор, – просто замечательно. У нас в холле удобные кресла, там и устраивайтесь. И раз вы медик, то какого черта притащили веники с плюшевым безобразием, а?

    Мои гости схватили букеты, медведя, сумку и живо смылись.

    Врач сел на табуретку.

    – Тихон Федорович, так меня зовут. Понимаете?

    – Да, – кивнула я.

    – Ага, есть контакт с орбитальной станцией, – обрадовался он. – Я невропатолог. Вам понятно последнее слово?

    – Крайнее слово, – решив позанудничать, поправила я. – Последнее произносит преступник на суде. А еще его кто-нибудь говорит у могилы.

    – Я задаю вопросы, вы отвечаете, – не обращая внимания на мое выступление, продолжал Тихон Федорович. – Как вас зовут?

    – Лампа.

    – Как вас зовут?

    – Лампа.

    – Как вас зовут?

    – Хоть сто раз спросите, ответ будет один: Лампа! – вскипела я. И повторила с расстановкой: – Лам-па.

    Невропатолог почесал подбородок.

    – Первое: таких имен нет. Нельзя нарекать женщину Лампой, а мужчину Торшером.

    – Можно, – заспорила я. – Хотя в паспорте у меня указано имя Евлампия. Я сообщила вам сокращенный вариант, который мне нравится больше.

    – Второе: это еще тест на раздражительность, – снова проигнорировал мое замечание врач. – Теперь я вижу – вы заводитесь с полоборота. Дальше. Столица России?

    Я покорно ответила:

    – Москва. – Не удержалась и добавила: – Доктор, я просто упала, когда снимала занавески, маразмом не страдаю.

    Невропатолог задал новый вопрос:

    – А государства Тувалу?

    – Есть такое? – поразилась я.

    – Конечно.

    – Не знаю.

    – Хм. Минус. Сколько будет семью восемь?

    Я притихла. В те времена, когда меня звали Фросенькой[1], основной моей проблемой являлась математика. Ну не видел Господь меня Пифагором, и все тут. Пока на уроках речь шла о цифрах, я еще худо-бедно разбиралась в материале, научилась складывать-вычитать в столбик. Правда, с задачками дело обстояло намного хуже. У меня в ответах частенько фигурировали два с четвертью землекопа или половина мальчика, отдавшего яблоки одной трети девочки.

    Помнится, учительница Валентина Сергеевна Подколзина тщетно пыталась воззвать к моей логике:

    – Фрося, ну подумай! Как может жить половина человека? Это нонсенс.

    Я согласно кивала, но про себя возражала: в задачах существуют бассейны, в которые безостановочно наливается-выливается вода. По логике вещей нужно купить пробку и заткнуть сливное отверстие, но никто этого не делал, бассейны продолжали работать в том же режиме. Та же Валентина Сергеевна каждый урок заявляет: «Вы сидите на уроке без головы». Значит, учительница признает, что ребенок, у которого нет головы, может прийти в школу. Так почему бы не существовать четверти землекопа?

    Но, повторяю, цифрами я еще могла оперировать, а вот когда появились буквы, наступил полный мрак. А плюс В равно С? Почему? Как можно складывать буквы? Я бы еще поняла пример типа А плюс А равно два А. Но соединить А с В – все равно что поженить ежа с черепахой. Вероятно, это и получится, но зачем? И совсем плохо у меня было с таблицей умножения – затвердить ее ученица Романова так и не смогла. Однако, повзрослев, дискомфорта я не испытываю, просто пользуюсь калькулятором.

    – Семью восемь? – повторил Тихон Федорович.

    – Сорок восемь, – ответила я.

    – Ммм, – протянул врач. – А восемью семь?

    – Девяносто семь, – обрадовалась я.

    – Сколько у человека зубов?

    – У кого как, – хихикнула я.

    Но невропатолог не улыбнулся.

    – От природы.

    – Двадцать восемь. Нет, тридцать… тридцать шесть… или восемь, – засомневалась я. – В общем, много. И, как правило, все с дырками.

    Тихон Федорович свел брови в одну линию.

    – Постельный режим. Читать, смотреть телевизор, работать на компьютере нельзя.

    Он встал и вышел в коридор. Я вскочила с кровати, приоткрыла дверь и тут же получила ею по лбу – кто-то толкнул створку назад.

    – Ой! – взвизгнула я.

    – Что вы делаете босиком на полу? – сурово спросила женщина в белом халате.

    Отличный вопрос. Какой ответ предполагает услышать незнакомка? Что-нибудь вроде: «Я стою на полу, потому что не умею висеть в воздухе»?

    – Идите в кровать, – потребовала дама, – а то разовьется близорукость.

    Я посмотрела на свои ступни. Помнится, моя мама, бесконечно оберегавшая доченьку от сонма болезней, любила повторять:

    – Не пей холодную воду – подхватишь насморк, он перейдет в гайморит, тот в менингит, последний тебя в дурочку превратит.

    Мамина логическая цепочка от холодной воды до идиотии казалась мне вполне понятной. А как близорукость связана с босыми пятками? Где здесь логика?

    – Кардиолог Наталья Федоровна, – представилась врач.

    – Лампа, – улыбнулась я.

    Брови доктора поползли вверх.

    – Евлампия, – скоренько уточнила я.

    – Сядьте на кровать, обопритесь о подушки, – скомандовала Наталья Федоровна, – мне нужно вас послушать.

    Я покорно выполнила ее распоряжение. Доктор приложила к моей груди фонендоскоп, и тут Фира, до сей поры спавшая под подушкой, начала громко выводить:

    – Хр-хр-хр-р-р… хр-хр-хр…

    На лице врача отразилась тревога. Надо сказать, Фируша у нас мастер художественного храпа, ее рулады поражают могучей окраской звука и разнообразием мелодий.

    – Фр-р-кхе-кхе, ш-ш-ш, – сменила пластинку мопсиха, – уф, ух, уш, р-р-р-р.

    Наталья Федоровна уронила фонендоскоп.

    Я топнула локтем подушку, под которой с комфортом устроилась собака, и улыбнулась:

    – Что-то не так?

    – Все чудесно, – пробормотала кардиолог. – Ну-ка, еще разочек! Дышите… не дышите…

    Я набрала полную грудь воздуха.

    – Х-х-х, ш-ш-ш, кха-кха-кха, и… и… и… а… а… кха-кха, – выдала Фира.

    – Лежите, не шевелитесь, – испуганно велела врач и унеслась.

    Я схватила телефон и отправила Кате эсэмэску. Спустя пару мгновений в палату вошла подруга.

    – Ну, что сказали врачи?

    Я вытащила из-под подушки Фиру, которая, даже не открыв глаз, продолжала сладко спать.

    – Фирундель идеально воспроизвела бронхиальный спазм, доктор умчалась в ужасе. Думаю, сейчас она вернется и притащит гору шприцев. Убери мопсиху.

    Катя вынула из кармана телефон, быстро понажимала на экран и велела сыну:

    – Кирюша, принеси саквояж… Ну так достань ее! Хорошо, тащи вместе с Мусей…

    – Можешь назвать столицу государства Тувалу? – спросила я у подруги.

    – Есть такое? – удивилась Катюша.

    Я обрадовалась и встала. Значит, нас уже двое. Всегда приятно знать, что ты не самая глупая в семье.

    Дверь начала открываться.

    – Кирюша! Наконец-то! Сколько можно тащиться из холла в палату? – укорила парня Катя.

    Створка распахнулась полностью, и я увидела незнакомого доктора в сопровождении кардиолога Натальи Федоровны. Катя, державшая на руках сопящую Фиру, быстро запихнула ее под свой трикотажный пуловер и вмиг превратилась в беременную даму, месяце этак на девятом.

    – Где больная? – сурово осведомился муж-чина.

    Я помахала ему рукой:

    – Тут.

    – Можете стоять? – спросил эскулап.

    Напрашивался ответ: «Вы же видите», но я сказала:

    – Совершенно спокойно.

    – Почему в палате посторонние? – помрачнел медик.

    – Я хирург, – ответила Катя.

    – И что у больной сломано? – уточнил доктор. – Рука? Нога?

    – Не травматолог, – пустилась в объяснения подруга, – я эндокринолог. И…

    Но дядька не дал Катюше договорить.

    – Только проблем со щитовидкой нам здесь не хватает. Почему вы стоите?

    Я поняла, что вопрос адресован мне.

    – А надо сидеть?

    – Лежать, – отрезал врач, – молча и тихо. Понимаете, в каком вы состоянии?

    – Ну, я пошла, – пробормотала Катя и стала бочком двигаться к выходу из палаты, придерживая рукой живот.

    – Вам, наверное, трудно работать на таком сроке, – проявила женскую солидарность кардиолог, – похоже, вы вот-вот родите. На мой взгляд, прямо сегодня ночью.

    – М-м-м, – пробормотала Катюша, – всякое может случится.

    – Нет уж, останьтесь! – рявкнул мужчина. – Раз пришли, нечего удирать.

    – Павел Семенович… – робко начала Наталья Федоровна.

    – Ну? – голосом, не предвещающим ничего хорошего, протянул дядька.

    – Павел Семенович, – испуганно повторила кардиолог.

    – Я уже пятьдесят лет Павел Семенович. Что вы хотите?

    Наталья Федоровна испуганно замолчала, я села на кровать. Доктор снял с шеи фонендоскоп и стал прикладывать его к моей груди.

    – Не слышу проблем, – сказал он через пару минут.

    – Хрипы, клокотание, – перечислила Наталья Федоровна.

    – Ничего похожего, – отрезал врач.

    – Но только что… – залепетала кардиолог, – прямо в уши било.

    – Не знаю, кто вас по ушам колошматил, но эта женщина здоровее бегемота, – заявил эскулап.

    И тут Фира, согревшаяся под пуловером Кати, громко пукнула. По палате пополз соответственный запашок.

    – Э… э… э… – забормотала моя подруга, – это совсем не то, что вы подумали… вообще не оно…

    – Беременная женщина часто выпускает газы, это естественно, – изрек Павел Семенович и живо ушел из палаты.

    Лицо Кати стало свекольного цвета.

    – Нет! Я… не…

    Фира пукнула еще раз.

    – Не смущайтесь, дорогая, – приободрила Катюшу Наталья Федоровна, – мы с вами медики, не такое порой слышим-видим-нюхаем.

    Я изо всех сил старалась сохранить серьезный вид. А Фира в самый неподходящий момент решила проснуться – пуловер на подруге заходил ходуном. Катя схватилась за живот.

    – Ой, у вас роды начинаются, – занервничала кардиолог, – надо срочно перевезти вас в специализированное отделение.

    – Ерунда, это просто усиленная перистальтика, – объяснила Катя и, легкомысленно убрав одну ладонь с «брюшка», начала чесать нос.

    Фира с оглушительным пуканьем упала на пол и осталась лежать – наша черная мопсиха не любит лишних телодвижений. Она великолепно знает, что в случае планирования с высоты нельзя нервничать, вскакивать, вертеть хвостом. Хозяева сами наклонятся и поднимут собаку, чье жизненное кредо можно определить двумя словами: «Не суетись».

    – Мама! Негритенок! – заорала Наталья Федоровна и молнией метнулась в коридор.

    – Интересно, где и когда она училась, – засмеялась Катя. – Базовый курс акушерства и гинекологии обязателен для всех студентов медфака независимо от дальнейшей специализации. Наталья Федоровна не знает о том, что процесс родов долгий, за одну секунду младенец не появится? Она не заметила, что «новорожденный» покрыт черной шерстью, не обратила внимания на наличие у него хвоста. Очень странная женщина. Цеховая солидарность не позволяет мне осуждать коллегу, но, согласись, кардиолог… э… как бы это помягче выразиться… Ну, даже не знаю, как реагировать на ее поведение. Я впервые такую специалистку вижу. Может, она просто глупо пошутила?

    Глава 3

    В палату вошел Кирюша.

    – Ты как раз вовремя, – обрадовалась Катя, запихивая сопящую Фиру в сумку. – Лампа, поздравь меня со счастливым разрешением от бремени. Ну, мы помчались. Надеюсь, Валера знает, какой у него странный кардиолог. Владелец этой клиники профессор Милов, мой бывший однокурсник…

    – Можешь не повторять, – остановила я Катюшу, – отлично помню, что ты недавно говорила. Валерию принадлежит этот медцентр.

    – Я это уже сообщила? – изумилась подруга.

    – И кто из нас головой о пол треснулся? – захихикала я. – Чудесно знаю Милова, он всегда на твоих днях рождения поет и пляшет.

    – Действительно, – пробормотала Катя. – Все, смываемся. Приду завтра вечером. Хотя нет, не смогу. Лиза притащит еду.

    – Не надо, – засопротивлялась я, – того, что сегодня принесли, хватит на неделю для роты молодых голодных десантников.

    – В ВДВ старые не служат, – резонно заметил Кирюша.

    – Ой, чуть не забыла! – спохватилась подруга. – С Максом связаться не удалось. У него мобильный не отвечает.

    – Оно и понятно, – кивнула я. – Наш клиент занимается овцеводством, его ферма расположена в глухом районе, где ни Интернета, ни мобильной связи нет. Макс предполагает провести там около недели, потом вернется к очагам цивилизации. Вообще-то до Австралии лететь сутки, Макс еще в самолете. Очень хорошо, что ему о моем падении неизвестно, а то он бы сразу назад отправился. Я же прекрасно себя чувствую, так что не надо ко мне таскаться. Дайте отдохнуть от вас.

    – Ладно, – согласилась Катя. – Буду на связи с Миловым, все новости узнаю от него. Расслабься, не волнуйся, малышка Киса и мопсы у нас. Твоя квартира поставлена на охрану…

    – И не сомневалась, что ты не бросишь ни девочку, ни собак, – улыбнулась я.

    – Вещи в шкафу, – договорила подруга, – я прихватила все необходимое. Ой, чуть не забыла, я же записала тебя на экскурсию!

    – Куда? – удивилась я.

    – У клиники интересная история, – затараторила Катя, – при ней разбит огромный парк. Чтобы больные не скучали, для них организуют походы по саду, рассказывают об архитектуре здания. Стоит прогулка недорого, рассчитана на два часа. После полудня за тобой зайдут.

    Мне совсем не хотелось бродить с группой незнакомцев, слушая всякую ерунду, поэтому я соврала:

    – Голова болит, слабость сильная, подташнивает.

    – Да? Сейчас же позову врача. Надо перевести тебя в реанимацию, поставить капельницу! – воскликнула Катя.

    – Ой, нет, уже все прошло, – дала я задний ход. – Слушай, разве можно человеку с сотрясением мозга много ходить?

    – Ты же себя вполне прилично чувствуешь, – вздохнула Катюша. – А насчет ходить… Нынче инфарктников на вторые сутки поднимают и на прогулку отправляют. Движение – жизнь. Тот, кто долго лежит в постели, рискует своим здоровьем. Не ленись, экскурсия тебе понравится.

    Поцеловав меня, Катя и Кирюша ушли.

    Потом на секунду в палату со словами «До свидания, люблю тебя!» заглянула Лиза.

    Наконец-то я осталась одна. Полежав минут пять, я встала, открыла гардероб, порылась в саквояже, вытащила айпад и снова залезла в кровать. Конечно, не очень приятно свалиться с лестницы, тюкнуться маковкой о паркет и заработать сотрясение мозга. Но у всякой неприятности есть бонус: я сейчас могу спокойно поиграть в бродилку.

    Честно признаюсь: люблю электронные игры. Если кто-то заглянет в мой планшетник, то подумает, что гаджет принадлежит подростку, а не взрослой женщине. Я купила все выпуски птичек, крокодильчика, собрала множество квестов. Но времени предаваться любимому занятию нет, я могу выделить на игру не более пятнадцати минут перед сном, и то меня постоянно отвлекает Макс, которому именно в тот момент, когда я пытаюсь вылезти из замка вампира, приспичивает поговорить со мной на какую-нибудь животрепещущую тему. Например, выяснить, почему у него в гардеробной каждая пара носков состоит из трех штук. Будь там один, я бы поняла озабоченность мужа – одна ступня в носке, а вторая голая, это неудобно. А три? Обе ноги в тепле, и есть носочек про запас. В чем проблема?

    Я ткнула пальцем в экран, появилось изображение сундука. Как его открыть? Надо найти ключ! Невропатолог запретил мне работать на компьютере. Но я же не работаю, а развлекаюсь, и у меня не ноутбук, а планшетник. Ага, вот и ключ, он висит на дереве. Я обрадовалась… И тут в палату вошли две тетки, одна из них катила инвалидное кресло.

    – Где ребенок? – забыв поздороваться и представиться, поинтересовалась та, что шагала впереди.

    – Здесь нет детей, – пробормотала я.

    – Негритенок, – уточнила более молодая, – новорожденный.

    – Вы из родильного отделения? – осенило меня. – Здрассти.

    – Перевозка рожениц и младенцев, – буркнула вторая. – Садитесь, мамаша.

    Я отложила айпад и лихо соврала:

    – Женщина и малыш ушли. У меня сотрясение мозга, я вам не нужна.

    Незваные гости стали хором возмущаться:

    – Во дает!

    – Совсем головы нет!

    – Родила и удрала!

    – Ну и бабы нынче пошли!

    Продолжая ругать непутевую мать, тетки, не попрощавшись, ушли.

    Я хихикнула и опять уткнулась в планшетник. По экрану бегал злобный енот, с его клыков капала кровь… Следовало остановить этого вампира, я начала пулять в монстра шариками из ружья.

    Спустя некоторое время я услышала тихие шаги, подняла голову и онемела. В комнате стоял… енот примерно моего роста. На голове у него виднелась розовая шляпка, одна лапа сжимала большую сумку, на талии был завязан клетчатый фартук.

    Секунду я в оцепенении смотрела на зверя. А тот неожиданно оскалился, обнажились крепкие белые зубы… Как бы вы поступили, нежданно-негаданно обнаружив рядом с собой ожившее чудище из компьютерной игры?

    Я скатилась с матраса и забилась под кровать. Но тут же поняла, что поступила глупо: следовало вызвать медсестру, кричать, звать на помощь, а я молча спряталась в самом неподходящем месте.

    В палате слышались разные звуки: шорох, топот, стук, покашливание. Край свисающего одеяла начал медленно подниматься.

    – А-а-а-а! – завопила я. – Помогите!

    – Эй, ты чего? – спросил знакомый голос.

    Под кровать заглянул человек. Я выдохнула: это не енот, а Володя Костин, мой старинный друг, бывший полицейский, а теперь заведующий следственной частью нашей с Максом фирмы.

    – Кого ты испугалась? – недоумевал он.

    – Енота, – призналась я.

    – Енота? – переспросил Володя. – Они живут в лесу. Извини, если разочаровал тебя, но по Москве такие зверушки не разгуливают. И уж совсем точно еноты не бегают по больницам. Вылезай.

    Я выползла из-под кровати.

    – Видела его, как тебя. На нем была розовая шляпка, фартук, в лапе он держал вместительный ридикюль.

    – Ага, – протянул Костин, – модный весь такой.

    – Судя по наряду, это была девочка, – заметила я.

    – Здорово! – весело воскликнул приятель. – У тебя голова не болит?

    О чем думает Вовка, мне стало понятно сразу.

    – Никаких психических сдвигов у меня нет!

    – Конечно, – кивнул Костин.

    – Я рухнула с лестницы. Стукнулась головой.

    – Упала, потеряла сознание, очнулась – гипс, – пробормотал Костин. – Не волнуйся, все наладится.

    – Я прекрасно себя чувствую! – разозлилась я.

    – Ни секунды не сомневаюсь в этом, – слишком покладисто произнес Вовка и взял мой айпад. – Что читаешь?

    – В бродилку играю, – призналась я, – «Енот-вампир» называется.

    – А-а-а, – протянул Костин.

    Я ощутила себя полной дурой, но не сдавалась:

    – Енот сюда заходил!

    – В шляпе, фартуке и с сумкой, – кивнул Вовка.

    – Да!

    – А ты его испугалась, залезла под кровать…

    – Струсила, – призналась я. – Он такие зубищи оскалил!

    Дверь открылась, в палату снова без стука бесцеремонно ввалились тетки с инвалидным креслом.

    – Как тебе не стыдно! – сказала одна. – Мы проверили, наш вызов оформлен в седьмую палату.

    – Где младенец? – налетела на меня вторая.

    – Негритенок, – добавила первая. – Куда ты его затырила, а? В шкаф запихнула?

    – Это кто? – ошалело спросил Костин.

    Я округлила глаза.

    – Вова, они уверены, что я произвела на свет чернокожего ребенка. И хотят забрать нас с ним в медцентр.

    – Здешние условия не предназначены для мамочки с дитем, – уже мирным тоном пояснила первая тетка. – А вы, понятное дело, папочка?

    Я не выдержала и расхохоталась.

    – Нет, конечно, – ответил Костин. – Если ребенок негр, то как у него могут быть родители европейцы?

    – Гримаса генетики, – нашла ответ другая тетушка. – Нам все равно, кто какого цвета и почему, наше дело мамашу с младенцем в специальное отделение доставить.

    Костин посмотрел на меня:

    – Это тоже больные? Они с лестницы упали?

    – Сам ты со ступенек навернулся! – обиделась женщина с инвалидным креслом.

    В палату вошла кардиолог.

    – О, – обрадовалась я, – вот и доктор, которая, похоже, перевозку вызвала!

    – Вы кто? – спросила Наталья Федоровна у женщин.

    – За роженицей прибыли, а она в отказ ушла, – заявила первая медсестра.

    – И негритенка своего спрятала, – возмутилась вторая.

    – Здесь лежит больная с сотрясением мозга, – объяснила врач, – родила другая. Где ваша подруга, Лампа?

    – Уехала, – безмятежно пояснила я, – вместе с ребенком.

    – Раз покинула территорию отделения, я за нее не отвечаю, – обрадовалась кардиолог.

    – Женщина, вы чего нам тогда голову дурили? – налетела на меня пожилая медсестра. – Кучу времени потеряли зря!

    – Я сразу сказала, что в палате нет младенца, – напомнила я.

    – Неубедительно сказали, – зашипела тетушка с инвалидной коляской, – мы решили, что вы врете.

    Костин вытащил удостоверение и помахал им в воздухе:

    – Гражданки, полиция! Здесь проводится допрос важного свидетеля. Ступайте в коридор и там выясняйте, кто, кого, зачем, куда, почему и с какой целью позвал.

    Кардиолог и обе тетушки ойкнули и исчезли.

    – Хорошо, что никто из них не попросил раскрыть «корочки», – улыбнулась я, – иначе бы прочитали, что ты из частной структуры, и не отстали б от меня, пока я им младенца не отдам.

    Володя махнул рукой.

    – Сама знаешь, никто ксиву внимательно не изучает.

    – Зачем ты приехал? – спросила я в лоб.

    – Ну и вопрос! – удивился Вовка. – Тебя проведать.

    – И все?

    – Да, – слишком быстро ответил Костин.

    – Неправда, – усмехнулась я, – говори, в чем дело.

    – Тебе надо подлечиться, – занудил Вовка, – отдохнуть, подождать, пока еноты чудиться перестанут.

    Я дернула его за рукав.

    – Енот был в палате, но спорить более на эту тему я не хочу. Немедленно рассказывай, что случилось.

    Глава 4

    Костин поерзал на табурете.

    – Вчера поздно вечером пришел клиент, зовут его Михаил Николаевич Брунов, он рассказал такую историю…

    Его мать Галина Максимовна лежала как раз в этой больнице – она сломала ногу. Не шейку бедра, просто лодыжку. Неприятно, но не смертельно. Вполне разумная женщина шестидесяти пяти лет без особых проблем со здоровьем, Галина Максимовна посещала спортзал, занималась йогой, практиковала правильное питание. Она никогда не была религиозной. В доме у Бруновых нет ни одной иконы, Библии и других божественных книг тоже нет, в церковь ни мать, ни сын не заглядывали.

    И вдруг!

    Приходит Михаил утром к мамаше с кефиром, а та ему говорит:

    – Сынок, приведи ко мне батюшку.

    Брунов сначала не понял, о чем речь, решил, что мать об его отце вспомнила, и очень удивился:

    – Так он двадцать лет назад к другой бабе ушел, ты даже имени его слышать до сих пор не желала.

    А Галина Максимовна в ответ:

    – За каким чертом мне этот идиот? Хочу видеть священника.

    Михаил и вовсе изумился:

    – Ты же неверующая.

    Мать разозлилась:

    – Приведи батюшку из церкви при клинике, я креститься хочу.

    Сын подумал, что у нее от лекарств поехала крыша, поэтому спорить не стал.

    Местный священник пришел к пациентке и поговорил с ней. Через десять дней Галина Максимовна умерла. Причем до этого ее состояние у медиков никаких опасений не вызывало. У нее оторвался тромб…

    – Печально, – вздохнула я, – однако такое случается.

    – Слушай дальше, – попросил Володя.

    Брунов похоронил мать без отпевания. Ему, атеисту, не воцерковленному человеку, не пришло в голову провести обряд. Спустя дней десять после ухода матери Михаил вечером, сидя у телевизора, переключал каналы и случайно наткнулся на интервью с каким-то священником. Тот подробно рассказывал, как надо поминать умерших, объяснял, почему это необходимо делать. Спокойная рассудительная речь пожилого священника произвела впечатление, и Брунов подумал: «А вдруг на небе кто-то есть?» На следующий день он пошел в ближайшую церковь поинтересоваться, можно ли отпеть мать после похорон.

    В храме тогда находилась только старушка с веником, она в ответ на его вопрос спросила:

    – Матушка-то крещеная была?

    Сын растерялся.

    – В больницу к ней приходил священник, мама вроде собиралась надеть крестик, но я точно не знаю.

    – Вы сначала у того батюшки спросите, было ли крещение, – посоветовала бабка, – а потом возвращайтесь к нам.

    Михаил Николаевич отправился в клинику и нашел настоятеля тамошней церквушки.

    – Помню вашу матушку, – сказал тот, – но я не проводил обряд крещения, поскольку она об этом не просила.

    – Неужели? – удивился сын. – Мне мама так и сказала: «Приведи батюшку из больничной церкви, я креститься хочу».

    – Возможно, вы не совсем правильно поняли ее слова, – вздохнул священник, – мы с вашей матушкой просто поговорили. Поскольку это не исповедь была, могу вам содержание беседы передать. Галина Максимовна рассказала, что ночью к ней в палату вошла ее бабушка Евдокия.

    – Кто? – поразился Михаил. – Вся мамина родня давно на кладбище: ее мать с отцом – Анна и Максим, а также бабка, которую звали Елизаветой. Ни о какой Евдокии я никогда не слышал.

    Собеседник, облаченный в рясу, сложил руки на животе и продолжил:

    – Галина Максимовна спала, но вдруг проснулась от шепота: «Галочка, внученька…» Открыв глаза, ваша матушка бросила взгляд на будильник на тумбочке – у него цифры и стрелки в темноте хорошо видны, – времени было два ночи. А затем рядом с кроватью она увидела женщину, одетую как монахиня, на груди у нее висел крест.

    Галина Максимовна испугалась, хотела позвать медсестру, но монашка ей ласково сказала: «Не бойся, дурного тебе не сделаю. Я твоя пра-прапрабабушка, жила в шестнадцатом веке при монастыре. Обитель находилась в лесу, на нас напали татаро-монголы, всех убили. Мне было всего шестнадцать лет, я была невинной девушкой, и за мученическую смерть Господь разрешил мне стать ангелом-хранителем своих потомков. Внученька, ты должна покреститься, потому что за тобой на следующей неделе смерть придет. Иначе ты попадешь в ад, а там! Смотри…»

    Володя взял со столика бутылку воды, открыл ее и начал пить.

    – Странная, однако, история, – пробормотала я. – Пожилая женщина, которую в клинике накачали обезболивающими, увидела сон. Ведь понятно же, что никакая «прапра…бабушка» к ней в палату на самом деле не приходила, это невозможно. И «монахиня» несла чушь. Татаро-монголы убили тех, кто жил в обители? Ерунда!

    – Почему? – неожиданно заспорил Володя. – Это как раз возможно. Нравы в шестнадцатом веке были суровые, завоеватели не жалели тех, кого поработили.

    Я улыбнулась.

    – А в пятнадцатом веке, в тысяча четыреста восьмидесятом году, случилось так называемое стояние на реке Угре, битва между царем Иваном Третьим и ханом Орды Ахматом. Историки считают, что с победой русского государя татаро-монгольское иго закончилось.

    – Ну ты даешь! – восхитился Костин. – Я тоже учил в школе всякие даты, но давно их позабыл.

    – Я была маменькиной дочкой, – вздохнула я. – Меня не выпускали гулять во двор с другими детьми, я ходила везде за ручку с родителями. Если на улице дул ветер, шел дождь или снег, я сидела дома – мамуля очень боялась, что ребенок заболеет. Компьютеров в то время не было, по телику шли какие-то нудные программы, по радио пели бодрые песни и рассказывали о посеве-жатве и надоях. Что мне оставалось делать? Только читать. Вот я и ползала по книжным полкам, отец собрал великолепную библиотеку. Но не о моем детстве речь. «Монашка» напутала: либо обитель разрушили не татаро-монголы, либо разгром случился не в шестнадцатом веке. И меня смущает сообщение о невинности Евдокии.

    – В прежние века вступать в добрачную связь считалось постыдным делом, таких грешниц камнями забивали, – авторитетно заявил Костин.

    – Может, и так, – согласилась я, – но если у Евдокии не было мужчины, значит, и детей быть не могло. И как тогда Галина Максимовна могла стать ее внучкой?

    Вовка открыл рот.

    – Я идиот! Почему не заметил элементарной нестыковки?

    – Не стоит себя ругать. Почему сразу идиот? Просто дурачок, – хихикнула я. – Однако забавный сон привиделся матери Брунова.

    Костин встал и бросил пустую бутылку из-под воды в мусорную корзину.

    – Михаил историю плохо знает, а про то, что у невинной монашки детей не было, как и я, не подумал. Он тоже решил: матери приснился кошмар, а священник продолжал рассказ. Евдокия пообещала Бруновой скорую смерть, сказала, что некрещеная женщина попадет прямиком в ад, где будет терпеть бесконечные муки, и показала ей картину преисподней. У «монашки» была с собой икона, которая засветилась, и больная, увидев, что творится в аду, испытала сильный испуг. Прапра…бабушка ее успокоила: «Можно избежать ужаса. Для этого надо покреститься в церкви Святого гонимого Валерия и отписать ему все свое имущество». Наутро Брунова отправила сына к батюшке из больничной церкви. Когда тот пришел, Галина Максимовна попросила его дать ей адрес той самой церкви. Священник ответил, что такого прихода в Москве нет, посоветовал почитать Закон Божий, другие книги и ушел.

    – Галина Максимовна вовсе не намеревалась пройти обряд крещения, а пыталась отыскать каких-то сектантов, – сказала я. – Сын неправильно понял мать, когда та заговорила о своем желании.

    – Ну да, – согласился Костин.

    – Отлично! – воскликнула я. – Похоже, вовсе не сон Галине Максимовне привиделся.

    – Точно, – кивнул Володя, – кто-то на самом деле входил в ее палату. Но Брунов, поговорив с матерью, уехал домой и решил, что та слегка тронулась умом. Вскоре она скончалась, сын, погоревав после похорон, жил дальше. Через полгода, когда следовало вступить в права наследства и оформить материнскую квартиру на себя, Михаил отдал нужные бумаги адвокату, и… через несколько дней ему кирпичом на голову упало невероятное известие. Оказалось, что просторные четырехкомнатные хоромы, дача Галины Максимовны и все остальное имущество было ею подарено некоему Самсонову Леониду Петровичу, гражданину России, проживающему в Нью-Йорке. Михаил Николаевич устроил разбирательство и выяснил, что мать составила дарственную. Брунову показали ее копию, и у него не возникло сомнений: документ был подписан самой Галиной Максимовной, там же имелись данные ее паспорта. Дарственную составили за день до ее смерти.

    – Ну и ну, – протянула я.

    – Дальше – больше, – продолжал Костин. – Брунов-то не сомневался, что апартаменты будут его, и ждал, пока истекут шесть месяцев.

    – Странно, что он не забеспокоился раньше, – перебив друга, удивилась я.

    Вовка подошел к холодильнику.

    – А чего ему было дергаться? Братьев-сестер у него нет, он единственный ребенок у матери. Галина Максимовна тоже была одна дочь у родителей, тетей-дядей и прочей родни у Михаила нет. Смысл нервничать? Миша с супругой и дочкой жили в небольшой двушке, а мать наслаждалась жизнью в четырехкомнатной квартире. Она неоднократно говорила сыну и невестке: «Купила вам на свадьбу отдельное жилье, потратила все накопления, больше ничего не просите. Когда лягу в могилу, сыну мои апартаменты достанутся, все его будет, а пока вам и в своей норке хорошо». Михаил был настолько уверен в получении наследства, что начал копить деньги на ремонт четырехкомнатных апартаментов.

    – Интересная история, – протянула я.

    – Погоди, это еще не все, – остановил меня Костин. – Выяснилось, что Леонид Самсонов переадресовал подарок Бруновой другому человеку, Злотниковой Елене, та тоже русская американка. А уж у нее квартиру приобрела фирма «Медветлабпет», которая принадлежит богатому бизнесмену Павлу Петухову. К нему претензий никаких нет, он честно недвижимость купил. Собирался селить там партнеров из провинции, которые регулярно наезжают в Москву. Гостиницу им снимать ему показалось накладно. Так многие фирмы поступают – покупают жилье для временного проживания командированных. Ну, твое мнение обо всем услышанном?

    Глава 5

    Я села и подсунула под спину подушку.

    – Полагаю, мы с тобой совпадем в оценке произошедшего. Американец Самсонов связан с мошенниками, Злотникова Елена тоже одна из них. Павел Петухов, вероятно, замешан в этой истории случайно. В больнице есть человек, который работает на аферистов. «Монахиня» не могла попасть ночью в палату без помощи кого-то из сотрудников. Ведь Брунова как-то связалась с мошенниками. Да, да, в медцентре точно работает темная личность. Между прочим, акт дарения подписывают в присутствии нотариуса, наверное, он тоже из этой шайки.

    – Как раз тут все чисто, – перебил меня Вовка, – я в пять минут выяснил, что за юрист выезжал в клинику. Это была Екатерина Михайловна Авина, которая рассказала, что вызов оформил и оплатил Михаил Николаевич Брунов, сын Галины Максимовны. Нотариус описала клиента – приятный худощавый мужчина, брюнет, невысокого роста, с бородой, в очках. Но! Настоящий-то Михаил полный лысый дядька, растительности на лице у него нет, и со зрением все в порядке.

    – Ай да нотариус! Почему же она не проверила документы мужика? – рассердилась я.

    – Зачем? – пожал плечами Володя. – У тех, кто оформляет выезд юриста в клинику или на дом, паспорт не требуют. Просто просят оплатить услугу вперед, дабы избежать проблем с глупыми весельчаками. Есть же идиоты, которые зря вызывают «Скорую», полицию, пожарных, с нотариусами так же «шутят». Брунов отдал всю сумму, сообщил паспортные данные матери. На следующий день шофер привез Екатерину Михайловну в больницу, она в палате все оформила, вот у Галины Максимовны паспорт она внимательно изучила. А мне сказала, что больная радовалась: «Вот какая я молодец! Паспорт с собой прихватила и домой его после оформления в клинику не отправила. Прямо почуяла: понадобится он мне». Во время составления дарственной в палате находилась помощница Авиной, она подтверждает слова начальницы.

    – И ее не удивило, что нотариуса приглашал и его услуги оплачивал сын, а квартиру дарительница отдала другому человеку?

    Костин вытащил из холодильника глазированный сырок.

    – Можно съесть? Очень проголодался.

    – Лопай все, – милостиво разрешила я.

    Володя развернул обертку.

    – Я задал Авиной тот же вопрос.

    – Про сырок? – осведомилась я.

    Костин взглянул на меня:

    – Нет. Поинтересовался, не насторожило ли Екатерину Михайловну, что хоромы получает не родственник. Она ответила, что ее, более тридцати лет работающую нотариусом, не удивит даже передача Алмазного фонда в руки Буратино, главное, чтобы деревянный мальчик с длинным носом и его благодетель имели на руках паспорта и оба подписали бланки.

    – Постой! Значит, Самсонов прилетал в Москву? – удивилась я.

    – Ну да, – кивнул Костин. – А что, не так уж и далеко от нас до Нью-Йорка, часов одиннадцать лету. Оперативно работают.

    – По-моему, этот Самсонов на самом деле живет в России, – покачала я головой, – ты бы проверил данные у пограничников.

    – Уже сделано, – кивнул Костин. – Будешь сильно разочарована. Леонид Самсонов является владельцем магазина эксклюзивных подарков, он регулярно прикатывает в Москву из США, скупает у разных мастеров авторские поделки: валяных из шерсти зверушек, вышивку, кружевные платки, украшения. По мне – это дрянь редкостная, но в Нью-Йорке такая чепуха людям нравится. На период подписания договора дарения Самсонов как раз находился в столице России. В общем, все чин-чинарем: предъявил действующий российский паспорт, получил жилплощадь и улетел. То, что потом он хатку Злотниковой передарил, зафиксировал уже американский юрист – Елена-то в США живет. Одним словом, ни к чему нельзя подкопаться.

    Я вскочила с кровати.

    – Надо найти того, кто организовал явление невинноубиенной монашки. Михаил может назвать дату, когда его мать беседовала с жертвой татаро-монгольского ига?

    – Да, двадцать пятое января, Татьянин день, – кивнул Володя. – А умерла она третьего февраля.

    – Значит, вступить в права наследства Брунов мог третьего августа, – быстро посчитала я. – Хм, а сегодня у нас восемнадцатое сентября. Почему Михаил сразу к тебе не пришел?

    – Он сначала в полицию обратился. И там его послали куда подальше – криминала не увидели, – пояснил Костин. – Церкви Святого гонимого Валерия нет, то есть официально она не существует, где шаманит, в бубен бьет, неизвестно.

    – Ты сам бывший полицейский и знаешь, как твои коллеги «любят» по остывшему следу рысить. Они просто решили не браться за явный висяк, – резюмировала я. – Мошенничество совершено полгода назад, а Брунов только сейчас о нем узнал.

    – Потом Михаил обратился к частному детективу. К нам он пошел…

    – Можешь не продолжать, – вздохнула я, – понимаю, почему он сразу не стал с фирмой Макса связываться. Нам деньги платить надо, вот Брунов и подумал: сыщик-одиночка ему дешевле обойдется. Да только зря отдал доллары, взамен ничего не получил.

    – Евро, – поправил Костин. – Через неделю ему представили сведения, которые ценности не имеют. Жертве мошенников рассказали о Павле Петухове и его фирме, кто до бизнесмена жильем владел, не выяснили. Сведения явно взяли из Интернета. А я дальше по цепочке пошел, про Самсонова и Злотникову информацию раздобыл.

    Я включила чайник и полезла в коробку с пакетиками.

    – Завтра узнаю, кто из врачей и медсестер дежурил в ту ночь, когда появилась лжемонашка. Выясню имя, а вечером, когда все уйдут, поболтаю с девушкой на посту. Доктор, который должен в ночное время находиться в отделении, как правило, отправляется спать в ординаторскую, приказав среднему персоналу не смыкать глаз и разбудить его, если кому-то станет плохо. Сестричка тоже хочет придавить подушку, но у нее вздремнуть не получается, вот и мается несчастная, то книжку почитает, то в ноутбуке пороется. Завтра принеси мне коробочку красной икры, но развесной малосольной, в жестяной банке не бери, ее нельзя попробовать, может дрянь попасться. А еще колбаски дорогой, сыру хорошего, батон белого хлеба, пачку сливочного масла.

    – До того, как с лестницы навернуться, ты придерживалась здорового питания – кашки, овощи, сухофрукты, орехи, белое мясо индюшки, а тут вдруг такое чревоугодие, – удивился приятель.

    – Деликатесы не мне, а медсестре, – пояснила я.

    – Может, лучше тортик? – заспорил Вова. – Конфеты, шоколадка…

    – Забыл, что Катерина хирург? – засмеялась я. – Она частенько говорит: «Меня от сладкого, которое больные притаскивают, тошнит. Ну почему все тащат докторам бисквиты с безумными кремовыми розами? В ординаторской их каждый день по пять-шесть штук стоит. Люди хотят, чтобы я скончалась от диабета? Или лопнула от жира? Отчего никто не угостит врача хорошей колбаской, икоркой, дорогим сыром? Я бы очень такому обрадовалась».

    – Понял, – сказал Костин. – Постарайся раздобыть побольше информации. Ну, я поехал по делам – работы в последние дни невпроворот. Не вовремя ты с лестницы спланировала, без тебя я как без рук.

    – Долго болеть ты мне не дал, – усмехнулась я, – даже в больнице работенку нашел.

    – Это случайно получилось, – начал оправдываться Костин, – если бы Галина Максимовна не в этой же клинике лечилась…

    – Прикупи еще и пирожных, – перебила я, – но только не в супермаркете, в кондитерской «Чай и булочка».

    – А говорила, что у врачей от сладкого диабет начинается, – напомнил приятель.

    – Я подумала, вдруг медсестра икру не любит? – вздохнула я. – Купи штук десять, разных.

    – Она же лопнет! У нее живот заболит! Разве можно столько эклеров зараз сожрать? – усомнился Костин.

    Я погрозила ему пальцем.

    – Разве я говорила про трубочки из заварного теста? Сказала же, разные – корзиночка, наполеон, шоколадный мусс… И я тоже угощусь.

    – Ясно, – пробубнил Костин. – Хорошего тебе дня. И приятного аппетита.

    Глава 6

    В десять утра мне принесли коробку с завтраком. Я открыла крышку и увидела еду, похожую на ту, что подают в самолетах пассажирам экономкласса: пара столовых ложек мюсли, небольшая «ванночка» со сливками, клубничный йогурт, банан, пачка крекеров, пакетики с чаем и кофе, крохотная порция джема, два куска белого хлеба и кусочек сливочного масла размером с фалангу моего большого пальца. Одноразовый стаканчик, ложка, нож, салфетки и сахар в пакетиках шли в комплекте.

    Я с тоской посмотрела на харчи. Мюсли, которые Макс называет «сухим кормом для человека», я на дух не переношу, сливки не употребляю, меня с детства от них тошнит. Йогурт – это совсем неплохо, но на крышке написано «0 %, клубничный». А мне отлично известно, что, освободив продукт от жира, производитель от всей души сдабривает его сахаром, иначе никто не станет покупать безвкусную массу. Ну-ка, сколько тут песочку? Ого! Двадцать восемь граммов! Чуть больше пяти чайных ложек на стаканчик в сто пятьдесят граммов. И натуральную клубнику в кисломолочный продукт не порежут, там плавают кусочки не пойми чего.

    Кстати, вот указан состав: «молоко, сухое молоко, растительные жиры»! О! Что? Очень интересно. Йогурты не растут на деревьях и не падают с кустарников, растительных жиров в них не должно быть. И что за жиры? Подсолнечное масло? Рапсовое? Пальмовое? Уточните, пожалуйста. Я продолжала изучать состав: соевый белок, сахар, ароматизатор «Клубничный», идентичный натуральному, клубника 0,000001 процента, загуститель… Плюс еще пять всяких Е. Съешь такой молочно-растительно-химический продукт, и к обеду у тебя хвост отрастет.

    Сливочное масло, которое я принялась рассматривать потом, тоже не вызвало восторга – его обертку украшали слова «легкое, жирность 38 %». Я разозлилась. Люди, вас обманывают! Водят за нос! Масло не может быть менее семидесяти двух процентов жирности, потому что его делают из сливок! То, что я вижу сейчас, маргарин, а он вреден для здоровья!

    Я закрыла коробку и направилась к холодильнику. Где мой деревенский творог, который мы уже много лет покупаем на рынке у аккуратной веселой Танюши? Вот в нем ни усилителей, ни красителей, ни загустителей, ни ароматизаторов нет. У Тани шесть коров, две руки, муж и три сына, все фермеры. Чистота у Танечки идеальная, с каждой буренкой она разговаривает и выпускает коров пастись на воле. Может, поэтому творог от Танюши неделю не киснет в холодильнике?

    Хорошо, что теперь построены клиники с удобными палатами. В моей есть уголок, напоминающий кухню, он оборудован холодильником, СВЧ-печкой, кофемашиной. Вот только плиты и мойки нет. Но готовить я не собираюсь, а воду можно налить из кулера, который почему-то стоит в ванной. Если выйти из спальни, то попадешь в маленький холл, одну из стен которого закрывает плакат с изображением пожилой дамы, улыбающейся во все свои прекрасно сделанные коронки, веселая пенсионерка предлагает пить витамины. В предбаннике три двери, одна ведет в санузел, вторая в палату, третья в общий коридор. Одним словом, устроилась я с комфортом, все у меня тут под рукой. Сейчас позавтракаю и буду отдыхать.

    Примерно через час в палату вошла красивая девушка в джинсах и пуловере.

    – Романова? – спросила она.

    – Да, – кивнула я.

    – Мы вас ждем, – улыбнулась незнакомка.

    Я отложила айпад.

    – Кто и где предвкушает со мной встречу?

    – Группа уже собралась на первом этаже у гардероба. Я Анжелика, гид. Вы записались на экскурсию. Забыли? Не переживайте, непременно вылечитесь, память вернется, – застрекотала девушка. – Вставайте скорей, будет очень интересно. Мы посмотрим старинный роддом, крыло призраков, избушку привратника, а также больничное кладбище.

    Я опешила. Посещение погоста – чудное развлечение для тех, кто ожидает операции или перенес инфаркт.

    – Вам помочь? – предложила красавица.

    Я встала.

    – Буду готова через пять минут.

    – Подожду вас, Евлампия Андреевна, – кивнула Анжелика.

    Открыв шкаф и спрятавшись за створкой, я стала натягивать джинсы, одновременно говоря:

    – Предпочитаю откликаться на Лампу.

    – А мне больше «Лика» нравится, – сказала девушка. – Вы не только выразили желание прогуляться, но и оплатили заранее экскурсию, поэтому я и пришла в палату. Люди часто включают свою фамилию в список, а потом не являются. Я обычно подожду пять минут и увожу группу. Но если плата внесена вперед, отношение иное. Вдруг человек в маразме после лечения? Ну вот, как вы.

    Я закрыла шкаф.

    – Пошли.

    – Вы молодец, – похвалила меня Лика, идя по коридору, – собираетесь, как десантник, за считаные секунды. Не то что некоторые, жвачки медленные. Мы сейчас находимся в отреставрированном крыле клиники. Тут, конечно, интересно, но возможности изучить помещение нет, поскольку это больница, здесь людей лечат. Осторожно, лифт приехал, входим, едем вниз…

    Под неумолчную болтовню гида мы достигли первого этажа, и я увидела у гардероба группу людей.

    – Теперь все в сборе! – провозгласила экскурсовод.

    – Некоторые считают себя царицами, которых простые смертные смиренно ждать должны, – буркнула толстушка лет пятидесяти пяти, наряженная в розовый велюровый спортивный костюм и того же цвета кроссовки, щедро украшенные стразами.

    – Уж не сердитесь на Романову, – нараспев произнесла Анжелика, – она с сотрясением мозга, вообще всю память потеряла.

    – Ой, бедняжечка, – пожалела меня блондиночка в джинсах и футболке. – Понимаю вас, сама после того, как во мне хирург порылся, ничего целую неделю не соображала. Я Фая. Полное мое имя Фаина, но сейчас оно не модное, папа меня в честь бабушки так окрестил, я старушкой себя из-за этого ощущаю.

    – Мое имя совсем древнее – Евлампия, – улыбнулась я, – сокращенно Лампа.

    – Вот не повезло вам, – заржал парень в широких брюках. – Я просто Шурик. Если хотите – Саша.

    – Елена Зайчевская, – представилась дама в укороченных ярко-красных штанишках и серой рубашке. – Не являюсь пациенткой клиники, восстанавливаю силы в санаторном корпусе.

    Я во все глаза уставилась на нее. Понимаю, неприлично в упор рассматривать человека, но Елена выглядела весьма экзотично. Волосы ее прикрывал темный платок, на носу сидели очки для плавания, нижняя часть лица была спрятана за маской, похожей на ту, что используют врачи.

    – И я тоже из СПА-отделения, – объявила женщина в розовом костюмчике. – Представляться нет необходимости, меня, как человека из телевизора, все давно узнали. Так мы отправляемся на прогулку или будем еще одну опоздавшую королевишну два часа ждать? Что стоим? Ладно, вы тут в духоте и вони мучайтесь, а я на улицу.

    Женщина «из телевизора» быстро пошла к двери. Я увидела на спине ее куртки выложенную стразами надпись «Hello Kitty» и, чтобы не расхохотаться, закашлялась.

    Тетка обернулась и, показав на меня пальцем, воскликнула:

    – Да она, кажется, больна!

    Потом посмотрела на Фаину.

    – И эта бледная, значит, тоже не здорова.

    Мне удалось справиться с приступом смеха.

    – Просто в горле запершило.

    – Я вовсе не из инфекционного отделения, – оскорбилась Фая, – заразную на стол не положат.

    – Лялечка права, поспешим на свежий воздух, – предложила Анжелика.

    Мадам из телевизора сложила губы куриной попкой.

    – Э… э… как вас там…

    – Лика, – подсказал Саша.

    – Деточка, я вам не Лялечка, меня зовут Ольга Викторовна, – ледяным тоном произнесла любительница одежды с приветствием от кошки Китти.

    – Но так вас в шоу называют, – пропищала экскурсовод.

    – Это работа, – отрубила Ольга Викторовна, – она не имеет отношения к моей личной жизни. Лялечка я в студии, Лялечка я для героев и гостей своей самой рейтинговой программы на мировом телевидении. Лялечка я в момент получения призов, наград, орденов, медалей, букетов, шуб, бриллиантов и других достойных меня подарков. Во всех других ситуациях – я Ольга Викторовна.

    Вздернув подбородок, телезвезда выплыла из здания. Мы двинулись следом.

    – Она кто? – громко спросил Саша.

    – Не знаю, – ответила Фаина, – редко телик гляжу, в основном кино на компе.

    – Ничего не имею против всяких шоу, – призналась я, – но больше люблю книги и игры на айпаде.

    – Танчики? – обрадовался Саша. – Монстры-зомби?

    – Нет, бродилки всякие, – улыбнулась я.

    – Все девочки такие, – сказал парень, – хоть сто лет уже бабуле, все равно она девочка.

    – На книгах пыль, от нее аллергия и астма, от компьютера и сотового телефона рак мозга, – сурово произнесла Елена, натягивая на руки перчатки.

    – Ольга Викторовна ведет на канале «Бум» гастрономическое шоу «Сожри быстрее», – объяснила Лика, – там народ на скорость всякую еду лопает. Приз – миллион. Без дураков вручают, прямо в студии.

    – Да ладно? – удивился Саша. – Может, мне туда сходить? Лимон не помешает.

    – Там все непросто, – затараторила Анжелика. – В группу набирают десять человек, каждый вытаскивает из черного ящика карточку, на ней написано, какое блюдо тебе первым дадут. Представьте, что вам достался целый торт, а другому ма-а-аленький салатик из водорослей.

    – Фу, – поморщился Саша, – это ваще гадость.

    – Надо слопать целый торт? – уточнила Фая.

    – Да, – подтвердила Лика. – В этом-то и фишка. Представьте, только что торт умяли, а впереди второй раунд, и вы вытащили баранью ногу.

    Саша потер руки.

    – Вот это по-нашему. С горчичкой самое оно.

    Анжелика поправила висевшую на плече сумку.

    – А вашему сопернику опять повезло – одно куриное яйцо выпало.

    – Это нечестно, – возмутилась Фаина.

    – Лотерея, – пожала плечами Лика, – как повернется, так и получится. Редко кто миллион забирает. Обычно к восьмому туру не больше двух человек остается.

    – Сколько же их надо пройти? – вдруг заинтересовалась Елена.

    – Десять, – засмеялась Лика.

    – Ужасно, – заохала Зайчевская, – торт, баранья нога, яйца… Так питаться нельзя.

    – Наборы у них разные, может печень оказаться, морепродукты, икра, а потом бах – молоко, за ним зеленый огурец, селедка, – вещала экскурсовод. – Или что-то экзотическое, типа тараканов в глазури.

    – Фу… – передернулась Елена. – Это же какой удар по здоровью!

    – Зато радость для кошелька, – заржал Саша. – Я за миллион что угодно могу сожрать.

    – И собачьи какашки? – хихикнула Лика.

    – В легкую, – кивнул Саша. – Ам – и нету.

    – Отвратительно, – простонала Елена. – Вы пищевой монстр.

    – Вау! А вы смотритесь угарно, – не остался в долгу Саша. – Зачем так вырядились? Боитесь, что изнасилуют? Не беспокойтесь. Во-первых, я тут, прогоню маньяка, во-вторых, на улице светлый день, кругом народа полно, а в-третьих, вы уже по возрасту неликвид сексуального рынка. Снимайте ерундень, а то задохнетесь.

    – Молодой человек, отстаньте! – фыркнула Зайчевская.

    – Неудобно, наверное, в очках для плавания, – сказала я.

    – Это антиаллергический набор, я привезла его из Японии, – снизошла до объяснений Елена. – Очки и платок от пыли, бумажная маска – защита от невидимых паразитов и микробов, перчатки, чтобы на кожу чего не попало. У меня аллергия!

    Анжелика подняла зонтик.

    – Внимание. Мы находимся на стартовой точке. Посмотрите друг на друга и запомните лица.

    – Зачем? – бодро спросил Шурик. – На вечную память?

    – Не смейте шутить на тему смерти! – взвизгнула Елена. – Она услышит и заберет вас.

    Шурик согнул руку в локте.

    – Я боксом занимаюсь. Хотите бицепс пощупать?

    – Нет, – фыркнула Зайчевская.

    – Как дам старухе с косой в нос, она тут же с копыт свалится, – пообещал Саша. – Бабы, я тут у вас один мужик, всегда можете рассчитывать на мою защиту.

    Анжелика открыла сумку и добыла оттуда плоские пакетики.

    – Получите одноразовые отличительно-привлекательные курточки. Их необходимо надеть. Итак, начинаем, я первая…

    Анжелика разорвала пакет, вытащила оттуда что-то яркое, красное, энергично встряхнула, и у нее в руках оказалась ветровка из тонкой клеенки. Лика живо нацепила ее и завертелась в разные стороны.

    – Ну как? Отличная вещица! И вам она досталась даром.

    Я уставилась на наряд. Спереди его украшала надпись «Осторожно на дороге», сзади были нарисованы череп, кости и красовалось сообщение «Внимание, человек на трассе».

    Глава 7

    – Зачем это надевать? – удивилась Фаина.

    – Чтобы к нашей группе никто бесплатный не присоединился, – объяснила Лика. – Вы кровные денежки заплатили. А полно людей, которые готовы на халяву меня послушать. Увидят, что вам что-то интересное рассказывают, и примкнут без приглашения. Подумают, будто никто не заметит, как они задарма развлекаются. Разве это честно по отношению к вам, отдавшим собственные деньги? Поэтому наденьте курточки. К одинаково наряженной компании нельзя примазаться, вмиг вычислят.

    Все молча надели ветровки.

    – Какие вы у меня красивые… – умилилась Анжелика. – Ну, слушаем, растопырив ушки. Мы находимся в Подмосковье. Много лет тому назад, в тысяча семьсот втором году, у графа Милова, которому принадлежала куча земель под Москвой, занедужила жена Марфа. Все вроде нормально у женщины, ничего не болит, а сил, аппетита и настроения нет. Лечили бедняжку лучшие врачи тех лет, но толку было ноль, несчастная графиня продолжала чахнуть. Милов понял, что от докторов толка нет, и обратился к знахарке Авдотье. Та пообщалась с Марфой и поставила диагноз: черная тоска, горькое уныние. То есть на современном языке – депрессия.

    – Это от большого количества свободного времени, – заметила Фаина. – По себе знаю: бегаешь белкой в колесе, дел невпроворот, и времени на глупые мысли об одиночестве не остается. Но если заказов нет – все, начинает в голове всякая ерунда кипеть.

    – Милов решил, что надо как-то веселить супругу, – повысила голос Анжелика, – и построил для нее театр. Вон там круглое здание видите?

    – Да, – хором ответили мы.

    – Муж по всей России искал актеров, музыкантов, – щебетала Анжелика, – выписал из Германии доктора, который знал чудодейственную гимнастику. Не стану вас утомлять долгим рассказом, главное, что через год княгиня…

    – Графиня, – поправила телезвезда, – вы так сначала назвали Марфу.

    Анжелика моргнула.

    – И то и другое правильно. Отец ее был князем, муж графом.

    – Повезло бабенке, – вздохнул Шурик. – Выздоровела она?

    – Да, – кивнула Лика. – Даже родила пятнадцать детей и восемь собак.

    – Круто! – захихикала Фаина. – Младенцы, понятное дело, от мужа. А псы от кого?

    – Женщина не могла произвести на свет щенят, – отрезала Ольга Викторовна. – Глупое вранье, следовало придумать нечто, хоть отдаленно похожее на правду.

    Личико Анжелики покрылось розовыми пятнами. Мне стало жаль приветливую девушку, скорей всего студентку, которая зарабатывает на жизнь, водя экскурсии, поэтому я сказала:

    – Трудно говорить, когда тебя постоянно перебивают. Лика имела в виду, что графиня завела кучу собак.

    Гид посмотрела на меня с благодарностью.

    – Точно. А к Милову стали обращаться другие дворяне, у которых жены беспричинно лили слезы. К началу девятнадцатого века имение Миловых превратилось в больницу для страдающих, как тогда говорили, от «черной меланхолии». Огромное здание имело форму буквы «П». В левом крыле располагались палаты, где печаль изгоняли врачи, а в правом разместилось то, что мы сейчас именуем СПА, там недужные принимали всякие ванны, массажи, занимались танцами, рисованием, пением, разными ремеслами. Здесь по помещениям беспрепятственно ходили кошки-собаки, кроме того, были оранжерея и контактный зоопарк. Антидепрессанты в таблетках тогда еще не придумали, но в этой лечебнице успешно избавляли пациентов от дурного настроения. Вокруг клиники образовалась деревня Захаркино, в ней жил обслуживающий персонал, врачи, медсестры. После коммунистического переворота в больнице устроили госпиталь, затем сделали центр реабилитации для членов большевистской партии, который просуществовал до начала перестройки. Бесплатные путевки сюда выдавал лучшим работникам профсоюз. Двадцать четыре дня – и человек снова огурчик. Методы психологической реабилитации использовались те же, что и при графе: бальнеолечение, физкультура, прогулки по парку, хорошее питание. В середине восьмидесятых заведение закрыли, а в девяностых усадьбу приобрел Валерий Борисович Милов.

    – Родственник графа или однофамилец? – заинтересовалась я.

    – Прямой потомок, – улыбнулась Анжелика. – К тому же прекрасный врач. Сейчас в Захаркине один из лучших медцентров мира. Вы помните мои слова, что здание выглядит как буква «П»? Теперь в правом флигеле находится многопрофильная клиника, а в левом отделение для тех, кто борется с депрессией, ожирением, реабилитируется после операций. Оборудованы и палаты для бесплатных больных. Валерий Борисович милосердный человек, он понимает, что у некоторых людей нет денег на лечение, и помогает малообеспеченным. Нынешний владелец восстановил больничный храм, создал музей, рассказывающий о роде дворян Миловых, первыми придумавших, как лечить «черную меланхолию». Что ж, пойдемте гулять по территории. Осмотрим оранжерею, контактный зоопарк…

    – Я не буду трогать грязных животных, – перебила экскурсовода Елена.

    – …Парк, фонтан, библиотеку, увидим разные здания, программа у нас насыщенная, – не обращая внимания на заявление Зайчевской, договорила Лика. – Ну, вперед!

    Примерно час мы бродили по окрестностям и наконец оказались перед запертыми коваными воротами, над которыми висели две видеокамеры.

    – А там что? – полюбопытствовал Шурик. – Вроде в глубине сада виднеется дом.

    – Это бывший дворец графов Миловых, – ответила Анжелика, – сейчас частное владение, зайти туда без приглашения хозяина мы не имеем права.

    – И кто у нас обладатель сей постройки? – снизошла до вопроса Ольга.

    – Валерий Борисович Милов, – после короткой паузы ответила экскурсовод.

    – Ну ваще! – позавидовал Саша. – Мне бы такую халабудку… Почему одним достается однокомнатная квартира на первом этаже дома, который прямо на МКАД построили, а другим дворец? Не хилое бунгало доктор себе отжал. Сколько там народа живет?

    – Он женат? – задала новый вопрос дама из телевизора.

    – Простите, но ни малейшими знаниями о частной жизни владельца клиники я не располагаю, – призналась Лика, – я с ним лично не знакома. Пойдемте, покажу нечто интересное.

    – Шоколадно мужик устроился! – не успокаивался Шурик.

    – Вон там вдали стоит полукруглое здание. Пошли, зайдем в него, – предложила Анжелика.

    – Оно такое старое, – разочарованно протянула Фаина, – просто развалюха.

    – Тут все древнее, – возразила Ольга.

    – Но остальное чистое, аккуратное, отремонтированное, – парировала Фая, – а это прямо фу какое.

    – Вы правы, – согласилась с ней Анжелика. – Бывший роддом снаружи оставили таким, каким он был в советские времена. При графах здесь появлялись на свет незаконнорожденные дети. Аборт в царской России никто делать не брался, соблазненные незамужние девушки приезжали сюда, производили на свет малышей и потом отправлялись в монастырь замаливать грех. Крошек отдавали на воспитание в хорошие семьи. Мы сейчас зайдем внутрь. Вообще-то группы в бывший роддом пока не водят, но вы все мне так нравитесь, что я сделаю для вас исключение. У нас будет, так сказать, эксклюзивный визит. И если повезет, мы увидим призрак одной из тех мамаш. Они ведь до сих пор бродят по зданию.

    Я ухмыльнулась. Ну вот, добрались и до привидений. А я-то все ждала, когда же гид сообщит о фантоме, который разгуливает по ночам по коридорам, бряцая цепями и завывая на разные голоса.

    – Мне страшно… – кокетливо протянула Фаина.

    Шурик приосанился.

    – Я с тобой.

    Девушка взяла его под руку.

    – Да, так мне спокойнее. Можем идти.

    – Дом крепкий, рухнуть не может, в нем сохранилась прежняя обстановка, смотрите под ноги, чтобы не споткнуться, – заботливо предупредила Анжелика, отпирая с помощью карточки электронный замок. – Обратите внимание на входную дверь, ее украшает дивная резьба.

    – Посередине что-то написано, – прищурился Шурик. – По-старинному. Буквы как на иконах моей бабки.

    – «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал», – продекламировала Лика. – Помните чьи это стихи?

    – Пушкина, – уверенно ответил Шурик. – Он все написал, потому что Пушкин – наше все.

    – Оскар Уайльд, – поправила я, – баллада Редингской тюрьмы. «Ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал. Один – жестокостью, другой – отравою похвал. Коварным поцелуем – трус. А смелый – наповал».

    – Вау! Во дает! – восхитился Шурик. – Шпарит, как по-написанному!

    – Браво! – зааплодировала Лика. – Всегда спрашиваю у экскурсантов, кто автор, и редко слышу правильный ответ. Все называют Пушкина, которого вряд ли читали, разве что «Евгения Онегина» в школе проходили.

    – Оскар… как? – спросила Фаина. – Не знаю такого.

    – Я видела фильм «Портрет Дориана Грея» по его книге, – вставила Елена.

    – Знаю творчество литератора наизусть, но не считаю нужным демонстрировать свою эрудицию, это неприлично, – разозлилась Ольга, которой не понравилось, что не она является центром вни-мания.

    Анжелика открыла дверь.

    – Пошли.

    Мы вошли в круглый холл. Гид щелкнула выключателем, под потолком вспыхнула люстра.

    – О! Какая лестница! – восхитилась Елена. – Резные перила, ступеньки с орнаментом…

    – Пятнадцатый век, – затараторила Анжелика, – здесь ничего никогда не реставрировалось. Сейчас дом пустует.

    Я опустила глаза. Лике надо бы поработать с датами. В начале экскурсии она говорила, что Милов построил комплекс в тысяча семьсот каком-то году, а тут вспомнила о временах дедушки Ивана Грозного.

    – Почему? Такое шикарное помещение! – удивилась Елена.

    – У дома плохая репутация, – заговорщицки понизила голос экскурсовод. – Да, оно прекрасно, на потолке сохранилась чудесная роспись…

    Все подняли головы.

    – Ангелы очень смешные, – сказала Фаина.

    – Тут красиво, но аура ужасная… – протянула Анжелика. – Ощущаете холод?

    – А мне жарко, – возразил Шурик.

    – По спине озноб прошел, – передернувшись, объявила Фая, похоже, она легковнушаема. – Прямо по позвоночнику.

    – А все потому, что некоторые несчастные матери, когда у них забирали младенцев, бросались с лестницы вниз, – проухала совой Лика. И показала рукой: – Вон оттуда, с площадки второго этажа. Ее стали называть «бельэтаж Офелии» по имени первой несчастной горничной, спрыгнувшей с этого места в тысяча триста сорок пятом году.

    Я, обозревавшая скульптуру у стены, прикусила губу. Однако Анжелика уж слишком небрежно обращается с датами и фактами. Прислуга никак не могла лишить себя жизни в четырнадцатом столетии, до постройки здания оставалось еще много-много лет. И очень сомнительно, чтобы самоубийца откликалась на имя Офелия, скорей уж на «Прасковья» или «Евдокия».

    – Мама-а-а! – истошно заорал женский голос.

    Я вздрогнула, оторвалась от созерцания мраморной статуи и поняла, что вопли издает Фаина.

    – Мама-а-а-а! – визжала она. – Там… на перилах…

    Я посмотрела на балкон Офелии и… увидела висевшую на перилах балюстрады женскую фигуру.

    – А-а-а! – завизжала теперь и Ольга. – Там покойник!

    – Спокуха, бабы, – велел Шурик, – ща гляну. Если впрямь трупешник, влипли мы с вами, полиция примотается, всю печень исклюет.

    Глава 8

    – Не нервничайте, давайте поднимемся по лестнице и познакомимся с нашей Офелией, она вас ждет, – весело сказала Лика. – Кстати, это… Ну, посмотрите же внимательно, кто перед вами?

    – Вау! Кукла! – заржал Шурик.

    – Марионетка, – прошептала Елена. – Ну и шуточки у вас! Я чуть не умерла от ужаса!

    – Если учесть, что в основном на эти экскурсии записываются люди, которые по разным причинам легли в больницу, то идея пугать их кажется мне странной, – не выдержала я.

    – Сюда планируют перенести музей, – начала оправдываться Анжелика, – Офелию специально для него сделали. Неужели она так страшно выглядит? Кукла очень дорогая, настоящее произведение искусства.

    – Жуть, – перебил Шурик, – даже я напрягся. Хотя всякое повидал, меня мертвецом из седла не вышибить.

    – Офелию надо уложить на перила после того, как здание полностью отремонтируют, – посоветовала я. – Люди будут знать, что они входят в музей, и не испугаются.

    – Отвратительно! – взвизгнула Ольга. – Мерзко! Гадко! Я пожалуюсь на вас!

    – Простите, – пролепетала Лика, – мне и в голову не пришло, что вы так отреагируете.

    Экскурсовод помолчала с минуту, пока все успокоились, и продолжила:

    – На кукле удивительной работы кольцо, точная имитация родового перстня Миловых. Это работа нашего замечательного мастера Юрия Степанова. Ольга Викторовна, разрешите мне, преданной фанатке вашего шоу, подарить вам, его ведущей, эту драгоценность. Я очень виновата, что привела сюда группу, не подумав о том, как вы воспримете Офелию.

    – Не ношу бижутерию, – отрезала дама из телевизора.

    – Если она не хочет, отдайте мне, – оживилась Фаина, – я обожаю разные цацки.

    – Почему вам? – обиделась Елена. – Здесь другие желающие есть.

    – Колечко явно заразное, – вкрадчиво произнесла Фая, – может, с чумой или с холерой. Ваша аллергия точно от него взбесится.

    Зайчевская открыла рот, но не нашлась что возразить.

    – Не смейте делить мое кольцо! – вскипела Ольга. – Ишь, раскаркались… Ну хватит, я хочу наверх.

    – Пойдемте, – засуетилась Лика.

    Мы поднялись по скрипучей лестнице.

    – Шурик, можете снять куклу и посадить ее на диванчик? – попросила экскурсовод.

    – Ух ты! Круто смастерили, прямо как живая! – восхитился парень, перемещая манекен на софу.

    – Работа нашего лучшего художника-декоратора, – повторила Лика. – А вот и перстень.

    – Ладно, возьму его, – смилостивилась Ольга, – так и быть, не стану жаловаться на вас, дуру.

    – Спасибо, – обрадовалась Анжелика.

    – Отличненько… – протянула Елена. – Хорошо быть скандалисткой – начнешь гавкать и, чтобы заткнулась, подарочек получишь. А я, между прочим, тоже могу вашему хозяину телегу накатать.

    – И я, и я, – хором подхватили Шурик и Фаина.

    Я сделала вид, что внимательно рассматриваю одежду Офелии. В незавидное положение попала студентка – напугала экскурсантов, а теперь пытается избежать жалоб в свой адрес. Сомневаюсь, что колечко на пальце экспоната сделано на заказ, иначе Лика так легко его бы не отдала, наверняка цена перстню три копейки. Да и зачем кукле дорогое кольцо? Но дама из телевизора умолкла. Интересно, как экскурсовод будет задабривать остальных? Разденет муляж догола?

    – А вам, Елена, шарфик, – пропела Анжелика, – только снимайте его сами. И другим достанутся памятные вещицы.

    Зайчевская наклонилась над Офелией, развязала небольшую треугольную шаль, которая прикрывала шею «горничной», и накинула ее себе на плечи.

    – Не боитесь энцефалита? – хихикнула Фаина. – Менингита, холецистита?

    – Я в куртке, с защитой на лице, – парировала Елена и повернулась ко мне спиной. – Лампа, как я выгляжу?

    – Отлично, – одобрила я. – Только сзади какая-то бумажка булавкой пришпилена, на ней что-то написано.

    – Наверное, опять стихи, – предположила новая владелица платка, продолжая стоять ко мне спиной. – Можете прочитать?

    Я подошла к Зайчевской вплотную и озвучила текст:

    – «Кто наденет мой платок, умрет в течение часа, проклятие мое на нем будет вечно. Офелия». Это не Оскар Уайльд.

    Елена взвизгнула и сбросила шаль.

    – Опять ваши шуточки? – сдвинула брови Ольга. – Тупо, однако.

    – Нет, – прошептала Анжелика, – я не знаю, кто эту дрянь прицепил.

    – Я вас засужу! – впала в раж Елена. – Вы не знаете, с кем дело имеете! Да за такое… смерть мне накаркали… сволочи…

    Анжелика вытянула руки и медленно пошла к Зайчевской.

    – Простите, умоляю! Понятия не имела о записке! Обязательно найдем человека, который эту гадость нацарапал, и его уволят. С волчьим билетом! А вам неделю бесплатного пребывания подарим.

    Елена шарахнулась от нее к балюстраде и прислонилась к ней спиной.

    – Не смей ко мне приближаться!

    – Пожалуйста, – ныла Лика, – не сердитесь и…

    Договорить экскурсовод не успела. Деревянные столбики, на которых были закреплены перила, беззвучно рухнули вниз. Потерявшая опору Елена, пытаясь удержаться на ногах, отчаянно замахала руками. Шурик, очнувшись первым, кинулся к Зайчевской, но не успел удержать ее. Не издав ни звука, она упала следом за деревянным ограждением балкона. Через секунду внизу раздался глухой удар, затем повисла тишина.

    Глава 9

    В районе восьми вечера в мою палату вошли Костин и полный мужчина с нездорово красным лицом.

    – Это мы, – объявил Вовка.

    Я отложила айпад.

    – Вижу. Здравствуйте.

    – Хорошо держитесь, – пропыхтел незнакомец. – Остальные участники экскурсии в истерике, а госпожа Романова даже от успокоительного лекарства отказалась. И правильно сделала. Вам небось капельницы постоянно ставят, не стоит еще какой-то медикамент в кровь запускать. Мой приятель, опытный врач, говорит, что он может представить побочные эффекты, которые вызовет сочетание трех разных препаратов, но если человеку дадут четыре вида каких-то таблеток, угадать последствия уже сложнее, а действие пяти-шести-семи медикаментов совершенно непредсказуемо. Хорошо, что вы, находясь на месте происшествия, не упали в обморок, сохранили трезвую голову.

    – Простите, вы кто? – остановила я толстяка.

    – Поняев Станислав Игоревич, – представился незнакомец и без приглашения сел на мою кровать. – Мне поручено разобраться со смертью Елены Зайчевской.

    Я встала из кресла, вынула из своей сумки рабочее удостоверение, показала его полицейскому и представилась:

    – Евлампия Романова, совладелица частного детективного…

    – Да знаю я, кто вы, – отмахнулся Станислав Игоревич. – Надеюсь, сможете внятно объяснить, что случилось, а то остальные свидетели несут чушь. Вы знали покойную? Можете объяснить, почему она так по-дурацки была одета? На лице очки для плавания, маска типа хирургической…

    Я снова опустилась в кресло.

    – С Зайчевской я познакомилась за пять минут до начала экскурсии.

    – Чего? – не понял толстяк.

    – У больницы интересная история, красивый парк, музей, – пояснила я. – Люди лечатся здесь довольно долгое время, и для их развлечения устраивают экскурсии. Вот в такой я и принимала участие. Анжелика, гид, не показалась мне компетентным человеком, она, например, на полном серьезе сообщила, что граф построил здания клиники в тысяча семьсот каком-то году, а первая горничная сбросилась с лестницы в тамошнем роддоме в тысяча триста сорок пятом. Она бы еще про татаро-монгольское иго вспомнила. Это же смешно! Неприятно иметь дело с плохо знающим историю человеком, если этот человек – экскурсовод.

    – М-да… – протянул Поняев. – Вы лучше конкретно на вопросы отвечайте, про Илью Муромца не надо.

    – А при чем тут Муромец? – не поняла я.

    – Всем известно, что он победил монголов, – ответил Станислав Игоревич. – Татары носили железные доспехи, под ними лед от тяжести треснул, и захватчики утонули. Илья Муромец специально завел врага на озеро. Только название его из памяти моей выветрилось, Чукотское вроде.

    – Может, Чудское? – подсказала я.

    – Во! Точно! – обрадовался гость.

    Я опустила глаза. В апреле тысяча двести сорок второго года князь Александр Невский разгромил на Чудском озере немецких рыцарей, войско Ливонского ордена. Илья Муромец там и близко на своем коне не скакал. К тому же богатырь – литературный герой, главное действующее лицо русских былин.

    – Хотели дурака-полицейского на место поставить? – прищурился Поняев. – Думали, я ничего из истории не знаю? Ан нет, обломалось вам, у меня высшее образование.

    – Говоря о некомпетентности, я имела в виду не вас, – возразила я, – а нашего гида Анжелику. Девушка несла бог знает что, странно, что ей доверили проводить экскурсии.

    – Отвечайте по существу вопросов, – поджав губы, процедил Поняев. – Опишите кратко происшествие.

    – Зайчевская упала, – сказала я.

    – Откуда и куда?

    – С площадки второго этажа.

    – Кто ее толкнул?

    – Никто.

    – Тогда почему она сверзилась?

    – Облокотилась спиной о балюстраду, а та рухнула, Елена потеряла равновесие и упала вслед за ограждением. Могу предположить, что дерево от старости сгнило или его жуки подпилили…

    – Предполагать не ваше дело, – отрезал толстяк, – мне не интересно ваше мнение, я жду информацию. Кто спихнул Зайчевскую?

    – Никто, – повторила я.

    – Может, вы? – нахмурился Поняев. – Все сказали, что именно Романова стояла около Елены.

    – Дама находилась на расстоянии метров пяти от меня, – спокойно пояснила я. – И зачем бы мне понадобилось толкать женщину, которую я впервые увидела незадолго до ее смерти? Что же касается странного наряда, то Зайчевская объяснила, что у нее аллергия. Она опасалась пыли. Но, думаю…

    Станислав Игоревич встал и пошел к двери, недовольно пробурчав:

    – Хорош профессионал-сыщик… Никто ничего дельного сказать не может. Если по существу чего вспомните, звоните.

    – Номер своего телефона дайте! – крикнула я ему в спину. Но следователь уже покинул палату.

    – Это что было? – налетела я на Костина.

    – Не поняла? Следователь Поняев, – засмеялся приятель. – Великий, ужасный и мудрый. Судя по тому, что мужик в своем далеко не юношеском возрасте все еще капитан, начальство его не особо ценит.

    – Как такой человек может работать в полиции? – не утихала я. – Понятно, почему он ничего от свидетелей не узнал – потому что людей не слушает. Ой, я не успела ему о записке сообщить.

    – Что за записка? – заинтересовался Костин.

    Я рассказала Володе про куклу Офелию и про бумажку, прикрепленную к ее шали.

    – Странная история, – пробормотал приятель.

    – Зайчевская испугалась, у нее началась истерика, – продолжала я, – она попятилась, прислонилась к балюстраде, а та обвалилась. Смахивает на несчастный случай. Тем более что здание старое, много лет не знавшее ремонта, деревянная лестница ему под стать. И психологическая обстановка была неспокойной. Телеведущая Лялечка сразу зажгла звезду, от нее исходили флюиды раздражения. Потом всех напугала кукла – уж очень натуралистично сделана. Когда я увидела марионетку, тоже на секунду подумала, что на перилах висит живая женщина. У Елены явно были какие-то проблемы с головой. Ранее я не встречала людей, которые так берегли бы себя от золотухи: очки для плавания, маска… Свою амуницию она называла «японский набор от аллергии». Судя по всему, Зайчевская была крайне мнительным человеком, и, конечно, решила, что записка адресована именно ей.

    – А кому, по-твоему, предназначалось послание? – спросил Вовка. – Вдруг и впрямь Елене?

    – Понятия не имею, – после небольшой паузы призналась я. – События на втором этаже разыгрывались непредсказуемо. Лика сглупила, не предупредила экскурсантов, что на перилах висит кукла, и они впали в истерику. Анжелике не повезло – обычные люди поохают-поахают, да и забудут о ерунде, а дамочка из телевизора моментально начала скандалить, обещала написать жалобу. Чтобы умаслить мегеру, девушка решила подарить ей кольцо с руки Офелии. Ольга взяла его и успокоилась. Но тут принялась качать права Елена, у которой с самого начала было не самое хорошее настроение, и ей достался платок. Если на секунду представить, будто смерть Зайчевской подстроена, то как убийца узнал, что Лика предложит шаль именно жертве? Экскурсовод могла, например, Елене отдать перстень, а шарфик всучить телезвезде третьего розлива.

    Костин открыл было рот, но я, не дав ему ничего сказать, продолжала:

    – Понимаю твои мысли – преступницей могла быть студентка, и это она все подстроила, сделала так, что Зайчевская стала обладательницей нужного аксессуара. Но, согласись, невозможно предвидеть возникновение скандала. Пьеса могла пойти по иному сценарию: все входят в холл, и кто-то из экскурсантов сразу кричит: «О, гляньте, манекен! Здорово сделан, издали на живую женщину похож». И все! Еще деталь. Когда люди испугались, Лика попросила Шуру снять марионетку с перил, что услужливый парень и сделал. Он схватил муляж за юбку, не опираясь на перила. Но ведь мог облокотиться, и тогда бы мы имели труп парня.

    – Анжелику мы, пожалуй, исключим из списка подозреваемых, – остановил меня Вовка. – Как думаешь, почему плохо знающая историю Володина – это фамилия студентки – водит экскурсии? А?

    – Понятия не имею, – развела я руками.

    – А по какой причине некоторые бездарные актрисы получают главные роли в спектаклях или кинофильмах?

    – Любовник Анжелики не последний человек в администрации больницы? – догадалась я. – Кто именно? Управляющий? Главный врач? Завотделением?

    Глава 10

    Владимир хитро усмехнулся:

    – Бери выше – сам Валерий Борисович Милов, их королевское высочество, владелец заведения, окрестных земель и еще много чего. Лика не хочет, чтобы служащие знали об ее особых отношениях с хозяином, но ежа под простыней не спрячешь, и кое-кто в курсе, с кем она спит. Валерий любит молодых девушек.

    Я пошла к холодильнику.

    – Не оригинальное хобби, мужчины, впадающие в восторг от престарелых дам, встречаются реже. А экскурсантам Лика соврала, что не знакома с хозяином медцентра. Сделать тебе бутербродик?

    – Всяко бывает, – не отвечая на вопрос, философски заметил Костин, – кое-кому курага слаще абрикоса, а финик, хоть и весь сморщенный, слаще свежего инжира. Учти, чуть подгнившая с одного бока красотка заботлива. Вот ты сейчас спросила у меня про сэндвич… И я прекрасно понимаю: у тебя грузовик жизненного опыта, ты отлично знаешь, что голодный мужик свиреп, поэтому для своего же собственного спокойствия его надо накормить, напоить…

    Я швырнула в Костина коробкой плавленого сыра.

    – По-твоему, я сморщенный финик? Сам себе бутер мастери! И не рассчитывай более в моем доме на обед-ужин! Никогда тебе даже чаю не налью после твоего хамского заявления, на всю жизнь его запомню!

    – Злопамятность – признак старости, – ухмыльнулся Костин, ловя пластиковую упаковку. – Вот я молод, поэтому выбрасываю из головы чужие слова, ничего в памяти не оседает, плевать мне на все.

    – А может, у тебя старческий маразм, который ты по глупости принимаешь за юношеский пофигизм? – съязвила я.

    Продолжить увлекательный разговор не удалось, появилась медсестра.

    – Добрый день, меня зовут Нина. Госпожа Романова, вам надо съесть обогащенную простоквашу.

    – Что-то очень вкусное? – поинтересовался Вовка. – Я здорово проголодался.

    Нина вскинула брови.

    – Ноу-хау нашего невропатолога. В кисломолочный продукт добавляется кислород, получается что-то вроде мусса. Но вам этого не надо. Идите на первый этаж в кафе, оно круглосуточное.

    – Поем и вернусь сюда, – обрадовался Вовка.

    – На часы посмотрите, – слегка повысила голос медсестра. – У Евлампии была тяжелая травма, ей надо лечь спать пораньше. Завтра поболтаете.

    – Это верно, – вдруг согласился Костин и зевнул, – я сам устал.

    Я проводила Вовку до лифта, вернулась в отделение, и Нина подвела меня к двери, на которой висела табличка «Диетическая».

    – Здесь мы раздаем простоквашу, – сказала она. – Чтобы еда не растеряла все полезные свойства, она должна храниться при определенной температуре. У нас оборудовано…

    И тут на посту замигала красная лампа, раздался противный воющий звук.

    – Извините, вызов, – смутилась Нина.

    – Идите скорей, – велела я.

    Медсестра поспешила вперед, но по дороге обернулась:

    – Съешьте простоквашу, она в кастрюльке. Только надо всю употребить, чтобы привести в норму анализы, они у вас пока не ахти.

    – Не волнуйтесь, я адекватная и послушная пациентка, – заверила я. Войдя в небольшую комнату, я обнаружила на белом столе здоровенную емкость. На крышке жбана была надпись, сделанная бордовой краской: «Все Романовой. 5 л».

    Я попятилась. Это мне? Целых пять литров? Я хорошо отношусь к кефиру, йогурту, ряженке и прочим членам благородного семейства кисломолочных продуктов, но цистерна даже очень полезной простокваши как-то уж слишком.

    Оглядевшись по сторонам, я заметила на другом столе много кружек с чайными ложками. У кастрюлищи был кран, я подставила под него чистую чашку и отвернула вентиль, из носика поползла густая пена.

    Две первые порции я слопала легко, третья пошла не так хорошо, четвертая еле-еле. Я перевела дух. Сейчас уложила в желудок литр, осталось еще четыре. Нина говорила, что приготовленная особым образом простокваша должна привести в норму мои анализы. Надеюсь, волшебный напиток и правда поможет мне вновь обрести ясный ум, а то на данном этапе жизни я что-то медленно соображаю. Надо напрячься и впихнуть в себя второй литр.

    Минут через десять я, тяжело дыша, оперлась о подоконник. Два с половиной литра – это предел. Живот у меня сейчас как у хорошо пообедавшего удава. Пойду на пост и честно признаюсь: «Все, возможности моего желудка исчерпаны. Готова молча терпеть уколы, но ведро простокваши победило госпожу Романову».

    «А слабо еще пятьсот граммов уговорить? – тихо шепнул мой внутренний голос. – Тогда победа будет за тобой. Три выпитых литра больше, чем два оставшихся. Ну же, не сдавайся! Попрыгай и – вперед!»

    Я подскочила на месте. Пена из желудка, как на лифте, поехала вверх. Я замерла. Нет, прыжки плохая идея, лучше походить.

    Еще через двадцать минут я одолела очередной литр напитка и ощутила себя героиней. До полной победы осталось всего ничего – шесть кружек. И я приказала себе: «Давай, Лампуша, две ты впихнешь в себя спокойно».

    Я опять открыла кран, но из него ничего не вытекло. Пришлось снять крышку с бордовой надписью «Все Романовой. 5 л» и заглянуть внутрь. Глаза уперлись в дно.

    На меня напала икота. Получается, что в жбане было чуть меньше четырех литров простокваши. И где пятый? Не доложили! У меня не имелось ни малейшего желания слопать еще литр пены, но во всем должен быть порядок. Еще я не люблю воров.

    Громко икая, я вышла в коридор, увидела на посту Нину, которая заполняла какие-то бумаги, и открыла рот:

    – Ик, ик… – вылетело из него.

    Медсестра оторвалась от работы.

    – Ой, Лампа! А я-то голову ломаю, куда вы подевались. Где были? Я прямо вспотела, думая, что вы, не дай бог, еще войдете… – Нина резко замолчала, но тут же добавила: – В автоклавную. Вдруг обожжетесь?

    – В кастрюле не было пяти литров, – прошептала я, – простокваши оказалось меньше.

    – Так вот где вы обретались! – обрадовалась медсестра. – Ах я, коза, забыла, что отправила вас молочку съесть. Хотя на работе, где нервы постоянно в напряжении, под вечер можно и собственное имя не вспомнить. Погодите! Вы что, мерили количество простокваши? Да, емкость не доверху заполнена, кое-кто уже съел свое, но многие отказались.

    – Ик, – снова вылетело из меня, – ик… А можно было не лопать эту гадость?

    Нина приложила палец к губам:

    – Тсс! Вы не слышали моих слов. Некоторые больные такие безответственные – ужас. Привезут их по «Скорой», в реанимацию положат, а они давай выступать: «Что вы мне колете? Не хочу капельницу! Лекарства глотать не стану, это химия…» Доктор вежливо спрашивает: «Как же вас лечить?» А ему в ответ: «Как хотите. Но без таблеток, инъекций, клизм». Но ведь не получится тогда ничего хорошего. И это еще полбеды. Полная беда начинается, когда человеку передвигаться по отделению разрешат. Пошастает по другим палатам, поболтает с пациентами и давай скандалить: «Почему ему выписали витаминные капли, а мне таблетки?» И капризов через край: «Диету соблюдать не стану, дайте холодец, как Ване из десятой палаты». Вот же глупость: у Ивана рука сломана, ему заливное для укрепления костей дают, а у тебя панкреатит, в этом случае холодец просто яд, гвоздь в гроб. С простоквашей вообще горе. Хорошая же вещь, но многие ноют: невкусно, пресно, сдобрите вареньем, сахаром, фруктами. Но тогда ведь вся польза пропадет! А вы молодец, съели свою порцию.

    – Ик, – кивнула я. – Но поскольку кто-то из моей кастрюльки отпил, я слопала чуть меньше четырех литров. Фуу…

    Медсестра вытаращила глаза:

    – Сколько?

    – Ик… четыре литра, – повторила я, – без малости. Чуть не умерла.

    – Матерь Божья, как в вас столько влезло? – ахнула Нина. – Немыслимое дело!

    – Сами, ик, велели, я не обжора, – обиделась я.

    – Я? – изумилась медсестра. – Попросила вас столько съесть?

    Простокваша в моем животе принялась радостно прыгать. Я прижала ладони к пупку.

    – Сказали: «Выпейте кисломолочный продукт, только надо употребить весь».

    Нина оперлась локтями о стол.

    – Я имела в виду одну кружку.

    Икота навалилась на меня с утроенной силой.

    – Всего двести пятьдесят граммов? Ик-ик-ик…

    – Ага, – сдавленным голосом подтвердила Нина и начала кашлять.

    – Вы не уточнили количество, – только и смогла возразить я, – но подчеркнули, что надо съесть всю порцию.

    – В тот момент сигнал вызова поступил, – сказала медсестра, – и я помчалась в палату. Наверное, плохо вам объяснила, извините.

    – На крышке была надпись «Все Романовой. 5 л», – прошептала я.

    Нина прикрыла рот рукой.

    – А, теперь понятно. Дело в том, что просто-квашу разливают на пищеблоке всем отделениям сразу, потом баклажки на тележках по местам назначения развозят. Каждая подписана, чтобы не перепутать кому сколько. У нас много больных, поэтому на таре обычно пишут «Все Романовой. 5 литров». Евгения Романова – это наша старшая медсестра. А вот на шестом этаже два отделения, и у них другая надпись… «Половина Кузнецовой, половина Решетниковой». Надо содержимое разделить.

    Я проглотила простоквашу, которая при очередном приступе икоты добралась до носа.

    – Идите к себе и ложитесь спать, – посоветовала Нина. – Не расстраивайтесь, простоквашка наша прямо яма здоровья, вам только лучше, что столько съели. Хотите, я вас от икоты вмиг вылечу? Методом психотерапии, никаких лекарств.

    – Отлично, – обрадовалась я, – ик, ик…

    Медсестра встала.

    – Повернитесь спиной к холодильнику, расслабьтесь, закройте глаза, не оглядывайтесь. Все хорошо, вам комфортно, тепло, уютно. Да?

    – Да, ик, ик… – прошептала я и услышала тихий шорох.

    – Вам очень-очень спокойно, – бормотала Нина, – приходит сон…

    Я зевнула и вдруг ощутила, как по спине катится огненный шар. Он пролетел от шеи до поясницы, попал в мои трусики и стал гореть там.

    – А-а-а! – заорала я, открывая глаза. – Мама, это что? Пожар! Помогите!

    – Спокойно, спокойно, – зачастила Нина, – ничего горячего.

    Я обернулась.

    – У меня горит филейная часть, и по ней что-то течет. Что случилось?

    – Вот вы и успокоились, – довольно заметила девушка. – Я применила хорошо известное средство, придуманное Гиппократом: если человек впадает в истерику, рыдает, орет, корчится или икает, надо его сначала расслабить, привести в состояние нирваны, а потом внезапно кинуть ему за шиворот кусочек льда. Всегда срабатывает. Видите, как здорово? Вам помогло.

    – С-с-спасибо, – с трудом произнесла я.

    Народные средства не всегда хороши. Да, икота у меня прошла, зато я превратилась в заику. Уж не знаю, что лучше. А еще мне не понравился эпитет «яма здоровья», которым медсестра охарактеризовала простоквашу. Не внушает он большого оптимизма. Хорошо хоть Нина не сказала «могила здоровья».

    Ощущая себя воздушным шариком, внутрь которого залили кисломолочный продукт, я добрела до своей палаты и увидела посреди нее спортивную сумку, из которой торчала нога в ботинке. К подошве был приклеен лист размера А-4 с объявлением: «Не трогать убитого. Голову откушу. Енот Сергеев».

    Я потерла глаза, ощутила приступ тошноты, ринулась в сортир, избавилась от простокваши и понеслась на пост.

    Нина, изучавшая что-то в планшетнике, оторвалась от увлекательного занятия.

    – О, вы прекрасно выглядите – вон как глаза блестят.

    – В моей палате сумка с трупом, – выдохнула я.

    Нина приоткрыла рот.

    – С трупом? С каким?

    – С-судя по н-ноге, обутой в черный б-ботинок, м-мужским, – прозаикалась я.

    Медсестра встала.

    – Лампа, дорогая, в нашем отделении все живы-здоровы.

    – Нет, – зашептала я, – кто-то умер и сейчас лежит в спортивной сумке в моей палате.

    – Я недавно обходила этаж, люди отдыхают, вам почудилось, – начала успокаивать меня де-журная.

    – Сами поглядите, – велела я.

    – Хорошо, пойдемте, – мирно согласилась Нина. И на ходу продолжила: – Но понимаете, если в отделении кому-то сделается плохо… такое случается, я не стану врать, что всех вылечивают… если иногда, порой, очень редко, кое-кому совсем пожилому станет хуже, его увозят в отделение интенсивной терапии. На нашем этаже смерть больного невозможна. Разве только человека лет ста двадцати Господь к себе заберет, тогда его тело спустят в наш новый уютный морг. Никто в сумку останки не запихнет.

    Медсестра открыла дверь в мою палату.

    – Ну? Где то, что вас напугало?

    – Н-нету, – прозаикалась я. – П-подождите, не ух-х-одите!

    Нина встала у двери и скрестила руки на груди. А я начала обыскивать помещение – открыла шкаф, посмотрела под кровать, заглянула в ванную.

    – Так и есть, как я говорила, отсутствует трупик, – нежно пропела медсестра. – Что ж, дорогая Лампа, устраивайтесь баиньки. Вы после травмы, глюки естественны.

    Я показала пальцем на середину палаты:

    – Сумка стояла тут.

    – Конечно, конечно, – закивала Нина.

    – Я видела ногу в ботинке.

    – Я верю вам.

    – На его подошве был лист с сообщением: «Не трогать убитого. Голову откушу. Енот Сергеев».

    – Очень интересно! – воскликнула Нина.

    – В отделении есть мужчина по имени Енот Сергеев?

    – Нет, – быстро ответила медсестра.

    – А если подумать? – разозлилась я.

    – Я отлично знаю врачей, средний медперсонал, нянечек. Енотов среди них нет. Вот жаб сколько угодно. – Нина на мгновение выпала из роли «девушка – сладкий пряник». – И больные на нормальные имена откликаются, вы у нас одна Лампа.

    Один из карманов халата медсестры замигал зеленым светом, потом раздался тихий искаженный динамиком голос:

    – Волынкина, ты где шляешься? Мы с Костей, когда жмурика увозили, в палате сопроводиловку забыли. Спусти нам потом.

    Нина покраснела, вытащила рацию и буркнула:

    – Ладно.

    Затем улыбнулась мне.

    – Жмурик? – подпрыгнула я. – Значит, все же кто-то умер.

    – Это совсем не то, о чем вы подумали, – залебезила Нина, – у нас травили тараканов, теперь их надо убрать. Вот и все. Спокойной ночи. Пойду, замету то, что от дезинфекторов осталось.

    – Я с вами, – уперлась я, – хочу посмотреть на останки насекомых.

    Нина протяжно вздохнула.

    – Ну, хорошо… Лампа, нам не разрешают сообщать больным, что кто-то скончался. На самом деле смертность в нашем отделении почти нулевая. Обычно мы заранее видим, что человек скоро отойдет, и увозим его, чтобы не тревожить больных. Но сегодня, когда мы с вами пошли за простоквашей, случился форс-мажор – женщина из десятой палаты с собой покончила. Ее нашла наша нянечка, вызвала меня, я кликнула реаниматологов. Но было уже поздно, врачи сказали, что самоубийца скончалась часов в шесть вечера. Я в ту палату не заглядывала, назначения-то все были выполнены, поэтому никто не заметил, что бедняга уже не в нашем мире. Надо же, ведь должна была выписаться скоро… Ей удалили липому, это неприятно, но не страшно. И совсем не опасно, просто жировик. Галкиной делали все необходимые назначения, но заходить к ней в палату часто не было нужды. Милая тихая женщина, у нее сын и невестка. Видно было, что отношения в семье прекрасные – родные больную каждый день навещали. Невестка все спрашивала: «Точно не онкология? Точно не онкология?» Уж ей и я, и врач говорили: «Нет, доброкачественное образование». А она тряслась: «Наверняка знать не можете, вскроют руку, а там запущенная стадия». Я не выдержала и сказала ей: «Зачем вы себя накручиваете? И мужа небось покоя лишили. Нет у вашей свекрови ничего плохого. К тому же рак лечится». Так она на меня чуть ли не с кулаками накинулась: «Врете красиво, но у Раисы Петровны была сестра Лидия, ей тоже доктора сначала в уши гудели: «Ерунда, пустяк, вырежем и забудем». А потом – суп с котом, неоперабельна. Семь лет Лидия Петровна у нас дома лежала. Не передать словами, что нам пережить пришлось. Надо было плакать, когда тетя Лида умерла, а мне от радости плясать хотелось. Теперь я повторения боюсь. Еще столько лет ада я не выдержу».

    – Ниночка, давайте перекусим, заедим стресс? – предложила я. – У вас и у меня был нервный вечер. Мне тут вкуснятины притащили: икорку, рыбки деликатесной, салат овощной, капустку соленую и картошечку, в духовке запеченную. Мы ее в СВЧ-печке разогреем, она в моей палате есть.

    – Нам не разрешают ничего у больных брать, – грустно сказала медсестра.

    – Так я ничего вам с собой и не предлагаю, – заговорщицки зашептала я. – В отделении никого из врачей нет. Никто не узнает, что мы с вами пикник устроили.

    – Доктор тут, – пробормотала Нина, – Матвей Олегович.

    – Да ну? – удивилась я. – И где он?

    Медсестра махнула рукой.

    – Спит. Прямо человек-камень, не добудиться его, если чего случится. Вообще поднять невозможно. Когда мне про беду с Галкиной сообщили, я мигом реаниматологов кликнула. Вот они со своими чемоданами в секунду прилетели, велели мне дежурного врача с койки поднять. И что? А ничего. Даже не пошевелился.

    Я обняла Нину.

    – Вот и славно, никто не узнает, что вас на посту нет. Начнут искать – услышите сигнал. А если ко мне в палату кто сунется, скажете, что пациентка Романова попросила дать ей таблетку от головной боли. Мы с вами перенесли стресс, его надо вкусной едой заесть.

    Глава 11

    – Странно, однако, что женщина с липомой, да еще после операции, вдруг решила отравиться, – вздохнула я, накладывая Нине на одноразовую тарелку картошку. – Еще можно понять больного, который испытывает невыносимые физические страдания. Но у Галкиной ведь ничего не болело?

    – Нет, не болело, – подтвердила Нина, взяв кусок рыбы. – Она, правда, сильно волновалась, у всех спрашивала: «Ваша лаборатория хорошо анализы делает? Онкологию не пропустит?» Ее уверяли, что наши сотрудники лучшие, но Галкина все никак не успокаивалась. А в остальном она была очень милой. Поэтому сегодня утром, когда пришел отрицательный результат, я к ней со всех ног кинулась, обрадовала: «Все у вас отлично, это просто жировик». Между прочим, я правила нарушила, ведь средний медперсонал не имеет права ни о каких новостях больным докладывать. Но обход у нас в час дня, и я подумала, что Галкиной лучше не нервничать до этого времени.

    – Представляю, как она ликовала, – улыбнулась я.

    – А вот и нет. Она странно отреагировала. Посмотрела на меня и сказала: «Ты добрый человек, Нина, пошли тебе Господь мужа богатого, доброго, не жадного». И в ванную ушла. Хотя я тоже думала, что она от счастья до потолка скакать будет.

    – Люди по-разному реагируют на радостную весть, – заметила я, – кое-кто начинает плакать.

    – Много вы знаете людей, которые отравились, узнав, что не больны раком? – спросила Нина.

    – Ну, – протянула я, – ну…

    Медсестра взяла кусок хлеба.

    – Лично мне ни один не попадался. Правду говорят, что вы в полиции высокий пост занимаете?

    – Откуда такая информация? – удивилась я.

    – Наши трендят, – обтекаемо ответила Ни-на. – Конкретно Федя, он в охране работает. Он тормознул мужчину, который нес букет, конфеты, сумку с фруктами-продуктами. Сразу ясно, посетитель к кому-то из пациентов идет, попросил пропуск на вход показать. Днем-то без бумажки пускают, а после шести нет. Мужик вынул удостоверение. Федор под козырек взял, но поинтересовался: «К кому следуете?» Ну и сразу нам на пост перезвонил: «Девчата, вы там поаккуратнее, в отделение идет генерал полиции. У вас лежит Романова, она точно его заместитель и любовница. Иначе зачем бы ему о посторонней бабе заботиться, цветы покупать?» Так это правда?

    Я быстро запихнула в рот кусок сыра и начала жевать. Вот оно, агентство «Одна баба сказала», во всей его красе. Да, Костин бывший полицейский, но генеральских погон никогда не носил. Явно Володя просто помахал перед носом секьюрити бордовой книжечкой и сказал: «Иду к Романовой, четвертый этаж». А у Федора в голове сложилась целая история про любовь, кровь и морковь, которую он немедленно доложил медсестрам.

    – Ну, правда? – не успокаивалась Нина.

    – Не совсем, – осторожно ответила я. – Владимир просто мой близкий друг. Мой муж Максим владеет одним из самых крупных детективных агентств России. Я ему по мере сил помогаю.

    – А дорого ваша работа стоит? – заинтересовалась Нина.

    Я потянулась к рыбе.

    – По-разному. В каждом случае индивидуально. Не бывает похожих дел.

    Нина отложила вилку.

    – Наверное, я не потяну ваши услуги. Зарплата моя невелика, мужа нет, а у меня дети.

    – Что случилось? – насторожилась я. – Рассказывайте, кое-кому мы помогаем бесплатно.

    – Мне просто совет нужен, – смутилась медсестра, – не знаю, как поступить. Вот, смотрите…

    Нина вынула из кармана пластиковую тубу без этикетки и положила на стол.

    – Это коракор[2]. Причем не в оригинальной упаковке. Кто-то его отсыпал.

    – Что за лекарство? Никогда о нем не слышала, – спросила я.

    Нина налила в стакан минералки.

    – И не встретите его в обычных аптеках, только в больницах. Да не в муниципальных, оно для них слишком дорогое. Очень сильное снотворное, имеет побочный эффект, утром от него голова тяжелая, просыпаешься, как с похмелья. И с дозировкой проблема. Таблеточки маленькие, круглые, их поделить очень трудно. Да и вообще не советуют пилюли дробить. Коракор выпускается только по пять миллиграммов, меньше дозировки нет. Но если ваш вес меньше пятидесяти пяти килограммов, принимать его нельзя, рискуете не проснуться. Поэтому в городские аптеки он у нас не поступает. В Европе, Америке коракор продается строго по рецепту. Впрочем, там со всеми лекарствами так, у провизора ничего не выпросишь. Иностранные фармацевты боятся лицензию потерять, ничего без рецепта с печатью не продадут, хоть обрыдайся. А в наших-то аптеках можно жалостливых тетушек найти и купить почти любой препарат. Еще встречаются идиоты, иначе таких людей и не назовешь. Начитаются в Интернете про всякие медикаменты и давай их лопать. Ну и что частенько получается? Сам себе мощный антибиотик назначил, начал его глотать, запивать грейпфрутовым соком и – в больницу уехал. Доктор-то, выписывая рецепт, непременно предупредит: лекарство исключительно водой запивать надо, чистой, без газа. Чай, кофе, компот, сок легко могут действие таблеток поменять. А с грейпфрутами в этом смысле вообще беда, они ни с чем не совместимы. Или как еще некоторые поступают? Слопают пилюлю, полежат в кровати пять минут, в потолок глядя, а сон не идет. Возьмут и вторую таблетку – ам. Врач же объяснит: снотворное не удар поленом по башке, минут через двадцать начнет действовать. А что будет, если вы с весом как у канарейки две дозы коракора слопаете? Ничего хорошего, уверяю вас, а проще сказать – кирдык котенку.

    – Зачем же тогда выпускают столь опасное средство? – удивилась я.

    Нина зачерпнула икру из баночки.

    – Ну, отдельные лекарства только в больницах пациентам дают, под присмотром врачей. У больных с депрессией часто бывает бессонница, не всем помогают простые снотворные препараты. Коракор создали в помощь тем, на кого обычные пилюли не действуют. Некоторые люди по несколько суток глаз сомкнуть не могут. В нашем отделении коракор не используют, он есть только в СПА, где депрессиями занимаются. Препарат строгой учетности. А теперь вопрос: как он у Галкиной оказался?

    – Где вы нашли упаковку? – спросила я.

    – В палате Раисы, на тумбочке, – пояснила Нина, – рядом с конвертом, на котором надпись была «Вале лично в руки». Валентина – это невестка покойной.

    – И где записка? – тут же осведомилась я.

    – У меня в столе спрятана, завтра ей отдам.

    Я отложила вилку.

    – Вы напрасно снотворное забрали, на месте происшествия все должно оставаться без изменений до приезда полиции. А какой совет вам нужен?

    Нина опустила голову.

    – Понимаете, обычному человеку коракор в России не купить, его даже в Интернете нет, хотя там все вроде есть. У Раисы родственники очень въедливые, они матери ничего без консультации с доктором не приносили, а Галкину сам Валерий Борисович вел, никому не доверил. И правильно. У нас в клинике такие дураки есть – ой-ой! Наталья Федоровна, например, кардиолог, ну совсем без головы. А хозяин знающий врач.

    – Он же невропатолог, – удивилась я. – При переломах нужен травматолог, а липому удаляет хирург.

    – Милов хозяин центра, – напомнила Нина. – Лечащим доктором у Галкиной была Ксения Львовна. Раиса чихнет – Ксения тут же шефу докладывает. Может, Галкины друзья Милова или у них деловые интересы общие, не знаю. Но если шеф кого-то на контроль ставит, под свое крыло берет, то это однозначно человек не простой. Сын и невестка Раисы ей бы ничего не принесли без санкции Милова. А Валерий Борисович этой больной ни за что коракор не пропишет. И где же она его раздобыла?

    Я вынула телефон и сделала фото тубы, одновременно высказав предположение:

    – Напрашивается простой ответ: в отделении, где лечат депрессию.

    Нина вытерла салфеткой рот.

    – Вот. Я о том же подумала. И как его стащить? Особое хранение, его держат в сейфе. Старшая медсестра препарат лично больным раздает. Вынет из блистера таблетку и в лотке подаст тому, кому прописано. Утащить медикамент, проходя мимо поста, нельзя – в клинике даже аспирин без внимания не оставят. Очень строго с этим. И не в нашем крыле депресняки-то. Надо идти в другой корпус, туда, где СПА. Тех, кто в уныние впал, лечат ваннами, физкультурой, массажем, поэтому находятся они неподалеку от зоны релакса. А Раиса из отделения не высовывалась. Как сын ни уговаривал ее погулять, наотрез отказывалась, в палате сидела.

    Медсестра на секунду умолкла, потом продолжила:

    – Если все хорошенько обдумать, то получается, что только старшая медсестра из СПА могла Галкиной коракор дать.

    Я, «купая» пакетик с чаем в кипятке, удивилась:

    – Вы же говорили, что его хранят с большими предосторожностями. Наверное, со склада не просто так получают, а по счету, ограниченное количество.

    – Из внутренней аптеки, – поправила Нина. – Да, на неделю выдают строго под больного, за каждую таблетку отчитываются.

    – Ну и как медсестра могла украсть хоть одну дозу? – усмехнулась я.

    Нина щелкнула языком.

    – Ой, Лампа, наивная вы… Вам лекарства приносят?

    – Да, – кивнула я.

    – Какие?

    – Названий не знаю, – растерялась я. – Поставят на тумбочку пластмассовую коробочку с отделениями, на них написано: утро, день, полдник, вечер. В ячейках таблетки. Разные. Очень удобно. Так у всех, наверное.

    – Нет, – возразила собеседница. – Просто вам не назначили сильных препаратов, можно сразу дневную дозу выдать. А если кому-то прописано нечто мощное, тогда мы приносим дозу для каждого приема и смотрим, чтобы больной проглотил. Но я сейчас о другом. Пилюльки по виду какие?

    – Утром розовая и желтенькая, на ночь такие же, – отчиталась я, – днем мне ничего не положено.

    Нина подняла брови.

    – Пациенты знают внешний вид лекарства. У вас вот розовенькие и желтенькие таблетки. Но, например, мезим тоже розовый, а аллохол желтый. Копеечные лекарства, в любой аптеке их без рецепта можно купить. И но-шпа желтая, кстати, и валерьянка. Да я вам сейчас с десяток средств назову такого цвета. Подобрать похожие на те, что, скажем, пациентка Романова принимает, не трудно. И больные не особенно пилюли разглядывают, если только это не здоровущая капсула яркого окраса. Коракор же просто белый, на многие медикаменты похож. Понимаете?

    – Теперь да, – кивнула я, – ничто не мешает подменить лекарство, давать больным ерунду, а сильное снотворное накопить.

    – Некоторые такими махинациями занимаются, – понизила голос Нина. – Встречаются сволочи, которые мощные обезболивающие препараты наркоманам продают, а больному фигню суют. Вот что мне теперь делать? Я пока никому не рассказала, потому что вечер, из старших никого нет.

    Глава 12

    – Завтра с утра непременно доложите врачу, – посоветовала я, – если ваши подозрения правильны и старшая медсестра накопила снотворное, а потом дала его Галкиной, то это преступление.

    Нина оперлась локтями о стол.

    – Знаете, кто в «депрессии» старшая над средним персоналом? Ксения. Вы ее видели. Она сегодня утром, когда вы проснулись, здесь, в палате, была. Ей зачем-то понадобилась Валерия, терапевт, а та как раз к вам зашла.

    – Помню ее, – кивнула я, – у нее одежда, как у сестры милосердия начала девятнадцатого века.

    – В СПА-корпусе персонал в таком ходит, – поморщилась Нина. – Сам Милов эту фишку придумал, там и интерьер под старину. Я ситуацию в голове много раз прокрутила, все на Ксении замыкается. Но, понимаете…

    Нина замолчала.

    – Говорите, – попросила я.

    – Мы с Ксенией очень близкие подруги, – призналась Нина. – Познакомились в медучилище. Я из захолустья приехала в столицу, едва пятнадцать исполнилось. Мама отправила меня к своей сестре, понимая, что на родине шансов найти приличную работу нет, придется или на рынок торговать вещами податься, или на фабрику, где стиральный порошок делают. А я окончила девять классов на пятерки. Правда, школа была затрапезная, учили абы как, мои «отлично» в Москве тройками оказались. Тетя в медучилище полы мыла, она и попросила директрису меня в класс взять. Ксения тоже у какой-то бабки угол снимала. А в конце концов, когда мы с ней подружились, она у нас оказалась. Мы до сих пор в той квартире живем. Тетя умерла. У меня двое детей, у Ксении трое.

    – Весело у вас, наверное, – улыбнулась я.

    – Не передать словами, – сказала Нина. – Девочки в одной спальне, мальчики в другой. И общая комната, мы в ней телик смотрим, отдыхаем.

    – Где же вы спите? – спросила я.

    – Так еще две лоджии есть, – объяснила Нина.

    – Вы ночуете на улице? – оторопела я.

    – В общем, да, – засмеялась Нина. – Утеплили балкончики, провели туда электричество, батареи повесили, и получились две спальни. Лоджии длинные, но узкие, кровати там поместились, а вот тумбочка рядом не встает, я свою в ногах устроила, Ксюша вообще без ночного столика обходится. Все путем.

    – Вы необыкновенный человек, – восхитилась я. – Пустили к себе подругу пожить и оставили ее навсегда с кучей детей, ни секунды одна побыть не можете.

    – Дверь в свою спальню захлопну, и никто ко мне не полезет. В сильный мороз, конечно, в комнатке прохладно, но я жару не люблю, – пустилась в объяснения Нина. – Одеяло у меня пуховое, завернусь и прекрасно сплю. Ксюше тяжелее, она мерзлявая. Зимой в спортивном костюме и шерстяной шапочке спать укладывается.

    Я включила чайник.

    – Никогда не хотелось сказать: «Ксения, найди себе другое жилье, нам тесно»?

    – Даже в голову не приходило! – с жаром воскликнула моя собеседница. – Мы друг без друга пропадем. Деньги заработанные складываем, вместе в радости и в горе. И ребята себя братьями-сестрами считают. Нам с Ксюшей расстаться – это… ну… как ногу отрезать или руку. И вот теперь – эта история с коракором. Что мне делать? Вы бы как поступили? У вас есть такая подруга, без которой вам не прожить?

    – Да, – не задумываясь, ответила я. – Она врач, спасла мне в свое время жизнь, протянула руку помощи, когда я задумала с собой покончить, пригрела у себя. Сейчас мы живем в разных квартирах, но это не умалило нашей любви друг к другу.

    – Примерьте ситуацию на себя, – взмолилась Нина.

    – Катюша никогда не стала бы красть лекарства, – отрезала я, – для нее это немыслимое дело.

    – А вдруг… – начала Нина.

    Но я резко ее остановила:

    – Никаких «вдруг». Катерина не способна на обман. Она доктор милостью Божией. Нет, нет и нет!

    – Ладно, – сдалась Нина. – А если ваша Катя кого-то задушит, пойдете в полицию?

    – Нет, – снова быстро ответила я, – к тому же Катюша не способна на преступление. У вас о Ксении другое мнение?

    – Ксюша святая! – с жаром воскликнула Нина.

    – Тогда почему вы ее заподозрили? – не поняла я.

    – Так больше некому, – простонала Нина, – все на ней сходится.

    – Поговорите с подругой тет-а-тет, – предложила я, – задайте ей прямые вопросы.

    – Какие? – заморгала Нина.

    Я пожала плечами.

    – Простые. Правда ли, что она дала коракор Галкиной? Из каких побуждений? Из жалости? Из желания получить деньги? Поговорите по-дружески, постарайтесь убедить подругу самой прийти к главному врачу и рассказать о своем поступке.

    – Так ее же выгонят, – шмыгнула носом медсестра. – Да еще шеф постарается, чтобы проштрафившейся работнице волчий билет выдали. И Ксения меня не простит за то, что я выдала ее, точно со мной, как с Иркой, поступит. Они столько лет дружили, а из-за яйца поругались.

    – Из-за яйца? – переспросила я.

    Нина схватила салфетку и вытерла лицо.

    – Ира Забелина – школьная подруга Ксюши. Ксюша из нищей семьи, а Ирка из очень обеспеченной. Дед Забелиной был священником, у ее матери в наследство от отца осталось дивной красоты пасхальное яйцо из золота. Я его никогда не видела, но Ксю рассказывала, что от него просто глаз невозможно было оторвать. Яйцо открывалось, внутри находилась фигурка ангела. Уж наверное, не две копейки такое изделие стоит. А потом оно исчезло. Ира сказала матери, будто из чужих в доме только Ксюша была. Яйцо на виду не стояло, его за иконами на полке прятали, далеко не каждый знал, что оно у Забелиных есть. Вернее, вообще никто, кроме родственников, не знал. Ну и кроме Ксюши. Девочки тогда учились в восьмом классе. И вот однажды Ксения пришла в школу в новом пальто и сапогах, а еще платок у нее был недавно куплен, портфель тоже, в ушах красовались серьги. На следующий день Михайлову (это фамилия моей подруги, а я Волынкина) забрали в милицию, начали вопросы задавать: откуда деньги на покупки. Ксюша объяснила, что умер родственник, оставил им с мамой деньги, вот они их и потратили. И мать это подтвердила. Только никто им не поверил. Потому что обе рассказывали, что доллары им кто-то принес в конверте, а внутри записка лежала, причем пакет с тысячей баксов бросили в почтовый ящик. Ира следователю так и сказала: «Никто, кроме Ксении, взять драгоценность не мог». А потом яйцо в ломбарде нашли, и сдал его туда, как выяснилось, двоюродный брат Иры. Я обо всем этом узнала вот как. Один раз, когда мы на занятиях в училище были, пришла директриса и позвала Ксю к себе в кабинет. Она там два урока просидела, вернулась вся красная. Я, конечно, начала расспрашивать, что случилось, Михайлова эту историю и выложила. Оказывается, мать Ирины умерла, а перед смертью она велела дочери найти Ксю, отдать ей яйцо и помириться с подругой. Ира в Москву приехала и в училище пришла. Наверное, ей бывшая классная рассказала, где Ксю искать, Михайлова с учительницей долго связь поддерживала. Но Ксюха яйцо не взяла. Ирина ее упрашивала, чуть не в ногах валялась, но нет, подруга отказалась. Я ее укорила: «Что же ты? Его ведь продать можно, нам деньги нужны. Бывает, что люди ошибаются. Ирина не разобралась в произошедшем, помирись с ней». Ксения всегда тихая, ласковая, а тут – прямо шерсть дыбом: «Нет, я не взяла бы у нее даже ложку соли. Не желаю знать, кто такая Забелина, для меня она умерла. Я не прощаю тех, кто меня воровкой считал». Теперь понимаете, как Ксю поступит, если коракор не брала? Вдруг я ошибаюсь? Тогда определенно как с тем яйцом получится.

    Нина замолчала.

    – Несите сюда письмо, – велела я.

    – То, что Галкина родне оставила? – уточнила Нина.

    – Да, – подтвердила я.

    – Оно же запечатано.

    – Тащите.

    – Зачем?

    – Если покажете упаковку из-под снотворного полиции, кого заподозрят в краже таблеток? – провокационно спросила я.

    – Ксению, – всхлипнула Нина.

    – Значит, давайте послание, – приказала я. – Попробуем разобраться, в чем дело, а для этого надо прочитать записку.

    Через пять минут Нина возвратилась в палату и расстроенно сказала:

    – Намертво заклеено.

    Я включила чайник.

    – Повезло, что это самый обычный конверт. Сейчас открою его.

    – Ой, вдруг разорвете? – испугалась Нина. – Как его потом родственникам отдать?

    Я поднесла конверт к струе пара, поднимавшейся из носика. Клапан сморщился и приоткрылся.

    – Ух ты! – ахнула Нина. – Не знала, что так можно.

    – Старый трюк, – пробормотала я, очень аккуратно поднимая лезвием одноразового ножа треугольный клапан. – Ну вот, все получилось, потом заново запечатаем. Итак, что у нас здесь.

    Я начала читать текст.

    «Дорогой Пашенька! Понимаю, что ты хотел как лучше, поэтому наврал мне про жировик и подговорил весь медперсонал солгать, что опухоль доброкачественная. Спасибо тебе, Пашенька, за заботу, и врач, и медсестры очень старались, все так уверенно говорили: «Раиса Петровна, это точно липома». Именно поэтому я им не поверила. Когда так много заверений в отсутствии онкологии, значит, она точно есть. Пашенька, любимый, вспомни, как мы убеждали мою несчастную сестру: «Все отлично, ты поправишься, скоро встанешь на ноги. Доктор говорит, перед выздоровлением недуг всегда обостряется». И так семь лет подряд. Семь! Лидия была наивной, необразованной, она нам верила. А я поумней. Сразу разобралась, что куда. И приняла решение: лучше уйти из жизни сейчас, чем мучить вас. Я так устала за семь лет, что Лидочка лежала пластом. Не хочу, чтобы ты обихаживал мое долго умирающее тело, наблюдал, как мама превращается в овощ, слепой, глухой, безмолвный. Разве это жизнь? Нет! Сплошное страдание и тебе, и мне.

    Рак мозга страшная вещь, а моя опухоль расположена так, что с ней ничего не сделать. Липома – это метастаз. Как я узнала свой диагноз? Одна добрая душа, зайдя ко мне в палату с подарком, какие администрация клиники пациентам вручает, уходя, уронила бумажку. Я ее подняла. Это оказалось письмо директору местного хосписа с просьбой взять меня туда для психологической поддержки, в нем был указан диагноз. Сначала я разрыдалась, потом взяла себя в руки, нашла своего врача и спросила у него: «У моей подруги вот такое заболевание. Какой прогноз?» Врач мрачно ответил: «Плохо дело, хуже этого уж и не знаю что». Я вернулась в палату, вошла в Интернет… Не буду продолжать, все и так понятно.

    Кто была медсестра, потерявшая письмо, никогда не скажу. Но я дождалась, когда она опять появится в отделении, и рассказала ей о находке. Бедная женщина стала умолять меня никому не говорить об ее промахе. Я ответила: «Принесете сильнодействующее лекарство для безболезненного ухода из жизни, и я никогда не выдам вас. Если откажете, пойду к главврачу и покажу ему документ». Вскоре я получила коробку снотворного и вернула медсестре потерю.

    Пашенька, я люблю тебя больше жизни.

    Валентина, если ты будешь предъявлять моему сыну бесконечные требования, заставишь его взять еще одну работу, чтобы ты могла купить очередную шубу, я тебя с того света достану.

    Прошу прощения у Валерия Борисовича Милова за то, что приняла решение уйти из жизни в его клинике. Он прекрасный человек.

    С любовью к Пашеньке, его мама Раиса».

    Я положила листок в конверт, заклеила его и протянула Нине.

    – Есть предположение, кто рассказал Галкиной правду?

    – Правду? – воскликнула Волынкина. Тут же испуганно ойкнула, закрыла рот рукой и продолжила почти шепотом: – Это сплошная ложь, не было у Галкиной даже намека на рак мозга. Только сломанная рука плюс липома. Одна ерунда.

    – Но в письме четко назван онкологический диагноз, – возразила я.

    Нина поманила меня пальцем:

    – Пойдемте на пост.

    Когда мы оказались у стола, медсестра порылась в компьютере и нашла медкарту Галкиной.

    – Изучайте.

    Я начала читать документ и скоро поняла: Галкина была на редкость здорова для своего возраста. Действительно, всего-то липома и перелом руки.

    – Онкологии нет, – ошарашенно протянула я.

    – Нет, – повторила Нина. – Ничего не понимаю.

    Я села на табуретку.

    – Выходит, кто-то хотел довести Раису Петровну до суицида.

    – Зачем? – еле слышно поинтересовалась медсестра.

    – Нет пока ответа на этот вопрос, – протянула я. – По моему опыту, все упирается, как правило, в деньги. Возможно, завещание Галкиной прольет немного света на эту темную историю. Знаете, кто раздавал подарки?

    Нина кивнула.

    – Назовите имя, – попросила я.

    Нина молчала.

    – Давайте, не стесняйтесь, – приказала я. – Кто разносил презенты?

    – Нет, нет, не могу, – заплакала Нина и убежала, оставив меня у компьютера.

    Я осмотрелась по сторонам и вбила в поисковик слова: «Раздача больным подарков от администрации». Внутренний Интернет медцентра сработал безотказно, появился текст: «Обращаем внимание сотрудников на то, что коробки фруктовых конфет с логотипом клиники вручаются исключительно тем, у кого в карточке стоит зеленый флажок. Пациентам с красным флажком раздают наборы из блокнота и ручки. Ответственная за подарки старшая медсестра СПА-корпуса Ксения Михайлова. Только она получает их и разносит по отделениям. Не надо присылать своих сотрудников на склад. Завотделом пиара и рекламы клиники Форсунова».

    Я быстро выключила компьютер. Ксения Михайлова! Вот почему Нина удрала.

    Я вынула из кармана телефон, соединилась с Костиным и велела:

    – Завтра в девять тридцать жду тебя на лавочке у местного фонтана. Расскажу кое-что интересное. А сейчас лишь вкратце о том, что узнала…

    Глава 13

    – Зачем Ксении подбивать пациентку Галкину на самоубийство? – спросил Володя, едва я сообщила ему детальные подробности вчерашней беседы с Ниной. – Поговорив вечером с тобой, я разбудил Сергея, велел ему влезть в мозг больничного компа, и могу подтвердить: в карточке этой больной слова «онкология» нет.

    – Может, у Раисы Петровны было нечто ценное? – предположила я. – Некоторые женщины, ложась в больницу, берут с собой самое дорогое, что у них есть, например драгоценности. Вероятно, Ксения увидела мешочек с колечками и решила заполучить его. Михайлова и Волынкина живут в одной квартире с кучей детей, спят обе на лоджиях. Наверняка Ксения мечтает об уютной отдельной квартире. Ипотеку ей никто не даст, ведь зарплата у медсестры невелика, к тому же ребят у нее орава. Но даже если Михайлова и договорится с банком, это ведь кабала на двадцать лет.

    Костин потер рукой затылок.

    – Где письмо самоубийцы?

    – У Нины, – ответила я.

    – Надо мне с ней потолковать, – протянул Вовка.

    Я сорвала травинку и начала накручивать ее на палец.

    – Утром на посту сидела другая медсестра, Нина дежурила ночью, значит, она сменилась и ушла домой.

    Костин положил ногу на ногу, я посмотрела на его ботинок и не удержалась от комментария:

    – Мрак! Белые носки с коричневыми туфлями, надо же такое придумать.

    Володя пошевелил ногой.

    – Жена в командировке, укатила на две недели, так что я соломенный вдовец. Чистое белье закончилось, эти носки я из спортивной сумки вытащил, на фитнес в них хожу.

    – Сейчас стирка не представляет проблемы, – менторски завела я. – Сунул в машину грязное, нажал кнопку, и порядок.

    – Не мог открыть дверцу, – признался Вовка.

    Мне стало смешно.

    – А ты проверил, подключена ли «прачка» к сети?

    – Надо было? – удивился Костин.

    Я расхохоталась:

    – Агрегат от электричества работает.

    – Как-то в голову не пришло посмотреть, – растерялся приятель. – Вообще-то я хозяйством не занимаюсь.

    – Вот и ходишь чудовищем, – еще больше развеселилась я.

    – Ерунда, – отмахнулся Костин, – есть носки, и ладно. Мне не нравится, когда мужики на босу ногу штиблеты натягивают, как вон тот пижон, что к лавочке приближается.

    Я повернула голову и увидела мужчину в джинсах, клетчатой рубашке и мокасинах. Он поравнялся со скамейкой, на которой сидели мы с Володей, и приятным голосом спросил:

    – Вы – Лампа? Правильно?

    – А вы Валерий Борисович Милов, главнокомандующий медцентра и его земель, – улыбнулась я. – Разрешите вам представить моего близкого друга Владимира.

    – Мы с господином Костиным регулярно встречаемся на днях рождения у Кати. У меня хорошая память на лица, – сказал владелец клиники.

    – И на фамилии тоже, – добавил Володя. – А вот я вас не узнал.

    – Надеюсь, не потому, что я сильно постарел, – усмехнулся Милов. – Рад встрече. Жаль, конечно, что при таких обстоятельствах вас, Лампа, увидел. Навернуться с лестницы не самое удачное дело. Кое-кто, спланировав на пол, ломал шею.

    Я повертела головой в разные стороны.

    – Моя, к счастью, в целости и сохранности.

    – Вам просто повезло, – заметил Милов. – Что-то беспокоит?

    – Все отлично, – заверила я.

    – А вот меня беспокоит, – заявил Костин.

    – Что не так? – мигом заинтересовался Валерий Борисович.

    – В клинике довели до суицида женщину, – сообщил Костин. – Я как раз хотел вас отыскать и рассказать о произошедшем.

    Милов сел рядом со мной на скамейку.

    – Не понял. О ком идет речь?

    – О Галкиной Раисе Петровне, – уточнил Костин, – ей не так давно удалили липому.

    – Рая? – удивился Валерий. – У нее все хорошо. Никаких проблем, кроме глупейшим образом сломанной руки. Страсть к чистоте подводит многих женщин. Из десяти дам, приехавших к нам с разными травмами, семеро точно покалечились дома, занимаясь уборкой. Например, начали мыть окно, встали босыми ногами на подоконник и упали. Хорошо, если внутрь комнаты, а не на улицу. А недавно была у нас травма черепа. Симпатичная тетушка решила пол на кухне отдраить и налила на линолеум какой-то жидкости. Потом взяла тряпку, скинула тапки и… упала головой прямо на открытую дверцу кухонного шкафчика. Когда я слышу в палате от забинтованной пациентки: «Доктор, я пошла босиком…» – то дальше ей ничего и говорить не надо, я прекрасно знаю, что услышу: «Ноги разъехались, я шлепнулась». «Пойти босиком» – это классика травматологии. Вот вы, Лампа, тоже небось без тапочек на стремянку взгромоздились? Верно?

    – Угадали, – призналась я.

    – А Раиса хотела парадный сервиз перемыть, – покачал головой Милов. – Взгромоздилась на табуретку, чтобы посуду из верхнего отделения буфета добыть, и, естественно, сбросила туфли. Итог – перелом руки. Теперь объясните мне, зачем драить совершенно чистые тарелки-блюда, которыми раз в пять лет пользуются? Раз уж Галкина в мои руки попала, я ее уговорил липому удалить, а то она все сопротивлялась, мол, времени нет. Но тут у нее аргументов против операции не нашлось. Вы что-то путаете, Раиса не могла покончить с собой. Она обожает сына и своего мальчика никогда не оставит. Галкина недовольна невесткой, считает Валю недостойной сокровища по имени Пашенька.

    – А вы хорошо знаете Галкиных, – отметил Костин.

    Валерий улыбнулся:

    – Мы много лет жили на одной лестничной клетке. Раиса работала портнихой в закрытом для простой публики ателье, где шили обновки чиновным и знаменитым. В мастерскую поставляли заграничные ткани, фурнитуру. У Раечки золотые руки, она из копеечного ситца такие летние рубашки мне мастерила, что все девочки в институте ахали и говорили: «Валера, у тебя, наверное, родители дипломаты, вон ты как одет!» А я держал фасон, не рассказывал, что мне просто с соседкой повезло. Потом Рая стала заведовать ателье, в перестройку она его выкупила. Но скоро поняла: на рынок одежды хлынул поток дешевых китайских тряпок, конкурировать с массовым пошивом невозможно. Пусть шмотье из барахла, сшито вкривь и вкось, зато копеечное и один в один повторяет работы дизайнеров с мировыми именами. Рая умная дама, поэтому начала работать для пышек, чей размер пятьдесят восемь и больше. Сейчас у нее от клиентов отбоя нет. Сын Галкиной избалован, капризен, обидчив, как человек Павел мне не очень нравится, но как закройщик он – гений. А его жена Валентина прекрасная портниха и мастер пиара. У Галкиных успешное дело, они процветают. Я считал Раису кем-то вроде своей тети. Моя мать служила врачом, брала побольше ночных дежурств, чтобы меня на ноги поставить, вот Раечка и забирала меня из садика, к себе приводила. Покормит соседка «подкидыша», сядет у телевизора с вязанием, а мне лоскут ткани даст и кучу пуговиц. Последние следовало разными способами к тряпице пришить.

    – А что, есть разные способы пришивания пуговиц? – изумился Костин.

    Милов засмеялся:

    – Конечно. Крест-накрест, квадратиком, на ножке, в обмотке. Да и сами пуговицы разные: две дырочки, четыре, шесть. Я до сих пор мастер по притачиванию пуговиц.

    – Простите, Валерий Борисович, неужели вам никто не докладывает о том, что происходит в клинике? – спросила я. – О смерти больной, которая под вашим личным покровительством лечится, вы ничего не знаете.

    – Только сегодня утром прилетел из Китая, – ответил хозяин медцентра. И пояснил: – Ищу хорошего гомеопата и остеопата. Отсутствовал четыре дня, всеми делами ведала Элеонора Глебовна. Я как раз шел к ней, но увидел вас и задержался. Нора мне не звонила, значит, все в порядке.

    Милов вынул из кармана трубку.

    – Вот, смотрите, ни одного вызова.

    Я показала пальцем на пустой экран:

    – Нет сети.

    – Хм, и правда, – пробормотал Валерий Борисович.

    – Вы, наверное, в самолете отключали мобильный и забыли включить, – предположила я.

    – Ах я растяпа! – воскликнул Милов.

    – Долго лететь из Пекина? – поинтересовался Володя.

    – Чуть больше восьми часов, – ответил Милов. – Но мне еще добираться до него целый день, с семи утра до позднего вечера, пришлось. Я был в отдаленной провинции и сначала ехал на машине, потом летел на вертолете, пересел на местный самолет до Пекина. И уж затем был международный рейс в Москву, прибыл домой, как уже говорил, утром.

    Лишь сейчас подключенный к сети сотовый Милова стал издавать характерное позвякивание – пошел поток эсэмэсок. Лицо Валерия Борисовича изменилось.

    – Черт побери, Галкина действительно вчера умерла, – пробормотал он. – Рая и суицид? Это невозможно!

    – Только что я сказал вам: «Больную довели до самоубийства», – напомнил Костин.

    Милов ткнул пальцем в экран.

    – Я вас не так понял, подумал, что была попытка, но все в порядке, Рая жива. Но, к сожалению… Галкина человек эмоциональный, на работе решает все проблемы, там ее из седла не выбить. А дома все иначе. Сколько раз я наблюдал неприятные сцены. Ну, например, зашла она на кухню, а там в мойке чашки грязные. На мой взгляд, это ерунда, Раиса же мигом начинает возмущаться, зовет Валентину, отчитывает ее, невестка пытается оправдаться… Из-за сущего пустяка получается вселенский скандал с рыданиями, криками: «Сын и невестка мать терпеть не могут, пойду отравлюсь, не хочу так жить!» Пару раз Раиса хватала со стола нож, чиркала им по запястью, текла кровь. Женщина – самозаводящаяся система. Понятное дело, вены она никогда не перерезала, просто кожу травмировала и мелкие сосуды. Услышав ваши слова, Владимир, я подумал, что произошел очередной скандал, Рая жива, ее успокоили, сделали укол…

    – Да нет, все плохо, – пробормотал Володя, – на сей раз Галкина умерла.

    Милов отложил телефон.

    – Ни Паша, ни Валя не отвечают. Очень печальная новость. Мне, конечно, доложат в подробностях о произошедшем, но вы, наверное, уже полностью в курсе дела. Расскажите, пожалуйста, что знаете. Чем больше информации получу, тем лучше.

    Я, не упоминая имен Нины и Ксении, сообщила все, что знала о самоубийстве Галкиной, и завершила рассказ словами:

    – Пусть Павел и Валентина простят, что я вскрыла письмо покойной и прочитала его. У меня нет сомнений: Раиса добровольно приняла снотворное коракор. Она не хотела стать обузой сыну.

    Милов потер ладонями лицо.

    – Лидия, сестра Раи, долго болела. Пока было возможно, я забирал ее в наш санаторно-оздоровительный комплекс. Даже когда она села в коляску, мы могли с ней работать. Вылечить Лидию не представлялось возможным, но облегчить ее состояние получалось. Потом она слегла окончательно, а у нас нет отделения для лежачих больных. Нужны определенные лекарства, специально обученный персонал, особые кровати, матрасы. Я сразу предложил определить Лиду в хоспис. Но Рая отказалась, наняла сиделку. В общей сложности Лидия прожила то ли семь, то ли восемь лет, последние три года были особенно тяжелыми. Обычно люди в подобном состоянии и двенадцати месяцев не продержатся, но за Лидией Петровной идеально ухаживали. Раиса всегда была недовольна Валентиной, а на самом деле невестка у нее золотая, уколы, кстати, лучше многих медсестер научилась делать. Ничего не понимаю… Не было у Галкиной онкологии. Не было, и все. Обычная липома, жировик, чепуха. Удалили и забыли!

    Телефон Милова снова запищал.

    – Это еще что? – изумленно пробормотал владелец медцентра.

    – Получили сообщение о гибели Елены Зай-чевской? – предположил Вовка. – Вам написали, что в бывшем роддоме обрушилось ограждение лестницы и погибла женщина?

    – Несчастный случай, рухнула балюстрада… – держа телефон перед глазами, произнес Валерий Борисович. – Слушайте, что вообще происходит? Я так понимаю, вы и про этот случай знаете, да?

    – Пусть Лампа расскажет, – решил Костин, – она все видела.

    Мне пришлось озвучить историю.

    – Записка, прикрепленная к платку? – переспросил Милов, когда я замолчала. – Что за бред? Да, я хочу отреставрировать здание роддома, оно уникально. Там замечательная роспись потолков, резные деревянные панели…

    – Почему же дом так долго стоял без ремонта? – удивилась я.

    – Глупая история, – поморщился врач. – Понимаете, когда я приобрел руины больницы и прилегающую к ним территорию, этот дом уже был куплен человеком, который планировал переделать его под свой особняк.

    – Странное желание жить, любуясь на развалины медицинского учреждения, – удивился Костин.

    Милов махнул рукой.

    – Меня его мотивация не волновала. Я построил забор и затеял стройку. А тот мужик больше не появлялся, так и стояло здание до ноября прошлого года. Затем мне позвонил риелтор и предложил приобрести недвижимость. Хозяин бывшего роддома решил наконец его продать, так и не начав никакие работы, я показался ему потенциальным покупателем. Небось полиция приезжала на несчастный случай?

    – Да, – подтвердила я.

    – Поняев Станислав Игоревич? – усмехнулся Валерий Борисович.

    Я прищурилась.

    – Знаете его?

    Милов спрятал телефон.

    – Несколько лет назад прежний начальник местной полиции ушел на пенсию, вместо него в кресло сел Николай Фоменко. Вскоре после назначения новый шеф приехал сюда и без обиняков заявил: «Вы лечите бесплатно всю мою семью – жену, тещу, зятя, дочь, ну и меня. Мы посещаем массажный кабинет, бассейн, СПА, когда захотим. А я за это прикрою вас от любой неприятности». Предложи он это в начале девяностых, мы бы договорились, но сейчас мне крыша не нужна. О чем я ему и сказал. С тех пор, если мы обращаемся к местным представителям закона, сюда приезжает Поняев. Он долдон, идиот, лентяй и редкостный зануда. Весной в СПА-корпус залез вор и унес кремы, которыми пользуются косметологи. Скорей всего это был подросток, уж больно глупо действовал – отжал раму, на пульт пошел вызов, но пока патруль ехал, воришка успел удрать, прихватив несколько банок крема. Поняев затеял расследование, допрашивал моих сотрудников, а потом сделал вывод: стекло разбил ветер. То есть дунул слишком сильно, рама открылась, начала хлопать. Я его спросил: «Вы ломик около осколков видели? Его тоже сирокко принес?» – «Вполне вероятно», – кивнул следователь. «А банки с кремами куда делись?» – недоумевал я. И услышал от Поняева: «Их кто-то из ваших сотрудников спер. Нутром чую, их рук дело». С нутром Станислава Игоревича я решил не спорить, махнул на все рукой. В конце концов, ущерб был пустяковый.

    Раздалось тихое звяканье. На сей раз сообщение прилетело к Костину.

    – От эксперта, – пояснил Володя, – я ему отнес кусок сломавшейся балюстрады. Ответ: древесина повреждена жучком. Хм, однако, интересно…

    – Несчастный случай, – вздохнула я.

    – Жаль женщину, – произнес Валерий Борисович, – но криминал отсутствует, Зайчевская погибла из-за жука, который сожрал дерево.

    – Не совсем так, – протянул Костин, – понимаете, древоточцы бывают разные. Одни любят ель, другие плодовые деревья, третьим подавай березовую мебель. Вот такие они капризные. Лестница в бывшем роддоме дубовая, из цельного массива. А балюстраду жрал жучок, которого наш эксперт не знает. Не встречал такого никогда. Сейчас он обратился за консультацией к специалисту. Но одно он знает точно: в Подмосковье эта тварь не живет.

    – Кто-то принес вредителя и запустил на балюстраду? Зачем? – усомнился владелец медцентра.

    Костин убрал мобильный.

    – Есть простой ответ: преступник терпеть не может господина Милова и задумал ему навредить. Возведение дубовой лестницы дорогое удовольствие, а та, что в роддоме, была в хорошем состоянии. Так, Лампа?

    – Мне показалось, что да, – согласилась я, – внешне она выглядела неповрежденной.

    – Верно, – согласился Милов. – Да и все здание на удивление неплохо сохранилось. Я даже собирался оставить родные ступеньки, просто подреставрировать их.

    – А теперь придется лестницу целиком менять, – продолжил Володя, – деньги тратить. Балюстрада-то заражена. Если принимаем эту версию, то скорей всего ее идейный вдохновитель женщина. Валерий Борисович, вы обижали какую-нибудь бабу?

    Глава 14

    – Даже не знаю, что ответить, – фыркнул Милов. – Больше половины нашего коллектива – слабый пол, эти тетки могут обидеться на любую ерунду. Например, я шел по коридору, разговаривая по телефону, и не заметил врача, не поздоровался. Все, гарантированы надолго надутые губы. Сами знаете, как красавицы из мухи слона делают. И посерьезней повод есть – я увольняю плохих сотрудников. Определенно кто-то на меня зол.

    – А в личной жизни? – не отставал Костин.

    Валерий Борисович растопырил пальцы на руке.

    – Три бывшие жены. Две в Италии, одна в Лондоне. Детей нет – я не чадолюбив. Все экс-супруги снова замужем, ко мне претензий не имеют, мы даже дружим. Я вскоре опять собираюсь в загс, уже назначен день свадьбы. Будущая жена – само очарование. Конечно, года через три мы начнем ругаться, а пока у нас любовь-морковь, конфеты-букеты. Послушайте, ваша версия с древоточцем… Это же мелочь! Новая лестница стоит… Ладно, пусть сто тысяч евро, все равно это не тот расход, который приведет меня к финансовому краху. Ну да, не хочется тратить сотню там, где можно обойтись тридцаткой, но это вовсе не драма. Человек раздобыл жука, поселил его на балюстраде… Столько тело-движений, и ради чего? Чтобы заставить меня сменить лестницу? Мелко как-то.

    – Вот это интересный вопрос, – кивнул Костин. – Где древоточца нарыли? В каком месте его взять можно? Я тоже подумал, что вредить таким образом, мягко говоря, несерьезно. Поэтому и решил, что автор затеи прелестная дама, одна из тех, кто бывшему мужу в сиденье автомобиля, который ему после развода остался, селедку запихивает.

    Я обиделась за свой пол.

    – Есть и мужчины, способные на такое. Возможно, злоумышленник малообеспеченный человек. Для него новая лестница как космический корабль, потому что он зарабатывает гроши. Негодяй не понимает, что для вас это не проблема, он мыслит иными категориями. Сумма в сто тысяч евро для вас приемлемый расход, а для него состояние шейха, Алмазный фонд.

    – Ладно, допускаю, что есть некто, желающий мне зла, – кивнул Милов. – Но предположить, кто это, не могу. Откровенных злодеев вокруг меня нет, хотя кое-кто может прятать ненависть за широкой улыбкой. Повторяю, мне приходится увольнять нерадивых сотрудников, ругать их. Вы возьметесь за это дело?

    – За какое? – уточнил Володя.

    – За оба, – решительно отрезал хозяин клиники. – В пятом отделении некий человек довел до самоубийства Раису Петровну Галкину. А в старом доме завелся иноземный жучок-древоточец. Кто-то же его принес? Значит, смерть бедной женщины-экскурсантки не случайность.

    – Лишить Зайчевскую жизни можно было намного проще, – пожал плечами Костин, как бы не соглашаясь с последним выводом, – а тут многоходовая комбинация с ничтожной надеждой на успех. Экскурсии водят каждый день, люди записываются накануне. Никто не мог знать, что Елена решит отправиться на прогулку и в последний миг не откажется от нее.

    – Странно, что она вообще решилась на экскурсию. Даже скажу больше – приехала в клинику, – добавила я. – У дамы были серьезные психологические проблемы, Зайчевская везде видела для себя источник болезни. Такие люди стараются как можно реже высовывать нос из дома. Пребывание в отделении реабилитации и маниакальный страх подцепить заразу никак друг с другом не вяжутся. В больнице приходится спать на казенном белье, пользоваться не своей ванной, унитазом, ложиться на стол под руки массажиста, купаться в общем бассейне…

    Не прерывая меня, Володя вытащил телефон, поднес его к уху и тихо сказал:

    – Миша, пришли мне сведения на Елену Зай-чевскую. Да, точно, на ту женщину, которая вчера погибла в старом доме на территории клиники. Для начала общие данные. Жду.

    – По идее даме следовало держаться от СПА как можно дальше, – продолжала я. – Но нет, она туда заявилась. А потом записалась на экскурсию. По-моему, это странно. И еще. Невозможно ведь заранее спрогнозировать, что женщина прислонится к балюстраде, испугавшись записки, в которой ей пообещали скорую смерть. Елена могла метнуться куда угодно – вперед, налево, направо. Предугадать ее движение – это все равно что рассчитать бег шарика на рулетке в казино, куча народа пытается установить закономерность, выводит формулы, но все усилия – мимо.

    – Елена Михайловна Зайчевская, – начал зачитывать только что поступившее сообщение Костин, – сорока пяти лет, ветеринар…

    – Кто? – Я не поверила своим ушам.

    – Ветеринар, – повторил Костин, – владелица клиники «Розовый заяц». Как врач имеет хорошую репутацию. Замужем. Ее супруг Иван Федорович Крамолин, музыкант. Хм, что-то я про такого исполнителя не слышал…

    – Всех нельзя знать, – справедливо заметил Валерий Борисович.

    – Из имущества квартира, машина, дача, – перечислил Костин, – вполне благополучна материально. Несколько раз в году летает вместе с супругом в разные страны. Зимой они предпочитают Бали, весной Израиль, летом Европу, осенью Италию. Прошлый Новый год встречали в Финляндии.

    – Для дамы с паническим страхом заболеть слишком много перемещений, – усмехнулась я. – В самолете же полно микробов, туалет там просто рассадник бактерий. Еду приносит стюардесса, у нее определенно грязные руки. Может, у Елены не было никакой аллергии и фобии? Она прикидывалась больной?

    Теперь за телефон взялся Милов.

    – Зинаида, посмотри карточку Зайчевской… Да, верно. Скажи, на что у нее аллергия? На все? Так не бывает. А кто справку выдал? Кричевская Тамара Леонидовна, клиника «Веганфуд». Интересно. Понятно… Нет, скоро приду… Да, Константин Львович, слушаю вас, говорите.

    Окончив разговор, Валерий Борисович посмотрел на нас:

    – Елена приехала, чтобы привести в порядок расшатанные нервы. Привезла справку, выданную некой Кричевской. В бумаге указан диагноз: «Аллергия на все». М-да… В мире существуют удивительные люди. Когда я работал простым врачом, ко мне однажды пришла женщина с непереносимостью… воды.

    – Как же она мылась? – удивилась я, наблюдая одним глазом за Вовкой, что-то быстро печатавшим в телефоне.

    – Это было большой проблемой для нее. Но мы выяснили, что неадекватный ответ организм давал не на саму воду, а на кое-какие вещества, добавляемые в нее для обеззараживания, – пустился в объяснения владелец клиники. – Потом семья уехала из Москвы в деревню, и жизнь у больной наладилась. А еще я помню парня, который покрывался прыщами при контакте с волосами жены.

    – Чего только не бывает! – восхитилась я.

    – Но диагноз «аллергия на все» встречаю впервые, – гудел Милов. – «На все» – это значит на все. Но тогда человек не может жить. Чем ему питаться? Что пить?

    – Физиологический раствор, – подсказала я.

    – Раз на все, то и на него, – усмехнулся Валерий Борисович. – Нет, ни один врач такой чуши – «аллергия на все» – не напишет. Хотя сейчас развелось столько баранов в медвузах – лекции игнорируют, на семинары не ходят. Когда я учился, нас за один пропуск так песочили, что мама не горюй. А за второй выгоняли. Ректор часто повторял: «Лежит в палате человек, пневмония у него. А вы эту тему прогуляли. Что больному скажете?» «Простите, когда воспаление легких в институте проходили, я, козел тупой, в кино с девицей попер. Вы тут умирайте потихоньку, ничем не могу помочь». Так, что ли? Если хотите баклуши бить, ступайте на факультет журналистики, все дураки там, будет вам в их компании сладко». Надо же, аллергия на все. Бред!

    – Кричевская Тамара Леонидовна, терапевт, скончалась год назад, – громко сказал Костин, глядя на экран телефона. – То есть эта дама никак не могла состряпать справочку для Зайчевской.

    – У врачей есть личные печати, – осенило меня. – Только не знаю, что с ними положено делать после смерти специалиста. Может, сдавать куда-нибудь? Минуточку…

    Я схватилась за телефон.

    – Катюша, если доктор умер, что будет с его штампом? Да, для рецептов. Ясно…

    – Его просто выбрасывают? – предположил Костин.

    – Верно, – кивнула я. – Надо узнать, есть ли у покойной Кричевской родственники, и поговорить с ними. Возможно, кто-то из них знал Зайчевскую, состряпал ей глупую справочку и шлепнул печать Тамары Леонидовны.

    – Зачем это проделывать? – изумился Милов.

    – Чтобы попасть в ваше отделение СПА, – отрапортовала я, – наверняка оказаться в нужном месте. Вдруг ей откажут? А человека с тяжелой аллергией непременно примут. Она могла так думать.

    – Дичь! – засмеялся Валерий Борисович. – У меня не муниципальная больница, люди платят деньги, я заинтересован в пациентах. В СПА-корпусе два направления: реабилитация и отдых. Естественно, мы берем пациента после того, как он сдаст стандартные анализы: на сифилис, ВИЧ и т. д. И человеку с признаками ОРЗ, с температурой откажем, попросим сначала выздороветь. Впрочем, если пациент пожелает, у нас есть небольшое отделение для гриппующих, оно находится во флигеле, можно там полежать. Но направления-то в мой центр от районной поликлиники не требуется. И места свободные у нас практически всегда есть. Ну не в понедельник ляжешь, так в пятницу. В СПА больше десяти дней не задерживаются, там круговорот людей. Зачем притаскивать справку «аллергия на все»? Цель этого поступка?

    – Может, Елена хотела получить одноместную палату? Более внимательного врача? – предположил Володя.

    Милов вздернул брови.

    – У нас все палаты в СПА-корпусе отдельные. Есть однокомнатные, двухкомнатные, люкс-апартаменты. И врача, который не проявил бы по отношению к клиенту заботу, я выгоню сразу. Хотя, признаюсь, не все доктора специалисты экстра-класса. Собираюсь, например, кардиолога из отделения, где Лампа лежит, уволить. Такая дура! Уж извините за откровенность… Но Зай-чевской занимался Константин Львович, замечательный специалист. Я сейчас с ним на ваших глазах беседовал. Костя очень взволнован, он мне объяснил: «Женщина, похоже, до поступления к нам испытала сильный стресс. Аллергии у нее нет. По моей просьбе она сняла с себя маску, очки, весь этот идиотский якобы японский набор, и долго находилась в моем кабинете. Говорила, что задыхается от любого запаха. Я сразу заподозрил: что-то не так. И пошел мыть руки. Специально взял мыло с крепким ароматом ландыша. Держу его для постоянной пациентки, которая говорит, что ей кажется, будто мои руки рыбой воняют, если я использую какое-то другое средство. Так вот, когда я осматривал Зайчевскую, от меня так сильно пахло ландышем, что сам едва не задохнулся. А пациентка никакой реакции не выдала. Чистейшая психосоматика. Записал ее к психотерапевту и…»

    Рассказ Валерия Борисовича прервал звонок, он взял трубку.

    – Слушаю, Ольга. Что-нибудь еще случилось? Да. Так… Так… День обещает быть интересным.

    Милов вернул трубку в карман, и по выражению его лица я поняла: что-то произошло.

    – Кто умер? – спросил Костин.

    – Вопрос следует поставить иначе – кто ожил? – хмыкнул владелец клиники. – Мне сообщили, что в моей приемной находится… Елена Михайловна Зайчевская.

    Глава 15

    Не успели мы войти в просторный предбанник, как сидевшая за столом у двери с табличкой «В.Б. Милов» женщина вскочила:

    – Валерий Борисович, к вам…

    – А-а-а! Наконец-то! – сердито воскликнула стройная дама, стоявшая у окна. – Рада встрече. А теперь объясните, по какой причине ваша сотрудница до обморока напугала мою пожилую маму, сообщив ей о безвременной кончине ее дочери? И найдите веские аргументы для объяснения произошедшего! Отговорки «Простите, мы перепутали, человеческий фактор, ничего не поделаешь – выгоним дуру-сотрудницу» я слышать не желаю.

    – Давайте пройдем в мой кабинет, – предложил владелец клиники. – Ольга, подайте напитки и принесите документы Зайчевской.

    – Чай, кофе? – пропищала секретарша.

    Разгневанная дама поправила бусы от Шанель, висевшие на шее.

    – Лучше цианистый калий. Не мне. Сотруднице, которая беседовала с моей мамой. Я хочу видеть, как мерзавка яд выпьет.

    Валерий Борисович распахнул дверь.

    – Прошу вас. Ольга, узнайте, кто разговаривал с пожилой женщиной, и этого человека немедленно в мой кабинет.

    Помощница опрометью кинулась в коридор. Мы вошли в кабинет и сели за длинный стол. В помещении наступила мертвая тишина, которая длилась до тех пор, пока в дверь не вбежала запыхавшаяся девушка с вопросом:

    – Звали меня, Валерий Борисович? Я Анна Колпакова.

    – Это вы общались с матерью пациентки Зайчевской? – сухо поинтересовался Милов.

    – Да, – кивнула сотрудница, – мне Валентина Григорьевна велела. Но соединиться получилось не сразу, телефон не отвечал. В карточке был указан номер для связи с родственниками, мы всегда об этом просим. Елена Михайловна сообщила, что дает контакт своего брата Бориса. Я стала ему звонить, однако он не отзывался. Сегодня утром я попросила компьютерщика Юру попытаться найти кого-нибудь из других родственников. Парень обнаружил домашний номер, там сразу отозвалась женщина, сказала, что ее зовут Ксю.

    – Это моя мать Ксения Кирилловна, – процедила сквозь зубы ожившая покойница, – ей не сегодня-завтра восемьдесят стукнет. И вы сообщили пожилому человеку про смерть единственной дочери?

    Анна сильно покраснела.

    – Не знала, что говорю с пенсионеркой, голос был молодой, звонкий. Я спросила: «Елена Зайчевская здесь живет? Можно с кем-то из ее родственников поговорить?» Она ответила: «Слушаю». Потом засмеялась и добавила: «Я ее сестра младшая, мне недавно двадцать исполнилось».

    Зайчевская смутилась.

    – Ну… мама любит пошутить. И на самом деле голос у нее, как у девочки.

    – Только поэтому я сказала ей о кончине Елены, – оправдывалась Анна. – Матери бы никогда про смерть дочери по телефону не брякнула. Я же не дура.

    – Документы Елены Михайловны где? – уже другим тоном спросил Валерий Борисович.

    – Все бумаги у Валентины Григорьевны, – отрапортовала девушка.

    – Хорошо, Анна, вы свободны, – кивнул владелец клиники. Проводил глазами убежавшую сотрудницу и посмотрел на разгневанную даму: – С одной проблемой мы разобрались. К сожалению, ваша мать представилась Анне как…

    – И что? – взвилась ракетой Зайчевская. – Почему я у вас покойницей числюсь? Вот главный вопрос.

    Милов открыл ноутбук.

    – Извините, минуточку терпения. Вот копия паспорта. – Валерий Борисович развернул компьютер экраном к посетительнице. – Ваш документ?

    – Да, – кивнула Зайчевская. – Ничего не понимаю…

    – Мы пока тоже, – отозвался Костин.

    – У вас на ресепшен идиоты или слепые? – закричала пациентка. – Не видели, что на фото один человек, а перед ними стоит другой?

    – Маска и очки! – подпрыгнула я. – Вот зачем спектакль!

    – Что? – не поняла настоящая Зайчевская.

    – Женщина взяла у какого-то из родственников врача Кричевской печать с бланком и сама накатала справку про аллергию на все. Не хотела, чтобы ее узнали, – тараторила я. – Она была с кем-то знакома в клинике, прятала свою внешность.

    – Кричевская? Тамара Леонидовна? Но она же умерла. Год назад или чуть больше. – Елена Михайловна удивленно приподняла бровь. А потом вдруг зачастила: – Черт, черт, черт… Мой паспорт! Эдик! Вот дура! Да, полная дура!

    – Кто? – резко спросил Костин.

    – Верка! – застучала кулаком по столу Зайчевская. – Это моя двоюродная сестра. Идиотка полная! Сошла с ума на почве мужа. А Эдуард негодяй, дундук, спит со всеми. Верка то поджог устроит, то потоп, то петарду в окно бросит. Надоело ее из полиции выручать.

    Милов поднял руки.

    – Елена Михайловна, я сдаюсь. Ничего не понимаю.

    Зайчевская схватилась за щеки.

    – Если моя мама из-за этой свихнувшейся идиотки инсульт заработает, я Верку удавлю. Мамочка с высоким давлением слегла.

    – Необходимости душить двоюродную сестру нет, – мрачно перебил ее Костин, – она уже умерла.

    – Умерла… – эхом повторила Елена. – Ну да, дурочка наша скончалась… То-то Эдьке счастье – теперь все деньги деда его. Вот он загудит…

    Я, сидевшая около Елены, погладила ее по плечу.

    – Давайте выпьем чаю или кофе, а вы нам подробно расскажете про Веру.

    Валерий Борисович нажал на кнопку селектора:

    – Оля, нам сюда поднос. Неси все.

    Елена Михайловна зашмыгала носом.

    – Глупая Вера! Я, как только этого Эдика увидела, сразу ей сказала: «Верка, парню только деньги нужны». Нашла себе мужа – танцовщик из эротического шоу. Представляете?

    – Профессия еще ни о чем не говорит, – не к месту высказался Вовка, – порядочным человеком можно оставаться в любой ситуации.

    Елена шлепнула ладонью по столу.

    – Нет! Голые танцоры продажные. Да я…

    Из уст дамы полился рассказ, который она не прервала, даже когда помощница Милова притащила в кабинет поднос с закусками. История Зайчевской не показалась мне оригинальной, я уже слышала подобные.

    Кирилл Мефодьевич, дедушка Елены, недолюбливал старшую внучку. Как Лена ни старалась, угодить старику не могла. В детстве она не понимала, почему дед никогда не делает ей подарков, зато охотно сыплет замечания. Леночка училась на одни пятерки, помогала по дому, а став студенткой, служила у капризного Кирилла Мефодьевича бесплатной домработницей. Он никогда ее не благодарил, наоборот, ругал за плохо отглаженные рубашки, за нерадиво помытые окна, за… В общем, за все.

    Почему Лена, несмотря на злобный характер деда, продолжала к нему ходить? Ей было жалко маму. Если она, Лена, сбежит, так сказать, с подводной лодки, то помощницей старика по хозяйству должна будет стать Ксения Кирилловна.

    У мамы Елены была сестра Надежда. Вот ее дочь Веру дедуля обожал. Троечница Верочка всегда получала от него замечательные презенты и деньги на осуществление своих желаний. Лена считала, что любовь доказывается не словами, а делами, поэтому не произносила вслух сладких слов. Поведение же Верочки было кардинально иным. Она целовала, обнимала дедулю, говорила старику, как его обожает, но когда он сломал лодыжку, в больницу к нему с домашней, собственноручно приготовленной едой бегала Лена, не умевшая петь соловьем про любовь. А Вера только один раз заглянула в клинику и, пробормотав: «Дедусик, обожаю тебя. Извини, у меня насморк, боюсь тебя заразить», исчезла.

    Дед тогда сказал Лене:

    – Видишь, какая Верушка заботливая. А ты! Глаза вон красные, а у меня в палате толчешься.

    Кирилл Мефодьевич, известный ювелир, был небедным человеком. Лена никогда чужие деньги не считала, однако понимала, что у дедушки есть копеечка на черный день. Но внучка и предположить не могла, каким богатством обладает вздорный старик, ни разу не отдавший Ксении ни гроша за купленные ею для него продукты и вещи. После его смерти семья ювелира узнала о шести квартирах, двух дачах и нескольких машинах, о солидных счетах. Но основной доход Кириллу приносила созданная им сеть мастерских по ремонту и изготовлению украшений по эскизам заказчиков. И все это унаследовала Вера. Ксении Кирилловне и Лене в голову не пришло отсуживать свою законную долю, они молча ушли от адвоката.

    Заполучив состояние, Вера стала швыряться деньгами, продала две квартиры и вышла замуж за Эдика, знакомство с которым состоялось в клубе для женщин, где парень отплясывал на сцене голым.

    На момент свадьбы с танцовщиком родители Веры уже умерли. Тетка, Ксения Кирилловна, пыталась отговорить племянницу от неразумного брака, но потерпела неудачу. Вера устроила пышное бракосочетание, поселила молодого мужа у себя и принялась его баловать. Эдик перестал играть мышцами перед зрительницами, запихивающими ему в плавки стодолларовые купюры, стал генеральным директором ювелирного холдинга, принялся менять дорогие иномарки. И все бы ничего, но на симпатичного, а теперь еще и богатого парня представительницы слабого пола вешались гроздьями. Эдик был хорош собой, прекрасно танцевал, модно одевался, легко поддерживал разговор на любую тему и лучился обаянием. Вера ревновала мужа так, что не описать словами.

    Молодая женщина не работала, времени и денег на слежку у нее было в изобилии. Она нанимала частных детективов, те следили за Эдиком, делали фото, потом рассказывали заказчице, с кем и где встречался ее муж. Супруга моментально принимала меры: мазала дверь соперниц дерьмом, царапала их машины, звонила им на службу и говорила коллегам об очередной обожэ мужа-прелюбодея гадости. Постепенно способы мести обманутой жены становились все изощреннее, если не сказать – извращеннее. Петарда, брошенная в окно квартиры, поджог забора дачи… Фантазия Веры зашкаливала. К одной сопернице она, приняв соответствующий облик, нанялась в домработницы. Целую неделю усердно мыла полы, заслужила доверие, а когда ее оставили в квартире одну, устроила погром: перебила всю посуду, порезала вещи хозяйки. Покидая поле боя, Вера оставила на кухне записку для законного мужа своей соперницы: «Спроси у своей проститутки, по какой причине я ей урок преподала».

    – Уверена, это Вера купила путевку в ваше СПА, чтобы очередную любовницу Эдуарда наказать, – завершила рассказ Елена. – Не знаю, что на сей раз она придумала. И наверняка помогала ей, как всегда, лучшая подружка Зина, дочка Кричевской. Без сомнения, именно она справку про аллергию смастерила, взяла печать и бланки, от покойной матери оставшиеся. А Эдькина любовница Веру убила. Явно эта девка хочет выйти замуж за бывшего стриптизера и захапать то, что ему в наследство от жены достанется. Дед был мерзкий старикашка. Хорошо, что он мне ни копейки не оставил, его деньги несчастье приносят.

    Глава 16

    – Что скажете? – спросил Валерий Борисович, когда воскресшая Зайчевская ушла.

    – Наши люди узнают у Эдика имя любовницы и побеседуют с ней, – пообещал Костин. – Но, думаю, смерть вашей пациентки не связана с ревностью погибшей и с ее блудливым мужем. Когда Вера зарезервировала у вас номер?

    Милов посмотрел в компьютер.

    – За день до прибытия. Обычно у нас полно народа, но сентябрь всегда «мертвый» месяц. Оно и понятно – отпуска закончились, дети в школу пошли, женщины временно о себе забывают. В октябре клиентов опять много становится, а в сентябре для моего бизнеса штиль.

    – Очередной нанятый Верой сыщик сообщил ей, что любовница Эдуарда решила расслабиться в СПА, – начала я рассуждать вслух. – Веру обуяла ревность, она задумала сделать нахалке какую-нибудь гадость и тоже прикатила в медцентр якобы отдохнуть. Вера опасалась, что любовница супруга ее узнает, поэтому нацепила «японский набор от аллергии». А чтобы врачи не удивлялись, запаслась справкой.

    – Бред, – поморщился Валерий Борисович. – Трудно придумать что-либо глупее этого дешевого спектакля.

    – Любовница узнала, что задумала Вера, и решила подстроить ее падение с лестницы, – не успокаивалась я.

    – Древоточец за такой короткий срок не сожрет балясины, – остановил меня Вовка, – а Вера зарезервировала палату всего за день до гибели. И где бы ей взять вредителя?

    – В Интернете все достать можно! – возразила я.

    Милов рассмеялся и начал водить мышкой по коврику.

    – Нуте-с, поглядим… Госпожа Романова, должен вас разочаровать. Объявлений о продаже жуков, обедающих деревом, нет. Полно других сообщений: как от них навсегда избавиться. Хотя… О, идея. Точно!

    Владелец клиники забегал пальцами по клавиатуре, потом торжествующе посмотрел на нас:

    – Верю в безграничную человеческую глупость, поэтому залез на сайт «Невероятные коллекции». Владимир, вам бы пришло в голову хранить использованную туалетную бумагу? Причем не свою, а чужую?

    – Нет, конечно, – передернулся Костин.

    – А вот некий OTAV собрал много таких сувениров, – развеселился владелец клиники. – Бумажки только от знаменитостей. Чем не автограф?

    – Фу… – скривилась я. – Он явно сумасшедший.

    – Я нашел страничку «vreditel. love», – объявил Валерий Борисович. – Ее хозяин содержит инсектарий с вредоносными жуками, а поскольку те от хорошего содержания бешено плодятся, он готов бесплатно отдать лишних в заботливые руки. Знаете, что особенно интересно? Сайт указывает в профиле коллекционера, в какой группе он состоит и сколько в ней членов. Например, «Parovos 1972» примыкает к объединению «Собиратель игрушечных железных дорог». В этой группе более десяти тысяч человек. OTAV со своей туалетной бумагой оказался в «Коллекции вещей селебретис». Тут столько идиотов! Они охотятся за лифчиками, колготками, трусами и прочими деталями одежды знаменитостей. О, есть даже женщина, обладательница гамбургера, который не доел сам Жора Кнут. Знать бы еще, кто он такой… А вот обожателей насекомых всего пятеро. Трое содержат бабочек, один мух, ну и к ним примыкает наш vreditel. love. Думаю, узнать, кто скрывается за этой кличкой, вам будет легко. Задайте мужику вопрос – кому он недавно вручил древоточцев. Мне продолжать?

    – Не хотите у нас детективом поработать? – усмехнулся Володя.

    – Не поверите, в юности я переполнился романтическими мечтаниями, хотел избавить весь мир от преступников и колебался в выборе профессии. Была идея пойти учиться на следователя, но мать конкретно велела: «Ты будешь врачом, как папа».

    – Родители плохого не посоветуют, – вздохнул Костин. – Спасибо вам за наводку, будем работать. Но вам придется подъехать в наш офис, подписать договор и оставить аванс.

    – Нет проблем, – живо согласился Милов. – Можно завтра? Сегодня весь день забит без продыху.

    – Конечно, – кивнул Владимир.

    – Мне нужен пропуск, чтобы ходить везде, а не только там, где разрешено пациентам, – попросила я.

    Валерий Борисович сказал в селектор:

    – Сделай дубликат моего ключа и принеси сюда. Немедленно.

    Секретарша выполнила задание почти мгновенно. Ольга протянула хозяину карточку и осведомилась:

    – Старый отключаем?

    – Нет, оба активированы, – уточнил Милов. Подождал, пока девушка уйдет, и отдал мне ключ со словами: – Просто приложите к считывателю. И возьмите еще кое-что…

    Хозяин клиники выдвинул ящик письменного стола, нахмурился, потом снова позвал Ольгу и сурово спросил:

    – Назови тех, кто заходил сюда, пока меня не было!

    – Я никого не впускала, – заверила Ольга. – Да мне и в голову не придет разрешить залететь сюда в ваше отсутствие даже мухе!

    – Тогда где опознаватель? – прищурился шеф.

    – Первый ящик стола, в левом углу, – отрапортовала Ольга.

    Милов поманил ее пальцем:

    – Смотри! Что видишь?

    – Ничего, – прошептала секретарь.

    – Вот-вот, – согласился хозяин. – Ты уволена.

    – Валерий Борисович! – залепетала Ольга. – Клянусь чем угодно, никто сюда не входил!

    – Опознаватель сам улететь не мог, крыльев у него нет, – отрезал Милов.

    – Честное слово, я не отходила от двери! – заверила секретарша.

    – В памперсе сидела? – осведомился начальник.

    Шея Ольги порозовела.

    – Нет.

    Милов начал загибать пальцы:

    – В туалет ходила, обедать бегала?

    Секретарша кивнула и заплакала. Мне стало ее жалко.

    – Валерий Борисович, сомневаюсь, что вор орудовал днем. Он же понимает, что в этом случае его легко можно поймать. Начнет рыться в вашем столе, а Ольга внезапно вернется. Ну, допустим, кошелек она забыла и побежала назад, не дойдя до кафе. Секретарша услышит шум в кабинете босса… Дальше ясно. Думаю, вашу вещь скорее всего утащили поздно вечером, когда Ольга ушла домой. Или она обязана спать у двери кабинета?

    – Такого пункта в трудовом договоре нет, – медленно произнес Милов.

    – Проверьте лучше охрану, – посоветовала я. – Парень, который ночью делает обход, мог стянуть ваш опознаватель.

    Хозяин кабинета пару секунд смотрел на всхлипывающую Ольгу.

    – Ладно, прощена. Благодари госпожу Романову, только из-за ее заступничества ты работу не потеряла.

    – Спасибо, спасибо, спасибо! – стала кланяться Ольга.

    Я не знала, куда деваться от смущения, и рассердилась на Милова. Зачем он велел Ольге падать передо мной ниц?

    – Иди на место, – приказал владелец клиники.

    Секретарша попятилась к двери.

    – Что такое опознаватель? – поинтересовался Костин.

    Милов начал открывать ящики.

    – Небольшой жетон. Сотрудники о нем не знают, но охрана в курсе. Допустим, в моем кабинете сработал сигнал тревоги, примчались секьюрити и увидели бомжа, который шарит в компьютере. Парни решили его схватить, а бродяга показывает жетон. Все! Ребята уходят, предварительно осведомившись, не могут ли они чем-то грабителю помочь. Понимаете теперь, почему я недоволен таинственным исчезновением жетона? Если я в течение пары часов не выясню, куда он делся, придется делать новый, а старый аннулировать. Черт! Вот же он! Странно, почему-то лежит не на месте. Я держу опознаватель слева, кто его переложил? Кто в моем столе рылся, пока я в Китай летал? Лампа, я заметил, что вас покоробило мое поведение по отношению к Ольге… Но секретарь отвечает за все, происходящее в приемной и в кабинете, она получает достойную зарплату. Даже слишком достойную, на мой взгляд.

    – Если вор влез вечером или ночью, ваша помощница ни при чем, – пожала я плечами. – Это я к тому, что надо сначала разобраться, а уж потом грозить увольнением.

    – Как врач, я отлично знаю важность профилактики, – усмехнулся Милов, – поэтому клизма во вред не пойдет.

    – В особенности если у человека непроходимость кишечника, сердечная недостаточность или артериальная гипертензия, – не выдержала я.

    – У вас медицинское образование? – удивился Милов. – Вы правильно назвали противопоказания. Обыватель, как правило, уверен в абсолютной невинности и полезности клистира.

    Я открыла было рот, но Костин быстро наступил мне на ногу и сказал:

    – Лампа нахваталась медицинской информации от своей лучшей подруги и вашей одногруппницы Кати.

    У Милова зазвонил телефон.

    – Уже иду, – бросил он в трубку.

    Я встала.

    – И нам пора.

    Выходя из кабинета, я подумала: Валерий Борисович старается держать себя в руках, но видно, что он сильно нервничает. Поэтому и не смог сразу найти опознаватель, накричал на Ольгу. Конечно, неприятно, когда в твоей клинике случается нечто нехорошее, но хозяин должен был давно привыкнуть к форс-мажору, в больнице чрезвычайные обстоятельства обычное дело. Похоже, у Милова у самого нервы не в порядке.

    Глава 17

    Обсудив с Володей план дальнейших действий, я проводила его на парковку, медленно пошла по парку и увидела Нину, спешащую по дорожке.

    – Гуляете? – приветливо улыбнулась она. – Правильно, погода хорошая. В беседке были?

    – Нет, – ответила я. – А здесь есть беседка?

    Медсестра показала на уходящую влево тропинку:

    – Непременно туда сходите, это близко. Посидите внутри, закройте глаза и просто подышите – там особый воздух, целебный. Кстати, эта постройка – памятник архитектуры.

    – Спасибо за совет, – улыбнулась я и пошла в указанном направлении, любуясь ландшафтом.

    Похоже, здесь работает замечательный садовник – газон выглядит идеально, кустарники фигурно пострижены, а видневшаяся вдали белая с желтой крышей беседка, к которой меня отправила Нина, очень выигрышно смотрится на фоне зелени.

    В кармане зазвонил мобильный. На экране высветился незнакомый номер.

    – Слушаю, – ответила я на вызов.

    – Алло! Евлампия Романова? – спросил приятный женский голос. – Беспокоит агентство «Розовый покой», меня зовут Ната. Вы лежите в клинике доктора Милова?

    – Да, – после небольшого колебания ответила я.

    – У нас для пациентов Валерия Борисовича чрезвычайно выгодное предложение, – зачастил голос в трубке. – Всего за полцены вы получите потрясающую услугу: не придется думать, что там кто сделает.

    – Извините, не поняла суть вашего предложения, – остановила я женщину.

    – Скостим вам пятьдесят процентов, если вы все оплатите заранее, а не по факту, – застрекотала Ната, – качество – первый сорт. Хотите посмотреть?

    – Что именно? – задала я вполне логичный вопрос.

    – Нашу продукцию.

    – Чем вы торгуете?

    – Самыми нужными изделиями наивысшей категории. Уважаемая Евлампия, лично вам дадим еще и особый сейл.

    Дурное настроение, возникшее после того, как Валерий Борисович отругал Ольгу, испарилось без следа. Мне стало смешно. Эта Ната, похоже, гений пиара и рекламы. Она доложила про скидки, расхвалила ассортимент, но забыла сообщить, чем же торгует фирма. А голос в телефоне все щебетал:

    – У нас восхитительное качество! Сплошные положительные отзывы. Клиенты берут себе, привозят родных, знакомых. Но сладкий прайс только для пациентов клиники Милова. Давайте образцы вам в палату принесу? Прямо сегодня, в семь. Ок?

    Я попыталась вежливо избавиться от назойливой дамочки:

    – Не уверена. Нет. Не надо.

    – Ой, как хорошо! – обрадовалась собеседница. – Вы умница, раз приняли такое решение. Поверьте, это лучшее решение за всю вашу жизнь.

    Из трубки раздался короткий гудок, и голос наконец-то умолк. Я развеселилась еще сильнее. Сначала менеджер по имени Ната активно подталкивала меня к покупке не пойми чего, а когда я отказалась от встречи с ней, она, похоже, запрыгала от радости, да еще принялась расхваливать меня за игнорирование предлагаемого товара. Это какой-то новый, неведомый мне рекламный трюк? Или Ната… как бы это помягче выразиться… женщина с неразвитыми умственными способностями?

    Я заглянула в беседку, там было душно. Садовое сооружение имело традиционный вид: в круглый павильон вело несколько ступенек, крышу держали белые столбы, незастекленные проемы между ними закрывали плети какого-то неведомого растения, отдаленно напоминающего виноград. Вьюнок был густым, с широкими глянцевыми листьями, поэтому воздух внутрь беседки почти не проникал. Я уже хотела уйти, когда услышала звонок и увидела, что на маленьком столике лежит самый дешевый кнопочный сотовый, какие обычно покупают младшеклассникам. Было бы невоспитанно засовывать нос в чужой телефон (а в моей юности считалось крайне неприличным читать чужие письма), но трубка продолжала как-то нервно, как мне показалось, звонить. Вокруг никого не было, и я подумала, что кто-то забыл мобильный. Потом решила ответить на вызов и попытаться выяснить, кому вернуть потерю.

    – Опять, – вонзился мне в ухо странный голос, – опять. Красный опять.

    И связь прервалась.

    Я начала изучать аппарат. Он оказался старый, у меня такой был на заре мобильной связи. В контактах пусто, эсэмэсок и исходящих звонков нет, а входящий вызов был один – тот, на который ответила я. Причем поступил он с неопределенного номера. В общем, найти растеряху-владельца не представлялось возможным.

    Держа трубку в руке, я задумалась: кто сейчас станет пользоваться таким динозавром из семьи сотовых? Школьник? Маловероятно, потому что за не очень большие деньги можно купить сенсорный аппарат. Недавно я слышала в супермаркете призыв зайти в магазин на втором этаже и приобрести смартфон менее чем за две тысячи рублей. На такой подарок своему чаду любые родители разорятся. Наверное, трубку посеяла какая-то старуха. Может, отнести его на ресепшен?

    Сзади послышалось чье-то учащенное дыхание, я обернулась и снова увидела Нину.

    Улыбнувшись, показала ей телефон:

    – Это вы забыли аппарат?

    – Он Ксюшин. Помните ее? Моя лучшая подруга. Она в палате вашей была, когда вы очнулись, – ответила запыхавшаяся Нина.

    – Да, да, – кивнула я, – помнится, у нее форма очень необычная.

    – Точно, – подтвердила Нина, – как у сестер милосердия давних лет. Красиво, но неудобно, в современной «пижамке» сподручнее. Ксюхе кто-нибудь звонил, пока вы были здесь? Вот ведь растеряха! Она повела пациентку гулять, зашла с ней в беседку, забыла тут свою допотопную трубку, а теперь вся извелась. Позвонила мне: «Нинок, вдруг кто украдет, сбегай за телефоном, забери и мне принеси, сама отойти не могу, но жду звонка, очень нужного». И кого эта египетская старина заинтересовать может? Но Ксю так дергалась, что я согласилась ее выручить. Милов наш с виду-то сладкий, а на вкус, так сказать, горький. Если заметит, что кто-то на работе косячит, разговор будет короткий: человека уволят. И хоть обрыдайся потом, назад не возьмет. Один раз я слышала, как Валерий Борисович врачу-гомеопату сказал: «Цари решений не меняют. Раз я велел вам идти за дверь, значит, идите за дверь». Хозяин конкретный мужик. Ксюша боится и без места остаться, и аппарата лишиться. У нее же куча детей, денег свободных нет, на новый ей не наскрести. Вот и пришлось мне за ее мобилой мчаться. Конечно, я всегда подругу выручу. Хотя, если кто наябедничает, что я посторонним делом занималась, плохо мне придется…

    – Ксении кто-то звонил, – наконец я смогла вставить пару слов в неостановимый словесный поток Нины.

    Медсестра осеклась:

    – Что вы сказали?

    – Был звонок, я взяла трубку, но связь быстро прервалась, – пояснила я. – Даже не поняла, кто звонил, мужчина или женщина. Голос лишь коротко произнес: «Опять. Красный. Опять». И все.

    – Опять? – недоуменно повторила Нина. – Опять? Красный? Это, наверное, «А-пять красный». Не «опять», а «А-пять». Когда номер пробивателя произносишь, слышится как «опять».

    – Пробиватель? – спросила я. – А-пять? Это что такое?

    – Скидочная программа, – ответила Нина.

    – Не поняла, – пробормотала я.

    Медсестра удивилась:

    – Разве вам в приемном покое, когда на лечение принимали, не объяснили?

    Я скрестила руки на груди.

    – Если честно, я мало что помню о доставке в клинику. Упала с лестницы, ударилась головой, а дальше – темнота. Затем какие-то обрывки: мелькание света, тряска, меня вроде везут, потом я проснулась в палате. Сейчас чувствую себя прекрасно, но как оформляли в больницу, не знаю.

    – Вон оно что… – протянула Нина. – А я-то была уверена, что вы в курсе. Менеджер, когда талон на госпитализацию выписывает, всегда пациенту карточку дает. В ней вся нужная информация, в частности рассказ о программе «Шаги здоровья». В нашем парке проложены зоны прогулок, они разные по длине и сложности рельефа, отличаем мы их по цвету: красная, желтая, зеленая. Чтобы человек не запутался, знал, по какому маршруту идет, путь отметили скамейками, их выкрасили в разные цвета. Идете, допустим, по красной дороге, значит, вам на пути встречаются красные лавочки. А потом, упс, видите зеленую – значит, не туда повернули. Зачем это сделали? В папке с информацией, которую вам, похоже, не дали, есть именная карточка. На каждом маршруте есть несколько пробивателей, они с номерами и буквами. А-пять красный на какой дороге стоит?

    – На красной, – ответила я.

    – Молодец, – похвалила меня Нина. – Дошли до него и всунули туда карту. Трык-тык, вам время пробили и отметили, что по маршруту идете. И еще баллы за прогулку начислятся. Информация попадет в компьютер и в ваши меддокументы. Когда выписываться станете, отдел расчета подсчитает, сколько баллов вы за пешие прогулки заработали и где ходили. Скидку вам на оплату наших услуг соответственно заработанным очкам дадут, за красный она больше, за зеленый меньше. Красная дорога самая сложная. Если каждый день по ней ходить и аккуратно карту пробивать, то цену за пребывание можно аж на двадцать пять процентов опустить. У вас, как я понимаю, карточки с собой нет? Ах ну да, вам же папку не дали.

    – Возможно, ее получила моя подруга Катя, – предположила я. – Наверное, бумаги лежат где-то в моей палате.

    – Значит, вам сегодня уже не отметиться, – вздохнула Нина. – А жаль, могли бы баллы получить. Ну хоть конфетку съедите.

    – Какую конфетку? – удивилась я.

    Нина рассмеялась:

    – В каждом пробивателе есть ящик, в нем леденцы лежат – для подкрепления сил гуляющего. Идите к А-пять – вон туда, это близко. Откройте ящичек и угощайтесь. Интересно, зачем Ксюхе по телефону про А-пять сказали? Загадка прямо. Ну да она, наверное, знает. Хорошей вам прогулки. Не забудьте конфетку съесть, они очень вкусные, их специально для нашей клиники делают. В парке сейчас пусто, но не волнуйтесь, злые люди вас не обидят. Территорию, как и общие помещения клиники – холлы, коридоры, – охрана постоянно просматривает. Ну прямо интересно, зачем Ксюхе про А-пять сказали? Она постоянно свою древность теряет, а люди ей трубку возвращают. Да и понятно почему – кому такая дрянь нужна?

    – Я тоже хотела найти владельца, но поняла, что это невозможно – память телефона пустая, ни одного номера, – пробормотала я.

    – А, – махнула рукой Нина, хватая предка современного айфона, – кому ей звонить? Только мне. А мой номер Ксю давно наизусть заучила.

    – Тогда странно, почему Ксения нервничает, если телефон всегда к ней возвращается, – не успокаивалась я. – Вон даже вас с работы сорвала.

    – Спросите ее об этом, – сказала Нина. – Просто она такой человек, по любому поводу дергается.

    – И как люди понимают, что эта трубка принадлежит Ксении? – не успокаивалась я. – Ни одного контакта в аппарате нет, как же вычислить владельца?

    – Это только сегодня, – улыбнулась Нина. – У Ксю симка сломалась, вся инфа на ней была записана. Она утром новую купила, чистую. Раньше-то мне все трезвонили: «Нашли сотовый, ваш номер в книжке». Разные люди встречаются, один жмот за возврат денег потребовал, будто не видел, какое ископаемое к нему в руки попало. Спасибо вам, мне на пост пора.

    – Думала, у вас выходной, – с запозданием удивилась я.

    – Вчера Настя попросила ее подменить, ночью я не по графику дежурила. Ой! Меня, наверное, уже ищут, – спохватилась Нина и выбежала из беседки.

    Я подождала, пока медсестра отойдет подальше, и пошла по тропинке, решив дойти до агрегата А-пять. Медсестра Ксения Михайлова, похоже, вовсе не одуванчик, она явно причастна к смерти Раисы Галкиной. Интересно, зачем ей сказали про этот пробиватель? Посмотрю, что там около него происходит, а заодно возьму конфету. Ладно, допустим, человек на том конце провода понял, что трубку держит не хозяйка, и, зная о манере Ксении регулярно терять аппарат, в сердцах ляпнул слово «опять». Не произнес всю фразу: «Опять растеряха посеяла сотовый». Если дело обстояло так, то зачем сразу отключаться? Наоборот, нужно было продолжить: «Вы нашли телефон Ксении. Скажите, где и у кого она может забрать еле живой от старости раритет? Оставьте мне свой номер». И при чем тут слово «красный»?

    Задумавшись, я забрела на какую-то аллею, огибавшую большой пруд. Хоть бы один указатель поставили! Странная беспечность. Пациенты могут заблудиться в огромном парке, ищи их потом с собаками. Ну, и куда мне идти? Направо, налево?

    Неожиданно вдалеке показалась фигура. Я обрадовалась, решила догнать незнакомку и вдруг сообразила: это не человек. Странное существо шло ко мне спиной, на нем было кислотно-розовое платье, сзади из юбки торчал пушистый рыжий, загнутый вверх хвост, а на крупной голове торчком стояли треугольные уши. В правой лапе животное держало плетеную корзинку. Наверное, оно услышало мои шаги, потому что резко обернулось. Я увидела длинноносую морду, крупные зубы, торчащие из пасти, ойкнула и ринулась в растущий вдоль дороги кустарник.

    А как бы вы поступили, увидев в парке здоровенную лису, бойко шагающую на задних лапах? На небо набежали тучи, явно собирался дождь, стало сумрачно. Я находилась одна, вокруг ни души, кроме дикого животного-великана, наряженного в платье. Тут впору либо подумать, что сошла с ума, либо бежать без оглядки. Я выбрала второе.

    – Стой! – пронзительно-противным, очень громким голосом завизжала лисица. – Хочешь конфетку?

    То, что монстр говорит, повергло меня в настоящий ужас. Я понеслась сквозь кусты мимо деревьев, перепрыгнула через какие-то камни, пару раз шлепнулась, попала в крапиву, увидела деревянный забор и калитку, толкнула ее, очутилась около красивого дома, нажала на кнопку домофона, услышала: «Сейчас, сейчас…» – и закричала:

    – Пожалуйста, откройте скорее! За мной гонится лиса!

    Дверь распахнулась, на пороге стояла стройная женщина в джинсах и розовом пуловере.

    – Лиса? – приятным голосом спросила она. – Это кто?

    – Лиса это лиса, – выдохнула я и без приглашения шагнула в холл. – Очень прошу, заприте дверь. Вдруг она сюда ворвется?

    Хозяйка улыбнулась:

    – Маловероятно. Я живу здесь не первый год, и до сих пор ни одно дикое животное не подходило к коттеджу. Думаю, лисичка, которая вас испугала, в полном ужасе унеслась в свою нору. Звери не доверяют человеку. Даже те, что живут рядом с людьми, опасаются двуногих соседей.

    Незнакомка показала рукой налево:

    – На улице за углом дома стоит мешок с отбросами. Утром я увезу его в контейнер. Первый показатель наличия лисы возле дома – разграбленный мусорник. Но мои пакеты всегда не тронуты. Успокойтесь, вы, наверное, видели бродячую кошку. Меня зовут Надя. Хотите чаю?

    – Это лисища-монстр, – пробормотала я. – Она носит розовое платье, в руках держит корзинку. Когда я стала убегать, чудовище невыразимо противным голосом заорало: «Хочешь конфетку?»

    – Вот видите, – рассмеялась Надя, – милая такая, не жадная. Вы, наверное, в клинике Валерия Борисовича лежите? Что случилось? Заболели?

    – Глупость произошла, – ответила я, – вешала занавески, упала с лестницы, ударилась головой, получила сотрясение мозга. Врач велел мне лежать, но я поняла, что скоро при таком режиме врасту в матрац, и встала с кровати, несмотря на запрет доктора. Ой! Представляю, что вы обо мне подумали: тетенька, на всю башку ушибленная, убегает от лисы в розовом платье, которая ей конфеты предлагает… Странно, что вы сами не удрали от меня подальше. Я в такой ситуации точно бы решила, что ко мне заглянула сумасшедшая, и струхнула.

    – Ну что вы, – засмеялась Надежда, – вы на умалишенную совсем не похожи. Проходите сюда.

    – Неудобно получилось, – бормотала я, двигаясь за хозяйкой, – свалилась постороннему человеку камнем на голову. Надо бы отказаться от вашего приглашения и уйти, но мне как-то не по себе. И это странно. Я не принадлежу к породе трусих.

    – Возможно, так на вас действуют лекарства. Некоторые из них временно меняют поведение человека. Причем настолько сильно, что пациент, переставший принимать препараты, изумляется, вспоминая, как он себя вел, – объяснила Надежда, вводя меня в уютную гостиную, объединенную с кухней.

    Первым, что бросилось мне в глаза, оказалась огромная, ростом почти с меня, напольная ваза. Ее украшал портрет Валерия Борисовича.

    Похоже, Надежда говорила правду про таблетки, способные кардинально изменить поведение, и, кажется, мне досталась тройная их доза. Иначе чем объяснить приступ глупого смеха, случившийся со мной, а затем идиотский вопрос, вылетевший изо рта:

    – Вы жена Милова?

    Через секунду я вспомнила, что владелец медцентра упоминал в беседе о нескольких своих разводах и предстоящей свадьбе, а потому сильно смутилась.

    Глава 18

    Надежда расхохоталась до слез, схватила со стола салфетку, промокнула глаза и неожиданно поинтересовалась:

    – Вы замужем?

    Я кивнула.

    Хозяйка дома заметила, включая чайник:

    – Любой мужчина позавидует вашему супругу. Женщина, которая считает, что на самой большой посудине в доме должно красоваться изображение мужа, просто перл. Нет, Валера мой родной брат. А на отвратительном монстре-вазе запечатлено лицо нашего отца Бориса Валерьевича. Брат похож на него до невероятности. Папа был хирургом, специализация – щитовидная железа. Оперировал он хорошо, но пока нас никто не слышит, говорю откровенно: хорошо, но обычно. Таких врачей со скальпелем в руках – легион. Это был, так сказать, крепкий середняк. Он стоял на потоке, делал две-три операции в день. Прекрасно выхаживал больных, возился с ними, как с детьми. Большую славу отец снискал на другом поприще. Приходил к нему больной, Борис Валерьевич на него смотрел молча, а потом говорил: «Батенька, что ж вы почки-то так запустили? Но ничего, пугаться не надо. Небось все вам твердили: онкология, опухоль. Нет, друг мой, у вас всего лишь киста. Тоже не очень приятно, но, согласитесь, это лучше, чем рак. Дам-ка я вам телефончик опытного врача. Вас не смутит, что это просто доктор, не профессор? Не волнуйтесь, он вылечит вас лучше академика». Как отец это проделывал, понять никто не мог. Он видел бляшки в сосудах, малейшие изменения в легочной ткани, мог сразу определить, что в печени гемангиома. Гениальный диагност, человек-томограф!

    Надежда поставила передо мной чашку с бледно-зеленой жидкостью.

    – Учитывая послеобеденный час и то, что вы приходите в себя после сотрясения мозга, я заварила травяной напиток. Мята и груша. Попробуйте, очень вкусно.

    Я сделала глоток и удивилась:

    – Необычно, но приятно. Наверное, нелегко жить рядом с экстрасенсом, который вас насквозь просвечивает?

    Хозяйка села за стол.

    – Папа сердился, когда его называли «врач-рентген», объяснял: «Не вижу я ничего. Это враки, что больного можно глазами внутри обшарить. Ложь сие и мошенничество. Я просто изучаю симптомы. Смотрю на оттенок кожи – серый, землистый, мраморный, голубой, желтоватый, – может быть до сотни вариаций, на расположение пигментных пятен, родинок на лице и шее. Легкая краснота на крыльях носа свидетельствует о проблемах с сердцем, но если в придачу есть шелушение на висках, то это барахлит желудочно-кишечный тракт. Мелкие желтые так называемые «просяные зерна» в области глаз, на веках и в подглазьях сигнализируют о повышенном холестерине. И так далее. Всегда нужно учитывать телосложение и вес – толстяк с торчащим животом, короткой шеей и одышкой кандидат на инсульт, высокий худой мужчина чаще болеет подагрой, чем тот, кто на голову ниже. Форма и вид ногтей, волосы, белки глаз, расположение морщин – все это рассказывает о человеке правду. Я просто складываю увиденное и анализирую».

    Надежда взяла из вазочки печенье.

    – Большинству людей папина работа казалась шаманством. Денег за постановку диагноза он не брал, говорил: «Я получаю зарплату как хирург, не желаю на людях наживаться. Птицы бесплатно поют, я просто так больному помогаю».

    Хозяйка посмотрела на вазу.

    – Многие благодарные пациенты, зная, что конверты с деньгами Борис Валерьевич все равно велит им унести домой, притаскивали подарки. Папа и от подношений старался отвертеться, но иногда приносил домой банку меда, десяток яиц, батон колбасы – не мог отказать старухам, которые, желая от всей души отблагодарить его, совали ему продукты. В России почему-то принято медиков кормить-поить, нам тащат конфеты, торты, пряники, спиртное.

    Сестра Милова рассмеялась:

    – Один раз отец приволок курицу. Мать ее развернула, глядь, а у тушки из попы купюра торчит. Отец возмутился: «Что за люди! Она мне конверт совала, я четко объяснил: не беру гонорар, я врач на окладе, а не цыганка-гадалка. Баба вроде поняла, ушла и вернулась с бройлером. И хотел ведь отказаться, но она так жалобно протянула: «Борис Валерьевич, своя кура, не купленная, от чистого сердца». И что? Нахалка ей в жопку ассигнацию засунула! Мне что, теперь все куриные задницы обследовать? Стать проктологом по этой части?» Мама бумажку вынула, но она оказалась не купюрой, а открыткой «Поздравляю с Днем советской Конституции». Папа с тех пор, если кто-то при нем говорил, как хорошо коммунисты заботятся о народе, бормотал: «Да, да, я отлично знаю, какое место советская Конституция в нашей жизни занимает».

    – Вы тоже хирург? – поинтересовалась я.

    Хозяйка подлила мне чаю.

    – Нет, для этой специальности мне характера не хватает, я работаю в клинике брата косметологом в отделении безоперационных подтяжек.

    – Есть и такие? – удивилась я.

    – Конечно, – сказала Надежда, – это уколы, аппаратные процедуры. Могу с помощью инъекций сделать человека на десять лет моложе.

    Из прихожей раздался грохот, сестра Милова вскочила и поспешила в холл, я пошла за ней.

    На красиво уложенной плитке сидел парень в черных джинсах, такого же цвета футболке и странной жилетке. Черные волосы незнакомца были собраны в хвост, в ушах золотые колечки. Шею и руки парня покрывали разноцветные татуировки, а на лбу красовалась большая ссадина.

    – Борис! – ахнула Надежда. – Что случилось?

    – Шел домой, – заплетающимся языком завел молодой человек, – надо было по красной идти, а меня понесло по зеленой… Устал, мамулечка, сильно устал, сел у А-пять отдохнуть. Потом решил встать… голова закружилась… я упал… Мама, спать хочу…

    Произнеся последнюю фразу, Борис вытянулся на полу, подсунул под щеку сложенные ладони и захрапел. В воздухе резко запахло алкоголем.

    – Сын не пьет, – начала оправдывать отпрыска мать, – вообще не увлекается спиртным. Но недавно его бросила Анжелика. Хорошая девочка, студентка, она здесь экскурсии водит. Не знаю, что у ребят не задалось. Пыталась поговорить с Ликой, та ответила: «Надежда Борисовна, мы не сошлись характерами, у нас разные цели, нам лучше идти по жизни отдельно». И вот мальчик стал выпивать. Еще хорошо, что в таком состоянии на мотоцикл не садится… О, Боже, сейчас мама придет! Она всегда в пять вечера заглядывает чайку попить. Осталось пятнадцать минут. Нельзя, чтобы она Боречку в таком состоянии увидела. Дорогой, встань!

    Надежда стала тормошить сына. Тот открыл глаза, сел, покачался, икнул, издал отвратительный звук, а потом парня вырвало прямо на плитку. Борис тут же снова лег и захрапел.

    – Господи, что делать? – прошептала Надежда.

    Я посмотрела на ее трясущиеся губы, ввалившиеся глаза и решила взять ситуацию в свои руки.

    – За четверть часа можно добежать до канадской границы. Где у вас ведро и кран с водой?

    – Третья дверь слева по коридору, – сказала Надежда, – там, в постирочной, есть все нужное.

    – Живо тащите сюда плед, – приказала я и кинулась за ведром.

    Снова в холле мы оказались одновременно, я со шваброй, сестра Милова с одеялом.

    – Поворачиваем Бориса на бок, – скомандовала я.

    – Как? – окончательно растерялась мать.

    – Так, как судмедэксперты труп вертят, чтобы на спину взглянуть, – пояснила я. – Видели когда-нибудь? У вас же был в институте курс судебной медицины.

    Надя кивнула.

    – Ну-ка, вы врач, я санитар, – скомандовала я, – ваши ноги, мой торс. Хвать, раз-два-три… Теперь вы его удерживаете, я подстилаю одеяло. Опускаем тело… ой, простите, Бориса. Отлично. Хватайте плед за край и тяните его куда надо. А я пока пол вымою.

    Когда в замке заворочался ключ, от зловонной лужи ничего не осталось, плитка сверкала, противный запах улетучился в предусмотрительно открытые хозяйкой окна. Где Надежда спрятала своего Борю, я понятия не имела, но надеялась, что у нее хватило ума запихнуть пьяного сына в самый дальний угол дома.

    Дверь распахнулась, появилась приятной полноты круглолицая дама с коробкой, в которой явно был торт. Заговорила она с порога:

    – О, Надюшенька, у тебя гости? Познакомь меня с милой девочкой. Добрый день, ангел мой, я Галина Михайловна.

    – Евлампия Романова, лучше просто Лампа, – привычно произнесла я.

    – Душенька! Какое прекрасное старинное имя! – восхитилась старшая Милова. – На память сразу приходят Лесков, Салтыков-Щедрин, Мельников-Печерский. Слышали о таких писателях?

    – У последнего мне очень нравится роман «В лесах», – ответила я, – вторая книга «На горах» тоже замечательная, но я ее люблю меньше.

    – Надюшенька, завари твой фирменный чаек, – прожурчала нежным голосом Галина Михайловна.

    – Мама, Лампа устала, она как раз собиралась уходить, – пробормотала дочь, – ты ее буквально у выхода поймала.

    Пожилая дама взяла меня за руку.

    – Ах, душенька, неужели вы откажете в удовольствии пообщаться с вами? Любите классическую музыку?

    – Я окончила консерваторию по классу арфы, – ответила я, не признавшись, что щипковый инструмент никогда не приносил мне ни малейшей радости.

    – Надюша, где ты откопала эту чудо-девочку? – восхитилась мать. – Красавица, умница, знает литературу, играет на стоячих гуслях. Раритет, брильянт! Дорогая, вы замужем?

    Я кивнула.

    – Супруг хороший?

    – Замечательный, – улыбнулась я.

    – Ах, какая жалость! – воскликнула Галина Михайловна. И тут же спохватилась: – Не поймите меня неправильно, я рада, что у вас удачный брак. Но у моей подруги холостой сын, который никогда не был женат, не пьет, не курит, зарабатывает прекрасно, хорош собой, и я подумала: ему бы такую, как вы, спутницу жизни. Пойдемте, дорогая. Надю-ша заварит чаек, вы отведаете торта, который я сама испекла. Поверьте, лучше меня только один кондитер – Александр Селезнев. Но он профессионал. Среди любителей я – первая.

    Глава 19

    В палату я вернулась около девяти и рухнула в кровать, понимая, как себя ощущает курица, попавшая в ощип. Галина Михайловна была очень мила, ее бисквит оказался вкусным до невозможности, я расслабилась и сама не заметила, как рассказала пожилой даме всю свою биографию. И вот странная деталь: в конце очень приятно проведенного вечера я ощутила такую неимоверную усталость, что еле-еле смогла встать со стула. Спасибо Галине Михайловне, которая, приехав к дочери на машине с шофером, подвезла меня до корпуса и даже проводила к лифту. Спать мне хотелось так, что я не пошла в ванную, упала в кровать, даже не умывшись. Хорошо хоть нашла остатки сил на то, чтобы раздеться. Последнее, о чем я подумала перед тем, как утонуть в пучине сна: раньше полудня не проснусь… Но, конечно же, ровно в шесть нежный голос пропел над ухом:

    – Надо температурку померить.

    Не открывая глаз, я схватила холодную стекляшку, засунула ее под мышку и заснула снова. Но аккуратная медсестра не дала мне со смаком придавить подушку, вскоре в палате раздалось:

    – Отдайте градусник, пожалуйста.

    Я его вытащила, натянула одеяло на голову, зевнула, подумала, что сейчас подремлю часика два, три, четыре, и… поняла, что сон испарился без следа.

    Умывшись и выпив кофе, я выползла в коридор и спросила у девушки, сидевшей на посту:

    – Почему в больницах так рано будят?

    Медсестра приветливо улыбнулась:

    – Этот распорядок диктуют биологические часы человека. Утром лучше всего делать процедуры, инъекции. А с шести до полседьмого самая верная температура…

    – Нюся, возьмешь булочки? – громко спросила пожилая женщина в оранжевом халате, подходя к стойке. – Могу семь штук дать.

    Девушка округлила глаза и продолжала:

    – Еще утром у больного хороший энергетический баланс. Таким образом: шесть утра – оптимальное время для подъема. Нет, тетя Зина, я не возьму плюшки, вы их печете из жирного теста, кладете бездну сахара. Они вкусные, но мне не подходят. Я апологет здорового питания.

    На стойке замигала красная лампочка. Нюся вскочила и убежала.

    – Что она делает со здоровым питанием? – растерялась тетя Зина. – Пологат? Помогать? Полагает?

    – Апологет, – внятно произнесла я. – Слово такое. В узком смысле апологеты – это отцы церкви, защищавшие христианство перед властью. В более широком значении – люди, которые отстаивают некую идею.

    – Умеют некоторые так сказать, что все вокруг идиотами выглядят, – рассердилась Зинаида. – Витушки ей мои не по вкусу, мол, сахар в них и масло… А как иначе-то испечь? Тьфу прямо! Слышала я, как вам, больному человеку, Нюська мозг запудрила, втюхивала, почему тут на рассвете всех поднимают. Биологические часы… Ха! Смена у них в семь заканчивается, домой медсестрам поживее охота, а утренние ночных не отпустят, если те им измерения температуры не сдадут. Народу в отделении много, поэтому особо умные девочки ни свет ни заря с градусниками шлендрать начинают. Вон, видите листки…

    Зинаида бесцеремонно схватила со стола бумажку.

    – Уже заполнили график. Гляньте, против каждой фамилии цифра. В семь дневная смена появится, спросит: «Где температура?» Ночная им на ходу крикнет: «На месте», – и деру домой. Биологические часы… Со смеху можно помереть! Им к своим мужикам поскорей охота.

    Зина поджала губы.

    – Ишь ты, булочки мои ей плохи! Небось когда Галина Михайловна, мать хозяина, свои торты-пирожные притаскивает, медсестры их жрут. Ничего не скажу, Милова здорово печет, вкусно у нее получается, но я-то понимаю, какая прорва в ее изделиях масла и сахара.

    – Мать хозяина заглядывает в отделение? – удивилась я.

    – Да она по всей клинике шастает! – воскликнула Зина. – Все двери в легкую открывает! Как же, хозяйка, ее везде с поклонами встречают.

    Собеседница понизила голос:

    – Наши все Валерия Борисовича боятся, он, мол, строгий, суровый, хмурый всегда. А я вам так скажу: дрожать надо перед Галиной. Сын обожает мать, она на него влияние имеет. Старуха всем улыбается, притаскивает свою выпечку, но такие люди мягко стелют, да спать жестко. Галина Михайловна может медсестре сказать: «Деточка, зашла я в сестринскую, а там на столе твоя сумка. Убирай ее лучше подальше, не ровен час, украдут чего, больные-то разные». Вроде о девчонке позаботилась, предостерегла ее, а на самом деле замечание ей за беспорядок на рабочем месте сделала.

    – Добрый день, – сказала Нина, подходя к столу. – Рада видеть вас, Лампа, прекрасно выглядите. Зинаида, вас давно Альбина Иосифовна ждет.

    Зина, всплеснув руками, убежала, забыв попрощаться.

    – Если она к вам с разговорами пристанет, сразу мне скажите, – предложила Нина, – мигом ее приструню. Любит Зина людям надоедать.

    – Девочки, где палата номер семь? – закричала женщина, тащившая за собой большой чемодан.

    – Привет, Оксана, – кивнула Нина, – последняя дверь перед лестницей.

    – Ты не путаешь? – насторожилась тетка. – Хорошо помню, что там хозпомещение было.

    – Так его давно под палату переделали, – зевнула Нина.

    – Вот и неправда, – заспорила Оксана. – Я была у вас за день до отпуска, то есть три недели назад, а там какие-то бабы раздевались.

    – Ой, да ступай уже куда тебе надо, – отмахнулась Нина. – Хотя нет, погоди, посиди в холле. Пациентки в комнате нет. Когда вернется, сообщу тебе.

    – Ладно, я не тороплюсь, – неконфликтно согласилась Оксана и ушла.

    – Некоторые люди настойчивы до тошноты, – неодобрительно заметила медсестра.

    Я решила прекратить совершенно ненужный мне разговор и, обронив: «Простите, Нина, я пойду кофейку попью», вернулась в свою палату. А вскоре услышала стук в дверь, следом раздался крик:

    – Можно?

    Я не успела ответить, как створка распахнулась, в комнату въехал чемодан, а за ним появилась тетушка, которая пару минут назад болтала с Ниной.

    Глава 20

    – Это я! – радостно улыбаясь, заявила она. – До опупения рада вас видеть. Мы проведем вместе незабываемое время.

    Я насторожилась.

    – Вас положили в эту палату? Извините, произошла ошибка, она одноместная.

    – Не узнали меня? – рассмеялась Оксана.

    – Простите, нет, – осторожно ответила я. – Мы где-то встречались? Напомните, пожалуйста.

    – Впервые видимся, – ухмыльнулась гостья, – а вот по телефончику вчера очень хорошо поговорили.

    Я наклеила на лицо любезную улыбку. Ну и как можно узнать человека, с которым знаком только по телефонной беседе?

    – Магазин «Розовый покой», – продолжала Оксана.

    – А-а-а… – протянула я.

    – Мы договорились, что я заеду к вам вечером. Прибежала вчера в семь, ждала вас до девяти и ушла, – пропела коробейница, – а уж сегодня я заявилась внаглую без предупреждения, не ругайтесь. Ради вас стараюсь. У нас три дня эксклюзивные скидки, сначала делаем любимым клиентам обычное снижение цены, а потом можем добавить еще и особое предложение. Но это всего на… – Оксана растопырила пальцы правой руки, – повторяю: на три денечка. Срок маленький, а мне, Рома, хочется, чтобы вы в него вписались.

    – Пальцев пять, – заметила я, глядя на руку Оксаны.

    – Счастливых денечков три, – засопела она, – просто у меня мизинец и безымянный отдельно не сгибаются. Если их к ладошке прижать, средний и указательный крючатся. Не сердитесь, что не предупредила о своем визите.

    Я молча слушала тараторку, выжидая момент, чтобы вежливо, но твердо напомнить ей: «Да, я действительно беседовала с вами. Но сказала, что не имею желания ничего покупать. Вам, Ната, не стоило посещать меня ни вчера, ни сегодня». Ната? Стоп, только сейчас вспомнила: в начале телефонного разговора женщина назвалась именно так.

    Я вздохнула и перебила настырную торговку:

    – Простите, вас зовут Оксана?

    – Хотите паспорт покажу? Там и отчество, и фамилия, и год рождения указаны. Ничего не скрываю. Прописка тоже есть, – пообещала балаболка.

    – Поверю вам на слово, – улыбнулась я, – но, если мне память не изменяет, вчера от фирмы звонила Ната, которой я ясно сказала, что не намерена делать покупок.

    – Да, да, – снова затараторила Оксана, – эта девочка на телефоне совсем ку-ку! Ей сто раз объясняли: ты Наталья. Нет, всем говорит: Ната. У глупышки задача договориться с клиентом о встрече, а уж потом за дело берется топ-менеджер, то есть я. Ой! Погодите! Вы отказались от приобретения нашего лучшего в мире товара?

    Я кивнула, пояснив:

    – Возможно, Наталья меня не поняла.

    Торговка опустила голову.

    – Она просто очень хитрая. Имеет копеечку за каждого человека, который согласится со мной встретиться, и ей все равно, сделают заказ или нет. Вот она и погнала меня зря. А если я претензию выскажу, Наташка отцу пожалуется, он владелец нашего магазина. И кого вон выпрут? Уж точно не ее. Ладно, я ухожу. Не сердитесь, не хотела вас беспокоить. Понадеялась, что вы нашей лучшей в мире продукцией заинтересуетесь. А может, глянете? Скидки прекрасные, качество европейское. Вам все очень пойдет, прямо идеально сядет.

    Мне стало жаль коробейницу. Не от хорошей жизни Оксана бегает со здоровенным чемоданом по палатам. Возраст у нее не юный, работу сейчас найти трудно. Вчера она напрасно потеряла много времени, сегодня вновь прибежала, рассчитывая что-нибудь продать. Ладно, приобрету пустячок.

    Я улыбнулась:

    – Показывайте. Хотите кофейку?

    – Спасибо, Рома, что напиток предложили, с удовольствием выпью, – обрадовалась Оксана.

    Я вставила капсулу в кофемашину и спустя минуту поставила перед гостьей эспрессо. Оксана тем временем вынула из чемодана несколько платьев размером на моего мопса Фиру, разложила их на столе и восхитилась, взяв в руки кружку:

    – Замечательный аромат! От моей работы одни положительные эмоции, я встречаю только хороших людей. Спасибо, Рома!

    – Симпатичные детские вещи, – одобрила я ассортимент.

    Оксана замахала руками.

    – Показываю взрослые модели. Просто их пошили маленькими, вы видите образцы. Ну, что вам по вкусу? Советую классический вариант, серо-голубой, вам офигенно пойдет. Очень к лицу будет.

    – Я не ношу платья в пол, – ответила я, – один раз купила такое, отправилась в нем к подруге на день рождения и пару раз чуть не упала, запутавшись в подоле.

    Оксана подмигнула мне.

    – Ясно же, что с нашей одеждой этого не случится.

    – Почему? – удивилась я. – Какой-то особый крой?

    Торговка рассмеялась:

    – Рома! У вас замечательное чувство юмора – обхохотаться можно!

    Я не поняла, что она нашла смешного в моих словах, но не стала просить разъяснений, задала ей вопрос:

    – Почему вы называете меня Ромой?

    Торговка перестала веселиться.

    – А как надо? Это же ваше имя. Вот у меня тут написано…

    Она вытащила телефон и прищурилась.

    – Палата семь, Рома Люстрова. Простите, если ударение не там поставила.

    Человек, у которого в паспорте стоит Евлампия Андреевна Романова, привык к разным вариациям своего имени. Один раз ко мне, представившейся Лампой, обратились: Электрификация Романовна. Некоторые изменяют мое отчество на Николаевна, я в этом случае объясняю, что не являюсь внебрачной дочерью последнего русского царя. Но Рома Люстрова? Эксклюзив однако.

    – Ко мне лучше обращаться Лампа, это сокращение от Евлампии, – мирно пояснила я, – а моя фамилия Романова.

    – Черт! – вырвалось у Оксаны. – Вечно Ната все перепутает. Ей дают список пациентов, так она его прочитать нормально не способна. Да чего требовать от обалдуйки, которая слово «Москва» с тремя ошибками пишет.

    – Я думала, что название столицы можно изменить только на Масква, – усмехнулась я.

    – Так у вас же, наверное, не Наткино пятиклассное образование, – скривилась Оксана. – Девке конкретно с папой повезло, кто ее, кроме отца, на работу возьмет? Я лично наблюдала, как она написала Мазгва.

    Я оторопела. Такое возможно?

    – Фиг бы с ней, – махнула рукой Оксана, – простите меня, Рома, то есть… э… Лампа, что вас неправильно величала, не моя ошибка – Натка вас так назвала. Так платьице какое понравилось?

    – Самое хорошее голубое, – ответила я.

    – Двадцать тысяч, – озвучила цену коробейница. – И будет вам скидка в шестьдесят процентов.

    Я пощупала ткань.

    – Дорого за изделие из марли.

    – Это – индийский муслин, – обиделась торговка. – Ну, вы пока подумайте, другое посмотрите.

    Минут через тридцать, обозревая стол и кровать, заваленные ужасными туфлями, напоминающими балетки, но с картонными подошвами, страшными однотонными платками, нитяными перчатками и хлопчатобумажными колготками, в которых щеголяют трехлетние девочки, я сильно приуныла. Готова что-то купить, но весь предложенный товар был настолько жуткий, что выбрать ничего я не могла, а выкидывать деньги просто так не приучена.

    – Понимаю, сразу решить трудно, – потерла руки Оксана, – давайте особые коробки продемонстрирую.

    На столе появились прямоугольные шкатулки разных цветов. Внешне они напоминали стаканы с крышками. Я воспрянула духом. Одежда отвратительная, шкатулки тоже не блещут красотой, и форма у них странная, но их хоть можно кому-то подарить. Вот только одна деталь смущает…

    Я взяла в руки самое приятное, на мой взгляд, изделие – светло-бежевое со скромным золотым орнаментом.

    – Нет ли такой же, но без православного креста на крышке?

    – Вы еврейка? – разочарованно протянула Оксана. – Для иудеев товара нет. Но могу телефон дать, где для вас всего полно.

    – Я православная, – остановила я продавщицу, – однако шкатулочку хочу без креста. Вдруг решу ее кому-то подарить, а человек окажется буддистом или мусульманином? Неудобно получится.

    – Подарить? – опешила Оксана. – Ну вообще! Впервые подобное слышу.

    – Почему вас удивило мое желание сделать презент подруге? – в свою очередь поинтересовалась я.

    – Нет, нет, все отлично, – расплылась в улыбке Оксана. – Супер! Прекрасная идея! Нам она никогда в голову не приходила. Гениально! Рома, то есть э… э…

    – Ладно уж, зовите меня Ромой, – разрешила я.

    – Это супер! – восхитилась Оксана. – Можно сделать позицию «Сюрприз для друга». Все случилось, люди в шоке, звонят нам, а мы их радуем: «Сюрприз! Друг вам подарок сделал». То-то народ обрадуется. Но как быть с размером? И с одеждой? Как ее подобрать, чтобы по вкусу пришлась? Ох, не простое дело похороны!

    Я, рассматривавшая уже другую, темно-красную шкатулку, уронила ее на пол.

    – Похороны? Вы предлагаете товары для покойников?

    Оксана наклонилась и подняла шкатулку.

    – Да. Вы не поняли?

    – Нет, – пробормотала я, – решила, что вы торгуете вещами. Извините, мне ничего не надо, я жива и на тот свет не собираюсь.

    – Но ведь в том-то и фишка! – снова зафонтанировала словами посетительница. – Когда вы умрете, уже поздно будет что-то выбирать. Ну подумайте, разве вы сможете проконтролировать свой упокой? Натянут на вас убогую хламиду, туфли не в тон, сумку из клеенки сунут.

    – Сумка-то в могиле зачем? – ввязалась я в идиотскую беседу.

    – Мобильный положить, – заявила Оксана.

    – Сомневаюсь, что смогу по нему болтать, – фыркнула я.

    – Был у меня один клиент, – разоткровенничалась Оксана, – тещу упокоил по вип-разряду и сотовый в гроб сунул. Спрашиваю у него: «Может, не надо дорогую трубку выкидывать? Ведь не ответит вам мать жены». А он в ответ: «В том-то и радость. Набираю номер любимой тещи, а там – тишина!»

    Я встала и зачем-то схватила свою сумку.

    – Спасибо. Очень прошу вас уйти.

    Но Оксана не двинулась с места.

    – С заранее оплаченным погребением у человека есть уверенность, что процедуру проведут как надо, все по-вашему вкусу сделают. И большая скидка! Избавите родных от финансовых трат, себя от нервных переживаний. «Розовый покой» всегда придет на помощь! Постоянные клиенты нас обожают! Не зря наш слоган: оплати заранее свои похороны и спи спокойно!

    Слова «постоянные клиенты» меня добили, я вышла в коридор и сказала Нине:

    – Немедленно удалите из моей палаты Оксану, она торгует аксессуарами для похорон.

    Медсестра оторвалась от компьютера.

    – Чем?

    – Одеждой для покойников и урнами для праха, которые Оксана кокетливо именует «особыми коробками», – повысила я голос. – Хотите сказать, что этого не знали?

    – Конечно нет, – заверила медсестра. – Вижу ее второй раз, когда она впервые пришла, на нее не жаловались. Мне совершенно невдомек, чем она занимается, но раз пропуск ей в администрации дали, значит, можно пускать. У нас не дают скучать пациентам, постоянно кого-то нанимают. Сейчас в детском отделении артисты суперские, работают здесь постоянно, русские народные сказки показывают. Представления даже взрослым нравятся. Хотите посмотреть? Идите к лифту…

    – Нина, – перебила я медсестру, – избавьте меня от Оксаны.

    И услышала в ответ горячие заверения:

    – В секунду выпру ее и больше не пущу. Клянусь своей печенью, я понятия не имела, чем она занимается.

    – Нина, – повысила я голос, – пожалуйста, выдворите торговку.

    Медсестра поспешила в палату. Я подождала, подошла к двери и услышала восхитительный диалог.

    – Дура, – шипела Нина, – какого дьявола к Романовой приклеилась?

    – Натка кретинка, – заныла Оксана, – сказала мне: «В данных указано, что бабенка молодая, но небось там напутали. Имя-то древнее, а значит, это старуха, помирать ей скоро, спеши в отделение, пока ее агентство Павлова не перехватило». И чего больная огнем плеваться начала? Хочет две жизни прокуковать?

    – Проваливай.

    – Тебе тогда процент с продаж не отломится, и…

    – Сматывайся, говорю, живо! – не дала договорить ей Нина. – Я из-за тебя могу работы лишиться.

    – Подумаешь… Врачам сейчас тяжело, пациентов мало, а средний персонал всегда нарасхват.

    – Вали живей! – прошипела Нина. – Иначе больше пропуск никогда не закажу, не войдешь сюда. Отвянь от Романовой, она из полиции.

    Послышался скрип, я отпрянула от двери, Оксана выкатила чемодан в коридор и сахарно-медовым голосом произнесла:

    – Дорогая Рома, я оставила вам на столе свою визитку – вдруг передумаете и решите организовать себе роскошные вип-похороны по наипривлекательнейшей скидке. Ой, у вас такая красивая сумочка, прямо загляденье. Давно такую хочу. Но мне кажется, что ее значительно улучшит брелочек со слоганом нашей фирмы. Сейчас вам его подарю…

    Я быстро вернулась в палату. Немедленно позвоню Валерию Борисовичу, расскажу ему о замечательной фирме со слоганом «оплати заранее свои похороны и спи спокойно», а потом пойду в офис главного охранника. Вот только напишу на бумаге числа, за которые мне нужна информация.

    Глава 21

    – Подскажите, где сидит ваш начальник? – спросила я охранника, который стоял возле ящика с бахилами.

    – А он вам зачем? – проявил бдительность парень.

    Чтобы не тратить время на пустой разговор, я вынула из кармана полученный от Милова жетон. Поведение юноши изменилось как по мановению волшебной палочки.

    – По коридорчику прямо до упора. Точно у его кабинета окажетесь.

    Я пошла по галерее и услышала за спиной голос секьюрити.

    – Алло! Николай Михайлович? Шурка говорит, с первого поста. К вам бабень с меткой от Милова чешет. Нет, не она. Впервые ее вижу. Нет, старая уже, не восемнадцать ей.

    Ужас какой-то, сегодня все решили дать мне понять, что пора покупать саван. Сначала Оксана со своими платьями-туфлями и «коробочками», теперь охранник Шурик, назвавший меня старухой… Хотя… Парню с виду лет двадцать, я тоже в этом возрасте считала всех, справивших тридцатилетний юбилей, допотопными старцами.

    Дверь кабинета оказалась распахнутой.

    – Входите! – закричали изнутри, как будто его хозяин услышал мои шаги.

    Я вошла в кабинет и с трудом сдержала улыбку. За абсолютно пустым, идеально чистым столом сидел крепкий лысый мужик в рубашке и криво завязанном галстуке. В воздухе сильно пахло дешевым одеколоном. Охранник Шурик точно заслужил поощрение от своего босса – благодаря его своевременному звонку шеф успел привести себя в божеский вид. Главный секьюрити быстро встал, и я увидела, что его рубашка не заправлена в брюки. На дворе сентябрь, но жарко, как в августе, и мужик наверняка сидел в футболке, сорочку он успел натянуть, пока я медленно шла по коридору. А пыль со стола владелец кабинета в панике явно смахнул правым рукавом, нижняя часть которого из светло-бежевой стала серой.

    – Николай Михайлович Загорный, полковник в отставке, – представился хозяин кабинета. – Доложите проблему, решу ее в момент.

    – Меня зовут Лампа, – представилась я, вынимая из сумки удостоверение. – Валерий Борисович…

    – Фуу… – выдохнул Николай Михайлович и снова опустился в кресло. – Сначала я подумал, что ко мне Галина Михайловна, мать большого босса, со своими пирогами чешет. Охрана шумнула, что от Милова идут, да еще Шурка добавил, что старушка. А вы-то молодая!

    – Недолюбливаете пожилую даму? – предположила я. – Она на вас сыну жалуется?

    – Нет, бабка хорошая, – пробасил Загорный, – но очень уж печь любит. Наделает крендельков, плюшек и приносит. С одной стороны, приятно внимание, с другой – все сладкое, а я его в больших количествах употреблять не могу. Вот соленого или мясного грузовик съем. Всякий раз хамом себя ощущаю – бабуля от всей души печенье приволокла, угощает, а я одну штучку слопаю, вторая в горло не лезет. Уберите ксиву, Валерий Борисович предупредил о возможности вашего появления. Вы частный детектив, работаете на Милова. Итак, слушаю вас.

    – Вы ведете наблюдение за садом и за внутренними помещениями клиники? – начала я.

    – Конечно, – кивнул полковник, – днем и ночью.

    Я положила перед ним лист бумаги.

    – Здесь номер комнаты, которую занимала Раиса Петровна Галкина, и числа. Мне нужно знать, кто входил к ней в эти дни, включая ночное время.

    – Что в палатах делается, мы не знаем, – остановил меня Николай Михайлович, – там камер нет.

    – Давайте посмотрим коридор, – нашла я выход.

    – А это легко, – кивнул местный главнокомандующий и включил компьютер.

    Через пять минут я расстроилась:

    – Камера не захватывает дверь нужной мне палаты.

    – Да, она в аппендиксе расположена, – объяснил начальник, – там слепая зона.

    Я молча смотрела на экран. Во все интересующие меня даты Ксения Михайлова заглядывала в отделение, где работает Нина. Один раз она принесла две большие картонные коробки и оставила их на ресепшен, в другой какие-то пакеты. Благодаря своей форме, кардинально отличающейся от «пижамок», Ксения была легко узнаваема. Она спокойно перемещалась по коридорам, разговаривала с коллегами, заходила в сестринскую. Звука у видео не было, и я не могла слышать, ведет Михайлова рабочие разговоры или пришла в свободную минуту поболтать с приятельницами. Но узнать, заглядывала ли Ксения в палату Галкиной, не получилось – ее дверь камера не ловила.

    – Во, глядите, – ткнул пальцем в экран Николай Михайлович, – мамаша нашего хозяина рассекает. Как на работу приходит! Сыну помочь хочет, за порядком присматривает… И ведь не лень ей! Хотя, с другой стороны, а чем еще пенсионерке заниматься?

    – Теперь давайте посмотрим записи, сделанные полгода назад, – перебила я Загорного.

    – Так долго записи мы не храним, – ответил тот, – максимум месяц. Зачем больше-то.

    Я приуныла. Значит, «монашку» Евдокию я не увижу. Да, была у меня такая надежда – выяснить, кто вошел ночью в палату к Бруновой.

    Пока мне не везет – давняя запись не сохранилась, палата Галкиной в слепой зоне. И что теперь?

    Я задумалась. Тут мне в голову пришла интересная мысль.

    – Скажите, Николай Михайлович, а около тумбы А-пять красная в парке камера есть?

    – На каждый картопробиватель они непременно нацелены, – заверил меня главный секьюрити.

    – Можно посмотреть, что творилось около него вчера после четырех часов дня? – спросила я.

    – Элементарно, – сказал Загорный.

    Он поводил мышкой по коврику, почесал затылок и взялся за телефон.

    – Серега, немедленно сюда!

    Дверь в кабинет резко распахнулась и ударилась о стену. Я увидела на пороге высокого симпатичного парня лет тридцати пяти с радостной улыбкой на лице.

    – Я! – выкрикнул он. – Звали, Николай Михайлович?

    – Уймись, не шуми, – поморщился шеф. – Найди мне запись красной А-пять, вчерашний вечер, с шестнадцати. Чего-то я никак ее не обнаружу, не мастак в компьютерах.

    Сергей не упустил возможности польстить боссу:

    – Вы, Николай Михайлович, лучше многих во всем разбираетесь, и в ноутбуке почище меня рубите. Просто данных с А-пять нет.

    Шеф нахмурился:

    – Это почему?

    – Гляньте А-пять на шестнадцать часов, – попросил Сергей.

    Отставной полковник вцепился в мышку и разозлился.

    – Ежкин матрешкин!

    – Что там? – полюбопытствовала я.

    – Посмотрите, – предложил Николай Михайлович.

    Я подошла к его креслу и увидела на экране женщину в спортивном костюме. Она приблизилась к квадратной высокой тумбе, сняла с шеи бейджик, провела им по передней части сооружения, наклонилась, выдвинула ящик, взяла что-то и пошагала по дорожке. Загорный начал комментировать картинку:

    – Шестнадцать ноль-восемь. Пробивала карточку… секунду… Регина Львовна Скоробогатова, сорок девятая палата СПА.

    – Аппаратура сразу определяет личность? – восхитилась я.

    – Просто человека с улицы не опознает, только если на него заведена карта в регистратуре или в отделе персонала, – уточнил Сергей. – Во, самое интересное, ноль тринадцать… Внимание!

    Но перед моими глазами был один и тот же пейзаж: квадратный столбик с надписью «А-5» и дорожка. Еще в зону видимости камеры попадала часть садовой скамейки.

    – Ща будет, – пообещал Сергей.

    И в тот же момент в экран прыснули чем-то черным, я даже отшатнулась от монитора.

    – Вот урод! – заорал Николай Михайлович.

    – Знаете, кто брызнул на камеру краской из баллончика? – уточнила я.

    – А то, – усмехнулся Сергей. – Конечно, Борис. Больше некому, это точно его прикол. Делать мажору нечего, мать готовенькое в рот засовывает, не пришлось ему, как мне, в Барнауле служить, ночами не спать.

    – Молчать! – приказал Загорный. – Улики против парня есть?

    Сергей не ответил.

    – Говори, – велел босс.

    – Нет, – мрачно произнес подчиненный. – Но чуйка мне подсказывает – это он. Говорю же, больше некому.

    – Имеете в виду сына Надежды Борисовны? – уточнила я.

    – Ага, – кивнул Сергей. – Тот еще перец – пьет, гуляет, каждый день за полночь домой возвращается. Плохо, когда золотая ложка во рту с младенчества, развращает это, человек привыкает, что ему пряники без усилий прямо в руки падают. Ну и безнаказанность к тому же. Я в пятнадцать лет под газом домой разок приперся, так мать в сарае вожжи взяла и так меня уконтрапупила, что неделю сесть не мог. Вот и спасибо ей за это, не прояви мама суровости, я мог алкоголиком стать. А Надежда Борисовна своего…

    Загорный постучал ладонью по столу:

    – Молчать!

    – Чуйка хорошая вещь, – вздохнула я, – но ее к делу не пришьешь. Обычно хулиганы, которые портят камеры, подходят из невидимой зоны, становятся прямо перед аппаратурой и поднимают руку. Лицо и фигура в этом случае остаются невидимыми, а вот рука… Николай Михайлович, давайте посмотрим запись в замедленном режиме.

    – Ага, – забасил через некоторое время Сергей, – видно лапу. Ну, что я говорил? Точно Борис. Видите висюльку на запястье? Он всякую дрянь на себе таскает, даже серьги в ушах носит.

    – Молчать! – снова заорал шеф.

    – Можно укрупнить изображение? – попросила я.

    Босс взглянул на подчиненного.

    – М-м-м, – промычал тот.

    – Не понимаю, – начал сердиться отставной полковник.

    – М-м-м, – кивнул Сергей.

    – У тебя что, твой болтливый язык сломался? – зашумел Николай Михайлович. – Когда не надо, он у тебя, как у коровы хвост, мотается, а как необходимо, к небу присыхает?

    – Вы же приказали ему молчать, – напомнила я.

    – Говори! – разрешил начальник.

    – В легкую можно еще укрупнить, – обрадовался Сергей, – надо только вот сюда ткнуть… Опаньки! Попался пакостник, дрянь с черепом – его тема. У дурака везде, где можно, кресты, кости…

    – Молчать, – почти ласково пропел шеф.

    – Подождите! Пусть сначала распечатает мне кадры с запястьем, чтобы хорошо было видно браслет, – попросила я.

    – Отомри и действуй, – распорядился шеф.

    – Дерьмо вопрос, – отозвался Сергей и забегал пальцами по клавиатуре, – сейчас все будет.

    – За языком-то следи! – велел босс. – С женщиной говоришь, да не с простой, а с детективом и жетононосцем Милова.

    Сергей ойкнул, взял листок, который выполз из принтера, и протянул его мне.

    – Если еще чего нужно, говорите, все сделаем, – пообещал Николай Михайлович.

    – Были ли у вас ранее случаи вандализма с камерами в парке? – спросила я.

    – Вроде нет, – протянул Сергей, – но я проверю и доложу.

    – Спасибо, – улыбнулась я. – А что Регина Скоробогатова доставала из тумбы, которая отмечает время на карточке?

    – Конфеты, – хмыкнул Сергей. – Пациентов на прогулки мотивируют – кладут для них леденцы. Во смех!

    – Молчать! – скомандовал Загорный и посмотрел на меня.

    – Сейчас уйду, – пообещала я, – и вы наконец продолжите лакомиться блинчиками. Только дайте мне мобильный номер Бориса, он у вас точно есть.

    Получив телефон, я распрощалась с охранниками, вышла в коридор и услышала бас Сергея:

    – Босс, а как она доперла, что вы блины ели?

    – Молчать! – привычно велел шеф. И добавил: – Не знаю, я все убрать успел. Шурик шумнул, когда я как раз из СВЧ оладьи вынул, перекусить собрался. Ленка с утра напекла.

    – Она, наверное, экстрасенс, – восхитился Сергей.

    Я приоткрыла дверь и всунула голову в кабинет:

    – Не обладаю такими талантами. Все очень просто: у вас один блинчик с тарелки на пол упал, он около шкафа лежит.

    Глава 22

    Регина Львовна Скоробогатова находилась в своей палате, но ничего интересного она мне не рассказала. Она, как обычно, пробила время и продолжила променад.

    – По дороге никого не встретили? – спросила я.

    Дама призадумалась.

    – Я люблю именно после четырех гулять, потому что народа нет. Вот до полудня гуляющих полно. Но мне не нравится дефилировать в толпе, поэтому я зарабатываю скидку после полдника. Из людей никого не приметила.

    Я сделала стойку и повторила:

    – Из людей никого… А кто был? Лиса в розовом платье?

    Скоробогатова засмеялась:

    – Вы шутница. Звери не носят одежду. Хотелось бы мне посмотреть на лисичку, наряженную по всей форме… Но навряд ли такую модницу увижу, разве что в цирке.

    – Тогда почему вы сказали: «Из людей никого»? – удивилась я.

    – Видела медсестру, – пояснила Регина Львовна.

    – Она что, не человек? – от растерянности спросила я.

    Скоробогатова удивилась:

    – Конечно нет. Обслуживающий персонал, сотрудница. Люди – это те, кто платит деньги, а те, кто их получает, прислуга.

    – Ясно, – пробормотала я.

    – Только не подумайте, что я плохо отношусь к уборщицам, официанткам и иже с ними, – спохватилась собеседница. – У меня в особняке пять домработниц, всегда при встрече улыбаюсь им, вежливо здороваюсь, на праздники дворня получает подарочки, зарплату им никогда не задерживают. Деньги – это святое. Если, не дай бог, у сына случится беда с бизнесом, то я лучше на неделю моды в Париж не полечу, а поломойкам заплачу. Но, согласитесь, они мне не ровня. Ни по образованию, ни по уму, ни по материальному положению.

    – Как звали девушку, с которой вы столкнулись в парке? – остановила я даму.

    Регина Львовна начала вертеть на пальце кольцо со здоровенным изумрудом.

    – Даже если я и слышала, как обращаются к той девушке, то мигом забыла. Я не особо памятлива на имена прислуги. Называла своего управляющего много лет Виктором и только в этом году выяснила, что он Василий. Смешно, да?

    – Очень, – кивнула я. – А как выглядела девушка? Рост, телосложение, цвет волос?

    Регина Львовна положила ногу на ногу.

    – Не разглядывала ее. Ну, такая обычная, как все. И голову опустила, когда меня увидела. Я еще подумала: обслуга здесь прекрасно выучена, не пялится на людей. Но девица не поздоровалась, и хорошее впечатление испортилось.

    – Можете описать ее форму? – попросила я.

    – Форму? – растерянно повторила Скоробогатова.

    Я заставила себя улыбнуться.

    – Да. Средний медперсонал ходит в спецодежде. В больничном корпусе у них «пижамки» разных цветов, а в СПА платья, фартуки, косынки – наряд сестер милосердия начала двадцатого века. Узнаю, во что была одета девушка, – пойму, где она работает.

    – Нет, – махнула рукой собеседница, – я ее не рассматривала.

    – Как же вы догадались, что это медсестра? – удивилась я.

    – М-м-м… – протянула Регина, – ну… она… Ой, не знаю! Просто я так подумала.

    – Может, еще юношу видели? – продолжала я. – Он из породы людей, не санитар, не медбрат, не доктор. Весьма симпатичный, волосы черные, собраны в хвост, из отличительных примет: яркие татуировки на руках…

    – Это же Боря, – обрадовалась Скоробогатова, – племянник Милова, владельца клиники. Очаровательный мальчик. Задумчивый такой! Его мать – мой косметолог, родная сестра Валерия. Вижу Бориса каждый день, он к Надежде приходит, очень привязан к ней. Стихи сочиняет.

    – Я слышала, что парень пишет картины, – возразила я.

    – Одно другому не помеха, – справедливо заметила Регина Львовна. – Я-то сначала посчитала его хамом – он никогда не здоровается. Идешь по саду, паренек на скамейке сидит, покачивается, а потом вдруг ложится. Ну, прямо как бомж! Я, когда его в первый раз увидела, даже испугалась, сообщила охране, что в парке кто-то спит на лавке. День к вечеру катился, испугалась я, по маршруту не пошла. И рассказала своему косметологу утром о происшествии. А днем Надежда появилась у меня в палате вместе с Борей, тот преподнес букет, коробку швейцарского шоколада и стал извиняться: «Простите, Регина Львовна, не хотел лучшую мамину клиентку напугать. Я поэт, вдохновение приходит внезапно». И Надежда пустилась в объяснения: «Сын часто находится в поэтическом трансе, а это очень утомительно для нервной системы, поэтому на Борю наваливается сон. Вы из-за мальчика прервали прогулку по саду? Велю охране вам ее засчитать». Я сразу успокоилась, поняла: Борис странен, как все одаренные люди. Постоянно его в парке по вечерам в трансе вижу. Надежда объяснила – сын книгу готовит.

    – И вчера он там был? – спросила я.

    – Да, – ответила собеседница, – как обычно, лежал на лавочке.

    – И в каком месте парка Борис творил? – поинтересовалась я.

    Скоробогатова приложила пальцы к вискам.

    – Не знаю, как объяснить. Хорошо сад знаете?

    – Нет, – честно ответила я.

    – Тогда не поймете. Хотите покажу? – предложила дама.

    – Если вам не трудно, – обрадовалась я.

    Регина Львовна встала.

    – Нет. У меня по плану моцион. Правда, только через час, но можно один раз изменить планы.

    – Огромное спасибо! – поблагодарила я.

    – Только вам придется пару минут подождать, пока я приведу себя в порядок, – предупредила Скоробогатова, – с голым лицом не дефилирую перед людьми. В холле на этаже очень удобные диваны, там работает телевизор. Свой «ящик» я велела из палаты убрать – не желаю видеть и слышать ужасы. Взорвалась бомба, упал самолет, стрельба где-то, авария на шоссе, землетрясение, цунами… В России еще бывают хорошие новости? Намедни читала в Интернете «Новости культуры: главный режиссер театра задушил свою любовницу».

    Она посмотрела на меня:

    – Понимаете?

    – Нет, – после паузы ответила я. – А при чем здесь новости культуры? Это криминальная тема.

    – Вот-вот, – кивнула Регина Львовна, – о том я и веду речь. Почему у нас новости культуры – это сообщение о том, что постановщик пьес лишил кого-то жизни? Помнится, в советские годы постоянно сообщали позитив: успешный запуск ракеты в космос, рекордный урожай пшеницы. Тогда все это казалось глупой агиткой, но сейчас я бы с удовольствием смотрела те новости, а не сегодняшние. Подождете меня в холле? Спущусь через пять минут.

    Через полчаса сидения на неудобном стуле со странно изогнутой спинкой я решила вновь подняться в палату Регины Львовны, но меня остановил оклик:

    – Лампа, очень рада вас видеть!

    Я повернула голову на звук знакомого голоса – ко мне спешила Надежда Милова. Чуть позади от нее шел мрачный бледный Борис с мученическим выражением лица. Я вспомнила, в каком состоянии «поэт» и «художник» был вчера, и поняла: парня терзает вульгарное похмелье.

    – Хотите выбрать СПА-процедуру по своему вкусу? С удовольствием помогу вам, – предложила Надя. И чуть тише добавила: – Сделаю пятидесятипроцентную скидку.

    Я изобразила восторг:

    – Ооо! Очень щедро! Спасибо!

    Милова приложила палец к губам:

    – Тсс… Предложение исключительно для вас. Боречка, познакомься с Лампой Романовой. Ты вчера пришел домой, когда мы пили чай в гостиной.

    Юный пьяница поднял правую руку, на запястье которой висело несколько браслетов, все с орнаментами, брелоками, и, не моргнув глазом, соврал:

    – Добрый день, Лампа. Извините, вчера я так устал, что лег спать, не поприветствовав гостью, и не смог проводить вас до дома.

    – Ерунда, – улыбнулась я, – меня довезла ваша бабушка. Какие у вас интересные украшения!

    Борис вытянул руку.

    – Нравятся?

    Я покривила душой:

    – Очень.

    – Выбирайте любое, с удовольствием подарю, – пообещал парень.

    – Ну что вы, – начала отнекиваться я, – неудобно брать дорогую вещь.

    – Нет, нет, выбирайте, – настаивал парень. – Эти вещицы мой приятель делает, ювелир Степан Радченко, он…

    Продолжения фразы я не услышала – мимо нас с воплем «Подождите, я тоже наверх» к лифту пронеслась женщина, размерами напоминающая бегемота в самом соку. Тетушка не видела никого вокруг и на лету задела меня массивным боком. Я пошатнулась, попыталась удержаться на ногах, но не устояла и шлепнулась на пол. Висевшая на моем плече сумка упала на плитку, раскрылась, все содержимое вывалилось наружу.

    Глава 23

    Надя кинулась ко мне.

    – Лампа, вы ушиблись? Надо срочно обратиться к травматологу!

    – Пустяки, – прокряхтела я, вставая, – жить буду.

    – Тетка мчалась к лифту так, словно это последний самолет в рай, – рассердилась Надежда, – чуть не растоптала вас. Боречка, собери вещи!

    Парень наклонился и начал подбирать то, что выпало из моего ридикюля.

    – Ничего не болит? Уверены? – продолжала спрашивать Надежда. – Может, лучше сделать рентген?

    – Прикольный наручник, – перебил Милову сын. – В Интернете присмотрели? Хотите купить?

    Я взглянула на Борю – тот держал листок с распечатанным кадром с камеры, которую вывел из строя злоумышленник, на нем было увеличено изображение запястья хулигана и браслета с черепами.

    – Изделие похоже на те, что сейчас на вас, – заметила я. – Может, тоже работа вашего приятеля? Сходная тематика и дизайн.

    – Ничего общего, – возразил Борис. – И у Степана пока нет заказчиков. Он свою ювелирку дарит знакомым и просит носить, чтобы его рекламировать. Бижутерия Радченко из очень простого материала, с тем, что на фото, ее роднит только одно – в обоих случаях в качестве подвесок черепа. Никакие камни Степка не использует. Радченко мой друг, я взялся ему промоушен делать, но хорошо понимаю, манилья…

    – Что такое манилья? – спросила Надежда.

    Юноша снисходительно посмотрел на мать:

    – В переводе с латыни manile означает ожерелье, но сейчас так называют и колье, и браслеты. Работы Степана пока сырые и не очень интересные, они вторичны, не оригинальны, а на снимке вещь другого сорта. Видите эмалевые вставки? В глазницах камушки, правда, неясно какие. А вот тут зубы волчьи торчат. Череп человеческий, а оскал хищника. Постойте! Сейчас…

    Борис вытащил айфон и начал тыкать в экран пальцем.

    – Дети вырастают и подавляют тебя своим интеллектом, – вздохнула Надежда. – Манилья, эмалевые вставки… Откуда он все это знает?

    – Мамочка, я же учился на художественном факультете, – напомнил Боря, – у меня масса приятелей из мира искусства.

    Косметолог села на стул.

    – Лампа, у Боречки талант живописца, а еще он пишет стихи, но никак не может выбрать, по какой дороге пойти, что его больше манит, поэзия или живопись. Валера убеждает Борю заниматься стихосложением. Брат и сам не чужд литературы, сочиняет пьесу.

    – Ага, десятый год подряд, – не отрываясь от телефона, съязвил парень, – по строчке в неделю выдает.

    – Дорогой, ты же знаешь, у твоего дяди бизнес, огромная клиника в Москве. Где ему время на литературные труды взять? – мягко укорила сына Милова. – А мама считает, что внук должен подхватить знамя, уроненное ее отцом – мой дед иллюстрировал детские книги.

    – Да, рисовал пионэров с горном в руке на фоне рассвета, – снова отпустил ехидное замечание Борис. – Я сто раз говорил, что не хочу быть художником!

    – Но почему, дорогой? Ты писал прелестные акварели, – вздохнула Надежда, – в институте учился у самого Харитонова, получил прекрасное образование.

    – Вуз ты мне выбрала, – с обидой произнес парень, – у меня были другие планы. Ну да, я неплохо работаю кистью, но не собираюсь тратить жизнь на мазню. Почему? Да потому, что бабушка спит и видит меня у мольберта, внук, по ее мнению, обязан пойти дорогой прадеда. Ну уж нет, должен же быть в нашей семье хоть один человек, который отказался плясать под дудку Галины Михайловны! Мама, хоть раз постарайся отказать ей!

    – Зачем? – растерялась Надежда.

    – Затем, что не следует во всем со своей матерью соглашаться, – отрезал сын. – Ты ведь только из-за нее не имеешь личной жизни. Любой нормальный мужик, сообразив, что с ним в постели окажется не только жена, но и теща, слиняет по-быстрому. А тот, кто остается, это Юрий Петрович. Тебе такой нужен? Нет!

    Надежда покраснела.

    – Боречка! Бабушка обожает тебя, она для тебя столько сделала! Она человек бескрайней доброты! Ну да, ее желание облагодетельствовать всех порой зашкаливает, и некоторым людям кажется назойливостью. Вот вчера мама, не подав вида, что у нее адски болит нога, пошла провожать Лампу до лифта. Так?

    – Да, – кивнула я. – Просила ее остаться в машине, шофер ей сказал: «Давайте сам отведу вашу гостью», а она в ответ…

    – «Хочется пройтись, весь день сидела», – договорила за меня Надежда. – Вот такой она человек. Это не стремление заставить кого-то подчиниться, а попытка сделать добро.

    – На мой взгляд, это чистейшей воды манипуляция. И фиг я ей подчинюсь, – фыркнул Борис. – Вот, нашел! Браслет «Ласковые черепа», автор Никита Рязанцев.

    – Тот самый? – оживилась Надя. – Знаменитый мастер.

    – Да, – подтвердил Борис. – У вас, Лампа, хороший вкус. И с деньгами, видимо, неплохо, раз решили обратиться к этому ювелиру. Кстати, я ведь видел уже это украшение. Да, именно его…

    – На ком? – быстро спросила я.

    Борис спрятал телефон.

    – Его носит одна из медсестер. Имени ее я не знаю, вроде в СПА-корпусе работает. Неприметная вообще-то тетка. Я еще удивился, когда браслет этот на ней заметил, и подумал: однако внешность обманчива, деревенская мадам – и креативное украшение. Или она не такая лапотная, как показаться хочет, или у нее любовник продвинутый.

    Надежда спросила:

    – Лампа, у вас есть дети?

    – Дочка Киса, она ходит в садик, – сказала я, не уточнив, что не являюсь родной матерью ребенка.

    – Ну, тогда у вас все впереди, – продолжала Милова. – Поверьте, едва девочке стукнет двенадцать, покоя не ждите. Борис прекрасный сын, но желание все сделать по-своему родилось раньше его. Вот вам пример. Набил себе наколку с именем любимой девушки, потом поругался с ней и решил удалить. И куда, думаете, пошел? В обычную клинику красоты. Дядя у него владеет медцентром, мать не самый плохой косметолог, а мальчик отправился убирать картинку в какой-то гадюшник. Ну и заработал заражение крови. Еле-еле его с того света вернули. Хорошо хоть, когда температура подскочила, у Боречки хватило ума сюда приехать, а не в приемный покой муниципальной больницы.

    – Мама, ты видишь перед собой не мальчика, но мужа, – гордо заявил молодой человек. – Я сам способен решать свои проблемы.

    – Рубец остался, – расстроилась Надежда, – теперь его шлифовать надо.

    – Уверены, что браслет носила медсестра? – вернула я беседу в прежнее русло.

    Боря засунул руки в карманы брюк.

    – У меня фотографическая память. Картинка запечатлевается в уме и остается в чердаках мозга навсегда. В любой момент я могу ее вызвать.

    – Надюша, рада вас видеть! – затараторила наконец-то появившаяся в холле Регина Львовна, подходя к нам. – Не желаете совершить небольшой моцион? Лампа, вижу, вы не скучали те пять минуточек, что я собиралась, беседовали с Надей и ее сыном. Добрый день, Боря.

    Я украдкой глянула на часы – «пять минуточек» на самом деле растянулись почти на час.

    – Пошли на прогулку, – поторопила Скоробогатова. – Надюша, Боречка, вы с нами?

    – Очень хочу, но не могу, – отказалась Надежда, – скоро пациентка придет.

    – А мне надо бабушке пирожки отнести, – с самым серьезным видом сказал Борис. – Мама напекла, в корзинку сложила. Нужно до ужина успеть, а путь неблизкий, через лес ведет.

    Давным-давно забывшая сказку про Красную шапочку, Регина Львовна умилилась:

    – Наденька, какой у вас заботливый сын! Прямо как мой Сеня, тот все для меня делает. Жаль, что вы не можете составить нам с Лампой компанию, но ничего не поделаешь. Я мать бизнесмена, который не первый год находится в списке Форбс, и отлично знаю, как важна работа. Ну, пошагали.

    Регина Львовна направилась к выходу. Я протянула свою визитку Борису со словами:

    – Если вспомните, кому из медсестер принадлежит браслет, или увидите эту девушку в корпусе, позвоните мне, пожалуйста. Это очень важно.

    – Ладно, – согласился парень.

    Я догнала Скоробогатову, и мы бодрым шагом двинулись по парку, беседуя о всякой ерунде. Регина Львовна прекрасно разбиралась в топографии сада и шла, уверенно сворачивая на боковые тропинки.

    – Без вас я точно бы заблудилась, – заметила я.

    – Надо ориентироваться по скамейкам, – объяснила Регина Львовна. – Проходите только мимо красных, поворачивать к желтым не стоит. Вот и пробиватель А-пять.

    Я остановилась и увидела сооружение цвета взбесившейся пожарной машины.

    – Сейчас отмечусь, – захлопотала Скоробогатова и всунула в прорезь на тумбе карточку. Послышался щелчок.

    – Теперь возьмем конфетку, – по-детски обрадовалась Регина Львовна, наклоняясь и открывая ящик. – Какую желаете? Вишневую? Клубничную?

    – Лучше лимонную, – попросила я.

    – Она кислая, – предупредила дама, протягивая мне дешевый леденец. – Хорошо, что сегодня никто сюда мусор не запихнул. Ну и народ! Вон же урна стоит, так нет, кто-то додумался вчера грязный пакет внутрь положить.

    Я насторожилась.

    – Пакет?

    Регина сдвинула брови.

    – Да. Поражаюсь невоспитанности людей.

    – На видео охраны нет никакого свертка, – брякнула я и прикусила язык.

    Но Регина Львовна не удивилась моему замечанию.

    – Да? И тем не менее мятый, отвратительного вида конверт лежал в ящике с конфетами. Я вчера два раза прошлась по красному маршруту. Начала часа в четыре, может, в полпятого, подошла к А-пять, взяла конфету, обежала кружок и снова здесь очутилась примерно минут сорок спустя. Снова за леденцом полезла. Фу… А на конфетах конверт. Дешевый, явный мусор. Вот же люди какие! Не нужно тебе письмо? Разорви и выброси. Я двумя пальцами его взяла и в урну отправила. Отвратительно!

    Я подошла к мусорнице и заглянула внутрь. Пусто. Аккуратный садовый рабочий уже убрал отбросы.

    – Безобразие! – продолжала кипеть Скоробогатова.

    – На конверте было что-то написано? – спросила я.

    – Вроде да, – фыркнула Регина, – какое-то имя, но я его не запомнила.

    – А что лежало внутри? – не утихала я.

    – Понятия не имею, – пожала плечами мать олигарха. – Зачем мне мусор рассматривать?

    Я вздохнула:

    – Может, кто-то через ящик послание передавал. Важное.

    – Чушь, – сказала дама, – важное в руки отдадут. И письмо кладут в красивые дорогие конверты. А здесь лежал мятый, серый, вроде пакета. Фу!

    Мусор!

    Я развернула обертку конфеты.

    – Вы здесь видели женщину?

    Скоробогатова кивнула:

    – Да. Мы с ней на тропинке встретились.

    – Когда вы первый раз по парку шли или второй? – поинтересовалась я.

    – Первый, – уточнила Регина Львовна, – я шла от пробивателя к повороту, вон туда, а она в обратную сторону. Дорожка узкая… О! Поняла! Вы спрашивали, как я догадалась, что это была медсестра? Форму ее я не рассматривала, лица не видела, она голову опустила, не поздоровалась, но когда мимо меня прошмыгнула, я ощутила запах специ-фический, больничный. В процедурной такой постоянно висит. Вдохнула его и подумала: «Плохо воспитанная медсестра». Правила приличия требовали поздороваться, ведь я человек, а она обслуга, ей следовало первой рот открыть. Но нахалка промолчала. Зря Валерий Борисович не муштрует персонал, хорошие манеры надо прививать. Ведь я права?

    На мою радость, в кармане зазвонил телефон и мне не пришлось отвечать на заданный вопрос.

    – Ты где? – спросил Володя.

    – Гуляю по парку, – доложила я, – нахожусь на линии красных скамеек около тумбы А-пять.

    – Опять? – не понял Костин.

    – Андрей пять, – уточнила я, – буква «а», потом пятерка.

    – Никуда не уходи, – велел Костин, – сейчас приду.

    – Пошли дальше, – предложила Регина Львовна.

    – Простите, пожалуйста, – смутилась я, – приятель попросил его подождать, он меня проведать пришел.

    Скоробогатова погрозила мне пальцем:

    – Шалунишка! Дружок, значит, к вам спешит? Понимаю, понимаю. Ах, молодость… Ладно, встречайтесь со своим милым, а я сделаю кружок и в бассейн.

    Посмеиваясь, Регина Львовна удалилась, а я села на скамейку. Мы подозреваем других только в том, на что способны сами. Похоже, мать успешного бизнесмена любит покуролесить.

    Глава 24

    – Интересно, – протянул Володя, когда я рассказала ему про телефон, найденный в беседке, и про браслет на руке человека, который вывел из строя камеру видеонаблюдения.

    – Если верить Борису, украшение, которое запечатлел объектив, сделано ювелиром Никитой Рязанцевым и, следовательно, дорогое, – продолжила я. – Сын Надежды уверен, что видел подобное на запястье одной из медсестер, работающей в СПА-корпусе. Ответив на звонок, поступивший на найденную трубку, я услышала не то мужской, не то женский металлический голос, явно измененный с помощью дешевой аппаратуры. Сам знаешь, сейчас существует возможность так трансформировать мужскую речь в женскую, детскую и наоборот, что она звучит совершенно естественно. А тот, кто произнес «А-пять красный», использовал примитивный прибор, бывший в ходу на заре появления на рынке подобных прибамбасов. Его и сейчас продают за копейки, это просто коробочка, которая надевается на трубку. Но даже школьники, желающие анонимно сказать гадость учительнице, такой не возьмут.

    – Ну да, дети нынче продвинутые, – согласился Костин.

    А я продолжала:

    – Нина Волынкина сообщила, что телефон принадлежит Ксении Михайловой, ближайшей ее подруге. Женщины и их дети живут вместе, они стали одной семьей, крепко спаяны, складывают зарплаты, любят друг друга. Нина считает Ксюшу своей сестрой. Когда мы с Ниной прочитали предсмертное письмо Галкиной, то обе были шокированы. Раиса Петровна сообщила, как она узнала про опухоль мозга: в палату к Галкиной, которая легла в клинику с ерундовой проблемой, пришла медсестра с подарками. Думаю, небольшие коробочки конфет с логотипом больницы Милова стоят совсем недорого, но это производит на людей хорошее впечатление. Валерий Борисович изо всех сил демонстрирует своим пациентам любовь и внимание. Он стимулирует их на здоровый образ жизни. Пациентам начисляются баллы за каждый променад, в момент выписки их суммируют и получается скидка. Размер ее зависит от накопленных очков.

    – Молодец Валерий, – похвалил хозяина Володя.

    – Давай вернемся к презентам, – остановила я Костина. – Медсестра, которая принесла в палату Галкиной конфеты, уронила листок и ушла, не заметив потери. Раиса Петровна увидела бумажку, подняла ее…

    – Ты это уже рассказывала, – остановил меня Вовка. – Прочитав текст, Галкина поняла, что врачи и родные обманывают ее из благих побуждений, на самом деле у нее не липома, а метастаз, рак мозга. И женщина покончила с собой, выпив лекарство коракор, боясь повторить судьбу своей сестры, за которой семья много лет ухаживала.

    – Имя той медсестры в предсмертной записке не указано… – начала я, но меня прервал телефонный звонок.

    – Лампа, – произнес юношеский баритон, – могу сказать, кто носит браслет с черепушками.

    – Боря, это вы? – уточнила я, ставя телефон на громкую связь.

    – Кто ж еще, – донеслось из трубки. – Вы дали мне визитку и просили позвонить, если я узнаю женщину. Это случайно получилось. Я пошел в кафе на первом этаже, а она там сидит с тем самым украшением на руке.

    – Говорите скорей имя! – велела я.

    – На бейджике написано «Ксения Михайлова», – наконец-то сообщил парень.

    Голос Бориса оборвался, на экране трубки возник значок «нет сети».

    Я повернулась к Володе:

    – Слышал?

    Тот кивнул. А я обрадовалась:

    – Ну вот, концы начинают связываться. Ксения Михайлова имела доступ к снотворному коракор, и она же раздавала в отделении, где лежала Галкина, подарки. И камеру в парке испортила та же Ксюша. Необходимо срочно побеседовать с многодетной мамашей. Пошли, племянник Валерия Борисовича только что видел ее в кафе на первом этаже.

    Володя встал и одновременно схватился за мобильный:

    – Привет. Это снова я. Проведи полную проверку по Ксении Михайловой, медсестре из СПА-отделения клиники Милова. В спешном порядке.

    Потом он обратился ко мне:

    – Можешь назвать хоть одну причину, по которой эта девица придумала Галкиной онкологию?

    – Их полно, – ответила я. – К примеру, месть, получение денежной прибыли, личная неприязнь, шантаж в конце концов. Михайлова и Галкина могли быть знакомы ранее, кто-то из них что-нибудь нехорошее сделал. В общем, вариантов тьма. Потопали в кафе.

    – Начнешь разговор с ней, а я подожду вестей от Жени и присоединюсь к беседе, имея хоть какую-то информацию о Михайловой, – предложил Костин.

    – Хорошо, – согласилась я.

    Мы с Володей почти бегом направились в корпус. Мой друг устроился в главном холле, а я вошла в кафе и увидела Ксению. Помахала ей рукой и приблизилась к столику.

    – Здравствуйте. Как дела?

    – Спасибо, хорошо, – вежливо ответила Михайлова. – Вижу, вы совсем поправились.

    – Можно к вам подсесть? – спросила я.

    – Буду рада, – ответила медсестра.

    Я взяла меню.

    – Что тут у них замечательного?

    – Здесь только десерты, выпечка и напитки, – пояснила Ксения, – более серьезная еда в ресторане на втором этаже, там итальянская кухня.

    Беседа плавно потекла в гастрономическом направлении.

    – Кофе хороший? – осведомилась я. И услышала в ответ:

    – Наши хвалят. Сама не пробовала, пью чай.

    – И правильно, – одобрила я, – здоровое питание верный путь к долголетию. Чай ароматный?

    Михайлова показала на пустой пакетик, лежащий возле блюдца:

    – Такой не советую, возьмите лучше заварной, во френч-прессе. Впрочем, все, кто сюда ходит, говорят об удивительно вкусном ванильном латте. И тирамису на разные лады нахваливают.

    – Почему же тогда вы не пьете то, что советуете другим? – удивилась я.

    Ксения молча сделала глоток из чашки. К столику подбежала девушка в черном фартуке.

    – Михайлова, твой талон не действителен.

    – С какой стати? – спросила медсестра. – Мне его сегодня утром дали.

    – Сама глянь, – сказала официантка, бросая на столик клочок бумаги. – Четко написано: «Утренний чай. Использовать до полудня». А сейчас сколько?

    – Талоны никогда не имели ограничений, – возразила Михайлова.

    – В нашем мире ничто не вечно, – отрезала подавальщица, – теперь новое правило. Гони триста рублей.

    – За воду? – рассердилась медсестра.

    – За чай, – поправила девушка.

    – Юля, за эти деньги можно целую упаковку пакетиков взять, – заспорила Ксения.

    – Вот и бери в магазине, а к нам больше не суйся, – огрызнулась Юля. – Для наших клиентов три сотни пустяк, нищие не сюда ходят, а в рабочей столовке кипяток берут.

    Медсестра опустила глаза.

    Официантка, обозленная разговором, налетела на меня:

    – Если тоже с талоном на бесплатный чай, то сначала проверьте, на какие часы он действителен.

    Я постучала ладонью по столу.

    – Девушка, позовите управляющего.

    – Зачем? – уже тише спросила хамка. – Он… э… уехал.

    Я вынула из кармана телефон и сделала вид, что набираю номер.

    – Ольга? Это Лампа. Валерий Борисович на месте? Хочу рассказать ему, как безобразно в кафе на первом этаже обслуживают пациентов и грубят персоналу.

    Юлия резво метнулась к барной стойке и начала нашептывать что-то мужчине за кассой.

    – Ой, не надо! – испугалась Ксения. – Пожалуйста, не поднимайте шум. Вы уедете домой, а мне тут еще работать. Юлия костьми ляжет, чтобы мне ничего по талону не дать. Она очень вредная.

    – Вот поэтому в данном заведении и процветает хамство, – отрезала я. – Мерзкая девица понимает, что вы в некотором роде от нее зависите, и показывает свою власть. Чай по талону можно получить только здесь?

    – Да, – устало ответила медсестра. – Извините, что вам пришлось стать участницей неприятной сцены. Валерий Борисович хороший человек, он велел даром поить чаем беременных и многодетных сотрудниц. Нам дают талоны.

    Я взяла клочок бумаги, который официантка швырнула на стол.

    – Одна чашка чая. Понятное дело, самого дешевого. Хороший человек Валерий Борисович мог бы разориться еще и на булочку.

    – От выпечки только толстеешь, – отмахнулась Ксения.

    – Прошу прощения, – произнес за моим плечом вкрадчивый баритон. – Юля напутала, не так поняла мое указание, я же велел до полудня подавать зеленый чай, а после этого времени черный. Ксения, вам в качестве нашего извинения подадут ванильный латте и десерт по вашему выбору. Сегодня на редкость удачное тирамису. Или вас привлекает что-то иное?

    – Нет, нет, – ошарашенно сказала медсестра.

    – Я тоже хочу кофе с итальянским десертом, – заявила я.

    Когда мужчина отошел, Ксения впала в изумление.

    – Ну и ну! Обычно у них бесплатно куска хлеба не выпросишь. Что случилось?

    – Все хамы трусы, – пояснила я. – Управляющий испугался, что я нажалуюсь Милову, вот и метет хвостом.

    – Сто лет не ела пирожных, – призналась моя визави. – Когда на руках несколько детей, а зарплата одна… Ой, только не подумайте, что я жалуюсь, нам хватает. Я не нищая, чай пришла пить не по бедности, просто раз дают талон, то надо его использовать.

    – Конечно, конечно, – согласилась я, – вы работаете в престижном месте, прилично зарабатываете. Какой у вас красивый браслет!

    – Нравится? – обрадовалась Михайлова. – Оригинальная вещь.

    – И, похоже, очень дорогая, – подчеркнула я.

    – Ваш заказ, – заявила официантка, подходя к столику. – Не сердитесь на меня, зуб с утра болит, прямо извелась вся, вот и нагавкала на вас.

    – Ой, ой, тогда надо быстрее к врачу бежать, – посоветовала Ксюша, – пульпит не шутка.

    Я предпочла промолчать.

    Глава 25

    Когда Юля ушла, Ксения повертела браслет на запястье.

    – Это подарок. Сколько он стоит, я не знаю.

    – Можно посмотреть? – попросила я.

    Михайлова сняла браслет и протянула мне. Я стала его разглядывать, изображая знатока бижутерии.

    – Похоже на работу Никиты Рязанцева. Слышали о нем?

    Ксения сделала глоток из бокала.

    – Ой, как вкусно! Просто восторг! Я не разбираюсь в украшениях, да у меня их и нет.

    – Наверное, любимый человек преподнес? – продолжала я.

    – Его тоже нет, – призналась медсестра, вздохнув. Затем добавила: – И навряд ли будет. От многодетной матери мужчины шарахаются. Браслетик кто-то из пациентов преподнес.

    – Кто-то? – переспросила я. – Анонимный презент?

    Ксения отложила ложку, которой нацелилась на тирамису.

    – Я работала раньше в другой клинике. Прихожу как-то утром на службу, а на посту коробочка стоит, в ней браслет и записка: «Дорогая Ксения Михайлова, спасибо вам за заботу и совсем не болезненные уколы». Без подписи.

    – Как мило! – восхитилась я. – Видно, вы очень хорошо заботились о пациенте, раз он вас отблагодарить решил.

    – Было очень приятно, – призналась Ксюша. – Обычно-то люди при выписке дарят конфеты, а мне вот что преподнесли.

    – Эксклюзив, – протянула я.

    – Точно, – засмеялась медсестра, – ни у кого подобный не видела.

    Я оперлась локтями о стол.

    – А вот мне такой браслет попадался. Один в один, как ваш.

    На дне глаз Ксении мелькнула тень беспокойства.

    – Правда? На женщине или на мужчине? Браслет-то унисекс.

    Я вынула из сумки листок из принтера и положила его перед Михайловой:

    – Узнаете?

    Та широко раскрыла глаза.

    – Мои черепушки.

    – Ксения, зачем вы испортили камеру видеонаблюдения? – сурово спросила я.

    Михайлова уронила кусок тирамису на скатерть.

    – Камеру? Я? Зачем?

    – Вот и мне очень интересно, – протянула я. – Это как-то связано с вашим визитом в палату Раисы Петровны Галкиной?

    Михайлова закатила глаза.

    – Галкина, Галкина… Не помню ее. В СПА много пациентов, я далеко не со всеми занимаюсь, обслуживаю исключительно вип-палаты. Раиса Петровна? А с чем она лежала? Депрессия? Ожирение?

    Я посмотрела на пустой стакан из-под латте.

    – Липома.

    К столику подбежала Юлия, которая теперь, похоже, ловила каждый мой взгляд.

    – Еще кофейку желаете?

    – Да. И Ксении тоже, – распорядилась я. – Разговор у нас не минутный.

    – С липомой не в СПА лежат, – пустилась в объяснения Михайлова, – а в клинике.

    Я спокойно доела тирамису.

    – Правильно. Больная там и находилась, а вы раздавали подарки пациентам. И уронили в палате Галкиной медицинский документ, в котором сообщалось, что у Раисы Петровны рак головного мозга.

    – Вот бедняга, – выразила сочувствие Ксения, – не самый приятный диагноз. Только я ничего не теряю, и никаких бумаг про онкологию мне иметь при себе не положено. Я медсестра в СПА.

    – Да ну? – усмехнулась я. – И коракор бедной женщине не давали? Вы же единственная в медцентре имеете доступ к этим таблеткам.

    У Ксении затряслись губы, она сделала движение, будто собирается встать и уйти.

    – Почему вы разговариваете со мной подобным тоном?

    Я вынула из сумки удостоверение.

    – У вас есть выбор: мы спокойно беседуем здесь, не привлекая к себе внимания ваших коллег, или вы убегаете, но тогда готовьтесь к визиту бравых парней в форме и…

    – И окружающие непременно узнают правду про Родиона Козланюка, – произнес за моей спиной голос Костина.

    Лицо медсестры стало землистого цвета.

    – Да, про Козланюка, – подхватила я, понятия не имевшая, о ком идет речь, – малоприятная информация.

    – Не знаю никакого Козлова, – опомнилась медсестра, – вы меня с кем-то перепутали.

    – Дамы, я сяду к вам? – потер руки Володя. – Хорош ли тут кофе?

    – Потрясающий латте, – сказала я и помахала рукой официантке: – Юлия, наш друг желает сделать заказ. А нам с Ксенией кофеина уже хватит, тащите чай. Как насчет фруктового, а?

    Михайлова, которой я адресовала вопрос, не моргая смотрела на Костина. Тот, подождав, пока официантка, записав заказ, уйдет, мирно спросил:

    – Ксения, неужели вы думаете, что история с Козланюком погребена навсегда, что о ней все забыли? Должен вас разочаровать, сотрудники полиции невозможные зануды, они хранят даже пустяковые, на мой взгляд, бумажонки. А уж дело Козланюка в архиве на почетном месте. Я не в большом восторге от изобретения под названием компьютер, нахожу в нем много отрицательных качеств, но, черт побери, жизнь сыщика с его созданием стала намного проще. Лет двадцать назад моим сотрудникам понадобилась бы неделя, а то и не одна, чтобы, покопавшись в архивах, узнать: Ксения Михайлова является женой пожизненно осужденного Родиона Харитоновича Козланюка.

    – Это неправда, – пролепетала Ксения, – я никогда не выходила замуж.

    – Ваши дети рождены вне брака? – уточнила я. – Кто их отец?

    – Они от разных мужчин, – прошептала Михайлова.

    – Вы вели, как принято писать в протоколах, разгульный образ жизни? – хмыкнул Володя. – Ваши девочки – погодки. Не успели от одного мужика родить, как тут же беременели от другого?

    Ксения опустила голову.

    – Я влюбчивая.

    – И вдруг сильно изменились, – наседал Володя, – теперь живете с подругой, никаких кавалеров.

    – Не налетай на Ксению, – вступилась я за медсестру, – почти все совершают в молодости ошибки, а потом берутся за ум.

    К столику приблизилась Юля, я замолчала.

    – С первой частью твоего заявления я абсолютно согласен, – протянул Костин, когда официантка, заставив наш столик тарелками и чашками, удалилась, – а вот со второй нет. Говорят, люди учатся на своих ошибках. Но встречаются экземпляры, которым урок вообще не впрок. Ксения, давайте перестанем ломать комедию. Лампа человек трепетный, нежный, она будет долго и ласково с вами говорить. А я злой мужик, у которого времени на бабские капризы нет. Да, вы никогда не оформляли брак с Козланюком. Вернее, ваш союз был скреплен церемонией под названием «соединение с Учителем». Юридической силы такое бракосочетание в России не имеет, но для вас оно было крайне важным. Как же, сам Великий Наставник избрал вас… Вот только радость слегка горчила. Знаете, сколько у Козланюка было таких супружниц до вас? Вам напомнить, за что Родион Харитонович получил пожизненное? За убийство своих жен и детей. Вам, Михайлова, феерически повезло, что серийного маньяка схватили до того, как он расправился с очередной своей семьей, то есть с вами и вашими крошками. Может, все же расскажете нам о своем любимом мужчине?

    Ксения сидела, молча уставившись в пустую тарелку.

    – Ну, если не желаете говорить, то придется мне напомнить вам, что произошло, – мирно предложил Костин. – Поправьте, если я вдруг ошибусь.

    Володя положил перед собой планшетник и, поглядывая в него, завел рассказ.

    Глава 26

    Ксения Михайлова не знала, от кого ее родила мама. Да и сама Светлана Сергеевна, работавшая проституткой на трассе, навряд ли могла назвать имя отца своего младенца. Почему Света не сделала аборт? А спросите ее!

    Ни малейшего желания воспитывать дочку у пьяницы, обслуживающей дальнобойщиков, не было. Если бы не добрая Валерия Игнатьевна Никитина, соседка по избе, в которой жила Света Михайлова, Ксюша могла бы погибнуть, не проведя на белом свете и месяца. Добрая матушка, вернувшись из роддома, бросила завернутую в тряпки девочку на свою кровать и побежала к придорожному кафе в поисках клиента и выпивки. Слава богу, у Ксюши оказался на редкость пронзительный голос. Жившая через стенку Валерия Игнатьевна услышала крик и забрала крошку к себе. Никитиной на тот момент исполнилось семьдесят лет, но она была физически крепкой, продолжала работать почталь-оном, колесила между деревнями на велосипеде, развозя письма-газеты, получала небольшую зарплату и пенсию. Денег у нее едва-едва хватало на ее собственное существование, зато были огород, коза, куры и корова. Ну и шестеро взрослых уже детей, которые разлетелись по стране и не баловали матушку помощью и частыми визитами.

    Светлана совершенно не интересовалась дочерью. В те редкие дни, когда она показывалась дома, женщина, как правило, спала пьяной. Ксюшу воспитывала Валерия Игнатьевна.

    – Странно, что у такой мамаши не отобрали ребенка, – удивилась я, перебив рассказчика, – не лишили ее родительских прав. Никитина могла удочерить малышку, получать на нее пособие.

    – Да никогда! – неожиданно заговорила Ксения. – Мама Лера очень боялась, что в органах опеки узнают про то, как ведет себя соседка, и отнимут меня. Валерии Игнатьевне из-за возраста никто бы не разрешил взять ребенка на воспитание. И по бытовым условиям она никак в опекуны не подходила – изба была общая, у Светланы Михайловой две комнаты, у мамы Леры одна плюс веранда, которую ее муж когда-то соорудил. А еще он построил крохотную кухоньку, где с трудом плита и рукомойник помещались. Летом мы мылись в душе, а зимой посещали баню. С такой халупой нечего даже и думать было об удочерении. Когда я пошла в школу, мне мама Лерочка, как взрослой, положение вещей разъяснила, и я ни одного слова правды про Светку ни учителям, ни подругам не проронила. На родительские собрания ходила мама Лера, представляясь моей бабушкой. Школа находилась в подмосковном городке Панино, ее посещали дети из окрестных деревень. Из нашей была только я, поэтому никто про меня ничего насплетничать не мог. Вот так мне повезло. А еще мама Лера раздобыла справку, будто Светка стюардесса, вечно летает, отчего в школе не показывается. Да учителям все равно было. Когда я окончила девятый класс, мама Лера умерла, но мне удалось поступить в медучилище. В детдом меня не забрали.

    – Там вы познакомились с Ниной? – спро-сила я.

    – Нет, нет, – запротестовала Ксения, – мы встретились намного позднее, уже после окончания училища. Я устроилась санитаркой в дом престарелых, а Нина там медсестрой служила, она тоже в одиночку растила детей, муж ее бросил, и попросила меня у нее няней поработать…

    – Мне Волынкина сообщила иную версию вашего знакомства, – удивилась я, – по ее словам, вы вместе осваивали профессию.

    Ксения удивилась:

    – Да? Может, вы ее не так поняли?

    – А почему вы, медсестра с дипломом, вдруг оказались санитаркой в доме для одиноких пожилых людей с неврологическими проблемами? – уточнил Володя. – Непрестижная работа, которой занимаются, как правило, женщины без образования.

    Ксения закрыла лицо руками и пробормотала:

    – Поверьте, ничего плохого я не совершала. Никогда.

    – Вы боялись, что в хорошей больнице начнут проверять кандидатку на должность медсестры, и откроется правда про Козланюка, поэтому нанялись туда, где любому сотруднику рады, – сурово сказал Костин. – Повторяю, Лампа жалостливая, а я нет, говорю, как есть, без сюсюканья. Ладно, продолжу рассказ.

    Костин опять опустил взор на айпад. Я превратилась в слух.

    Чем дольше Володя говорил, тем больше я жалела Ксению. Ну разве она виновата в том, что родилась у безответственной матери? Многие девочки, лишенные в детстве ласки, потом не любят своих детей. Да и откуда возникнуть этому чувству, если ее саму малышкой постоянно шпыняли, ругали, били, плохо кормили, одевали в обноски. Ребенок рос, не зная, что такое любовь, вот и вырос в женщину, не способную на добрые чувства.

    Но с Михайловой получилось иначе. В ее душе плескалось море, нет, океан любви. После окончания медицинского училища Ксению распределили на работу в больницу. Старательная, аккуратная, немногословная Ксюша очень понравилась старшей медсестре, и та, несмотря на отсутствие у новой сотрудницы опыта работы, прикрепила ее к особым палатам. В простой муниципальной клинике больные содержались в палатах по шесть человек, но на этажах были и маленькие помещения, рассчитанные на двоих. В одном из них лежал Родион Козланюк. На интересного внешне и обеспеченного холостяка заглядывались не только медсестры, но и врачи-женщины. Однако из огромного ассортимента жаждущих его внимания Козланюк выбрал неприметную Ксюшу. Юная Михайлова оказалась легкой добычей.

    Костин умолк, допил кофе и вдруг почти ласково посмотрел на медсестру:

    – Вы влюбились в мерзавца сразу или на второй день после встречи?

    – Не смейте так называть Родиона, – тихо, но твердо заявила Ксения. – До него у меня никогда не было отношений с парнями, я не пользовалась успехом у одноклассников. И мне никто не нравился. А Родя… Только я увидела его – тут же поняла: вот он, самый любимый, лучший, прекрасный.

    – И вы стали жить вместе? – предположила я.

    – Да, – кивнула Михайлова. – Это было лучшее время в моей жизни.

    – Где поселились? – осведомился Костин.

    – В Подмосковье, в селе Захаркино. Там у Роди был дом и хозяйство, он разводил птицу, выращивал овощи.

    – Ксения, дорогая, давайте говорить правду, – попросил Володя. – Да, Козланюк числился фермером. Но на самом деле он был создателем секты, а деревня являлась ее штаб-квартирой. Думаю, надо огласить интересные подробности биографии Козланюка. В пятнадцать лет Родион первый раз попал за решетку за убийство по неосторожности. Он толкнул свою одноклассницу, которая сидела на подоконнике, а та не удержалась и выпала во двор. И хоть рухнула девочка с первого этажа, дело закончилось плохо – она упала головой на камни и скончалась на месте. На суде Родя плакал, говорил, что окно-то низко расположено, он просто дурачился и никак не мог предположить, что на земле окажутся кирпичи, что глупая шутка приведет к трагедии. Суд учел обстоятельства, чистосердечное раскаяние подростка и его прекрасные характеристики. В спецшколе для малолетних преступников Козланюк пробыл два года. Наконец вышел на свободу и… пропал. В течение восьми лет о нем не было ни слуху ни духу, где он жил, не установлено. Сам Родион, арестованный позднее за серийные убийства, на вопрос следователя, чем он занимался с семнадцати до двадцати пяти лет, ответил: «Ездил по стране, был сезонным рабочим, официально нигде не оформлялся, получал деньги в руки». Маленькая, но важная деталь: родители Родиона, известные врачи, собирали коллекцию картин, имели большую квартиру в центре Москвы и роскошную двухэтажную дачу в селе Захаркино. Очень хорошие доктора и прекрасные люди.

    – Неправда! – возмутилась Ксения. – Они из больных деньги выкачивали, мне Родя про них правду рассказал. Алчная парочка. Набили и загородный дом, и московские апартаменты дорогими вещами, а к сыну в детскую колонию ни разу не приехали. Когда Родион после освобождения хотел вернуться домой, хорошие доктора и прекрасные люди родного сына вон выставили, побоялись иметь дело с юношей, который пострадал из-за дурацкой шутки.

    – А может, не зря папа с мамой своего отпрыска опасались, – вздохнул Костин. – Харитон и Евгения Козланюк внезапно умерли, когда Родиону исполнилось четверть века. У мужа и жены одновременно случился инфаркт. Вам, как медику, такое совпадение не кажется странным?

    – По-всякому бывает, – не сдалась Михайлова.

    – Ладно, – кивнул Костин. – Через день после похорон Родион объявился в квартире родителей. Он был единственным ребенком в семье, других родственников не было, все наследство отошло парню. Младший Козланюк стал жить в Захаркине на даче, и вскоре туда начали съезжаться разные люди, они выкупали дома у местных жителей, чтобы устроиться рядом с Учителем, как теперь называл себя Родион, ставший главой секты.

    Володя опять посмотрел в свой ноутбук.

    – Не стану долго рассказывать, как работала сия организация. Все секты строятся по одному принципу: наивные и слабые одураченные люди отдают хитрому мошеннику-главарю (как правило, личности харизматичной, умеющей убеждать адептов, иногда владеющему навыками гипноза) все, что имеют: квартиры, машины, сбережения, коллекции предметов искусства. Что они получают взамен? Скудную еду, отвратительные бытовые условия, отсутствие медицинской помощи и работу с утра до ночи. Смертность в таких общинах очень высокая. И, конечно же, после кончины очередного сектанта все его имущество оказывается завещано наставнику. Козланюк не придумал ничего оригинального. И он так же, как и большинство других паханов подобных организаций, был жаден до женского пола. Когда Родион понимал, что человек отдал ему все, что имеет, и более не может бесплатно трудиться с утра до ночи на ферме, которая приносила Козланюку немалый доход, он просто убивал ненужного члена общины.

    – Неправда, – прошептала Ксения.

    – Правда, правда, – покачал головой Костин. – Вы были очередной его женой, родили ему детей. Неужели понятия не имели, что творит Родион?

    – Он не виноват, – твердо заявила медсестра, – и я об этом следователю сказала. Родион Харитонович – великий человек! В общину шли отчаявшиеся люди, многие из них подумывали даже о самоубийстве. А Наставник направлял их на путь Истины. Раз в неделю Учитель собирал всех в подземном зале для углубленной молитвы, суточной.

    – Давайте называть вещи своими именами, – поморщился Костин. Затем развернул ноутбук экраном ко мне. – Здесь фото из материалов дела. Вот помещение, о котором секунду назад упомянула Ксения.

    – Жуть! – выпалила я. – Земляной пол, на котором валяются ватные матрасы…

    – Ничто не должно отвлекать от молитвы, – заявила медсестра, – аскеза способствует обострению восприятия. А ваши духовные глаза сейчас намертво закрыты, поэтому вы меня не слышите.

    – Говорите, пожалуйста, – попросила я, – мне очень интересно.

    Ксения навалилась грудью на стол.

    – Мы молились каждый день в пять часов утра и вечером в полночь. Но это краткие службы, всего по часу. А вот в субботу в шесть вечера начиналось суточное бдение. Оно длилось до восемнадцати часов воскресенья и проходило без Наставника, мы молились сами. Спать было нельзя, есть-пить тоже. Дети присутствовали обязательно, для них постелили матрасы. Кое-кто из малышей уставал и укладывался. Родион очень любит крошек, для них создавались все условия.

    Мне стоило больших усилий промолчать и никак не комментировать последнюю фразу Ксении. А та продолжала:

    – Один раз я в субботу замешкалась. Дети маленькие, много времени нужно, чтобы их покормить, одеть, а младшая, как назло, обкакалась. Пока я воду согрела, ее помыла, Наставник всех закрыл, я в запертую дверь зала ткнулась…

    Послышался тихий звук, потом такой же второй, третий. К Костину начали потоком идти письма. Володя повернул ноутбук к себе, а Ксения все говорила:

    – Я расстроилась – нельзя не выполнить приказ Учителя. Но делать нечего, побрела домой и вижу: по нашей главной улице едет машина, останавливается у избы Наставника, а сам он стоит у ворот. Меня никто не видел, я за углом дома находилась. Из автомобиля вышли двое в куртках с капюшонами. Родион Харитонович их к себе увел, а я домой убежала. Спустя несколько дней Учитель зашел меня с детьми навестить. Я ему покаялась, что опоздала на суточное бдение и видела его гостей. Наставник меня утешил, мол, одна пропущенная служба – это не страшно, а про посетителей ничего не сказал. Недели через две он опять в гости пришел, и случился у нас длинный разговор. Я узнала, что Учитель, осознав свое предназначение на Земле, дабы помочь отчаявшимся, решил купить Захаркино. Денег он не имел, поэтому взял взаймы у очень богатых людей. Олигархи просто так мошну не откроют, только если свою прибыль увидят. Все средства, которые зарабатывала община, Родион Харитонович передавал кредиторам, нам едва на еду оставалось. Жадные злые люди велели Наставнику заставлять всех работать на пределе сил, по выходным прикатывают за данью. Их я и видела. Вы обвинили Родиона в том, что он эксплуатировал своих учеников, а Учитель мучился, поступая так, мечтал об ином – создать поселение, где все обитатели лечат душу. Но тело не может существовать без пищи, и жить людям где-то надо. Ради чужого блага Родион кредит взял, мы его уже почти выплатили. Еще год-другой, и зажили бы, забыв о тяжелом труде. Но не получилось.

    Михайлова опустила голову и повторила:

    – Не получилось.

    – Так откуда у вас браслет? – задал Костин вопрос на другую тему.

    Ксения прижала руки к груди.

    – Родион Харитонович преподнес. Простите, Лампа, что вам про подарок от незнакомца соврала.

    – Зачем вы вывели из строя видеокамеру? – последовал второй неожиданный вопрос Володи.

    – Я не ходила в парк уже давно, – вздохнула Михайлова.

    – Браслет на фото ваш? – начал давить на нее Костин.

    – Да, – подтвердила Ксения.

    Владимир нахмурился.

    – Хорошо, поверю, что вы не гуляли в парке. Но как украшение могло оказаться на чужом запястье? Вы же его не снимаете.

    – Нет, снимаю, – возразила Ксения, – на работе не ношу, медсестрам нельзя использовать бижутерию. Еще ничего, если цепочка на шее, а кольца-браслеты под строгим запретом как рассадники инфекции. Некоторые наши сотрудницы плюют на инструкции, но я их четко выполняю. Браслет ношу исключительно в свободное время, но он всегда со мной, лежит в сумке. Вот сейчас смену закончила, поэтому надела свой талисман. Он меня подпитывает, забирает негатив, наполняет положительной энергией.

    – А где находится сумочка, пока вы по отделению бегаете? – заинтересовалась я.

    – В моем кабинете в шкафу, – пояснила Ксения.

    – Комнату запираете? – продолжала я.

    – Конечно, – подтвердила медсестра. – У нас везде электронные замки, надо пароль ввести. Я доверяю персоналу, здесь работают честные люди, но пациенты, уж извините, попадаются разные. А в моей рабочей комнате шкаф с лекарствами. Даже если на секунду покидаю помещение, непременно его запираю.

    – Похоже, чужой человек не мог взять ваш браслет, – подчеркнул Костин.

    – Наверное, нет, – после небольшой паузы ответила Ксения. – Да и зачем?

    – Чтобы продать, – подсказала я.

    Михайлова погладила украшение.

    – Но браслет со мной, его никто не стащил. Вот он, любуйтесь!

    – Странно дарить любимой женщине черепа, – заметила я. – Обычно мужчины преподносят украшения в виде цветов, бабочек, птичек, сердечек.

    – Глупая ерунда оставляет меня равнодушной, – хмыкнула Ксения. – И это не черепа, а вместилище духовной энергии предков Учителя.

    У Ксении зазвонил телефон, она схватила трубку:

    – Алло, кто это? Добрый день, Вера Ивановна. Ой, ой, конечно, приеду.

    Глава 27

    Медсестра положила трубку на стол.

    – Из школы позвонили, сказали, что у старшей дочки температура поднялась. Похоже на грипп, надо ребенка домой отвезти. У меня к вам большая просьба. Поверьте, если кто-то и сломал дорогую камеру, то я тут ни при чем. В палату к Палкиной…

    – Галкиной, – поправил Костин.

    Михайлова потерла ладонью лоб.

    – Ах, ну да. К Галкиной, в общем, с подарком к ней я не заходила. Да, разношу большие картонные коробки, в которых лежат маленькие упаковки с конфетами, но я всего лишь оставляю их в отделениях на ресепшен. Старшая медсестра расписывается в ведомости об их получении, и я свободна. По палатам презенты персонал отделений распределяет. Ну подумайте, сколько в клинике народа лежит? Хватит у меня одной времени и сил каждому самой шоколадки вручить? Конечно нет. Я не совершаю дурных поступков, знаю, что Учитель их не одобрит. А он все видит и знает, он вездесущ. Сделайте милость, не рассказывайте никому про Наставника. После того как Родиона Харитоновича по ложному обвинению осудили к вечному наказанию, я нигде не могла устроиться на работу. Вначале отдел кадров пугали три мои дочки. Я понимаю кадровиков – дети часто болеют, сотрудница, являющаяся многодетной матерью, никому не нужна. И в анкете есть вопрос: «Находились ли вы под следствием?» Я всегда честно отвечала: «Да, была задержана по делу Козланюка, но отпущена, к суду не привлекалась». А мне сразу говорили: «Извините, вакансия уже занята». Я пыталась объяснить, что Родион Харитонович обвинен ложно, но…

    Ксения в упор посмотрела на Костина:

    – Но все реагировали, как вы. Меня даже слушать не желали. Вакансия занята, и точка. Это было время суровых испытаний, жить нам с девочками оказалось негде. Вы же знаете, Захаркино в день ареста Учителя сгорело, община развалилась. Я сняла комнату в бараке, мыла полы, зарабатывала, где могла. Меня очень поддержал Учитель. Каждый вечер я входила с ним астрально в контакт, и он мне объяснял: «Ксения, если достойно пройдешь испытание, не поддашься дьяволу, не предашь меня, все наладится. Я послал тебе помощь, она скоро придет».

    – С ума сойти! – не выдержал Костин. – Шиза разбушевалась!

    Я пнула его ногой под столом.

    – Ну да, вам не понять, как общаться с человеком на расстоянии… – улыбнулась медсестра. – Но все получилось, как обещал Наставник. Сначала я совершенно случайно познакомилась с Ольгой Алексеевной, главврачом дома престарелых. Она меня на работу взяла санитаркой, сказала: «Мне безразлично твое прошлое. Никто у нас работать не хочет – контингент тяжелый, капризный. Продержишься год в санитарках – сделаю тебя медсестрой». На службе я встретила Нину, мы стали жить вместе, затем устроились в муниципальную больницу.

    Ксения опустила голову.

    – Там, когда заполняли бумаги, я наврала в анкете, на вопрос про следствие ответила: нет. А отдел персонала, похоже, проверять меня дотошно не стал. Я себя не оправдываю, ложь – большой грех. Родион Харитонович меня за нее крепко отругал, но потом сказал: «Понимаю, ты из-за детей так поступила, хочешь ради них деньги зарабатывать. Прощаю тебя». Учитель, как всегда, оказался прав, дочки для меня самое главное в жизни, я их никогда не брошу, подниму на ноги, дам им образование. А потом нам с Нинушей сказочно повезло – мы устроились в клинику Милова. Я своими стараниями заслужила повышение, пациенты обо мне только хорошие отзывы оставляют. Имеем теперь стабильный заработок. Валерий Борисович не знает ничего про Родиона Харитоновича. Пожалуйста, не сообщайте ему об Учителе, а то меня уволят.

    – Мы вас не выдадим, – успокоила я. – Поторопитесь в школу, больная девочка ждет.

    – Ну ты даешь! – возмутился Костин, когда Ксения убежала. – «Мы вас не выдадим». Михайлова на всю голову больная, ее нельзя близко к людям подпускать. Надо выяснить, как ею Козланюк с зоны руководит, не верю я в астральные беседы. Это он велел убить Галину Максимовну Брунову…

    – У нее оторвался тромб, – перебила я.

    – Ага, ага, – закивал Костин. – А до этого к ней явилась ее прапрабабушка-монашка и велела креститься в какой-то секте. Понимаешь, откуда ветер дует? Смерть Галкиной точно на совести Михайловой. И с пациенткой, выдававшей себя за Зайчевскую, медсестра как-то ухитрилась расправиться.

    – Ага, и Колизей развалила, – съязвила я. – Хочешь на несчастную Ксению всех собак повесить? Она никого не убивала, а с видеокамерой ее подставили.

    – Зачем? – рассмеялся Костин. – И как ты пришла к такому выводу?

    – Браслет – яркая примета, легко выяснить, чей он, я много времени на это не потратила. Ксения, не скрываясь, носит его во внерабочее время на запястье, как только снимает форму медсестры, проходит по территории больницы и парка. Наверное, останавливается с кем-то поговорить. Украшение на ее руке видела масса людей. Злоумышленник, который вырубил камеру, знал, что его рука окажется в кадре. Он грамотно подобрался к аппаратуре, так что объектив его не поймал, значит, вычислил, где находятся слепые зоны, тщательно подготовился. И что, совершил детскую ошибку – продемонстрировал браслет, да еще такой приметный? Ладно бы речь шла о золотой цепочке с сердечками, их миллионы. Неужели ты не сообразил, что злоумышленник как раз намеренно демонстрировал эксклюзивное украшение, хотел, чтобы мы поймали Михайлову? Браслет с черепушками всегда лежит в сумке у медсестры, его можно стащить, а потом спокойно вернуть назад, пока Михайлова работает. Нет, Ксению подставляет умный, хитрый человек. Вот только не пойму зачем. К чему вся эта история с якобы забытым мобильником, тумбой А-пять и камерой?

    Костин открыл ноутбук.

    – Материалы многотомного дела Козланюка я за полчаса изучить не мог. Евгений выделил для меня основное для начального разговора с Михайловой. И кое-что я не сказал, приберег для дальнейших бесед, не стоит все карты на стол разом вытряхивать. А тебе нужно послушать.

    – Говори, – велела я.

    – В общине Козланюка на момент его ареста жили сто восемьдесят человек, все избы были заняты, – начал Костин. – Но детей там, кроме тех, что рожали любовницы Родиона, не было. А теперь посчитай – сто восемьдесят человек, все без семей и родственников. Хитрый Козланюк специально их подбирал – чтобы у его апологетов наследников не имелось. Квартиры, машины, дачи, деньги – все имущество эти люди отдавали Наставнику. Коллектив постоянно ротировался, одни умирали, другие приходили на их место, собственность следующих тоже доставалась Родиону. Дармовые работники пахали на фермах и огородах, что приносило немалый доход. Теперь смотри. Счетов в банке, кредитных карт, арендованных ячеек Козланюк не имел. Следователь все вокруг него носом пропахал, ища затыренное богатство, – ничего не нашел. Но где-то же оно хранится в валюте или золоте, зарыто в лесу, спрятано в погребе… Не знаю, где, но точно есть. В сказочку про кредит и злых ростовщиков, забирающих у гуру последние копейки, я не верю. Совершенно точно припрятана казна. И именно из-за нее сейчас весь сыр-бор. То есть кто-то хочет добраться до денег Родиона Харитоновича, а тот очень хитер. Пока общину не сдала одна из последовательниц, никто и не догадывался, что в Захаркине творится. Некая Елена Коренева записалась в ученицы к мошеннику, несколько месяцев провела в селе, а потом убежала и прямиком отправилась в полицию. Возможно, там у Козланюка был информатор, потому что, когда в деревню нагрянул ОМОН, нашли гору мертвых тел – все население спряталось в подвале для службы и отравилось. Спаслись несколько человек: пасечник, который жил в сарае около своих пчел, Ксения с детьми, потому что они пошли в лес собирать малину, и несколько женщин, пасших коров в поле. Козланюк о них в спешке забыл. Или у него не было времени на общий сбор. Мобильных телефонов у подопечных Наставника не водилось, за людьми следовало послать гонца, а оперативники уже собирались в путь. Учитель загнал своих рабов в подвал, раздал им яд… Каким образом? Тут начинаются предположения. То ли одураченные люди знали, что идут на смерть, то ли Родион наврал им что-нибудь про священную воду, которую нужно выпить. Точно следователь не установил. Доподлинно известно одно: угостив подопечных отравой, Козланюк поджег деревню. Когда парни в бронежилетах въехали на главную улицу села, от старых деревянных домов уже остались головешки.

    – Спасибо, хоть предварительно убил несчастных, – прошептала я, – не обрек их на мучительную смерть в огне.

    Володя дернул шеей.

    – Сам Родион попытался удрать, но его взяли в аэропорту – Козланюк намеревался сесть в самолет, улетающий в одну безвизовую страну, имея на руках паспорт на другое имя и крупную сумму в валюте наличкой. Документ вызвал подозрение пограничника, так все и открылось. Наличие денег убедило следствие, что Родион прячет где-то немалый капитал. Захаркино и его окрестности перекопали, землю чуть ли не через сито просеяли, однако ни долларов, ни золота, ни драгоценностей не нашли. Зато обнаружили захоронение женщин и детей. Пасечник, Ксения и тетки, которые пасли коров, в один голос твердили: «Наш Учитель великий человек, ничего дурного он никогда не делал. Обвинения в его адрес – происки дьявола». Только сбежавшая из общины Елена Коренева откровенно рассказала о том, что творилось в Захаркине, и когда следователь Василий Петрович Фокин положил перед уцелевшими людьми снимки вскрытых могил, у одной из уцелевших женщин, Светланы Бережной, развязался, наконец, язык. Она сообщила, что до того, как влипнуть в паутину Козланюка, она была акушером-гинекологом, принимала роды у нескольких сожительниц Родиона. Учитель очень хотел сына, наследника, но от мерзавца всегда рождались девочки. Козланюк расстраивался, ждал, когда очередная любовница забеременеет во второй, третий, четвертый раз… а затем женщина внезапно исчезала вместе с малышками. Родион объяснял пастве ее отсутствие просто: дети подросли, мать отправилась в другую обитель Наставника, куда переселяются более просветленные поселенцы, где есть детский сад, школа. «Захаркино-то первая ступень воспитания души, а есть еще вторая, третья, вот станете просветленными и отправитесь вверх по лестнице».

    – Они верили Родиону, – вздохнула я. – Крепко же он им мозг промыл.

    – Козланюк талантливый человек, – отметил Костин, – только свое умение убеждать других, вести за собой людей он использовал в преступных целях. В общем, слушай дальше. У него ни разу не получился мальчик, рождались только девочки. Родион советовался с Бережной, спрашивал, что надо сделать для рождения наследника. Дескать, он женщин меняет, толку все нет, а для него совсем не просто вступить в связь с кем-либо. Если б речь шла просто о сексуальном удовлетворении, то проблем нет, но Козланюку нужен именно сын, продолжатель дела, кому он передаст все свои знания и опыт. Захаркино должно стать родовым гнездом династии Козланюков. Своих партнерш, будущих матерей, он отбирал очень тщательно, их обследовали врач-терапевт, психиатр. Каждая женщина готовилась к беременности, соблюдала особую диету и – снова облом. Бережная объяснила Родиону, что то, каким будет пол ребенка, зависит от мужчины, подчеркнула: не надо отчаиваться, часто бывает так – сначала рождаются девочки, а там, глядишь, появляется мальчик. Родион ждал, пока очередная женщина родит четвертую дочь, потом терял терпение и менял партнершу. Перед тем как начать процесс детопроизводства с Ксенией, Козланюк целых полгода регулярно ездил с ней в Москву. Он и раньше катался в столицу, покупал там всякие необходимые для фермы товары, но чтобы часто, раз в неделю, да еще с той, кого называл женой, такого ранее не бывало. Бережной, естественно, Учитель подробности не рассказывал, но она сообразила, что Наставник и Ксюша лечатся. Она знала, в столице есть клиники, врачи которых, почуяв, что у пациента водятся деньжата, пообещают ему что угодно. За хорошую плату, разумеется. Когда Светлана, приняв первые роды у Ксении, показала отцу очередную девочку, на лице Родиона возникло выражение какой-то детской обиды. «Вот опять! – вырвалось у него. – Все зря!» Эти слова косвенно подтверждали, что он проходил какие-то процедуры и был уверен, что у Ксении появится мальчик.

    – Представляю, как Родион злился, – усмехнулась я.

    – Когда Михайлова родила третью дочь, – продолжал Володя, – Козланюк начисто потерял к ней интерес и перестал заходить к супруге, зато опять стал часто ездить в город. Спустя год настроение у него стало прекрасным. Бережная ждала, что Ксения, как все, забеременеет в четвертый раз, но этого не случилось, Михайлова тихо жила в своем доме с тремя девочками. Родион освободил ее от тяжелой работы, она занималась всякой ерундой типа сбора малины. Врач была удивлена: любовница не уехала в другое поселение и не беременела, Учитель забыл дорогу в ее дом, но новую женщину пока не заводил. Что происходит? Может, он дает Михайловой какие-то снадобья, которые помогут родить мальчика? Или Родион просто не может найти любовницу детородного возраста? Всем бабам в общине хорошо за сорок, одна Ксюша молодая. Бережная терялась в догадках, правды она так и не узнала, но ее показания стали одним из оснований для оправдания Михайловой. Светлана рассказала, что никаких светлых чувств Родион Харитонович к своим любовницам не испытывал. Избранницы никогда в одном доме с ним не жили, оставались в своих убогих избах. С каждой будущей матерью своих детей Учитель вступал в брак – церемонию проводили по законам поселения, в загс невест Козланюк не водил. Следствие убедилось, что Ксения, которую сначала задержали и стали допрашивать, была просто очередной машиной для производства детей, она чудом избежала смерти. Михайлову отпустили.

    Костин замолчал.

    – Значит, медсестра воспитывает детей своего гуру… – протянула я.

    – Девочек, – подчеркнул Костин. – А девочки, по мнению Родиона Козланюка, мусор, поэтому он спокойно убивал бывших любовниц и их дочерей. Ему был нужен исключительно мальчик. Теперь снова задам надоевший вопрос: где деньги главы секты?

    – Если они были, – вздохнула я.

    – Уверен, они существуют, – нахмурился Вовка. – Где-то они хорошо спрятаны. Я, кстати, тоже думаю, что Михайлову подставляют. И опять возникают вопросы: кто, зачем, с какой целью?

    У меня затрезвонил телефон.

    – Лампа, дорогая, я обыскалась вас! – зачастила из трубки Нина. – Ушли и пропали! Забыли, что записаны к доктору Чу, лучшему диагносту в мире?

    – Впервые слышу о таком враче, – удивилась я.

    – Вам не сказали о приеме?

    – Нет.

    – Полнейшее безобразие! – возмутилась Волынкина. – Непременно разберусь, кто виноват, что вы не в курсе. Где находитесь?

    – В кафе СПА-корпуса на первом этаже, – ответила я.

    – Отличненько! Поднимайтесь на третий, вас встретит Ксения Михайлова.

    – Ваша подруга ушла с работы, – остановила я Нину, – ей из школы позвонили, одна из ее дочек заболела.

    – Откуда вы знаете? – удивилась медсестра.

    – Мы случайно встретились в кафе. Я подсела к Ксении за столик, мы пили вместе кофе, и тут Михайловой учительница позвонила.

    – Надо же, мне она ничего не сообщила, – обиделась Нина. – Ладно, вы поторопитесь на третий этаж, я позвоню туда, скорей всего вас встретит Руслана. Доктор Чу уникальный диагност. К нему за год вперед записываются. Не упустите свой шанс.

    Я встала и сказала Костину:

    – Прости, меня ждет доктор Чу. После приема я пошляюсь по СПА-зоне, вдруг что-нибудь интересное узнаю. Кстати! Удалось вам найти человека, который под ником vreditel – как там дальше, не помню – раздает жуков? И выяснили ли вы, кто написал записку, прикрепленную к платку куклы Офелии?

    Костин тоже поднялся.

    – Пошли, я тебя провожу, а по дороге кое-что расскажу.

    Мы двинулись к лифту, не прерывая беседы.

    – С платком разобрались быстро, – говорил приятель, – грозное сообщение составил мастер, который изготовляет поделки для музея. Ты была в залах местного хранилища?

    – Анжелика водила туда группу, – сказала я. – Ничего интересного, мне было откровенно скучно. Сейчас экспозиция прописана в административном здании, занимает флигель. Там представлены старинные шприцы, клизмы, халаты, хирургические инструменты. Как утверждала Анжелика, все подлинное, найденное в развалинах строителями, которые поднимали клинику из руин. Еще там висят копии известных картин на медицинскую тематику, например «Урок анатомии доктора Тульпа» кисти великого Рембрандта. Правда, Анжелика сообщила, что полотно написал Рубенс, наверное, она перепутала художников, потому что у них фамилии на одну букву начинаются. Наиболее интересными показались мне залы на втором этаже, там воссозданы сценки из больничной жизни прошлых лет. Основных действующих лиц изображают куклы, сделанные с удивительным мастерством. Прямо как живые! Когда мы вошли в помещение, мне показалось, что я вижу людей, но только на секунду. Анжелика объяснила, что марионеток создал местный художник-декоратор.

    – Степанов замечательный мастер, – сказал Костин. – Его мастерская находится неподалеку от родильного дома. Едва я спросил его про Офелию, как мужика понесло по кочкам – покраснел весь, ногами затопал, глаза выкатил. Я даже испугался, что его удар хватит. Гнев не помешал Степанову рассказать, почему он злится. Валерий Борисович решил отреставрировать роддом и перенести туда музей, поскольку там намного просторнее, чем в административном здании. Поэтому с мастером подписали договор на изготовление массы кукол. И теперь декоратор готов убить окружающих.

    – Странный человек, – удивилась я, – обычно художники рады получить большой заказ, за который достойно платят. Или Валерий Борисович пожадничал?

    – Нет, оплатой мастер доволен, Степанова бесят посетители музея, – пояснил Костин. – Но еще больше он ненавидит Анжелику, которая разрешает экскурсантам трогать созданные художником экспонаты. «Они как будто мои дети, – объяснял мне мужик, – а всякое хамло норовит облапать их, да еще забрать на память часть одежды. То кольцо у куклы с пальца стянут, то шляпку упрут. Захожу в залы во флигеле, и сердце кровью обливается. Сидят мои родимые – обворованные, у половины что-то сперли. Я пожаловался Валерию Борисовичу, попросил его уволить Анжелику, но Милов на дыбы встал, заявил, что девчонка лучший экскурсовод всех времен и народов, мои куклы не антиквариат, а новодел, их не только можно, но и нужно трогать, больным надо доставлять удовольствие, главное в музее посетители, а не коллекции».

    Володя засмеялся:

    – Степанов так кипятился! Орал: «Небось Милов с Ликой спит, раз так ее расхваливает, из девицы историк, как из меня премьер парижской оперы».

    – Мастер ошибся, теплое отношение хозяина к девушке объясняется другим мотивом – Анжелика была подругой его племянника, – усмехнулась я. – Мать Бориса, сестра Милова, считала ее почти невесткой. Но, думаю, скоро положение Лики ухудшится, ведь она бросила сына Надежды, а тот начал пить. Скорей всего, горе-экскурсовода вот-вот уволят. Теперь я понимаю: записку к платку Офелии приколол Степанов, зная, что этот аксессуар очень просто украсть.

    – Молодец! – похвалил меня Костин. – Злого умысла Степанов не имел, ни на чью жизнь не покушался, просто решил доставить несколько неприятных минут воришке, который снимет с куклы шаль. Поэтому и прицепил записку: «Кто наденет мой платок, умрет в течение часа, проклятие мое на нем будет вечно». Кстати, до того как очутиться в роддоме, Офелия находилась в мастерской, в комнате, которую художник трогательно именует детской. Там он держит свои произведения, которые предназначены для нового музея, их в старой экспозиции не выставляют.

    – Но здание еще не начали ремонтировать, – удивилась я, – процесс восстановления дома займет года два, а то и больше.

    – Так куклу мастерят не один день, – заметил Вовка, – Степанов с бригадой работает медленно. Офелия первое готовое изделие. Автор очень ее полюбил. И вдруг Валерий Борисович велел ему повесить Офелию на перила. Юрий начал спорить, объяснять, что эта кукла особенная, ее никак нельзя сейчас выставлять на всеобщее обозрение. Милов удивился и заметил, что марионетка готова, а когда на нее смотреть будут, роли не играет. Дальше – больше: хозяин упомянул имя той, кого Юрий на дух не выносит. Владелец усадьбы сказал: «Анжелика придумала новую экскурсию с посещением роддома, кукла необходима для создания атмосферы». Степанов решил стоять до конца и заявил: «Надеюсь, когда ремонт здания, куда переедет музей, закончится, Анжелику уволят за пещерную необразованность. Из нее экскурсовод, как из табуретки ракета, девчонка жуткую чушь несет. Да и внешне она на утку похожа. Вот выгонят Лику, и я Офелию со спокойной душой в любую экспозицию отдам. А сейчас ее из-за того, что гид – дура, зацапают-захватают и точно сопрут платок с шеи, кольцо с пальца». Валерий Борисович разозлился и рявкнул: «Через десять минут чертова кукла должна быть в музее! В противном случае вы, Юрий Аркадьевич, будете уволены». Степанов в бешенстве вернулся в мастерскую. Кипя от злости, набросал записку и прикрепил ее к платку своей любимицы. А потом подумал, что нет смысла вечером нести бедняжку в роддом, экскурсии ведь проводят только в первой половине дня, жаль Офелию, зачем ей лишнюю ночь проводить в пустом неуютном доме…

    Я хихикнула.

    – Не понять тебе душу художника, – засмеялся Володя. – Степанов ушел домой, решив отправить куклу на растерзание экскурсантам завтра утром. Но придя в десять часов на службу, марионетки не обнаружил. Она исчезла.

    – Ясно… – задумчиво протянула я. – У мастера нет предположений, кто мог переместить Офелию в бывший роддом?

    Костин пожал плечами.

    – На кого-либо конкретно он не указал, но уверен, что орудовал свой человек, из сотрудников. Юрий предъявляет к подчиненным жесткие требования, ленивых и бесталанных мигом увольняет. Чтобы заслужить милостивый взгляд Степанова, нужно пахать с рассвета до заката. Вот кто-то, зная, как начальник относится к Офелии, и решил сделать ему гадость. Вечером, перед тем как уйти, мастер проверил любимицу, нашел ее, так сказать, в добром здравии. У художника, естественно, есть ключи от всех помещений мастерской, он всегда тщательно запирает двери. Вход в бывший роддом стережет электронный замок. Тот, кто после ухода мастера утащил Офелию, смог открыть-запереть не только мастерскую, но и здание, предназначенное для ремонта. Поэтому маловероятно, что это был пациент. Ничего, скоро я выясню, кто развлечься решил, и…

    Глава 28

    Костин не успел договорить, потому что мы с ним поравнялись с ресепшен СПА. Девушка за стойкой вскочила.

    – Добрый день. Чем могу помочь?

    – Моя фамилия Романова… – начала я.

    – Ой, как хорошо, что вы пришли! – не дала договорить мне медсестра. – Доктор Чу Ванч Суонг Но Оонг Ши Банч Фе Хмрадж вас ждет. Входите, пожалуйста, кабинет номер один. Муж может вас подождать в холле.

    – Владимир не мой супруг, – зачем-то уточнила я.

    – О, простите, – извинилась девушка, – ваш сын посидит в детской комнате.

    Я, успевшая сделать пару шагов в сторону кабинета Чу, обернулась. Может, у Валерия Борисовича работают прекрасные врачи, но мне в его центре постоянно попадаются странные сотрудники. Стоит вспомнить хотя бы кардиолога Наталью Федоровну, которая была уверена, что моя подруга Катя родила на ее глазах негритенка. Ну кем надо быть, чтобы принять черную мопсиху за младенца? А теперь вот встретилась медсестра, назвавшая Костина моим сыном. Она что, слепая? Не видит, что перед ней лысоватый мужчина вовсе не детского возраста? И Костин старше меня! Я что, выгляжу на сто лет?

    – Мамочка, – тем временем пропищал, входя в роль ребенка, Вовка, – можно я работой займусь? Меня разные дяди и тети ждут. Ты одна найдешь дорогу в свою палату? Не заблудишься, как вчера в супермаркете между двумя стеллажами? Не хочу, чтобы ты плакала у входа в клинику.

    – Пожалуйста, не волнуйтесь, – зачастила, повернувшись к Костину, медсестра. – Я поставлю в карте вашей мамочки красный флажок, и ее возьмет под опеку наша служба помощи выжившим из ума пациентам. У нас все под контролем. Как вас зовут, молодой человек?

    – Владимир Костин, – сдавленным голосом представился мой друг.

    – Прекрасно, – кивнула дурочка. – Указываю: по заявлению сына. Госпожа Романова, идите на прием. Видите – из двери такая кривая штучка торчит? Называется ручка. Нажмите на нее…

    Вовка не выдержал и расхохотался, а я, показав ему кулак, вошла в кабинет. Там за большим столом сидел мужчина в белом халате, женщина чуть постарше меня устроилась за откидной доской, приделанной к стене.

    – Здравствуйте, госпожа Романова, – нараспев произнесла медсестра, – я помощница доктора Чу Ванч Суонг Но Оонг Ши Банч Фе Хмрадж. Меня зовут Дафиня Хлоя Ребекка Мэри Анна Каролина Сюзанна Банч Фе Хмрадж. Присаживайтесь вот сюда, в кресло, профессор проведет диагностику.

    Я опустилась на кожаное сиденье немного удивленная – доктор Чу имел европейскую внешность и походил на китайца, как я на королевского пингвина. Врач молча смотрел на меня. Тишина стала тягостной, я решила ее нарушить.

    – Добрый день, я пришла для консультации.

    – Сидите тихо, – попросила медсестра, – не мешайте академику.

    – Все в порядке, картина уже ясна, – неожиданно низким для столь тощего тела голосом произнес доктор. – Вас зовут Лампа?

    – Да, – подтвердила я, – это сокращение от «Евлампия».

    – Теперь обратитесь ко мне по имени, – вдруг велел диагност.

    Я не большой любитель бегать по медцентрам, со здоровьем у меня все в порядке. Но если приспичит, иду к нормальному терапевту, восточной медициной не увлекаюсь. Моей маме подруги еще в советские годы советовали посетить индийского диетолога, корейского стоматолога, японского массажиста и хирурга из неведомой страны Бхани, который через нос безо всякого наркоза извлекал из пациента аппендикс, на что она спокойно отвечала: «Что немцу здорово, то русскому смерть» – и отправлялась в поликлинику к замечательному терапевту Анне Наумовне. Мама прожила много лет, доверяя своему врачу, и ушла в мир иной весьма пожилым человеком, сохранив до последних дней физическую и умственную активность. А я, если что-то заболит, бегу к чудесному гомеопату Евгению Изовичу Нулю, который никогда не просит меня при входе в кабинет произносить его имя. Но у медиков Поднебесной, судя по всему, другие правила.

    – Доктор Чу, – сказала я. И, немного подумав, на всякий случай добавила: – Добрый день.

    Ход моих мыслей был таким: может, китайцы обидчивы? Вдруг у них принято здороваться так же часто, как у японцев кланяться?

    – Доктор Чу, – повторил профессор. – Значит, вас следует звать Ев.

    – Почему? – не поняла я.

    – Вы произнесли первый слог моего имени – Чу. Но это неправильно, как и в вашем случае Ев. Вы Евлампия. А я кто? – прищурился врач и стал отдаленно напоминать азиата. – Попробуйте еще раз.

    Мне стало неудобно.

    – У вас очень длинное, необычное для моего слуха имя. Ни в коем случае не хотела оскорбить вас…

    – Вы меня совершенно не обидели, – перебил меня профессор, – просто попробуйте произнести мое имя. Чу… А дальше?

    – Чу… чу… – забормотала я, – Чунга Чанга… э… синий небосвод… Ой! Случайно вырвалось!

    – Хорошо. Может, вы можете назвать имя моей помощницы? – предложил Чу. – Оно не китайское, а привычное вам европейское.

    – Э… э… э… Марта, Мария, Екатерина, – начала я.

    – Ясно, – вздохнул врач. – У вас плохо с памятью, связки мозга ослаблены из-за нарушенной работы желудочно-кишечного тракта. В кровь поступают токсины, они медленно, но верно отравляют человека. Что вы охотно едите?

    – Все, – ответила я. – У меня хороший аппетит и нет заморочек по поводу диеты.

    – Плохо, – нахмурился Чу, – корень ваших бед в неразборчивой прожорливости. Дрожжевой хлеб употребляете? Белый и черный?

    – Да, – осторожно подтвердила я, – люблю тосты с маслом.

    – Со сливочным? – уточнил Чу. – Коровьим?

    – А с каким еще? – удивилась я.

    – С арахисовым, соевым, рапсовым, подсолнечным, рисовым, гречишным, из авокадо, свеклы, капусты, – перечислила помощница врача. – А еще есть баранье, козье, верблюжье, кобылиное, мышиное…

    – Мышиное? – поежилась я. – Никогда о нем не слышала.

    – Существует масса разновидностей масел, – подключился к беседе Чу, – а вы выбрали самое вредное. Из тысячи моих пациентов только одному подходит коровье. Давайте выясним научно, что вам можно, а что нельзя даже нюхать. Снимите туфли и встаньте босыми ногами на этот вроде бы коврик, а на самом деле мощный компьютер.

    – Попрошу снять цепочки, часы, серьги, – велела медсестра. – Железные полукружья из лифчика тоже удалите. Если есть пирсинг на теле, его надо убрать.

    – Ничего такого у меня нет, – ответила я.

    – Металлокерамические коронки, шурупы в позвоночнике, пластины в черепе, гвозди в тазобедренных суставах имеются? – не утихала медсестра.

    – Отсутствуют, – заверила я. – Но если бы они и были, как можно вытащить железку, прикрепленную к черепушке? Или вывинтить что-то из позвоночного столба?

    – Ну, это уж наша забота, – потер руки Чу. – Хорошо, раз вы не носитель металлозапчастей, смело идите на определитель метаболизма. Босиком.

    Я кое-как уместилась на простом половичке. Точь-в-точь такой, только большего размера, лежит перед входом в нашу с Максом квартиру. Ноутбук на столе доктора Чу загудел.

    – У вас ногти накрашены, – с неодобрением заметил Чу.

    – Я делаю педикюр и маникюр. А что, нельзя? – встрепенулась я.

    – Ногти на руках и ногах являются выпуклыми антеннами, нацеленными на прием биокорректирующих сигналов из космоса, – прогудел Чу, – а вы закрыли их непроницаемым для волн экраном. Стоит ли удивляться, что биологический возраст госпожи Романовой определяется как семьдесят девять лет. Садитесь в кресло.

    Я плюхнулась на сиденье. Мне почти восемьдесят?

    – Вижу ваше изумление, – зачирикала помощница профессора, – но сомневаться в результате не приходится, у нас уникальная аппаратура.

    – Сразу положение вещей мы не исправим, – заметил Чу, – придется продвигаться маленькими шагами к большой цели. Сначала отрегулируем питание. Вам нельзя есть ничего с дрожжами и животным жиром, кроме мышиного масла. Мука, сахар, соль, лактоза, консерванты, мясо, рыба, молочные изделия, крупы под строгим запретом.

    – А что можно? – оторопела я.

    – Все остальное, – ответил безмятежно Чу, – без ограничения. Например, салат из зерен Фиан.

    – Где их взять? – растерялась я.

    Медсестра протянула мне небольшой картонный прямоугольник.

    – В магазине «Здоровье от доктора Чу», вот вам визитка с адресом. Доктор Чу сегодня отдаст распоряжение диетсестре, и вам принесут правильный ужин. А я сейчас приготовлю чай, который заведет в нужном ритме ваши биологические часы. Извольте подождать в коридоре.

    Я с трудом встала. За время нахождения в кабинете китайского специалиста у меня заломило поясницу, закружилась голова, а ноги стали ватными.

    – Правда, доктор Чу гениальный? – с придыханием поинтересовалась медсестра на ресепшен.

    – М-м-м, – простонала я.

    – От него все в восторге, – щебетала девица, – китаец ставит на ноги тех, кого уже на кладбище собирались нести.

    – Врач и его помощница не очень-то похожи на жителей Поднебесной, – заметила я.

    – Дафиня не медсестра, она жена профессора, – уточнила девушка, – и они оба китайцы из диаспоры Московской области, поэтому у них лица, как у нас. Чу академик академии академически здорового образа жизни, у него восемь золотых медалей за внедрение академических знаний академии в необразованные массы. А вот и госпожа Дафиня.

    – Верно, это я, – нежно пропела супруга Чу, выходя в холл. – Уважаемая Лампа, вот вам активайз биологический. Он налит в высокотехнологический термос «Опен вотч». Понимаете?

    – Нет, – ответила я, чувствуя себя столетней бабкой с разбушевавшимся старческим маразмом.

    – «Опен» – открыть, «вотч» – часы, – перевела девица на ресепшен.

    – Именно так, – подтвердила Дафиня. – Сосуд издаст в нужное время гудок, и откроется крышка. Вам нужно сделать три с половиной глотка и съесть печенье, которое вы обнаружите в специальном резервуаре. На все про все у вас минута. Потом термос автоматически закроется до следующего принятия чая. Не пытайтесь в неурочное время поднять крышку, она рассердится и накажет вас.

    – Поставит в угол? – развеселилась я.

    – Что-то вроде того, – без тени улыбки согласилась Дафиня. – У вас телефон звонит. Вы не слышите?

    – Специально не беру его, чтобы не мешать нашей беседе, – пояснила я.

    Дафиня неожиданно улыбнулась, лицо китаянки из диаспоры Московской области сразу стало симпатичным.

    – Мы уже закончили, ответьте человеку, который, похоже, очень хочет с вами побеседовать. До свидания. Ждем вас через месяц.

    Я вытащила трубку.

    – Ламповецкий, ты еще у Фру? – спросил Володя.

    – Где? – не поняла я.

    – У китайца, – уточнил Костин.

    – Он Чу, – хихикнула я. – У тебя большие проблемы с памятью. А все из-за частого употребления жареной картошки с котлетами.

    – Му, Бу, Фу… мне без разницы, – разозлился Костин. – Короче, чеши скорей в кабинет Милова. Встретимся перед его офисом, а пока придется ввести тебя в курс дела по телефону. Слушай внимательно, не перебивай меня, как обычно…

    Глава 29

    – Что случилось? – спросил Валерий Борисович, когда мы с Костиным вошли в кабинет.

    – Вы позвали Бориса, Надежду и Анжелику? – вопросом на вопрос ответил Володя.

    – Произошла неприятность? – воскликнула сестра Милова, вбегая в кабинет.

    За ней молча шел Боря.

    – Скажите скорей, в чем дело? – добавила Галина Михайловна, появляясь в кабинете следом за дочерью и внуком.

    – Мама, ты-то зачем явилась? – выразил недовольство сын.

    – Если моя девочка сломя голову бежит в офис к брату, забыв выключить на кухне свет, значит, у нас в семье форс-мажор. Без меня не обойтись, – торжественно заявила пожилая дама. – Я заварила успокаивающий чай.

    Валерий молча смотрел на мать, а та, вытащив из своей сумки здоровенный термос, водрузила его на письменный стол и крикнула:

    – Олечка, принесите кружечки! Фарфоровые, пустые.

    – Чаепитие в Дурищах? – хмыкнул Борис. – Отличная идея. Дядя рад угостить родственников в разгар рабочего дня заваркой из корней лопуха.

    – Это мы попросили вас прийти, – объяснил Костин, – возникла проблема.

    – Боже правый! – заломила руки Галина Михайловна. – У нас в городской квартире пожар? Господи, я так и знала, что беда случится. Предупреждала, предостерегала – нельзя делать теплые полы. Но разве меня послушают? Ужас! Катастрофа! Мы погорельцы! Где Ольга? Валера, почему твоя секретарша до сих пор не подала посуду?

    Милов нажал кнопку селектора и рявкнул:

    – Где чашки?

    – Заваривается еще, – донесся ответ.

    – Нужны только кружки, – простонала мать хозяина, – напиток у нас свой!

    – Немедленно посуду сюда! – потребовал шеф.

    – Галина Михайловна, не волнуйтесь, апартаменты в полном порядке, – начала я успокаивать старшую Милову.

    Та схватилась за щеки.

    – Боже! Спасибо! Какая радость! Цела квартира, где я счастливо жила с Харитоном!

    – Вроде вашего супруга звали Борисом, – напомнила я.

    – Не о нем речь, – отмахнулась пожилая дама, – о верном друге, о пуделе Харитоне.

    – О, бабуля любила собаку больше супруга! – заржал Борис.

    – Замолчи, – велел дядя.

    – Давайте успокоимся и выслушаем Владимира, – попросила я.

    – Можно? – спросил от входной двери тихий голос.

    – Конечно, – расцвел улыбкой Валерий Борисович. – Входи, Лика, садись.

    Анжелика, одетая в красивое платье небесно-голубого цвета и обутая в дорогие туфельки из красной лаковой кожи, опустилась в кресло.

    – Кто это очаровательное небесное создание? – изумилась Галина Михайловна. – Познакомьте нас.

    – Мама, это Анжелика, бывшая девушка Боречки, – уточнила Надежда.

    – Да нет, Надя, ты путаешь, – возразила Галина Михайловна, – девочка Бореньки тоже была ничего, но простой крестьянской внешности. И одевалась дешево, этакая милая пейзанка из колхоза. Сейчас же я вижу дорого одетую девушку из высшего света. Платье у нее от Шанель, вон логотип, и туфли от Прада, у меня такие же… Надюша, ты шутишь? Это не Анжелика!

    Я опустила глаза. Ай да Галина Михайловна! Старушка совсем не так проста, как кажется. На что угодно спорю, бабка узнала Лику, она явно в курсе, что девушка бросила ее внука, поэтому ухитрилась менее чем за минуту наговорить ей гадостей. Сначала назвала ее «дешево одетой пейзанкой из колхоза», а потом прямо намекнула, что девица поменяла Бориса на богатого любовника, который может ей купить платье от Коко. И все это сладким голосом, с очаровательной улыбкой на устах. Это вам не вопль на коммунальной кухне: «Машка, коза кривая, дура кривоногая», а высший пилотаж классической школы вежливого хамства.

    В глазах Валерия Борисовича зажегся огонь.

    – Мама, перестань оскорблять Лику!

    Галина Михайловна сложила руки на груди.

    – Дорогой! Я? Оскорбляю? Ты можешь вспомнить хоть один раз, когда твоя мамочка нелюбезно приняла твою невесту? Всегда говорила и тебе, и Надюше: «Дети, любимые, мне все равно, с кем вы решили жить, с мужчиной-женщиной, да хоть с верблюдом в розовую клеточку. Если вам хорошо с чудовищем без ума, сердца и воспитания, то я буду не пойми кого, из убогой семьи вышедшего обожать да тортом угощать. Разве когда-нибудь, Валерочка, я косо глянула на твою жену? Вот только постоянно забываю, сколько их у тебя было. Три? Пять? Девять? Но ни одна не может бросить в меня камень, всех я привечала. Помню, была темненькая такая, с алчной мордочкой, я ей трусы покупала. Увидела, какое белье у несчастной, прослезилась и отвела невестку в магазин. О! Наташей ее звали, вспомнила. Как же она деньги тратила – с восторгом! И только после того, как ты Наташу сменил на э… на ту беленькую… на мышь похожую… она еще вечно машины новые требовала, пока с тобой жила… хитренькая такая, ростом мне по грудь, миниатюрная крыска… О! Полина! Так вот, только после того, как ты Наташу на Полину поменял, я тебе деликатно тет-а-тет шепнула: «Сыночек, никогда не женись на нищете, она не приучена к деньгам, хочет все и сразу. А ты богат. Поэтому учитывай, что такие Наташи, проститутки по сути, любить мужчину могут лишь за деньги. Ну хорошо, не за деньги, а за платье от Шанель, например. Пару раз обжегся – делай выводы». Но это было только тебе сказано и по секрету. Всем твоим женам я улыбалась и любила их… пока они с тобой жили.

    Борис зааплодировал:

    – Браво, бабуля! Респект и уважуха!

    – Боренька, – умилилась Галина Михайловна, – и ты внимательно выбирай девочек, сразу в дом не тащи. Незачем студенткам в ситцевых халатах ваш с мамой особняк видеть. Эти нищие спят и видят, как бы им ситцевые халаты на платья от Шанель поменять.

    – Ну хватит! – взвился Валерий Борисович. – Сейчас, конечно, не время и не место, да и обстановка не подходящая для объявления радостной вести, но чтобы остановить тебя, мама, сообщаю: мы с Ликой намерены в декабре пожениться.

    Костин крякнул:

    – Вот она, вишенка на торт.

    – Валерик, как же так? – ахнула Надежда. – Анжелика ведь девочка Боречки, у них все было серьезно.

    – Да нет, мама, – сказал Борис, – мы просто трахались от скуки. А потом я ее бросил, потому что эта шпала мне в постели не айс.

    Милов побагровел:

    – Борис!

    – Что такое, дядя Валера? – заморгал племянник. – Я молодой, люблю девушек, и в этом смысле похож на тебя. Ну спала Лика со мной, теперь спит с тобой. В чем проблема-то? Значит, она станет моей тетей на ближайшие три года? Очень рад за вас обоих. Кстати, можно мне быть твоим шафером, дядя?

    – Знала, что именно так со мной разговаривать будут, – всхлипнула Анжелика. – Милый, не надо нам…

    – Еще чего! – заорал Милов. – Чтобы я на тявканье щенков внимание обращал?!

    – Сыночек, это ты меня щенком назвал? – уточнила Галина Михайловна. – Как приятно, что считаешь меня молодой.

    – О поганце-племяннике говорю! – пошел вразнос Милов. – Лучше Борьке заткнуться. Анжелика мне всю правду рассказала – он ее изнасиловал, а потом принудил к сожительству. Следовало в полицию заявить, да я Надю пожалел.

    Борис расхохотался:

    – Дядя, вот уж не думал, что тебя, как старого козла на вилок гнилой капусты, купят. Какое насилие? Она мне сама на шею повесилась, у матери спроси. Кстати, Анжелика в моей комнате ночевать часто оставалась. Мама, ты слышала ее вопли о помощи?

    – Нет, – отрезала Надежда, – только сладострастные стоны и слова: «Ах, Боря, мне так хорошо». Я не подслушивала под дверью, девочка очень громко это восклицала.

    Валерий вскочил, хотел выйти из-за стола, но Костин оказался проворнее. Одним прыжком он очутился возле Милова и попросил:

    – Сядьте. Сейчас объясню, зачем мы пришли. Мы знаем, кто убил Зайчевскую.

    Хозяин клиники выдохнул и опустился назад в кресло.

    – Говорите.

    Костин окинул взглядом присутствующих.

    – Успокойтесь все. Анжелика не главная ваша проблема. Итак… Лика, вы всегда водите экскурсии в бывший роддом?

    Девушка молча кивнула.

    – А нашей группе сказали, что посещение предназначенного под ремонт здания эксклюзивно, – напомнила я.

    – Она всем так говорит, – заржал Боря, – людям нравится, что им особую услугу оказывают.

    Я изобразила удивление:

    – А вы откуда знаете?

    Борис скорчил гримасу.

    – Так раньше я экскурсии водил. Анжелика была в одной из групп, там мы и познакомились. Потом я дядю попросил ей мою работу отдать. Пожалел ее, совсем она без денег была. Историк из Лики фиговый, я с ней первые недели таскался, мы на пару работали. Объяснял, учил. Фишка про эксклюзивный визит в роддом мной придумана. Ну и всякое другое тоже. По моему сценарию Лика оставляла группу на первом этаже, сама поднималась на второй и облокачивалась на перила, да так, чтобы попку было видно, тогда мужики-экскурсанты на нее пялились, а не слушали чушь, которую она, несмотря на все мои занятия с ней, несла. Короче, повторяю, работала она по моему сценарию, сама-то ничего сделать не способна. Кроме одного. Догадались, чего?

    Костин посмотрел на Надежду:

    – Когда ваш сын начал пить?

    – Боречка не алкоголик, – возразила мать, – он раньше к спиртному не прикасался.

    – Зато сейчас квасит не по-детски, – возразил Володя. – Так когда его дружба с бутылкой началась?

    – Дней десять назад. Может, недели две, – промямлила Надежда. – Бориска очень устает, он поэтический сборник составляет, картину пишет.

    Я повернулась к яблоку раздора:

    – Анжелика, вы, уходя от Бори, объяснили ему причину разрыва?

    – Да, – ответила девушка. – Мы по-разному смотрим на мир, у нас разные жизненные цели.

    – Про то, что собрались замуж за Валерия Борисовича, вы упомянули? – поинтересовался Костин.

    Лика отвернулась к окну.

    – Нет, про это она молчала, как партизан, – выпалил Борис. – Проблеяла про несовместимость характеров, и ариведерчи. Я с ней пытался поговорить, но дура мой контакт «забанила». Ну я и плюнул. Подумал: ей же хуже, пусть опять в столовке дешевой жрет, а не в ресторане, куда со мной ходила. А две недели назад приехал я к дяде без звонка, но того дома не оказалось. Отошел в кусты по нужде. Слышу, машина подкатила, увидел сквозь ветви, как Валерий вылез, услышал голос Анжелики. Они разговаривали, обжимались прямо на улице, потом в дом вошли… Мне все ясно стало. Я психанул, хотел их снаружи запереть и здание поджечь. Но, конечно, не стал ничего делать, просто ушел.

    – Боренька, – простонала Надежда, – вот почему ты стал пить! Бедный мой мальчик!

    – Нашел из-за чего переживать. Девки, как автобусы: одна ушла, другая подкатила, – вставила свои пять копеек Галина Михайловна.

    – Вы хотели запереть дядю и Лику в доме, – повторил Володя. – Значит, у вас есть ключ?

    – Логично предположить, что да, – съязвил Боря. – Связка от особняка дяди у меня всегда при себе.

    – А от помещений музея? – спросила я.

    – Нет, – солгал парень.

    – У него универсальная карта, – заявил Милов. – Он же мой племянник, наследник бизнеса, я считал его родным сыном.

    – Поэтому решил жениться на моей невесте, – не выдержал Боря. – И правильно, все в семье остается. Зачем нам варяги? В своем коллективе кадры отыщем. Дядя Валера, я Лику никогда не насиловал, она тебе в уши насвистела. На жалость била.

    – Каждый сотрудник медцентра имеет ключ, – продолжал Костин, делая вид, что не слышит парня, – но люди допускаются лишь в разрешенные им зоны. Например, обычная медсестра не может попасть в кабинет врача. А если попытается это сделать, на пульте охраны прозвучит сигнал тревоги. И вообще, в компьютере секьюрити всегда фиксируется открытие любой двери. Если владелец медцентра захочет узнать, кто в десять утра такого-то числа посетил склад с бельем, он получит информацию за минуту. Но есть три универсальных пропуска, вот они просто «Сезам, откройся», ими обладают Валерий Борисович, Боря и Надежда. Еще один был временно выдан Лампе. Но и эти ключи тоже в поле видимости охраны. Узнать, что ночью накануне смерти Зайчевской Борис заходил в мастерскую, а потом в роддом, мне было легче, чем пряник съесть. Так вот докладываю, чтобы вы все знали: ровно в два часа пополуночи сын Надежды отпер мастерскую, спустя девять минут закрыл ее, а еще через четверть часа вошел в роддом, который вскоре покинул. Кукла Офелия ростом с госпожу Романову и весом не намного меньше, поэтому Борис потратил на короткую дорогу пятнадцать минут. Пациенты спят, врачи и медсестры тоже, шанс на кого-то наткнуться невелик, Борису действительно повезло: ему никто не встретился. Парень повесил Офелию на перила и ушел. Зачем он это учудил?

    Володя взглянул на Бориса:

    – Ну? Можете ответить?

    – Хотел напугать Лику, – признался Боря. – Думал: она точно в обморок упадет, ведь кукла жуть как на человека похожа. Юрий очень хороший мастер. Честное слово, не знал, что перила сгнили.

    – Ну, Лика, респект вам и уважуха, как принято сейчас говорить, – сказала я, – вы не дрогнули. Если испытали страх при виде человекоподобного манекена, то не показали его. Даже глазом не моргнули. У меня создалось впечатление, что вы в курсе того, что на перилах висит кукла. Браво! У вас стальные нервы и незаурядные артистические способности.

    – Да я сразу поняла, что на лестнице не живая женщина, – фыркнула девица. – Дурой надо быть полной, чтобы не сообразить. Меня мигом осенило: это работа Борьки. В его духе шуточка – тупая. Один раз он мне в кафе на стул, под подушку на сиденье, пукательный шарик засунул. Я села, звук соответствующий раздался. Оч-чень смешно…

    Лика повернулась к бывшему жениху:

    – Ждал, что я заору? В обморок упаду? Фигу тебе! А вот экскурсантов ты из равновесия выбил. С Зайчевской и вовсе скверно получилось. Если ее родня в суд подаст, тебе бабло придется выплачивать.

    – Боренька! – испугалась Надежда. – Мальчик мой, что ж ты наделал?!

    – Ничего, мама, – начал утешать ее сын, – это был несчастный случай. Глупость. И я не виноват, меня на деньги не поставить. За безопасность членов группы несет ответственность экскурсовод. Хорошо, что дядя Валера и Лика не успели пожениться. Если родственники Зайчевской иск подадут, с Анжелики взять нечего, она нищая. Ну будет отсчитывать по тысяче рублей в месяц в течение всей своей бездарной жизни. Дядечка, ты брак-то не оформляй, иначе адвокат Зайчевской оберет тебя, потому что ты станешь родственником ответственного лица.

    – Ты мерзавец! – покраснел Милов.

    – Не все так просто закончится, – остановил Валерия Костин. – Перила подпилил жук, который за скорость пожирания древесины получил прозвище Метеорит. Интересный штрих – в Московской области вредитель не живет. Да и вообще в России не встречается. Вадим Петрович Ивантеев, знаток этой нечисти, к которому наш эксперт обратился за консультацией, объяснил, что древоточцу наш климат не подходит. Лето и осень он может в средней полосе существовать, но отложенные им личинки зимой погибнут от мороза. Даже если «красавчик» к нам с какой-нибудь иноземной деревяшкой прилетит, потомства он не даст. Ивантеев слегка сдвинутый на букашках-мурашках человек. Он продал свою квартиру в центре, купил участок в Подмосковье, построил дом и… превратил все жилье в инсектарий, так называется место, где содержат и разводят разных насекомых. Он их холит, лелеет, обожает, у тварей прекрасные условия для жизни, еды вдоволь, поэтому процесс размножения у «деток» сумасшедшего энтомолога идет семимильными шагами. Ивантеев вынужден отдавать приплод. Подчеркиваю, он жучат не продает, а дарит тому, кто обещает любить их, как детей родных. Вадим Петрович находит «родителей» в Интернете, где сам существует под ником «vreditel.love». Не так давно к нему обратился парень…

    Я подняла руку.

    – Не стоит долго ходить вокруг да около. Древоточцев с прозвищем Метеорит недавно взял у него Борис Милов. Кстати, замечу в скобках: глупо называться своим именем, намереваясь совершить преступление. И еще. Конечно, парень понятия не имел, что Ивантеев – единственный в Москве и окрестностях специалист по вредителям и что эксперт из полиции именно к нему за консультацией направится.

    Молодой человек, стиснув кулаки, воскликнул:

    – Он врет!

    Костин усмехнулся.

    – Нет. Лампа не зря обвинила вас в глупости. Вадим Петрович потребовал при встрече с вами показать ему паспорт, без предъявления документа он отказывался отдать пожирателей деревяшек.

    У Володи зазвонил телефон.

    – Отлично! – обрадовался Костин и пошел к двери. – Извините, господа, я вернусь через минуту. Сюрприз приехал.

    Борис изобразил удивление:

    – Паспорт? А-а-а, понятно. Его у меня недавно украли. Значит, кто-то, назвавшись мной…

    Дверь в кабинет распахнулась. Это вернулся Костин, но он был не один. Вместе с Володей в комнату вошел бородач, донельзя похожий на сумасшедших ученых из разных кинофильмов. На тощем мужчине болтался мятый костюм из льна, брюки на коленях покрывали темно-зеленые пятна, ясно говорившие, что обладатель их ползал по траве. На макушке бородача сидела панама, родная сестра головных уборов, которые трепетно обожают китайские туристы, стадами бродящие по разным странам мира. В руках колоритный персонаж сжимал здоровенный зонтик.

    – Вот он! – закричал чудаковатый с виду гость. – Я дал мерзавцу целую коробку жученков, он обещал их любить, а вы мне сказали, что детей бросили на лестнице! Им вредно грызть залаченный дуб! Они погибнут! Немедленно верни ребят! Всех!

    Продолжая негодовать, странный мужик кинулся на опешившего от неожиданности Бориса и стал трясти его что есть мочи.

    Глава 30

    Нет смысла живописать скандал, который около часа бушевал в кабинете Милова. Было все: плач Надежды, мат Валерия Борисовича, обморок Анжелики, успокаивающие уколы для Галины Михайловны и энтомолога, вопли Бориса: «Я ни в чем не виноват! Все врут! Требую адвоката!» Но в конце концов все устали и сникли. Галина Михайловна легла на диван и вроде задремала. Ивантеев ушел, остальные сидели в креслах и мрачно молчали.

    – Вот и хорошо, – обрадовалась я, – теперь можно подвести итог услышанному – в процессе выяснения отношений все сказали много интересного. Итак! Борис узнал, что любимая девушка променяла его, не имеющего приличного заработка и полностью зависящего от дотаций доброй мамы и ласкового дяди, на богатого, успешного и вполне симпатичного Милова-старшего. Теперь у Лики уже есть платье от Шанель, туфельки Прада, а когда она получит кольцо на безымянный пальчик правой руки, жизнь ее станет еще краше.

    – Я просто полюбила Валерия Борисовича! – воскликнула Анжелика. – На всю оставшуюся жизнь!

    – Вы собрались умереть через три года? – сонно спросила Галина Михайловна, уютно завернувшаяся в плед.

    – Вовсе нет! – испугалась Анжелика. – Откуда такой срок?

    – Мой сын живет с каждой женой не более тридцати шести месяцев, – зевнула пожилая дама. – Это его брачный цикл. У каждого животного есть брачный цикл, мой Валерий не исключение.

    Лика ойкнула и притихла.

    – Коварство любимой больно ранило Бориса, молодой человек начал пить, но облегчения алкоголь ему не принес, – подхватил нить моего рассказа Костин. Однако был вынужден прерваться и вынуть из кармана звонивший телефон. – Да, занят, – сказал он в трубку. – Что? Лампа, продолжай без меня.

    Я посмотрела на Володю, выходящего в коридор, и откашлялась.

    – Валерий Борисович, мастер Степанов сообщил, что вы велели ему вечером отнести Офелию в дом. Но декоратор, не желая оставлять свою любимицу на лишнюю ночь одну, решил переместить куклу утром. Вопрос: вы сообщили кому-нибудь, кроме Степанова, о своих планах насчет марио-нетки?

    – Нет, – удивился владелец медцентра. – А зачем?

    – Даже Лике? – уточнила я.

    – Ну да, – кивнул жених.

    – Не подумали, что невеста утром зайдет в бывший роддом и перепугается? – не утихала я.

    Милов удивленно вскинул брови.

    – С какой стати ей пугаться? Анжелика знала о моих планах насчет куклы, слышала, что марионетку повесят на перила. Правда, точно не знала, когда именно. Да я и сам не знал, думал, экспонат еще не готов. А потом выяснил, что Юрий его беречь решил, и разозлился. Лика умная девочка, поэтому, увидев Офелию на лестнице, сразу поняла бы: изделие Степанова заняло свое место.

    Я посмотрела на сына Надежды.

    – В начале нашей беседы Борис еще не знал, что мы выяснили, кто переместил куклу, и, испытывая обиду и злость на Анжелику, сказал, что она полная дура, которая до сих пор водит экскурсии так, как он ее научил. А именно: гид оставляет группу на первом этаже, поднимается на площадку второго, облокачивается на перила, «чтобы попку было видно», и вещает. Борис, конечно же, понимал: Лика вовсе не глупа и сразу сообразит, что на перилах висит кукла, сделанная Степановым. Бывшая невеста не удивится, будет работать по сценарию, попросит посетителей остаться на первом этаже, сама поднимется на площадку второго, обопрется о балюстраду… и деревянные перила рухнут вниз. Девушка вместе с ними. Кто виноват? Жук-древоточец. И косвенно Валерий Борисович, который разрешил водить экскурсии по дому, требующему ремонта. Борис решил замаскировать убийство Лики под несчастный случай и надеялся, что дядюшка, любитель жениться на юных девах, получит массу неприятностей.

    – Враки, – почти спокойно возразил Борис, – и в мыслях этого не держал.

    – Подвели, как всегда случается, мелочи и глупость, – не обращая внимания на заявление парня, продолжала я. – Первое. Данный вид жуков в Подмосковье не водится. Второе. Открывая-закрывая ночью мастерскую и родильный дом, Борис использовал свой универсальный ключ, поэтому засветился в системе охраны.

    – Нет, – возразил Борис, – нет.

    – Неразумно спорить, – вздохнула я. – А еще глупее было думать, что все пойдет так, как вы задумали. Не зря говорят: «План написан на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить». В группе у Лики оказались сразу две излишне нервные тетушки. «Женщина из телевизора» Ольга Викторовна, она же Лялечка, и болезненно ревнивая Вера, выдававшая себя за свою двоюродную сестру Елену Зайчевскую. Дамочка всегда стремилась сделать гадость очередной любовнице неверного мужа, красавчика Эдуарда. Елена притворилась больной, страдающей от «аллергии на все», ходила в маске и очках для плавания, называя сей комплект японским набором для аллергиков. Она злилась, испытывая дискомфорт от почти полностью закрытого лица, но терпела. Все это делалось, чтобы любовница Эдуарда, которая, как наши сотрудники выяснили, работает в клинике врачом, не узнала Зайчевскую. А Лялечка привычно зажигала звезду. В общем, когда группа собралась, экскурсоводу пришлось купировать назревающий скандал.

    – Такие крысы злобные, – пожаловалась Лика.

    – И все пошло не так, как задумал Борис, – продолжала я. – Балюстрада рухнула, но вместо Анжелики, которой он хотел отомстить, погибла другая женщина.

    – Подонок, – процедил Милов-старший. – Борис, я любил тебя, воспитывал, в деньгах никогда не отказывал, терпел все твои закидоны, твою лень, нежелание работать… Ты, племянничек, мерзавец. Гад. Сволочь.

    – Все вранье, – завел парень, – я ничего не делал. Честное слово, дядя, я…

    Надежда, сидевшая около сына, схватила Бориса за плечо:

    – Молчи, более ни звука! Наймем лучшего адвоката. Правда, Валера?

    Милов встал.

    – За свои деньги вытаскивать из дерьма урода, который ничего делать не желает, но решил убить любимую женщину того, кто содержит его вместе с неудачницей-матерью?

    Валерий Борисович сделал неприличный жест рукой.

    – Вот вам! Сами из дерьма выбирайтесь. Больше ни копейки не получите. Надежда, ты уволена. Я более ни с тобой, ни с твоим отпрыском не желаю иметь каких-либо дел.

    Сестра схватилась ладонями за щеки.

    – Спокойно, мама! – воскликнул Боря. – У них на меня ничего нет. Подумаешь, жуков у психа взял… Кто-нибудь видел, как я их на перила сажал? Нет. То-то и оно. Сыщики нас на понт берут, доказательств у них нет. Я жуков съел с макаронами. Рецепт тайской кухни. Ты это подтвердишь, и все будет тип-топ.

    В комнату вошел Володя.

    Милов сел на место.

    – Судя по вашему лицу, господин Костин, вы принесли очередную «хорошую» новость.

    – Не думаю, что известие сильно вас обеспокоит, но должен сообщить: одна из медсестер, работавших в СПА-корпусе, умерла.

    – На рабочем месте? – напрягся Валерий. – Только комиссий и проверок мне не хватает для полного счастья.

    – Нет. Она покончила жизнь самоубийством в парке клиники. Предположительно выпила чай с каким-то лекарством. В сумочке нашли записку. – Костин вынул айфон и прочитал: «В моей смерти прошу никого не винить. Ксения Михайлова».

    Галина Михайловна запричитала:

    – Вот глупая женщина! И о чем только она думала! Надо же, отравилась… Теперь у Валерия неприятности стартуют. Эгоизм бабы поражает. Ну решила ты свести счеты с жизнью, ладно, это твое дело. Но зачем окружающих покоя лишать, именно в парке клиники суицид устраивать? Ступай домой и травись сколько душе угодно.

    – На этой прекрасной ноте мы прервемся, – мрачно произнес Костин. – Борис, не уезжайте из Москвы.

    – Я арестован? – с вызовом спросил парень.

    – Нет, – покачал головой Володя, – мы с Лампой не имеем права никого задерживать. Но полковник Федор Иванович Лукьянов, которому я отослал аудиозапись нашей беседы, имеет такие полномочия. Вам с Надеждой Борисовной следует отправиться к себе – Федор Иванович уже едет к вам.

    Сестра Милова вскочила и убежала. Борис кинулся за матерью. Бабушка поспешила за дочкой и внуком.

    – Что теперь будет с нами? – спросила Анжелика.

    Валерий Борисович встал, подошел к креслу, в котором тряслась невеста, и присел перед ней на корточки.

    – Мы ни при чем. Да, Борис мой племянник, и это неприятно. Но подонок мне не сын. К тому же ему давно стукнуло восемнадцать, он сам отвечает за свои поступки. Конечно, ничего веселого в ближайшие дни ждать не приходится. Нам в полиции будут задавать разные вопросы, но есть адвокат. Ни ты, ни я ничего дурного не совершали. Более того, ты вообще жертва, гаденыш планировал убить именно тебя. Родственники погибшей тетки потребуют материальной компенсации. Пусть подают в суд. Мы не в США живем, где за пролитый на себя в харчевне горячий кофе целое состояние можно получить. В России суды вместо «лимонов» мелкие ягоды присуждают. Разинули рот на двадцать моих миллионов? Достанется попрошайкам максимум двести тысяч. Рублей.

    – Любимый, – всхлипнула Лика, – ты, как всегда, прав. Ты такой умный!

    Костин кашлянул. Владелец медцентра перестал ворковать с девушкой и встал.

    – Спасибо огромное, вы профессионалы высокого класса. Сейчас же отдам распоряжение банку, чтобы с моего счета сняли сумму в оплату ваших услуг. С удовольствием порекомендую вас своим знакомым. Вы просто молодцы, в пять минут разобрались со всеми загадками.

    – Лампа еще останется в больнице, – сказал Володя, – ей подлечиться надо.

    – Конечно, – кивнул Милов, – сколько пожелаете.

    Вовка потянул меня за рукав.

    – Пошли, пусть жених с невестой наконец останутся наедине.

    Мы с Костиным опять спустились в кафе и около часа обсуждали текущие дела. Потом я отправилась в палату, приняла душ, вернулась в спальню и вскрикнула.

    Глава 31

    Посреди комнаты стояла Надежда.

    – Тише, тише, – зашептала она, – не хочу, чтобы меня кто-нибудь видел.

    – Вас уже заметили на посту, – переводя дух, возразила я. – Ведь идя по коридору, невозможно не попасться на глаза дежурной медсестре и больным. Не лучшая идея пытаться сохранить инкогнито в таких обстоятельствах.

    – Находись вы в любой другой палате, я бы вас попросила ко мне домой прийти, – прошептала Надежда. – Хотя нет, сейчас там мама Боречку утешает. Но зачем мы ерунду обсуждаем? Меня ни одна душа не заметила, потому что я воспользовалась спецлестницей.

    – Чем? – не поняла я.

    Надежда прижала руки к груди.

    – Во всех больницах умирают люди. Чаще всего в реанимации, в обычном отделении редко, но все равно это бывает. Чтобы не транспортировать труп на глазах у пациентов, не пугать больных и их родственников, в клинике предусмотрен особый выход и спецлифт. Попасть к нему можно из небольшого предбанника в вашей палате.

    – Ну и ну, – пробормотала я, – отлично.

    Надежда открыла дверь и поманила меня рукой. Мы вошли в квадратное пятиметровое пространство.

    – Слева, как вы знаете, дверь в санузел, – пустилась в объяснения моя гостья, – справа – собственно в палату, там выход в коридор, сейчас он закрыт.

    – И где лестница с лифтом? – не сообразила я.

    Надежда Борисовна показала на большой плакат, на котором улыбалась во все свои коронки пожилая дама, предлагающая пить витамины.

    – Выход туда прикрыт этой красотой.

    Сестра Валерия пошарила рукой по стене, реклама уехала в сторону, и я увидела еще одну дверь. Надежда толкнула ее, открылись площадка, лестница, и стало видно закрытый лифт. Меня охватило возмущение.

    – Вот здорово! Значит, в любую минуту кто-то может сюда войти? Выплываю я голая из ванной и – натыкаюсь на постороннего человека… Отличные условия! И предположить нельзя, что в коммерческом медцентре есть такая «роскошь». Еще никто из пациентов скандал не закатил?

    Надежда Борисовна сгорбилась.

    – Раньше здесь находились раздевалка для среднего персонала и санузел для сотрудников. Но потом Валерий решил, что жирно столь просторное помещение медсестрам отдавать, и комнату переделали под палату. Тем более что туалет с душем здесь уже были. Вы первая, кого в палате поселили. Понимаете…

    Надежда замолчала.

    – Договаривайте, – велела я.

    – Валерий прагматик, а у него сейчас материальные проблемы, – вздохнула мать Бориса. – Чем больше больных, тем выше доход. На всех этажах такие изменения сделали. Появилось двенадцать новых палат.

    – Вот почему Нина прицепилась ко мне с разговором, когда внезапно умерла Галкина, – осенило меня. – Спешно вызванные санитары в тот момент, когда я хотела войти в свою палату, увозили тело самоубийцы Раисы Петровны. Другого-то спецлифта нет, пользуются тем, что есть в наличии. Однако роскошная идея Валерию Борисовичу в голову пришла, чудесные палаты получились – с прямым выходом в морг. Очень удобно. И в них любой сотрудник вторгнуться может днем и ночью.

    – Нет, нет, – возразила Надежда Борисовна, – дверь открывается особым пропуском, его выдают один раз и только в случае необходимости.

    – Но вы-то сейчас вошли в палату, – напомнила я. – Или еще кто-то умер и вы явились за телом? Валерий Борисович передумал увольнять вас? Решил только проучить – перевел в санитарки при морге? Почему меня именно в эту палату поместили? Других свободных не было?

    – У меня универсальный ключ, – начала отвечать на мои вопросы собеседница, – его пока не отключили. Забыли, наверное. Недавно Валерий сказал мне: «Если всех бывших однокурсников вкупе с родственниками и друзьями я бесплатно обслуживать буду, без штанов останусь. В неловкое положение попал, а отказать Кате не могу. Мы с ней в хороших отношениях, она не раз меня выручала и в студенческие годы, и сейчас, я больных к ней на консультацию отправляю, она прекрасный хирург. Ее подругу Евлампию в вип-апартаменты класть не стану, потому что деньги мне с Романовой брать неловко».

    – Уверена, Катюша не просила о благотворительной помощи, – процедила я. – Мы с мужем вполне способны отдать за лечение необходимую сумму.

    Но Надежда словно не услышала мои слова.

    – Брат придумал решение проблемы – велел определить вас в новую дешевую палату. Очень радовался своей находчивости, объяснил мне: «Если Екатерина решит оплатить лечение, я дам ей большую скидку. Если не спросит счет, то и ладно». Потом он узнал, кто пациентка по профессии, за кем замужем, понял, что и трехкомнатный вип вам по карману, но переводить вас уже было некуда. Понимаете, он в тот момент в Китае был, из-за границы указания раздавал, хорошо в ситуацию не вник. Однако не в палате дело. Валерий крайне жестоко поступил с Борей. Если разобраться по сути, моего мальчика к глупому поступку подтолкнул сам дядя.

    – Давайте называть вещи своими именами, – остановила я Надю, – это не глупый поступок, а попытка убийства Анжелики, вследствие которой погибла пациентка, находившаяся в клинике под именем Елена Зайчевская.

    – А кто виноват? – всхлипнула моя гостья. – Кто, попирая все моральные принципы, увел у племянника любимую? Кто сначала вверг Боречку в пучину пьянства, а затем вынудил совершить плохой поступок? У мальчика сильнейший стресс! Устроив моему ребенку кошмар, Валерий меня с работы вытурил, а теперь из дома гонит. Ведь особняк, где я живу, принадлежит брату. Мы с сыном стали главными врагами господина Милова. Что ж. Раз мне отведена роль злодейки, буду ее сладострастно исполнять. Выслушайте меня внимательно, я пришла сюда тайком неспроста…

    Глава 32

    Через шесть дней после визита Надежды в мою палату я выписалась из больницы, полностью оплатив услуги. Причем от неприлично большой скидки отказалась.

    А еще через пару дней мы с Володей собрали в офисе нашего агентства теплую компанию. В уютной переговорной оказались Нина Волынкина, Надежда, Галина Михайловна и Валерий Борисович Миловы. Владелец медцентра пришел с Анжеликой. Парочка появилась последней, и Валерий с порога начал возмущаться:

    – Зачем тут весь табор? Если мать решила меня с сестрой с вашей помощью помирить, то зря старалась. Я своих решений никогда не меняю. Принимаю их раз и навсегда.

    – Очень плохо, Валерочка, что вы с Надюшей в контрах, – зажурчала Галина Михайловна. – У тебя детей нет, поэтому ты не понимаешь, как за них сердце болеть может. Но я сюда не просилась, меня Лампа пригласила.

    – Садитесь, пожалуйста, Валерий Борисович, – попросил Костин. – В вашем медцентре происходят скверные дела, мы случайно кое о чем узнали и хотим вам доложить о некоторых фактах.

    – Ну хорошо, – неохотно согласился Милов. Отодвинул кресло подальше от родственников, сел в углу и снова не сдержал негодования: – А они здесь зачем?

    – Хотите вы того или нет, но Надежда ваша сестра, – сказал Костин, – ей надо кое о чем знать. И Галине Михайловне тоже. А Нина Волынкина, медсестра из отделения, где лечилась Лампа, оказалась втянута в скверную историю, связанную с работой.

    – Я? – поразилась Нина. – Думала, меня позвали из-за самоубийства Ксюши.

    – И из-за этого тоже, – кивнул Костин. – Слева от меня находится полковник Федор Иванович Лукьянов, около него Евгений, наш эксперт, ну и справа Евлампия, с которой вы все прекрасно знакомы. Итак, начнем. В медцентре более полугода назад умерла Галина Максимовна Брунова и совсем недавно скончалась Раиса Петровна Галкина. Смерть первой была естественной, у женщины оторвался тромб, увы, это довольно частое явление. Но неожиданному уходу Галины Максимовны предшествовала странная история. Атеистка Брунова попросила сына привести к ней священника из церкви при больнице. Михаил Николаевич безмерно удивился: его матушка никогда ранее не интересовалась вопросами веры. Бывает, и довольно часто, что невоцерковленные люди, почувствовав приближение смерти, спешат в храм, но у Бруновой не было неизлечимой болезни, она всего лишь сломала лодыжку. Неприятная, конечно, травма, однако хорошо лечится. В глубоком недоумении сын Бруновой пошел к батюшке и, поскольку мать сказала: «Хочу креститься», поведал священнику о ее желании пройти обряд. Батюшка пришел побеседовать с Галиной Максимовной и услышал от нее просьбу – дать ей адрес церкви Святого гонимого Валерия. Мол, о таковой ей поведала ее прапрапрабабушка монахиня Евдокия, жившая в шестнадцатом веке, которая явилась больной ночью в палату.

    – Бред! – не выдержал Валерий Борисович. – Старушка, наверное, получила слишком много обезболивающего. У некоторых людей оно вызывает галлюцинации.

    Костин, не обратив внимания на слова владельца медцентра, вел повествование дальше:

    – Одним словом, сын неправильно понял матушку. В действительности старшей Бруновой требовалось узнать, где находится церковь некоего гонимого святого Валерия, и она наивно решила, что священник из клиники даст ей эту информацию. Но батюшка ответил, что такого святого у православных не существует, посоветовал почитать Закон Божий и никогда не вступать в контакт с сектами. Все это Михаил выяснил уже после смерти матери. А еще он узнал от духовного отца историю, как Бруновой явилась монахиня Евдокия.

    Костин окинул взглядом присутствующих.

    – Михаил Николаевич Брунов решил, что у матери перед смертью поехала крыша, постарался забыть о ее странном поведении. Но через полгода, когда ему предстояло вступить в права наследования, выяснил, что Галина Максимовна незадолго до смерти подарила свою квартиру и прочее имущество совершенно постороннему человеку, некоему Леониду Самсонову, русскому, давно живущему в Америке. А тот быстренько презентовал апартаменты Елене Злотниковой, которая продала их… Впрочем, эту историю с географией я не стану вам пересказывать, отмечу лишь, что недвижимость несколько раз переходила из рук в руки. Михаил Николаевич обратился в наше агентство и попросил выяснить, что же произошло, почему мать вдруг лишила его наследства. И мы разобрались. Интересные, однако, факты обнаружились.

    Владимир на секунду замолчал, обвел пристальным взглядом присутствующих и продолжил:

    – Русские американцы Самсонов и Злотникова являются комиссарами организации «Церковь святого гонимого Валерия», зарегистрированной в США. Объединение существует за океаном законно, но – только на бумаге. А вот в России было оно отделение данной, не побоюсь этого слова, секты, работало в одной подмосковной деревне. Там существовала община, которая не попадала в поле зрения полиции до тех пор, пока не была раскрыта деятельность ее главы Родиона Козланюка. Дело получилось громкое. Так называемого Учителя осудили за массовое убийство любовниц, их детей и членов возглавляемой им религиозной организации. Как она называлась? Кто догадался?

    – «Церковь святого гонимого Валерия»? – робко предположила Анжелика.

    – Ай, молодца! – похвалил ее Лукьянов. – Именно так. Гуру, несмотря на прекрасных адвокатов, получил пожизненный срок. Хорошо помню, что Родион Харитонович не впал после оглашения приговора в истерику, как часто бывает с теми, кто понимает, что им никогда не выйти на свободу. Уходя из зала, Козланюк крикнул: «Достану тебя, если наследство не сбережешь». В зале суда велась аудиозапись, и слова осужденного остались в памяти не особенно совершенной аппаратуры. Произнес он их уже на пороге, публика шумела, фраза записалась нечетко. Поскольку процесс завершился, высказывание Козланюка осталось без внимания. Но тут Владимир…

    Федор Иванович повернулся к Костину, тот кивнул и подхватил нить повествования:

    – Когда при расследовании гибели Елены Зайчевской выяснилось, что медсестра клиники Ксения Михайлова была гражданской женой Козланюка, я просмотрел материалы суда, и фраза, брошенная Родионом напоследок, меня насторожила. Ясное дело, она адресовалась кому-то из своих. Кому? Основная часть членов секты сгорела в тот день, когда в деревню приехал ОМОН, выжили всего несколько человек. Жаль, но в зале велась лишь аудиозапись, видео не было. Суд над серийным убийцей-сектантом привлек внимание прессы, в зале толкалось много репортеров, хотя и обычным зрителям, даже любопытным пенсионерам, которые ходят по заседаниям от скуки, места хватило. Кому же из них осужденный адресовал свою угрозу? У Козланюка, по официальным данным, не осталось родственников, его отец и мать умерли, братьев-сестер у него не было. Однако даже у таких подонков, как Козланюк, бывают друзья. Правда, во время нахождения «Учителя» в СИЗО никто ему продукты или одежду не передавал, свиданий с ним не просил, сам главарь секты неоднократно подчеркивал, что он абсолютно одинок.

    – Причем так часто об этом говорил, – вмешался Федор Иванович, – что я понял: кто-то из близких у него все же есть, просто этот человек не желает, так сказать, светиться. И еще закавыка. Понятно, что у Козланюка должна была быть туго набитая мошна, да только заначку его не удалось обнаружить. Я воспринял вопль Родиона как приказ какому-то своему верному вассалу беречь казну. Подонок, несмотря на тяжесть приговора, надеялся выйти на свободу и использовать денежки. У осужденных к пожизненному заключению выход один – на погост. Следовало забыть про слова Козланюка, но я не мог. И попросил наших компьютерщиков очень внимательно изучить запись. Ребята очистили аудиофайл от посторонних шумов и… оказалось, что Родион проорал другую фразу: «Достану тебя, если наследника не сбережешь». Наследника, не наследство! По нашим данным, у Козланюка с завидным постоянством рождались девочки, что и побуждало главаря секты убивать своих любовниц и детей. Ему требовался мальчик. И судя по последнему выкрику, Родион его наконец-то получил. Кто произвел его сына на свет? Последней его любовницей мы считали Ксению. Но, получается, ошибались. Я задергался: в деле появилось нечто неясное. Но суд уже состоялся, преступника отправили к месту заключения. Мне пришлось забыть про выкрик «Учителя».

    – А мы, беседуя с Ксенией, – снова повел рассказ Костин, – узнали вот что. Родион потерял к ней интерес, стал куда-то часто ездить, возвращался очень довольный, даже веселый. Кстати, с Михайловой была одна нестыковка. Козланюк заставлял своих любовниц рожать от него четыре раза, беременели бедняжки почти сразу после очередных родов. И лишь получив четвертую ненужную дочь, «Учитель» убивал гражданскую жену и малышек. А в случае с Ксюшей он остановился на трех девочках. И перестал заглядывать к любовнице в избу. Я предположил следующее: Родион нашел себе новую бабу, и та разрешилась мальчиком, мать долгожданного сына не жила в общине и присутствовала на суде, именно ей адресовался крик осужденного. Кто она, где обитает, чем занимается, мы с Лампой не узнали. Зато разобрались, кто убил Раису Петровну Галкину. Вернее, довел ее до суицида.

    – Несчастную отправила на тот свет моя бедная подруга Ксюша, это же ясно, – всхлипнула Нина. – Она у нее в палате нарочно фальшивую справку, где сообщалось об онкологии, уронила.

    – Почему? – спросил Володя.

    – Что «почему»? – не поняла Волынкина.

    – По какой причине Михайлова довела Раису Петровну до самоубийства? – расшифровала я вопрос. – В своей предсмертной записке Ксения никаких объяснений по данному поводу не дала.

    – А мне откуда знать? – шмыгнула носом медсестра.

    – Вы жили в одной квартире, – напомнила я, – считали себя сестрами.

    – Даже между близкими есть тайны, – еще пуще захныкала Нина.

    – Мне вы сказали, что познакомились с Михайловой во время учебы в медучилище. А Ксения изложила иную версию: ваша встреча произошла, когда она стала работать в доме престарелых. Еще вы очень красочно описывали историю с золотым яйцом, рассказывали о приезде к Михайловой обидевшей ее подозрениями в воровстве бывшей одноклассницы. А ведь не было ничего подобного, не так ли?

    Нина заморгала.

    – Наверное, я плохо объяснила. Да, мы впервые познакомились в училище, но сдружились, когда столкнулись в интернате для одиноких стариков. Никто не лгал, просто обе мы рассказывали вам не очень четко.

    – Да? – удивилась я. – Отлично помню, как вы, Нина, говорили про свою тетю, которая по доброте душевной разрешила вашей одногруппнице пожить в своей квартире. И про то, что после смерти тетушки вы остались с Ксенией вдвоем, начали рожать детей, до сих пор ютитесь в той квартирке, пусть и трехкомнатной, но маленькой. Вы, заботливые мамочки, поселили в одном помещении мальчиков, в другом девочек, в третьем оборудовали гостиную, а сами спите в утепленных лоджиях. У меня чуть слезы из глаз не полились, когда я услышала ваш рассказ. Но при проверке документов открылась совершенно иная картина. Выяснилось, что Михайлова и Волынкина на паях владеют двухэтажным домом площадью более шестисот метров. Расположен особняк в Подмосковье, при нем есть обширный участок. У Ксении три девочки, у вас два мальчика-близнеца. Дети посещают местную деревенскую школу, все, кроме вашего сына, которого зовут Ростислав. Его возят в Москву в дорогую элитную гимназию, год обучения в которой стоит немереных денег. Назревают вопросы. Откуда у медсестры, получающей скромную зарплату, средства на фешенебельную школу и водителя, который на своей машине катает ребенка туда-сюда? Почему его брат и названые сестры учатся в сельской школе, а Ростик получает прекрасное образование? Зачем вы врали мне про халупу размером с домик для хомячка? К чему фантазия про совместное с Ксюшей обучение в медучилище?

    Нина повесила голову на грудь.

    – Простите. Сейчас объясню. Ростика я больше его брата люблю. Стараюсь относиться к детям одинаково, но сердцу не прикажешь, именно к Ростику я испытываю особое чувство. Про убогую трешку наплела вам, потому что всегда просматриваю информацию о пациентах. Узнала, что Романова богатая, муж у нее крутой, деньги самосвалами во-зит. Думала, вы пожалеете меня, убогую, дадите денежек, вам ничего не стоит толстую пачку ассигнаций резинкой перетянуть и нищенке вручить, этой милостыни хватит еще на какое-то время обучения Ростика. Вот откуда деньги – я их выклянчиваю, унижаюсь. Люди слышат про мою «спальню» на лоджии и раскошеливаются.

    – Ладно, – согласилась я, – это возможно. А дом-то откуда?

    – Его Ксюша купила, – отрапортовала Нина, – на свои сбережения.

    – Да ну? – усомнился Костин. – Откуда у Михайловой такие средства?

    – Не знаю, – жалобно протянула Нина. – Я у нее просто домработницей служила. Мы вовсе не подруги были, она хозяйка, я прислуга, которой за уборку разрешили в доме жить.

    Я всплеснула руками.

    – Час от часу не легче! Ну и ну! Оказывается, прекрасный просторный дом принадлежит Михайловой, а вы у нее горничная. И в каком случае вы говорили правду?

    – Сейчас, – простонала Нина.

    Костин открыл ноутбук, поинтересовавшись попутно:

    – Зачем же солгали Лампе раньше?

    Глаза Нины медленно наполнились слезами.

    – На самом деле мы с Ксенией познакомились, когда работали в доме престарелых. Жуткое место. Я тогда со своими мальчиками по съемным углам мыкалась…

    – Нет! – перебил ее Володя. – Вы до приобретения загородного дома жили в хорошей квартире, а вот до ее покупки были прописаны в общежитии. Отдельные сто десять метров вам достались за пять месяцев до рождения близнецов Ростислава и Святослава. Когда дети чуть подросли, вы с Ксенией приобрели дом в равных долях. И, оплатив его, оформили друг на друга завещание, из которого следует: если одна из вас умрет, вторая станет единоличной собственницей коттеджа. Госпожа Волынкина, вы продолжаете лгать, прикидываетесь поломойкой, которая за жилье уборкой занимается.

    – Нет, нет, нет! – зачастила Нина. – Ксения боялась, что привлечет внимание налоговых органов, поэтому и предложила мне, домработнице…

    Володя положил на стол листок.

    – Прочтите.

    – Что это? – осеклась Нина.

    – Анализ ДНК, – спокойно пояснил Костин. – Мы теперь точно знаем, кто отец ваших близнецов.

    Волынкина схватила бумагу, ахнула и закричала:

    – Какое право вы имели брать у детей мазки без согласия матери?

    – Не волнуйтесь, никто ватной палочкой во рту у ребят не ковырял, – усмехнулся Федор Иванович. – Вы пару дней назад в свой выходной ходили с мальчиками в зоопарк, купили им воды, дети бросили использованные стаканчики в урну, а подбирать мусор законом не запрещено. Нина Андреевна Волынкина, отцом ваших сыновей-близнецов является Родион Харитонович Козланюк.

    – Вот это пердюмонокль! – воскликнула Галина Михайловна.

    Нина набрала полную грудь воздуха, однако не успела ничего сказать.

    – Пожалуйста, не надо более нести чушь, – мягко попросил Костин и показал на ноутбук. – Здесь все документы. Лучше расскажите правду.

    – Ладно, – неожиданно согласилась медсестра. – Мы с Родей познакомились в книжной лавке. Я пришла купить новый роман любимого автора, в магазине работала одна касса, народу оказалось много. Впереди стоял Родион, он уронил на пол часы, не заметив, что ремешок на руке расстегнулся. Я их подняла и увидела, что ротозей с увлечением читает книгу, которую собирался приобрести, ничего вокруг не замечая. Мне это понравилось. Мы стали встречаться. Через некоторое время Родион сказал, что он служитель Господа, и я его еще сильнее полюбила. Когда родила мальчиков, Родя был счастлив, но понимаете, он ведь монах, со мной совершил грех. Незадолго до появления на свет сыновей любимый купил мне квартиру, а спустя некоторое время исчез. Я не знала, что и думать, где его искать, ведь никаких контактов его не имела. Потом вдруг на моем пороге появилась Ксения, сказала, что Родион велел мне жить с ней, сообщила, что ее брата ложно обвинили.

    – Брата? – переспросил Федор Иванович.

    – Да, – кивнула Нина, – он же ей брат родной. Ксения меня к рукам прибрала, я стала прислугой.

    – На суде вы присутствовали? – уточнил Костин.

    – Конечно нет, – всхлипнула Волынкина, – узнала о нем лишь спустя год.

    Федор Иванович почесал лоб.

    – Нина, мы же договорились – вы более не лжете!

    Костин вынул из папки несколько листков и обратился ко всем собравшимся:

    – Несколько минут назад я сказал, что на заседаниях суда велась аудиозапись, а видео не делали. Нина решила, что нельзя увидеть лица тех, кто присутствовал на оглашении приговора, и соврала. Она рассуждала просто: «Видео нет, скажу, что меня на суде не было, проверить это невозможно». На мои слова, что в помещении толкалась уйма репортеров, Волынкина внимания не обратила. А зря! Потому что почти у каждого корреспондента имелся фотоаппарат. Вот тут у меня копии газетных материалов, рассказывающих о процессе над Родионом Козланюком, все они снабжены снимками. Например, на этом запечатлено, как он толкает последнее слово. В объектив кроме преступника попала часть зала. И кто там у нас сидит у окна? Для удобства лица женщин обведены кружочком. Может, посмотрите, Нина?

    Медсестра молчала. Я повернулась к Милову:

    – Валерий Борисович, вы ни малейшего отношения к Козланюку не имеете, вас невозможно заподозрить в предвзятости. Скажите нам, кто находится среди публики?

    Владелец медцентра взял в руки листок.

    – Волынкина и Михайлова. Без сомнений, это они.

    – Ай-ай-ай, Ниночка… – укорил рассказчицу Федор Иванович. – Давайте уж наконец говорить правду, одну правду и ничего, кроме правды.

    Медсестра разрыдалась и начала каяться. Мол, не знала она про обитель, и все. Считала Родиона монахом, который из-за нее совершил грех. А еще Козланюк сказал ей, что у него были богатые родители, после которых осталось много денег. Родион Харитонович очень заботился о Нине и мальчиках, но наследником считал исключительно Ростислава, потому что тот родился на десять минут раньше Святослава. Нина была счастлива, ее не напрягало, что любимый не записал мальчиков на себя. Как же, ему ведь нельзя, он же из монастырской братии… А паспорта своего Ромео она не видела.

    – Вот дурочка! – не выдержала Надежда.

    Нина покосилась на нее, но не прервала рассказ:

    – Через некоторое время после того, как отец моих близнецов исчез из поля зрения, ко мне приехала Ксения и показала надетый на запястье браслет. Я сразу узнала украшение, которое не снимал Родион, и испугалась, решив, что он мертв. Но Михайлова меня успокоила, объяснила, что она сестра Роди. Только тогда от нее я узнала про следствие. Ксения пояснила, что брат не виноват, его подставили. А еще гостья передала мне письмо от него. Родя приказывал слушаться Михайлову, мол, она позаботится о детях и обо мне, у нее есть деньги, которые дал ей Родион.

    – М-да… – крякнул Валерий Борисович и закашлялся.

    Нина прижала руки к груди и заговорила еще быстрей. Я молча слушала ее торопливую речь, из которой следовало вот что. Ксения купила дом на двоих и придумала историю с завещанием. Обе женщины, напуганные приговором Козланюка, несколько раз меняли работу, в конце концов оказались в медцентре Милова. А недавно Михайлова заявила, что нужно организовать побег Родиона из колонии. Конечно, для такого дела необходима огромная сумма, но она знает, где ее взять. А дальше была история с Бруновой. Ночью Ксения вошла в палату Галины Максимовны в своем одеянии медсестры СПА и прикинулась ее прапрапрабабушкой…

    Дверь комнаты распахнулась, в переговорную ворвалась женщина.

    – Мамочки! – взвизгнула Нина.

    Незваная гостья подлетела к креслу, на котором сидела рассказчица, влепила ей смачную пощечину, размахнулась во второй раз. Но вбежавший следом за возмутительницей спокойствия охранник нашей фирмы успел перехватить ее занесенную для нового удара руку и закричал:

    – Простите, не смог ее удержать! Вы велели не выпускать ее из кабинета наблюдения, но она так рванула…

    – Да мы уже сами видим, что рванула, – остановила я проштрафившегося парня.

    – Это кто? – спросила Милова-старшая.

    – Ксения Михайлова, – представил неожиданно появившуюся особу Владимир.

    – Она же покончила с собой, – пролепетала Надежда, – отравилась в парке, оставила письмо…

    – Господи… – закрестилась Галина Михайловна. – Свят, свят, свят… Покойница ожила! Чудо!

    – Мама, перестань, – поморщился Валерий Борисович. – Ты не поняла? Михайлова не умирала. Нас обманули. Соврали про ее смерть.

    – Зачем? – изумилась пожилая дама.

    – Понятия не имею, – буркнул сын. – Меня больше интересует вопрос, по какой причине я тут сижу? У меня полно дел, некогда за дешевым спектаклем наблюдать.

    – Разве вы не хотите узнать, кто убивает пациентов в вашем медцентре? – удивился Федор Иванович.

    – Не знал, что сообщат об этом, – сразу дал задний ход Милов.

    – Сначала я объясню, почему было объявлено про суицид Ксении, – спокойно продолжал Володя. – Понимаете, я очень хотел посмотреть, как поведет себя Нина. А Волынкина, узнав о смерти лучшей подруги, особого горя не демонстрировала. Один раз позвонила мне, спросила, когда можно забрать тело для похорон, и, услышав: «Вам сообщат, экспертиза останков еще не проведена», – более не беспокоилась. На службе Нина не появлялась – позвонила в отделение, сообщила о гриппе и засела дома, не зная, что за коттеджем ведется наблюдение. Довольно скоро нам стало понятно, что Волынкина тщательно обыскивает особняк. Она рылась во всех шкафах, оторвала плинтусы, разобрала мебель в комнатах Михайловой. Нина, что вы искали?

    – Просто порядок наводила, – тихо ответила медсестра.

    – Да? – удивился Федор Иванович. – А зачем занавески распарывали, пол простукивали?

    – Температура зашкалила, – нашла объяснение Нина, – я в неадеквате была.

    – А как сейчас ваше самочувствие? – заботливо поинтересовалась я. – Выглядите здоровой, цвет лица свежий.

    Волынкина молча смотрела на Михайлову, а та истерично рассмеялась:

    – Ах ты дрянь! Решила на покойницу стрелки перевести? Когда Лампа с Владимиром мне фото руки с браслетом показали, я сразу сообразила: твоя лапища. Да и некому больше, кроме тебя, было украшение из моей сумки взять. В тот день, когда снимок сделали, ты в СПА прибежала и застонала: «Ксюша, дай таблеточку от мигрени! Умоляю!» И ведь пришла в самую запарку – я с пациентами так занята была, что аж пар из ушей валил. Ну и сунула ей ключи от шкафа и кабинета, нарушила инструкцию, сказала: «Сама потихоньку возьми». Причем Нина знала, что именно так все и будет. Я же ей вечером пожаловалась: «Завтра дежурство тяжелое, присесть некогда будет». А позже, где-то часов в восемь вечера, мне понадобилось взять лекарство из хранилища. Полезла в карман – нет карточки. Сначала я решила, что потеряла, придется бежать к главной медсестре клиники и электронный ключ блокировать, новую карточку заводить. Потом вспомнила: я ж отдала ее Нине, а та не вернула. Позвонила подруге, она прибежала, все принесла. Теперь я уверена: Волынкина браслет взяла, меня подставила, а потом на место его вернула. Нина все вам про покупку дома наврала. Не так было! Не так! Не так!

    – А как? – остановил истерику Михайловой Костин.

    – Хочешь всех убедить, что не покупала особняк? – завизжала Нина. – Ну, солги, глядя мне в глаза, давай, начинай! Копейки на детей давала, алчная сволочь, а накопления-то не твои, Родиона, он их для своих сыновей предназначал, вот! А мне выклянчивать их у тебя приходилось!

    – Ага! Учитель знал тебе цену! – завопила в ответ Ксения. – Он мне говорил: «Ты моя любимая жена, жаль, сына мне родить не можешь. Мальчики чуть подрастут, я их у дуры Нинки заберу, ты воспитывать моего наследника станешь».

    – Все деньги Родиона у Ксюшки! – затопала ногами Нина. – Она их прячет!

    Галина Михайловна поморщилась:

    – Боже… Женщины, верните себе человеческий облик!

    – Ба-бах! – раздалось вдруг в кабинете.

    Костин вскочил, а я прикрыла голову руками. Это, конечно, глупо, от пули ладони не спасут, но как-то само собой получилось.

    В кабинете воцарилась тишина.

    – Это пакет был, – объяснил Федор Иванович. – Я надул бумажный мешок и ударил им о стол. Теперь, когда основные действующие лица потеряли дар речи, предлагаю начать заново. Ксения, рассказывайте, что случилось незадолго до появления в деревне ОМОНа. Вы же были в селе, а не в лесу, малину вовсе не собирали. Не врите, потому что мне известна правда.

    – Откуда? – поразилась Михайлова.

    Следователь демонстративно достал из своей сумки ноутбук.

    – Спецслужбы следили за Козланюком, в его обитель заслали агента. Поэтому делаю вам, девушки, выгодное предложение. Та из вас, которая расскажет всю правду, облегчит свою участь.

    – Вы обе нагромоздили горы вранья, – добавила я. – Нина говорила сначала одно, потом другое, затем третье. Ксения тоже была не откровенна. Сто пудов неправды.

    – Итак, в общине работал агент, – напомнил Федор Иванович, – близкий «Учителю» человек, от него мы и знаем правду.

    Ксения упала в кресло.

    – Ладно, слушайте.

    Все уперлись взглядами в Михайлову, а та наконец-то стала выкладывать все, как было.

    …В день, когда в Захаркино направились вооруженные до зубов оперативники, чтобы задержать Козланюка, у Ксении заболела одна из девочек, Наташа. Ничего особенного у нее не случилось, простой насморк, но из-за него мать и другие малышки остались в избе. В десять утра к ним прибежал запыхавшийся Родион. Михайлова удивилась – до сих пор она не видела мужа в таком волнении.

    – Живо одевай девчонок и выставляй их к калитке, – велел Козланюк.

    Спорить с Учителем запрещалось, Ксения не обмолвилась о насморке Наташи и быстро выполнила приказ. Когда дети покинули дом, Родион дал ей листок и велел:

    – Выучи наизусть, при мне затверди адрес. Там лежат деньги. Я отец двух сыновей-близнецов. Женщина, которая их родила, для меня ничего не значит, моя супруга ты. Но ты не способна зачать мальчика, а у Нины получились сразу двое. Волынкина не член нашей общины, и она дура. Я хотел через год забрать у идиотки детей, а в перспективе уехать с тобой отсюда куда-нибудь подальше. Но теперь не знаю, когда задумка осуществится. Один друг в свое время дал мне денег в долг для покупки деревни и создания общины, заем надо вернуть. Причем эта сумма не собственность моего товарища, он ее под проценты получил у одного американца. Через пару часов сюда приедут омоновцы. Твоя задача уйти с девочками в лес якобы за малиной и вернуться часам к четырем-пяти вечера. Представители власти будут спрашивать, где ты ходила, смело отвечай: ушла утром с дочками за ягодами. Я покину деревню. Не пугайся, позднее дам о себе знать.

    Ксения закашлялась, я подала ей стакан воды. А Костин поинтересовался:

    – Козланюк разработал долгосрочный план действий – вы покупаете квартиру, съезжаетесь с Ниной, живете вместе, воспитываете мальчиков, так? Деньги на расходы вам предлагалось брать из запаса?

    – Да, – после небольшой паузы подтвердила Ксения. – Но он велел это не сразу делать. Сначала приказал ждать его в Захаркине. Моя-то изба уцелела, я так и поступила. Но Родион не возвращался. Меня на два дня задержали, потом отпустили. Позже пришел мужчина, принес письмо, трубочкой свернутое, в полиэтилен закатанное. Вот там все было написано, как вы сказали. Гонец на словах передал: Козланюк в СИЗО, его, невиновного, собираются надолго посадить. Но Родион ничего плохого не сделал, он женщин с детьми не убивал, его подставили. Через день после визита того человека я стала действовать по плану Родиона – поехала, как он приказал, к Нине, у нас случился длинный разговор. Так?

    – Да, – кивнув, сквозь зубы процедила Волынкина. – Уж поболтали на славу. После суда Ксения купила квартиру, жилье было оформлено на нас двоих и написаны завещания. Затем она приобрела дом.

    – Странно, почему вы сразу не обзавестись особняком? – удивилась я.

    – Так она не сама решала, – фыркнула Нина, – ей Родион приказывал.

    – Он же сначала в СИЗО был, а теперь на зоне сидит, – вдруг сказала Надежда.

    Волынкина скорчила гримасу:

    – И что? Ксении кто-то записки передавал.

    Федор Иванович нахмурился:

    – Михайлова, это правда?

    Ксения кивнула.

    – Мужчина или женщина? – деловито осведомился полковник.

    – Никогда не видела этого человека, – призналась Ксения. – Звонили разные голоса, говорили, где лежит письмо. Места тоже всегда разные назывались, не повторялись: камера хранения на вокзале, ящик на почте, шкафчик в фитнес-центре… Мне сообщали шифр к замку.

    – Она отправила Ростика в дорогую школу, а Святослава нет, – пожаловалась Нина. – Второй мальчик в деревне учится. Разве это честно?

    – Мы с тобой сто раз эту тему обсуждали, – возразила Ксения. – Ростислав наследник Учителя, а Светик хороший ребенок, но не продолжатель дела Наставника. И мои девочки тоже учатся в сельской гимназии.

    Нина надула губы.

    – У Ксении копейку выпросить невозможно, она из оставленного ей капитала только на Ростика берет. Живем мы на то, что заработаем, едим скромно, на больничной кухне остатки забираем. А Ростику черная икра уже в горло не лезет. Ему все лучшее покупается: одежда, продукты. В комнате, как у царя, обстановка. У Святослава все иначе. Это неправильно! Мальчики растут, второй близнец удивляться начал: «Мама, почему Ростику ни в чем отказа нет, а мне ты постоянно говоришь: «Потом куплю, сейчас денег нет»? По какой причине у брата всегда шоколадная конфета за щекой, а мне и морковки не достается?» Знаете, почему мы дом не сразу купили? Ксении Родион написал, что город развращающе действует на неокрепшую детскую душу, а Москва, этот мегаполис, находится во власти дьявола. Но пока Ростик в пеленках лежал, жить следовало в столице, потому что младенцы часто болеют, в городе же хороших врачей много. А потом нам было велено переезжать.

    Федор Иванович потерял свое напускное равнодушие:

    – Вы понимаете, что выполняете указания жестокого преступника, убийцы, на совести которого много загубленных жизней?

    Ксения резко выпрямилась.

    – Родион не способен на дурной поступок. Его оклеветали. Он борется за свою свободу, каждый месяц отдает большие гонорары адвокатам и вот-вот освободится.

    – Интересно, однако, – оживился Костин, – где же отбывающий пожизенное наказание берет средства?

    – Я их ему отсылаю, – пояснила Ксения.

    – Почтовым переводом? – без тени улыбки поинтересовался Володя.

    – Нет, – тоже серьезно ответила Михайлова, – кладу деньги, куда муж велит.

    – И как все это происходит? – оживился полковник.

    Ксения посмотрела на меня:

    – Можно воды?

    Я взяла бутылку, отвернула пробку и наполнила стакан.

    – Конечно.

    Михайлова сделала несколько жадных глотков.

    – На телефон падает эсэмэска с адресом. Я туда еду и забираю письмо. В нем сообщается номер, звоню по нему, трубку берут, называют сумму и место, где надо оставить пакет с купюрами.

    – Телефонные номера и адреса, где следует взять послание, всякий раз разные? – предположил Костин.

    Ксения кивнула.

    – Если не секрет, сколько стоят адвокаты? – полюбопытствовала я.

    – По-разному, – не стала называть точную цифру Михайлова.

    – И все же, – настаивала я.

    Ксения потянулась к чистому листу бумаги и ручке, быстро написала цифру и показала мне.

    – Ого! – восхитилась я. – Неплохая, однако, заначка у Козланюка.

    Нина вскочила, прежде чем кто-то успел отреагировать, заглянула через мое плечо и воскликнула:

    – Вау! Ни хрена себе! А дети только дешевый мармелад по праздникам видят, в обносках ходят. Кроме Ростика, конечно, ему лучшее подается.

    Я покачала головой:

    – Да, на юристов очень большие деньги тратятся. Ксения, неужели у вас не было желания взять из тайника немного для себя, для девочек? Пьете гадкий чай по бесплатному талону, пирожные едите только глазами, ваши дочки, если верить Нине, не имеют ни хорошей одежды, ни вкусной еды.

    – Деньги принадлежат Учителю, – парировала Михайлова, – он освободится и позаботится о нас.

    – И давно вы отдаете деньги адвокату? – спросил полковник. – Вы в постоянном контакте с Козланюком находитесь с момента его задержания?

    Ксения опустила голову.

    – Нет, большой перерыв был. Пока следствие и суд тянулись, кто-то мне записки от мужа приносил. Он велел нам с Ниной на последнее заседание прийти. Мы так и поступили. Очень тяжело было – плакать-то нельзя. Еле выдержали. После оглашения приговора Родиона Харитоновича какое-то время в Москве держали, и послания от него мне притаскивали. Супруг подробно писал, как жить надо, когда дом приобретать, как сыновей воспитывать. Потом все, молчание. Шли годы, и ничего. Тяжко было. Служба гнусная, на хорошую не брали.

    У Ксении сорвался голос. Я протянула ей бутылку воды.

    – До того, как попали в медцентр Милова, вы мыкались по разным малопрестижным местам. И вдруг с работой повезло. Да?

    Ксения вытащила из кармана резинку, собрала волосы в хвост.

    – Мы уже говорили на эту тему. Наличие детей, большой перерыв в стаже, то, что была на короткий срок задержана, сразу отпугивало кадровиков. Бесполезно им говорить, что меня не судили, отпустили после двух дней допросов. Нина никак не могла на достойный оклад устроиться. Как посмотрят в анкету: близнецы, мужа нет, родственников тоже, и все, отказ.

    Я повернулась к Валерию Борисовичу:

    – А вы, добрый человек, пожалели многодетных мамаш без супругов и близких людей?

    Милов скрестил руки на груди.

    – Приятно, когда о тебе хорошо думают, но не я нанимаю сотрудников этого звена. Вот врачей подбираю сам, а средним персоналом занимается мой заместитель Анна Леонидовна.

    – Верно, – подхватил Федор Иванович. – Мы говорили с госпожой Фрадкиной, и она подтверждает: вы никогда не интересуетесь кандидатурами на ставки медсестер. Именно поэтому Анна Леонидовна запомнила одно ваше распоряжение – вы велели ей непременно принять на службу Ксению Михайлову и Нину Волынкину. Фрадкина изучила документы женщин и сказала вам, что ей ни одна, ни вторая кандидатура не понравилась: первая претендентка многодетная, мужей у них нет, послужной список не впечатляет, работали в непрестижных местах. И что вы своему заместителю ответили?

    – Запамятовал уже, – поморщился Милов, – малозначительная ситуация мигом выветрилась из головы.

    – Тогда я вам напомню: вы велели Фрадкиной взять женщин, так как за них ходатайствует важный человек из Минздрава, – продолжил Лукьянов. – Ваша «правая рука» удивилась, но спорить с вами не стала. И не прогадала, Нина с Ксенией оказались прекрасными работницами. Михайлову вскоре повысили, назначили на должность старшей сестры в одном из отделений СПА. Нина пока карьеру не сделала, но трудится прилежно. Валерий Борисович, а кто тот чиновник? Сделайте одолжение, назовите его имя.

    Милов опустил уголки губ.

    – Не сохранилось в памяти. Но раз Аня говорит, значит, так и было. Меня попросили об услуге, я ее оказал, такое случается.

    – Странно, – сказала Ксения, – за меня никто не мог словечка замолвить, и уж тем более я с вышестоящим начальством дружбу не вожу. Да и у Нины, насколько я знаю, властных знакомых нет. И мы не отправляли резюме в клинику Милова, прекрасно понимали: с нашим багажом в дорогой медцентр не попасть. Нас и в муниципальные-то больницы не брали. Когда мне позвонила женщина, сказала: «Госпожа Михайлова, вас приглашают на собеседование», – и дала адрес, мы с Ниной решили, что мой контакт увидели на сайте «Ищу работу», где мы свои фото и послужные списки вывесили. Подумали: менеджер в отделе персонала искал новых сотрудниц, рылся в Интернете, я ему понравилась. Бывает же такое?

    – Теоретически это возможно, – согласился Федор Иванович.

    – Я пришла на собеседование, и меня взяли, – продолжала Ксения. – Через месяц я осмелела и попросила поговорить с Ниной, вдруг и ей местечко в клинике найдется.

    – Прямо волшебная ситуация, – сказала я. – Сотрудник отдела кадров обратил внимание на многодетную мать без мужа, которая служила бог знает где и даже не надеялась попасть в коммерческий центр. Это ведь очень странно, а, Валерий Борисович? Неужели ваши люди изучают Интернет? У больницы же есть собственный сайт, там и сообщают о вакансиях.

    Милов начал сердиться.

    – Странно другое – то, сколько времени вы уделяете такому пустяку.

    – Нет, – возразила я, – речь идет не о чепухе. Две женщины, отчаявшиеся найти хорошее место, в силу какого-то магического стечения обстоятельств вдруг получают работу, о которой и мечтать не смели. Конечно же, они будут держаться за нее зубами и ногтями. Да, Нина?

    – Почему вы у меня спрашиваете? – надулась Волынкина.

    – Потому что кто-то велел вам обмануть Галину Максимовну, – сказал Костин. – Собрав вас здесь, мы начали обсуждать ситуацию с Бруновой, но удалились от темы. Вы ведь не сами придумали аферу, вас вынудили переодеться монашкой, поговорить с пожилой, эмоционально не стабильной женщиной, запугать ее адскими муками и убедить составить завещание в пользу Леонида Самсонова. И вы же, наверное, провели в палату нотариуса. А икона, которая вдруг засветилась и показала больной, как в аду души мучаются, это же планшетник, да? Сначала он демонстрировал образ Богоматери, а потом видео. Я прав?

    Волынкина схватила со стола листок бумаги и начала его мять.

    – Что вы подлили Галине Максимовне? Или сделали ей какой-то укол? – не успокаивался Володя. – Простая задача для медсестры! В палату вносится шприц с уже набранным лекарством, только это не прописанное врачом средство, а препарат, который вызывает тромбоз. Умный эксперт может мне название подсказать. Женя?

    Молчавший до сей поры Евгений откашлялся.

    – Есть лекарства с таким побочным действием, как тромбоз, но их всегда применяют одновременно с другими инъекциями, чтобы не допустить появления сгустков. Например, геманил. Если его вводить внутривенно в количестве двух миллилитров три-четыре дня подряд по вечерам без сопровождения микарила[3], последствия могут быть печальными. Геманил есть в аптеке клиники Милова, я проверял.

    Из глаз Нины полились слезы.

    – Мне приказали… а потом еще тетка объявилась… сказала, что моих мальчиков обоих поместят в особый детдом… Они же дети Козланюка, а всех детей осужденных к пожизненному… у матерей забирают… Но если я сделаю то, что она велит… никто близнецов не тронет, их карточку уберут из системы. Навсегда! Ни одна душа не узнает, кто их отец… Я должна молчать, никому не говорить о звонке, в противном случае…

    Волынкина заплакала навзрыд.

    Полковник налил в стакан воды и поставил его перед заливающейся слезами медсестрой.

    – С вами связалась какая-то женщина?

    – Да, – икнула Волынкина. – Утром, в пять. Я дежурила в отделении, она на мобильный позвонила.

    – Кем представилась? – продолжил Федор.

    – Сотрудницей Федеральной службы исполнения наказаний, – прозаикалась медсестра. – Строго так спросила: «Волынкина Нина Андреевна, проживающая по улице Весенняя, дом один, находящийся в совместном владении с Ксенией Михайловой?» Потом она точно назвала место моей работы, размер оклада и заявила: «Ваши несовершеннолетние сыновья Ростислав и Святослав являются членами семьи преступника».

    Нина схватилась руками за горло и снова заговорила прерывисто:

    – Их изымут… навсегда… как детей Козланюка… меня лишат материнства…

    – И вы ей поверили? – поразилась я.

    – Она все знала – прошептала адрес, сколько денег я получаю, что особняк у нас на двоих. Но главное, что мальчики от Родиона. Об этом же вообще никому, кроме их отца, меня и Ксении, не было известно. Никому! Ни одной живой душе! А она это как-то выяснила.

    Мы с Костиным одновременно посмотрели на Михайлову. Та замахала руками:

    – Нет-нет, клянусь жизнью! Своей и девочек! Это не я! Не способна на подлость!

    – Как я могла не поверить той бабе? – продолжала сквозь слезы Нина. – Таких сведений даже у полиции не было… про то, что мальчики сыновья Роди…

    Федор Иванович показал медсестре на стакан:

    – Глотните водички, успокойтесь, а я пока кое-что узнаю у Валерия Борисовича. Скажите, господин Милов, откуда у вас взялись деньги на приобретение старой больницы с парком? И на масштабную реконструкцию помещений?

    – Хамский вопрос! – взвился хозяин медцентра. – Все, я ухожу!

    – Отстаньте от моего сына! – рассердилась и Галина Михайловна. – Он взял кредит, так все бизнес начинают – не на свои деньги.

    Милов пошел к двери, открыл ее и исчез в коридоре.

    Костин улыбнулся пожилой даме:

    – У вас же была дача?

    – Да, – согласилась мать владельца медцентра, – но она давно продана.

    – Адресок фазенды не подскажете? – попросил Володя.

    – Уже не помню его, – отмахнулась Галина Михайловна.

    – Московская область, Захаркино, – громко произнесла Надежда. – Дом стоял в том сельце, где потом Козланюк свою секту поселил. Деревня была неудачно расположена, в окружении болот, далеко от дорог, автобус туда никогда не ходил. Если заболеешь, «Скорую» можно неделю ждать. И магазина не было. Местные старики жутко обрадовались, когда мой брат предложил им на новое место жительства в блочный дом с удобствами перебраться. В обмен на свои сараюшки они по однушке-двушке в городке Букасово получили, где как раз девятиэтажную башню построили. Точную цифру переселенцев не назову, вроде было семнадцать семей. Валерий всем квартиры купил. На первый взгляд кажется, что это дорого, но на второй… Избенки у селян были крепкие, ремонта не требовали, и при каждой соток по тридцать-сорок земли. Крестьяне были пожилые, молодежь из Захаркина давно смылась. Брат предложил пенсионерам махнуться: он им квадратные метры с ванной-туалетом-газом да еще с поликлиникой, аптекой и магазинами под боком, а они ему в обмен свои развалюхи. Все деревенские с восторгом согласились, а про то, что с их домами идет и земля, не подумали. Гектары Валерию бесплатно достались.

    – Что же ваш отец дачу в таком неудачном месте построил? – спросила я, прекрасно зная ответ, потому что ночью того дня, когда Валерий Борисович выгнал с работы сестру и сказал, что более не желает содержать ни ее, ни племянника, Надежда пришла в мою палату и рассказала мне много интересного. Бойтесь обозленных женщин, они мстительны и способны на резкие поступки.

    – Я уже вам говорила, – махнула рукой Надя. – Папа никогда денег с пациентов за поставленный диагноз не брал. И он не задавался вопросом: семья хорошо живет, ездит на море, достойно одевается – откуда средства? Ответ-то прост: мама вместо него принимала конверты и ценные подарки. Хотя курицу, у которой в попе лежала поздравительная открытка, папочка сам принес в дом, и вообще продукты иногда соглашался взять – не хотел обидеть тех, кто от чистого сердца бройлера или десяток яиц презентовал. Бедный мой, наивный папочка! Вся Москва знала, сколько стоит получить диагноз у гениального Милова, один он не в курсе был. Мама за его спиной называла пациентам цену, а отец всегда ее хвалил и считал примером бережливости, восхищался, как супруга умело хозяйство ведет, долгов не плодит, ей всегда зарплаты мужа хватает.

    – Надя, что за гадости ты говоришь? – всплеснула руками Галина Михайловна. – Не смей меня позорить! Я брала деньги у людей? За спиной у мужа? Дочь, опомнись! Не клевещи на мать, которая тебя обожает. Понимаю, ты обижена на Валеру, но при чем тут я?

    – Ты всегда при чем, – вздохнула Надя. – Когда я рассказала Лампе, почему мы при жизни отца хорошо жили, госпожа Романова заметила: «Надежда, ваши обвинения в адрес Галины Михайловны просто слова». И я отдала ей одну из твоих хозяйственных книжек.

    – Что ты сделала? – обомлела мать.

    – В одном отец был прав, – усмехнулась дочь, – в том, что его жена отличается крайней аккуратностью в ведении денежных дел и скрупулезно записывает каждый день свой приход-расход. У нее масса книжечек с цифрами.

    Я встала, взяла с полки блокнот в потрепанном кожаном переплете, открыла его и начала читать:

    – «Десятое марта. Сто рублей от Водоносова за диагностику. Двадцать целковых от Пронкина. Тридцать – Федосеев. Итого сто пятьдесят». Эта книжечка датирована семьдесят пятым годом. За один день врач получил месячную зарплату высококвалифицированного специалиста. Дни у вашего мужа были разные, иногда совсем без дохода, но в среднем в том году он в месяц получал около трех тысяч рублей. Для советского человека баснословные деньги. Естественно, налоги с этих сумм не платились.

    Глаза Галины Михайловны превратились в щелочки, она поджала губы, хотела что-то сказать, но тут дверь открылась, и на пороге возник Валерий Борисович.

    – Меня охрана не выпускает, – зашипел он. – Напишу на вас заявление в полицию за насильное удержание.

    – Дом в Захаркине – подарок человека, которого папуля, как многих других, от смерти спас, подсказав, чем он болен, – не обращая внимания на брата, продолжала Надежда. – А мама наврала мужу, что приобрела фазенду на отложенные ею средства. Наверное, планировала продать ее, только не получилось, никто в деревне селиться не хотел. Ну да я вам, Лампа, уже об этом рассказывала.

    – Что ты уже сделала? – дернулся брат.

    – О! Ты решил со мной поболтать? – съязвила Надежда. – Польщена. Если плохо расслышал, повторю: я все рассказала Лампе. И про твоего однокашника Леонида Самсонова, и про…

    – Что? – заорал Валерий. – Тварь! Гадина!

    – Господин Милов, держите себя в руках, – попросил Костин.

    – Эта… эта… – не мог найти приличных слов доктор. – Надька сволочь!

    – А ты чего ожидал? – пожала плечами сестра. – Вытурил меня с работы, закрыл наши с Боречкой кредитки, да еще велел из коттеджа уезжать, так как он принадлежит тебе. Совсем от ревности очумел? Не можешь простить племяннику, что твоя невеста вначале с ним спала?

    – Это было ошибкой, – пропищала Анжелика, – я никогда Борьку не любила.

    – Подлюга! – проорал Милов и кинулся на сестру.

    Костин быстро нажал на кнопку в столе, и в переговорную ворвалась охрана.

    Минут через пятнадцать, когда накал страстей в кабинете спал, я постучала карандашом по столу.

    – Давайте вернемся к беседе. Итак…

    Некогда семья Миловых жила в ведомственном доме. Кооператив носил название «Врач». Думаю, всем понятно, что там приобрели квартиры те, кто имел отношение к медицине. В одном подъезде с Миловыми жили тогда доктор Козланюк и чиновник из Минздрава Самсонов. Мальчик Валерий играл во дворе с детьми соседей.

    Шли годы, представители старшего поколения по большей части умерли, а дети остались в дружеских отношениях. Леня Самсонов улетел в США, там стал бизнесменом средней руки. Родион Козланюк вернулся в Москву из странствий по России (путешествовать он стал после того, как родители отказались пустить в дом сына, отсидевшего срок за случайное убийство одноклассницы). У Леонида дела шли неплохо, его магазинчики сувениров давали прибыль, правда, небольшую, а Валера с Родионом не особенно преуспевали. Первый служил терапевтом в обычной поликлинике, второй и вовсе не имел никакой работы, жил за счет продажи картин и книг, которые остались после родителей.

    И Самсонову, и Милову, и Козланюку очень хотелось иметь много денег, но вожделенные купюры не давались в руки. В один из своих визитов в Москву Леня показал приятелям американскую газету, в которой рассказывалось о какой-то секте, и воскликнул:

    – Вот наш ключ к богатству!

    Товарищи вдохновились, и появилась «Церковь святого гонимого Валерия». Название, в котором использовалось имя Милова, сначала прозвучало, как шутка, но потом приятели решили, что оно самое подходящее. Одна беда – не имелось средств, было непонятно, где искать прихожан и как официально оформить религиозную организацию. Проблемы опять решил Леня.

    – Спокойно парни, Америка – страна свободы! Я могу там зарегистрировать любое объединение и объявить себя священником мною лично созданной церкви. Главное – не нарушать закон. И еще я могу там взять кредит не под грабительские, как в России, проценты. Но не надо нам сразу затевать большое дело, начнем с малого. Родион, ты будешь Учителем. Я на эту роль не гожусь, да и живу в США. И Валера не подходит, у него мать излишне активная. Галина Михайловна живо к сыну примотается, вопросами задолбит: почему работу бросил, по какой причине в Захаркине поселился. Потопчет она нам всю малину. Родька же одинокий, безработный – самое то для Наставника. Когда потечет прибыль, честно будем делить ее на троих. Но сначала вернем мой кредит.

    – У нас не возникнут неприятности с американцами из-за секты? – поинтересовался предусмотрительный Милов. – И как в России отнесутся к тому, что наша церковь филиал заокеанской?

    – Мы в США никак активничать не станем, – пояснил Леня, – просто будем платить налог, для церковников крохотный. А с любимой родиной просто. У нас сейчас с Америкой мир-дружба-жвачка-любовь взасос, во всех российских газетах штатников нахваливают, народ голливудские фильмы смотрит. И с регистрацией не возникнет проблем, у меня один чувачок есть знакомый, чиновник, он за хрустящие зеленые купюры все сделает, я с ним давно работаю. Приятный парень – ты ему баблосики, а он тебе документы, по всем правилам оформленные.

    – Давайте лучше дело замутим так, без оформления, – предложил Родион. – На хрена тратиться?

    – Рано или поздно местные менты услышат про общину и заявятся туда, – стал объяснять Валера, – потребуют денег, шантажом займутся: «если не заплатите, разгоним вас». А мы им под нос бумагу – у нас чин-чинарем оформленная организация. И уедут волки жадные ни с чем, так как все по закону.

    Первую ученицу случайно нашел Родион, которому всегда нравились женщины. Козланюк познакомился на улице с симпатичной девушкой, та оказалась обеспеченной сиротой с квартирой и дачей, она потеряла в автомобильной аварии родителей. Козланюк очень скоро задурил глупышке голову, получил дарственную на недвижимость…

    Я сделала паузу, чтобы передохнуть. И тогда, усмехнувшись, заговорила Надежда:

    – И пошло у них, поехало. Вам даже представить трудно, сколько в столице совершенно одиноких людей, которым нужно утешение.

    – Вы тоже с ними в одной упряжке были? – прошептала Ксения.

    – Нет, меня в компанию не пригласили, – хмыкнула сестра Валерия Борисовича, – я моложе брата, казалась им дурочкой.

    – Откуда тогда такие подробности знаете? – снова задала вопрос Михайлова.

    Надежда рассмеялась:

    – Мы в то время жили все вместе в одной квартире. Я удивляться стала, чего это к нам Леня из Америки зачастил. И только Самсонов в гости зарулит, как мигом Козланюк прибегает, Валера мне деньги дает и говорит: «Сбегай с подружками в кино». Брат всегда жадноват был, а тут вдруг аттракцион неслыханной щедрости открылся. Я живо сообразила: что-то эта троица затевает. Один раз ушла, дверью громко хлопнула, а затем потихоньку вернулась и все разговоры парней услышала. Потом то же самое стала часто проделывать, очень уж интересно было, как они секту организовывали.

    – Вот дрянь! – выругался Валерий. – В своем доме не ждешь предательства, а тут родная сестра с потрохами продала.

    – Я молчала много лет, – обиделась Надя. – И никогда бы рта не раскрыла, не выгони ты нас с Боречкой. Как ты со мной, так и я с тобой. Получи, фашист, гранату!

    Костин вздохнул:

    – Бизнес троицы укрепился, деньги к ним потекли рекой.

    – Даже океаном, – ухмыльнулась Надя. – Валера медцентр открыл, Леня в Америке припеваючи жил, сувенирами только для вида торговал, Козланюк прекрасно себя в общине чувствовал. Родион гнилой человек, ему всегда нравилось других унижать, а тут он получил неограниченную возможность это делать.

    – Идиот он, – проронил Валерий Борисович. – На самом деле себя царем считать стал, захотел династию основать, наследнику все передать. Если б не дурацкое поведение Козланюка, мы бы сейчас припеваючи жили. Но этот недоумок стал убивать женщин и детей.

    – Вы об этом знали? – быстро спросила я.

    – Нет, нет! – испугался Милов. – В газете после ареста Родиона прочитал и ужаснулся. Ни я, ни Леня не могли и представить, чем Козланюк занимается. Нас его отношения с паствой не касались.

    – С арестом Учителя общий бизнес накрылся медным тазом, – резюмировал Костин. – Козланюк оказался на зоне, денежный поток прервался. Некоторое время господин Милов еще жил – не тужил, но расходы его стали превышать доходы. Валерий Борисович тоже любит женщин и не способен долго жить с одной супругой.

    – Правда, господин Милов своих жен не убивает, – заметила я. – Надежда говорила, что брат жаден, но тем не менее селит бывших супружниц за границей, покупает им там недвижимость. Потом начинает новый роман… Недешевое удовольствие. И как у Валерия Борисовича в последнее время было с деньгами? А?

    Костин посмотрел в ноутбук.

    – Печальная картина. Медцентр еле-еле себя окупал. Прибыли – зеро, иногда владелец оказывался в минусе. Дом, в котором живет господин Милов, находился в залоге у банка. Но потом был выкуплен. Думаю, Леня опять дал другу взаймы.

    – Под процент! – обозлился Валерий Борисович. – Да еще лекцию мне прочитал: доллары он со своего счета снимает, прибыль теряет. А когда я не смог в срок отдать…

    Он замолчал.

    – Не позавидуешь вам, – кивнула я, – положение хуже губернаторского. Сначала заложили дом, затем одолжили денег, чтобы не лишиться особняка. Но ведь долг возвращать надо. Дружба дружбой, а табачок врозь. Старая пословица и по сей день актуальна. Только вот прибыли все нет. И что владельцу медцентра делать?

    – Тут родился у него план, – подхватил Федор Иванович, – вынудить кого-то из пациентов подарить Самсонову свое имущество. То есть господин Милов решил использовать опыт секты. Но как убедить человека расстаться с нажитым? Что ж, он придумал красивую историю, тоже с религиозным уклоном: прапрапрабабушка-монашка… демонстрация адских мук… необходимость принять крещение… Книги писать не пробовали?

    – Это Ленька затеял! – взвился Валерий. – Мне ни копеечки не досталось, Самсонов все себе забрал. Мой долг погасился, да еще ему навар достался. Взять Нину с Ксенией на работу была идея Леонида. Мы знали, что обе с Родькой спят, детей ему нарожали, а он сказал: «Тетки все для нас сделают. Только намекнем, что про Козланюка знаем, сразу на колени упадут». А потом заорал: «Ну я и дурак! Как же сразу-то не допер! Где деньги Родьки? Менты их не нашли. Ты бабло на центр потратил и на баб, жен менял, жил шикарно. Я свою часть в банк поместил, есть у меня копейка на старость. А Козланюк куда бабки складывал, а? Надо его нычку отыскать и поделить. Уверен, или Нинка, или Ксения, или обе знают, где хранится мошна. Иначе на какие шиши бабы дом купили? Буду думать, как птичек петь заставить, но сначала хочу получить с тебя долг. Есть идея…» И давай излагать, как можно у какой-нибудь больной старухи квартиру захапать. Так что это его сценарий с монашкой, не мой. Только Ленька уж слишком торопился. Я его предостерегал: «Не гони коней, надо найти богатую, но одинокую пенсионерку, тогда после того, как она дарственную напишет, шума-вони не будет. А Самсонов чужие здравые аргументы не воспринимает. Замахал руками: «Совсем одиноких людей не бывает. Нет детей, мужа, значит, есть компаньонка, приживалка, подруга, соседка. Не трусь, Валера. Мой план – твое исполнение. Шевелись, не спи! Уверен, Родион своих сыночков голодными не оставит, бабье в курсе, где Козланюк казну припрятал. Надо их заставить к захоронке бежать. Но сначала все-таки провернем дело с квартиркой, а уж потом дур тряханем».

    – Вы взялись за дело и с помощью Нины получили от перепуганной Бруновой дарственную на имя Самсонова, потом приказали медсестре вколоть ей тромбообразующий препарат, – подвела я итог.

    – Мне велели! – закричала Нина. – Сказали: «Бруновой надо ввести лекарство». Ампулы у меня в сумке оказались. Я их взяла и ввела через капельницу. Я всего-то медсестра, в препаратах не разбираюсь, про те, что прокапать надо, впервые услышала. И когда упаковка закончилась, Брунова живее всех живых была, скончалась старуха под утро. Я ни при чем! Вообще!

    – Так… – протянул Федор Иванович. – Кажется, в конце темного туннеля возник мерцающий лучик света. Валерий Борисович не мог от своего лица давать указание медсестре, он же не дурак, чтобы открыто действовать. И как он связывался с вами?

    – Имейлы посылал, – всхлипнула Нина. – У меня есть личная почта, но письма не на нее падали.

    Лицо Костина на секунду приняло озабоченное выражение, и я поняла: Володя ничего не знал о втором ящике Волынкиной. А медсестра продолжала:

    – Один раз прихожу домой с работы, открываю на крыльце сумку, чтобы ключ взять, а в ней не пойми откуда конверт. В нем оказались деньги и записка: «Купи телефон. Открой на нем почту, жди сообщений. Трубкой пользуйся только для приема писем. Твой муж Родион».

    – Я ничего не знала! – ахнула Ксения.

    – Так мне было велено тебе ничего не говорить, – всхлипнула Волынкина. – Я думала, что помогаю отцу своих детей, любимому человеку, в голову прийти не могло, что это Милов пишет. Честное слово, я не виновата, тромб у Бруновой не по моей вине возник, понятия не имела, что было в ампуле.

    – Стоп! – скомандовала я. – Вы говорили, что какая-то женщина звонила вам по телефону, пугала изъятием детей. А сейчас выясняется, что вам присылали письма.

    Нина прижала руки к груди.

    – У меня слова и мысли путаются, нечетко объясняю… По поводу Бруновой через почту меня инструктировали. Детьми клянусь, думала, что мужу помогаю. Когда все выполнила, он мне писать перестал. И до сих пор никаких вестей нет. А совсем недавно, пару дней назад, ушла я днем в столовую, вернулась в сестринскую, слышу, в моей сумке мобильный разрывается. Вынула трубку, а оттуда голос: «Твои дети от Козланюка…»

    Голос медсестры задрожал.

    – Я так испугалась! Голос странный такой, но я решила, что это женщина… Ой, мне прямо плохо стало! И она…

    Нина разрыдалась.

    – Вам приказали «потерять» в палате Галкиной медицинский документ, из которого становилось ясно, что Раиса Петровна больна раком, – договорила я за Волынкину. – Но этого мало, чтобы подставить Ксению. Что ж, вы успешно справились с ролью – пришли ко мне и ловко изобразили, будто не знаете, как поступить: рассказать о проступке ближайшей подруги, о том, что она дала коракор Галкиной, или промолчать.

    – Мной управляли, – зашептала Нина, – вели, как собаку на поводке. Приказали взять у Ксюши браслет, надеть себе на руку, брызнуть в видеокамеру краской, но так, чтобы украшение в кадр попало. В моей сумке лежал конверт из серой бумаги, на нем было напечатано: «Ксении, плата за услугу». Я не знаю, как он в мою торбочку попал. Не догадывалась, кто в нее все подкидывал, в том числе и ампулы. Моя сумка обычно в сестринской стоит на подоконнике, как в нее что-то сунуть можно… Голос сказал: «Слушай внимательно. Если напутаешь, прощайся навсегда с сыновьями. Сначала выведешь из строя камеру, но так, чтобы охрана увидела браслет. Потом откроешь ящик в А-пять, положишь туда конверт на имя Ксении. Оставишь в беседке мобильный, он тоже в твоей сумке. И сделаешь так, чтобы Романова его нашла. Придумай что угодно, но заставь ее взять сотовый. Сама стой неподалеку и начинай звонить. Надень на свой телефон изменитель голоса и скажи: «А-пять, красный, А-пять». А через минуту зайди в беседку, заведи разговор про телефон. Романова должна пойти к пробивателю. Сделай все, чтобы она туда пошла и ящик открыла. Запомни: ей надо сразу после разговора с тобой туда идти. Пока все».

    Нина шмыгнула носом.

    – Все, о чем было сказано, действительно в сумочке нашлось. И я выполнила приказ.

    Мне стало неприятно – коварный человек управлял не только Ниной, но и мной. Нина врала мне, а я принимала ее слова за чистую монету. Но вот история с А-пять у преступника не получилась. Волынкина посоветовала мне прогуляться до беседки, позвонила, затем мотивировала меня отправиться к пробивателю. Но дальше все пошло не так. Я запуталась в дорожках, встретила лису в платье, испугалась, побежала по парку и очутилась в гостях у Надежды, где просидела до позднего вечера. А серый конверт выбросила Регина Львовна, которая, собираясь пойти второй раз по маршруту, решила наградить себя конфеткой. Скоробогатова подумала, что это мусор, ведь, по ее мнению, письма следует класть только в красивый дорогой конверт. Преступник хотел подбросить мне улику против Михайловой. Недаром же там была надпись «Ксении, плата за услугу». Нина только что сказала, будто видела ее. С одной стороны, преступник умен, хитер, обладает буйной фантазией. Но с другой – он удивительно глуп. Надо же, положил конверт в ящик, куда каждый может залезть за конфетой! Или здесь особая хитрость, но я пока не понимаю какая?

    Я вынырнула из своих размышлений и услышала, что медсестра продолжает бубнить:

    – Велели оставить допотопный мобильный в беседке и вас туда отправить, пойти осторожно следом, а когда вы поговорите, сказать, что сотовый Ксюшин, и…

    Нина опять зарыдала.

    – Отлично, – покачал головой полковник Лукьянов, – Михайлову аккуратно подставляли, все сделали, чтобы стало ясно: именно она довела до самоубийства Раису Петровну Галкину. Но какова цель спектакля? А, господин Милов?

    Валерий Борисович вскочил и забегал по комнате.

    – Это не я, честное слово! Не я!! Не я!!! Зачем мне Ксению под монастырь подводить?

    На его почти риторический вопрос ответила, улыбаясь во весь рот, Надежда:

    – Преступник собирался сказать Михайловой: «Дорогуша, ты убила Раису. Все доказательства против тебя. На камере засветился твой браслет, Евлампия нашла адресованный тебе конверт с деньгами, которые, сразу понятно, тебе за убийство владелицы ателье вручили: ты испортила видеоаппаратуру, чтобы охрана не видела, кто пакет возьмет, а взять его должна была ты. Но я могу сделать так, что ты выйдешь сухой из воды. Плата за мою услугу – адрес тайника, где Козланюк спрятал накопленное. Выбирай: или твои дети станут дочками убийцы, очутятся в интернате, или назови место схрона и живи дальше спокойно».

    – Это сделал не я! – закричал Милов. – Да, мы с Леней рассчитывали добраться до казны Родиона, но я не затевал истории с Ксенией. Не я это! Не я! Надька, ты, похоже, знаешь правду! Я вообще ни при чем! Дело с Бруновой, с явлением монашки Евдокии, спланировал Самсонов. Ленька автор сценария. Немедленно скажи правду!

    Сестра скрестила руки на груди и отвернулась.

    – Вот почему Нина прикинулась больной и устроила в нашем доме обыск, простукивала пол, разбирала мебель, резала драпировки, – осенило Ксению. – Она думала, что я умерла, и стала искать тайник, где лежат деньги Родиона. Полагала, что они где-то в коттедже.

    – А это не так? – поинтересовалась я. – Клад закопан в саду?

    – Все потрачено, – отрезала Михайлова. – Да, ничего не осталось. Последнее на адвокатов для Родиона Харитоновича ушло.

    Федор Иванович потер затылок.

    – Полагаю, идея подстроить все так, чтобы можно было заставить Нину сказать, где капитал, принадлежит тому же человеку, кто, прикидываясь Козланюком, вымогал у Михайловой деньги для юристов. Ксения, должен вас разочаровать: в месте заключения, где содержится ваш гражданский муж, особо суровые правила, не один сотрудник не станет выносить оттуда записки. Вас и Нину дурил мошенник.

    – Это господин Милов, – заявила я. – Он работал по накатанной схеме, писал письма от лица Родиона, заставил Нину убить Брунову, а потом…

    Костин повернулся к Надежде:

    – Ну? Ваше слово!

    Она вздернула подбородок.

    – Хорошо, я сообщу правду. Но совсем не для того, чтобы снять подозрения с мерзавца, который нас с сыном на улицу выставил, променял сестру и племянника на девку.

    – Не хочу ее слушать… – жалобно протянула Анжелика.

    Надежда расхохоталась и показала пальцем на Галину Михайловну:

    – Наверняка и моя мамочка тоже не желает в разговоре участвовать. А придется. Всю свою жизнь, с детского сада по сегодняшний день, я слышу, как она на все лады превозносит сына. Если я приносила из школы четверку, меня лишали обеда, мать сурово говорила: «Миловы учатся только на отлично». А вот коли у моего братца в дневнике появлялась двойка, его живо укладывали в постель, несли ему чай с вареньем и причитали: «Мальчик заболел, поэтому не смог контрольную написать». Валера был хорошим всегда, Надя постоянно плохая. Любые поступки сына оправдывались. Только и слышно было: он гений, он лучший, он потрясающий… А дочь неудачница, дура, позор семьи. И к Боречке бабушка отвратительно относится.

    – Что ты несешь! – наконец-то возмутилась Галина Михайловна. – Детей надо воспитывать. Только благодаря моим справедливым замечаниям из тебя, дорогая, толк вышел, и ты, никакими талантами не отмеченная, стала врачом. А Боречку я обожаю.

    – Поэтому, мама, ты ни слова не сказала Валерию, когда он нас выгнал? – спросила Надя. Затем тяжело вздохнула: – И дочь с внуком в свой дом жить ты, кстати, не пригласила. Твой сынок дал нам с мальчиком десять дней на сборы. Я вещи пакую, плачу, не знаю, куда ехать, а мать рядом сидит и чай пьет. Молча.

    – Вы давно взрослые, должны сами свои отношения выстраивать и проблемы решать – поморщилась пожилая дама.

    – Мама, я ведь могу и промолчать, – прошептала Надежда, – ничего не сказать. А без моих слов все дело развалится. Но я прикушу язык лишь в одном случае – если ты велишь Валерию вновь взять меня в СПА, вернуть нас в коттедж и по-прежнему помогать нам материально. Все зависит от тебя, мама. Решай!

    – Боже! Девчонка решила пугать мать! – фыркнула Галина Михайловна. – Да что уж ты такого особенного знаешь? Право, смешно. Валерочка не обязан всю жизнь на своей спине рюкзаки по имени Надя и Боря тащить. Пора вам самим нести ответственность за собственную судьбу.

    Надя кивнула:

    – Хорошо. Ты выбрала. Не мое решение, твое. Тогда слушайте… – Она посмотрела на меня. – Сообщения Ксении с требованием денег на адвоката от лица Родиона посылала Галина Михайловна. И она же страстно хотела узнать у Михайловой, где находится тайник с золотым запасом. Правда, сначала моя родительница удовлетворялась суммами на «юристов», но потом решила сразу весь пирог захапать и уехать в Италию к теплому морю. Да, видно, не знала, как ей запугать Михайлову. И тут в палате оказалась Лампа.

    Надежда язвительно улыбнулась.

    – Для моей матери имеют значение только деньги и ее сыночек. Это две страсти в ее жизни. Галина Михайловна хитра, голова у нее работает прекрасно, она привыкла обманывать окружающих – папу-то всю жизнь дурила. Валера с матерью с детства близок, в отличие от меня, и все ей рассказывает. Мамочка была в курсе истории с сектой, даже советы давала. И про то, что ее «мальчик» с Бруновой сделать задумал, знала, и про то, кто такие Нина с Ксенией. Я до недавнего времени считала, что любовь госпожи Миловой-старшей к сыну сильнее ее алчности, но ошиблась. Улетев в Китай, Валерий, как всегда, звонил матери вечером, рассказывал ей, как прошел день. А на время отсутствия «своего мальчика» мать переехала пожить ко мне, поскольку не выносит одиночества.

    Надежда положила ногу на ногу.

    – В доме, который я наивно считала своим, стоят старые телефонные аппараты, самые простые, у которых трубки на витом шнуре к корпусу присоединены. Их два. Один в гостиной, другой в моей спальне. Я стационарным телефоном не пользуюсь – стоит себе и стоит, кушать не просит. А родительница уверена, что мобильный при долгом использовании рак мозга вызывает, поэтому сыночек любимый ей на городской номер звонил. Кто-нибудь из вас помнит, какая особенность у телефонов-динозавров?

    Федор Иванович приподнял бровь.

    – Вы говорите по одному аппарату, а кто-то, сняв трубку второго, слышит ваш диалог.

    Надя хлопнула пару раз в ладоши.

    – Браво! Не постесняюсь признаться: я люблю подслушивать и подсматривать. И становилась третьим, молчаливым, участником бесед мамульки и сынульки. Валера пожаловался мамулечке на свою бывшую одногруппницу, которая попросила его положить в больницу подругу Евлампию Романову. Он не хотел услугу оказывать, да по разным причинам пришлось, вот и запихнул ее в самую дешевую палату. Едва успели больную положить, как наш Валерик выяснил: пациентка-то частный детектив, муж у нее владелец крупного агентства, с деньгами порядок… И мамуля решила свою игру начать. Она, конечно, умная, но… такая дура! Купила преобразователь голоса, а коробку из-под него бросила в мусорный мешок на кухне. Я стала пакет завязывать, тот порвался, упаковка на виду оказалась. Смотрю я на нее и думаю: что же, интересно, мамашка затеяла? И стала за ней приглядывать.

    Надя засмеялась.

    – В данной ситуации очень даже полезно, что мать считает дочь глупышкой. Она уверена, будто я существо без мозга, поэтому, когда Валера из Китая вернулся, мать, приходя каждый день ко мне в гости, шла в свою комнату – у нее в коттедже личная спальня, – закрывалась там и говорила по телефону. А я…

    – Подслушивала? – взорвалась пожилая да-ма. – Это отвратительно! Сколько тебя ни учи, прока нет!

    – Не следовало орать на весь дом, – огрызнулась дочь. – Неужели ты думала, что тебя никто не услышит?

    – Я полагала, моя дочь порядочный человек, – отчеканила Галина Михайловна. – В роду Миловых до тебя предателей не было. Жаль, что ты на нас с Валерочкой не похожа.

    – Вот уж чего мне конкретно не хочется, так это быть похожей на тебя и твоего сынка, – отрезала Надежда и улыбнулась мне. – Надеюсь, они получат по заслугам. Да, я кое-что принесла!

    Косметолог открыла сумку, достала ежедневник в дорогой обложке из натуральной кожи и положила его перед Федором.

    – Помните, я говорила, что Галина Михайловна тщательно расход-приход при жизни мужа фиксировала? Она по сию пору так поступает. Здесь записано, сколько ей Ксения «на адвокатов» платила. Ее собственной рукой зафиксировано, не на компьютере, так что нельзя соврать, будто кто-то ее ноутбук взломал. И последнее. Вам никогда не догадаться, где спрятан сейф, в котором хранятся…

    – Надюша, негоже нам, родным людям, конфликтовать, – перебил сестру Валерий, – уж прости меня. Ты во всем права, ревновал я Лику к Боречке. Поступил как дурак. Прямо сейчас восстановлю тебя на работе. С повышением – станешь главврачом всего СПА. А Боре куплю новую ма-шину.

    – У тебя денег нет, – ухмыльнулась Надя. – И поздно, Валера, поздно. Господа, большая амбарная книга, в которой записано, какие суммы и от продажи чьего имущества получали Леонид, Родион и Валерий, хранится в сейфе. А он вмурован в памятник на могиле гениального диагноста Милова, нашего наивного папы. Хорошее место! На кладбище, в захоронении, которому много лет, точно никто не стал бы искать документы. Почему Валерий не сжег бумаги, когда Козланюк отправился отбывать пожизненное? А бес его знает! Зачем-то они до сих пор ему нужны. Сами у него ответа на этот вопрос требуйте, мне он не интересен.

    – Я не виноват! – закричал Валерий Борисович. Вскочил и схватил Анжелику за руку.

    Девушка быстро высвободилась.

    – Я уже не хочу за тебя замуж. Это просто ужас! Ты построил медцентр на деньги, отобранные у бедных, слабых людей… Твой друг убивал женщин и детей… Кошмар!

    Надя рассмеялась:

    – Детка, если копнуть под любого богатого человека, найдешь кучу навоза, на которой заколосилось его состояние. И огородик частенько бывает кровью полит. Экая ты нервная… А вроде на все за бабки согласна.

    Анжелика вжалась в кресло.

    – Я готова спать с немолодым мужиком в обмен на красивую жизнь. Но кое-что я и за миллиард не сделаю. От вашей семьи надо бежать на другой конец Галактики! Валерий Борисович заставил Нину убить Брунову, чтобы получить квартиру… Галина Михайловна знала, что сделал сын, и молчала… Да такому и названия нет!

    – Какая умная девочка, – язвительно заметила Надежда, – браво, кисонька.

    Анжелика не обратила внимания на ее слова.

    – А потом старуха решила отобрать у Ксении деньги ее гражданского мужа… Сначала оттяпывала нехилые сумы на адвокатов, затем устроила спектакль с подставой Михайловой, преспокойно довела до самоубийства Раису Петровну… Последнее ей было особенно легко обстряпать, она же много лет дружила с Галкиной, знала, как та боится повторить судьбу своей сестры. Найдется ли на свете хоть одна девушка, которая согласится стать членом семьи этих гоблинов да еще родить от Валерия ребенка? Я нет, не согласна. Вдруг малыш унаследует генетику отца или бабки? В общем, свадьбы не будет, – заявила Анжелика.

    – Какой гнев! – восхитилась Надежда. – Прямо благородная ярость!

    Анжелика подошла к ней вплотную.

    – А вы хуже всех. Сами вроде закон не нарушали, но подслушивали, подсматривали, все знали. И отомстить решили. Предали собственную мать. Какая ни есть, она все же мама! Да будь моя мамочка самым страшным человеком на свете, я бы… я бы… я бы никогда…

    Анжелика замолчала, прикусив губу.

    – Крысы бегут с корабля, – засмеялась Надя. – Что, Лика, сообразила, что нет у хахаля денег, он весь в долгах, только кажется богатым? Дорогое платье тебя восхитило? Туфли? Рестораны? Какая наивность! Валерий не умеет деньгами распоряжаться, они у него сквозь пальцы текут.

    – Я не хочу быть членом вашей семьи! Не желаю! У вас все не настоящее… Имидж напрокат.

    Надежда усмехнулась.

    – Дорогая моя, так и несостоявшаяся невестка. Что ты имела сейчас в виду, произнеся весьма странную фразу: имидж напрокат?

    Девушка сжала кулаки.

    – Валерий вроде хороший человек, прекрасный доктор. Надежда милая, интеллигентная, отлично воспитанная. Галина Михайловна такая приятная, ласковая, всех вкусным угощает. Но это лишь видимость. Имидж напрокат! Все неправда! Ложь! На самом деле вы… Вы… Вы… Мерзкие! Гадкие! И я за все деньги мира не хочу даже рядом с вами стоять.

    Лика зарыдала и убежала.

    Я, словно первоклассница, поняла руку.

    – У меня остался вопрос. Нина, где вы раздобыли коракор? Рассказывали мне, как Ксения его тщательно охраняет, каждую таблетку пересчитывает.

    Волынкина молчала.

    – Помощь следствию суд обычно учитывает, – напомнил ей полковник Лукьянов. – В ваших интересах говорить правду.

    – Ксюша обычно коракор заранее отсчитывала, клала в отдельную коробку, а вечером тем, кому прописано лекарство, сама его по штучке раздавала, – прошептала Волынкина. – Я говорила вам, Лампа, что пилюли легко подменить, пациент и не заметит, главное, чтобы цвет и форма таблеток совпали. Коракор белый. Я к Ксении в СПА забегала, потихоньку забирала отложенный коракор, а вместо него клала випранин, это препарат типа аскорутина, вреда от него нет, зато пилюли один в один как коракор. Ой, я наконец поняла, кто мне в сумку все подсовывал – Галина Михайловна! Она в клинике, как дома, всюду пройти может. Ей все доверяли, считали своей. Как она могла?!

    – И я тебе доверяла, – прошептала Ксения, – считала сестрой. Как ты могла?

    Вопросы повисли в воздухе и остались без ответа.

    Эпилог

    – Пообщаешься с некоторыми людьми и кажется, что участь полной сироты без каких-либо родственников не самая плохая, – вздохнул Костин, когда люди полковника Лукьянова увели всех участников беседы. – Да уж, зря Милов решил нас нанять для расследования смерти Зайчевской, вон что вышло.

    Я встала и пошла к чайнику.

    – Ну, он не предполагал такого поворота событий. Не знал, чем его бойкая мамаша занимается, помыслить не мог, что Галина Михайловна способна на такие трюки.

    – Надеюсь, в сейфе, оригинально спрятанном на погосте, действительно найдутся документы, благодаря которым Валерий Борисович Милов надолго очутится за решеткой, – сказал Костин. – И хорошо бы мамашу его, которая руками Нины убила Галкину, тоже крепко заперли. Теперь, когда все ясно, можно провести спокойный вечер у телевизора.

    – Не все ясно, – вздохнула я. – Где деньги Козланюка?

    – Если они есть, – заметил Володя, – Ксения купила дом, отправила старшего мальчика в очень дорогую школу, отдала огромную сумму Галине Михайловне.

    – Нина многократно говорила, что Михайлова тратила запас только на мальчика, – напомнила я, – возможно, в тайнике осталась не одна копеечка. Но сомневаюсь, что Ксения расскажет, на каком поле золотые дукаты зарыты. Она до сих пор любит Козланюка и свято следует его воле.

    – Если ей предложат кое-что взамен, может, она не устоит, – предположил Костин.

    – Что, например? – удивилась я. – Что для Ксении может быть важнее Родиона Харитоновича?

    – Нину точно осудят, – мрачно сказал Вов-ка, – следовательно, мальчики попадут в детдом. А вот Ксения может остаться на свободе, она же никого не убивала. Ну да, думая, что помогает Родиону, отсчитывала деньги на адвоката, но ведь не побег готовила. Ее можно упрекнуть в незаконном общении с пожизненно заключенным. Однако в реальности Михайлова ни с кем не связывалась, ее Милова-старшая дурила. Хороший адвокат вытащит Ксению сухой из болота. За что еще ее наказывать? Разве что за сокрытие от следствия денег Козланюка. Ксения получит крохотный срок, а казну все равно не сдаст. Только вот если предложить ей сделку: она прощается со всем, что награбил Козланюк, а ей за это вопреки закону разрешат усыновить мальчиков, тут она, уверен, дрогнет.

    – Нину Волынкину, Галину Михайловну и Валерия Миловых посадят, до Леонида же Самсонова в Америке не дотянутся, – вздохнула я. – А жаль.

    Костин пошел к кофемашине.

    – До суда далеко, сначала следователь поработает. Ты домой?

    Я на пару секунд задержалась с ответом.

    – Нет. К невропатологу на прием.

    – Зачем? – спросил Володя. – Вроде ты не псих.

    – Сумасшедшим нужен психиатр, – поправила я. – Меня волнует, что после падения с лестницы я видела глюки. Енота в своей палате. Потом там же спортивную сумку, из которой торчала чья-то нога с приклеенной к подошве ботинка запиской «Не трогать убитого, голову откушу». Лису в парке, одетую в розовое платье. Причем в последнем случае к зрительной галлюцинации добавилась слуховая – лисица предложила мне конфетку.

    – И до сих пор зоопарк видишь? – поинтересовался Володя. – Даже когда из медцентра уехала? Домой енот с лисой приходят?

    – Пока нет, не являлись, – поежилась я. – Но где гарантия, что опять с ними не встречусь? Надо поговорить с доктором, сделать анализы. Может, какие лекарства попить? Чувствую себя прекрасно, ничего не болит, голова не кружится, соображаю нормально, однако неспокойно как-то.

    Костин ухмыльнулся:

    – Хочешь, я тебя за пять секунд вылечу от рецедива глюков?

    – Как? – удивилась я.

    – Сядь, – велел друг. – На, глотни кофейку. Признаюсь, мне твои истории про животных не понравились, поэтому я решил сам побеседовать с врачом в центре Милова, еще когда ты там была. Забыл только о результате тебе сообщить. Валерий Борисович экономит на всем, доктора у него не из лучших, но невропатолог оказался знающим. Начали мы с ним толковать, и тут его медсестра, весьма симпатичная Машенька, как начала смеяться… А потом и говорит:

    – В детское отделение часто артистов приглашают для развлечения больных, сказки ребятам показывают. Палата, где ваша подруга лежит, раньше была раздевалкой и туалетом для сотрудников, лицедеи тоже там переодевались и по спецлестнице спускались к деткам. Корпус для ребятяшек небольшой, там всего один этаж, десять палат. Заведующая его не хочет, чтобы малыши раньше времени актеров видели, поэтому им велели переоблачаться в общем корпусе на шестом этаже. Там вместо палаты, как у Лампы, оборудовали бельевую. Артисты к нам одни и те же не первый год катаются, их всего пятеро. Недорогой коллектив, но хороший…

    – Все! – воскликнула я. – Поняла! «Енот» перепутал этажи. И он же, или другой такой же рассеянный актер, сначала принес ко мне сумку с реквизитом и грозным предупреждением, а потом унес ее. Слушай, что за спектакли они ребятам показывают, если для них «труп» нужен? Нехорошо детям такие истории демонстрировать.

    – Ты права, – кивнул Костин. – Но негодовать по поводу репертуара я не стал, просто взял в администрации телефон лицедеев и поговорил с ними. «Енот» и правда парень очень рассеянный. Это он один раз к тебе в палату зашел, а в другой кошелку занес. Спустился вниз за второй сумкой, вспомнил, что раздевалка уже в другом месте, и живо убрал «тело». А «Лиса» побежала в парк покурить. В корпусе-то нельзя. Поняла, что напугала тебя, любезно предложила конфетку. Она не сомневалась: женщина поймет, что она актриса. А ты, бедолага, уже видевшая Енота и сумку с «трупом», решила, что у тебя очередной глюк.

    – И когда ты собирался мне все это рассказать? – насупившись, осведомилась я.

    – Так говорю, – заулыбался Костин, – сейчас.

    – Только после того, как услышал о моем желании посетить невропатолога! – рассердилась я.

    – Лампуша, – начал Костин, – не дуйся, пожалуйста…

    В этот момент раздался оглушительный взрыв. Мы с Вовкой синхронно упали на пол и заползли под стол.

    – Бомба? – шепнула я.

    Послышался вой аварийной сигнализации.

    – Кто-то из Миловых принес адскую машину и оставил в укромном месте? – предположила я.

    – Вряд ли, – тихо ответил Володя, – звук был другой. Кстати, судя по звону стекла в шкафах, посуде нашей кирдык.

    – Эй, Костин, Романова, живы? – закричал мужской голос. – Вылазьте, ребята.

    Я выползла из-под стола и осмотрелась. Вовка прав, красивый сервиз превратился в осколки, от стеклянных дверок, за которыми стоят разные папки, осталась только окантовка.

    – Ничего себе… – удивился вошедший охранник. Затем поднял с пола цилиндр с открытой крышкой. – Это что такое? Какой-то дрянью воняет, типа аниса, валерьянки. И крошки повсюду. Что у вас случилось?

    Костин встал, озираясь по сторонам.

    – Однако жахнуло не по-детски…

    – Термос доктора Чу! – закричала я.

    – Что? – хором спросили Владимир и секьюрити.

    Я рассказала о своем визите к врачу с китайским именем, потом добавила:

    – Положила термос в свою сумку и благополучно забыла про него. Ридикюлем после этого долго не пользовалась, а сегодня опять его взяла.

    – Как можно не заметить в сумке такую бандуру? – удивился охранник.

    – Сунула сосуд в наружное отделение, закрыла его на молнию, – зачастила я, – редко карманом пользуюсь. Правда, утром подумала: что-то сумочка тяжелая. Но времени выяснить, отчего она столько весит, не было.

    – Ну вы даете, – покачал головой охранник. – Надо же, термос в сумке не разглядела… А чего он в шкаф стартовал?

    Я попыталась найти объяснение.

    – Хитрый агрегат. Крышка у него вроде должна сама открываться-закрываться по часам. Наверное, механизм сломался, несколько дней тихо себя вел, а сейчас – бабах сделал.

    – Ох уж эти бабы! – вздохнул секьюрити. – Даже если умные, на мужской работе, все равно… Я вот своей всегда говорю: «Люся, живи моим умом, потому что у тебя в башке каша. Манная». Ну я пошел, уборщиц сейчас вызову.

    – А у тебя какая каша в голове? – осведомился Вовка.

    Я с сожалением посмотрела на останки сумки.

    Какая каша в моей голове? Перловая. Поэтому я всегда выдаю только перлы.

    Сноски

    1

    О детстве Евлампии рассказывается в книге Дарьи Донцовой «Маникюр для покойника».

    (обратно)

    2

    Лекарства коракор не существует. В Европе есть аналог с таким действием. Из этических соображений его название не указывается. – Здесь и далее примеч. авт.

    (обратно)

    3

    Лекарств геманил и микарил не существует. Имеются препараты аналогичного действия. Автор из этических соображений не дает их правильное название.

    (обратно)

    Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Эпилог

  • создание сайтов