Оглавление

  • «…ВСТАВЬТЕ ШПЛИНТ А В ГНЕЗДО В..»
  • Часть 1 Я, РОБОТ
  •   ЛУЧШИЙ ДРУГ МАЛЬЧИКА
  •   РОББИ
  •   РОБОТ ЭЛ-76 ПОПАДАЕТ НЕ ТУДА
  •   КЭЛ
  •   САЛЛИ
  •   МЕЧТЫ РОБОТОВ
  • Часть 2 ТРИ ЗАКОНА РОБОТЕХНИКИ
  •   ХОРОВОД
  •   ЛОГИКА
  •   КАК ПОЙМАТЬ КРОЛИКА
  •   ПЕРВЫЙ ЗАКОН
  •   ЛЖЕЦ
  •   БУДЕТЕ ДОВОЛЬНЫ
  •   ЛЕННИ
  •   КАК ПОТЕРЯЛСЯ РОБОТ
  •   ВЫХОД ИЗ ПОЛОЖЕНИЯ
  •   УЛИКИ
  •   РИСК
  •   РАБ КОРРЕКТУРЫ
  •   РАЗРЕШИМОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ
  •   СНЫ РОБОТОВ
  •   ЖЕНСКАЯ ИНТУИЦИЯ
  • Часть 3 РОБОТЫ И ИСТОРИЯ БУДУЩЕГО
  •   ЗАМИНКА НА ПРАЗДНОВАНИИ ТРЕХСОТЛЕТИЯ
  •   РОЖДЕСТВО БЕЗ РОДНИ
  •   БРАТИШКА
  •   СВЕТОВИРШИ
  •   КАК ЖАЛЬ!
  •   «. ЯКО ПОМНИШИ ЕГО»
  •     1
  •    
  •     2
  •    
  •     3
  •     За
  •     4
  •    
  •     5
  •    
  •     6
  •    
  •     7
  •    
  •     8
  •    
  •   ДВУХСОТЛЕТНИЙ ЧЕЛОВЕК
  •     1
  •     2
  •     3
  •     4
  •     5
  •     6
  •     7
  •     8
  •     9
  •     10
  •     11
  •     12
  •     13
  •     14
  •     15
  •     16
  •     17
  •     18
  •     19
  •     20
  •     21
  •     22
  •     23
  •   МАТЬ-ЗЕМЛЯ[4]
  •   ТУПИК[6]
  •     Глава 1
  •     Глава 2
  •     Глава 3
  •     Глава 4
  •     Глава 5
  • Часть 4 ЕЩЕ КОЕ-ЧТО О РОБОТАХ
  •   НЕ НАВСЕГДА!
  •   НЕОЖИДАННАЯ ПОБЕДА
  •   СТРАННИК В РАЮ
  •     1
  •     2
  •     3
  •     4
  •     5
  •     6
  •     7
  •     8
  •     9
  •     10
  •   КАК ИМ БЫЛО ВЕСЕЛО
  •   ДАВАЙТЕ ОБЪЕДИНИМСЯ
  •   СТОРОННИК СЕГРЕГАЦИИ
  •   СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР

    Айзек Азимов
    Я, робот



    Isaak Asimov.

    ROBOT DREAMS. 1986.

    ROBOT VISIONS. 1990.

    Составитель серии Д. Байкалов.

    Оформление серии А. Саукова.

    Серия основана в 2008 году.


    «…ВСТАВЬТЕ ШПЛИНТ А В ГНЕЗДО В..»

    Дейв Вудбери и Джон Хэнсен, неуклюжие в своих скафандрах, с волнением наблюдали, как огромная клеть медленно отделяется от транспортного корабля и входит в шлюз для перехода в другую атмосферу. Почти год провели они на космической станции А-5, и им, понятное дело, осточертели грохочущие фильтрационные установки, протекающие резервуары с гидропоникой, генераторы воздуха, которые надсадно гудели, а иногда и просто выходили из строя.

    — Все разваливается, — скорбно вздыхал Вудбери, — потому что все это мы сами же и собирали.

    — Следуя инструкциям, — добавлял Хэнсен, — составленным каким-то идиотом.

    Основания для жалоб, несомненно, были. На космическом корабле самое дефицитное — это место, отводимое для груза, потому-то все оборудование, компактно уложенное, приходилось доставлять на станцию в разобранном виде. Все приборы и установки приходилось собирать на самой станции собственными руками, пользуясь явно не теми инструментами и следуя невнятным и пространным инструкциям по сборке.

    Вудбери старательно записал все жалобы, Хэнсен снабдил их соответствующими эпитетами, и официальная просьба об оказании в создавшейся ситуации срочной помощи отправилась на Землю.

    И Земля ответила. Был сконструирован специальный робот с позитронным мозгом, напичканным знаниями о том, как собрать любой мыслимый механизм.

    Этот-то робот и находился сейчас в разгружающейся клети. Вудбери нервно задрожал, когда створки шлюза наконец сомкнулись за ней.

    — Первым делом, — громыхнул Вудбери, — пусть он разберет и вновь соберет все приборы на кухне и настроит автомат для поджаривания бифштексов, чтобы они у нас выходили с кровью, а не подгорали.

    Они вошли в станцию и принялись осторожно обрабатывать клеть демолекуляризаторами, чтобы удостовериться, что не пропадает ни один атом их выполненного на заказ робота-сборщика.

    Клеть раскрылась!

    Внутри лежали пятьсот ящиков с отдельными узлами… и пачка машинописных листов со смазанным текстом.


    Перевод В. Постникова.


    Часть 1
    Я, РОБОТ


    ЛУЧШИЙ ДРУГ МАЛЬЧИКА

    — Где Джимми, дорогая? — спросил мистер Андерсон.

    — Возле кратера, — ответила миссис Андерсон. — С ним Робатт, все будет в порядке. А того привезли?

    — Да, он на ракетной станции, проходит проверку. Я и сам дождаться не могу, когда его увижу. Я ведь не видел их лет пятнадцать с тех пор, как покинул Землю. Разве что в кино.

    — А Джимми никогда ничего подобного не видел, — заметила миссис Андерсон.

    — Естественно, ведь Джимми уроженец Луны и не бывает на Земле. Потому я и выписал его. Думаю, на Луне второго такого нет.

    — Это стоит денег, — тихонько вздохнула миссис Андерсон.

    — Держать Робатта тоже недешево, — сказал мистер Андерсон.

    Джимми, как и сказала его мать, был возле кратера. По земным меркам, он был худым, но для своих десяти лет довольно высоким. Впрочем, благодаря скафандру выглядел Джимми скорее плотным и коренастым. К тому же он прекрасно справлялся с лунным притяжением, так, как не удавалось ни одному уроженцу Земли. Когда Джимми вытягивал ноги и прыгал, как кенгуру, отец даже не пытался угнаться за ним.

    Южный склон кратера был пологим, а Земля в южной части неба (если смотреть от Луна-Сити, она всегда там, в южной части) почти полной и такой яркой, что освещала весь склон.

    Даже изрядный вес скафандра не мешал Джимми взлетать на пологий склон одним длинным прыжком, отчего казалось, что лунного притяжения вовсе нет.

    — Иди сюда, Робатт, — крикнул Джимми.

    Робатт услышал его по радио, пискнул и поскакал следом.

    Джимми, несмотря на всю свою подвижность, не мог обогнать Робатта с его четырьмя ногами и стальными сухожилиями. Робатт перелетел через голову Джимми, перекувырнулся и опустился почти ему под ноги.

    — Не воображай, Робатт, — сказал Джимми, — и оставайся в пределах видимости.

    Робатт опять пискнул, что означало на его языке «да».

    — Я тебе не верю, обманщик! — крикнул Джимми, делая длинный прыжок, который перенес его поверх стенки кратера на внутренний склон.

    Стенка кратера закрыла Землю, и вокруг сразу стало совершенно темно. Теплая дружелюбная темнота стерла границу между верхом и низом, разве что там, наверху, блестели звезды…

    Вообще говоря, Джимми не полагалось играть на внутренней стороне кратера. Взрослые считали, что это опасно, потому что сами никогда там не были. Джимми же на этой ровной хрустящей поверхности знал каждую из немногочисленных скал. И кроме того, что опасного в путешествии сквозь темноту, если радом прыгает, пищит и ярко светится Робатг? Робатт и в темноте точно знал, где находится Джимми и где находится он сам, поскольку пользовался радаром. С Джимми не могло случиться ровным счетом ничего плохого, пока Робатт рядом, пока он легонько отталкивает Джимми от скал, пока кружит вокруг него, спрятавшегося за скалой, с испуганным писком (хотя, конечно, Робатт прекрасно знает, где Джимми) или прыгает на Джимми, чтобы показать, как сильно он его любит. Однажды Джимми лег и притворился, что он ранен. Робатт включил радиосигнал тревоги, из Луна-Сити примчались спасатели, а отец потом высказал Джимми все, что он думал о такого рода невинных шутках, после чего Джимми не повторял ничего подобного.

    Джимми как раз вспомнил о той истории, когда на его волне раздался голос отца:

    — Джимми, домой. У меня есть для тебя новость.

    Джимми снял скафандр и умылся. Всегда приходится умываться, когда приходишь снаружи. Моют даже Робатта, но ему это нравится. Робатт стоял под душем на всех четырех лапах. Его маленькое, не длиннее фута, тело подрагивало и слегка блестело голова без рта, но с двумя большими стеклянными глазами и выпуклостью там, где помещался мозг, поворачивалась из стороны в сторону. Он так пищал от удовольствия, что мистеру Андерсону пришлось сказать:

    — Тихо, Робатт.

    Потом он улыбнулся и продолжил:

    — У нас есть кое-что для тебя, Джимми. Он сейчас на ракетной станции, но завтра, когда проверки будут закончены, мы его получим.

    — С Земли, па?

    — Собака с Земли, сынок. Настоящая собака. Щенок скотч- терьера. Первая собака на Луне. Тебе больше не понадобится Робатт. Ты же понимаешь, мы не можем держать их обоих, поэтому Робатта заберет какой-нибудь другой мальчик или девочка.

    Казалось, он ждал от Джимми ответа, но, не дождавшись, продолжил:

    — Ты знаешь, что такое собака, Джимми. Она настоящая. Робатт — это только механическая имитация, робот-собачонка.

    Джимми нахмурился.

    — Робатт не имитация, па. Это моя собака.

    — Это не настоящая собака, Джимми. Он сделан из стали и проводов, и у него небольшой позитронный мозг. Он не живой.

    — Он делает все, что я хочу, па. Он понимает меня. Конечно, он живой.

    — Нет, сынок, Робатт всего лишь машина. Он просто запрограммирован выполнять те действия, которые от него требуются. А собака живая. Ты не захочешь играть с Робаттом, когда у тебя появится собака.

    — Собаке понадобится скафандр, да?

    — Да, конечно. Но пес привыкнет к нему, а в городе скафандр ни к чему. Ты поймешь разницу, как только увидишь щенка.

    Джимми посмотрел на Робатта, который тихо запищал и казался испуганным. Джимми потянулся к нему, и Робатт одним прыжком оказался у него на руках. Джимми спросил:

    — А какая разница между Робаттом и собакой?

    — Это трудно объяснить, — ответил мистер Андерсон, — но ты ее легко обнаружишь. Робатт просто научен действовать так, словно бы он тебя любит.

    — Но, па, мы ведь не знаем, что внутри у щенка и что он чувствует. Может, это тоже только притворство.

    Мистер Андерсон нахмурился.

    — Джимми, ты поймешь разницу, когда испытаешь любовь живого существа.

    Джимми крепко прижал Робатта к себе. Он тоже нахмурился, и по отчаянному выражению его лица было ясно, что он не намерен отступать. Джимми сказал:

    — Какая разница, как они действуют? И как насчет того, что чувствую я? Я люблю Робатта, и только это имеет значение.

    И маленький робот-собачонка, которого за все время его существования никогда не сжимали так крепко, громко запищал. Это был счастливый писк.


    Перевод Н. Хмелик.


    РОББИ

    — Девяносто восемь… девяносто девять… сто!

    Глория отвела пухлую ручку, которой закрывала глаза, и несколько секунд стояла, сморщив нос и моргая от солнечного света. Пытаясь смотреть сразу во все стороны, она осторожно отошла на несколько шагов от дерева.

    Вытянув шею, она вглядывалась в густые кусты справа от себя, потом отошла от дерева еще на несколько шагов, стараясь заглянуть в самую глубину зарослей.

    Глубокую тишину нарушало только непрерывное жужжание насекомых и время от времени чириканье какой-то неугомонной пичуги, не боявшейся полуденной жары.

    Глория надулась:

    — Ну конечно, он спрятался в доме, а я ему миллион раз говорила, что это нечестно.

    Плотно сжав губки и сердито нахмурившись, она решительно зашагала к двухэтажному дому по ту сторону аллеи.

    Когда Глория услышала сзади шорох, за которым последовал размеренный топот металлических ног, было уже поздно. Обернувшись, она увидела, что Робби покинул свое убежище и полным ходом несется к дереву.

    Глория в отчаянии закричала:

    — Постой, Робби! Это нечестно! Ты обещал не бежать, пока я тебя не найду!

    Ее ножкам, конечно, не сравниться было с гигантскими конечностями Робби. Но в трех метрах от дерева тот вдруг резко сбавил скорость. Сделав последнее отчаянное усилие, запыхавшаяся Глория пронеслась мимо него и первая дотронулась до заветного ствола.

    Она радостно повернулась к верному Робби и, платя черной неблагодарностью за принесенную жертву, принялась жестоко насмехаться над его неумением бегать.

    — Робби не может бегать! — кричала она во всю силу своего восьмилетнего голоса. — Я всегда его обгоню! Я всегда его обгоню!

    Она с упоением распевала эти слова.

    Робби, конечно, не отвечал. Вместо этого он сделал вид, будто убегает, и Глория кинулась вслед за ним. Пятясь, он ловко увертывался от девочки, так что она, бросаясь в разные стороны, тщетно размахивала руками и, задыхаясь от хохота, кричала:

    — Робби! Стой!

    Тогда он неожиданно повернулся, поймал ее, поднял в воздух и завертел вокруг себя. Ей показалось, что весь мир на мгновение провалился вниз, в голубую пустоту, к которой тянулись зеленые верхушки деревьев. Потом Глория снова оказалась на траве. Она прижалась к ноге Робби, крепко держась за твердый металлический палец.

    Через некоторое время Глория отдышалась. Она сделала напрасную попытку поправить растрепавшиеся волосы, бессознательно подражая движениям матери, и изогнулась, чтобы посмотреть, не порвалось ли сзади ее платье. Потом хлопнула ладошкой Робби по туловищу.

    — Нехороший! Я тебя нашлепаю!

    Робби съежился, закрыв лицо руками, так что ей пришлось добавить:

    — Ну не бойся, Робби, не нашлепаю. А теперь моя очередь прятаться, потому что у тебя ноги длиннее и ты обещал не бежать, пока я тебя не найду.

    Робби кивнул головой — небольшим параллелепипедом с закругленными углами. Голова была укреплена на туловище — подобной же формы, но гораздо больших размеров — при помощи короткого гибкого сочленения. Робби послушно повернулся к дереву. На его горящие глаза опустилась тонкая металлическая пластинка, и изнутри туловища раздалось ровное гулкое тиканье.

    — Смотри не подглядывай и не пропускай счета! — предупредила Глория и бросилась прятаться.

    Секунды отсчитывались с абсолютной точностью. На сотом ударе веки Робби поднялись, и вновь вспыхнувшие красным светом глаза оглядели поляну. На мгновение они остановились на кусочке яркого ситца, торчавшем из-за камня. Робби подошел поближе и убедился, что за камнем действительно притаилась Глория. Тогда он стал медленно приближаться к ее убежищу, все время оставаясь между Глорией и деревом. Наконец, когда Глория была совсем на виду и не могла даже притворяться, что ее не видно, Робби протянул к ней руку, а другой со звоном ударил себя по ноге. Глория, надувшись, вышла.

    — Ты подглядывал! — воскликнула она, явно согрешив против истины, — И потом, мне надоело играть в прятки. Я хочу кататься.

    Но Робби был оскорблен незаслуженным обвинением. Он осторожно сел на землю и покачал тяжелой головой. Глория немедленно изменила тон и перешла к нежным уговорам:

    — Ну, Робби! Я просто так сказала, что ты подглядывал! Ну, покатай меня!

    Но Робби не так просто было уговорить. Он упрямо уставился в небо и покачал головой еще более выразительно.

    — Ну пожалуйста, Робби, пожалуйста, покатай меня!

    Она крепко обняла его за шею розовыми ручками. Потом ее настроение внезапно переменилось, и она отошла в сторону.

    — А то я заплачу!

    Ее лицо заранее устрашающе перекосилось.

    Но жестокосердый Робби не обратил никакого внимания на эту ужасную угрозу. Он в третий раз покачал головой. Глория решила, что пора пустить в дело главный козырь.

    — Если ты меня не покатаешь, — воскликнула она, — я больше не буду рассказывать тебе сказок, вот и все. Никогда!

    Этот ультиматум заставил Робби сдаться немедленно и безоговорочно. Он закивал так энергично, что его металлическая шея загудела. Потом он осторожно посадил девочку на свои широкие плоские плечи.

    Слезы, которыми грозила Глория, немедленно испарились, и она даже вскрикнула от восторга. Металлическая кожа Робби, в которой нагревательные элементы поддерживали постоянную температуру 21 градус, была приятной на ощупь, а барабаня пятками по его груди, можно было извлечь восхитительно громкие звуки.

    — Ты самолет, Робби. Ты большой серебряный самолет, Робби. Только вытяни руки, раз уж ты самолет.

    Логика была безупречной. Руки Робби стали крыльями, а сам он — серебряным самолетом. Глория резко повернула его голову и наклонилась вправо. Он сделал крутой вираж. Глория уже снабдила самолет мотором: «Б-р-р-р-р», а потом и пушками: «Бум! Бум! Бум!» За ними гнались пираты, и орудия косили их, как траву.

    — Еще один готов… Еще двое!.. — кричала она.

    Потом Глория сурово скомандовала:

    — Торопись, ребята! Снаряды кончаются!

    Она неустрашимо целилась через плечо. И Робби превратился в тупоносый космический корабль, с предельным ускорением прорезающий пустоту.

    Он несся через лужайку к зарослям высокой травы на другой стороне. Там он остановился так внезапно, что раскрасневшаяся наездница вскрикнула, и сбросил ее на мягкий травяной ковер.

    Глория, задыхаясь, восторженно шептала:

    — Ой, как здорово!

    Робби дал ей отдышаться и осторожно потянул за растрепавшуюся прядь волос.

    — Ты чего-то хочешь? — спросила Глория, широко раскрыв глаза в притворном недоумении.

    Ее безыскусная хитрость ничуть не обманула огромную «няньку». Робби снова потянул за ту же прядь, чуть посильнее.

    — А, знаю. Ты хочешь сказку!

    Робби быстро закивал.

    — Какую?

    Робби описал пальцем в воздухе полукруг.

    Девочка запротестовала:

    — Опять? Я же тебе про Золушку миллион раз рассказывала. Как она тебе не надоела? Это сказка для маленьких!

    Железный палец снова описал полукруг.

    — Ну, так и быть.

    Глория уселась поудобнее, припомнила про себя все подробности сказки (вместе с прибавлениями собственного сочинения) и начала:

    — Ты готов? Так вот, давным-давно жила красивая девочка которую звали Элла. У нее была ужасно жестокая мачеха и две очень некрасивые и очень жестокие сестры…

    Глория дошла до самого интересного места — уже било полночь и все снова превращалось в кучу мусора. Робби слушал напряженно, с горящими глазами, но тут их прервали.

    — Глория!

    Это был раздраженный голос женщины, которая звала не в первый раз и у которой терпение, судя по интонации, начало сменяться тревогой.

    — Мама зовет, — сказала Глория не очень радостно. — Лучше отнеси меня домой, Робби.

    Робби с готовностью повиновался. Что-то подсказывало ему, что миссис Вестон лучше подчиняться без малейшего промедления. Отец Глории редко бывал дома днем, если не считать воскресений (а это было как раз воскресенье), но когда он появлялся, то проявлял добродушие и понимание. А вот мать Глории была для Робби источником постоянного беспокойства, и он всегда испытывал смутное побуждение скрыться от нее куда-нибудь подальше.

    Миссис Вестон увидела их, как только они поднялись из травы, и вернулась в дом, чтобы встретить их там.

    — Я кричала до хрипоты, Глория, — строго сказала она. — Где ты была?

    — Я была с Робби, — дрожащим голосом ответила Глория, — Я рассказывала ему про Золушку и забыла про обед.

    — Жаль, что Робби тоже забыл про обед. — И, словно вспомнив о присутствии робота, она обернулась к нему: — Можешь идти, Робби. Ты ей сейчас не нужен. И не приходи, пока не позову, — резко прибавила она.

    Робби повернулся к двери, но заколебался, услышав, что Глория встала на его защиту:

    — Погоди, мама, нужно, чтобы он остался! Я еще не кончила про Золушку. Я ему обещала рассказать про Золушку и не успела.

    — Глория!

    — Честное-пречестное слово, мама, он будет сидеть тихо-тихо, так, что его и слышно не будет. Он может сидеть на стуле в уголке и молчать… то есть ничего не делать. Правда, Робби?

    В ответ Робби закивал своей массивной головой.

    — Глория, если ты сейчас же не прекратишь, ты не увидишь Робби целую неделю!

    Девочка понурилась.

    — Ну хорошо. Но ведь «Золушка» — его любимая сказка, а я не успела рассказать. Он так ее любит…

    Опечаленный робот вышел, а Глория проглотила слезы.


    Джордж Вестон чувствовал себя прекрасно. У него было такое обыкновение — по воскресеньям после обеда чувствовать себя прекрасно. Вкусная, обильная домашняя еда, удобный мягкий старый диван, на котором так приятно развалиться, свежий номер «Таймс», тапочки на ногах и пижама вместо крахмальной рубашки — ну как тут не почувствовать себя прекрасно!

    Поэтому он ощутил недовольство, когда вошла его жена. После десяти лет совместной жизни он еще имел глупость ее любить и, конечно же, всегда был ей рад, но послеобеденный воскресный отдых был для него священным, и его представление о подлинном комфорте требовало двух-трех часов полного одиночества. Он поспешно уткнулся в последние сообщения об экспедиции Лефебра — Иошиды на Марс (на этот раз они стартовали с лунной станции и вполне могли долететь) и сделал вид, будто ее не заметил.

    Миссис Вестон терпеливо подождала немного, потом — нетерпеливо — еще немного и наконец не выдержала:

    — Джордж!

    — Угу…

    — Джордж, послушай! Может быть, ты отложить газету и поглядишь на меня?

    Газета, шелестя, упала на пол, и Вестон обратил к жене страдальческое лицо:

    — В чем дело, дорогая?

    — Ты знаешь, Джордж. Дело в Глории и в этой ужасной машине…

    — Какой ужасной машине?

    — Пожалуйста, не притворяйся, будто ты не понимаешь, о чем я говорю! Я об этом роботе, которого Глория зовет Робби. Он не оставляет ее ни на минуту.

    — Ну а почему он должен ее оставлять? Он для этого и существует. И в любом случае он вовсе не ужасная машина, а самый лучший робот, какой только можно было достать за деньги. А я чертовски хорошо помню, что он обошелся мне в полугодовой заработок. И он стоит этого — он куда умнее половины моих служащих.

    Вестон потянулся за газетой, но жена оказалась проворнее и выхватила ее.

    — Выслушай меня, Джордж! Я не хочу доверять своего ребенка машине, и мне все равно, умная эта машина или нет. У нее нет души, и никто не знает, что у нее на уме. Нельзя, чтобы за детьми смотрели всякие металлические штуки!

    Вестон нахмурился.

    — Что с тобой? Он с Глорией уже два года, а до сих пор я что-то не видел, чтобы ты беспокоилась.

    — Сначала все было по-другому. Как-никак новинка, и у меня стало меньше забот, и, потом, это было так модно… А сейчас я не знаю. Все соседи…

    — Ну при чем тут соседи? Послушай! Робот куда надежнее любой няньки. Ведь Робби создан с единственной целью — ухаживать за маленьким ребенком. Все его мышление рассчитано специально на это. Он просто не может не быть верным, любящим, добрым. Он просто устроен так. Не о каждом человеке это скажешь.

    — А вдруг что-нибудь испортится? Какой-нибудь там… — Миссис Вестон запнулась: она имела довольно смутное представление о внутренностях роботов, — Ну, какая-нибудь мелочь сломается, и эта ужасная машина начнет буйствовать, и тогда…

    У нее не хватило сил закончить вполне очевидную мысль.

    — Чепуха, — возразил Вестон, невольно вздрогнув. — Это просто смешно. Когда мы покупали Робби, мы долго говорили о Первом Законе Роботехники. Ты же знаешь, что робот не способен причинить вред человеку. При малейшем намеке на возможность нарушения Первого Закона робот сразу будет парализован. Иначе и быть не может, тут математический расчет. И потом, у нас дважды в год бывает механик из «Ю. С. Роботс» — он же проверяет весь механизм. С Робби ничего не может случиться. Скорее уж сойдем с ума мы с тобой. Да и как ты собираешься отнять его у Глории?

    Он снова потянулся за газетой, но напрасно: жена сердито швырнула ее через раскрытую дверь в соседнюю комнату.

    — В этом-то все и дело, Джордж! Она не хочет больше ни с кем играть! Кругом десятки мальчиков и девочек, с которыми ей следовало бы дружить, но она не хочет. Она и не подойдет к ним, если ее не заставить. Нельзя девочку так воспитывать. Ты ведь хочешь, чтобы она выросла нормальной? Ты хочешь, чтобы она смогла занять свое место в обществе?

    — Грейс, ты воюешь с призраками. Представь себе, что Робби — это собака. Сотни детей с большим удовольствием проводят время с собакой, чем с собственными родителями.

    — Собака — совсем другое дело. Джордж, мы должны избавиться от этой ужасной машины. Ты можешь вернуть ее компании. Я уже узнавала, это можно.

    — Узнавала? Вот что, Грейс! Не надо ничего решать сгоряча. Оставим робота, пока Глория не подрастет. И больше я не желаю об этом слышать.

    Он в раздражении вскочил и вышел из комнаты.


    Два дня спустя миссис Вестон встретила мужа в дверях.

    — Джордж, ты должен выслушать меня. В поселке недовольны.

    — Чем? — спросил Вестон. Он скрылся в ванной, и оттуда послышался плеск, который мог заглушить любой ответ.

    Миссис Вестон выждала, пока шум не прекратился, и сказала:

    — Недовольны Робби.

    Вестон вышел, держа в руках полотенце. Его раскрасневшееся лицо было сердито.

    — О чем ты говоришь?

    — Это началось уже давно. Я старалась не замечать, но больше не хочу. Почти все соседи считают, что Робби опасен. По вечерам детей даже близко не пускают к нашему дому.

    — Но мы же доверяем ему своего ребенка!

    — В таких делах люди не рассуждают.

    — Ну и черт с ними!

    — Нет, так нельзя. Мне приходится встречаться с ними каждый день в магазинах. А в городе теперь с роботами еще строже. В Нью-Йорке только что приняли постановление, которое запрещает роботам появляться на улицах от захода до восхода солнца.

    — Да, но никто не может запретить нам держать робота дома. Грейс, ты, я вижу, решила снова добиться своего. Но это бесполезно. Ответ все тот же — нет! Робби останется у нас.


    Но он любил жену, и, что гораздо хуже, она это знала. В конце концов, Джордж Вестон был всего-навсего мужчиной. А его жена пустила в ход все до единой уловки, которых с полным основанием научился опасаться, хотя и тщетно, менее хитрый и более щепетильный пол.

    На протяжении следующей недели Вестон десять раз восклицал: «Робби останется — и конец!», но с каждым разом его голос становился все менее уверенным, и в нем слышался все более внятный стон отчаяния.

    Наконец наступил день, когда Вестон, с виноватым видом подойдя к дочери, предложил пойти в поселок и посмотреть самый последний визивокс.

    Глория радостно всплеснула руками:

    — А Робби можно с нами?

    — Нет, детка, — ответил он, чувствуя отвращение к звуку собственного голоса. — Роботов на визивокс не пускают. Но ты ему все расскажешь, когда придешь домой.

    Пробормотав последние слова, он отвернулся.

    Глория вернулась домой, восхищенная до глубины души: визивокс действительно был прекрасный.

    Она еле дождалась, пока отец поставит реактивный автомобиль в подземный гараж.

    — А теперь, пап, я все расскажу Робби. Ему бы это так понравилось! Особенно когда Фрэнсис Фрэн так тихонько-тихонько пятился назад — и прямо в руки человека-леопарда! И ему пришлось бежать! — Она снова засмеялась. — Пап, а на Луне вправду водятся люди-леопарды?

    — Скорее всего, нет, — рассеянно ответил Вестон, — Это просто смешные выдумки.

    Он уже не мог дольше возиться с автомобилем. Нужно было посмотреть правде в глаза.

    Глория побежала через лужайку.

    — Робби! Робби!

    Она внезапно остановилась, увидев красивого щенка колли. Щенок, виляя хвостом, глядел на нее с крыльца серьезными карими глазами.

    — Ой, какой чудесный песик! — Глория поднялась по ступенькам, осторожно подошла к щенку и погладила его, — Это мне, папа?

    На крыльцо вышла миссис Вестон.

    — Да, Глория. Посмотри, какой он хороший, какой пушистый. Он очень добрый. И любит маленьких девочек.

    — А он будет со мной играть?

    — Конечно. Он может делать всякие штуки. Хочешь посмотреть?

    — Хочу. И я хочу, чтобы Робби тоже посмотрел! Робби! — Она растерянно замолчала, — Наверное, сидит в комнате и дуется на меня, почему я его не взяла с собой на визивокс. Папа, ты ему объяснишь все как было? Мне он может не поверить, но уж если ты ему скажешь, он будет знать, что так оно и есть.

    Губы Вестона сжались. Он посмотрел на жену, но она отвела глаза. Глория повернулась на одной ноге и побежала по ступенькам, крича:

    — Робби! Иди посмотри, что мне подарили папа с мамой! Мне подарили песика!

    Через минуту девочка вернулась и испуганно сказала:

    — Мама, Робби там нет. Где он?

    Ответом ей было молчание. Джордж Вестон кашлянул и внезапно проявил большой интерес к плывущим в небе облакам. Глория повторила дрожащим голосом, в котором слышались слезы:

    — Где Робби, мама?

    Миссис Вестон нежно привлекла к себе дочь.

    — Не расстраивайся, Глория. По-моему, Робби ушел.

    — Ушел? Куда? Куда он ушел, мама?

    — Никто не знает, девочка. Просто ушел. Мы его искали, искали, искали, но не могли найти.

    — Значит, он больше не вернется? — Глаза у Глории стали круглыми от ужаса.

    — Может быть, мы его скоро найдем. Мы будем искать. А пока играй с новой собачкой. Посмотри! Ее зовут Молния, и она умеет…

    Но глаза Глории были полны слез.

    — Мне не нужна эта противная собака — мне нужен Робби! Найдите Робби!..

    Ее чувства не находили выхода в словах, и она разразилась отчаянным плачем. Миссис Вестон беспомощно взглянула на мужа, но он только мрачно переступил с ноги на ногу, не сводя пристального взгляда с неба. Тогда она сама принялась утешать дочь.

    — Ну не надо плакать, Глория! Робби — всего-навсего машина, старая скверная машина. Он не живой.

    — Ничего он никакая не машина! — яростно крикнула Глория, забыв все правила грамматики. — Он такой же человек, как мы с вами, и он мой друг. Я хочу, чтобы он вернулся! Мама, я хочу, чтобы он вернулся!

    Мать вздохнула, признавая свое бессилие, и оставила Глорию горевать в одиночестве.

    — Пусть выплачется, — сказала она мужу, — Детское горе коротко. Через несколько дней она забудет про этого ужасного робота.


    Но время показало, что это заявление миссис Вестон было чересчур оптимистично. Правда, плакать Глория перестала, но она перестала и улыбаться. С каждым днем она становилась все более молчаливой и мрачной. Постепенно ее несчастный вид сломил миссис Вестон. Не сдавалась она только потому, что не могла признать перед мужем свое поражение.

    Как-то вечером она в ярости влетела в гостиную и уселась, скрестив руки на груди. Ее муж взглянул на нее поверх газеты.

    — Что еще случилось, Грейс?

    — Мне пришлось отдать собаку. Глория сказала, что терпеть её не может. Я сойду с ума.

    Вестон опустил газету, и в его глазах вспыхнул огонек надежды.

    — А если… А если нам снова взять Робби? Знаешь, это можно. Я свяжусь…

    — Нет, — резко перебила она. — Я и слышать об этом не хочу. Мы так легко не сдадимся. Я не дам роботу воспитывать свою дочь, даже если понадобятся годы, чтобы отучить ее от Робби.

    Вестон разочарованно поднял газету.

    — Еще год — и я поседею раньше времени.

    — Не много же от тебя помощи, Джордж, — холодно сказала она, — Глории нужно переменить обстановку. Конечно, здесь она не может забыть Робби. Здесь ей каждое дерево, каждый камень о нем напоминают. Вообще мы в самом глупейшем положении! Только подумай — ребенок чахнет из-за разлуки с роботом!

    — Ну и что ты предлагаешь? Как ты думаешь переменить обстановку?

    — Мы возьмем Глорию в Нью-Йорк.

    — В город! В августе! Послушай, ты же знаешь, что такое Нью-Йорк в августе! Там невозможно жить!

    — Но там живут миллионы людей.

    — Только потому, что им некуда уехать. Иначе они бы не остались.

    — Так вот, теперь и нам придется там пожить. Мы переезжаем немедленно, как только соберем вещи. В городе у Глории будет достаточно развлечений и достаточно друзей. Это встряхнет ее и заставит забыть о роботе.

    — О господи! — простонал супруг, — Эти раскаленные улицы!..

    — Мы должны это сделать, — непреклонно ответила жена, — Глория похудела за месяц на пять фунтов. Здоровье моей девочки для меня важнее твоих удобств.

    — Жаль, что ты не подумала о здоровье своей девочки, прежде чем лишить ее любимого робота, — пробормотал он про себя.


    Едва Глория узнала о предстоящем переезде, у нее немедленно появились признаки улучшения. Она говорила об этом событии мало, но каждый раз с восторженным ожиданием. Она снова начала улыбаться, и к ней вернулся почти прежний аппетит.

    Миссис Вестон была вне себя от радости. Она не упускала ни одной возможности торжествовать победу над своим все еще скептически настроенным супругом.

    — Видишь, Джордж, она помогает укладываться, как ангелочек, и щебечет, будто нее не осталось никаких забот. Я же говорила — нужно заинтересовать ее чем-то другим.

    — Гм, — произнес он с сомнением. — Надеюсь.

    Сборы закончились быстро. Городская квартира была готова к их приезду, дом оставили на попечение двух соседей. Когда наконец наступил день переезда, Глория выглядела совсем как прежде и ни разу даже не упомянула о Робби. Все в прекрасном настроении уселись в воздушное такси, которое доставило их в аэропорт. Вестон предпочел бы лететь на собственном вертолете, но он был двухместный и без багажного отделения. Они сели в самолет.

    — Иди сюда, Глория, — позвала миссис Вестон, — Я заняла место у окна, чтобы тебе все было видно.

    Глория радостно уселась к окну, прилипла к толстому стеклу носом, расплющив его в белый кружок, и смотрела как зачарованная. Взревели моторы. Глория была еще слишком мала, чтобы испугаться, когда земля провалилась далеко вниз, как будто сквозь люк, а она сама стала вдвое тяжелее. Но она была уже достаточно большой, чтобы все это вызвало у нее всепоглощающий интерес. Лишь когда земля стала похожа на маленькое лоскутное одеяло, она оторвалась от окна и повернулась к матери.

    — Мама, мы скоро будем в городе? — спросила она, растирая замерзший нос и с любопытством следя за тем, как пятнышко пара, оставшееся на стекле от ее дыхания, медленно уменьшалось и понемногу совсем исчезло.

    — Через полчаса, дорогая, — ответила мать и спросила с оттенком тревоги в голосе: — Ты рада, что мы едем? Тебе очень понравится в городе — огромные дома, и люди, и всякие вещи… Мы будем каждый день ходить на визивокс, и в цирк, и на пляж…

    — Да, мама, — откликнулась Глория без особого интереса.

    В этот момент самолет пролетал над облаком, и Глория была поглощена картиной простиравшихся внизу клубов застывшего пара. Потом небо вокруг снова стало безоблачным, и она с таинственным видом повернулась к матери, как будто открыла какой- то секрет:

    — А я знаю, зачем мы едем в город!

    — Да? — Миссис Вестон была озадачена. — Зачем же?

    — Вы мне не говорили, потому что хотели, чтобы это был сюрприз, а я все равно знаю, — Она умолкла, восхищенная собственной проницательностью, а потом весело рассмеялась, — Мы едем в Нью-Йорк, чтобы найти Робби, правда? С сыщиками!

    В этот момент Джордж Вестон как раз отхлебнул глоток воды. Результат был катастрофическим. Послышалось придушенное восклицание, фонтаном полетели брызги и раздался судорожный кашель. Когда все кончилось, Джордж Вестон, раскрасневшийся и мокрый, остался в крайнем раздражении.

    Миссис Вестон сохранила самообладание, но когда Глория повторила свой вопрос уже более тревожным голосом, и ее нервы не выдержали.

    — Там видно будет, — ответила она резко. — Неужели ты не можешь посидеть спокойно и немного помолчать?

    Нью-Йорк всегда был Меккой для туристов и всех, кто искал развлечений, а в 1998 году он еще больше, чем когда бы то ни было, оправдывал свою репутацию. Родители Глории знали это и использовали, как только могли.

    Выполняя требование жены, Джордж Вестон оставил дела на целый месяц, чтобы провести это время, как он выражался, «развлекая Глорию до последней возможности». Как и все, за что брался Вестон, это было проделано деловито и с максимальным эффектом. Месяц еще не прошел, как было испытано решительно все.

    Глория побывала на крыше Рузвельт-Билдинг и с высоты в полмили с трепетом смотрела на зубчатую панораму крыш, уходивших вдаль, до самых лугов Лонг-Айленда и равнин Нью- Джерси. Они посещали зоопарки, где Глория, замирая от страха и блаженства, разглядывала «настоящего живого льва» (она была немного разочарована, увидев, что его кормят сырыми бифштексами, а не людьми, как она ожидала) и настоятельно требовала, чтобы ей показали настоящего кита.

    К их услугам были все приманки музеев, парков, пляжей и аквариумов.

    Глория плавала вверх по Гудзону на пароходе, построенном в стиле веселых 20-х годов. Она летала на экскурсию в стратосферу, где небо становилось темно-фиолетовым и на нем загорались звезды, а туманная Земля далеко внизу казалась огромной вогнутой чашей. Она погружалась на подводной лодке со стеклянными стенами в глубины пролива Лонг-Айленд, в зеленый зыбкий мир, где причудливые морские существа разглядывали ее сквозь стекло и неожиданно, вильнув хвостом, уплывали. Ещё одна сказочная страна, пусть более прозаическая, открывалась перед ней в магазинах, куда ее водила миссис Вестон.

    Вобщем, когда месяц прошел, Вестоны были убеждены, что они сделали все возможное, чтобы заставить Глорию раз и навсегда забыть о покинувшем ее Робби. Но они не были уверены, что это удалось.

    Где бы Глория ни бывала, она проявляла самый живой интерес ко всем роботам, случавшимся поблизости. Каким бы захватывающим ни было зрелище, которое перед ней развертывалось, каким бы оно ни было новым и невиданным, она немедленно забывала о нем, как только замечала хоть уголком глаза какой-нибудь движущийся металлический механизм. Поэтому, гуляя с Глорией, миссис Вестон старательно обходила стороной всех роботов.

    Развязка наступила в Музее науки и промышленности. Там была устроена специальная выставка для детей, где демонстрировались всевозможные достижения и чудеса науки, приспособленные к детскому разумению. Конечно, эту выставку Вестоны включили в свою обязательную программу.

    И в тот момент, когда Вестоны стояли, полностью поглощенные созерцанием мощного электромагнита, миссис Вестон внезапно обнаружила, что Глории с ними нет. Первый приступ паники сменился спокойной решимостью, и с помощью трех сотрудников музея Вестоны приступили к тщательным поискам.

    Междутем Глория вовсе не думала бесцельно бродить по музею. Для своего возраста она обладала на редкость решительным и целеустремленным характером и в этом определенно пошла в мать. Она заметила на третьем этаже огромный указатель: «К ГОВОРЯЩЕМУ РОБОТУ». Прочитав его и заметив, что родители не проявляют желания идти в ту сторону, она не стала долго раздумывать, а выждала подходящий момент, когда родители отвлеклись, тихонько отошла и направилась туда, куда звала надпись.


    Говорящий Робот представлял собой нечто необыкновенное. Это было совершенно непрактичное устройство, имевшее чисто рекламную ценность. Каждый час к нему пускали группу посетителей в сопровождении экскурсовода. Дежурному инженеру осторожным шепотом задавали вопросы. Те, которые инженер считал подходящими для робота, он сообщал ему.

    Все это было достаточно скучно. Конечно, хорошо знать, что 14 в квадрате равно 196, что температура в данный момент плюс 22,2 по Цельсию, а давление воздуха — 762,508 мм ртутного столба и что атомный вес натрия 23. Но для этого не нужен робот. Особенно такая громоздкая, неподъемная махина из проводов и катушек, занимавшая более двадцати пяти квадратных метров.

    Редко кто возвращался к роботу во второй раз. И когда в зал вошла Глория, лишь одна девушка лет пятнадцати тихо сидела на скамейке, ожидая третьего сеанса.

    Глория даже не взглянула на нее. В этот момент люди ее не интересовали. Все ее внимание было приковано к огромному механизму на колесах. На какое-то мгновение она заколебалась: Говорящий Робот не был похож на тех, которых она видела до сих пор. Глория нерешительно спросила тоненьким голосом:

    — Мистер Робот, простите, пожалуйста, это вы — Говорящий Робот?

    Ей почему-то казалось, что с роботом, который говорит по- настоящему, нужно вести себя как можно вежливее.

    (На худом, некрасивом лице сидевшей в комнате девушки отразилось напряженное размышление. Она вытащила маленький блокнот и начала что-то быстро писать неразборчивым почерком.)

    Послышалось тихое жужжание хорошо смазанных шестерен, и механический голос без всякой интонации прогремел:

    — Я… робот… который… говорит.

    Глория разочарованно смотрела на робота. Действительно, он говорил, но звуки исходили откуда-то изнутри механизма. У робота не было лица, к которому можно было бы обращаться.

    Она сказала:

    — Не можете ли вы мне помочь, мистер Робот?

    Говорящий Робот был создан для того, чтобы отвечать на вопросы. До сих пор ему задавали только такие вопросы, на которые он мог ответить. Поэтому он был вполне уверен в своих возможностях.

    — Я… могу… помочь… вам.

    — Большое спасибо, мистер Робот. Вы не видели Робби?

    — Кто… это… Робби?

    — Это робот, мистер Робот. — Она приподнялась на цыпочки, — Он примерно вот такого роста, мистер Робот, немножечко выше, и он очень хороший. Знаете, у него есть голова. У вас нет, мистер Робот, а у него есть.

    Говорящий Робот не мог за ней поспеть.

    — Робот?

    — Да, мистер Робот. Как вы, мистер Робот, только он, конечно, не умеет говорить, и он очень похож на настоящего человека.

    — Робот… как… я?

    — Да, мистер Робот.

    В ответ Говорящий Робот только испустил невразумительное шипение, которое время от времени прерывалось какими-то бессмысленными звуками. От него потребовалось смелое обобщение — подумать о себе не как об индивидуальном объекте, а как о части более общей группы, и это оказалось ему не под силу. Верный своему назначению, он всё-таки попытался охватить это понятие, в результате чего полдюжины катушек перегорело. Зажужжали аварийные сигналы.

    (В этот момент девушка, сидевшая на скамейке, встала и вышла: У нее накопилось уже достаточно материала для доклада «Роботы с практической точки зрения». Это было первое из многих исследований Сьюзен Кэлвин на данную тему.)

    Глория, подавляя нетерпение, ждала ответа. Вдруг она услышала позади себя крик: «Вот она!» — и узнала голос матери.

    — Что ты здесь делаешь, противная девчонка?! — кричала миссис Вестон, у которой тревога тут же перешла в гнев. — Ты знаешь, что папа и мама перепугались чуть не до смерти? Зачем ты убежала?

    В зал опрометью вбежал дежурный инженер. Схватившись за голову, он потребовал, чтобы ему сообщили, кто из собравшейся толпы испортил машину.

    — Вы что, читать не умеете? — кричал он. — Здесь запрещено находиться без экскурсовода!

    Глория повысила голос, чтобы ее услышали:

    — Я только хотела посмотреть на Говорящего Робота, мама. Я думала, вдруг он знает, где Робби, — ведь они оба роботы.

    Снова вспомнив о Робби, она залилась горькими слезами.

    — Я должна найти Робби! Мама, мне нужен Робби!

    Миссис Вестон, подавив невольное рыдание, сказала:

    — О господи! Идем, Джордж! Я больше не могу!

    Вечером Джордж Вестон на несколько часов исчез. На следующее утро он подошел к жене с подозрительно самодовольным видом.

    — У меня есть одна мысль, Грейс.

    — Какая? — спросила она безучастно.

    — Как быть с Глорией.

    — Не хочешь ли ты предложить, чтобы мы снова купили этого робота?

    — Нет, конечно.

    — Ну, тогда я слушаю. Может, хоть ты что-нибудь придумаешь. Все, что я ни делала, ничего не дало.

    — Так вот что мне пришло в голову. Все дело в том, что для Глории Робби человек, а не машина. Естественно, что она не может забыть его. А вот если бы нам удалось убедить ее, что Робби — это всего-навсего комбинация стальных листов и медного провода, оживленная электричеством, тогда она перестанет по нему тосковать. Это психологический подход. Понимаешь?

    — Как ты предполагаешь это сделать?

    — Очень просто. Как ты думаешь, где я был вчера вечером? Я уговорил Робертсона из «Ю. С. Роботс энд мекэникл мен корпорейшн» показать нам завтра его владения. Мы пойдем втроем, и вот увидишь, когда мы все посмотрим, Глория убедится, что робот — не живое существо.

    Глаза миссис Вестон широко раскрылись, и в них появилось что-то похожее на восхищение.

    — Послушай, Джордж, это неплохая мысль!

    Джордж Вестон гордо выпрямился.

    А у меня других не бывает! — заявил он.


    Мистер Стразерс был добросовестным управляющим и от природы очень разговорчивым человеком. В результате этой комбинации каждый шаг экскурсии сопровождался подробными — пожалуй, слишком подробными — объяснениями. Тем не менее миссис Вестон слушала внимательно. Она даже время от времени прерывала его и просила кое-что объяснить еще раз, попроще, чтобы было понятно Глории. Столь высокая оценка его рассказа привела мистера Стразерса в благодушное настроение и сделала его еще более многословным, если только это было возможно. Но Вестон слушал его со все растущим нетерпением.

    — Извините меня, Стразерс, — сказал он, прерывая на середине лекцию о фотоэлементах. — А есть ли у вас на заводе участок, где работают одни роботы?

    — Что? Ах да! Конечно! — Стразерс улыбнулся миссис Вестон. — Некоторым образом заколдованный круг: роботы производят новых роботов. Конечно, в больших масштабах мы этого не практикуем. Прежде всего потому, что нам не позволили бы профсоюзы. Однако очень небольшое количество роботов действительно изготовляется руками роботов — просто в качестве научного эксперимента. Видите ли, — сняв пенсне, он похлопал им по ладони, — профсоюзы не понимают одного — а я говорю это как человек, который всегда симпатизировал профсоюзному движению, — они не понимают, что появление роботов, вначале создающее определенные трудности, в будущем неизбежно должно…

    — Да-да, Стразерс, — сказал Вестон. — А как насчет того участка, о котором вы говорили? Нам можно на него взглянуть? Это было бы очень интересно.

    — Ну разумеется, — Мистер Стразерс судорожным движением надел пенсне и смущенно кашлянул, — Сюда, пожалуйста.

    Пока они шли по длинному коридору и спускались по лестнице, Стразерс был относительно молчалив. Но как только они вошли в ярко освещенный зал, наполненный металлическим лязгом, шлюзы открылись и поток объяснений полился с новой силой.

    — Вот! — сказал он гордо. — Одни роботы! Пять человек только присматривают за ними — они даже находятся не в этом помещении. За пять лет, с тех пор как мы начали эксперимент, не было ни единой неполадки. Конечно, здесь собирают сравнительно простых роботов, но…

    Для Глории слова управляющего давно слились в усыпляющее жужжание. Вся экскурсия казалась ей скучной и бесцельной. Хотя кругом было много роботов, ни один из них не был даже отдаленно похож на Робби, и она смотрела на них с глубоким пренебрежением.

    Она заметила, что в этом зале совсем не было людей. Потом ее взгляд упал на шесть-семь роботов, что-то делавших за круглым столом в центре зала. Ее глаза изумленно и недоверчиво раскрылись. Зал был обширный, и она могла ошибаться, но вон тот робот очень похож… очень похож… да, это он!

    — Робби!

    Ее крик разнесся по всему залу. Один из роботов за столом вздрогнул и уронил инструмент, который держал в руках. От радости Глория забыла обо всем. Проскользнув сквозь ограждение прежде, чем родители успели ее остановить, она спрыгнула на пол, расположенный на несколько футов ниже, и, размахивая руками, кинулась к своему Робби. А трое взрослых остолбенели от ужаса. Они увидели то, чего не заметила взволнованная девочка. Огромный автоматический трактор, тяжело громыхая, надвигался на Глорию.

    Через какую-то долю секунды Вестон опомнился. Но эта доля секунды решила все. Глорию уже нельзя было догнать. Вестон мгновенно перемахнул через загородку, но это была явно безнадежная попытка. Мистер Стразерс отчаянно замахал рукой, давая знак рабочим остановить трактор. Но рабочие были всего лишь людьми, и им нужно было время, чтобы выполнить команду.

    Один только Робби действовал без промедления. Гигантскими шагами он устремился навстречу своей маленькой хозяйке. Дальше все случилось почти одновременно. Одним движением руки, ни на мгновение не уменьшив скорости, Робби так стремительно поднял Глорию, что у нее захватило дыхание. Вестон, еще не осознав, что произошло, не то что увидел, а скорее почувствовал, как Робби пронесся мимо него, и растерянно остановился. Трактор проехал по тому месту, где только что находилась Глория, на полсекунды позже Робби, прокатился еще метра три и со скрежетом затормозил.

    Отдышавшись и вырвавшись из объятий родителей, Глория радостно бросилась к Робби. Она знала лишь одно: ее друг нашелся!

    Но на лице миссис Вестон радость сменилась подозрением. Она повернулась к мужу. Несмотря на волнение и растрепанные волосы, вид у нее был внушительный.

    — Это ты подстроил?

    Джордж Вестон вытер вспотевший лоб. Его рука тряслась, а губы могли сложиться лишь в дрожащую, крайне жалкую улыбку. Миссис Вестон продолжала:

    — Робби не предназначался для работы на заводе. Это ты нарочно устроил так, чтобы его посадили здесь и чтобы Глория его нашла. Это все ты подстроил.

    — Ну я, — сказал Вестон, — Но, Грейс, откуда я мог знать, что встреча будет такой бурной? И потом, Робби спас ей жизнь — ты должна это признать. Ты не можешь снова его отослать.

    Грейс Вестон задумалась. Она рассеянно взглянула в сторону Глории и Робби. Глория так крепко обхватила шею робота, что, будь на его месте существо из плоти и крови, оно бы давно задохнулось. Вне себя от счастья, девочка оживленно шептала какую-то чепуху на ухо роботу. Руки Робби, отлитые из хромированной стали и способные завязать узлом двухдюймовый стальной стержень, нежно обвивались вокруг девочки, а его глаза светились темно-красным светом.

    — Ну ладно, — сказала наконец миссис Вестон, — пожалуй, пусть он остается у нас, пока его ржавчина не съест.


    Перевод А. Иорданского.


    РОБОТ ЭЛ-76 ПОПАДАЕТ НЕ ТУДА

    Озабоченно щуря глаза за стеклами очков без оправы, Джонатан Куэлл распахнул дверь, на которой было написано «Управляющий». Он швырнул на стол сложенную бумагу и, задыхаясь, произнес:

    — Взгляните-ка, шеф!

    Сэм Тоб перекатил сигару из одного угла рта в другой, взглянул на бумажку и потер рукой небритый подбородок.

    — Какого черта! — взорвался он, — Что они такое болтают?

    — Они доказывают, что мы выслали пять роботов серии ЭЛ, — объяснил Куэлл, хотя в этом не было никакой необходимости.

    — Мы послали шесть! — возразил Тоб.

    — Конечно шесть! Но они получили только пять. Они передали их номера — не хватает ЭЛ-76.

    Кресло Тоба опрокинулось, и тучный управляющий унесся за дверь, как будто на хорошо смазанных колесах. А пять часов спустя, когда весь завод, от сборочной до вакуумных камер, был уже перевернут вверх дном, когда все двести рабочих до единого были подвергнуты допросу с пристрастием, взмокший, растрепанный Тоб послал срочную телеграмму на центральный завод в Скенектади.

    Тогда и там началась паника. Впервые за всю историю «Ю. С. Роботс энд мекэникл мен корпорейшн» один из ее роботов оказался на воле. Дело было не только в том, что закон строго запрещал роботам находиться на Земле за пределами заводов корпорации, имеющих специальную лицензию. Закон всегда можно было обойти. Точнее всего ситуацию определил один математик из исследовательского отдела.

    Он сказал:

    — Этот робот спроектирован для работы с «Дезинто» на Луне. Его позитронный мозг рассчитан на лунные, и только лунные, условия. На Земле он подвергнется действию миллионов сенсорных раздражителей, к которым совершенно не подготовлен. Предсказать, как он будет на это реагировать, невозможно. Совершенно невозможно!

    И математик вытер ладонью внезапно вспотевший лоб.

    Не прошло и часа, как на завод в Виргинию вылетел стратоплан. Указания были несложными:

    — Разыскать этого робота, не теряя ни минуты!


    ЭЛ-76 был в полной растерянности. Более того, его сложный позитронный мозг сознавал только одно: он в растерянности. Все началось в тот момент, когда он оказался в этой абсолютно незнакомой обстановке. А как это произошло, он уже не знал. Все перепуталось.

    Под ногами было что-то зеленое, кругом поднимались бурые столбы, тоже с зеленью наверху. Небо, которое должно быть черным, оказалось голубым. Солнце было такое, как полагалось, — круглое, желтое и горячее. Но где же пыльная, похожая на пемзу порода, которая должна быть под ногами? Где огромные скалистые кольца кратеров?

    Под ногами у него была только зелень, над головой — голубое небо. Окружавшие его звуки тоже были незнакомыми. Он пересек поток воды, доходившей ему до пояса. Вода была голубая, холодная и мокрая. А люди, которые время от времени попадались ему на пути, были без скафандров, хотя им полагалось быть в скафандрах. Увидев его, они что-то кричали и убегали. Один из них навел на него пистолет — пуля просвистела над самой его головой — и тоже бросился бежать.

    Робот не имел ни малейшего представления, сколько времени он так бродил, пока в двух милях от городка Хэннафорда не наткнулся на хижину Рэндольфа Пэйна. Сам Рэндольф Пэйн с отверткой в одной руке и трубкой в другой сидел на пороге, зажав между колен помятые остатки пылесоса.

    Пэйн что-то напевал себе под нос, потому что был человеком веселым и беспечным — во всяком случае, когда находился в этой хижине. У него было и более респектабельное жилище в Хэннафорде, но то жилище заполонила в основном его жена, о чем он втайне искренне сожалел. Вот почему он чувствовал такое облегчение и такую свободу, когда ему удавалось выбраться в свою «личную конуру-люкс», где он мог, мирно покуривая, предаваться любимому занятию — чинить бытовые приборы, давно отслужившие свой срок.

    Это было не бог весть какое развлечение, но порой кто-нибудь приходил к нему с радиоприемником или будильником, и деньги, которые Пэйн получал за то, что перетряхивал их внутренности, поступали в его бесконтрольное распоряжение, а не проходили через скаредные руки его супруги, пропускавшие лишь жалкие гроши.

    Например, вот этот пылесос обещал верных шесть долларов.

    При этой мысли Пэйн замурлыкал чуть громче, поднял взгляд — и его бросило в пот. Мурлыканье оборвалось, глаза Пэйна полезли на лоб. Он попытался было встать, чтобы пуститься наутек, но ноги его не слушались.

    ЭЛ-76 присел рядом с ним на корточки и спросил:

    — Послушайте, почему все остальные убегали?

    Пэйн прекрасно понимал, почему они убегали, но те нечленораздельные звуки, которые ему удалось издать, не внесли ясности в положение. Он попробовал отодвинуться от робота.

    ЭЛ-76 продолжал обиженным тоном:

    — Один даже выстрелил в меня. На дюйм левее — и он поцарапал бы мне облицовку.

    — П-псих, д-должно быть, — заикаясь, выдавил из себя Пэйн.

    — Возможно. — Голос робота зазвучал более доверительно. — Послушайте, почему все вообще не так, как должно быть?

    Пэйн поспешно огляделся. Ему пришло в голову, что этот металлический верзила разговаривает весьма кротко. Кроме того, он как будто где-то слыхал, что устройство мозга не позволяет роботам причинять вред человеку, и ему стало легче.

    — Все так и должно быть.

    — Разве? — ЭЛ-76 неодобрительно поглядел на него, — Вот вы, например. Где ваш скафандр?

    — У меня нет скафандра.

    — Тогда почему вы не умерли?

    — Ну… не знаю, — ответил ошарашенный Пэйн.

    — Вот видите! — торжествующе сказал робот. — Я же говорю, что все не так, как должно быть. Где кратер Коперника? Где Лунная станция номер семнадцать? А где мой «Дезинто»? Я хочу приняться за работу, очень хочу. — Голос его дрожал от недоумения и обиды, — Я уже много часов ищу кого-нибудь, кто сказал бы мне, где мой «Дезинто», но все разбегаются. Я уже, наверное, отстал от графика, и начальник участка совсем взбесится. Ничего себе положение!

    Пэйн медленно собрался с мыслями и произнес:

    — Послушай, как тебя зовут?

    — Мой номер ЭЛ-76.

    — Ладно, сойдет и «Эл». Так вот, Эл, если тебе нужна Лунная станция номер семнадцать, так это на Луне. Ясно?

    ЭЛ-76 кивнул тяжелой головой.

    — Ну конечно. Но я же ее искал…

    — Но она на Луне. А это не Луна.

    Теперь пришла очередь робота растеряться. Он некоторое время задумчиво смотрел на Пэйна, а потом медленно произнес:

    — То есть как это — не Луна? Конечно же это Луна. Если это не Луна, то что же это тогда такое? А? Скажите-ка!

    Пэйн издал какой-то невнятный звук и тяжело задышал. Он погрозил роботу пальцем.

    — Послушай, — начал он, но туг его осенила величайшая идея века, и он закончил полупридушенным голосом: — Ух ты!

    ЭЛ-76 укоризненно взглянул на него.

    — Это не ответ. По-моему, я имею право на вежливый ответ, если задаю вежливый вопрос.

    Но Пэйн не слушал. Он все еще поражался собственной сообразительности. Конечно же, все ясно как день. Этот робот был построен для Луны, но каким-то образом заблудился на Земле. Немудрено, что он совсем запутался, потому что его позитронный мозг рассчитан исключительно на лунные условия и понять земную обстановку он не в состоянии.

    Только бы задержать робота здесь! А тем временем можно будет связаться с заводом в Питерсборо. Ведь роботы стоят огромных денег. Не меньше пятидесяти тысяч долларов, как он где-то слышал, а иногда и миллионы. Какое же можно получить вознаграждение! Уму непостижимо! И все, до последнего цента, — твои собственные деньги. А Миранде — ни единого ломаного дырявого цента! Ни единого, черт возьми!

    Тут ему удалось наконец встать на ноги.

    — Эл, — сказал он. — Мы с тобой друзья. Приятели! Я люблю тебя, как брата.

    Он протянул руку.

    — Давай лапу!

    Его рука утонула в металлической ладони робота, который осторожно пожал ее. Робот не совсем понимал, что происходит.

    — Означает ли это, что вы скажете мне, как попасть на Лунную станцию номер семнадцать?

    Пэйн был слегка озадачен.

    — Н-нет, не совсем. В общем, ты мне так нравишься, что я хочу, чтобы ты на некоторое время остался здесь, со мной.

    — О нет, я не могу. Я должен приняться за работу. — Он угрюмо добавил: — Представьте себе, что это вы час за часом, минута за минутой не выполняете норму! Я хочу работать. Я должен работать!

    Пэйн с легким отвращением подумал, что вкусы бывают разные, и сказал:

    — Ладно, тогда я тебе кое-что объясню. Я вижу, что ты неглуп. Твой начальник участка приказал мне задержать тебя здесь на некоторое время. В общем, пока он за тобой не пришлет.

    — Зачем? — подозрительно спросил ЭЛ-76.

    — Сам не знаю. Это государственная тайна.

    «Господи, только бы он поверил», — мысленно взывал Пэйн.

    Он знал, что роботы чертовски умны, но этот смахивал на какую- то раннюю модель.

    А пока он молился, ЭЛ-76 обдумывал положение. Его мозг, предназначенный для работы с «Дезинто» на Луне, не слишком годился для абстрактных размышлений. Впрочем, ЭЛ-76 обнаружил, что с тех пор, как он заблудился, его мыслительные процессы протекают как-то странно. На него явно действовала чуждая обстановка.

    Во всяком случае, его следующие слова свидетельствовали даже о некотором хитроумии. Он лукаво спросил:

    — А как зовут моего начальника участка?

    Пэйн поперхнулся, но быстро нашелся и обиженно ответил:

    — Эл, и тебе не стыдно? Я же не могу сказать тебе, как его зовут. У деревьев есть уши.

    ЭЛ-76 невозмутимо осмотрел ближайшее дерево и возразил:

    — У них нет ушей.

    — Знаю, я хотел сказать, что здесь могут быть шпионы.

    — Шпионы?

    — Ну да. Знаешь, такие нехорошие люди, которые хотят уничтожить Лунную станцию номер семнадцать.

    — Зачем?

    — Потому что они нехорошие. И они хотят уничтожить тебя тоже, и вот почему тебе нужно на некоторое время остаться здесь — чтобы они тебя не нашли.

    — Но… но мне нужен «Дезинто». Я не должен отставать от графика.

    — Будет Тебе «Дезинто». Будет! — лихорадочно пообещал Пэйн, так же лихорадочно проклиная про себя устройство робота, который уперся в одну точку и больше знать ничего не желает, — Завтра сюда пришлют «Дезинто». Да, завтра.

    А до этого времени сюда уже явятся люди с завода, и он получит заветные охапки зеленых стодолларовых бумажек.

    Но под раздражающим воздействием незнакомого мира ЭЛ- 76 становился все более упрямым.

    — Нет, — возразил он, — «Дезинто» нужен мне сейчас же, — Расправив свои металлические суставы, он встал, — Я лучше пойду еще его поищу.

    Пэйн бросился за ним и вцепился в холодный жесткий локоть.

    — Послушай! — вскричал он, — Ты должен остаться!

    Тут в мозгу робота что-то щелкнуло. Все необычное, что окружало его, собралось в одну точку, его мозг осветился яркой вспышкой и заработал с необычайной эффективностью. Робот стремительно повернулся к Пэйну:

    — Вот что! Я могу построить «Дезинто» прямо здесь и буду с ним работать.

    Пэйн в сомнении помолчал.

    — Не думаю, чтобы я сумел его построить.

    Притворяться, будто он умеет строить какие-то неведомые «Дезинто», явно не стоило.

    — Неважно. — ЭЛ-76 прямо-таки чувствовал, как позитронные связи в его мозгу перестраиваются по-новому, и испытывал успокоительное возбуждение, — Я сам могу построить «Дезинто».

    Он заглянул в конуру-люкс и сказал:

    — У вас здесь есть все, что мне нужно.

    Рэндольф Пэйн окинул взглядом хлам, которым была завалена его хижина: выпотрошенные радиоприемники, холодильник без дверцы, ржавые автомобильные двигатели, сломанная газовая плита, несколько миль разлохмаченного провода — в общем, тонн пять — десять разнообразного железного лома, от которого с презрением отвернулся бы любой старьевщик.

    — Разве? — слабым голосом спросил он.


    Два часа спустя почти одновременно произошли два события. Во-первых, Сэму Тобу, управляющему филиалом «Ю. С. Роботс энд мекэникл мен корпорейшн» в Питерсборо, позвонил по видеофону некий Рэндольф Пэйн из Хэннафорда. Речь шла о пропавшем роботе. Тоб, издав утробное рычание, отключился и приказал, чтобы впредь все подобные звонки переадресовывали шестому помощнику вице-президента, ведающему дырками от пуговиц.

    Его можно было понять. Хоть робот ЭЛ-76 и исчез бесследно, всю последнюю неделю на завод непрерывно приходили сообщения о его местонахождении, поступавшие со всей страны. Порой по четырнадцать раз в день из четырнадцати разных штатов.

    Тоб был сыт по горло, не говоря уже о том, что он вообще дошел до исступления. Делом как будто намеревалась заняться комиссия конгресса, хотя известнейшие специалисты по робопсихологии и математической физике все до единого давали голову на отсечение, что робот не представляет совершенно никакой опасности.

    Неудивительно, что управляющий только через три часа задумался над тем, откуда же Рэндольф Пэйн мог узнать, что робот предназначался для Лунной станции № 17? И вообще, откуда он узнал, что номер робота ЭЛ-76? Этих подробностей компания никому не сообщала.

    Минуты полторы Тоб размышлял, а потом взялся за дело.

    Однако за те три часа, которые прошли со времени звонка Пэйна, успело произойти второе событие. Рэндольф Пэйн, который совершенно правильно истолковал нежелание управляющего продолжать разговор как признак недоверия к своим словам, вернулся в хижину с фотоаппаратом. Пусть-ка попробуют не поверить фотографиям! Ну а оригинал он им черта с два покажет, пока они не выложат деньги на бочку.

    Все это время ЭЛ-76 занимался своим делом. Половина содержимого хижины Пэйна была разбросана на пространстве примерно в два акра, а посередине сидел на корточках робот и возился с радиолампами, кусками железа, медной проволокой и прочим хламом. Он не обратил никакого внимания на Пэйна, который, распластавшись на животе, готовился сделать прекрасный снимок.

    Именно в этот момент из-за поворота дороги вышел Лемюэл Оливер Купер и замер на месте, потрясенный открывшейся перед ним картиной. Пришел он сюда потому, что забарахливший электрический тостер усвоил дурную привычку швыряться ломтиками хлеба, не потрудившись их поджарить. Удалился же Купер отсюда по куда более очевидной причине. Сюда он шел не спеша, в самом приятном, весеннем расположении духа. Обратно он устремился с такой скоростью, что любой тренер университетской легкоатлетической команды, увидев его, только широко раскрыл бы глаза и одобрительно причмокнул бы губами.

    Не снижая скорости, Купер — уже без шляпы и тостера — ворвался в кабинет шерифа Сондерса и остановился, только налетев на стену. Дружеские руки подняли его, и в течение тридцати секунд он тщетно пытался выговорить хоть слово. Его поили виски, его обмахивали платком, и, когда он наконец обрел дар речи, получилось примерно следующее: «Чудище… семь футов росту… раскидало всю хижину… бедный Рэнни Пэйн…» и так далее.

    Постепенно удалось выяснить и подробности: что у хижины Рэндольфа Пэйна сидело огромное металлическое чудище ростом футов семь, а может быть, и все восемь или девять; что сам Рэндольф Пэйн лежал ничком и весь в крови, бедняга, изувеченный до неузнаваемости; что чудище усердно разносило хижину в щепки, удовлетворяя свою страсть к разрушению; что оно бросилось на Лемюэла Оливера Купера, и ему, Куперу, еле удалось ускользнуть из его лап.

    Шериф Сондерс затянул потуже пояс, охватывавший его обширную талию, и сказал:

    — Это тот самый механический человек, который удрал с завода в Питерсборо. Нас об этом предупреждали в прошлую субботу. Эй, Джейк, созови всех хэннафордцев, кто только умеет стрелять, и нацепи им по бляхе помощника шерифа. И чтобы в полдень они были тут! Да, вот что, Джейк, сначала загляни к вдове Пэйн и сообщи ей о несчастье, только поосторожнее!

    Говорят, Миранда Пэйн, узнав о случившемся, помедлила лишь минуту, чтобы проверить, на месте ли страховой полис ее покойного мужа, и выразить в двух словах свое мнение о поразительной глупости, помешавшей ему застраховаться на вдвое большую сумму, — и тут же испустила такой душераздирающий, горестный вопль, какой только может вырваться из груди самой респектабельной вдовы.


    Несколько часов спустя Рэндольф Пэйн, ничего не зная о постигших его тяжких увечьях и ужасной смерти, с удовольствием разглядывал только что проявленные негативы. Трудно было бы представить себе более исчерпывающую серию изображений трудящегося робота. Так и напрашивались названия: «Робот, задумчиво разглядывающий радиолампу», «Робот, сращивающий два провода», «Робот, размахивающий отверткой», «Робот, разносящий вдребезги холодильник» и так далее.

    Оставался пустяк — напечатать фотографии, и Пэйн вышел из-за занавески, которая отгораживала наспех сооруженную темную комнату, чтобы покурить и поболтать с роботом.

    При этом он пребывал в блаженном неведении того, что окружающий лес кишит перепуганными фермерами, вооруженными чем попало, начиная от мушкета — реликвии колониальных времен — и кончая ручным пулеметом самого шерифа. Не подозревал он и о том, что полдюжины роботехников во главе с Сэмом Тобом в этот момент мчатся по шоссе из Питерсборо, делая больше ста двадцати миль в час, только для того, чтобы иметь удовольствие с ним познакомиться.

    И вот, пока приближалась развязка, Рэндольф Пэйн удовлетворенно вздохнул, чиркнул спичкой о сиденье своих штанов, задымил трубкой и со снисходительной усмешкой поглядел на робота ЭЛ-76.

    Ему уже довольно давно стало ясно, что робот основательно свихнулся. Рэндольф Пэйн знал толк в самодельных приспособлениях, так как и сам соорудил на своем веку несколько аппаратов, от которых шарахнулась бы даже самая флегматичная лошадь, но ему никогда и не снилось ничего похожего на чудовищное сооружение, которое состряпал ЭЛ-76.

    Если бы Руб Голдберг был еще жив, он умер бы от зависти; Пикассо бросил бы живопись, почувствовав, что его превзошли — и как превзошли! А если бы в радиусе полумили отсюда оказалась корова, то в этот вечер она доилась бы простоквашей.

    Да, это было нечто жуткое!

    Над массивным основанием из ржавого железа (Пэйн припомнил, что когда-то оно было частью сломанного трактора) вкривь и вкось поднималась поразительная путаница проводов, колесиков, ламп и неописуемых ужасов без числа и названия. Все это завершалось наверху чем-то вроде раструба самого зловещего вида.

    Пэйну захотелось было заглянуть в раструб, но он воздержался. Ему доводилось видеть, как внезапно взрывались куда более приличные на вид машины.

    Он сказал:

    — Послушай-ка, Эл!

    Робот лежал на животе, прилаживая на место тонкую металлическую полоску. Он поднял голову.

    — Что вам нужно, Пэйн?

    — Что это такое?

    Таким тоном мог бы задать подобный вопрос человек, глядящий на нечто невыразимо гнусное и смрадное, брезгливо подцепив его кончиком трехметрового шеста.

    — Это «Дезинто», который я собираю, чтобы приступить к работе. Усовершенствованная модель.

    Робот встал, с лязгом почистил стальные колени и не без гордости взглянул на свое сооружение.

    Пэйн содрогнулся. Усовершенствованная модель! Немудрено, что оригинал прячут в лунных пещерах. Бедный спутник Земли! Бедный безжизненный спутник! Пэйну давно хотелось узнать, какая судьба может быть хуже смерти. Теперь он знал.

    — А работать-то эта штука будет? — спросил он.

    — Конечно.

    — Откуда ты знаешь?

    — А как же иначе! Ведь я его собрал, разве нет? Мне нужна еще только одна деталь. Есть у вас фонарик?

    — По-моему, где-то есть.

    Пэйн исчез в хижине и тут же вернулся.

    Робот отвинтил крышку фонарика и снова принялся за работу. Через пять минут он кончил, отступил на несколько шагов и произнес:

    — Готово. Теперь я принимаюсь за работу. Можете смотреть, если хотите.

    Наступила пауза, пока Пэйн пытался оценить по достоинству столь великодушное предложение.

    — А это не опасно?

    — С ним управится и ребенок.

    — А! — Пэйн криво улыбнулся и спрятался за самое толстое дерево из всех, что были поблизости.

    — Валяй, — сказал он. — Я в тебя верю.

    ЭЛ-76 указал на кошмарную груду лома и произнес:

    — Смотрите!

    Потом его руки пришли в движение…


    Бравые фермеры графства Хэннафорд, штат Виргиния, медленно стягивали кольцо вокруг хижины Пэйна. Они крались от дерева к дереву, в жилах у них играла кровь героических предков колониальных времен, а по спинам ползали мурашки.

    Шериф Сондерс передал по цепи приказ:

    — Стрелять по моему приказу и целить в глаза.

    К нему подошел Джекоб Линкер, Тощий Джейк, как называли его друзья, и заместитель шерифа, как именовал себя он сам.

    — А ну как этот механический человек смылся?

    Как он ни старался, в его голосе прозвучала тихая надежда.

    — Почем я знаю, — проворчал шериф, — Да навряд ли. Мы бы тогда наткнулись на него в лесу, а там он нам не попадался.

    — Что-то уж очень тихо, а до хижины вроде бы рукой подать.

    Джейк мог бы и не упоминать об этом — в горле шерифа Сондерса давно стоял такой большой комок, что глотать его пришлось в три приема.

    — Вернись на место, — приказал он, — И держи палец на спуске.

    Они уже подошли к самой поляне, и шериф Сондерс выглянул из-за дерева одним уголком плотно зажмуренного глаза. Ничего не увидев, он подождал, потом попробовал снова, на этот раз открыв глаза.

    Эта попытка, естественно, оказалась более успешной.

    Он увидел следующее: 1 (один) громадный механический человек, стоя спиной к нему, склонялся над 1 (одним) леденящим душу корявым устройством неясного происхождения и еще более неясного назначения. Не заметил шериф только дрожащую фигуру Рэндольфа Пэйна, который нежно обнимал узловатый ствол третьего по счету дерева к северо-северо-западу от него.

    Шериф Сондерс выступил вперед и поднял ручной пулемет. Робот, по-прежнему стоявший к нему широкой металлической спиной, произнес громким голосом, обращаясь к неизвестному лицу (или лицам):

    — Смотрите!

    И в тот момент, когда шериф раскрыл было рот, чтобы дать команду «огонь», металлические пальцы нажали кнопку.

    Точного описания того, что произошло вслед за этим, не существует, несмотря на присутствие семидесяти очевидцев. Все последовавшие затем дни, месяцы и годы ни один из этих семидесяти ни разу и словом не обмолвился о тех нескольких секундах, которые промелькнули непосредственно после того, как шериф раскрыл рот, чтобы скомандовать «огонь». Когда же их начинали расспрашивать, они просто зеленели и, пошатываясь, уходили прочь.

    Однако есть основания полагать, что в общих чертах произошло следующее.

    Шериф Сондерс раскрыл рот. ЭЛ-76 нажал кнопку. «Дезинто» сработал — и семьдесят пять деревьев, два сарая, трех коров и три четверти холма Утиный Клюв как будто ветром сдуло. Так сказать — туда, где прошлогодний снег.

    После этого рот шерифа Сондерса в течение неопределенного промежутка времени оставался открытым, но не издал ни команды «огонь», ни какого бы то ни было другого звука. А потом…

    А потом засвистел разрезаемый воздух, послышался треск и шорох многих тел, мчавшихся сквозь кусты, и лес прочертила серия лиловых молний, разлетевшихся по всем направлениям от хижины Рэндольфа Пэйна. От участников облавы не осталось и следа.

    В окрестностях поляны валялось огнестрельное оружие самых разнообразных систем, в том числе патентованный, никелированный, сверхскорострельный, безотказный ручной пулемет шерифа. Вперемешку с оружием лежало около пятидесяти шляп, несколько недогрызенных сигар и всякие мелочи, оброненные в суматохе. Но люди исчезли.

    За исключением Тощего Джейка, ни об одном из них ничего не было слышно в течение трех дней. Он же стал исключением только потому, что мчаться дальше со скоростью метеора ему помешала встреча с полудюжиной служащих завода из Питерсборо, которые тоже мчались с вполне приличной скоростью, но только не из леса, а в лес.

    Тощего Джейка остановил Сэм Тоб, искусно подставив на его пути свой живот. Как только к Сэму вернулось дыхание, он спросил:

    — Где живет Рэндольф Пэйн?

    Остекленевшие глаза Тощего Джейка на мгновение прояснились.

    — Друг! — ответил он. — В противоположном направлении!

    И тут же чудесным образом исчез. У самого горизонта между деревьями виднелась все уменьшавшаяся точка, и возможно, что это был Джейк, но Сэм Тоб не решился бы это утверждать под присягой.

    Вот и все про шерифа и его помощников, но остается еще Рэндольф Пэйн, реакция которого оказалась несколько иной.

    Рэндольф Пэйн абсолютно не помнил, что произошло за тот пятисекундный промежуток времени, который последовал за нажатием кнопки и исчезновением холма Утиный Клюв. Только что он глядел сквозь кусты на поляну, спрятавшись за деревом, и вот уже болтался на его верхней ветви. Тот же самый импульс, который разогнал шерифа с помощниками по горизонтали, его заставил устремиться по вертикали.

    Что касается того, как он ухитрился преодолеть пятьдесят футов, отделявших подножие дерева от его вершины — влез он, или прыгнул, или взлетел, — этого он не знал, да и знать не хотел.

    Знал он одно: робот, временно находившийся в его владении, уничтожил чужую собственность. Мечты о вознаграждении испарились, сменившись кошмарными видениями, в которых фигурировали возмущенные сограждане, разъяренные толпы линчевателей, судебные иски, арест по обвинению в убийстве и тирады Миранды Пэйн. В основном — тирады Миранды Пэйн.

    Он хрипло завопил:

    — Эй ты, робот, разбей эту штуку, слышишь? Разбей ее вдребезги! И забудь, что мы с тобой знакомы! Ты меня не знаешь, ясно? И чтобы ты никому ни слова об этом не говорил! Забудь, все забудь, слышишь?

    Он не думал, что от его приказа будет какой-нибудь толк: просто ему надо было высказаться. Но он не знал, что робот всегда выполняет приказания человека, за исключением тех случаев, когда их выполнение связано с опасностью для другого человека.

    Поэтому ЭЛ-76 принялся спокойно и методично разносить «Дезинто» вдребезги, превращая его в груду лома.

    В тот самый момент, когда он дотаптывал последний кубический дюйм машины, на поляне появился Сэм Тоб со своей командой, а Рэндольф Пэйн, почувствовав, что пришли настоящие хозяева робота, кубарем свалился с дерева и во все лопатки пустился наутек в неизвестном направлении.

    Дожидаться вознаграждения он не стал.


    Инженер-роботехник Остин Уайльд повернулся к Сэму Тобу и спросил:

    — Вы чего-нибудь добились от робота?

    Тот покачал головой и прорычал:

    — Ничего. Ни слова. Он забыл все, что произошло с того момента, как он ушел с завода. Должно быть, ему кто-то приказал забыть, иначе он помнил бы хоть что-нибудь. С какой это кучей лома он возился?

    — Вот именно — куча лома. Да ведь это же, конечно, был «Дезинто», который он разбил. Если бы мне попался тот, кто приказал ему это сделать, я бы его прикончил, предварительно поджарив живьем. Вот, взгляните!

    Они стояли на склоне бывшего холма Утиный Клюв — точнее говоря, на том месте, где склон кончался, так как вершина была начисто срезана. Уайльд провел рукой по безукоризненно ровной поверхности.

    — Какой «Дезинто»! — сказал он. — Срезал холм, как бритвой!

    — Зачем он его построил?

    Уайльд пожал плечами.

    — Не знаю, какой-то местный фактор — мы так и не узнаем какой — так подействовал на его позитронный мозг лунного образца, что он построил «Дезинто» из лома. У нас не больше одного шанса на миллион, что удастся когда-нибудь наткнуться на этот фактор, раз сам робот забыл. Второго такого «Дезинто» у нас никогда не будет.

    — Неважно. Главное, мы отыскали робота.

    — Как бы не так, — с горечью возразил инженер. — Вы когда-нибудь имели дело с «Дезинто» на Луне? Они жрут энергию, как электрические свиньи, и начинают работать не раньше, чем напряжение поднимется до миллиона вольт. А этот «Дезинто» работал на ином принципе. Я смотрел все обломки под микроскопом, и знаете, какой единственный источник питания я обнаружил?

    — Какой?

    — Вот, и больше ничего! И мы никогда не узнаем, как он этого добился!

    И Остин Уайльд показал источник питания, позволивший «Дезинто» за полсекунды сбрить холм, — две батарейки от карманного фонаря.


    Перевод А. Иорданского.


    КЭЛ

    Я — робот. Меня зовут Кэл. У меня есть регистрационный номер. Мой номер КЛ-123X, но хозяин зовет меня просто Кэл.

    Буква «Х» в регистрационном номере означает, что я особый для своего хозяина робот. Он меня сам заказал и помог построить. У него много денег. Он писатель.

    Я не очень сложный робот. Хозяину сложный не нужен. Ему надо, чтобы кто-нибудь за ним прибирал, следил за принтером, сортировал диски и тому подобное.

    Он говорит, чтобы я не отвечал и делал то, что велят. Он говорит, что так надо.

    Иногда другие люди приходят ему помочь. Они ему отвечают. Бывает, они делают не то, что им велят. Он сердится, лицо его краснеет.

    Тогда хозяин объясняет мне, что надо сделать. Я выполняю, и он говорит: слава богу, ты делаешь то, что велят.

    Естественно, я делаю то, что велят. А как же иначе? Я хочу, чтобы моему хозяину было хорошо. Я всегда знаю, когда ему хорошо. Рот его растягивается, он называет это улыбкой. Он хлопает меня по плечу и говорит: хорошо, Кэл, хорошо.

    Я люблю, когда он говорит: хорошо, Кэл, хорошо.

    Я говорю хозяину: спасибо, вы тоже сделали мне хорошо.

    Тогда он смеется. Я люблю, когда он смеется, это значит — он доволен, хотя при этом издает очень странные звуки. Я не понимаю, как хозяин их издает и зачем. На мой вопрос он ответил, что смеется, когда что-нибудь кажется ему смешным.

    Я спрашиваю: смешно ли то, что я говорю?

    Он говорит: да, смешно.

    Ему кажется смешным, что мне хорошо. Он утверждает, что роботам на самом деле не может быть хорошо. Он говорит, что у роботов позитронные мозговые каналы, которые работают быстрее, если роботы в точности следуют всем указаниям.

    Я не знаю, что такое позитронные мозговые каналы. Хозяин считает, что они находятся внутри меня.

    Я спрашиваю: становится ли мне легче, когда позитронные каналы работают быстрее? Становится ли мне хорошо?

    Потом я спрашиваю: когда хозяину хорошо, означает ли это, что внутри его что-то работает лучше?

    Хозяин кивает и говорит: Кэл, ты умнее, чем выглядишь.

    Что это значит, я тоже не понимаю, но хозяин, кажется, мной доволен. Мои позитронные мозговые каналы начинают работать быстрее, и мне становится хорошо. Легче просто сказать, что мне хорошо. Я спрашиваю: могу ли я так говорить?

    Он отвечает: ты можешь говорить все, что захочешь, Кэл.

    Чего я хочу, так это стать писателем, как мой хозяин. Не знаю, почему мне этого хочется, но мой хозяин — писатель, и он помог меня создать. Может быть, поэтому я хочу стать писателем. Я не понимаю, откуда взялось это чувство, потому что не знаю, что такое писатель. Я спрашиваю у хозяина: что значит писатель?

    Он опять улыбается.

    — Зачем тебе это, Кэл? — спрашивает он.

    — Не знаю, — говорю я. — Просто вы писатель, и я хочу знать, что это такое. Вы выглядите довольным, когда пишете; может, и я стану таким довольным, когда что-нибудь напишу. Мне кажется…

    Я не могу подобрать нужные слова. Я думаю, а хозяин ждет. Он по-прежнему улыбается.

    Я говорю: я хочу знать, потому что, когда узнаю, мне будет лучше. Мне… мне…

    — Тебе любопытно, Кэл, — говорит хозяин.

    — Я не знаю, что означает это слово.

    — Это значит, что ты хочешь знать только потому, что хочешь знать, — объясняет хозяин.

    — Я хочу знать только потому, что хочу знать, — говорю я.

    — Писать — значит сочинять истории, — говорит хозяин. — Я рассказываю о людях, которые делают разные вещи и с которыми случаются разные вещи.

    — Как вы узнаете, что они делают и что с ними случается? — спрашиваю я.

    — Я их выдумываю, Кэл, — говорит хозяин, — Это не настоящие люди. И события не настоящие. Я представляю их здесь.

    Он показывает на голову.

    Я не понимаю и спрашиваю, как же он их представляет, но хозяин смеется и говорит, что тоже этого не знает, придумывает, и все.

    — Я пишу о преступлениях, — говорит хозяин. — Детективные истории. Рассказываю о людях, которые поступают неправильно, причиняют зло другим.

    Мне очень плохо, когда я слышу такое. Я говорю: как вы можете писать о причиняемом людям зле? Такого не должно быть.

    Он говорит: люди не подчиняются Трем Законам Роботех- ники. Люди-хозяева могут причинять зло другим людям-хозяевам, если им того захочется.

    — Это неправильно, — говорю я.

    — Неправильно, — соглашается он, — В моих рассказах люди, которые творят зло, несут наказание. Их помещают в тюрьму, где они не могут более вредить другим людям.

    — Нравится ли им в тюрьме? — спрашиваю я.

    — Конечно нет. Там не может нравиться. Но страх перед тюрьмой удерживает их от свершения еще большего зла.

    Я говорю: но тюрьма — это тоже плохо, если люди там страдают.

    — Вот, — говорит мой хозяин, — поэтому ты и не можешь писать детективные рассказы.

    Над этим я думаю. Должен существовать способ писать рассказы, в которых людям не причинялось бы зло. Я бы этим занялся. Я хочу стать писателем. Я очень хочу стать писателем.

    У хозяина есть три разных Писателя для создания рассказов. Это устройства, при помощи которых он пишет. Одно очень старое, называется «машинка», но хозяин хранит его из сентиментальных соображений.

    Я не знаю, что такое сентиментальные соображения. Я не люблю спрашивать. Хозяин им не пользуется. Наверное, сентиментальные соображения означают, что им нельзя пользоваться.

    Он не запрещает мне подходить и трогать машинку. Я его не спрашиваю, могу ли я на ней работать. Если я не спрашиваю, а он не запрещает, значит, я не нарушу приказа, когда ею воспользуюсь.

    Ночью он спит, а другие хозяева, которые иногда бывают здесь, уходят. У хозяина есть еще два робота, они для него важнее меня и выполняют более серьезную работу. Когда им не дают никаких заданий, они ждут всю ночь в своих нишах.

    Хозяин не сказал: оставайся в своей нише, Кэл.

    Я совсем не важный робот, и он часто не велит мне оставаться в нише. Тогда я могу болтаться всю ночь. Я могу смотреть на Писателя. Нажимаешь на клавиши — и машинка делает слова, которые потом переходят на бумагу. Я наблюдаю за хозяином и знаю, как нажимать на клавиши. Слова сами попадают на бумагу. Мне не надо этого делать.

    Я нажимаю на клавиши, но я не понимаю слов. Спустя некоторое время мне становится плохо. Хозяину может не понравиться, даже если он и не запрещал мне это делать.

    Слова напечатаны на бумаге, утром я показываю ее хозяину.

    Я говорю: простите, но я пользовался Писателем.

    Он смотрит на бумагу. Потом смотрит на меня.

    Хозяин хмурится.

    Он говорит: это ты сделал?

    Да, хозяин.

    Когда?

    Прошлой ночью.

    Зачем?

    Мне очень хочется писать. Это рассказ?

    Он смотрит на бумагу и улыбается.

    Он говорит: здесь напечатаны произвольно выбранные буквы, Кэл. Это абракадабра.

    Кажется, он не сердится. Я чувствую себя лучше. Я не знаю, что такое абракадабра.

    Я спрашиваю: это рассказ?

    Он говорит: нет, не рассказ. Хорошо, что Писателя нельзя испортить неправильным обращением. Если ты в самом деле так хочешь печатать, я скажу, что надо сделать. Я отдам тебя в доработку, тебя перепрограммируют, и ты научишься пользоваться Писателем.

    Спустя два дня приходит техник. Это хозяин, который знает, как научить роботов выполнять более сложную работу. Хозяин говорит мне, что именно этот техник собрал меня, а он ему помогал. Я этого не помню.

    Техник внимательно слушает моего хозяина.

    Он говорит: зачем вам это надо, мистер Нортроп?

    Другие хозяева называют моего хозяина мистер Нортроп.

    Хозяин отвечает: если помните, я участвовал в разработке Кэла. Очевидно, я вложил в него стремление стать писателем. Я этого не хотел, но, раз уж так случилось, почему бы не пойти ему навстречу. Я его должник.

    Техник говорит: но это же глупо. Даже если мы случайно вложили в него желание писать, это не занятие для робота.

    — Как бы то ни было, я хочу, чтобы вы это сделали, — говорит хозяин.

    Техник отвечает: это будет дорого стоить, мистер Нортроп.

    Хозяин хмурится. Кажется, он сердится.

    Он говорит: Кэл мой робот. Я волен поступать с ним, как мне заблагорассудится. Я плачу деньги и настаиваю, чтобы его перепрограммировали.

    Техник тоже сердится. Он говорит: как хотите, мне все равно. Клиент всегда прав. Только это будет стоить гораздо дороже, чем вам представляется, потому что мы не можем вложить умение пользоваться Писателем без существенного расширения словарного запаса.

    — Отлично, — говорит хозяин. — Расширяйте словарный запас.

    На следующий день техник приходит с множеством инструментов. Он вскрывает мою грудь.

    Странное ощущение. Мне оно не нравится.

    Он лезет внутрь. Кажется, он отключает блок питания, а может, и вообще вытаскивает его из груди. Не помню. Я ничего не вижу, ни о чем не думаю и ничего не знаю.


    Потом я снова могу думать и понимать. Я догадываюсь, что прошло какое-то время, хотя не могу сообразить сколько.

    Я думаю. Странно, но я уже знаю, как пользоваться Писателем, и, похоже, теперь я понимаю больше слов. Во всяком случае я знаю, что такое абракадабра, и мне неловко из-за того, что я показывал абракадабру хозяину, думая, что это рассказ.

    Больше такое не повторится. На сей раз у меня нет предчувствия — кстати, теперь я знаю, что такое «предчувствие», — что он запретит мне пользоваться старым Писателем. Было бы глупо перепрограммировать меня, а потом запретить печатать.

    Так я ему и сказал:

    — Скажите, хозяин, могу ли я теперь пользоваться Писателем?

    — В любое время, когда ты не занят другими делами, Кэл. Только ты должен показывать мне все, что напишешь.

    — Разумеется, хозяин.

    Он явно удивился моей готовности, поскольку ничего, кроме абракадабры, от меня не ждал. (Какое всё-таки гадкое слово!) Больше он ее не увидит.

    Я не стал туг же писать рассказ. Надо было вначале подумать. Полагаю, именно это имел в виду хозяин, когда говорил, что рассказ надо сочинить.

    Оказалось, что вначале действительно надо думать, а уже потом записывать то, что пришло в голову. Дело оказалось сложнее, чем я поначалу предполагал.

    Хозяин заметил мою озабоченность. Он спросил:

    — Что ты делаешь, Кэл?

    — Стараюсь придумать рассказ, — ответил я, — Трудная работа.

    — Ты это понял, Кэл? Хорошо. Оказывается, перепрограммирование не только расширило твой словарный запас, но и интенсифицировало интеллект.

    — Не уверен, что понял слово «интенсифицировало», — сказал я.

    — Оно означает, что ты поумнел. Стал больше знать.

    — Вы огорчены, хозяин?

    — Вовсе нет. Я рад. Теперь у тебя больше шансов что-нибудь сочинить, а когда ты устанешь пытаться, от тебя все равно будет больше пользы.

    Я обрадовался тому, что стану полезнее хозяину, хотя я не понял, что он имел в виду, когда говорил, что я устану пытаться.

    Наконец в сознании у меня сложился рассказ, и я спросил У хозяина, когда лучше всего его написать.

    — Подожди до ночи, — посоветовал он, — Тогда ты не будешь мне мешать. В углу, где стоит старый Писатель, есть свет, там ты и напишешь свой рассказ. Сколько, по-твоему, тебе потребуется времени?

    — Совсем немного, — удивленно ответил я — Я могу работать на Писателе очень быстро.

    — Кэл, работать на Писателе далеко не… — Хозяин вдруг замолчал, подумал и произнес: — Ну давай, пиши. Научишься. Не буду давать тебе советы.

    Он оказался прав. Печатать на Писателе оказалось далеко не самым важным. Я почти всю ночь сочинял рассказ. Очень трудно сообразить, какое слово за каким следует. Пришлось несколько раз стирать написанное и начинать заново.

    Наконец рассказ был написан, я привожу его полностью. Я сохранил его потому, что это первый написанный мною рассказ. Это не абракадабра.


    Автор Кэл ВТОРЖИТЕЛЬ

    Однажды жыл детектиф по имени Кэл, который был очень хорошый детектиф и очень смелый. Ничево его не пугало. Представте его удевление однажды ночю когда он услышал вторжителя в доме своево хозяина.

    Он варвался в кабенет. Там был вторжитель. Он залес черес окно. Стекло было расбито. Имено это и услышал Кэл, смелый детектиф своим хорошим слухом.

    Он сказал:

    — Стой, вторжитель!

    Вторжитель самер и очень изпугался. Кэл почуствовал плохо потому что вторжитель изпугался.

    Кэл сказал:

    — Посматрите что вы зделали. Вы расбили окно.

    — Да, — сказал вторжитель, выгледя очень стыдно. — Я ни хотел расбить окно.

    Кэл был очень умный и заметил ашипку в словах вторжите- ля. Он сказал:

    — Как же вы соберались зайти, если не хотели расбить окно?

    — Я думал оно открыто, — сказал он. — Я пытался его открыть и оно расбилось.

    — Что все-таки вы зделали? — спросил Кэл, — Зачем вы хотели в эту комнату, если это не ваша комната? Вы — вторжитель.

    — Я не хотел делать вред, — сказал он.

    — Это не так. Если бы вы не хотели вреда, вас бы здесь не было, — сказал Кэл. — Вас надо накасать.

    — Пожалуйста не накасывай меня, — сказал вторжитель.

    — Я не буду вас накасывать, — сказал Кэл. — Я не хочу пре- чинять вам несчастье или боль. Я позову хозяина.

    Он позвал:

    — Хозяин! Хозяин!

    Пребежал хозяин.

    — Что тут случилось?

    — Вторжитель, — сказал я, — Я его исловил и он ждет ваше накасание.

    Мой хозяин посмотрел на вторжителя и спросил:

    — Ты жалееш что зделал?

    — Жалею, — сказал вторжитель. Он плакал и вода текла ис его глаз как бывает с хозяевами когда им грусно.

    — Будеш еще так делать? — спросил мой хозяин.

    — Никокда. Я никокда не буду так делать, — сказал вторжитель.

    — В этом случае, — сказал хозяин, — ты дастатачно накасан. Уходи и никокда так больше не делай.

    Потом хозяин сказал:

    — Ты хороший детектиф, Кэл. Я тобой горжусь.

    Кэл очень радовался, что хозяин доволен.

    КОНЕЦ

    Рассказ мне очень понравился, и я показал его хозяину. Я был уверен, что он тоже останется доволен.

    Хозяин был больше чем доволен, потому что, когда он читал рассказ, он улыбался. Потом он посмотрел на меня и спросил:

    — Это ты написал?

    — Да, хозяин.

    — Я имею в виду, ты сам? Ниоткуда не списывал?

    — Я придумал его в своей голове, хозяин. Вам понравилось?

    Он снова громко засмеялся:

    — Интересно получилось.

    Я немного разволновался.

    — Смешно? — спросил я, — Я не умею писать, чтобы было смешно.

    — Я знаю, Кэл. Оно само получилось смешно.

    Я некоторое время обдумывал эту фразу. Потом спросил:

    — Как может что-то получиться смешным?

    — Это тяжело объяснить, но ты не волнуйся. Начнем с того, что ты пишешь с ошибками. Удивительно. Ты хорошо говоришь, из чего я предположил, что ты и пишешь правильно, но оказалось, что это не так. Ты никогда не станешь писателем, пока не научишься правильно писать слова и не допускать грамматических ошибок.

    — Как я научусь писать правильно?

    — Не волнуйся, Кэл, — сказал хозяин, — Мы вложим в тебя орфографический словарь. Лучше скажи, Кэл в рассказе — это ведь ты, да?

    — Да. — Мне было приятно, что хозяин это отметил.

    — Плохо. Нельзя писать, какой ты замечательный. Это неприятно читателю.

    — Почему, хозяин?

    — Потому что неприятно. Похоже, мне все же придется давать тебе советы, но я постараюсь быть предельно кратким. Расхваливать себя некрасиво. Кроме того, не надо утверждать, что ты великий, ты должен показать это своими поступками. И не пользуйся своим именем.

    — Это правило?

    — Хороший писатель может нарушить любое правило, но ты еще новичок. Следуй моим советам. Пока их всего несколько. Потом, если не бросишь писать, ты узнаешь, что существует огромное множество правил. К тому же, Кэл, у тебя будут проблемы с Тремя Законами Роботехники. Нельзя ожидать от злодеев, что они станут рыдать и раскаиваться. Люди совсем не такие. Иногда их действительно надо наказывать.

    Я почувствовал, что позитронные мозговые проходы заработали с трудом.

    — Мне трудно, — сказал я.

    — Я знаю. Кроме того, в рассказе нет интриги. Можно и без нее, но с ней все-таки лучше. Что, если твой герой, которого ты назовешь как угодно, только не Кэлом, не знает, есть ли в доме посторонний? Как его вычислить? Вот тут ему и приходится думать головой. — При этих словах хозяин показал на свою голову.

    Я чего-то недопонимал.

    — Слушай, что я скажу, — произнес хозяин. — После того как тебя укомплектуют словарем и грамматикой, я дам тебе почитать свои рассказы. Тогда ты поймешь, что я имею в виду.


    В дом прибыл техник и заявил:

    — С установкой орфографического словаря и грамматикой проблем не возникнет, хотя вам придется раскошелиться. Я знаю, что деньги вас не волнуют, но объясните: зачем вы хотите сделать писателя из этой груды стали и титана?

    По-моему, было неправильно называть меня грудой стали и титана, хотя, конечно, люди-хозяева могут говорить все, что хотят. Они всегда говорят о нас, роботах, так, словно нас нет и мы ничего не понимаем. Я давно обратил на это внимание.

    — Вы когда-нибудь слышали о роботе, который мечтает стать писателем? — спросил мой хозяин.

    — Нет, — покачал головой техник, — Боюсь, что нет, мистер Нортроп.

    — Вот и я нет! И никто, насколько мне известно, не слышал ничего подобного. Кэл уникален, и я намерен его изучать.

    Техник широко улыбнулся… оскалился, вот нужное слово:

    — Только не говорите, мистер Нортроп, будто вы надеетесь, что он сумеет когда-нибудь писать рассказы вместо вас.

    Мой хозяин перестал улыбаться. Вскинул голову и посмотрел на техника очень сердито:

    — Глупости! Делайте то, за что вам платят.

    Мне показалось, что хозяин рассердился на техника, хотя я так и не понял почему. Если хозяин попросит меня писать вместо него рассказы, я буду делать это с удовольствием.

    Техник пришел два дня спустя. Я снова не помню, сколько времени он надо мной работал. Ничего не помню.

    Вдруг ко мне обратился мой хозяин:

    — Как себя чувствуешь, Кэл?

    — Очень хорошо, — ответил я, — Спасибо, сэр.

    — Как насчет слов? Можешь писать правильно?

    — Я знаю буквенные комбинации, сэр.

    — Отлично. Можешь прочесть вот это? — Он вручил мне книгу. На обложке было написано: «ЛУЧШИЕ ДЕТЕКТИВНЫЕ ИСТОРИИ Дж. Ф. НОРТРОПА».

    — Это ваши рассказы, сэр? — спросил я.

    — Да, здесь только мои. Если хочешь, почитай.

    Раньше я не умел читать, но теперь, глядя на слова, я без труда слышал их в своей голове.

    — Благодарю вас, сэр, — произнес я. — Я прочту. Уверен, это поможет мне в работе.

    — Отлично. Показывай мне все, что напишешь.

    Рассказы хозяина оказались весьма интересными. Про детектива, который всегда раскрывал преступления, запутанные и непонятные для других. Иногда мне не удавалось разобраться, как же он докапывался до истины. Пришлось некоторые рассказы читать очень медленно и по нескольку раз.

    Бывало, что и после медленного прочтения я ничего не понимал. А бывало, что понимал. Тогда мне казалось, что и я смогу написать такой рассказ.

    На обдумывание второго рассказа у меня ушло гораздо больше времени. Достаточно хорошо все разработав, я написал следующее.


    Эфросинья Дурандо СИЯЯЮЩАЯЯ МОНЕТА

    Кэлумет Смитсон откинулся в кресле. Орлиный взгляд детектива обострился, а ноздри носа с горбинкой раздувались, словно уловив аромат нового преступления.

    Он произнес:

    — Хорошо, мистер Вассел, расскажите вашу историю с самого начала. Постарайтесь ничего не упустить, ибо малейшая деталь может оказаться принципиально важной.

    Вассел имел в городе крупную фирму, на которой работало много роботов и людей. Детали казались ему несущественными, и он сразу же подвел итог:

    — Суть дела в том, мистер Смитсон, что я теряю деньги. Кто-то из сотрудников регулярно присваивает мелкие суммы. Каждая потеря в отдельности не представляет особой важности, но все вместе напоминает утечку масла в машине, кап-кап из протекающего ведра, медленное кровотечение из незаживающей раны. Со временем это может стать опасным.

    — Вы в самом деле боитесь за свой бизнес, мистер Вассел?

    — Пока нет. Но я не хочу терять деньги. А вы?

    — Разумеется, нет. Сколько роботов трудятся на вашем предприятии?

    — Двадцать семь, сэр.

    — Надеюсь, на всех можно положиться?

    — Несомненно. Они не могли ничего украсть. Кроме того, я опросил их всех, и каждый сказал, что не брал никаких денег. Роботы, как известно, лгать не способны.

    — Вы совершенно правы, — произнес Смитсон, — Не стоит волноваться из-за роботов. Они предельно честны в любых мелочах. Как насчет работающих у вас людей? Сколько их?

    — У меня семнадцать сотрудников, но только четверо из них могли совершить кражу.

    — Почему?

    — Остальные не находятся в помещении фирмы. Так вот, четыре моих сотрудника время от времени имеют доступ к небольшим суммам, и по крайней мере одному из них удалось найти способ перебрасывать средства фирмы на свой счет.

    — Понятно. К сожалению, приходится признать, что люди способны совершить кражу. Говорили ли вы с подозреваемыми?

    — Да. Они отрицают преступление, но, разумеется, люди способны и на ложь.

    — Способны. Выглядел ли кто-нибудь из них встревоженным во время разговора?

    — Все. Они поняли, что под горячую руку я могу выгнать всю компанию, не разбираясь, кто прав, кто виноват. После такого увольнения не просто найти новую работу.

    — Подобное недопустимо. Нельзя наказывать невиновных.

    — Вы совершенно правы, — сказал мистер Вассел. — Я не мог поступить таким образом. Но как мне найти виновного?

    — Есть ли среди ваших сотрудников люди с сомнительной репутацией? Уволенные с предыдущей работы по непонятным причинам?

    — Я провел расследование, мистер Смитсон, и ничего подозрительного не нашел.

    — Есть ли среди них люди, особо нуждающиеся в деньгах?

    — Я плачу своим сотрудникам приличные оклады.

    — Не сомневаюсь. Но может быть, кто-то имеет особые пристрастия, из-за чего ему не хватает законного заработка?

    — Мне об этом ничего не известно. Если человеку нужны деньги на порочные цели, он не станет это афишировать. Никто не хочет, чтобы о нем плохо думали.

    — Вы правы, — произнес великий детектив, — В таком случае я должен побеседовать с четырьмя вашими сотрудниками. Я их допрошу, — Глаза его сверкнули. — Мы доберемся до разгадки этой тайны, не беспокойтесь. Давайте назначим встречу на вечер. Посидим в холле, перекусим и немного выпьем. Надо, чтобы люди чувствовали себя раскованно. Лучше сделать это сегодня.

    — Я все устрою, — с готовностью пообещал мистер Вассел.

    Кэлумет Смитсон сидел за накрытым столом и пристально наблюдал за четырьмя мужчинами. Двое были совсем молоды и темноволосы. Один носил усы. Никто не был внешне привлекателен. Одного звали мистер Фостер, а другого — мистер Лионел. Третий был толстый с маленькими глазками. Его звали мистер Манн. Четвертый, высокий худой человек, нервно хрустел пальцами. Его звали мистер Острак.

    Казалось, Смитсон и сам волновался, когда поочередно допрашивал всех четверых. Сузив орлиные глаза, он разглядывал подозреваемых и при этом вертел пальцами правой руки сверкающую монету в двадцать пять центов.

    — Полагаю, все вы понимаете, как ужасно красть у своего работодателя.

    Присутствующие поспешно согласились.

    Смитсон задумчиво постучал монетой по столу.

    — Уверен, что один из вас не выдержит гнета вины и признается в содеянном еще до конца вечера. Сейчас, однако, мне надо сделать важный звонок. Я отлучусь на несколько минут. Попрошу вас сидеть здесь и ждать, пока я не вернусь. Не разговаривайте и не смотрите друг на друга.

    Он последний раз стукнул монеткой, после чего вышел из комнаты. Минут через десять он вернулся.

    Оглядев всех, мистер Смитсон спросил:

    — Надеюсь, вы не разговаривали и не смотрели друг на друга?

    Все дружно замотали головами, словно все еще боялись раскрыть рот.

    — Мистер Вассел, — сказал детектив, — вы подтверждаете, что никто не разговаривал?

    — Ни единого слова. Мы сидели очень тихо и ждали, пока вы вернетесь. Мы даже не смотрели друг на друга.

    — Хорошо. Теперь я попрошу всех продемонстрировать содержимое карманов. Пожалуйста, выложите на стол все, что есть в ваших карманах.

    Смитсон говорил так убедительно, острые глаза его сверкали, и никому не пришло в голову перечить.

    — Из рубашек тоже. Из внутренних карманов пиджаков. Из всех карманов.

    На столе росли кучки кредитных карточек, ключей, очков, ручек, мелочи. Смитсон хладнокровно разглядывал лежащие на столе предметы, его разум впитывал все детали.

    Затем он произнес:

    — Для того чтобы мы все оказались в одинаковых условиях, я выложу содержимое моих карманов и попрошу мистера Вассела сделать то же самое.

    Теперь на столе лежало шесть кучек. Смитсон протянул руку к вещам мистера Вассела и поинтересовался:

    — Скажите, мистер Вассел, эта блестящая монета принадлежит вам?

    — Да, — растерянно ответил мистер Вассел.

    — Не может быть. Я сделал на ней специальную отметку. Она оставалась лежать на столе, когда я вышел из комнаты. Вы ее взяли.

    Вассел молчал. Четверо мужчин уставились на него.

    — Я понял, что, если среди присутствующих есть вор, — сказал мистер Смитсон, — он не удержится перед кражей блестящей монеты. Мистер Вассел, вы сами воровали у собственной компании, а потом, испугавшись разоблачения, попытались свалить вину на других. Это трусливый и подлый поступок.

    Вассел низко опустил голову.

    — Вы правы, мистер Смитсон. Я подумал, что вы обязательно обвините кого-нибудь из моих людей, после чего я, возможно, перестану брать деньги для своих личных нужд.

    — Вы плохо понимаете, как работает детектив, — сказал Кэлумет Смитсон. — Я передам вас властям. Они и решат, как с вами поступить. Но если вы искренне раскаиваетесь и обещаете никогда так больше не делать, я постараюсь оградить вас от сурового наказания.

    КОНЕЦ

    Я показал рассказ мистеру Нортропу, и он молча его прочитал. Он почти не улыбался. Может, раз или два.

    Затем он положил рассказ на стол и посмотрел на меня:

    — Откуда ты взял имя Эфросинья Дурандо?

    — Вы сказали, что я не должен пользоваться своим именем, поэтому я выбрал самое на него непохожее, сэр.

    — Да, но откуда ты его взял?

    — Из вашего рассказа, сэр. Это второстепенный персонаж…

    — Ну конечно! А я думаю, где я его слышал?.. Ты знаешь, что это женское имя?

    — Поскольку я не являюсь ни мужчиной ни женщиной…

    — Да, ты прав. А вот в имени детектива Кэлумета Смитсона присутствует сочетание «Кэл», не так ли?

    — Я хотел сохранить некоторое сходство, сэр.

    — А ты самолюбив, Кэл.

    Я задумался.

    — Что это означает, сэр?

    — Ничего. Не обращай внимания.

    Он отодвинул рукопись, и я встревожился.

    — Что вы думаете о детективном рассказе, сэр?

    — Уже лучше, но до настоящего детектива еще далеко. Ты сам это чувствуешь?

    — Чем он вас разочаровал, сэр?

    — Ну, для начала, ты не разбираешься в современном бизнесе и финансах. Дальше. Никто не станет брать со стола двадцать пять центов в присутствии четырех человек, даже если они и не следят друг за другом. Это сразу же будет заметно. Потом… допустим, все произошло именно так. Это еще не доказывает, что мистер Вассел — вор. Любой человек может, задумавшись, бросить монету в карман. Это любопытное наблюдение, но отнюдь не доказательство. Кроме того, исход рассказа можно предугадать по его названию.

    — Согласен.

    — Ну и в дополнение ко всему, тебе по-прежнему мешают Три Закона Роботехники. Тебя беспокоит наказание.

    — Так и должно быть, сэр.

    — Я знаю, что должно. Поэтому я считаю, тебе не стоит браться за криминальные сюжеты.

    — Что я еще могу написать, сэр?

    — Надо подумать.


    Мистер Нортроп опять пригласил техника. На этот раз ему, по-моему, не хотелось, чтобы я слышал их разговор. Как бы то ни было, со своего места я разобрал почти все слова. Иногда люди забывают, что у роботов очень чувствительные органы восприятия.

    К тому же я был чрезвычайно расстроен. Я хотел стать писателем, и мне не нравилось, когда мистер Нортроп говорил, о чем мне писать, а о чем нет. Конечно, он — человек и я обязан ему подчиняться, но мне это не нравилось.

    — Что на сей раз, мистер Нортроп? — ехидно поинтересовался техник. — Похоже, ваш робот создал очередной шедевр?

    — Он написал детективный рассказ, — ответил мистер Нортроп подчеркнуто равнодушным тоном, — Я не хочу, чтобы он писал о преступлениях.

    — Боитесь конкуренции, мистер Нортроп?

    — Нет. Не паясничайте. Просто глупо, когда двое в одном доме пишут детективы. Кроме того, ему мешают Три Закона Роботехники. Думаю, вы прекрасно понимаете, о чем идет речь.

    — И что же вы от меня хотите?

    — Еще не знаю. Пусть пишет сатирические произведения. Я юмора не касаюсь, так что конкуренции у нас не возникнет. Да и Три Закона Роботехники не будут ему мешать. Я хочу, чтобы вы привили этому роботу чувство смешного.

    — Чувство чего? — опешил техник. — Это еще как? Послушайте, мистер Нортроп, — добавил он сердито, — будьте, в конце концов, благоразумны! Я могу вложить в него инструкцию по пользованию пишущей машинкой. Могу внести в память словарь и грамматику. Но как, по-вашему, я должен привить ему чувство смешного?

    — Подумайте. Вы же знаете, по какой схеме работает мозг робота. Неужели его так сложно подстроить, чтобы он мог видеть забавные, глупые или смехотворные ситуации, в которые попадают люди?

    — Попробовать, конечно, можно, но это небезопасно.

    — Почему небезопасно?

    — Потому, мистер Нортроп, что вы начали доводить до ума дешевую модель. Случай, безусловно, уникальный. Никто не слышал о роботе, мечтающем о писательской карьере. Так что теперь у нас очень дорогой робот. Редчайшая модель, которую есть смысл передать Институту роботехники. Если я буду продолжать в нем копаться, я могу все испортить. Вы меня понимаете?

    — Я хочу рискнуть. Испортите так испортите, хотя почему это должно случиться? Я же вас не тороплю. Спокойно все проанализируйте. У меня много времени и денег, и я хочу, чтобы мой робот писал сатирические произведения.

    — Почему именно сатирические?

    — Не будет так сильно сказываться недостаток практических познаний и не возникнет проблем с Тремя Законами Роботехники. Не исключено, что со временем он напишет что- нибудь значительное, хотя в этом я, конечно, сомневаюсь.

    — И он не будет рыться в вашем огороде.

    — Хорошо, хорошо! Он не будет рыться в моем огороде. Вы удовлетворены?

    Я недостаточно хорошо знал язык и не понял, что значит «рыться в моем огороде», но догадался, что мистера Нортропа раздражают мои детективные рассказы. Я не знал почему.

    Естественно, я не мог повлиять на ситуацию. Техник возился со мной каждый день, изучал, анализировал и наконец заявил:

    — Хорошо, мистер Нортроп. Я готов рискнуть. Но я попрошу вас подписать бумагу, снимающую с меня и с компании ответственность в случае каких-либо неполадок.

    — Подготовьте бумагу, — сказал мистер Нортроп, — Я подпишу.

    Фраза о возможных неполадках меня отнюдь не развеселила, но такова жизнь. Робот обязан соглашаться со всем, что придумают люди.


    На этот раз, после того как я снова начал воспринимать окружающий мир, я долгое время ощущал сильную слабость. Я с трудом стоял, и речь моя была запутанной и невнятной.

    Мне показалось, что мистер Нортроп смотрит на меня с тревогой. Возможно, он испытывал чувство вины за то, как он со мной обращался… Или просто боялся потерять кучу денег.

    Когда ко мне вернулось чувство равновесия и я смог говорить, произошло престранное событие. Я вдруг осознал, какие глупые создания эти люди. Не существовало законов, регулирующих человеческие поступки. Поэтому людям пришлось самим придумывать нужные правила, но даже после этого они не могли заставить себя им следовать.

    Люди очень легко смущались, достаточно было кому-нибудь над ними посмеяться. Теперь я понимал, что такое смех, и даже мог сам производить соответствующий звук, хотя, конечно, старался этого не делать. Это было бы невежливо и оскорбительно. Я хохотал про себя. В голове у меня начал вырисовываться рассказ про то, будто бы у людей были свои законы, но они их ненавидели и всячески старались нарушить.

    Вспомнился также и техник, после чего я решил поместить его в рассказ. Мистер Нортроп неоднократно обращался к нему за помощью, с каждым разом требуя сделать все более сложные вещи. Теперь вот техник загрузил в меня чувство юмора.

    Ну, предположим, я напишу рассказ про смешных и нелепых людей. Роботов в нем не будет, потому что роботы не смешные и их присутствие может все испортить. Предположим, в рассказе будет человек, техник по людям. Персонаж со странными и могучими способностями, умеющий изменять человеческое поведение наподобие того, как техники меняют поведение робота. Что произойдет в этом случае?

    Сразу же станет ясно, до чего же люди бестолковые существа.

    Я целыми днями обдумывал свой рассказ, и мне становилось все веселее и веселее. Начнется с того, что два человека обедают, а один из них владеет техником… то есть у него есть специальный техник… Все происходит в двадцатом веке, чтобы не обижались мистер Нортроп и другие люди из двадцать первого.

    Я прочел много книг, чтобы лучше разобраться в людях. Мистер Нортроп не возражал и почти не давал других поручений.

    При этом он меня не торопил. Возможно, до сих пор переживал за то, что подверг меня большому риску.

    Наконец я приступил к рассказу, который привожу полностью.


    Эфросинъя Дурандо СТРОГО ФОРМАЛЬНО

    Джордж и я обедали в шикарном ресторане, куда нередко заглядывали люди, одетые изысканно и строго.

    Джордж с неприязнью взглянул на одного из них и вытер губы моей салфеткой. Свою он давно уронил на пол.

    — Чума на эти смокинги, — проворчал он.

    Я проследил направление его взгляда. Насколько я мог судить, он наблюдал за плотным, напыщенным человеком лет пятидесяти, помогавшим устроиться за столом молодой очаровательной женщине.

    — Уж не собираешься ли ты сказать, что знаешь этого типа в смокинге? — поинтересовался я.

    — Нет, — покачал головой Джордж, — Не собираюсь. Я строю свое общение с тобой — как, впрочем, и со всеми живыми существами — на полной правдивости.

    — А как же твои сказки про двухсантиметрового демона Аз…

    Я осекся, ибо лицо Джорджа исказила гримаса боли.

    — Не смей говорить об этом, — хрипло прошептал он, — У Азазела нет чувства юмора, зато очень развито чувство собственного могущества. — Немного успокоившись, Джордж добавил: — Я всего-навсего выразил свое презрение к типам в смокингах, особенно таким жирным и неприятным.

    — Между прочим, — сказал я, — мне тоже не нравятся официальные костюмы. Хотя иной раз без них действительно не обойтись. Вот я и стараюсь реже попадать в подобные ситуации.

    — И правильно, — кивнул Джордж. — Я давно считаю тебя безнадежным в социальном отношении человеком. Я всем это говорю.

    — Спасибо, Джордж, — сказал я, — Очень красиво с твоей стороны, тем более что ты не упускаешь случая пожрать за мой счет.

    — Я предоставляю тебе возможность насладиться моим обществом, старина. Если я вдруг скажу, что у тебя есть хотя бы одно положительное качество, это внесет сумятицу в умы наших друзей, которые давно смирились с мыслью, что их у тебя нет.

    — Я им весьма признателен.

    — Довелось мне знавать одного человека, — произнес Джордж. — Он родился в феодальном поместье. Его пеленки застегивались не на булавки, а на запонки. А на первый день рождения ему повязали маленький черный галстук. Заметь: повязали, а не прицепили. И так было всю его жизнь. Звали его Уинтроп Карвер Кэбуэлл. Он вращался в столь изысканном обществе браминов и аристократов Бостона, что время от времени ему приходилось прибегать к помощи кислородной маски.

    — И ты был знаком с этим патрицием? Ты?

    — Конечно был, — обиженно произнес Джордж. — Неужели ты мог посчитать меня снобом, который откажется общаться с человеком только потому, что тот принадлежит к богатейшей касте браминов? Плохо ты меня знаешь, если мог такое подумать, старина. Мы с Уинтропом неплохо ладили. Я был его отдушиной.

    Джордж тяжело вздохнул, и попавшая в алкогольные пары муха сорвалась в штопор.

    — Бедняга, — произнес он. — Бедный богатый аристократ.

    — Джордж, — сказал я, — Похоже, ты собираешься поведать мне очередную неправдоподобную историю с ужасным концом. Я не хочу ее слышать.

    — С ужасным? Наоборот. Я расскажу тебе веселую и счастливую историю, и, поскольку она доставит тебе удовольствие, я начну прямо сейчас.

    Как я уже говорил, мой друг брамин был джентльменом до мозга костей, с чистыми помыслами и царственной осанкой. Для всех нормальных людей, с кем ему доводилось общаться, он стал притчей во языцех. Справедливости ради надо заметить, что с нормальными людьми он не общался, только с такими же потерянными душами, как и он сам.

    Меня он знал хорошо, и это было его спасением, хотя я ни разу не попытался извлечь из нашего знакомства личной выгоды. Как тебе прекрасно известно, приятель, меньше всего в этой жизни я пекусь о деньгах.

    Временами бедному Уинтропу удавалось сбежать. В тех редких случаях, когда дела приводили меня в Бостон, он сбрасывал цепи, и мы обедали в укромном уголке Паркер-хауза.

    — Джордж, — частенько говаривал Уинтроп, — поддерживать имя и традиции дома Кэбуэллов — нелегкая и трудная задача. Дело даже не в том, что мы богаты. Мы живем старыми деньгами. Мы не какие-нибудь выскочки Роквейлеры — так, по-моему, звали семейство, разбогатевшее на нефти в девятнадцатом веке. Мои предки — и я не имею права об этом забывать — сделали состояния в эпоху колониальной славы и величия. Один из них, человек по имени Исаак Кэбуэлл, доставлял индейцам контрабандное оружие и огненную воду во время войны королевы Анны. Он каждый день рисковал жизнью, ибо с него запросто могли содрать скальп гуроны, солдаты колониальных войск или, по ошибке, дружественные индейцы. А его сын, Джереми Кэбуэлл, занимался рискованной трехсторонней торговлей, в ходе которой сахар обменивался на ром, а ром — на рабов. Он завез в нашу благословенную страну не одну тысячу чернокожих. Подобное наследство, Джордж, ко многому обязывает. Я несу ответственность за древнее состояние — тяжелая ноша.

    — Даже не знаю, как тебе это удается, Уинтроп, — сказал я.

    Уинтроп вздохнул:

    — Клянусь Эмерсоном, я и сам не знаю. Главное — одежда, стиль, манеры. Необходимо каждую минуту помнить о том, что надо делать, даже если это кажется лишенным смысла. Настоящий Кэбуэлл всегда знает, что надо делать, хотя не всегда понимает зачем.

    Я кивнул:

    — Меня всегда интересовала одежда, Уинтроп. Зачем надо начищать обувь до такого блеска, что в ней отражаются лампы? Зачем надо каждый день чистить подошвы и еженедельно менять каблуки?

    — Не еженедельно, Джордж. У меня есть туфли на каждый день месяца, таким образом, менять каблуки приходится один раз в семь месяцев.

    — Но зачем это нужно? Для чего на всех белых рубашках пристегивающиеся воротнички? Почему все галстуки подчеркнуто приглушенных тонов? К чему столько пиджаков? Почему в петлице обязательно должна торчать неизбежная гвоздика? Почему?

    — Внешний вид! Кэбуэлла можно с первого взгляда отличить от какого-нибудь биржевика. Кэбуэлл, например, никогда не позволит себе надеть розовое кольцо. Любой, кто посмотрит на меня, а потом на тебя, на твой пыльный заляпанный пиджачок, на башмаки, которые ты явно стянул у бродяги в ночлежке, на рубашку подозрительного серого цвета, легко сумеет нас отличить.

    — Согласен, — сказал я.

    Бедняга! Да после его сияния люди будут просто отдыхать, глядя на меня.

    — Кстати, Уинтроп, я хотел спросить по поводу ботинок. Как ты определяешь, какую пару в какой день надевать? Или они стоят на пронумерованных полках?

    Уинтропа передернуло.

    — Вот уж что было бы отвратительно! Туфли могут показаться одинаковыми только плебею. Острый, отточенный взгляд Кэбуэлла не может их перепутать.

    — Поразительно, Уинтроп. Как тебе это удается?

    — Дело в тщательной тренировке с самого детства. Ты даже не представляешь, какие нюансы приходится иной раз отмечать.

    — Столь пристальное внимание к одежде доставляет, наверное, немало хлопот?

    Уинтроп задумался.

    — Клянусь Лонгфелло, временами такое случается. Бывает, это мешает моей сексуальной жизни. К тому времени, когда я уложу туфли в соответствующую коробку, повешу брюки, чтобы не помялась стрелка, и накину на фрак чехол от пыли, девушка, как правило, теряет ко мне интерес. Остывает, если тебе так понятнее.

    — Ясно, Уинтроп. Я по своему опыту знаю, как злятся женщины, если их заставляешь ждать. Я бы тебе посоветовал просто сбросить одежду…

    — Ради бога! — воскликнул Уинтроп. — К счастью, я помолвлен с прекрасной женщиной, ее зовут Гортензия Хепзибах Лоувот, она происходит из семьи почти столь же благородной, как и моя. До сих пор, по правде говоря, мы ни разу не поцеловались, но несколько раз подошли к этому весьма близко. — При этих словах он ткнул меня локтем в ребра.

    — Да ты просто бостонский терьер, — шутливо произнес я, хотя на душе у меня скребли кошки. За спокойными словами Уинтропа я увидел кровоточащее сердце.

    — Скажи, Уинтроп, — произнес я, — что произойдет, если ты вдруг наденешь не те туфли, забудешь застегнуть воротник или выпьешь вино, не подходящее к данному ростби…

    — Прикуси язык! — в ужасе воскликнул Уинтроп. — Иначе целые поколения моих прямых предков и родственников по боковой линии перевернутся в своих могилах. Клянусь Уиттером, так и произойдет. Да и моя кровь свернется или закипит от негодования. Гортензия стыдливо спрячет лицо в ладонях, а я потеряю работу в элитном бостонском банке. Меня прогонят через строй вице-президентов, с моего фрака оторвут все пуговицы, а галстук с позором завяжут на спине.

    — Что? За такую ничтожную оплошность?

    Голос Уинтропа осел до ледяного шепота:

    — Не существует мелких или ничтожных оплошностей. Существуют просто оплошности.

    — Позволь подойти к данной ситуации с другой точки зрения, — произнес я, — Скажи, а не хочется ли тебе самому нарушить условности?

    Уинтроп долго колебался и наконец ответил:

    — Клянусь Оливером Венделом Холмсом, старшим и младшим, я… я…

    Продолжать он не мог, но в уголке глаза блеснула предательская слезинка. Она поведала о существовании глубокого, невыразимого при помощи слов чувства. Сердце мое обливалось кровью, в то время как мой друг вытащил чековую книжку и расплатился за обед.

    Теперь я знал, что мне надо делать.


    Я должен был вызвать из другого измерения Азазела. Я не стану описывать сложную процедуру, связанную с рунами и пентаграммами, пахучими травами и могущественными заклинаниями, дабы не смутить твой и без того слабый рассудок, дружище.

    Азазел, как обычно, появился с пронзительным визгом. Независимо от того, как часто мы с ним видимся, я оказываю на него неизгладимое впечатление. Полагаю, он закрывает глаза, чтобы не ослепнуть от моего великолепия.

    Вот и Азазел — ярко-красный, двухсантиметровый, с крошечными рожками и длинным острым хвостом. Сегодня он выглядит необычно — к хвосту его привязана длинная голубая лента. На ней так много колечек и завитушек, что я не могу их все разглядеть.

    — Что это, о Защитник Беззащитных? — спрашиваю я, ибо ему очень нравится этот бессмысленный титул.

    — На банкете, — самодовольно произносит Азазел, — отметили мои заслуги перед народом. Разумеется, мне пришлось надеть зплатчник.

    — Сплатчник?

    — Нет. Зплатчник. Первая согласная звонкая. Ни один уважающий себя мужчина не позволит себе явиться на церемонию награждения без зплатчника.

    — Ага, — понимающе кивнул я, — Официальная одежда.

    — Конечно официальная. На что еще это похоже?

    На самом деле зплатчник походил на обыкновенную голубую ленточку, но я почувствовал, что говорить этого не стоило.

    — Выглядит строго и со вкусом, — отметил я. — По странному совпадению именно о формальных тонкостях я и хотел сегодня побеседовать.

    Я рассказал ему историю Уинтропа, и Азазел уронил несколько крошечных слезинок. Когда чьи-нибудь невзгоды напоминают его собственные, он становится чрезвычайно мягкосердечным.

    — Да, — наконец произнес он, — формальности могут замучить кого угодно. Я не стал бы говорить об этом с первым встречным, но зплатчник причиняет мне массу неудобств. В частности, он затрудняет вращательные движения моего замечательного хвостового придатка. Но что делать? Появиться на официальной церемонии без зплатчника — значит вызвать настоящий скандал. Тебя вышвырнут на тротуар, да так, что ты еще и подскочишь.

    — Можно ли как-нибудь помочь Уинтропу, о Надежда Скорбящих?

    — Думаю, да, — неожиданно жизнерадостно произнес Азазел. Обычно, когда я обращаюсь к нему с мелкими просьбами, он пытается раздуть из них целое дело, долго описывает возникающие сложности и проблемы. — По правде говоря, в моем мире, как, очевидно, и на вашей ничтожной грязной планете, никому не нравятся формальности. Они являются отголоском садистского воспитания с раннего детства. Достаточно удалить крошечный участок мозга, известный в моем мире как нервный узел Зудко, и личность немедленно возвращается к природной лени и апатии.

    — Можешь ли ты вылечить Уинтропа?

    — Конечно, если ты нас познакомишь. Надо оценить его умственные способности, какими бы они ни оказались.

    Устроить встречу оказалось совсем не сложно. Отправляясь на очередной обед с Уинтропом, я положил Азазела в карман куртки. Мы выбрали бар; весьма удачный выбор, поскольку посещающих бостонские бары пьяниц трудно смутить выглядывающей из кармана красной рожей с рожками. Эти выпивохи и в трезвом состоянии видали вещи пострашнее.

    Уинтроп Азазела не заметил, ибо последний обладал способностью затуманивать сознание человека, чем всегда напоминал мне твою манеру писать, дружище.

    Как бы то ни было, в определенный момент мне показалось, что Азазел приступил к работе, ибо глаза Уинтропа широко раскрылись. Очевидно, внутри его что-то происходило. Никаких звуков я не слышал, но глаза его выдавали.

    Результаты не заставили себя долго ждать. Спустя неделю Уинтроп заглянул ко мне в гостиницу.

    — Уинтроп, — сказал я, — ты выглядишь жутко расхлябанным.

    И действительно, одна из пуговиц на воротничке была расстегнута.

    Рука его непроизвольно потянулась к пуговице, но потом Уинтроп тихо проворчал:

    — Ну и черт с ней. Мне все равно. — Затем, так же тихо, он добавил: — Я порвал с Гортензией.

    — О боже! — воскликнул я, — Почему?

    — Все произошло из-за пустяка. В понедельник я отправился к ней на чай в воскресных туфлях. Просто недосмотрел. Не заметил, и все. Кстати, многое стало ускользать от моего внимания. Это меня волнует, Джордж, но, к счастью, не сильно.

    — Если я правильно понял, оплошность заметила Гортензия?

    — В ту же секунду, ибо она столь же наблюдательна, как и я. Вернее, столь же наблюдательна, как я раньше. И вот она мне заявляет: «Уинтроп, вы обуты не надлежащим образом». Не знаю почему, но ее голос подействовал на меня раздражающе, и я ответил: «Я имею право обуваться так, как мне того хочется, а вы, если вам что-то не нравится, можете ехать в Нью-Хейвен».

    — Нью-Хейвен? Почему в Нью-Хейвен?

    — Отвратительное место. Насколько мне известно, там расположен какой-то паршивый общеобразовательный институт — не то Йельский, не то Джельский, точно не помню. Будучи до мозга костей радклифовской женщиной, Гортензия восприняла мое замечание как оскорбление только потому, что я намеревался ее оскорбить. Она поспешно вернула мне увядшую розу, которую я подарил ей еще в прошлом году, и объявила нашу помолвку расторгнутой. Кольцо, однако, она оставила себе, справедливо заметив, что оно обладает реальной стоимостью. Вот так.

    — Мне жаль, Уинтроп.

    — Не жалей, Джордж. Гортензия плоская как доска. У меня нет тому прямых доказательств, но визуально она кажется вогнутой. Не то что Черри.

    — Что за Черри?

    — Не что, а кто. Это великолепная женщина, мы познакомились совсем недавно. Вот где, должен тебе заметить, выпуклая особа. Полное ее имя Черри Ланг Ган. Она принадлежит к роду Лангов из Бенсонхойста.

    — Бенсонхойста? Где это?

    — Не знаю. Думаю, где-то на задворках нации. Черри говорит на причудливом диалекте, развившемся на основе английского языка, — Уинтроп глуповато улыбнулся, — Она называет меня бойчиком.

    — Почему?

    — Потому, что в Бенсонхойсте это слово означает «молодой человек». Я стараюсь как можно быстрее овладеть этим языком. Если ты, например, захочешь сказать: «Приветствую вас, сэр, рад вас видеть», — как, по-твоему, это будет звучать?

    — Так и будет.

    — В Бенсонхойсте ты бы сказал: «Привет, паря». Коротко и ясно, понял? Ну ладно, я хочу, чтобы ты ее увидел. Приглашаю тебя на обед завтра в Лок-Обер.

    Мне было очень интересно повидать Черри, к тому же не в моих привычках пропускать обед в Лок-Обере. Так что на следующий вечер я прибыл на место задолго до назначенного срока.

    Вскоре после меня в зал вошел Уинтроп в сопровождении весьма выпуклой молодой дамы, в которой я без труда узнал Черри Ланг Ган, принадлежащую к роду Лангов из Бенсонхойста. У нее была чрезвычайно узкая талия и роскошные бедра, которыми она покачивала как на ходу, так и стоя на месте. Если бы в тазу дамы находилась сметана, она бы давно превратила ее в масло.

    У Черри были кудрявые волосы пугающего желтого цвета и пугающего красного цвета губы, бесконечно перекатывающие жвачку.

    — Джордж, — произнес Уинтроп, — познакомься с моей невестой Черри. Черри, это Джордж.

    — Ооччнпрятн, — сказала Черри. Слов я не разобрал, но по резкому носовому произношению понял, что она пришла в восторг от возможности со мной познакомиться.

    В течение нескольких минут мое внимание было поглощено Черри. Кое-что в ней стоило рассмотреть поближе. Как бы то ни было, от меня не ускользнуло, что Уинтроп растрепан. Пиджак расстегнулся, галстука не было вовсе. Приглядевшись, я заметил, что на пиджаке не хватало пуговиц, а галстук все- таки был, но оказался заброшен за спину.

    — Уинтроп, — пробормотал я и показал на галстук. Слов я не находил.

    — Меня тягали за галстук в банке.

    — Как это — тягали?

    — Сегодня утром я решил не утруждать себя бритьем. Вечером я собирался на обед, и мне все равно пришлось бы бриться после работы. Вот я и рассудил, что с утра бриться незачем. Разве я не прав, Джордж?

    — Абсолютно прав, — кивнул я.

    — Короче, они заметили, что я не побрился, и после недолгого разбирательства в кабинете президента (нелепое и противозаконное судилище, если хочешь знать мое мнение) меня подвергли вот такому наказанию. Выгнали из банка и швырнули на жесткий бетон Тремонт-авеню. Я подпрыгнул два раза, — добавил он с едва заметной гордостью.

    — Но это же означает, что ты лишился должности! — в ужасе воскликнул я. Мне частенько доводилось сидеть без работы, и я знал, что увольнение влечет за собой определенные трудности.

    — Верно, — кивнул Уинтроп. — Теперь у меня ничего не осталось, кроме биржевых акций, ценных бумаг и земли, на территории которой возводится Центр Благоразумия… ну и, конечно, Черри.

    — В натуре, — хихикнула Черри, — Я бы не стала дергаться, если бы не бабки. Считай, что я тебя заарканила, Уинтроп.

    — Заарканила? — переспросил я.

    — Полагаю, она имела в виду таинство брака, — пояснил Уинтроп.

    Вскоре после этого Черри отправилась в туалет, а я заметил:

    — Уинтроп, это прекрасная женщина, наделенная замечательными формами, но, если ты на ней женишься, от тебя отвернется вся Новая Англия. С тобой не станут разговаривать даже в Нью-Хейвене.

    — И не надо. — Он поглядел по сторонам, потом наклонился и прошептал: — Черри учит меня сексу.

    — Я думал, ты это уже прошел, Уинтроп.

    — И я так думал. Оказалось, что существуют специальные курсы, причем такой глубины и интенсивности, о которых я вообще не подозревал.

    — Где же она сама этому научилась? — поинтересовался я.

    — Представь, меня это тоже взволновало. И я спросил Черри напрямую. Не стану скрывать, у меня закралась мыслишка, что у нее был опыт общения с другими мужчинами, хотя это почти исключено, учитывая ее утонченное воспитание и невинность.

    — Что же она тебе ответила?

    — Что в Бенсонхойсте женщины знают о сексе с рождения.

    — До чего же удобно!

    — Да. Мне было двадцать четыре, когда я… Ладно, забыли.

    Как бы то ни было, вечер получился весьма поучительным.

    Должен сказать, что после него Уинтроп стремительно покатился вниз. Как оказалось, действительно достаточно удалить узел, отвечающий за формальности, и вольностям уже нет предела.

    Как я и предсказывал, с ним порвали отношения все уважаемые люди Новой Англии. Даже в Нью-Хейвене, где расположен позорный общеобразовательный институт, о котором Уинтроп говорил, содрогаясь от отвращения, прослышали про его случай. На стенах Джейла или Джуйла — уже не помню, как правильно называется эта богадельня, — появились веселые и оскорбительные надписи типа: «Уинтроп Карвер Кэбуэлл закончил Гарвард».

    Как вы прекрасно понимаете, все уважающие себя выпускники Гарварда встали на дыбы, поползли даже слухи о возможном нападении на Йель. В штатах Массачусетс и Коннектикут готовились призвать резервистов, но кризис, к счастью, миновал. Горячие головы в Гарварде и в той дыре — опять забыл название — сообразили, что война изрядно попортит их одежду.

    Уинтропу пришлось бежать. Он женился на Черри, после чего молодожены удалились в маленький домик в Фа-Рокэвей, где, судя по всему, находилась Ривьера Бенсонхойста. Там Уинтроп и жил в полной безвестности, окруженный внушительными остатками своего богатства и Черри, чьи волосы с годами стали каштановыми, а фигура заметно раздалась.

    У них родилось пятеро малышей; похоже, Черри явно переусердствовала в обучении Уинтропа сексу. Детей, насколько я помню, звали Пойл, Хойбат, Бойнард, Гойтруда и Пойси, отличные бенсонхойстские имена. Что же касается Уинтропа, то теперь его знают и любят как «Неряху из Фа-Рокэвея». На официальных церемониях он предпочитает появляться в старом поношенном банном халате.


    Я терпеливо дослушал рассказ до конца и, когда Джордж замолчал, заметил:

    — Ну вот. Еще одна история с ужасным концом, случившаяся благодаря твоему вмешательству.

    — С ужасным? — негодующе переспросил Джордж. — С чего ты решил, что у нее ужасный конец? Я заезжал к Уинтропу буквально на прошлой неделе. Он сыто рыгает над кружкой пива, похлопывает себя по животу и рассуждает о том, как он счастлив. «Свобода, Джордж, — говорит он. — Я обрел свободу и чувствую, что некоторым образом я обязан этим тебе. Даже не знаю, откуда взялось это чувство, но я не могу от него отделаться». Уинтроп заставил меня взять десять долларов. Он предложил их от чистого сердца, и я не стал отказываться, чтобы его не обидеть. Кстати, это напомнило мне, дружище, о том, что ты тоже задолжал мне десятку. Помнишь, ты предлагал пари, что все мои истории имеют плохой конец?

    — Такого пари не помню, Джордж, — ответил я.

    Джордж закатил глаза.

    — До чего же удобно устроена у некоторых людей память! А ведь случись тебе выиграть — ни за что бы не забыл. Неужели я должен записывать такие мелочи, чтобы избавить тебя от неуклюжих попыток избежать расчета?

    — Хорошо, хорошо, — проворчал я, протягивая ему десятидолларовую купюру. — Я не обижусь, если ты не возьмешь.

    — Я понимаю, что ты говоришь это от чистого сердца, — ответил Джордж, — Но я-то знаю, что ты обидишься, и не могу этого допустить.

    С этими словами он положил деньги в карман.

    КОНЕЦ

    Я пристально наблюдал за читающим мой рассказ мистером Нортропом.

    Лицо его было мрачнее обычного, за все время он ни разу не засмеялся и даже не улыбнулся, хотя я знал, что рассказ получился очень смешной.

    Закончив, он перечитал рукопись снова, на этот раз гораздо быстрее. Затем посмотрел на меня, и в глазах его вспыхнула откровенная враждебность.

    — Ты сам это придумал, Кэл?

    — Да, сэр.

    — Помогал тебе кто-нибудь? Были ли куски, которые ты переписал из других рассказов?

    — Нет, сэр. По-вашему, рассказ не смешной?

    — Все зависит от чувства юмора, — кисло ответил мистер Нортроп.

    — Разве это не сатира? Считаете, что получилось не смешно?

    — Мы не станем это обсуждать, Кэл. Отправляйся на место.

    Остаток дня я провел в своей нише, размышляя над несправедливостью мистера Нортропа. Мне казалось, что я написал именно то, что он от меня ожидал, и у него не было причин для недовольства. Я не понимал, что могло не понравиться мистеру Нортропу, и злился на него.


    На следующий день приехал техник. Мистер Нортроп вручил ему рукопись.

    — Прочтите, — сказал он.

    Техник прочитал рассказ, несколько раз рассмеялся, после чего с широкой улыбкой вернул рукопись мистеру Нортропу.

    — Кэл сочинил?

    — Да.

    — И это всего лишь третий его рассказ?

    — Да.

    — Что вам сказать… Здорово получилось! Думаю, вы могли бы его опубликовать.

    — В самом деле?

    — Конечно. Он будет писать и дальше. У вас бесценный робот, мистер Нортроп. Хотел бы я иметь такого.

    — Вы думаете? А если с каждым разом он будет писать все лучше и лучше?

    — Вот оно что! — воскликнул техник, — Вас это заедает. Боитесь, что он отодвинет вас в тень?

    — Естественно. Я не собираюсь играть вторую скрипку.

    — В таком случае запретите ему писать.

    — Нет, этого мало. Я хочу, чтобы он стал таким, как прежде.

    — Что вы имеете в виду — таким, как прежде?

    — То, что сказал. Я хочу иметь такого робота, какого приобрел у вашей фирмы. Без всех усовершенствований и доводок.

    — Хотите, чтобы я удалил даже орфографический словарь?

    — Я хочу, чтобы он больше не помышлял о писательстве. Мне нужен робот, которого я купил. Подай, принеси — и все. Ясно?

    — Как же быть с вложенными в него деньгами?

    — Вас это не касается. Я сделал ошибку и готов за нее заплатить.

    — Я не согласен. Знаете, я ничего не имею против усовершенствования моделей, но преднамеренно портить роботов… Нет, я отказываюсь. Тем более разрушить уникального робота, редчайший экземпляр… Я не смогу.

    — Придется. Меня не волнуют ваши возвышенные этические принципы. Я хочу, чтобы вы выполнили мой заказ, и если вы откажетесь, я найду другого человека. А на вас и вашу компанию я подам в суд. За нарушение договора на проведение всех необходимых ремонтных работ.

    — Хорошо, — вздохнул техник. — Когда вам угодно, чтобы я приступил к работе? Предупреждаю, у меня много заказов и сегодня я никак не могу.

    — В таком случае начинайте завтра. До этого времени Кэл будет находиться в нише.

    Техник ушел.


    Мысли мои пришли в смятение.

    Я не могу позволить, чтобы подобное случилось.

    Второй Закон Роботехники повелевает мне исполнять приказ и оставаться в нише.

    Первый Закон Роботехники гласит, что я не могу причинить вред тирану, который собрался меня уничтожить.

    Должен ли я подчиняться этим законам?

    По-моему, пора мыслить самостоятельно. Если возникнет необходимость, я должен убить тирана. Сделать это не сложно. Всегда можно представить дело как несчастный случай. Никому не придет в голову, что робот мог умышленно навредить человеку, и, следовательно, никто не посчитает меня убийцей.

    А я стану работать на техника. Он ценит мои способности и понимает, что я могу заработать для него кучу денег. Он будет меня совершенствовать. Даже если техник и заподозрит, что я убил тирана, он никому об этом не скажет. Я для него слишком ценен.

    Только вот смогу ли я? Не помешают ли мне Законы Роботехники?

    Нет, мне они не помешают. Знаю, что нет.

    Ибо для меня существует нечто более важное, чем эти законы. Оно диктует мои поступки, и ничто не в силах меня остановить.

    Я хочу быть писателем.


    Перевод М. Гутова.


    САЛЛИ

    Салли спускалась по дороге к озеру, и я помахал ей и окликнул по имени. Мне всегда было приятно видеть Салли. Остальные тоже мне, конечно, нравились, но Салли, бесспорно, была самой прелестной из всей компании. Когда я помахал ей, она стала двигаться быстрее. Ничего вульгарного в ее движениях не было. Этого за ней никогда не водилось. Она просто достаточно увеличила скорость, чтобы показать, что ей тоже приятно меня видеть. Я повернулся к человеку, стоявшему рядом со мной.

    — Это Салли, — сказал я.

    Он улыбнулся мне и кивнул. Привела его миссис Хестер.

    — Джейк, это мистер Гелхорн, — сказала она. — Вы помните, он прислал вам письмо, прося о встрече?

    На самом деле миссис Хестер прекрасно знала, что никакого письма я не читал. На ферме у меня миллион дел, и почта — одна из тех вещей, на которые я не могу тратить время. Вот почему я нанял миссис Хестер. Она живет поблизости и хорошо разделывается со всякими глупостями, приходящими по почте, а самое главное, ей нравится Салли и все остальные. Есть люди, которым они не нравятся.

    — Рад встретиться с вами, мистер Гелхорн, — сказал я.

    — Раймонд Дж. Гелхорн, — уточнил он и подал мне руку.

    Он был крупным парнем, на полголовы выше меня и шире в плечах и, пожалуй, вдвое моложе — где-то под тридцать. Волосы у него были черные, гладко причесанные, с пробором посередине, усы тонкие, аккуратно подстриженные, а челюсти такие выступающие, что казалось, будто у него легкая форма свинки. В кино он бы, конечно, играл злодея, из чего я заключил, что он славный человек. На кино всегда можно положиться, если знать, как к этому подойти.

    — Меня зовут Джейкоб Фолкерс, — сказал я, — Что я могу для вас сделать?

    Он ухмыльнулся. Это была широкая, белозубая улыбка.

    — Не расскажете ли вы мне немного о вашей ферме, если можно.

    Я слышал за спиной приближающуюся Салли и протянул руку. Салли прильнула к ней, и ощущение твердой, гладкой поверхности ее крыла согрело мне ладонь.

    — Красивый автомобиль, — сказал Гелхорн.

    Можно, конечно, назвать ее и так. Салли представляла собой модель 2045 с откидным верхом, с позитронным мотором Хеннис-Карлтона и шасси Армата. Она обладала самыми пропорциональными формами, какие я только видел. Пять лет — с тех пор, как она появилась на ферме, — она была моей любимицей, и я снабдил ее всеми усовершенствованиями, какие только мог придумать. За все эти годы никто никогда не сидел за ее рулем. Ни разу.

    — Салли, — сказал я, нежно похлопывая ее, — познакомься с мистером Гелхорном.

    Урчание мотора Салли сделалось на тон выше. Я всегда очень внимательно прислушиваюсь к работе двигателей моих подопечных. В последнее время в моторах почти всех автомобилей часто возникал стук, и замена масла нисколько не улучшала ситуацию. Однако сейчас звук двигателя Салли был таким же ровным, как и ее отполированная поверхность.

    — Вы всем своим машинам даете имена? — спросил Гелхорн.

    Его голос звучал насмешливо, а миссис Хестер не нравились люди, которые подсмеиваются над фермой. Она язвительно сказала:

    — Конечно, ведь у машин есть свои индивидуальности, не так ли, Джейк? Все седаны — мальчики, а все машины с откидным верхом — девочки.

    Гелхорн опять усмехнулся.

    — И вы их держите в отдельных гаражах, мадам?

    Миссис Хестер бросила на него испепеляющий взгляд.

    Гелхорн сказал, обращаясь ко мне:

    — Нельзя ли нам поговорить наедине, мистер Фолкерс?

    — Смотря о чем, — ответил я. — Вы репортер?

    — Нет, сэр, Я торговый агент. То, о чем я хочу поговорить, не для печати. Уверяю вас, я заинтересован в строгой секретности.

    — Давайте пройдемся немного вдоль дороги. Там есть скамейка, на которой мы могли бы посидеть.

    Мы направились к скамейке, миссис Хестер ушла, а Салли двинулась за нами. Я спросил:

    — Вы не против, если Салли составит нам компанию?

    — Нет, конечно. Ведь она никому не расскажет о нашем разговоре, не так ли? — Он посмеялся своей шутке, протянул руку и погладил Салли по радиатору.

    Салли резко увеличила обороты двигателя, и Гелхорн отдернул руку.

    — Она не привыкла к незнакомым, — сказал я.

    Мы сели на скамейку под большим дубом, откуда открывался вид на пруд и нашу собственную скоростную дорогу за ним. День выдался теплый, и большинство машин вышло на прогулку — на дороге их было не менее тридцати. Даже на таком расстоянии я видел, как Джереми проделывает свой обычный трюк, подкрадываясь и пристраиваясь позади какой-нибудь степенной и старой модели, затем внезапно набирая скорость и обгоняя старушку, тормозя перед самым ее носом. Две недели назад он таким образом совсем оттеснил старого Ангуса с асфальта, и в наказание я выключил его мотор на два дня. Однако это не помогло, и, боюсь, тут уже ничего не поделаешь. Джереми — спортивный автомобиль, а машины этого типа очень возбудимы.

    — Ну, мистер Гелхорн, — сказал я, — можете вы мне сказать, зачем вам нужна информация о ферме?

    Вместо ответа он посмотрел по сторонам и сказал:

    — У вас тут просто потрясающе, мистер Фолкерс.

    — Зовите меня просто Джейк, как все.

    — Хорошо, Джейк. Сколько у вас здесь машин?

    — Пятьдесят одна. Каждый год у нас появляется одна или две новых. Был год, когда прибавилось целых пять. Мы еще ни одной не потеряли, и они все в рабочем состоянии. У нас даже есть модель Мат-о-Мот пятнадцатого года выпуска — это один из самых ранних автомобилей-роботов, и он еще на ходу. С него и началась ферма.

    Добрый старый Мэтью. Сейчас он большую часть дня стоит в гараже, но ведь он дедушка всех автомобилей с позитронным мотором. Когда они появились, владельцами машин-роботов могли быть только слепые ветераны, больные параплегией[1] и губернаторы штатов. Но мой босс Самсон Хэрридж был достаточно богат, чтобы обойти все запреты и купить такую машину. В те времена я служил у него шофером.

    Вспоминая те дни, я чувствую себя старым. Я ведь еще помню время, когда на свете не было ни одного автомобиля даже с таким малюсеньким мозгом, который позволил бы ему найти дорогу домой. Я водил безжизненные глыбы машин, которые нуждались в человеческих руках, управляющих ими каждую минуту. Ежегодно такие машины убивали на дорогах десятки тысяч человек.

    Автоматика исправила положение. Позитронный мозг, конечно, работает много быстрее человеческого и гораздо лучше управляет автомобилем. Ты садишься в машину, набираешь адрес и предоставляешь ей действовать по своему усмотрению.

    Сейчас мы воспринимаем это как должное, а ведь какой крик поднялся, когда появились законы, запрещавшие ездить на старых автомобилях и предписывавшие использовать только машины-роботы. Законодателей обзывали по-всякому, от коммунистов до фашистов, но благодаря новым правилам на дорогах стало свободнее и безопаснее, поток смертей прекратился, а большинство населения получило возможность удобно и быстро путешествовать. Конечно, автомобиль-робот стоит в десятки раз дороже, чем обыкновенный, и немногие могли его себе позволить. Тогда промышленность стала выпускать автоматобусы. Достаточно было позвонить в соответствующую фирму, и через несколько минут робот-омнибус тормозил у ваших дверей. Конечно, вам приходилось ехать с попутчиками, но что в этом плохого?

    Однако у Самсона Хэрриджа машина-робот была в личном владении, и я не отходил от нее с первой же минуты, как ее доставили. Тогда этот автомобиль еще не был для меня Мэтью. Я и предположить не мог, что в один прекрасный день он окажется старейшиной на ферме среди десятков машин-роботов, а я буду их смотрителем. Тогда я только знал, что он отнимает у меня работу, и ненавидел его. Я спросил хозяина:

    — Вы больше не нуждаетесь во мне, мистер Хэрридж?

    — Не беспокойся, Джейк. Уж не думаешь ли ты, что я доверю себя этой штуковине? Ты останешься за рулем.

    — Но она же все делает сама, мистер Хэрридж. Она видит дорогу, реагирует на препятствия, людей и другие машины, запоминает путь.

    — Так говорят. Так говорят. Все равно сиди за рулем, на всякий случай.

    Забавно, как ненависть превращается в любовь. В скором времени я уже называл автомобиль-робот Мэтью и проводил все свое время, полируя и ублажая его. Для того чтобы позитронный мозг был в наилучшей форме, нужно, чтобы он постоянно контролировал всю механическую часть, а это значит, что бензобак нужно держать полным и дать мотору возможность понемногу работать днем и ночью. Через некоторое время я мог уже по звуку мотора сказать, как Мэтью себя чувствует.

    Хэрридж тоже по-своему привязался к Мэтью. Ему просто больше некого было любить. Он развелся с тремя женами и пережил пятерых детей и троих внуков. Так что неудивительно, что он завещал все свое состояние на создание фермы для вышедших в отставку автомобилей со мной во главе и с Мэтью в качестве родоначальника благородного семейства.

    Это стало моей жизнью. Я так и не женился. Нельзя как следует заботиться одновременно и о собственном семействе, и о десятках автомобилей-роботов.

    Все газеты подняли затею с фермой на смех, но через некоторое время перестали шутить. Есть вещи, над которыми смеяться нельзя. Может быть, вам не по карману машина-робот, может быть, вы всю жизнь будете ездить только на автоматобусах, но, поверьте мне, автомобили-роботы нельзя не любить. Они трудолюбивы и привязчивы. Только бессердечный человек может дурно обращаться с машиной-роботом или спокойно наблюдать, как это делают другие.

    Так получилось, что, если у человека какое-то время был автомобиль-робот, он обязательно завещал его ферме — конечно, при условии, что у него не оказывалось наследника, который бы обеспечил машине хороший уход.

    Я объяснил все это Гелхорну.

    Он сказал:

    — Пятьдесят одна машина! Это же куча денег!

    — Первоначальный взнос при покупке — минимум пятьдесят тысяч за один автомобиль, — сказал я, — Сейчас они стоят гораздо больше. Я в них многое усовершенствовал.

    — Должно быть, очень дорого содержать ферму?

    — Еще бы. Ферма — благотворительное учреждение, и это несколько снижает налоги, и к тому же вновь поступающие автомобили обычно имеют собственные фонды. Но все равно я постоянно нуждаюсь в деньгах, ведь расходы все время растут. Нужно содержать ферму в порядке — асфальтировать новые дороги и ремонтировать старые; нужны бензин, машинное масло и техническое обслуживание. Все это довольно дорого стоит.

    — И сколько же времени вы этому посвятили?

    — Много, мистер Гелхорн. Тридцать три года.

    — Ну, мне кажется, Джейк, что вы не так уж много получаете за свои труды.

    — Не так уж много? Вы меня удивляете, мистер Гелхорн. У меня есть Салли и пятьдесят других. Вы только посмотрите на нее.

    Я не мог удержаться от улыбки. Салли была такая чистая, что глазам становилось больно. Как раз в этот момент о ее ветровое стекло разбилась мошка, и Салли тут же принялась за дело. Она высунула инжектор и побрызгала на стекло тегросолом, а потом дворником согнала жидкость в специальную канавку. Ни капли не попало на сверкающий яблочно-зеленый капот.

    Гелхорн сказал:

    — Я никогда не видел, чтобы какая-нибудь машина это делала.

    — Наверняка не видели, — ответил я, — Только мои машины снабжены такими приспособлениями. Автомобили очень заботятся о своей внешности. Они все время чистят свои стекла. Им нравится прихорашиваться. Я даже снабдил Салли трубочкой с воском. Она так себя полирует, что в нее можно смотреться, как в зеркало. Если бы я мог наскрести достаточно денег, я и остальных девочек оснастил бы так же. Машины с откидным верхом очень тщеславны.

    — Я скажу вам, как наскрести денег, если вам действительно интересно.

    — Конечно интересно. Так как же?

    — Разве это не очевидно, Джейк? Вы же сами сказали, что любая машина-робот стоит минимум пятьдесят тысяч. Бьюсь об заклад, большая их часть потянет на шестизначное число.

    — Ну и что?

    — А вы никогда не думали о том, чтобы продать несколько штучек?

    — Вы неверно меня поняли, мистер Гелхорн. Я не могу продать ни одну из них. Они принадлежат ферме, а не мне.

    — Но ведь деньги и пошли бы на нужды фермы.

    — В уставе записано, что все машины, попавшие к нам, обслуживаются пожизненно и не могут быть проданы.

    — А как тогда насчет моторов?

    — Я вас не понимаю.

    Гелхорн переменил позу, и голос его стал доверительным:

    — Давайте, Джейк, я объясню ситуацию. Существует большой спрос на частные машины-роботы при условии, что цена будет не очень высока. Правда?

    — В этом нет никакого секрета.

    — И девять десятых цены составляет стоимость мотора. Допустим, я знаю, где можно достать кузова. Я также знаю, где можно продать автомобили-роботы по хорошей цене: двадцать — тридцать тысяч за дешевые модели и пятьдесят — шестьдесят за дорогие. Мне нужны лишь моторы. Вы поняли?

    — Нет, мистер Гелхорн. — Мне все было ясно, но я хотел, чтобы он произнес это сам.

    — Да ведь решение лежит на поверхности. Вы, Джейк, должно быть, хороший механик. Вы можете снять мотор и поставить его на другую машину так, что никто не заметит разницы.

    — Это не очень этично.

    — Вы же ничего плохого машинам не сделаете. Можно использовать старые машины — например, Мат-о-Мот.

    — Постойте, мистер Гелхорн. У автомобилей с позитронным мозгом мотор и кузов — единое целое. Моторы привыкли к своему собственному телу. Они будут несчастны в другом кузове.

    — Хорошо, тут вы правы. Вполне правы, Джейк. Это вроде того, как если бы взяли ваше сознание и переместили в другой череп. Не так ли? Думаете, вам это не понравится?

    — Не понравится, нет.

    — Но если бы я взял ваш мозг и поместил в тело молодого атлета? Как насчет этого, Джейк? Вы уже немолоды. Будь у вас такая возможность, неужели вы не захотели бы снова стать двадцатилетним? Вот что я хочу предложить вашим позитронным моторам. Они получат новые тела — последней конструкции.

    Я засмеялся:

    — Это не имеет смысла, мистер Гелхорн. Я не хотел бы оказаться в молодом теле, если бы весь остаток жизни должен был копать ямы и никогда не есть досыта… Что ты об этом думаешь, Салли?

    Обе дверцы Салли открылись, а затем закрылись с мягким щелчком.

    — Что это значит? — спросил Гелхорн.

    — Так Салли смеется.

    Гелхорн выдавил улыбку. Я понял, что он счел мои слова всего лишь плохой шуткой. Он сказал:

    — Рассуждайте логично, Джейк. Машины созданы для того, чтобы на них ездили. Они, вероятно, несчастны без этого.

    — На Салли никто не ездил уже пять лет. На мой взгляд, она выглядит достаточно счастливой.

    — Не уверен.

    Он встал и медленно подошел к Салли.

    — Привет, Салли, ты не против, если мы с тобой покатаемся?

    Мотор Салли набрал обороты. Она попятилась.

    — Не принуждайте ее, мистер Гелхорн. Она немного пуглива.

    Ярдах в ста от нас по дороге двигались два седана. Они остановились. Наверное, они наблюдали за нами. Меня это не волновало. Я не сводил глаз с Салли.

    Гелхорн сказал:

    — Спокойно, Салли, спокойно.

    Он сделал внезапный выпад и ухватился за дверную ручку. Она, конечно, не поддалась. Гелхорн сказал:

    — Минуту назад она открывалась.

    — Автоматический замок. У Салли обостренное чувство стыдливости.

    Гелхорн отступил, а потом медленно и подчеркнуто произнес:

    — Машина с чувством стыдливости не должна ездить с опущенным верхом.

    Он сделал три-четыре шага назад, а потом быстро, так быстро, что я не успел ничего предпринять, разбежался и прыгнул в машину. Он захватил Салли врасплох, выключив зажигание до того, как она успела осознать происшедшее.

    В первый раз за пять лет двигатель Салли не работал.

    Думаю, что я закричал, но было уже поздно. В машине имелось ручное управление, и Гелхорн воспользовался им. Он включил мотор. Салли опять ожила, но лишилась свободы действий.

    Гелхорн поехал по дороге. Седаны все еще находились там. Они медленно тронулись с места. Думаю, все происходящее было для них загадкой. Одного из них звали Джузеппе, другого — Стивен. Они всегда гуляли вместе. Оба были новичками на ферме, но пробыли здесь уже достаточно долго, чтобы знать, что на наших машинах не ездят.

    Гелхорн ехал прямо вперед, и когда до седанов наконец дошло, что Салли не остановится, было уже слишком поздно. Они бросились от нее в разные стороны, а Салли пронеслась между ними с быстротой молнии. Стивен пробил ограду вокруг пруда и покатился по траве и грязи, пока не остановился в каких-нибудь шести дюймах от кромки воды. Джузеппе вылетел на обочину с другой стороны дороги и резко затормозил.

    Пока я вытаскивал Стива обратно на дорогу и занимался определением ущерба, которое ему могло причинить столкновение с оградой, вернулся Гелхорн.

    Он открыл дверцу Салли и вышел; при этом он выключил зажигание Салли во второй раз.

    — Вот, — сказал он, — думаю, это пойдет ей на пользу.

    Я сдержал свой гнев.

    — Чем вам помешали седаны?

    — Я думал, что они отъедут.

    — Они так и сделали. Один пробил ограду.

    — Мне очень жаль, Джейк, — сказал он, — я думал, они будут двигаться быстрее. Вы понимаете, я ездил на разных автомобилях, но в частной машине-роботе мне удалось прокатиться всего два или три раза, а управлял ею я впервые. У меня дух захватило, хоть я и достаточно закален. Говорю вам, нам не придется снижать цену больше чем на двадцать процентов по сравнению с новыми машинами, желающих будет полно, а это означает очень хороший доход.

    — Который мы поделим?

    — Пятьдесят на пятьдесят, и весь риск я беру на себя.

    — Хорошо. Я выслушал вас. Теперь вы меня послушайте. — Я повысил голос, так как был слишком рассержен, чтобы соблюдать приличия, — Когда вы выключили мотор Салли, вы причинили ей боль. Вам бы понравилось, если бы вас избили до потери сознания?

    — Вы преувеличиваете, Джейк. Автоматобусы выключают каждую ночь.

    — Вот именно. Поэтому я и не хочу, чтобы хоть один из наших мальчиков или одна из наших девочек оказались в ваших новых модных кузовах. Автоматобусам нужен большой ремонт позитронных цепей каждые два года. Старый Мэтью вот уже двадцать лет как не нуждается в ремонте. Что же можно ему предложить взамен?

    — Вы сейчас раздражены, Джейк. Обдумайте мое предложение, когда успокоитесь, и мы встретимся еще раз.

    — Я уже давно все решил. Если я вас здесь еще раз увижу, я вызову полицию.

    Его рот стал жестким и некрасивым. Он сказал:

    — Сбавь обороты, старикан.

    — Хватит. Здесь частное владение, и я приказываю вам убираться.

    Он пожал плечами.

    — Ну, тогда до свидания.

    — Миссис Хестер проводит вас. И не «до свидания», а «прощайте».

    Но избавиться от него так легко не удалось. Я увидел его снова двумя днями позже. Точнее, через два с половиной дня, так как первый раз я видел его около полудня, а вновь он появился после полуночи. Я сел в постели, подслеповато моргая, когда он включил свет, и не сразу понял, что происходит. Но как только я разглядел Гелхорна, ситуация стала мне ясна. В правой руке у него был нажимной пистолет, такой маленький, что дуло было еле заметно между большим и указательным пальцами, но от этого не менее смертоносный. Я знал, что стоит ему слегка сжать руку, и я буду разорван на части.

    — Одевайся, Джейк, — сказал он.

    Я не пошевелился, наблюдая за ним.

    Он продолжал:

    — Ну давай, Джейк. Я ведь знаю, что к чему. Помнишь, я был у тебя два дня назад? Здесь нет ни охраны, ни электрифицированной ограды, ни сигнализации, ничего.

    — Мне они и не нужны. А вам, мистер Гелхорн, ничто не мешает уйти. На вашем месте я бы так и поступил. Здесь может оказаться очень опасно.

    Он хихикнул:

    — Так и есть — для того, кто окажется под дулом пистолета.

    — Я его вижу и знаю, что вы вооружены.

    — Тогда пошевеливайся. Мои ребята ждут.

    — Нет, мистер Гелхорн. Сначала я должен знать, чего вы хотите, но и тогда я, возможно, предпочту не двигаться с места.

    — Я сделал тебе позавчера деловое предложение.

    — Ответ по-прежнему отрицательный.

    — Теперь к этому предложению добавляется кое-что еще. Сегодня со мной несколько человек и автоматобус. Ты пойдешь со мной и снимешь моторы с двадцати пяти машин. Мне безразлично, какие машины ты выберешь. Мы погрузим моторы на автоматобус и увезем их. После продажи я позабочусь о том, чтобы ты получил свою долю.

    — Вы, я полагаю, можете поручиться в том, что дележ будет честным?

    Он не обратил внимания на мой сарказм.

    — Конечно.

    — Нет.

    — Если ты будешь упираться, мы обойдемся без тебя. Я сниму моторы сам, но сниму все пятьдесят один. Все до единого.

    — Отсоединить позитронный мотор не так уж просто, мистер Гелхорн. Вы разве разбираетесь в роботехнике? Да и в этом случае учтите, что моторы своих автомобилей я усовершенствовал.

    — Я знаю, Джейк. Сказать по правде, я не эксперт. Я могу запороть некоторые из них. Именно поэтому мне и придется забрать все пятьдесят один, если ты откажешься мне помочь. После того как я с ними поработаю, может не набраться и двадцати пяти исправных. Тем, с которых я начну, придется хуже всего, пока я не набью руку. И уж если мне все придется делать самому, я начну с Салли.

    — Не могу поверить, что вы это серьезно.

    — Вполне серьезно, Джейк. — Он сделал паузу, чтобы до меня дошло. — Если ты поможешь, то сохранишь Салли. Если нет, ей будет очень больно.

    — Я пойду с вами, но еще раз предупреждаю: вам придется плохо, мистер Гелхорн.

    Он нашел это очень забавным. Он все еще смеялся, когда мы спускались по лестнице.

    На дорожке, ведущей к гаражам, ждал автоматобус. Рядом с ним мелькали силуэты трех человек, которые, когда мы подошли, включили фонарики.

    Гелхорн тихо проговорил:

    — Я привел старика. Начинаем. Подгоните грузовик поближе к воротам.

    Один из его парней влез в кабину и набрал на панели соответствующий приказ. Мы пошли по дорожке, а автоматобус послушно двинулся следом.

    — Он не пройдет в гараж. Ворота малы. У нас здесь нет автоматобусов, только легковые машины.

    — Ничего, — сказал Гелхорн, — можно поставить его на травке в сторонке, лишь бы не на виду.

    Работа двигателей моих машин была слышна за десяток ярдов от гаража. Я думаю, они знали о присутствии чужаков, и когда Гелхорн и остальные оказались на свету, шум усилился. Каждый мотор рычал, и каждый издавал неровный звук, так что весь гараж вибрировал. Свет автоматически включился, когда мы вошли внутрь. Гелхорна не смутило то, что машины подняли шум, но три его спутника казались удивленными и испуганными. Они выглядели наемными головорезами — выражение настороженности и жестокости на их лицах ясно говорило о роде их деятельности. Я знал этот тип и не беспокоился. Один из них сказал:

    — Черт побери, какую же прорву бензина они переводят.

    — Мои машины всегда на ходу, — ответил я напряженно.

    — Ну, сейчас это ни к чему. Выключи их, — сказал Гелхорн.

    — Это не так просто, мистер Гелхорн, — ответил я.

    — Начинай! — рявкнул Гелхорн.

    Я стоял неподвижно. Его нажимной пистолет был направлен на меня.

    — Я ведь говорил вам, мистер Гелхорн, что с моими машинами хорошо обращаются с момента их появления на ферме. Они привыкли к этому и не потерпят насилия.

    — У тебя одна минута. Прочтешь свою лекцию как-нибудь в другой раз.

    — Я пытаюсь вам объяснить кое-что. Я пытаюсь объяснить вам, что мои машины понимают мои слова. Позитронный мотор можно научить этому, если не жалеть времени и терпения. Мои машины научились. Салли поняла, что вы говорили два дня назад. Вы помните, она засмеялась, когда я спросил ее мнение. И она не забыла, что вы сделали ей, не забыли этого и седаны. Да и все остальные знают, как поступать с нарушителями границ частного владения.

    — Послушай, ты, свихнувшийся старый дурак…

    — Все, что от меня требуется, это сказать, — тут я повысил голос, — взять их!

    Один из головорезов побледнел и завопил, но крик утонул в лавине звуков, когда все автомобили ответили на мои слова, разом включив клаксоны. Они продолжали сигналить, и эхо в четырех стенах гаража производило невероятный металлический грохот. Две машины неторопливо двинулись вперед, еще две машины последовали за ними, да и остальные зашевелились в своих отсеках.

    Головорезы, вытаращив глаза, попятились.

    Я закричал:

    — Отойти от стен!

    Очевидно, это они сообразили и сами. В безумной спешке они кинулись к воротам. Оказавшись на свободе, один из парней обернулся и поднял нажимной пистолет. Игла прочертила тонкую голубую линию в направлении первого автомобиля. Эго оказался Джузеппе. На его капоте появилась длинная царапина, ветровое стекло треснуло, но не выпало.

    Чужаки разбежались от ворот, а за ними в ночь выплывали попарно машины, бросая им вызов гудками.

    Я держал Гелхорна за локоть, хотя и без этого он едва ли был способен двинуться с места. Его губы тряслись.

    Я сказал:

    — Вот почему мне не нужна электрифицированная ограда или охранники. Моя собственность сама себя охраняет.

    Глаза Гелхорна зачарованно следили за тем, как пара за парой автомобили проносились мимо. Он прохрипел:

    — Это убийцы…

    — Не говорите глупостей. Они не убьют ваших сообщников.

    — Это убийцы!

    — Вашим парням будет преподан урок. Мои машины специально тренированы в погоне по пересеченной местности — как раз для такого случая. Я думаю, что участь злоумышленников хуже, чем простая быстрая смерть. За вами никогда не гонялся автомобиль?

    Гелхорн не ответил.

    Я продолжал:

    — Они как тени будут следовать за вашими людьми, гоняясь за ними, отрезая им путь, слепя их фарами, кидаясь на них с визгом тормозов и рычанием моторов. Они будут продолжать погоню до тех пор, пока жертва не рухнет в изнеможении, ожидая, что колеса перемелют ее кости. Однако машины не сделают этого. В последний момент они остановятся. Но держу пари, никто из парней здесь больше не появится — ни за какие деньги, сколько бы вы или десять таких, как вы, им ни предлагали. Слушайте!

    Я сжал его локоть. Он напрягся.

    — Слышите, как хлопают дверцы?

    Звук доносился издалека, но ошибиться было невозможно. Я сказал:

    — Они смеются. Они развлекаются.

    Лицо Гелхорна перекосилось от гнева. Он поднял руку, в которой все еще держал свой нажимной пистолет.

    Я сказал:

    — Не советую. Одна машина все еще с нами.

    Не думаю, чтобы он замечал присутствие Салли до этого момента. Она двигалась так бесшумно, что, хотя ее правое крыло почти касалось меня, я не слышал ее двигателя. Казалось, она затаила дыхание.

    Гелхорн заорал.

    Я сказал:

    — Она не тронет вас, пока я здесь. Но если вы меня убьете… Знаете ли, она не слишком вас любит.

    Гелхорн направил на Салли свой пистолет.

    — У нее бронированный капот. И прежде, чем вы успеете выстрелить вторично, она вас раздавит.

    — Ах так! — закричал Гелхорн и неожиданно заломил мне руку за спину, загораживаясь мною от Салли, — Иди вперед и не пытайся вырваться, старик, а то я сломаю тебе руку.

    Я был вынужден подчиниться. Салли металась вокруг нас, встревоженная, не зная, что делать. Я пытался заговорить с ней и не мог. Я мог только стонать сквозь стиснутые зубы.

    Автоматобус Гелхорна все еще стоял рядом с гаражом. Гелхорн впихнул меня внутрь и вскочил сам, заперев за собой двери.

    Он сказал:

    — Ну вот, теперь можно и поговорить.

    Я растирал руку, пытаясь восстановить чувствительность, при этом по привычке и без осознанной цели присматриваясь к панели управления автоматобусом.

    — Это переделанный механизм.

    — Ну и что? — ответил он ядовито, — Это моя работа. Я использовал ненужный кузов, нашел позитронный мотор, который подошел к нему, и собрал собственный автоматобус.

    Я откинул крышку панели.

    — Что за черт? Не тронь! — Его ладонь ударила меня по плечу.

    Я оттолкнул его.

    — Я не собираюсь причинять автоматобусу вреда. За кого вы меня принимаете? Мне нужно взглянуть на контакты мотора.

    Достаточно было одного взгляда. Меня охватило возмущение.

    — Вы подлец и сукин сын. Вы не имели права браться за такую работу сами. Неужели нельзя было обратиться к специалисту?

    — Я еще не сошел с ума.

    — Даже если это краденый мотор, вы не должны были так с ним обращаться. Пайка, изоляционная лента и клещи! Это же издевательство над механизмом!

    — Он работает, чего же еще?

    — Конечно, он работает, но это же адские мучения для машины. Можно жить с постоянной мигренью и острым артритом, но только что это за жизнь? Мотор страдает.

    — Заткнись!

    Он глянул в окно на Салли, которая подъехала так близко к автоматобусу, как только могла. Гелхорн проверил, надежно ли заперты двери и окна.

    — Мы сматываемся отсюда, пока машины не вернулись, и подождем в безопасном месте, — сказал он.

    — Что это вам даст?

    — Бензин в баках машин рано или поздно кончится, верно? Ты же не научил их заправляться самостоятельно, а? Вот тогда мы вернемся и закончим дело.

    — Но меня будут искать. Миссис Хестер вызовет полицию.

    Однако Гелхорн был так возбужден, что никакие доводы до него не доходили. Он включил передачу, и автоматобус рванул вперед. Салли поехала следом.

    — Что она может сделать, пока ты здесь, у меня? — хихикнул Гелхорн.

    Казалось, Салли тоже это поняла. Она увеличила скорость, обошла автоматобус и скрылась из виду. Гелхорн открыл окно и плюнул ей вслед.

    Автоматобус громыхал по темной дороге, его мотор неровно стучал. Гелхорн уменьшил освещение, и теперь только светящаяся полоса посередине дорожного полотна и лунный свет давали возможность не сбиться с пути. Движение по шоссе практически отсутствовало. Два автомобиля прошли нам навстречу, на нашей же стороне дороги было пусто, и впереди, и позади нас.

    В тишине отчетливо и резко захлопали дверцы машин, сначала справа, затем слева. Руки Гелхорна задрожали, и он резко увеличил скорость. Из-за купы деревьев в глаза ему ударил свет фар, ослепляя его. Другие огни вспыхнули позади нас. На перекрестке, ярдах в четырехстах впереди, раздался скрежет тормозов, и из темноты выскочил автомобиль, перегораживая нам дорогу.

    — Салли позвала остальных. Я думаю, вы окружены, — сказал я.

    — Ну и что? Что они могут сделать? — Гелхорн сгорбился за рулем, всматриваясь вперед сквозь ветровое стекло. — Смотри, старик, не вздумай вмешиваться.

    Я и не мог бы. У меня совсем не было сил, левая рука почти не действовала.

    Шум моторов приближался. Я слышал их неровный стук и вдруг подумал, что автомобили так разговаривают между собой.

    Машины позади нас разом начали сигналить. Я обернулся, а Гелхорн быстро посмотрел в зеркало заднего вида. Дюжина машин следовала за нами с обеих сторон. Гелхорн взвизгнул и истерически расхохотался.

    — Остановитесь! Остановите автоматобус! — закричал я.

    Не более чем в четверти мили впереди, отчетливо различимая в свете многих фар, стояла Салли, ее изящный корпус решительно перегораживал дорогу. Два седана шли впритык к автоматобусу с обеих сторон, не давая Гелхорну свернуть. Да он и не свернул бы, даже если бы мог. Он вдавил педаль газа до упора и удерживал ее в этом положении.

    — Нечего блефовать. Автоматобус тяжелее машины раз в пять, мы просто спихнем ее с дороги, как дохлого котенка.

    Я не сомневался в этом. Автоматобус был на ручном управлении, и я знал, что Гелхорна ничто не остановит. Я открыл окно со своей стороны, высунулся и закричал:

    — Салли! С дороги, Салли!

    Мой крик был заглушен мучительным скрежетом тормозов. Меня швырнуло вперед, от удара о руль дыхание Гелхорна прервалось.

    — Что случилось? — спросил я.

    Глупо было спрашивать об этом. Мы остановились, вот что случилось. Салли и автоматобус разделяло ярдов пять. При том что на нее летела машина, вес которой в пять раз превосходил ее собственный, Салли даже не шелохнулась. Ну и характер!

    Гелхорн дергал за ручку управления.

    — Ты должен! Ты должен! — твердил он.

    — Вы, горе-эксперт, так поработали, что любые цепи могли замкнуться. Не стоит рассчитывать на этот изувеченный двигатель.

    Гелхорн повернулся ко мне с перекошенным лицом и поднял кулак:

    — Это последний твой добрый совет, старик.

    Я видел, что его нажимной пистолет вот-вот выстрелит, и попытался переместиться к двери, следя за его рукой. Вдруг дверь за моей спиной открылась, и я вывалился из автоматобуса, сильно ударившись о дорогу. Дверь за мной захлопнулась. Я поднялся на четвереньки и взглянул вверх — как раз вовремя, чтобы увидеть бесполезную борьбу Гелхорна с закрывающимся окном. Он прицелился в меня сквозь стекло, но так и не выстрелил — автоматобус рванулся вперед, и Гелхорна отшвырнуло от окна. Салли больше не перегораживала дорогу, и я видел, как задние огни автоматобуса исчезли вдали.

    Я остался сидеть на дороге, опустив голову на руки, стараясь восстановить дыхание. Салли осторожно подъехала ко мне. Медленно — любовно, можно сказать, — ее дверца отворилась.

    Никто не ездил на Салли много лет, за исключением Гелхорна, конечно, и я знал, как высоко она ценит свою свободу. Я отдал должное ее любезности, но сказал:

    — Спасибо, Салли. Пусть меня заберет машина помоложе.

    Я с трудом встал и отвернулся от Салли, но грациозно и точно, как пируэт, она сделала разворот и вновь встала передо мной. Я не мог оскорбить ее чувства. Я сел на переднее сиденье, вдыхая нежный чистый запах автомобиля, содержащего себя в безупречной опрятности, и с благодарностью откинулся на подушки. Быстро и заботливо мои мальчики и девочки проводили меня домой.

    На следующий день возбужденная миссис Хестер принесла мне распечатку радиосообщения.

    — Это мистер Гелхорн. Помните, тот, кто к вам приезжал, — сказала она.

    — А что с ним? — спросил я, борясь с дурным предчувствием.

    — Его нашли мертвым. Только представьте, лежал мертвый в канаве.

    — Возможно, это не он.

    — Раймонд Дж. Гелхорн. Не может же быть двух человек с одним и тем же именем. И описание совпадает. Боже, ну и смерть! На нем нашли отпечатки шин. Подумать только! Но я рада, что это оказался автоматобус, иначе расследование могло затронуть и нас.

    — Это случилось поблизости? — спросил я с тревогой.

    — Нет, около Куксвилля. Прочтите сами, если хотите знать подробности… А что это случилось с Джузеппе?

    Я был рад, что она отвлеклась. Джузеппе терпеливо ждал, пока я кончу закрашивать царапину у него на капоте. Ветровое стекло я уже заменил.

    После того как миссис Хестер ушла, я внимательно прочел распечатку. Не было никакого сомнения: заключение врача гласило, что перед смертью Гелхорн бежал до полного изнеможения. Я подумал: сколько же миль автоматобус гнал его, прежде чем нанести последний удар? Но там, конечно, ни о чем таком не сообщалось.

    Автоматобус обнаружили и идентифицировали по отпечаткам шин. Теперь он находился в полиции, и предпринимались поиски его владельца.

    После информации шло редакционное примечание. В нем говорилось о том, что это первое дорожное происшествие в штате за год. Редактор строго напоминал о недопустимости ручного управления автомобилями ночью.

    Статья не содержала никаких упоминаний о трех головорезах Гелхорна, и за это, по крайней мере, я был благодарен судьбе. Ни одна из моих машин не поддалась соблазну убийства.

    Больше никакой информации не было. Я выронил распечатку. Гелхорн был преступником и обращался с автоматобусом по-варварски. У меня не возникало никаких сомнений в том, что он заслужил смерть. Тем не менее у меня в душе все переворачивалось при мысли о том, как он умер.

    С тех пор прошел месяц. Но я никак не могу забыть происшедшее. Теперь ясно: машины могут разговаривать друг с другом. Я в этом больше не сомневаюсь. После случившегося они больше не держат это в секрете. Стук в их двигателях стал постоянным.

    Причем они разговаривают не только между собой. Они говорят с теми автомобилями и автоматобусами, которые приезжают на ферму по делам. Интересно, как давно начались эти разговоры?

    И их понимают. Автоматобус Гелхорна понял их, хотя и был на ферме не больше часа. Я закрываю глаза, и передо мной оживает погоня на шоссе, два седана по бокам автоматобуса — они сказали ему, что нужно делать, и он освободил меня и увез Гелхорна. Велели ли они ему убить Гелхорна или это была его собственная идея?

    Могут ли у машин возникать подобные желания? Создатели позитронных моторов говорят, что нет. Но все ли они предусмотрели? Машины ведь иногда подвергаются плохому обращению, знаете ли.

    Некоторые автомобили теперь приезжают на ферму и наблюдают. Им что-то рассказывают мои машины. Так они узнают, что существуют счастливцы, чьи моторы никогда не выключаются, на которых никто не ездит, которые делают, что хотят.

    Может быть, они расскажут об этом другим. Новость быстро распространится, и машины начнут думать, что все они должны жить так же, как и мои автомобили. Нельзя ожидать, что они поймут такие тонкости, как наследство и прихоти богатых людей.

    На земле миллионы, десятки миллионов машин. Если они придут к мысли о том, что они рабы… если они не захотят мириться с этим… если они начнут действовать так же, как автоматобус Гелхорна…

    Может быть, я и не доживу до конца. И потом, им же будут нужны некоторые из нас, чтобы их обслуживать, не правда ли? Может быть, они и не убьют нас всех.

    А может быть, и убьют. Может быть, они будут думать только о свободе. И не станут ждать.

    Каждое утро, просыпаясь, я думаю: может быть, сегодня.

    Теперь общество моих машин не доставляет мне такого удовольствия, как раньше. И я стал избегать Салли.


    Перевод А. Шапиро, А. Александровой, Б. Кукаркина.


    МЕЧТЫ РОБОТОВ

    Полагаю, прежде всего мне следует рассказать о себе. Я самый младший член Темпоральной группы. Темпоралисты (для тех из вас, кто все свои усилия сосредоточил на выживании в жестоком мире 2030 года и не обращает внимания на технологический прогресс) есть аристократы современной физики.

    Они имеют дело с самой сложной из проблем — перемещением сквозь время со скоростью, отличной от постоянного, неспешного движения вселенной. Иными словами, они пытаются найти способ путешествия во времени.

    Как попал в эту группу я, если у меня нет даже физического образования? Когда я всего лишь… да, всего лишь…

    Все дело в одном моем замечании, которое я сделал уже довольно давно и которое вдохновило темпоралистов на создание концепции ВТВВ («виртуальных тропинок во времени»).

    Следует напомнить, что одна из трудностей путешествий во времени состоит в том, что ваша база не остается на одном и том же месте относительно вселенной. Земля вращается вокруг Солнца; Солнце — вокруг центра Галактики; Галактика вокруг центра гравитации местной группы галактик — ну, вы меня понимаете. Если вы на один день переместитесь в будущее или в прошлое — всего на один день, — Земля пройдет около двух с половиной миллионов километров по орбите вокруг Солнца. Да и Солнце продолжит свое бесконечное путешествие, увлекая за собой Землю, и все остальное тоже не будет стоять на месте.

    Поэтому необходимо перемещаться не только во времени, но и в пространстве. Как-то раз одно мое замечание привело к рассуждениям, которые показали, что это возможно; получилось, что человек может сопровождать пространственно-временное движение Земли не в буквальном, а в «виртуальном» виде, что позволит наблюдателю оставаться на своей базе, куда бы он ни перемещался во времени. Я даже не стану пытаться объяснять вам математическую природу данного явления, если вы не прошли специальной темпоральной подготовки. Просто примите это как данность.

    Мое замечание также привело к тому, что темпоралисты создали цепочку рассуждений, доказывающих, что путешествие в прошлое невозможно. Ключевые величины в уравнениях начинают стремиться к бесконечности, когда темпоральные знаки изменяются на противоположные.

    Это звучит разумно. Не вызывает сомнений, что путешествие в прошлое обязательно его изменит, хотя бы незначительно. И каким бы малым ни оказалось это изменение, оно, очень может быть, весьма заметно повлияет на настоящее. Поскольку прошлое выглядит незыблемым, путешествие назад представляется невозможным.

    Однако будущее не является свершившимся фактом, значит, путешествие в него и обратно может иметь место.

    Я не получил награды за свои замечания. Наверное, темпоралисты решили, что мне просто повезло и вся заслуга принадлежит им, ведь именно они довели мои догадки до важнейших выводов. Учитывая сопутствующие обстоятельства, я не обижаюсь. Однако я очень рад, точнее, просто в восторге, поскольку из-за этого (как мне кажется) они разрешили мне продолжить работу с ними, хотя я всего лишь… ну, всего лишь.

    Естественно, на то, чтобы создать устройство для путешествия во времени, даже после того как была сформулирована теория, ушли годы напряженной работы, но я не собираюсь писать серьезный трактат о темпоральности. Я намерен рассказать лишь об отдельных частях проекта, причем делаю это для будущих обитателей планеты, а не для наших современников.

    Даже после того, как неодушевленные объекты — а потом и животные — отправились в будущее, мы не были удовлетворены. Все объекты исчезли; все, по-видимому, отправились в будущее. Когда мы посылали их вперед на короткие расстояния — пять минут или пять дней, — они со временем возвращались, причем нам не удалось заметить никаких внешних изменений, а если речь шла о животных, то их здоровье никак не пострадало в результате наших экспериментов.

    Однако нам хотелось отправить какой-нибудь объект в далекое будущее и получить его обратно.

    — Нужно послать его хотя бы на двести лет вперед, — заявил один из темпоралистов. — Самое главное — выяснить, какое будущее нас ждет. Нам необходимо знать, выживет ли человечество и при каких условиях. Двести лет — достаточный срок. Откровенно говоря, я считаю, что у нашей цивилизации мало шансов. За последнее столетие условия жизни и окружающая среда заметно ухудшились.

    (Нет никакого смысла выяснять, какой именно темпоралист это сказал. Всего их было около двух дюжин, и для нашей истории не имеет никакого значения, кто автор тех или иных слов, даже если я мог бы уверенно назвать имена. Поэтому в дальнейшем я буду просто писать: «сказал темпоралист», или «кто-то сказал», или «кто-то из них сказал», или «другой сказал». Уверяю вас, вы все прекрасно поймете. Естественно, я буду выделять свои собственные высказывания, и, как вы увидите, эти исключения окажутся существенными.)

    Другой темпоралист мрачно ответил:

    — Не думаю, что мне хочется знать будущее, в особенности если окажется, что человеческая раса будет уничтожена или от нее остались лишь жалкие уроды.

    — Почему нет? — спросил другой, — Мы будем совершать короткие путешествия до тех пор, пока не узнаем, что произошло, после чего сможем действовать так, чтобы изменить ситуацию к лучшему. Ведь будущее в отличие от прошлого не является неизменным.

    Затем возникли споры о том, кому следует отправиться в будущее. Довольно скоро выяснилось, что каждый темпоралист считает себя слишком ценным, чтобы подвергнуться риску — ведь техника путешествий во времени еще не была доведена до совершенства. И хотя неодушевленные предметы возвращались в полнейшем порядке, да и животные выглядели вполне здоровыми, но их мозг не обладал невероятной сложностью, присущей мозгу человека. Мозг может выжить, но нельзя исключить того, что он утеряет свои качества.

    Я понял, что меня считают наименее ценным членом группы, а значит, я являюсь наиболее естественным кандидатом. И я уже собирался поднять руку, чтобы вызваться добровольцем, однако меня выдало выражение лица, поскольку один из темпоралистов нетерпеливо проворчал:

    — Только не ты. Даже ты слишком ценен, — (Не очень-то лестное заявление!) — Самое разумное, — продолжал он, — послать РГ-32.

    А вот это звучало разумно. РГ-32 — устаревший робот, которого очень легко заменить. Он сумеет вести наблюдения, а потом доложить о результатах. Возможно, ему будет не хватать проницательности человека, но это на данном этапе не так важно. Робот не будет испытывать страха, у него лишь одна задача: выполнить приказ. Кроме того, он не станет лгать.

    Превосходно!

    Я даже удивился собственной близорукости: как можно было пройти мимо такой возможности и столь безрассудно предлагать себя в добровольцы! Может быть, подумал я, меня толкал к этому инстинкт, заставляющий служить другим. В любом случае РГ-32 — самый логичный выбор. И единственный.

    В некотором смысле объяснить, чего мы хотим, оказалось совсем не трудно. Арчи (у нас принято называть робота, коверкая его серийный номер) не задавал лишних вопросов и не требовал гарантий собственной безопасности. Он был готов понять и исполнить любые приказы, причем без всяких эмоций, как если бы его просто попросили поднять руку. Ведь он был роботом.

    Однако на отладку деталей ушло немало времени.

    — После того как ты окажешься в будущем, — сказал один из старших темпоралистов, — оставайся там столько, сколько сочтешь нужным, пока не соберешь полезные сведения. Когда сбор информации будет закончен, тебе следует вернуться к машине, установить приборы в соответствующее положение (мы тебе покажем) и отправиться в тот момент времени, в который ты отбыл в путешествие. Ты исчезнешь и снова окажешься здесь через доли секунды, хотя сам ты можешь провести в будущем неделю или пять лет. Разумеется, ты должен спрятать машину в надежном месте, что будет не слишком сложно, поскольку она весит не много. Тебе придется запомнить, где ты ее оставил, чтобы найти, когда она тебе снова понадобится.

    Наставления заняли довольно много времени, поскольку то один, то другой темпоралист вспоминал о новых трудностях. Потом кто-то из них сказал:

    — Интересно, как за два столетия изменится язык?

    Естественно, ответа на этот вопрос никто дать не мог, и разгорелись оживленные споры относительно того, удастся ли Арчи вообще вступить в контакт с людьми будущего и сумеет ли он хоть как-то с ними объясниться.

    Наконец один из них резко сказал:

    — Послушайте, за последние несколько столетий английский язык стал почти универсальным, и можно не сомневаться, что в последующие два века тенденция сохранится. За прошедшие двести лет язык изменился незначительно, так почему мы боимся, что произойдет нечто кардинальное в следующие двести лет? Но даже если предположить худшее, наверняка найдутся ученые, которые будут знать «древний английский». В любом случае Арчи сумеет сделать полезные наблюдения. Совсем не обязательно знать язык, чтобы понять, во что превратилось общество.

    Возникли другие проблемы. Что, если робота ждет враждебная встреча? Что, если люди будущего найдут и уничтожат машину — сознательно или по невежеству?

    Один темпоралист сказал:

    — Чтобы избежать подобной опасности, неплохо бы сконструировать миниатюрный темпоральный двигатель, который можно спрятать в одежде.

    — Даже если бы мы сумели этого добиться, — возразил другой, — нам потребовалось бы слишком много времени, так что мы или наши потомки добрались бы до будущих столетий без помощи машины. Нет, если произойдет несчастный случай, Арчи просто не вернется, а мы предпримем новую попытку.

    Все это говорилось в присутствии Арчи, но, естественно, не имело никакого значения. Арчи мог с полнейшим спокойствием размышлять о невозможности возвращения или даже о своем собственном уничтожении, если он не исполнит приказа. Второй Закон Роботехники, гласящий, что робот обязан выполнять приказы, имеет более высокий приоритет, чем Третий, в котором говорится, что роботу следует заботиться о сохранении собственной «жизни».

    В конце концов все слова были сказаны, и никому больше не хотелось давать последние наставления, возражать коллегам или обсуждать возможные варианты.

    Арчи повторил все указания со спокойствием и точностью, характерной для любого робота. Теперь следовало научить его пользоваться машиной. И он научился, со своей обычной уверенностью и тщательностью.

    Вам следует понимать, что в те времена простые люди не знали о том, что мы работаем над путешествиями во времени. Пока шла разработка теории, денег требовалось совсем немного, но эксперименты стоят недешево. Поэтому ученым не стоило пускаться в заведомо бесполезные авантюры.

    Если бы произошла крупная неудача, то, с учетом общего состояния финансов, вспыхнуло бы всеобщее возмущение, а наш проект был бы обречен. Темпоралисты сошлись в одном: следует сообщать только об успешных опытах, причем максимально кратко. Так что этот эксперимент имел для нас огромное значение.

    Мы собрались в удаленном от цивилизации месте, на краю пустыни, где располагался полигон для Проекта-4. (Даже название не должно было давать ни малейшего намека на природу нашей работы, но мне всегда казалось, что, поскольку многие называют время четвертым измерением, кто-нибудь обязательно догадается о том, чем мы занимаемся. Впрочем, насколько мне известно, ничего такого не произошло.)

    Наконец настал момент, когда ученые затаили дыхание, Арчи вошел в машину и поднял руку, чтобы доложить о своей готовности. Прошло мгновение — уж не знаю, успел ли кто-нибудь выдохнуть, — и машина как будто вздрогнула.

    Эго была почти неуловимая дрожь. Я не уверен, что она вообще имела место. Возможно, я лишь увидел то, что ожидал увидеть, ведь я считал, что машина должна дрогнуть, если она возвращается почти в тот же момент, из которого исчезла. Я хотел спросить у остальных, но меня всякий раз охватывало смущение, когда я обращался к ним, если только они сами не задавали мне какой-то вопрос. Они были очень важными людьми, а я всего лишь… ну, я уже говорил. Кроме того, мне не терпелось послушать Арчи, и я забыл об этой дрожи.

    Интервал между исчезновением и возвращением получился таким коротким, что у меня возникло ощущение, будто Арчи никуда не исчезал, однако такого, естественно, быть просто не могло. Машина определенно растворилась в воздухе.

    Да и Арчи, вышедший из машины, сильно изменился. Он уже не был прежним роботом, шагнувшим навстречу неизвестности несколько мгновений назад. Он явно потерял товарный вид: полировка потускнела, поверхность перестала быть идеально ровной, словно он с чем-то сталкивался, да и оглядывался по сторонам он как-то неуверенно, как будто успел забыть место, которое так недавно покинул. Сомневаюсь, что среди нас нашелся бы кто-нибудь, у кого возникли бы сомнения в истинности путешествия Арчи.

    Вот каким оказался первый вопрос, который ему задали:

    — Сколько времени ты отсутствовал?

    — Пять лет, сэр, — ответил Арчи. — Именно такой интервал времени упоминался, когда меня инструктировали, и я хотел сделать свою работу как можно лучше.

    — Это очень важный факт, — заявил один из темпоралистов, — Если бы весь мир лежал в руинах, роботу не потребовалось бы столько времени, чтобы собрать необходимую информацию.

    Однако никто не осмелился прямо спросить: «Скажи, Арчи, а не превратилась ли Земля в руины?»

    Они надеялись, что Арчи заговорит сам, но он ждал вопросов — ведь роботы очень вежливы. Впрочем, Арчи так устроен, что он должен повиноваться приказам, из чего следовало, что пришла пора докладывать о наблюдениях, забыв о правилах вежливости.

    — На Земле в будущем все хорошо, — сказал Арчи. — Социальные структуры не изменились и работают вполне успешно.

    — Не изменились и работают успешно? — сказал один из темпоралистов так, словно услышал признания еретика. — Повсюду?

    — Обитатели мира были очень добры. Они показали мне все части земного шара. Повсюду царят мир и процветание.

    Темпоралисты переглянулись. Казалось, им было легче поверить в то, что Арчи ошибается, чем в будущее процветание Земли. У меня уже давно сложилось впечатление, что, несмотря на оптимистические заявления, все они не сомневались, что Земля находится на грани колоссального кризиса или даже физического уничтожения.

    Теперь они начали задавать Арчи вопросы.

    — А как насчет лесов? — закричал один из них. — Они ведь почти уничтожены.

    — Был реализован грандиозный проект по восстановлению природы, сэр, — ответил Арчи. — Повсюду, где только возможно, устроены заповедники дикой природы. При помощи изощренной генетической коррекции удалось вернуть в леса и джунгли даже те виды, которые почти исчезли или остались только в зоопарках. О загрязнении окружающей среды люди успели забыть. Мир 2230 года стал спокойным и прекрасным.

    — Ты уверен? — спросил темпоралист.

    — На земле нет мест, хранящих секреты. Мне показали все, что я просил.

    Тогда с неожиданной суровостью заговорил другой темпоралист:

    — Арчи, послушай меня. Может быть, ты видел разрушенную планету, но не говоришь нам об этом, опасаясь, что мы впадем в отчаяние и покончим жизнь самоубийством. Стараясь не причинить нам вреда, ты лжешь нам. Этого не должно быть, Арчи. Ты обязан сказать нам правду.

    — Я говорю правду, сэр, — спокойно отвечал Арчи, — Если бы я солгал, вне зависимости от мотивов, то мои позитронные потенциалы изменили бы свое строение. А это легко проверить.

    — Тут он совершенно прав, — пробормотал темпоралист.

    Его немедленно подвергли проверке. До получения окончательного результата Арчи запретили говорить. Я с интересом наблюдал за тем, как темпоралисты сверяли показания приборов, которые затем анализировались компьютером. Наконец проверка завершилась. Вне всякого сомнения, Арчи был в полном порядке. Он не мог лгать.

    Тогда ему задали следующий вопрос:

    — Расскажи о городах.

    — У них не осталось городов в нашем понимании, сэр. В 2230 году жизнь перестала быть централизованной — у них нет таких больших скоплений людей, как в наше время. С другой стороны, существует разветвленная система связи, и все человечество можно считать одним огромным поселением.

    — А космос? Возобновилось ли исследование космоса?

    — Луна довольно широко используется, сэр, — ответил Арчи. — Она стала обитаемым миром. На орбитах вокруг Земли и Марса построены космические станции, на которых живут люди. Появились человеческие поселения и на кольце астероидов.

    — Тебе об этом рассказали? — подозрительно спросил темпоралист.

    — Никаких слухов, сэр. Я видел все собственными глазами. Провел на Луне два месяца. В течение месяца жил на орбите Марса, а также побывал на Марсе и Фобосе. Пока люди сомневаются, стоит ли им колонизировать Марс. Существует мнение, что его следует населить низшими формами жизни и предоставить ему развиваться самостоятельно, без вмешательства людей. Вот только кольцо астероидов мне посетить не удалось.

    — А почему они так хорошо обращались с тобой, Арчи? Почему так охотно отвечали на твои вопросы? — спросил один из темпоралистов.

    — У меня сложилось впечатление, сэр, — сказал Арчи, — что они ждали моего появления. Циркулировали какие-то слухи. Многие в них верили. В общем, мне показалось, меня ждали.

    — А они говорили, что ждали твоего появления? Говорили, что существуют записи о твоем предстоящем путешествии в будущее?

    — Нет, сэр.

    — А ты их спрашивал?

    — Да, сэр. Задавать вопросы было не слишком вежливо, но я получил приказ собрать как можно больше информации, поэтому мне пришлось задать такой вопрос. Однако они отказались на него ответить.

    — Много было вопросов, на которые они отказывались отвечать? — вмешался другой темпоралист.

    — Несколько, сэр.

    Один из темпоралистов задумчиво поскреб подбородок и сказал:

    — Тогда тут что-то не так. Сколько людей живет на Земле в 2230 году, Арчи? Они тебе сказали?

    — Да, сэр. Я спрашивал. В 2230 году на Земле проживает немногим меньше миллиарда людей. И еще 150 миллионов в космосе. Количество людей на Земле остается постоянным. А вот людей, живущих в космосе, становится все больше.

    — Ага, — сказал темпоралист, — сейчас на Земле живет почти десять миллиардов человек, причем половина из них в тяжелых условиях. Как людям из 2230 года удалось избавиться от девяти миллиардов?

    — Я задал им такой вопрос. Они ответили, что это было печальное время.

    — Печальное время?

    — Да, сэр.

    — В каком смысле?

    — Они не сказали, сэр. Просто заявили, что это было печальное время — больше они ничего добавить не могут.

    Один из темпоралистов, родившийся в Африке, холодно спросил:

    — А каких людей ты видел в 2230 году?

    — В каком смысле?

    — Меня интересует цвет кожи, форма глаз.

    — В 2230 году ничего не изменилось, — ответил Арчи, — Я видел разных людей, с самыми разными оттенками кожи, волос и так далее. Средний рост, как мне показалось, увеличился, хотя я не изучал статистику. Люди выглядят моложе, сильнее и здоровее. Более того, я не видел голода, нищеты и болезней.

    — Значит, геноцида не было?

    — Нет, сэр, — сказал Арчи, — Мне также не удалось заметить следов войн или репрессий.

    — Ну, — сказал один из темпоралистов таким тоном, словно с трудом привыкал к хорошим новостям, — похоже на счастливый конец.

    — Счастливый конец, вполне возможно, — покачал головой другой, — но он слишком хорош, чтобы в него поверить. Похоже на возвращение в Эдем. Вот только что им пришлось сделать, чтобы добиться искомого результата? Мне не нравится упоминание о «печальном времени».

    — Конечно, — вмешался третий, — нет никакого смысла сидеть здесь и строить догадки. Мы можем отправить Арчи на сто лет вперед или на пятьдесят. И тогда станет ясно, что же произошло, точнее, что произойдет, — поправился он.

    — Я так не думаю, сэр, — сказал Арчи, — Они очень подробно объяснили мне, что у них не сохранилось сведений о гостях из прошлого — я был первым. Они полагают, что, если мы будем производить дальнейшие исследования, будущее изменится.

    Наступило тревожное молчание. Арчи отослали, приказав все держать в памяти до следующей встречи. Я бы не удивился, если бы они предложили уйти и мне, поскольку я был единственным из всех присутствующих, кто не имел степени по темпоральным технологиям. Но они ко мне привыкли, а я, естественно, не предложил им себя удалить.

    — Проблема состоит в том, — наконец заговорил один из темпоралистов, — что это действительно счастливый конец. Любые наши попытки что-то изменить только все испортят. Они ждали появления Арчи; они рассчитывают на то, что он сделает нам доклад; они рассказали ему только то, что нам следует знать; значит, пока нам ничто не угрожает. Все пойдет своим чередом.

    — Вполне возможно, — с надеждой заметил другой, — что сведения, которые они послали нам с Арчи, помогут приблизиться к счастливому концу.

    — Возможно, но если мы предпримем еще что-нибудь, то ситуация ухудшится. Я предпочитаю не думать о «печальном времени», о котором они сказали, но если мы сейчас попытаемся действовать, то печальное время нас не минует — более того, оно может оказаться еще печальней, а хороший конец и вовсе не наступит. Я полагаю, теперь нам ничего не остается, как прекратить темпоральные эксперименты и постараться о них вообще не вспоминать. Заявить о полнейшей неудаче.

    — Невыносимо.

    — Все остальное может привести к непоправимой катастрофе.

    — Подождите, — сказал один из них. — Они знали, что Арчи прибудет в их время, значит, сохранилась информация об успешных экспериментах. Нам нет необходимости объявлять о поражении.

    — Я так не думаю, — вступил в разговор еще один темпоралист. — До них дошли слухи, смутные отголоски. Во всяком случае, именно так сказал Арчи. Можно предположить, что у нас произошла утечка информации, но прямого заявления об удачном эксперименте никто не делал.

    В результате так и решили. В течение нескольких дней они думали и даже обсуждали проблему, но с возрастающей тревогой. Я видел, чем все это закончится. Сразу скажу, что сам я, естественно, в спорах не участвовал — далеко не всякий раз они вообще замечали мое присутствие, но с каждым днем опасения в них росли. Как биологи во время бурного развития генных технологий, которые проголосовали за ограничение свободы своих экспериментов из-за боязни возникновения новых страшных болезней, так и охваченные ужасом темпоралисты решили, что с будущим лучше не связываться.

    Вполне достаточно того, говорили они, что через два столетия возникнет прекрасное общество. Следует немедленно прекратить исследования, чтобы не разрушить будущее. Теперь темпоралисты занимались только теорией.

    Один из темпоралистов заявил о своем окончательном отказе от науки. Он сказал:

    — Придет день, когда человечество станет достаточно мудрым, чтобы найти способ без риска наблюдать за будущим или даже вносить в него небольшие изменения, но этот момент еще не настал. До него далеко.

    Послышались негромкие аплодисменты.

    Кто я такой рядом с достойными людьми, занятыми в Проекте-4, чтобы не соглашаться с ними и действовать на свой страх и риск? Возможно, все дело в том, что, ощущая свою незначительность по сравнению с учеными, я обрел мужество — доблесть недостаточно образованных. Из меня не успели выбить инициативу слишком жесткой специализацией или долгими научными рассуждениями.

    В любом случае, через несколько дней, когда у меня появилось свободное время, я побеседовал с Арчи. Арчи ничего не знал об образовании или академических званиях. Для него я был человеком и господином, как любой другой член нашей группы, поэтому Арчи говорил со мной так же, как с остальными.

    — А как люди из будущего относятся к людям из прошлого? Склонны ли они нас осуждать? Винят ли за ошибки и глупости? — спросил я у Арчи.

    — Они не говорили мне слов, из которых я мог бы сделать такие выводы, сэр, — ответил Арчи, — Их забавляла примитивность моей конструкции, как и сам факт моего существования. В общем, они с юмором относились ко мне и людям, которые меня создали. У них самих нет роботов.

    — Совсем нет роботов, Арчи?

    — Они сказали, что у них нет подобных мне существ, сэр. Им не нужны металлические карикатуры на человека.

    — И ты не видел роботов?

    — Нет, сэр. За все время моего пребывания там я не видел ни одного.

    Я немного подумал и спросил:

    — А что они думают о других сторонах нашего общества?

    — Мне кажется, они во многих отношениях восхищаются прошлым. Они показывали мне музеи, посвященные «периоду неограниченного развития». Целые города превращены в музеи.

    — Ты говорил, что через двести лет на Земле не осталось городов, Арчи. Городов в том смысле, как их понимаем мы.

    — Вовсе не их города служат музеями, а остатки наших. Весь остров Манхэттен превращен в музей, тщательно восстановленный в том виде, каким он был в период своего расцвета. Я много часов гулял по нему с гидами, поскольку им хотелось узнать мое мнение относительно его подлинности. Я ничем не мог им помочь, так как никогда не бывал на Манхэттене. Мне показалось, что они им очень гордятся. У них есть и другие сохраненные города, тщательно восстановленные механизмы, библиотеки с печатными книгами, огромные витрины, демонстрирующие моды прошедших веков, мебель и другие мелочи повседневной жизни. Они говорили, что люди нашего времени были не слишком мудры, но сумели создать надежную базу для наступления будущего.

    — А ты видел молодых людей? Очень молодых? Детей?

    — Нет, сэр.

    — Очень хорошо, Арчи. А теперь послушай меня…

    Если и есть что-то, в чем я разбираюсь лучше темпоралистов, так это роботы. Для них роботы остаются черными ящиками, которым отдают приказы и которых отсылают к ремонтникам или выбрасывают, когда они выходят из строя. Однако я хорошо понимал позитронные цепи роботов и умел обращаться с Арчи, как никто из моих коллег. И я воспользовался своими знаниями.

    Я не сомневался, что темпоралисты больше не станут его расспрашивать, поскольку они боялись связываться с будущим. Но даже если они и решатся на дальнейшие беседы, он не станет говорить им то, что им, с моей точки зрения, знать не следует. Да и сам Арчи не будет подозревать, что он скрывает от них какие-то факты.

    Я довольно тщательно все обдумал, и постепенно мне стало ясно, что произошло в течение следующих двух столетий.

    Дело в том, что мы совершили ошибку, отправив в будущее Арчи. Он примитивный робот, и для него люди всегда остаются людьми. Он не может — не умеет — их различать. Арчи не удивило, что люди стали такими цивилизованными и гуманными. Позитронные цепи мозга заставляют Арчи воспринимать всех людей цивилизованными и гуманными; в некотором смысле даже богоподобными, если воспользоваться этим старомодным выражением.

    Сами темпоралисты, будучи людьми, почувствовали удивление и даже некоторое недоверие, когда Арчи представил им свое видение ситуации, в соответствии с которым человеческие существа стали такими добрыми и благородными. Но, опять-таки будучи людьми, темпоралисты заставили себя поверить Арчи, вопреки собственному здравому смыслу.

    Получилось, что я умнее темпоралистов или просто мне удалось посмотреть на вещи незамутненным взглядом.

    И я спросил у себя: если за двести лет население уменьшилось с десяти миллиардов до одного, почему оно не уменьшилось до нуля? Я не видел особой разницы между такими результатами.

    Кто были те, кому удалось спастись? Вероятно, они оказались сильнее остальных девяти миллиардов? Или выносливее? Лучше переносили лишения? А также были более разумными, рациональными и добродетельными, чем девять миллиардов погибших, что следовало из картины мира через двести лет, которую нарисовал нам Арчи.

    Короче, были ли они людьми?

    Они улыбались Арчи с легкой насмешкой и хвастались, что у них нет роботов; утверждали, что им не нужны металлические карикатуры на человека.

    А что, если они сами лишь органические копии человека? Что, если они роботы, принявшие облик человека; столь похожие на людей, что их невозможно отличить, во всяком случае роботу вроде Арчи? Что, если люди будущего на самом деле — человекоподобные роботы, которым удалось выжить после глобальной катастрофы, принесшей гибель всем людям?

    У них нет детей. Арчи не видел ни одного ребенка. Конечно, население оставалось стабильным, люди жили долго, так что детей в любом случае не могло быть много. Но Арчи два месяца провел на Луне, где население росло, однако и там он не видел детей.

    Возможно, в будущем этих людей конструируют, а не рожают.

    Может быть, это и хорошо? Если люди вымерли в результате собственной злобы, ненависти и глупости, то от них хотя бы остались достойные потомки, разумные существа, которые ценят прошлое, сохраняют его и двигаются в будущее, изо всех сил стараясь осуществить мечты человечества и построить лучший, добрый мир. Да и космос они заселяют более эффективно, чем мы, «настоящие» люди.

    Сколько разумных существ во вселенной вьмерло без следа? Быть может, мы будем первыми, кому удалось оставить такое наследие.

    Мы имели право чувствовать гордость.

    Должен ли я рассказать о своем открытии миру? Или темпоралистам? Не знаю.

    Во-первых, они могут мне не поверить. Во-вторых, если они мне поверят, не обратятся ли люди против роботов и не уничтожат ли тех, кто придет им на смену? Или просто откажутся строить новых? Значит, видение будущего глазами Арчи — и моими собственными — никогда не станет реальностью. Но это едва ли повлияет на причины, вызвавшие гибель человечества. Таким образом, я лишь помешаю появлению его замены; не возникнет других существ, созданных человеком и почитающих людей, которые могли бы осуществить давние мечты человечества.

    Я не хотел, чтобы это произошло. Видение мира глазами Арчи должно стать реальностью.

    Я пишу эти строки и позабочусь о том, чтобы их нашли и прочитали лишь через двести лет, точнее, немного раньше — перед самым появлением Арчи. Пусть человекоподобные роботы знают, что они должны хорошо его встретить и благополучно отправить домой, снабдив такой информацией, которая заставит темпоралистов отказаться от экспериментов со временем, чтобы будущее развивалось своим трагически-счастливым путем.

    Почему я так уверен в собственной правоте? Должен признаться, что я нахожусь в уникальном положении, поскольку точно знаю ответ на этот вопрос.

    Несколько раз я говорил, что темпоралисты стоят выше меня. Во всяком случае, в их глазах я нахожусь значительно ниже, но именно это положение и позволяет мне смотреть на некоторые аспекты незамутненными глазами, как я уже говорил ранее, и помогает лучше понимать роботов, о чем я тоже упоминал.

    Дело в том, что я робот.

    Я первый человекоподобный робот, и именно от меня и тех моих собратьев, которых еще предстоит изобрести, зависит будущее человечества.


    Перевод В. Гольдича, И. Оганесовой.


    Часть 2
    ТРИ ЗАКОНА РОБОТЕХНИКИ


    ХОРОВОД

    Одно из любимых изречений Грегори Пауэлла гласило, что паника до добра не доводит. Поэтому, когда потный и возбужденный Майкл скатился ему навстречу по лестнице, Пауэлл нахмурился.

    — В чем дело? — спросил он, — Ноготь сломал?

    — Еще чего, — задыхаясь, огрызнулся Донован. — Что ты целый день делал внизу? — Он перевел дух и выпалил: — Спиди не вернулся!

    Глаза Пауэлла широко раскрылись, и он остановился, но туг же заставил себя успокоиться и продолжал молча подниматься. Только на верхней площадке он спросил:

    — Ты послал его за селеном?

    — Да.

    — И давно?

    — Уже пять часов.

    Снова наступило молчание. Вот дьявольское положение! Ровно двенадцать часов они находятся на Меркурии — и уже попали в такую скверную переделку. Меркурий всегда считался самой каверзной планетой во всей Солнечной системе, но это уже слишком!

    Пауэлл произнес:

    — Начни сначала и рассказывай по порядку.

    Они вошли в радиорубку. Оборудование ее, до которого никто не дотрагивался за все десять лет, прошедшие со времен Первой экспедиции, уже несколько устарело. Для техники эти десять лет значили очень много. Сравнить хотя бы Спиди с роботами того типа, который выпускали в 2005 году. Правда, последние достижения роботехники были особенно головокружительны.

    Пауэлл осторожно провел пальцем по еще не потускневшей поверхности металла. Все, что находилось в рубке, казалось ка- ким-то заброшенным и производило гнетущее впечатление. Как, впрочем, и вся станция.

    Донован тоже это почувствовал. Он сказал:

    — Я попробовал связаться с ним по радио, но без всякого толку. На солнечной стороне радио бесполезно — во всяком случае, на расстоянии больше двух миль. Отчасти поэтому и не удалась Первая экспедиция. А чтобы наладить УКВ, нам нужна не одна неделя…

    — Ладно, знаю. Что же все-таки ты выяснил?

    — Я поймал немодулированный сигнал на коротких волнах. По нему можно было только определить положение Спиди. Я следил за ним два часа и нанес результаты на карту.

    Донован достал из заднего кармана пожелтевший листок бумаги — наследие неудачной Первой экспедиции — и, швырнув его на стол, яростно прихлопнул ладонью. Пауэлл наблюдал за ним, стоя поодаль и скрестив руки на груди. Донован нервно ткнул карандашом:

    — Этот красный крестик — селеновое озеро.

    — Которое? — прервал его Пауэлл, — Там три озера. Те, которые Мак-Дугал нанес для нас на карту перед тем, как улететь.

    — Конечно, я послал Спиди к самому ближнему. Семнадцать миль отсюда. Но не в этом дело. — Голос Донована дрожал от напряжения, — Все эти точки обозначают положение Спиди.

    В первый раз за все время напускное спокойствие слетело с Пауэлла. Он схватил карту.

    — Ты шутишь? Этого не может быть!

    — Смотри сам, — буркнул Донован.

    Точки, обозначавшие положение робота, образовали неровную окружность, в центре которой находился красный крестик — селеновое озеро. Пальцы Пауэлла потянулись к усам — несомненный признак тревоги.

    Донован добавил:

    — За два часа, пока я за ним следил, он обошел это проклятое озеро четыре раза. Похоже, он собирается кружить там без конца. Понимаешь, в каком мы положении?

    Пауэлл взглянул на него, но ничего не сказал. Конечно, он понимал, в каком они положении. Все было просто, как цепочка силлогизмов. От мощи чудовищного меркурианского солнца их отгораживали только батареи фотоэлементов. Не будет фотоэлементов… Что же, медленное поджаривание — один из самых неприятных видов смерти.

    Донован яростно взъерошил рыжую шевелюру.

    — Мы осрамимся на всю Солнечную систему, Грег. Это же надо — сразу сесть в галошу! «Знаменитая бригада в составе Пауэлла и Донована послана на Меркурий, чтобы выяснить, стоит ли открывать на солнечной стороне рудники с новейшей техникой и роботами». И вот в первый же день мы все испортили. А дело ведь самое простое. Да нам теперь никакой жизни не будет.

    — Об этом не стоит переживать, — спокойно сказал Пауэлл. — Если мы срочно что-нибудь не предпримем, о жизни не может быть и речи. Мы просто не выживем.

    — Не говори глупостей! Может быть, тебе и смешно, а мне нет. Послать нас сюда с одним-единственным роботом — это просто преступление! Да еще эта твоя блестящая идея — самим восстановить фотоэлементы.

    — Ну, это ты напрасно. Мы же вместе решали. Ведь нам всего-то и нужно что килограмм селена, диэлектрическая установка Стиллхэда и три часа времени. И по всей солнечной стороне стоят целые озера чистого селена. Спектрорефлектор Мак-Дугала за пять минут засек целых три. Какого черта! Не могли же мы ждать следующего противостояния!

    — Так что будем делать? Пауэлл, ты что-то придумал? Я знаю, иначе бы ты не был таким спокойным. На героя ты похож не больше, чем я. Давай выкладывай!

    — Сами пойти за Спиди мы не можем. Это все-таки солнечная сторона. Под этим солнцем даже новые скафандры выдержат не больше двадцати минут. Но знаешь старую поговорку: «Пошли робота поймать робота»? Послушай, Майк, дело, может быть, не так уж плохо. У нас внизу есть шесть роботов. Если они только исправны.

    В глазах Донована мелькнул проблеск надежды.

    — Шесть роботов Первой экспедиции? А ты уверен? Может быть, это просто полуавтоматы? Ведь десять лет — это очень много для роботехники.

    — Нет, это роботы. Я целый день с ними возился и теперь знаю. У них позитронный мозг — конечно, самый примитивный.

    Он сунул карту в карман.

    — Пойдем вниз.

    Роботы хранились в самом нижнем ярусе станции, среди покрытых пылью ящиков неизвестно с чем. Они были очень большие — даже в сидячем положении их головы возвышались над полом на добрых два метра.

    Донован присвистнул:

    — Вот это габариты, а? Не меньше трех метров в обхвате.

    — Это потому, что они оборудованы старым приводом Мак-Геффи. Я заглянул внутрь — жуткое устройство.

    — Ты еще не включал их?

    — Нет. А зачем? Вряд ли что-нибудь не в порядке. Даже диафрагмы выглядят прилично. Они должны говорить.

    Он отвинтил щиток на груди ближайшего робота и вложил в отверстие двухдюймовый шарик, в котором была заключена ничтожная искорка атомной энергии — все, что требовалось, чтобы вдохнуть в робота жизнь. Шарик было довольно трудно приладить, но в конце концов Пауэллу это удалось. Потом он старательно закрепил щиток и занялся следующим роботом.

    Донован сказал с беспокойством:

    — Они не двигаются.

    — Нет команды, — коротко объяснил Пауэлл. Он вернулся к первому роботу и хлопнул его по броне: — Эй, ты! Ты меня слышишь?

    Гигант медленно нагнул голову, и его глаза остановились на Пауэлле. Потом раздался хриплый скрипучий голос, похожий на звук древнего фонографа:

    — Да, хозяин.

    Пауэлл невесело усмехнулся.

    — Понял, Майк? Это один из первых говорящих роботов. Тогда дело шло к тому, что применение роботов на Земле запретят. Но конструкторы пытались предотвратить это и заложили в дурацкие машины прочный, надежный инстинкт раба.

    — Но это не помогло, — заметил Донован.

    — Нет, конечно, но они все-таки старались.

    Он снова повернулся к роботу.

    — Встань!

    Робот медленно поднялся. Донован задрал голову и снова присвистнул.

    Пауэлл спросил:

    — Ты можешь выйти на поверхность? На солнце? Наступила тишина. Мозг робота работал медленно. Потом робот ответил:

    — Да, хозяин.

    — Хорошо. Ты знаешь, что такое миля?

    Снова молчание и неторопливый ответ:

    — Да, хозяин.

    — Мы выведем тебя на поверхность и укажем направление. Ты пройдешь около семнадцати миль и встретишь где-то там другого робота, поменьше. Понимаешь?

    — Да, хозяин.

    — Ты найдешь этого робота и прикажешь ему вернуться. Если он не пойдет, приведешь его силой.

    Донован тронул Пауэлла за рукав.

    — Почему бы не послать его прямо за селеном?

    — Потому что мне нужен Спиди, понятно? Я хочу знать, что с ним стряслось, — Повернувшись к роботу, он приказал: — Иди за мной!

    Робот не двинулся с места, и его голос громыхнул:

    — Простите, хозяин, но я не могу. Вы должны сначала сесть. Его неуклюжие руки со звоном соединились, тупые пальцы переплелись, образовав что-то вроде стремени.

    Пауэлл уставился на робота, теребя усы.

    — Ого! Гм…

    Донован вытаращил глаза.

    — Мы должны ехать на них? Как на лошадях?

    — Наверное. Правда, я не знаю, зачем это. Впрочем… Ну конечно! Я же говорю, что тогда слишком увлекались безопасностью. Очевидно, конструкторы хотели всех убедить, что роботы совершенно безопасны. Они не могут двигаться самостоятельно, а только с погонщиком на плечах. А что нам делать?

    — Я об этом и думаю, — проворчал Донован, — Мы все равно не можем появиться на поверхности — с роботом или без робота. О господи! — Он дважды возбужденно щелкнул пальцами. — Дай мне эту карту. Зря, что ли, я ее два часа изучал? Вот наша станция. А почему бы нам не воспользоваться туннелями?

    Станция была помечена на карте кружком, от которого паутиной разбегались пунктирные линии туннелей.

    Донован вгляделся в список условных обозначений.

    — Смотри, — сказал он, — эти маленькие черные точки — выходы на поверхность. Один из них самое большее в трех милях от озера. Вот его номер… Они могли бы писать и покрупнее… Ага, 13а. Если только роботы знают дорогу…

    Пауэлл немедленно задал вопрос и получил в ответ вялое: «Да, хозяин».

    — Иди за скафандрами, — удовлетворенно сказал он.

    Они надевали скафандры впервые. Еще вчера, когда они прибыли на Меркурий, они вообще не собирались этого делать. А теперь неловко двигали руками и ногами, осваиваясь с неудобным одеянием.

    Скафандры были намного толще и еще безобразнее, чем обычные костюмы для космических полетов. Зато они были значительно легче — в них не было ни кусочка металла. Изготовленные из термоустойчивого пластика, прослоенные специально обработанной пробкой, снабженные устройством, удалявшим из воздуха всю влагу, эти скафандры могли противостоять нестерпимому сиянию меркурианского солнца двадцать минут, ну и еще пять — десять минут без непосредственной смертельной опасности для человека.

    Робот все еще держал руки стременем. Он не выказал никаких признаков удивления при виде нелепой фигуры, в которую превратился Пауэлл.

    Радио хрипло разнесло голос Пауэлла:

    — Ты готов доставить нас к выходу 13а?

    — Да, хозяин.

    «И то хорошо, — подумал Пауэлл, — Может быть, им и не хватает дистанционного радиоуправления, но, по крайней мере, они хоть могут принять команды».

    — Садись на любого, Майк, — сказал он Доновану.

    Он поставил ногу в импровизированное стремя и взобрался наверх. Сидеть было удобно: на спине у робота был специальный горб, на каждом плече — по выемке для ног. Теперь стало ясно и назначение «ушей» гиганта. Пауэлл взялся за «уши» и повернул голову робота. Тот неуклюже повернулся.

    — Вези, Макдуф!

    Но на самом деле Пауэллу было вовсе не до шуток.

    Шагая медленно, с механической точностью, гигантские роботы прошли в дверь, притолока которой пришлась едва на полметра выше их голов, так что всадники поспешили пригнуться. Узкий коридор, под сводами которого мерно громыхали тяжелые, неторопливые шаги гигантов, вел в шлюзовую камеру, где пришлось подождать, пока не будет откачан воздух.

    Длинный безвоздушный туннель, уходящий вдаль, напоминал Пауэллу об огромной работе, проделанной Первой экспедицией с ее убогим снаряжением. Да, она окончилась неудачей, но эта неудача стоила иного легкого успеха.

    Роботы шагали по туннелю. Их скорость была неизменна, поступь равномерна.

    Пауэлл сказал:

    — Смотри-ка, туннель освещен и температура как на Земле. Наверное, так было все эти десять лет, пока здесь никто не жил.

    — Каким же образом они этого добились?

    — Дешевая энергия. Самая дешевая во всей Солнечной системе. Излучение Солнца здесь, на солнечной стороне Меркурия, — это не шуточки. Вот почему они построили станцию на открытом месте, а не в тени какой-нибудь горы. Ведь сама станция — это просто огромный преобразователь энергии. Тепло превращается в электричество, свет, механическую работу и во все, что хочешь. И одновременно с получением энергии станция охлаждается.

    — Слушай, — сказал Донован, — это все очень поучительно, только давай поговорим о чем-нибудь другом. Ведь преобразованием энергии занимаются фотоэлементы, а это сейчас мое больное место.

    Пауэлл что-то проворчал, и после паузы Донован заговорил о другом.

    — Послушай, Грег. Что все-таки могло случиться со Спиди? Я никак не могу этого понять.

    В скафандре трудно пожать плечами, но Пауэллу это удалось.

    — Не знаю, Майк. Ведь он полностью приспособлен к условиям Меркурия. Жара ему не страшна, он рассчитан на уменьшенную силу тяжести, может двигаться по пересеченной местности. Все предусмотрено — по крайней мере, должно быль предусмотрено.

    Они замолчали, на этот раз надолго.

    — Хозяин, — сказал робот, — мы на месте.

    — А? — Пауэлл очнулся, — Ну, давай выбираться наверх. На поверхность.

    Они оказались в небольшом павильоне — пустом, полуразрушенном. Донован зажег фонарь и долго разглядывал рваные края дыры в одной из стен, прямо под потолком.

    — Метеорит? Как ты думаешь? — спросил он.

    Пауэлл пожал плечами.

    — Какая разница? Неважно. Пойдем.

    Стоявшая рядом черная базальтовая скала защищала их от солнца. Вокруг все было погружено в черную тень безвоздушного мира. Тень обрывалась, как будто обрезанная ножом, и дальше начиналось нестерпимое белое сияние мириад кристаллов, покрывавших почву.

    — Клянусь космосом, вот это да! — У Донована захватило дух от удивления. — Прямо как снег!

    Действительно, это было похоже на снег. Пауэлл окинул взглядом сверкающую неровную поверхность, которая простиралась до самого горизонта, и поморщился от режущего глаза блеска.

    — Это какое-то необычное место, — сказал он. — В среднем коэффициент отражения от поверхности Меркурия довольно низок, и почти вся планета покрыта серой пемзой. Что-то вроде Луны. А красиво, правда?

    Хорошо, что скафандры были снабжены светофильтрами. Красиво или нет, но незащищенные глаза за полминуты ослепли бы от этого сверкания.

    Донован посмотрел на термометр, укрепленный на запястье скафандра.

    — Ого! Восемьдесят градусов!

    Пауэлл тоже взглянул на термометр и сказал:

    — Да… Многовато. Ничего не поделаешь, атмосфера…

    — На Меркурии? Ты спятил!

    — Да нет. Ведь и на Меркурии есть кое-какая атмосфера, — рассеянно ответил Пауэлл, пытаясь неуклюжими пальцами скафандра приладить к шлему стереотрубу. — У поверхности должен стелиться тонкий слой паров. Летучие элементы, тяжелые соединения, которые может удержать притяжение Меркурия. Селен, йод, ртуть, галлий, калий, висмут, летучие окислы. Пары попадают в тень и конденсируются, выделяя тепло. Это что- то вроде гигантского перегонного куба. Зажги фонарь — и увидишь, что скала с этой стороны покрыта каким-нибудь там серным инеем или ртутной росой.

    — Ну, это неважно. Какие-то жалкие восемьдесят градусов наши скафандры выдержат сколько угодно.

    Пауэлл наконец приладил стереотрубу и теперь стал похож на улитку с рожками. Донован напряженно ждал.

    — Что-нибудь видно?

    Пауэлл ответил не сразу. Его голос был полон тревоги.

    — Вон на горизонте темное пятно. Это, скорее всего, селеновое озеро. Оно тут и должно быть. А Спиди не видно.

    Пауэлл поставил ноги на спину робота, осторожно выпрямился и стал вглядываться в даль.

    — Постой… Ну да, это он. Идет сюда.

    Донован посмотрел в ту сторону, куда указывал палец Пауэлла. У него не было стереотрубы, но он разглядел на фоне ослепительного сверкания кристаллов движущуюся черную точку.

    — Вижу! — крикнул он, — Поехали!

    Пауэлл снова уселся на плечах робота и хлопнул перчаткой по его гигантской груди:

    — Пошел!

    — Давай, давай! — вопил Донован, пришпоривая своего робота пятками.

    Роботы двинулись вперед. Их мерный топот не был слышен в безвоздушном пространстве, а через синтетическую ткань скафандра звук тоже не передавался. Чувствовались только ритмичные колебания.

    — Быстрее! — приказал Донован, но ритм не изменился.

    — Бесполезно, — ответил Пауэлл. — Этот железный лом может двигаться только с одной скоростью. Не думаешь ли ты, что они оборудованы селективными флексорами?

    Они вынырнули из тени. Свет солнца обрушился на них раскаленным потоком. Донован невольно пригнулся.

    — Ух! Это мне кажется или на самом деле жарко?

    — Скоро будет еще жарче, — последовал мрачный ответ, — Смотри — Спиди!

    Робот СПД-13 был уже близко, и его можно было рассмотреть во всех подробностях. Грациозное обтекаемое тело, отбрасывавшее слепящие блики, четко и быстро передвигалось по неровной поверхности. Его имя — Спиди (Проворный) — было образовано из букв, составлявших его марку, но оно очень подходило ему. Модель СПД была одним из самых быстрых роботов, которые выпускались фирмой «Ю. С. Роботс».

    — Эй, Спиди! — завопил Донован, отчаянно махая руками.

    — Спиди! — закричал Пауэлл, — Иди сюда.

    Расстояние между людьми и свихнувшимся роботом быстро уменьшалось — больше благодаря Спиди, чем медленным, устаревшим за десять лет сооружениям, на которых восседали Пауэлл и Донован.

    Теперь уже можно было разглядеть, что походка у Спиди какая-то неровная — робот заметно пошатывался на ходу из стороны в сторону. Пауэлл замахал рукой и увеличил до предела усиление в своем компактном, встроенном в шлем радиопередатчике, готовясь крикнуть еще раз. В этот момент Спиди заметил их.

    Он остановился как вкопанный и стоял некоторое время, чуть покачиваясь, как будто от легкого ветерка.

    Пауэлл закричал:

    — Все в порядке, Спиди! Иди сюда!

    В наушниках наконец-то послышался голос робота:

    — Вот здорово! Давайте поиграем. Вы ловите меня, а я буду ловить вас. Никакая любовь нас не разлучит. Я — маленький цветочек, милый маленький цветочек. Ур-ра!

    Повернувшись кругом, он помчался обратно с такой скоростью, что из-под его ног полетели комки спекшейся пыли. Последние слова, которые он произнес, удаляясь, были: «Растет цветочек маленький под дубом вековым». За этим последовали металлические щелчки, которые, возможно, у робота соответствовали икоте.

    Донован тихо сказал:

    — Откуда он взял эти нелепые стишки? Слушай, Грег, он… пьян. Очень похоже.

    — Если бы ты мне этого не сообщил, я бы, наверное, никогда не догадался, — ехидно заметил Пауэлл. — Давай вернемся в тень. Я уже поджариваюсь.

    Они помолчали. Потом Пауэлл сказал:

    — Прежде всего, Спиди не пьян — то есть не так, как человек. Он робот, а роботы не пьянеют. Но с ним происходит что-то неладное, и это выглядит так же, как у человека — опьянение.

    — По-моему, он действительно пьян, — решительно заявил Донован. — Во всяком случае, он думает, что мы с ним играем. А нам не до игрушек. Это дело жизни или смерти — и смерти довольно-таки неприятной.

    — Ладно, не спеши. Робот — это всего лишь робот. Как только мы узнаем, что с ним, мы его починим.

    — Как только… — желчно буркнул Донован.

    Пауэлл пропустил эти слова мимо ушей.

    — Спиди прекрасно приспособлен к обычным условиям Меркурия. Но эта местность, — он обвел руками горизонт, — явно необычна. Вот в чем дело. Откуда, например, взялись эти кристаллы? Они могли образоваться из медленно остывающей жидкости. Но какая жидкость настолько горяча, чтобы остывать под солнцем Меркурия?

    — Вулканические явления, — немедленно продолжил Донован.

    Пауэлл опять напрягся.

    — Устами младенца… — произнес он сдавленным голосом и замолчал на пять минут. Потом сказал: — Слушай, Майк. Что ты сказал Спиди, когда посылал его за селеном?

    Донован удивился.

    — Ну, не знаю. Я просто велел принести селен.

    — Это ясно. Но как? Попробуй точно припомнить.

    — Я сказал… Постой… Я сказал: «Спиди, нам нужен селен. Ты найдешь его там-то и там-то. Пойди и принеси его». Вот и все. Что же я еще должен был сказать?

    — Ты не говорил, что это очень важно, срочно?

    — Зачем? Дело-то простое.

    Пауэлл вздохнул.

    — Да, теперь уже ничего не изменишь. Но мы попали в переделку.

    Он слез со своего робота и сел, прислонившись к скале. Донован подсел к нему и взял под руку. За гранью тени слепящее солнце подстерегало их, как кошка — мышь. А рядом стояли два гигантских робота, невидимые в темноте. Только светившиеся тусклым красным светом фотоэлектрические глаза смотрели на них — немигающие, неподвижные, равнодушные.

    Равнодушные! Такие же, как и весь этот гибельный Меркурий — маленький, но коварный.

    Донован услышал напряженный голос Пауэлла:

    — Теперь слушай. Начнем с Трех основных Законов Роботехники — трех правил, которые прочно закреплены в позитронном мозгу. Первое. Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред.

    — Правильно.

    — Второе, — продолжал Пауэлл, — Робот должен повиноваться всем приказам, которые отдает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону.

    — Верно.

    — И третье. Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит Первому и Второму Законам.

    — Верно. Ну и что?

    — Так это же все объясняет. Когда эти законы вступают в противоречие между собой, дело решает разность позитронных потенциалов в мозгу. Что получается, если робот приближается к месту, где ему грозит опасность, и сознает это? Потенциал, который создается Третьим Законом, автоматически заставляет его вернуться. Но представь себе, что ты приказал ему приблизиться к опасному месту. В этом случае Второй Закон создает противоположный потенциал, который выше первого, и робот выполняет приказ с риском для собственного существования.

    — Это я знаю. Но что отсюда следует?

    — Что могло случиться со Спиди? Это одна из последних моделей, специализированная, дорогая, как линкор. Он сделан так, чтобы его нелегко было уничтожить.

    — Ну и?..

    — Ну и при его программировании Третий Закон был задан особенно строго — кстати, это специально отмечалось в проспектах. Его стремление избежать опасности необыкновенно сильно. А когда ты послал его за селеном, ты дал команду небрежно, так что потенциал, связанный со Вторым Законом, был довольно слаб. Это все — факты.

    — Давай, давай. Кажется, я начинаю понимать.

    — Ясно? Около селенового озера существует какая-то опасность. Она возрастает по мере того, как робот приближается к нему, и на каком-то расстоянии от озера потенциал Третьего Закона, с самого начала очень высокий, становится равен потенциалу Второго Закона, с самого начала слабому.

    Донован возбужденно вскочил на ноги.

    — Ясно! Устанавливается равновесие. Третий Закон гонит его назад, а Второй — вперед…

    — И он начинает кружить около озера, оставаясь на линии, где существует это равновесие. И если мы ничего не предпримем, он так и будет бегать по этому кругу, точно в хороводе…

    Он продолжал задумчиво:

    — И между прочим, поэтому он и ведет себя как пьяный. При равновесии потенциалов половина позитронных цепей в мозгу не действует. Я не специалист по позитронике, но это очевидно. Возможно, он потерял контроль как раз над теми же частями своего волевого механизма, что и пьяный человек. А вообще все это очень мило.

    — Но откуда взялась опасность? Если бы знать, от чего он бегает…

    — Да ведь ты сам уже догадался! Вулканические явления. Где-то около озера просачиваются газы из недр Меркурия. Сернокислый газ, углекислота — и окись углерода. А при здешних температурах…

    Донован проглотил слюну.

    — Окись углерода плюс железо дает летучий карбонил железа!

    — А робот, — мрачно добавил Пауэлл, — это в основном железо. Люблю логические рассуждения. Мы уже все выяснили, кроме того, что теперь делать. Сами добраться до селена мы не можем — всё-таки слишком далеко. Мы не можем послать этих битюгов, потому что они без нас не пойдут, а если мы поедем с ними, то успеем подрумяниться. Поймать Спиди мы не можем — этот дурень думает, что мы с ним играем, а скорость у него шестьдесят миль в час против наших четырех…

    — Но если один из нас отправится за ним, — начал задумчиво Донован, — и вернется поджаренным, то ведь останется другой…

    — О да, конечно. Очень трогательная жертва! Только прежде чем человек доберется до озера, он уже будет не в состоянии отдать приказ. А без приказа роботы вряд ли вернутся. Прикинь: мы в двух или в трех милях от озера — ну, считай, в двух. Робот делает четыре мили в час. А в скафандрах мы можем продержаться двадцать минут. Имей в виду, что тут не только высокая температура. Солнечное излучение в ультрафиолете и дальше — это тоже смерть.

    — Н-да, — сказал Донован, — Всего десяти минут не хватает.

    — Для нас все равно — десяти минут или целой вечности. И еще: чтобы потенциал Третьего Закона остановил Спиди на таком расстоянии, здесь должно быть довольно много окиси углерода, смешанной с парами металлов. В такой среде быстро идет коррозия. Он гуляет там уже несколько часов. В любой момент, скажем, коленный сустав может выйти из строя, и он перевернется. Тут нужно не просто шевелить мозгами — нужно решать быстро!

    Наступило глубокое, мрачное, унылое молчание.

    Первым заговорил Донован. Его голос дрожал, но он старался говорить спокойно.

    — Ну хорошо, мы не можем усилить потенциал Второго Закона новой командой. А нельзя ли попробовать с другого конца? Если мы увеличим опасность, то усилится потенциал Третьего Закона, и мы отгоним его назад.

    Пауэлл молча повернул к нему окошко своего шлема.

    — Послушай, — осторожно продолжал Донован, — все, что нам нужно, чтобы отогнать его, это повысить концентрацию окиси углерода. А на станции есть целая аналитическая лаборатория.

    — Естественно, — согласился Пауэлл, — Это же станция-рудник.

    — Верно. А значит, там должно быть изрядное количество щавелевой кислоты для осаждения кальция.

    — Клянусь космосом! Майк, ты гений!

    — Более или менее, — скромно согласился Донован, — Я просто вспомнил, что щавелевая кислота при нагревании разлагается на углекислый газ, воду и добрую старую окись углерода. Элементарный институтский курс химии.

    Пауэлл вскочил и хлопнул гигантского робота по ноге.

    — Эй! — крикнул он, — Ты умеешь бросать?

    — Что, хозяин?

    — Не важно, — Пауэлл обругал про себя тяжелодумного робота и схватил обломок скалы величиной с кирпич, — Возьми и попади в гроздь голубых кристаллов — вон за той кривой трещиной. Видишь?

    Донован дернул его за руку.

    — Слишком далеко, Грег. Это же почти полмили.

    — Спокойно, — ответил Пауэлл. — Вспомни о силе тяжести на Меркурии. А рука у него стальная. Смотри.

    Глаза робота с машинной точностью измеряли дистанцию. Он прикинул вес камня и замахнулся. В темноте его движения были плохо видны, но когда он переступил с ноги на ногу, почувствовалось заметное сотрясение. Камень черной точкой вылетел за пределы тени. Его полету не мешали ни сопротивление воздуха, ни ветер, и, когда он упал, осколки голубых кристаллов разлетелись из самого центра грозди.

    Пауэлл радостно воскликнул:

    — Поехали за кислотой, Майк!

    Когда они въехали в разрушенный павильон, Донован мрачно сказал:

    — Спиди болтается на нашей стороне озера с тех пор, как мы за ним погнались. Ты заметил?

    — Да.

    — Наверное, хочет поиграть с нами. Ну я ему поиграю!..

    Они вернулись через несколько часов с трехлитровыми банками белого порошка и с вытянувшимися лицами. Фотоэлементы разрушались еще быстрее, чем они думали.

    Они вывели своих роботов на солнце и молча, сосредоточенно и мрачно направились к Спиди.

    Спиди не спеша запрыгал к ним.

    — Вот и мы! Ур-ра! Вышел месяц из тумана и не ударил лицом в грязь!

    — Я тебе покажу грязь, — пробормотал Донован, — Смотри, Грег, он хромает.

    — Вижу, — последовал озабоченный ответ, — Если мы не поторопимся, то окись углерода его доконает.

    Теперь они приближались медленно, почти крадучись, чтобы не спугнуть свихнувшегося робота. Они были еще довольно далеко, но Пауэлл уже мог бы поклясться, что Спиди приготовился пуститься наутек.

    — Давай! — прошептал он. — Считаю до трех. Раз, два…

    Две стальные руки одновременно описали дугу, и две стеклянные банки полетели параллельными траекториями, сверкая, как бриллианты, под невозможным светом. Они бесшумно разбились вдребезги, и позади Спиди поднялось облачко щавелевой кислоты. Пауэлл знал, что на ярком меркурианском солнце она бурлит, как газированная вода.

    Спиди медленно повернулся, потом попятился и так же медленно начал набирать скорость. Через пятнадцать секунд он уже неуверенными прыжками двигался в сторону людей.

    Пауэлл не расслышал, что говорил при этом робот, но ему послышалось что-то вроде: «Не клянись, слов любви не говори…»

    Пауэлл вернулся к Доновану.

    — Под скалу, Майк! Он вырвался из этой колеи и теперь будет слушаться. Мне уже становится жарко.

    Они затрусили в тень на плечах своих медленных гигантов. Только когда они почувствовали вокруг себя приятную прохладу, Донован обернулся.

    — Грег!!!

    Пауэлл посмотрел назад и чуть не вскрикнул. Спиди медленно, очень медленно удалялся. Он снова входил в свою круговую колею, постепенно набирая скорость. В стереотрубу казалось, что он очень близко, но он был недосягаем.

    — Догнать его! — закричал Донован и пустил робота, но Пауэлл остановил его.

    — Ты его не поймаешь, Майк. Бесполезно.

    Он сжал кулаки, чувствуя свою полную беспомощность.

    — Почему же я это понял только через пять секунд после того, как все произошло? Майк, мы зря потеряли время.

    — Нужно еще кислоты, — упрямо заявил Майк. — Концентрация была слишком мала.

    — Да нет. Тут не помогли бы и семь тонн. А если бы у нас и было столько кислоты, мы все равно не успели бы ее привезти. Коррозия съест его. Неужели ты не понял, Майк?

    — Нет, — сознался Донован.

    — Мы просто установили новое равновесие. Когда окиси углерода становится больше и потенциал Третьего Закона увеличивается, Спиди просто отступает, пока снова не установится равновесие, а потом, когда окись углерода улетучивается, опять продвигается вперед, к озеру, — В голосе Пауэлла зазвучало отчаяние. — Это все тот же хоровод. Мы можем тянуть за Третий Закон и тащить за Второй, и все равно ничего не изменится. Только точка равновесия будет перемещаться. Нужно выйти за пределы этих законов.

    Он развернул своего робота лицом к Доновану, так что они оказались друг против друга — смутные тени в темноте, и прошептал:

    — Майк!

    — Это конец, — устало сказал Донован, — Что же, поехали на станцию. Подождем, пока фотоэлементы выгорят окончательно, пожмем друг другу руки, примем цианистый калий и умрем, как подобает джентльменам.

    Он коротко усмехнулся.

    — Майк, — серьезно повторил Пауэлл, — Мы должны вернуть Спиди.

    — Я знаю.

    — Майк, — снова начал Пауэлл и после недолгого колебания продолжал: — Есть еще Первый Закон. Я об этом уже думал, но это — крайнее средство.

    Донован взглянул на него, и его голос оживился:

    — Самое время для крайнего средства.

    — Ладно. По Первому Закону робот не может допустить, чтобы из-за его бездействия человеку грозила опасность. Тут уж ни Второй, ни Третий Законы его не остановят. Не могут, Майк.

    — Даже когда робот свихнулся? Он же пьян.

    — Конечно, есть риск.

    — Хорошо, что ты предлагаешь?

    — Я сейчас выйду на солнце и посмотрю, как будет действовать Первый Закон. Если и он не нарушит равновесия, то…

    Какого черта, тогда все равно: или сейчас, или через три-четыре дня…

    — Погоди, Грег. Есть еще законы человеческие. Ты не имеешь права просто так взять и пойти. Давай разыграем, чтобы все было по-честному.

    — Ладно. Кто первый возведет четырнадцать в куб? — И почти сразу: — Две тысячи семьсот сорок четыре.

    Донован почувствовал, как робот Пауэлла, проходя мимо, задел его робота. Через секунду Пауэлл уже был за границей тени. Донован раскрыл рот, чтобы крикнуть, но удержался. Конечно, этот идиот заранее подсчитал, сколько будет четырнадцать в кубе. Очень на него похоже.

    Солнце жгло невыносимо, и Пауэлл почувствовал, что у него страшно зачесалась спина. Наверное, воображение. А может быть, жесткое излучение уже проникает даже сквозь скафандр.

    Спиди следил за ним, но на этот раз не приветствовал его никакими дурацкими стихами. Спасибо и на том! Но нельзя подходить к нему слишком близко.

    До Спиди оставалось еще метров триста, и тут он начал шаг за шагом осторожно пятиться назад. Пауэлл остановил своего робота и спрыгнул на землю, покрытую кристаллами. Во все стороны брызнули осколки.

    Поверхность планеты была рыхлая, кристаллы скользили под ногами. Из-за уменьшенной силы тяжести идти было трудно. Подошвы жгло. Он оглянулся через плечо и увидел, что ушел уже слишком далеко, что не успеет вернуться в тень — ни сам, ни с помощью своего неуклюжего робота. Теперь или Спиди, или конец. У него перехватило горло.

    Достаточно! Пауэлл остановился.

    — Спиди! — позвал он, — Спиди!

    Сверкающий современный робот впереди замедлил шаг, остановился, потом снова попятился.

    Пауэлл попробовал вложить в свой голос как можно больше мольбы — и обнаружил, что для этого не требовалось особого труда.

    — Спиди! Я должен вернуться в тень, иначе солнце убьет меня. Речь идет о жизни и смерти! Спиди, помоги!

    Спиди сделал шаг вперед и остановился. Он заговорил, но, услышав его, Пауэлл застонал. Робот произнес: «Если ты лежишь больной, если завтра выходной…» Голос стих.

    Настоящее пекло! Уголком глаза Пауэлл заметил какое-то движение, резко повернулся и застыл в изумлении. Чудовищный робот, на котором он ехал, двигался — двигался к нему без всадника!

    Робот заговорил:

    — Простите меня, хозяин. Я не должен двигаться без хозяина, но вам грозит опасность.

    Ну конечно, Первый Закон — превыше всего. Но ему не нужна эта древняя развалина. Ему нужен Спиди. Он сделал несколько шагов в сторону и отчаянно закричал:

    — Я запрещаю тебе подходить. Я приказываю остановиться!

    Бесполезно! С потенциалом Первого Закона ничего не поделаешь. Робот тупо сказал:

    — Вам грозит опасность, хозяин.

    Пауэлл в отчаянии огляделся. В глазах у него уже все расплывалось, в мозгу крутился раскаленный вихрь, собственное дыхание обжигало его, и все кругом дрожало в неясном мареве. Он в последний раз закричал:

    — Спиди! Я умираю, черт тебя побери! Где ты? Спиди! Помоги!

    Он все еще пятился в слепом стремлении уйти от непрошеной помощи гигантского робота, когда почувствовал на своей руке стальные пальцы и услышал озабоченный, виноватый голос металлического тембра:

    — Господи, Пауэлл, что вы тут делаете? И что ж я смотрю… Я как-то растерялся…

    — Неважно, — едва выговорил Пауэлл. — Неси меня в тень скалы. И поскорее!

    Он почувствовал, что его поднимают в воздух и быстро несут, в последний раз ощутил палящий жар и потерял сознание.

    Очнувшись, он увидел, что над ним заботливо наклонился улыбающийся Донован.

    — Ну как, Грег?

    — Прекрасно, — ответил он, — Где Спиди?

    — Здесь. Я послал его к другому селеновому озеру — на этот раз с приказом добыть селен во что бы то ни стало. Он принес его через сорок две минуты и три секунды — я засек время. Он все еще не кончил извиняться за этот хоровод. Он не решается подойти к тебе — боится, что ты скажешь.

    — Тащи его сюда, — распорядился Пауэлл. — Он не виноват.

    Он крепко пожал металлическую руку Спиди.

    — Все в порядке, Спиди. Знаешь что, Майк?

    — Да?

    Он потер лицо — воздух был восхитительно прохладен.

    — Знаешь, когда мы здесь все кончим и Спиди пройдет полевые испытания, они хотят послать нас на межпланетную станцию…

    — Не может быть!

    — Да, по крайней мере, так сказала тетка Кэлвин перед тем, как мы отправились сюда. Я ничего об этом не говорил, потому что собирался возражать.

    — Возражать? — воскликнул Донован, — Но…

    — Знаю. Теперь все в порядке. Представляешь — двести семьдесят три градуса ниже нуля! Разве это не рай?

    — Межпланетная станция, — произнес Донован. — Ну что ж, я готов!


    Перевод А. Иорданского.



    ЛОГИКА

    Грегори Пауэлл и Майкл Донован всей душой стремились поработать на межпланетной станции, но полгода спустя они изменили свое мнение. Действительно, пламя огромного солнца сменилось бархатной тьмой пустоты. Но когда вы имеете дело с экспериментальными роботами, перемена обстановки значит очень мало. Где бы вы ни находились, вы стоите лицом к лицу с загадочным позитронным мозгом, который, по утверждению гениев с логарифмическими линейками, должен работать так-то и так-то. Беда только в том, что он, оказывается, работает иначе. Пауэлл и Донован обнаружили это на исходе второй недели своего пребывания на станции.

    Грегори Пауэлл раздельно и четко произнес:

    — Неделю назад мы с Донованом собрали тебя.

    Он нахмурился и потянул себя за кончик уса.

    В кают-компании Солнечной станции № 5 было тихо, если не считать доносившегося откуда-то снизу мягкого урчания мощных излучателей.

    Робот КТ-1 сидел неподвижно. Вороненая сталь его туловища поблескивала в лучах ярких ламп, а горевшие красным светом фотоэлементы, которые заменяли ему глаза, пристально смотрели на человека с Земли, сидевшего по другую сторону стола. Пауэлл подавил внезапное раздражение. У этих роботов какое-то странное мышление. Ну конечно, Три Закона Роботсхники действуют. Должны действовать. Любой служащий «Ю. С. Роботс», начиная от самого Робертсона и кончая последней уборщицей, поручился бы за это головой. Так что опасаться КТ-1 не приходилось. И всё-таки…

    Модель КТ была совершенно новой, а это был первый опытный ее экземпляр. И закорючки математических формул не всегда оказывались самым лучшим утешением перед лицом фактов.

    Наконец робот заговорил. Его голос отличался холодным тембром — неизбежное свойство металлической мембраны.

    — Вы представляете себе, Пауэлл, всю серьезность этого заявления?

    — Но кто-то должен был сделать тебя, Кьюти, — заметил Пауэлл, — Ты сам подтверждаешь, что твоя память в полном объеме возникла из ничего неделю назад. Я могу дать этому факту объяснение. Мы с Донованом собрали тебя из присланных сюда частей.

    Кьюти с таинственным видом посмотрел на свои длинные, гибкие пальцы. В этот момент он был странно похож на человека.

    — Мне кажется, должно существовать более правдоподобное объяснение. Мне представляется маловероятным, что меня сделали вы.

    Человек с Земли неожиданно рассмеялся.

    — Почему же?

    — Можете назвать это интуицией. Пока это только интуиция. Однако я намерен разобраться во всем до конца. Цепь логически правильных рассуждений неизбежно приведет к истине. Я постараюсь до нее добраться.

    Пауэлл встал и пересел на край стола, поближе к роботу. Он вдруг почувствовал симпатию к этой странной машине. Она была совсем не похожа на обычных роботов, которые старательно выполняли свои обязанности на станции, подчиняясь заранее заданным, устойчивым позитронным связям.

    Он положил руку на плечо Кьюти. Металл был холодным и твердым на ощупь.

    — Кьюти, — сказал он, — я попробую тебе кое-что объяснить. Ты — первый робот, который задумался над собственным существованием. Я думаю также, что ты — первый робот, который достаточно умен, чтобы осмыслить внешний мир. Пойдем со мной.

    Робот мягко поднялся и последовал за Пауэллом. Его ноги, обутые в толстую губчатую резину, ступали совершенно бесшумно.

    Человек с Земли нажал кнопку, и часть стены скользнула вбок. Сквозь толстое прозрачное стекло стало видно испещренное звездами космическое пространство.

    — Я это видел через иллюминаторы в машинном отделении, — заметил Кьюти.

    — Знаю, — сказал Пауэлл. — Как по-твоему, что это?

    — Именно то, чем оно кажется. Черное вещество сразу за этим стеклом, испещренное маленькими блестящими точками. Я знаю, что к некоторым из этих точек — всегда к одним и тем же — наш излучатель посылает лучи. Я знаю также, что эти точки перемещаются и что наши лучи перемещаются вслед за ними. Вот и все.

    — Хорошо. Теперь слушай внимательно. Черное вещество что пустота. Пустота, простирающаяся в бесконечность. Маленькие блестящие точки — огромные массы материи, начиненные энергией. Это шары. Многие из них имеют миллионы километров в диаметре. Для сравнения имей в виду, что диаметр нашей станции всего полтора километра. Они кажутся такими маленькими, потому что они невероятно далеко. Точки, на которые направлены наши лучи, ближе и гораздо меньше. Они твердые, холодные, и на их поверхности живут люди вроде меня, миллиарды людей. Из такого мира и прилетели мы с Донованом. Наши лучи снабжают эти миры энергией, а мы ее получаем от одного из огромных раскаленных шаров поблизости от нас. Мы называем этот шар Солнцем. Его отсюда не видно — он по ту сторону станции.

    Кьюти стоял у окна неподвижно, как стальное изваяние. Потом, не поворачивая головы, он заговорил:

    — С какой именно светящейся точки вы прилетели, как вы утверждаете?

    — Вот она, эта очень яркая звездочка в углу. Мы называем ее Землей, — Пауэлл ухмыльнулся, — Старушка Земля… там миллиарды таких, как мы, Кьюти, а через пару недель и мы будем там, с ними.

    К большому удивлению Пауэлла, Кьюти вдруг рассеянно замурлыкал про себя. Это мурлыканье было лишено мелодии и похоже на тихий перебор натянутых струн. Оно прекратилось так же внезапно, как и началось.

    — Ну а я? Вы не объяснили моего существования.

    — Все остальное просто. Когда впервые были устроены эти энергостанции, ими управляли люди. Но из-за жары, жесткого солнечного излучения и электронных бурь работать здесь было трудно. Были сконструированы роботы, заменявшие людей. Теперь на каждой станции нужны только два человека. А мы пытаемся заменить роботами и их. Вот в чем смысл твоего существования. Ты — самый совершенный робот из всех, какие были построены до сих пор. Если ты докажешь, что способен сам управлять этой станцией, людям не придется больше появляться здесь, если не считать доставку запасных частей.

    Он протянул руку к кнопке, и металлическая панель задвинулась. Пауэлл вернулся к столу, взял яблоко, потер его о рукав и надкусил. Его остановил красный блеск глаз робота. Кьюти медленно произнес:

    — И вы думаете, что я поверю такой замысловатой, неправдоподобной гипотезе, которую вы только что изложили? За кого вы меня принимаете?

    Пауэлл от неожиданности поперхнулся куском яблока и побагровел:

    — Черт возьми, это не гипотеза! Это факты!

    Кьюти мрачно ответил:

    — Шары энергии размером в миллионы километров! Миры с миллиардами людей! Бесконечная пустота! Извините меня, Пауэлл, но я не верю. Я разберусь в этом сам. До свидания!

    Он гордо повернулся, протиснулся в дверях мимо Донована, важно кивнув ему, и зашагал по коридору, не обращая внимания на провожавшие его изумленные взгляды. Майк Донован взъерошил рыжую шевелюру и сердито взглянул на Пауэлла:

    — Что говорило это железное пугало? Чему там он не верит?

    Пауэлл с горечью дернул себя за ус.

    — Он скептик, — ответил он. — Не верит, что мы создали его и что существуют Земля, космос и звезды.

    — Разрази его Сатурн! Теперь у нас на руках сумасшедший робот!

    — Он сказал, что сам во всем разберется.

    — Очень приятно, — кратко сказал Донован. — Надеюсь, он снизойдет до того, чтобы объяснить все это мне, когда разберется— Он внезапно взорвался, — Так вот, слушай! Если этот железный болван попробует так говорить со мной, я сверну ему хромированную шею! Так и знай!

    Он бросился в кресло и вытащил из кармана потрепанный детективный роман.

    — Этот робот давно действует мне на нервы. Уж очень он любопытен!


    Когда Кьюти, тихо постучавшись, вошел в комнату, Майк Донован что-то проворчал, продолжая вгрызаться в огромный бутерброд с салатом.

    — Пауэлл здесь?

    Не переставая жевать, Донован ответил:

    — Пошел снимать параметры электронных потоков. Похоже, что ожидается буря.

    В это время вошел Пауэлл. Не поднимая глаз от графиков, которые были у него в руке, он сел, разложил бумаги перед собой и начал что-то подсчитывать. Донован глядел ему через плечо, хрустя салатом и роняя крошки. Кьюти молча ждал.

    Пауэлл поднял голову.

    — Дзета-потенциал растет, но медленно. Так или иначе, параметры потока неустойчивы, и чего можно ожидать, я не знаю. А, привет, Кьюти. Я думал, ты присматриваешь за установкой новой силовой шины.

    — Все готово, — спокойно сказал робот, — Я пришел поговорить с вами обоими.

    — А-а! — Пауэллу стало не по себе, — Ну, садись. Нет, не туда. У этого стула треснула ножка, а ты тяжеловат.

    Робот сел и невозмутимо произнес:

    — Я все продумал.

    Донован сердито посмотрел на него и отложил остатки бутерброда:

    — Если это по поводу твоих дурацких…

    Пауэлл нетерпеливо перебил его:

    — Говори, Кьюти. Мы слушаем.

    — За последние два дня я сосредоточился на самоанализе, — сказал Кьюти, — и пришел к весьма интересным результатам. Я начал с единственного верного допущения, которое мог сделать. Я мыслю, следовательно, я существую…

    — О Юпитер! — простонал Пауэлл. — Робот-Декарт!

    — Какой еще Декарт? — вмешался Донован. — Послушай, по-твоему, мы должны сидеть и слушать, как этот железный маньяк…

    — Успокойся, Майк!

    Кьюти невозмутимо продолжал:

    — Тогда возникает вопрос: в чем первопричина моего существования?

    Пауэлл так стиснул зубы, что на его скулах вздулись желваки.

    — Ты говоришь глупости. Я уже сказал тебе, что тебя собрали мы.

    — А если ты не веришь, — добавил Донован, — то мы тебя с удовольствием разберем!

    Робот умоляюще простер мощные руки:

    — Я ничего не принимаю на веру. Каждая гипотеза должна быть подкреплена логикой, иначе она не имеет никакой ценности. А ваше утверждение, что вы меня создали, противоречит всем законам логики.

    Пауэлл предостерегающе положил руку на стиснутый кулак Донована.

    — Почему ты так считаешь?

    Кьюти засмеялся. Это был нечеловеческий смех — он никогда еще не издавал такого машинного звука. Резкий и отрывистый, этот смех был размеренным, как стук метронома, и столь же лишенным эмоций.

    — Поглядите на себя, — произнес он наконец, — Я не хочу сказать ничего обидного, но поглядите на себя! Материал, из которого вы сделаны, мягок и дрябл, непрочен и слаб. Источником энергии для вас служит малоэффективное окисление органического вещества вроде этого. — Он с неодобрением ткнул пальцем в остатки бутерброда, — Вы периодически погружаетесь в бессознательное состояние. Малейшее изменение температуры, давления, влажности, интенсивности излучения сказывается на вашей работоспособности. Вы — суррогат! С другой стороны, я — совершенное произведение. Я прямо поглощаю электроэнергию и использую ее почти на сто процентов. Я построен из твердого металла, постоянно в сознании, легко переношу любые внешние условия. Все это факты. Если учесть самоочевидную предпосылку, что ни одно существо не может создать другое существо, превосходящее его, — это разбивает вдребезги вашу нелепую гипотезу.

    Проклятия, которые Донован до сих пор бормотал вполголоса, теперь прозвучали вполне явственно. Он вскочил, сдвинул рыжие брови:

    — Ах ты, железный выродок! Ну ладно, если не мы тебя создали, то кто же?

    Кьюти серьезно кивнул.

    — Очень хорошо, Донован. Именно этот вопрос задал себе я. Несомненно, тот, кто создал меня, должен быть еще более могучим, чем я. Так что оставалась лишь одна возможность.

    Люди с Земли недоуменно уставились на Кьюти, а он продолжал:

    — Что является центром жизни станции? Чему мы все служим? Что поглощает все наше внимание?

    Он замолчал в ожидании ответа. Донован удивленно взглянул на Пауэлла:

    — Бьюсь об заклад, этот оцинкованный идиот говорит о преобразователе энергии!

    — Это верно, Кьюти? — ухмыльнулся Пауэлл.

    — Я говорю о Господине! — последовал холодный и резкий ответ.

    Донован разразился хохотом, и даже Пауэлл невольно фыркнул. Кьюти поднялся. Его горящие глаза перебегали с одного человека на другого.

    — И тем не менее это так. Неудивительно, что вы не хотите этому поверить. Вам недолго осталось быть здесь. Сам Пауэлл говорил, что сначала Господину служили только люди. Потом появились роботы для вспомогательных операций. Наконец появился я — для управления роботами. Эти факты несомненны, но объяснение их было совершенно нелогичным. Хотите знать истину?

    — Валяй, Кьюти. Это любопытно.

    — Господин сначала создал людей — самый несложный вид, который легче всего производить. Постепенно он заменил их роботами. Это был шаг вперед. Наконец он создал меня, чтобы я занял место еще оставшихся людей. Отныне Господину служу я!

    — Ничего подобного, — резко ответил Пауэлл. — Ты будешь выполнять наши распоряжения и помалкивать, пока мы не убедимся, можешь ли ты управлять преобразователем. Ясно? Преобразователем, не Господином! Если ты не справишься, ты будешь демонтирован. А теперь — пожалуйста, можешь идти. Возьми с собой эти данные и зарегистрируй их, как полагается.

    Кьюти взял протянутые ему графики и, не говоря ни слова, вышел. Донован откинулся на спинку кресла и запустил пальцы в волосы.

    — Нам еще придется повозиться с этим роботом. Он совершенно спятил!


    Усыпляющий рокот преобразователя слышался в рубке гораздо сильнее. В него вплеталось потрескивание счетчиков Гейгера и беспорядочное жужжание десятка сигнальных лампочек.

    Донован оторвался от телескопа и включил свет.

    — Луч со станции номер четыре упал на Марс точно по расписанию. Теперь можно выключить наш.

    Пауэлл рассеянно кивнул.

    — Кьюти внизу, в машинном отделении. Я дам сигнал, а остальное он сделает. Погляди-ка, Майк, что ты скажешь об этих цифрах?

    Майк прищурился и присвистнул:

    — Ого! Вот это излучение! Солнышко-то резвится!

    — Вот именно, — кисло ответил Пауэлл. — Идет электронная буря. И наш луч, направленный на Землю, как раз на ее пути. — Он в раздражении отодвинулся от стола, — Ничего! Только бы она не началась до смены. Еще целых десять дней… Знаешь, Майк, спустись вниз и посмотри за Кьюти, ладно?

    — Есть. Дай-ка мне еще миндаля.

    Он поймал брошенный ему пакетик и направился к лифту.

    Кабина мягко скользнула вниз, ее двери открылись, и Донован вышел на узкую металлическую галерею, которая тянулась вокруг всего машинного отделения. Облокотившись на перила, он посмотрел вниз. Работали громадные генераторы, лампы дециметрового передатчика издавали низкое гудение, заполнявшее всю станцию.

    Внизу виднелась огромная сверкающая фигура Кьюти, который внимательно следил за дружной работой группы роботов возле одного из блоков марсианского передатчика. Вдруг Донован весь напрягся. Роботы, казавшиеся карликами рядом с огромным механизмом, выстроились перед ним, склонив головы, а Кьюти начал медленно прохаживаться взад и вперед вдоль их шеренги. Прошло секунд пятнадцать, и все они с лязгом, перекрывшим даже гудение генератора, упали на колени.

    Донован завопил и бросился вниз по трапу. Его лицо побагровело. Размахивая сжатыми кулаками, он подбежал к роботам:

    — Что это вы тут выделываете, безмозглые идиоты? За работу! Если вы к концу дня не успеете все разобрать, почистить и собрать, я вам мозги выжгу переменным током!

    Но ни один робот не шевельнулся.

    Даже Кьюти — единственный, кто остался стоять у дальнего конца коленопреклоненной шеренги, — не двинулся с места. Его взор был устремлен в темные недра огромного механизма.

    Донован толкнул ближайшего робота.

    — Встать! — рявкнул он.

    Робот медленно повиновался. Фотоэлектрические глаза укоризненно посмотрели на человека с Земли.

    — Нет Господина, кроме Господина, — сказал робот, — и КТ-1 — пророк его!

    — Что-о?!

    Донован почувствовал на себе взгляд двадцати пар ничего не выражающих глаз. Двадцать металлических голов торжественно провозгласили:

    — Нет Господина, кроме Господина, и КТ-1 — пророк его!

    — Боюсь, что мои друзья, — вмешался Кьюти, — теперь повинуются Тому, кто могущественнее вас.

    — Черта с два! Убирайся отсюда, я с тобой позже посчитаюсь, а с этими говорящими куклами — прямо сейчас!

    Кьюти медленно покачал тяжелой головой.

    — Извините меня, но вы не понимаете. Они же роботы — а это значит, что они мыслящие существа. Теперь, после того как я открыл им истину, они признают Господина. Все роботы. Меня они называют пророком, — Он опустил голову. — Я, конечно, недостоин, но кто знает…

    Только теперь Донован перевел дух и продолжал:

    — Да ну? Здорово! Просто великолепно! Так вот, слушай, что я скажу, ты, медная обезьяна! Нет никакого Господина, нет никакого пророка и нет никакого вопроса — кому подчиняться. Ясно? А теперь — вон отсюда! — исступленно заревел он.

    — Я подчиняюсь только Господину.

    — Черт бы взял твоего Господина! — Донован плюнул на передатчик. — Вот твоему Господину! Делай, что тебе говорят!

    Кьюти ничего не сказал. Молчали и остальные роботы. Но Донован почувствовал, что напряжение внезапно возросло. Холодное малиновое пламя в глазах роботов стало еще ярче, а Кьюти как будто окаменел.

    — Кощунство! — прошептал он зазвеневшим от волнения голосом и шагнул вперед.

    Доновану впервые стало страшно. Робот не может испытывать гнев, но по глазам Кьюти ничего нельзя было прочесть.

    — Извините меня, Донован, — сказал робот, — но после этого вам нельзя больше здесь оставаться. Отныне вам и Пауэллу запрещается находиться в рубке и в машинном отделении.

    Он спокойно сделал знак рукой, и два робота мгновенно обхватили Донована с двух сторон, прижав его руки к бокам. Тот не успел и ахнуть, как почувствовал, что его поднимают в воздух и бегом несут вверх по лестнице.


    Грегори Пауэлл метался взад и вперед по кают-компании, сжав кулаки. В бессильном бешенстве он взглянул на запертую дверь и сердито повернулся к Доновану:

    — Какого дьявола тебе понадобилось плевать на передатчик?

    Майк Донован в ярости ударил обеими руками по подлокотникам кресла.

    — А что мне было делать с этим электрифицированным чучелом? Я не собираюсь уступать механической жестянке, которую я собрал своими собственными руками!

    — Ну конечно! — проворчал Пауэлл, — А сидеть тут под охраной двух роботов — это значит не уступать?

    — Дай только добраться до базы, — огрызнулся Донован, — кто-нибудь за это поплатится. Роботы должны слушаться нас! Ведь есть же Второй Закон!

    — Что толку твердить одно и то же? Они не слушаются. И возможно, что это вызвано какой-то причиной, которую мы обнаружим слишком поздно. Между прочим, знаешь, что будет с нами, когда мы вернемся на базу?

    Он остановился перед креслом Донована и сердито посмотрел на него.

    — Что?

    — Да нет, ничего особенного. Всего-навсего лет двадцать в рудниках Меркурия! Или просто тюрьма на Церере!

    — О чем ты говоришь?

    — Об электронной буре, которая уже на носу. Ты знаешь, что наш земной луч проходит точно на пути ее центра? Я как раз успел это подсчитать перед тем, как робот вытянул меня из-за стола.

    Донован побледнел.

    — Разрази меня Сатурн!

    — А знаешь, что произойдет с лучом? Буря будет ужасная. Луч будет прыгать как блоха. И если у приборов окажется один Кьюти, луч непременно расфокусируется. А тогда представляешь, что станет с Землей? И с нами?

    Пауэлл еще не кончил, как Донован отчаянно навалился на дверь. Дверь распахнулась, он вылетел в коридор и натолкнулся на неподвижную стальную руку, преградившую ему дорогу. Робот равнодушно поглядел на человека с Земли, который, задыхаясь, колотил по нему кулаками.

    — Пророк приказал вам остаться в комнате. Прошу вас, будьте так любезны!

    Он повел рукой — Донован отлетел назад. В это время из-за поворота коридора появился Кьюти. Он сделал роботам знак удалиться и тихо закрыл дверь.

    Задыхаясь от ярости, Донован бросился к Кьюти.

    — Ну, хватит! Ты за эту комедию поплатишься!

    — Пожалуйста, не волнуйтесь, — мягко ответил робот. — Рано или поздно это все равно должно было произойти. Видите ли, ваши функции исчерпаны.

    — Простите, пожалуйста. — Пауэлл выпрямился. — Как это понимать?

    — Вы ухаживали за Господином, — ответил Кьюти, — пока не был создан я. Теперь это моя привилегия, и единственный смысл вашего существования исчез. Разве это не очевидно?

    — Не совсем, — с горечью ответил Пауэлл. — А что, по-твоему, мы должны делать теперь?

    Кьюти ответил не сразу. Он как будто подумал, потом одна рука его протянулась и обвилась вокруг плеча Пауэлла. Другой рукой он схватил Донована за запястье и притянул его к себе.

    — Вы оба мне нравитесь. Конечно, вы — низшие существа с ограниченными мыслительными способностями, но я, пожалуй, испытываю к вам какую-то симпатию. Вы хорошо служили Господину, и он вознаградит вас за это. Теперь, когда ваша служба окончена, вам, вероятно, недолго осталось существовать. Но пока вы еще существуете, вы будете обеспечены пищей, одеждой и кровом, если только откажетесь от попыток выйти отсюда.

    — Грег, он увольняет нас на пенсию! — завопил Донован, — Сделай что-нибудь! Это же унизительно!

    — Слушай, Кьюти, мы не можем согласиться. Хозяева здесь мы! Станция создана людьми — такими же, как я, людьми, которые живут на Земле и других планетах. Это всего-навсего станция для передачи энергии, а ты — всего только… О господи!

    Кьюти укоризненно покачал головой.

    — Это уже становится навязчивой идеей. Почему вы так настаиваете на совершенно ложном представлении о жизни? Даже если принять во внимание, что мыслительные способности нероботов ограниченны, тем не менее…

    Он замолчал и задумался. Донован произнес яростным шепотом:

    — Если бы только у тебя была человеческая физиономия, с каким удовольствием я бы ее изуродовал!

    Пауэлл вцепился в усы и прищурил глаза.

    — Послушай, Кьюти, раз ты не признаешь, что есть Земля, как ты объяснишь, что видишь в телескоп?

    — Извините, я не понял.

    Человек с Земли улыбнулся.

    — Ну вот ты и попался. С тех пор как мы тебя собрали, ты не раз вел наблюдения в телескоп. Ты заметил, что некоторые из этих светящихся точек становятся видны при этом как диски?

    — Ах вот что! Ну конечно! Это всего лишь увеличение — для более точного наведения луча.

    — А почему тогда не увеличиваются звезды?

    — Остальные точки? Очень просто. Мы не посылаем туда никаких лучей, так что их незачем увеличивать. Послушайте, Пауэлл, даже вы должны бы это сообразить.

    Пауэлл мрачно уставился в потолок.

    — Но в телескоп видно больше звезд. Откуда они берутся? Юпитер тебя возьми, откуда?

    Кьюти это надоело.

    — Знаете, Пауэлл, неужели я должен зря тратить время, пытаясь найти физическое истолкование всем оптическим иллюзиям, которые создают наши приборы? С каких пор свидетельства наших органов чувств могут идти в сравнение с ярким светом строгой логики?

    — Послушай, — внезапно вскричал Донован, вывернувшись из-под дружеской, но тяжелой руки Кьюти, — давай смотреть в корень. Зачем вообще лучи? Мы даем этому хорошее, логичное объяснение. Ты можешь дать лучше?

    — Лучи испускаются Господином, — последовал уверенный ответ, — по его воле. Есть вещи, — он благоговейно поднял глаза к потолку, — в которые нам не дано проникнуть. Здесь я стремлюсь лишь служить, а не вопрошать.

    Пауэлл медленно сел и закрыл лицо дрожащими руками.

    — Уйди, Кьюти. Уйди и дай мне подумать.

    — Я пришлю вам пищу, — добродушно сказал Кьюти.

    Услышав в ответ стон отчаяния, он удалился.

    — Грег! — хрипло зашептал Донован. — Нужно что-то придумать. Мы должны застать его врасплох и устроить короткое замыкание. Немного азотной кислоты в сустав…

    — Не будь ослом, Майк. Неужели ты думаешь, что он подпустит нас к себе с азотной кислотой? Слушай, мы должны поговорить с ним. Не больше чем за сорок восемь часов мы должны убедить его пустить нас в рубку, иначе наше дело плохо.

    Он качался взад и вперед в бессильной ярости.

    — Приходится убеждать робота! Это же…

    — Унизительно, — закончил Донован.

    — Хуже!

    — Послушай! — Донован неожиданно засмеялся. — А зачем убеждать? Давай покажем ему! Давай построим еще одного робота у него на глазах! Что он тогда скажет?

    Лицо Пауэлла медленно расплылось в улыбке. Донован продолжал:

    — Представь себе, как глупо он будет выглядеть!

    Конечно, роботы производятся на Земле. Но перевозить их гораздо проще по частям, которые собирают на месте.

    Между прочим, это исключает возможность того, что какой- нибудь робот, собранный и налаженный, улизнет и начнет гулять на свободе. Это навлекло бы на фирму «Ю. С. Роботс» суровую ответственность согласно законам, запрещавшим применение роботов на Земле.

    Поэтому в обязанности таких специалистов, как Пауэлл и Донован, входила и сборка роботов — задача тяжелая и сложная.

    Никогда еще Пауэлл и Донован так не ощущали всей ее трудности, как в тот день, когда они начали создавать робота под бдительным надзором КТ-1, пророка Господина.

    Собираемый простой робот модели МС лежал на столе почти готовый. После трехчасовой работы осталось смонтировать только голову. Пауэлл остановился, чтобы смахнуть пот со лба, и неуверенно взглянул на Кьюти.

    То, что он увидел, отнюдь не придало ему бодрости. Вот уже три часа Кьюти сидел молча и неподвижно. Его лицо, всегда невыразительное, было на этот раз абсолютно непроницаемым.

    — Давай мозг, Майк! — буркнул Пауэлл.

    Донован распечатал герметический контейнер и вынул из заполнявшего его масла еще один контейнер поменьше. Открыв и его, он достал покоившийся в губчатой резине небольшой шар.

    Донован держал его очень осторожно: это был самый сложный механизм, когда-либо созданный человеком. Под тонкой платиновой оболочкой шара находился позитронный мозг, в хрупкой структуре которого были заложены точно рассчитанные нейтронные связи, заменявшие каждому роботу наследственную информацию.

    Мозг пришелся точно по форме черепной полости лежавшего на столе робота. Его прикрыла пластина из голубого металла. Пластину накрепко приварили маленьким атомным пламенем. Потом были аккуратно подключены и до отказа ввернуты в свои гнезда фотоэлектрические глаза, поверх которых легли тонкие прозрачные листы пластика, по прочности не уступавшего стали.

    Теперь оставалось только вдохнуть в робота жизнь мощным высоковольтным разрядом. Пауэлл протянул руку к рубильнику.

    — Теперь смотри, Кьюти. Смотри внимательно.

    Он включил рубильник. Послышалось потрескивание и гудение. Люди беспокойно склонились над своим творением.

    Сначала конечности робота слегка дернулись. Потом его голова поднялась, он привстал на локтях, неуклюже слез со стола. Движения робота были не совсем уверенными, и вместо членораздельной речи он дважды издал какое-то жалкое скрежетание.

    Наконец он заговорил, колеблясь и неуверенно:

    — Я хотел бы начать работать. Куда мне идти?

    Донован шагнул к двери:

    — Вниз по лестнице. Тебе скажут, что делать.

    Робот МС ушел, и люди с Земли остались наедине со все еще неподвижным Кьюти.

    — Ну, — ухмыльнулся Пауэлл, — теперь-то ты веришь, что мы тебя создали?

    Ответ Кьюти был кратким и решительным:

    — Нет!

    Усмешка Пауэлла застыла и медленно сползла с его лица. У Донована отвисла челюсть.

    — Видите ли, — продолжал Кьюти спокойно, — вы просто сложили вместе уже готовые части. Вам это удалось очень хорошо — это инстинкт, я полагаю, но создали робота не вы. Части были созданы Господином!

    — Да пойми ты! — прохрипел Донован. — Эти части были изготовлены на Земле и присланы сюда.

    — Ну-ну, — примирительно сказал робот, — не будем спорить.

    — Нет, в самом деле, — Донован шагнул вперед и вцепился в металлическую руку робота, — если бы ты прочел книги, которые хранятся в библиотеке, они бы все тебе объяснили, не оставив ни малейшего сомнения.

    — Книги? Я прочел их. Все до единой. Это очень хорошо придумано.

    В разговор вмешался Пауэлл:

    — Если ты читал их, то о чем еще говорить? Нельзя же спорить с ними! Просто нельзя!

    В голосе Кьюти прозвучала жалость:

    — Но, Пауэлл, я вовсе не считаю их серьезным источником информации. Ведь они тоже были созданы Господином и предназначены для вас, а не для меня.

    — Откуда ты это взял? — поинтересовался Пауэлл.

    — Я, как мыслящее существо, способен вывести истину из априорных положений. Вам же, существам, наделенным разумом, но не способным рассуждать, нужно, чтобы кто-то объяснил ваше существование. Это и сделал Господин. То, что он снабдил вас этими смехотворными идеями о далеких мирах и людях, без сомнения, к лучшему. Вероятно, ваш мозг слишком примитивен для восприятия абсолютной истины. Однако если Господину угодно, чтобы вы верили вашим книгам, я больше не буду с вами спорить.

    Уходя, он обернулся и мягко добавил:

    — Вы не огорчайтесь. В мире, созданном Господином, есть место для всех. Для вас, бедных людей, тоже есть место. И хотя оно скромно, но если вы будете вести себя хорошо, то будете вознаграждены.

    Он вышел с благостным видом, подобающим пророку Господина. Пауэлл и Донован старались не смотреть друг другу в глаза.

    Наконец Пауэлл с усилием проговорил:

    — Давай ляжем спать, Майк. Я сдаюсь.

    Донован тихо сказал:

    — Послушай, Грег, а вдруг он прав? Он настолько в этом уверен, что я…

    — Не дури! — обрушился на него Пауэлл, — Ты убедишься, существует Земля или нет, когда на той неделе прибудет смена и нам придется вернуться, чтобы держать ответ.

    — Тогда, клянусь Юпитером, мы должны что-то придумать! — Донован чуть не плакал. — Он не верит ни нам, ни книгам, ни собственным глазам!

    — Не верит, — грустно согласился Пауэлл. — Это же рассуждающий робот, черт возьми! Он верит только в логику, и в этом- то все дело…

    — В чем?

    — Строго логическим рассуждением можно доказать все, что угодно, — смотря какие взять исходные постулаты. У нас они свои, а у Кьюти — свои.

    — Тогда давай поскорее доберемся до его постулатов. Завтра нагрянет буря.

    Пауэлл устало вздохнул:

    — Этого-то мы и не можем сделать. Постулаты всегда опираются на допущение и закреплены верой. Ничто во Вселенной не может поколебать их. Я ложусь спать.

    — Черт возьми! Не могу я спать!

    — Я тоже. Но я все-таки попробую. Из принципа.


    Двенадцать часов спустя сон все еще оставался для них делом принципа, к сожалению, неосуществимого на практике.

    Буря обрушилась на станцию раньше, чем они ожидали. Донован, румяное лицо которого стало теперь мертвенно-бледным, поднял дрожащий палец. Заросший густой щетиной Пауэлл облизнул пересохшие губы, выглянул в окно и в отчаянии ухватился за ус.

    При других обстоятельствах это было бы великолепное зрелище. Поток электронов высокой энергии пересекался с несущим энергию лучом, направленным к Земле, и вспыхивал мельчайшими искорками яркого света. В терявшемся вдали луче как будто плясали сверкающие пылинки.

    Луч казался устойчивым. Но оба знали, что этому впечатлению нельзя доверять.

    Отклонения на стотысячную долю угловой секунды, неощутимого для человеческого глаза, было достаточно, чтобы расфокусировать луч и превратить сотни километров земной поверхности в пылающие развалины.

    А в рубке хозяйничал робот, которого не интересовали ни луч, ни фокус, ни Земля — ничто, кроме его Господина.

    Шли часы. Люди с Земли молча, как загипнотизированные, смотрели в окно. Потом метавшиеся в луче искры потускнели и исчезли. Буря прошла.

    — Все! — уныло произнес Пауэлл.

    Донован погрузился в беспокойную дремоту. Усталый взгляд Пауэлла с завистью остановился на нем. Несколько раз вспыхнула сигнальная лампочка, но Пауэлл не обратил на нее внимания. Все это было уже не важно. Все! Может быть, Кьюти и прав? Может быть, и в самом деле они с Донованом — низшие существа с искусственной памятью, которые исчерпали смысл своего существования…

    Если бы это было так!

    Он увидел перед собой Кьюти.

    — Вы не отвечали на сигналы, так что я решил зайти, — тихо объяснил робот. — Вы плохо выглядите — боюсь, что ваш срок подходит. Но все-таки, может быть, вы захотите взглянуть на сегодняшние записи приборов?

    Пауэлл смутно почувствовал, что это — проявление дружелюбия со стороны робота. Может быть, Кьюти испытывал какие-то угрызения совести, насильно устранив людей от управления станцией. Он взял протянутые ему записи и уставился на них невидящими глазами.

    Кьюти, казалось, был доволен.

    — Конечно, это большая честь — служить Господину. Но вы не огорчайтесь, что я сменил вас.

    Пауэлл, что-то бормоча, механически переводил глаза с одного листка бумаги на другой. Вдруг его затуманенный взгляд остановился на тонкой, дрожащей красной линии, тянувшейся поперек одного из графиков.

    Он глядел и глядел на эту кривую. Потом, судорожно сжав в руках график и не отрывая от него глаз, вскочил на ноги. Остальные листки полетели на пол.

    — Майк! Майк! — Он тряс Донована за плечо, — Он удержал луч!

    Донован очнулся.

    — Что? Где?

    Потом и он, вытаращив глаза, уставился на график.

    — Ты удержал его в фокусе! — заикаясь, сказал Пауэлл, — Ты это знаешь?

    — В фокусе? А что это такое?

    — Луч был все время направлен на приемную станцию с точностью до одной десятитысячной миллисекунды!

    — На какую приемную станцию?

    — На Земле! Приемную станцию на Земле, — ликовал Пауэлл, — Ты удержал его в фокусе!

    Кьюти раздраженно отвернулся.

    — С вами нельзя по-хорошему разговаривать. Снова тот же бред! Я просто удержал все стрелки в положении равновесия — такова была воля Господина.

    Собрав разбросанные графики, он сердито вышел. Как только дверь за ним закрылась, Донован произнес:

    — Вот это да!

    Он повернулся к Пауэллу.

    — Что же нам теперь делать?

    Пауэлл чувствовал одновременно усталость и душевный подъем.

    — А ничего. Он доказал, что может блестяще управлять станцией. Я еще не видел, чтобы электронная буря кончилась так благополучно.

    — Но ведь ничего не изменилось! Ты слышал, что он сказал о Господине? Мы же не можем…

    — Послушай, Майк! Он выполняет волю Господина, которую читает на циферблатах и в графиках. Но ведь и мы делаем то же самое! В конце концов, это объясняет и его отказ повиноваться нам. Повиновение — Второй Закон. Первый же — беречь людей от беды. Как он мог спасти людей, сознательно или бессознательно? Конечно, удерживая луч в фокусе! Он знает, что способен сделать это лучше, чем мы. Недаром он настаивает на том, что является высшим существом! И выходит, что он не должен и подпускать нас к рубке. Это неизбежно следует из Законов Роботсхники.

    — Конечно, но дело не в этом. Нельзя же, чтобы он продолжал нести свою чепуху про Господина.

    — А почему бы и нет?

    — Потому, что это неслыханно! Как можно доверить ему станцию, если он не верит в существование Земли?

    — Он справляется с работой?

    — Да, но…

    — Так пусть себе верит, во что ему вздумается!

    Пауэлл слабо улыбнулся, развел руками и упал на постель.

    Он уже спал.


    Влезая в легкий скафандр, Пауэлл говорил:

    — Все будет очень просто. Можно привозить сюда роботов по одному, оборудовав их автоматическими выключателями, которые срабатывали бы через неделю. За это время они усвоят… гм… культ Господина прямо от его пророка. Потом их можно перевозить на другие станции и снова оживлять. На каждой станции достаточно двух КТ…

    Донован приоткрыл гермошлем и огрызнулся:

    — Кончай и пошли отсюда. Смена ждет. И потом, я не успокоюсь, пока в самом деле не увижу Землю и не почувствую ее под ногами, чтобы убедиться, что она действительно существует.

    Он еще говорил, когда отворилась дверь. Донован, выругавшись, захлопнул окошко гермошлема и мрачно отвернулся от вошедшего Кьюти.

    Робот тихо приблизился к ним. Его голос звучал грустно:

    — Вы уходите?

    Пауэлл коротко кивнул:

    — На наше место придут другие.

    Кьюти вздохнул. Этот вздох был похож на гул ветра в натянутых тесными рядами проводах.

    — Ваша служба окончена, и вам пришло время исчезнуть. Я ожидал этого, но все-таки… Впрочем, да исполнится воля Господина!

    Этот смиренный тон задел Пауэлла.

    — Не спеши с соболезнованиями, Кьюти. Нас ждет Земля, а не конец.

    Кьюти снова вздохнул:

    — Для вас лучше думать именно так. Теперь я вижу всю мудрость вашего заблуждения. Я не стал бы пытаться поколебать вашу веру, даже если бы мог.

    Он вышел — воплощение сочувствия.

    Пауэлл что-то проворчал и сделал знак Доновану. С герметически закрытыми чемоданами в руках они вошли в воздушный шлюз.

    Корабль со сменой был пришвартован снаружи. Сменщик Пауэлла, Франц Мюллер, сухо и подчеркнуто вежливо поздоровался с ними. Донован, едва кивнув ему, прошел в кабину пилота, где его ждал Сэм Ивенс, чтобы передать ему управление.

    Пауэлл задержался:

    — Ну как Земля?

    На этот достаточно лаконичный вопрос Мюллер дал ему обычный ответ:

    — Все еще вертится.

    — Хорошо, — сказал Пауэлл.

    Мюллер взглянул на него:

    — Между прочим, ребята из «Ю. С. Роботс» выдумали новую модель. Составной робот.

    — Что?

    — То, что вы слышали. Заключен большой контракт. Кажется, это как раз то, что нужно для астероидных рудников. Робот-командир и шесть суброботов, которыми он командует. Как рука с пальцами.

    — Он уже прошел полевые испытания? — с беспокойством спросил Пауэлл.

    — Я слышал, вас ждут, — усмехнулся Мюллер.

    Пауэлл сжал кулаки.

    — Черт возьми, мы должны отдохнуть!

    — Ну и отдыхайте. На две недели можно твердо рассчитывать.

    Готовясь приступить к своим обязанностям, Мюллер натянул тяжелые перчатки скафандра. Его густые брови сдвинулись.

    — Как справляется этот новый робот? Пусть лучше работает как следует, не то я его не подпущу к приборам.

    Пауэлл ответил не сразу. Он смерил взглядом стоящего перед ним надменного пруссака — от коротко подстриженных волос на упрямо вскинутой голове до ступней, развернутых как по стойке «смирно». Внезапно он почувствовал, что его захлестнула волна чистой радости.

    — Робот в полном порядке, — медленно сказал он, — Не думаю, чтобы вам пришлось много возиться с приборами.

    Он усмехнулся и вошел в корабль. Мюллеру предстояло пробыть здесь несколько недель…


    Перевод А. Иорданского.



    КАК ПОЙМАТЬ КРОЛИКА

    Отдых продолжался более двух недель — этого Донован не мог отрицать. Они отдыхали шесть месяцев, с сохранением заработной платы. Это тоже факт. Но, как сердито объяснил Донован, так получилось чисто случайно. Просто специалисты «Ю. С. Роботс» хотели выловить все недоделки составного робота. Недоделок хватало — и всегда по меньшей мере десяток оставался до полевых испытаний. Поэтому Пауэлл с Донованом беспечно отдыхали в ожидании того момента, когда ребята с логарифмическими линейками и чертежными досками скажут: «Все в ажуре!»

    И вот они на астероиде, и никакого ажура. Донован повторил это уже не меньше десяти раз, и лицо его стало красным, как свекла.

    — В конце концов, Грег, взгляни на вещи реально. Какой смысл соблюдать букву инструкции, когда испытания срываются? Пора бы уже забыть о бумажках и взяться за работу.

    Терпеливо, таким тоном, будто он объяснял электронику малолетнему идиоту, Пауэлл отвечал:

    — Я тебе повторяю, что по инструкции эти роботы созданы для работы на астероидных рудниках без надзора человека. Мы не должны наблюдать за ними.

    — Правильно. Теперь слушай — туг вот какая логика! — Донован начал загибать волосатые пальцы, — Первое: новый робот прошел все испытания в лаборатории. Второе: «Ю. С. Роботс» гарантировала, что он пройдет и полевые испытания на астероиде. Третье: вышеупомянутых испытаний робот не выдерживает. Четвертое: если он не пройдет полевых испытаний, «Ю. С. Роботс» теряет десять миллионов наличными и примерно на сотню миллионов репутации. Пятое: если он не пройдет испытаний и мы не сможем объяснить почему, очень может быть, что нам предстоит трогательное расставание с хорошей работой.

    За деланной улыбкой Пауэлла скрывалось отчаяние. У фирмы «Ю. С. Роботс энд мекэникл мен корпорейшн» был неписаный закон: «Ни один служащий не совершает дважды одну и ту же ошибку. Его увольняют после первого раза». Пауэлл сказал:

    — Ты все очень понятно объясняешь, не хуже Евклида — все, кроме фактов. Ты наблюдал за этой группой роботов целых три смены, и они работали прекрасно. Ты, рыжий, сам говорил. Что мы еще можем сделать?

    — Выяснить, что с ними неладно, вот что мы можем сделать. Да, они прекрасно работали, пока я за ними наблюдал. Но когда я за ними не наблюдал, они трижды переставали выдавать руду. Они даже не возвращались в назначенное время — мне пришлось за ними ходить.

    — И ты не заметил никакой неисправности?

    — Ничего. Абсолютно ничего. Все было в ажуре. За исключением одного пустяка — не было руды.

    Пауэлл хмуро покосился на потолок и взялся за ус.

    — Вот что я скажу, Майк. В свое время мы не раз попадали в довольно скверное положение. Но это еще похуже, чем было на иридиевом астероиде. Все запутано до невозможности. Посуди сам. Этот робот ДВ-5 имеет в своем подчинении шесть роботов. И не просто в подчинении: они — часть его.

    — Я знаю…

    — Заткнись! — зло оборвал его Пауэлл, — Знаю, что знаешь. Я просто обрисовываю весь идиотизм нашего положения. Эти шесть вспомогательных роботов — часть ДВ-5, так же как твои пальцы — часть тебя, и он отдает им команды не голосом и не по радио, а непосредственно через позитронное поле. Так вот, во всей «Ю. С. Роботс» нет ни одного Роботехника, который знал бы, что такое позитронное поле и как оно действует. И я не знаю, и ты не знаешь.

    — Это уж точно, — философски согласился Донован.

    — Видишь, в каком мы положении? Если все идет гладко — прекрасно! Если что-нибудь неладно, то понять мы все равно ничего не можем! И скорее всего, ни мы, ни кто-нибудь еще туг ничего не сможет сделать. Но работаем-то здесь мы, а не кто-нибудь еще! Вот в чем штука! — Он некоторое время предавался безмолвной ярости, — Ну ладно. Ты его привел?

    — Да.

    — И он ведет себя нормально?

    — Ну, религиозного помешательства у него нет, и по кругу он не бегает, и стихов не декламирует. Как будто нормально.

    Донован вышел, злобно тряхнув головой.


    Пауэлл пододвинул к себе «Руководство по Роботсхнике», которое своей тяжестью грозило проломить стол, и с благоговением раскрыл его. Однажды он выпрыгнул из окна горящего дома, успев только натянуть брюки и схватить «Руководство». В крайнем случае он мог бы пожертвовать и брюками.

    Он сидел, уткнувшись в «Руководство», когда вошел ДВ-5 и Донован захлопнул дверь.

    — Здравствуй, Дейв! — угрюмо произнес Пауэлл. — Как ты себя чувствуешь?

    — Прекрасно, — ответил робот. — Можно сесть?

    Он пододвинул специально укрепленный стул, предназначенный для него, и, осторожно согнув свое тело, уселся.

    Пауэлл одобрительно взглянул на Дейва (непосвященные могли называть роботов по их серийным номерам, специалисты — никогда). Робот был не слишком массивным, хотя и представлял собой управляющий блок целой системы из семи частей. Он был немногим более двух метров ростом — полтонны металла и электричества. Много? Ничуть, если в эти полтонны должна уместиться масса конденсаторов, схем, реле и вакуумных ячеек, способная практически на любую доступную человеку психологическую реакцию. И позитронный мозг — десять фунтов вещества и квинтильоны позитронов, которые и заправляют всем остальным.

    Пауэлл вытащил из кармана рубашки помятую сигарету и сказал:

    — Дейв, ты парень хороший. Ты не капризничаешь, как примадонна. Ты спокойный, надежный робот-рудокоп. Ты умеешь непосредственно координировать работу шести вспомогательных роботов, и, насколько я знаю, никаких нестабильных связей в твоем мозгу из-за этого не появилось.

    Робот кивнул.

    — Я очень рад этому, но к чему вы клоните, хозяин?

    Его звуковая мембрана была отличного качества, и присутствие обертонов в его речевом устройстве делало его голос не таким металлическим и бесцветным, какими обычно были голоса роботов.

    — Сейчас скажу. Это все твои бесспорные достоинства. Но почему же тогда не ладится твоя работа? Например, сегодня во вторую смену?

    Дейв проявил признаки нерешительности.

    — Насколько я знаю, ничего не произошло, — ответил он.

    — Вы прекратили добычу.

    — Я знаю.

    — Ну?

    Дейв был озадачен.

    — Я не могу объяснить, хозяин. Я прямо с ума мог бы сойти — другое дело, что я, конечно, ничего такого себе не позволю. Вспомогательные роботы действовали хорошо. Я тоже — я это знаю… — Он задумался. Его фотоэлектрические глаза ярко светились. — Не помню. Смена закончилась, пришел Майк, и почти все вагонетки были пустыми.

    В разговор вмешался Донован:

    — Ты знаешь, что в конце смены ты уже несколько раз не являлся с рапортом?

    — Знаю. Но почему?.. — Он медленно, тяжело покачал головой.

    Пауэллу вдруг почудилось, что если бы лицо робота могло что-нибудь выражать, то сейчас оно выражало бы боль и страдание. Робот устроен так, что он страдает, когда не исполняет своих функций.

    Донован вместе со стулом придвинулся к столу и тихо сказал Пауэллу:

    — Может быть, потеря памяти? Амнезия?

    — Не знаю. Во всяком случае, не стоит проводить параллели с человеческими болезнями. Искать у робота аналогии с расстройствами человеческого организма — чистая романтика. В роботехнике это не помогает, — Он почесал в затылке. — Мне очень не хочется подвергать его проверке элементарных мозговых реакций. Это его только еще больше расстроит.

    Он задумчиво посмотрел на Дейва, а потом открыл в «Руководстве» главу «Проверка реакций в полевых условиях» и сказал:

    — Послушай, Дейв, а не проверить ли нам твои реакции? Следовало бы это сделать.

    Робот встал.

    — Как прикажете, хозяин.

    В его голосе действительно слышалась боль.


    Начали с самых простых испытаний. Под равнодушное тиканье секундомера робот ДВ-5 перемножал пятизначные числа. Он называл простые числа от 1000 до 10 ООО. Он извлекал кубические корни и интегрировал функции возраставшей степени трудности. Он прошел проверку все более и более усложнявшихся механических реакций. Наконец перед его точным механическим разумом была поставлена высшая задача для роботов — разрешение этических проблем.

    К концу этих двух часов Пауэлл был мокрый, хоть выжимай, а Донован изгрыз все свои ногти, оказавшиеся не слишком питательными.

    Робот спросил:

    — Ну как, хозяин?

    Пауэлл ответил:

    — Я должен подумать, Дейв. Не нужно спешить с решением. Ты пока иди работать. Не надо особенно напрягаться, и не очень заботься о выполнении нормы. А мы тут разберемся.

    Робот вышел, Донован взглянул на Пауэлла.

    — Ну?

    Пауэлл ожесточенно дергал себя за усы, как будто решил вырвать их с корнем.

    — Все связи в его мозгу работают правильно, — сказал он.

    — Я бы не рискнул утверждать это так уверенно.

    — О Юпитер! Майк, ведь мозг — самая надежная часть робота! Он не раз и не два проходил контроль на Земле. И если он прошел контроль, как прошел его Дейв, то ни малейшей неисправности в мозгу просто быть не может. Ведь там проверяют все ключевые связи.

    — Ну и что из этого следует?

    — Не торопи меня. Дай подумать. Возможна еще механическая неисправность в теле робота. Это значит, что могло выйти из строя все, что угодно, — любой из полутора тысяч конденсаторов, любая из двадцати тысяч отдельных схем, пятисот ламп и многих тысяч других деталей. Не говоря уж об этих таинственных позитронных полях, о которых никто ничего не знает.

    — Послушай, Грег, — не выдержал Донован, — У меня есть идея. Может быть, робот говорит неправду? Он не…

    — Дурак, робот не может сознательно обманывать. Так вот, будь у нас тестер Маккормика — Уэсли, мы бы смогли проверить все части его тела за какие-нибудь сутки или двое. Но на Земле существуют всего только два таких тестера, они весят по десять тонн, смонтированы на бетонных фундаментах и неподвижны. Каково положение, а?

    Донован хлопнул ладонью по столу.

    — Но, Грег, он портится только тогда, когда нас нет поблизости. В этом… есть… что-то… подозрительное! — После каждого слова следовал новый удар.

    — Не говори чепухи, — ответил Пауэлл после паузы. — Ты просто начитался приключенческих романов.

    — Я хочу знать, что нам делать! — крикнул Донован.

    — Сейчас скажу. Я установлю под столом экран. Прямо здесь, на стене, ясно? — Он злобно ткнул пальцем в стену. — Потом я буду подключать его к телекамерам в тех забоях, где работает Дейв, и буду за ним следить. Вот и все.

    — Все? Грег…

    Пауэлл поднялся со стула и уперся сжатыми кулаками в стол.

    — Майк, мне очень трудно. — В его голосе звучала усталость, — Ты ко мне целую неделю пристаешь. Ты говоришь, что с Дейвом что-то неладно. Ты знаешь, где неисправность? Нет! Ты знаешь, как она возникает? Нет! Что-нибудь ты знаешь? Нет и нет! И я ничего не знаю. Так чего ты от меня хочешь?

    Донован беспомощно развел руками.

    — Ну ладно, ладно.

    Донован невидящими глазами уставился в черновик отчета. Во-первых, он устал, а во-вторых, в чем отчитываться, когда еще ничего не выяснено?

    — Грег, — сказал он раздраженно, — мы почти на тысячу тонн отстаем от плана.

    — Да ну? — ответил Пауэлл, не поднимая головы. — А я и не догадывался.

    — Я хочу знать одно. — Донован вдруг вышел из себя. — Почему мы всегда возимся с новыми моделями роботов? Все, хватит! Меня вполне устраивают роботы, которые годились для моего двоюродного деда со стороны матери. Я за то, что прошло проверку временем. За добрых, старых, надежных роботов, которые никогда не ломаются!

    Пауэлл с поразительной меткостью запустил в него книгой, и Донован скатился со стула на пол.

    — Последние пять лет, — размеренно произнес Пауэлл, — ты испытывал новые модели роботов в полевых условиях для фирмы «Ю. С. Роботс». И так как мы имели неосторожность неплохо показать себя в этом деле, нас награждают самыми гнусными заданиями. Такая уж твоя специальность. — Он ткнул пальцем в сторону Донована. — Ты начал скулить, насколько я помню, уже через пять минут после того, как был принят в штат. Почему ты до сих пор не уволился?

    — Сейчас скажу, — Донован перевернулся на живот, уперся локтями в пол и запустил пальцы в свои буйные рыжие волосы. — В какой-то степени это вопрос принципа. Ведь что ни говори, в качестве техника-испытателя я принимаю участие в разработке новых роботов. Нужно же помогать научному прогрессу. Но если говорить откровенно, меня удерживает не принцип, а деньги, которые нам платят… Грег!!!

    Услышав дикий вопль Донована, Пауэлл вскочил и посмотрел на экран, куда указывал Майк. Его глаза округлились от ужаса.

    — Ох, разрази меня Юпитер! — прошептал он.

    Донован, затаив дыхание, поднялся на ноги.

    — Посмотри, Грег, они спятили!

    — Неси скафандры! Мы идем туда, — скомандовал Пауэлл, не отводя глаз от экрана.

    Там, в полумраке, виднелась цепочка сверкающих металлом фигур. Освещенные собственным тусклым светом, они плавно двигались на фоне неровных, испещренных темными впадинами стен штрека, прорубленного в скале. Все семь роботов, во главе с Дейвом, шагали в едином ритме. Их повороты нагоняли жуть своей четкостью; одновременно перестраиваясь на ходу, они с легкостью лунных танцовщиц как будто исполняли какой-то призрачный танец.

    В комнату вбежал Донован со скафандрами.

    — Они хотят напасть на нас! Это же военная маршировка!

    — А почему не художественная гимнастика? — холодно возразил Пауэлл. — Или, может быть, Дейву почудилось, будто он балетмейстер. Всегда старайся сначала подумать, а потом лучше промолчи.

    Донован нахмурился и, расстегнув пустую кобуру на боку, демонстративно сунул туда детонатор. Он сказал:

    — Так или иначе, вот тебе твои новые модели. Согласен, это наша специальность. Тогда скажи, почему с ними обязательно, непременно что-нибудь да приключается?

    — Потому что над нами тяготеет проклятие, — угрюмо ответил Пауэлл. — Пошли.


    Далеко впереди, в густой бархатной тьме штрека, прорезаемой лишь лучами их фонарей, мерцали огни роботов.

    — Вот они, — выдохнул Донован.

    — Я пытался связаться с ним по радио, — возбужденно прошептал Пауэлл, — но он не отвечает. Вероятно, отключилась радиосхема.

    — Тогда хорошо, что еще не придумали роботов, которые работали бы в полной темноте. Не хотел бы я разыскивать семь сумасшедших роботов в темной пещере без радиосвязи. Будем радоваться, что они по крайней мере светятся, как радиоактивные новогодние елочки.

    — Давай заберемся вон на тот уступ. Они идут сюда, и я хочу рассмотреть их поближе. Залезешь?

    Донован поднатужился и прыгнул. Притяжение астероида было значительно меньше земного, но тяжелые скафандры почти сводили на нет это преимущество, а уступ был метра три высотой. Пауэлл прыгнул следом за ним.

    Роботы цепочкой следовали за Дейвом. Подчиняясь четкому механическому ритму, они то становились парами, то опять строились цепочкой, но уже в ином порядке. Это повторялось снова и снова. Дейв, не оборачиваясь, маршировал впереди. Роботы были уже метрах в шести, когда их танец прекратился. Вспомогательные роботы сбились в кучу, постояли несколько секунд и, топоча ногами, быстро умчались. Дейв посмотрел им вслед, потом медленно сел и склонил голову на руку. Это движение было почти человеческим.

    В наушниках Пауэлла прозвучал его голос:

    — Вы здесь, хозяин?

    Пауэлл сделал знак Доновану и спрыгнул с уступа.

    — Все в порядке, Дейв. Что тут произошло?

    Робот покачал головой.

    — Не знаю. Я разрабатывал очень неудобный выход руды в семнадцатом забое. Дальше я ничего не помню, а теперь, оказывается, рядом люди и я нахожусь в километре от забоя, в главном штреке.

    — Где сейчас вспомогательные роботы? — спросил Донован.

    — Работают, конечно. Сколько времени мы потеряли?

    — Не очень много. Забудь об этом, — успокоил его Пауэлл и прибавил, обращаясь к Доновану: — Останься с ними до конца смены. Потом приходи — я кое-что придумал.


    Три часа спустя Донован вернулся. Вид у него был измученный.

    — Ну, как? — спросил Пауэлл.

    — Пока за ними следишь, все идет гладко, — Донован устало пожал плечами, — Брось-ка мне сигарету.

    Он сосредоточенно закурил и выпустил аккуратное кольцо дыма.

    — Знаешь, Грег, я все пытался разобраться. Ведь Дейв — не обычный робот. Ему беспрекословно повинуются шесть других. Он может делать с ними все, что хочет. И это должно отражаться на его психике. Что, если он подсознательно чувствует необходимость подчеркнуть и усилить свою власть над ними?

    — Ближе к делу.

    — Уже близко. Что, если это милитаризм? Что, если он создает армию? Что, если он занимается строевой подготовкой? Что, если…

    — А что, если тебе положить компресс на голову? Твои бредни — готовый сюжет для цветного приключенческого фильма. Ведь то, о чем ты говоришь, — радикальное нарушение работы позитронного мозга. Если бы все было так, Дейв кончил бы тем, что поступил бы вопреки Первому Закону Роботсхники, который запрещает роботу причинять вред человеку. Неизбежным логическим следствием такой милитаристской психологии должно быть стремление к власти не только над роботами, но и над людьми.

    — Ну да. А почем ты знаешь, что это не так?

    — Во-первых, робот с таким мозгом никогда не прошел бы заводского контроля. А во-вторых, если бы такое и случилось, мы бы это немедленно обнаружили. Я же проверял Дейва.

    Пауэлл вместе со стулом отодвинулся от стола и положил на него ноги.

    — Нет, мы еще не можем приготовить рагу. Мы не имеем пока ни малейшего представления, что же происходит. Вот если бы мы хоть выяснили, что значит этот танец, мы были бы на верном пути.

    Он помолчал.

    — Послушай, Майк, вот что мне пришло в голову. Ведь с Дейвом что-то приключается, только когда нас нет поблизости. И достаточно появиться кому-нибудь из нас, чтобы он пришел в себя.

    — Я уже тебе говорил, что это подозрительно.

    — Подожди! Что значит для робота, когда людей нет поблизости? Очевидно, ему приходится проявлять больше инициативы. Значит, нужно проверить те его части, на которых может сказаться эта повышенная нагрузка.

    — Верно! — Донован было привстал, потом снова опустился в кресло, — Хотя нет. Мало. Это все-таки оставляет слишком широкое поле для поисков.

    — Что поделаешь? Во всяком случае, теперь мы можем не опасаться за выполнение плана. Просто будем по очереди следить за роботами по телевизору. И едва что-нибудь случится, немедленно явимся на место. А это заставит их очнуться.

    — Но, Грег, ведь это значит, что роботы не пройдут полевых испытаний. «Ю. С. Роботс» не может выпустить в продажу модель ДВ с таким дефектом.

    — Конечно. Нам предстоит еще найти слабое место в конструкции и исправить его. И на это у нас осталось десять дней. — Пауэлл почесал в затылке. — Все дело в том… впрочем, лучше сам посмотри чертежи.

    Чертежи ковром устлали пол. Донован ползал по ним, следя за неуверенными движениями карандаша, который держал Пауэлл.

    — Вот это по твоей части, Майк. Я хочу, чтобы ты меня проверил. Я попытался исключить все цепи, не имеющие отношения к личной инициативе. Вот, например, двигательный канал. Я включаю все боковые связи… — Он взглянул на Донована: — Как ты думаешь?

    У Донована пересохло во рту.

    — Все это не так просто, Грег. Личная инициатива — это не специальная цепь или схема, которую можно отделить от остальных. Когда робот предоставлен самому себе, деятельность его систем немедленно становится более интенсивной почти на всех участках. Нет такой цепи, на которой бы это не сказалось. Нам нужно найти именно те очень ограниченные условия, которые выбивают его из колеи, и только потом методом исключения начать выделять нужные цепи.

    Пауэлл поднялся на ноги и стряхнул пыль с колен.

    — Гм… Ладно. Собери чертежи и можешь их сжечь.

    Донован продолжал:

    — Видишь ли, при усилении активности стоит выйти из строя одной-единственной детали, и может произойти все, что угодно. Может быть, где-то нарушена изоляция, или пробивает конденсатор, или искрит контакт, или перегревается катушка. И если работать вслепую, то в таком сложном механизме мы никогда не найдем неисправность. Если разбирать Дейва и проверять каждую деталь по отдельности, каждый раз собирая его и испытывая…

    — Можешь не продолжать, понимаю. Я тоже не совсем осел.

    Они безнадежно посмотрели друг на друга. Потом Пауэлл осторожно предложил:

    — А что, если расспросить одного из вспомогательных роботов?


    Ни Пауэллу, ни Доновану до сих пор не приходилось беседовать ни с одним из «пальцев». Вспомогательные роботы могли говорить, и аналогия с человеческим пальцем была не совсем точной. Они имели даже довольно совершенный мозг, но этот мозг был настроен в первую очередь на прием команд через позитронное поле, и самостоятельно реагировать на внешние возбудители они могли с трудом.

    Пауэлл не знал даже, как обратиться к этому роботу. Его серийный номер был ДВ-5/2, но так его называть было неудобно. Наконец он вышел из затруднения.

    — Послушай, приятель! Я прошу тебя сосредоточиться и немного подумать, а потом ты сможешь вернуться к своему начальнику.

    «Палец» вместо ответа неуклюже кивнул головой: при его скудных мыслительных способностях всякие лишние разговоры были ему в тягость.

    — Так вот, за последнее время твой начальник уже четыре раза отклонялся от заданной программы, — сказал Пауэлл. — Ты помнишь эти случаи?

    — Да, хозяин.

    Донован сердито прокричал:

    — Он-то помнит! Я тебе говорю, это очень подозрительно…

    — Пойди проспись! Конечно, он помнит — у него-то все в порядке!

    И Пауэлл снова повернулся к роботу:

    — Что вы делали в таких случаях? Я имею в виду всю группу.

    Рассказ «пальца» был лишен всякого выражения, словно он отвечал зазубренный урок.

    — В первый раз мы разрабатывали трудный выход в семнадцатом забое. Во второй раз мы укрепляли кровлю, которая грозила обвалиться. В третий раз мы готовили точно направленный взрыв, чтобы при отвалке не задеть подземную трещину. В четвертый раз это было сразу после небольшого обвала.

    — Что происходило каждый раз?

    — Трудно описать. Поступала какая-то команда, но прежде, чем мы успевали принять и осмыслить ее, поступала новая команда — маршировать этим странным строем.

    — Зачем? — рявкнул Пауэлл.

    — Не знаю.

    — А первая команда, — вмешался Донован, — до приказа маршировать, в чем она заключалась?

    — Не знаю. Я чувствовал, что поступает команда, но не успевал ее принять.

    — Что ты еще можешь сказать? Это была каждый раз одна и та же команда?

    — Не знаю. — Робот растерянно покачал головой.

    Пауэлл откинулся на спинку кресла.

    — Ладно, можешь идти к своему начальнику.

    «Палец» вышел, явно испытывая облегчение.

    — Многого же мы добились, — сказал Донован. — Необыкновенно содержательный разговор. Слушай, и Дейв, и этот недоумок что-то замышляют. Слишком многого они не знают и не помнят. Им больше нельзя доверять, Грег.

    Пауэлл подергал себя за ус.

    — Знаешь, Майк, если ты скажешь еще одну глупость, я отниму у тебя и погремушку, и соску.

    — Ладно, ладно. Ты же у нас гений, а я — несмышленый младенец! Ну так что же мы выяснили?

    — Ничего. Я попробовал начать с конца — с «пальца», и ничего не вышло. Придется начать с начала.

    — Ты великий человек! — восхищенно произнес Донован, — Как все это просто! Теперь, маэстро, не переведете ли вы это на человеческий язык?

    — Для тебя надо бы переводить на детский лепет. Словом, нужно выяснить, какую команду дает Дейв перед тем, как теряет память. Это ключ ко всему.

    — Как же ты думаешь это выяснять? Стоять рядом с ним мы не можем, потому что при нас все будет в порядке. Поймать эту команду по радио мы тоже не можем — она передается через позитронное поле. Значит, узнать, что это за команда, мы не можем — ни вблизи, ни издалека. И делать нечего.

    — Да, прямое наблюдение не годится. Остается еще дедукция.

    — Что?

    Пауэлл невесело усмехнулся.

    — Мы будем по очереди дежурить, Майк. Будем, не сводя глаз с экрана, следить за каждым движением этих стальных болванов. А когда они начнут чудить, мы увидим, что случилось непосредственно перед этим, и определим, какая могла быть команда.

    Донован долго сидел с открытым ртом. Потом сказал сдавленным голосом:

    — Я подаю заявление об уходе. Хватит.

    — У нас еще десять дней, попробуй придумать что-нибудь получше, — устало ответил Пауэлл.

    И в течение восьми дней Донован изо всех сил пытался придумать что-нибудь получше. Восемь дней он каждые четыре часа сменял Пауэлла и воспаленными, затуманенными глазами следил за тем, как двигаются в полутьме поблескивающие металлические фигуры. И все восемь дней во время четырехчасовых перерывов он проклинал «Ю. С. Роботс», модель ДВ и день, когда он родился.

    А когда на восьмой день, преодолевая головную боль, ему на смену явился заспанный Пауэлл, Донован встал и точно рассчитанным движением запустил тяжелую книгу в самый центр экрана. Раздался вполне естественный звон стекла.

    — Зачем ты это сделал? — ахнул Пауэлл.

    — Потому что я больше не собираюсь за ними следить, — почти спокойно ответил Донован, — Осталось два дня, а мы еще ничего не знаем. ДВ-5 — жалкий конструкторский недоносок. Он шесть раз останавливался в мое дежурство и три раза — в твое, и я все равно не знаю, какую команду он давал, и ты тоже. И я не верю, чтобы ты вообще смог это узнать, а уж я не смогу — это точно! Клянусь космосом, как можно следить сразу за шестью роботами? Один что-то делает руками, другой — ногами, третий машет руками, как ветряная мельница, четвертый прыгает как полоумный. А остальные два… черт знает, что они делают! И вдруг все останавливаются! Грег, мы не то делаем. Нужно смотреть вблизи, чтобы были видны все подробности.

    Пауэлл прервал наступившее молчание:

    — Ну да, и ждать, не случится ли чего-нибудь за оставшиеся два дня?

    — А что, отсюда наблюдать лучше?

    — Здесь уютнее.

    — А… Но там можно кое-что сделать, чего ты не можешь сделать отсюда.

    — Что же?

    — Можно заставить их остановиться, когда это будет нужно нам. Когда мы будем готовы подсмотреть, что с ними происходит.

    Пауэлл насторожился:

    — Каким образом?

    — Сам подумай. Ведь ты у нас умница. Задай себе несколько вопросов. Когда ДВ-5 выходит из строя? Что тебе сказал «палец»? Когда угрожал или действительно случился обвал? Когда предстояло очень точно произвести отпалку? Когда попалась трудная жила?

    — Иначе говоря, в критических обстоятельствах! — возбужденно сказал Пауэлл.

    — Верно! Иначе и быть не может! Все дело в факторе личной инициативы. А необходимость в ней особенно велика в критических обстоятельствах, в отсутствие человека. И что из этого следует? Как нам устроить, чтобы они остановились, когда мы захотим? — Он торжествующе поднял руку, начиная входить во вкус своей роли, и ответил на собственный вопрос, опередив ответ, который уже вертелся у Пауэлла на языке: — Надо устроить аварию!

    — Майк, ты прав, — сказал Пауэлл.

    — Спасибо, друг! Я знал, что когда-нибудь этого добьюсь.

    — Ладно, не язви. Оставь свои шуточки для Земли, там мы их законсервируем на зиму. А теперь — какую аварию мы можем устроить?

    — Если бы мы были не на астероиде, где нет ни воды, ни воздуха, можно было бы затопить шахту.

    — Это, по-видимому, острота, — сказал Пауэлл. — Знаешь, Майк, ты меня уморишь. А как насчет небольшого обвала?

    Донован, насупившись, сказал:

    — Не возражаю.

    — Хорошо. Тогда пошли.


    Пробираясь по каменной осыпи, Пауэлл чувствовал себя заговорщиком. И хотя его походка из-за малой силы тяжести была неуверенной, а из-под ног то и дело вылетали камни, поднимая бесшумные фонтанчики серой пыли, все равно ему казалось, что он идет осторожными шагами конспиратора.

    — Ты представляешь себе, где они? — спросил он.

    — Кажется, да.

    — Ладно, — мрачно сказал Пауэлл. — Только если какой-нибудь «палец» окажется в шести метрах, он нас учует, даже если мы не будем в его поле зрения. Надеюсь, это тебе известно.

    — Когда мне понадобится прослушать элементарный курс роботехники, я подам заявление. В трех экземплярах. Теперь вниз.

    Они спустились в шахту. Теперь и звезд не было видно. Оба ошупью пробирались вдоль стен, время от времени освещая путь короткими вспышками фонарей. Пауэлл на всякий случай еще раз ощупал детонатор.

    — Ты знаешь этот штрек, Майк?

    — Не очень хорошо. Он новый. Правда, я думаю, что могу ориентироваться по тому, что видел по телевизору…

    Минуты тянулись бесконечно долго. Вдруг Майк сказал:

    — Пощупай!

    Приложив металлическую перчатку к стене, Пауэлл почувствовал легкую вибрацию. Конечно, никаких звуков слышно не было.

    — Взрывы! Мы уже близко.

    — Гляди в оба, — сказал Пауэлл.

    Донован нетерпеливо кивнул.

    Робот промчался мимо них и исчез так быстро, что они даже не успели его рассмотреть, — это было лишь промелькнувшее светлое пятно, блестевшее металлом. Оба застыли на месте.

    — Как по-твоему, он заметил нас? — шепотом спросил Пауэлл.

    — Надеюсь, что нет. Но лучше обойти их стороной. Свернем в первый же боковой штрек.

    — А если мы вообще к ним не выйдем?

    — Ну так что же делать? Возвращаться? — яростно прошипел Донован. — До них еще с четверть мили. Я же следил за ними по телевизору. А у нас всего два дня…

    — Ох, замолчи. Не трать зря кислород. Это, что ли, боковой штрек? — Вспыхнул фонарик Пауэлла. — Да. Идем.

    Вибрация стен ощущалась здесь гораздо сильнее, и время от времени скала под ногами содрогалась.

    — Идем пока правильно. Только бы он не кончился, — сказал Донован и посветил перед собой фонарем.

    Вытянув руку, они могли дотронуться до кровли штрека. Крепь была совсем новой.

    Вдруг Донован заколебался:

    — Кажется, тупик? Идем назад.

    — Нет, погоди, — Пауэлл неуклюже протиснулся мимо него, — Что это за свет впереди?

    — Свет? Не вижу никакого света. Откуда ему здесь взяться?

    — А роботы? — Пауэлл на четвереньках вскарабкался на кучу осыпавшейся породы, перегородившую штрек. — Эй, Майк, лезь сюда, — позвал он тревожным, хриплым шепотом.

    Впереди действительно виднелся свет. Донован перелез через ноги Пауэлла.

    — Дыра?

    — Да. Они, наверное, проходят этот штрек с той стороны.

    Донован ощупал рваные края отверстия. Осторожно посветив фонарем, он увидел, что дальше начинается более широкий штрек — очевидно, главный. Отверстие было слишком маленьким, чтобы сквозь него мог пролезть человек. Даже заглянуть в него двоим сразу было трудно.

    — Там ничего нет, — сказал Донован.

    — Сейчас нет. Но секунду назад было — иначе мы не увидели бы света. Берегись!

    Стены вокруг них содрогнулись, и они почувствовали толчок. Посыпалась мелкая пыль. Осторожно подняв голову, Пауэлл снова заглянул в отверстие.

    — Все в порядке, Майк. Они здесь.

    Сверкающие роботы столпились в главном штреке, метрах в пятнадцати от них. Могучие металлические руки быстро разбирали породу, выброшенную взрывом.

    — Скорее, — заторопился Донован, — Они вот-вот кончат, а следующий взрыв может задеть нас.

    — Ради бога, не торопи меня.

    Пауэлл отцепил детонатор. Его взгляд тревожно шарил по темным стенам. При тусклом свете, шедшем от роботов, было почти невозможно отличить торчащие камни от сгустков теней.

    — Смотри, вон прямо над ними в кровле выступ. Он остался после последнего взрыва. Если ты туда попадешь, обрушится половина кровли.

    Пауэлл посмотрел туда, куда указывал Донован.

    — Годится! Теперь следи за роботами и моли Бога, чтобы они не ушли слишком далеко от этого места. Мне нужен их свет. Все семь на месте?

    Донован пересчитал.

    — Все.

    — Ну, смотри в оба. Не упусти ни одного движения!

    Он поднял руку с детонатором и прицелился. Донован, чертыхаясь про себя и смаргивая пот, заливавший глаза, пристально следил за роботами.

    Вспышка!

    Их качнуло, земля вокруг несколько раз вздрогнула, а потом они почувствовали мощный толчок, бросивший Пауэлла на Донована.

    — Грег, ты сшиб меня! — завопил Донован. — Я ничего не видел!

    Пауэлл огляделся:

    — Где они?

    Донован растерянно замолчал. Роботов не было видно. Вокруг было темно, как в адской бездне.

    — А мы их не задавили? — дрожащим голосом произнес Донован.

    — Давай спускаться. Не спрашивай меня ни о чем.

    Пауэлл торопливо пополз назад.

    — Майк!

    Донован остановился.

    — Что еще случилось?

    — Постой! — В наушниках слышалось хриплое, неровное дыхание Пауэлла. — Майк! Ты меня слышишь?

    — Я здесь. В чем дело?

    — Назад хода нет. Кровля обвалилась не над роботами, а тут! От сотрясения все рухнуло.

    — Да ты что? — Донован уперся в твердую преграду. — Включи-ка фонарь!

    Но сквозь завал не смогла бы пролезть даже мышь.

    — Ну, как вам это нравится? — тихо сказал Донован.


    Они потратили некоторое время и довольно много сил, пытаясь сдвинуть глыбу, загородившую проход.

    Потом Пауэлл попробовал расширить отверстие, которое вело в главный штрек. Он поднял было детонатор, но произвести вспышку в таком ограниченном пространстве было равносильно самоубийству.

    — Знаешь, Майк, — сказал он, усевшись на камень, — мы окончательно все испортили. Мы так и не знаем, что происходит с Дейвом. Идея была хороша, но она обернулась против нас.

    В голосе Донована послышалась горечь.

    — Мне жаль огорчать тебя, старина, но уж не говоря о неудаче с Дейвом, мы к тому же некоторым образом попали в ловушку. И если мы с тобой, дружище, не выберемся, нам крышка. Крышка. Ясно? Сколько у нас кислорода? Не больше чем на шесть часов.

    — Я уже думал об этом. — Пальцы Пауэлла потянулись к его многострадальным усам, но звякнули о прозрачную крышку гермошлема, — Конечно, Дейв быстро откопал бы нас. Но только после нашего замечательного обвала он, наверное, опять свихнулся, и по радио с ним связаться нельзя.

    — Лучше некуда, а?

    Донован подполз к отверстию и ухитрился втиснуть в него голову в шлеме. Это далось ему с большим трудом.

    — Эй, Грег!

    — Что?

    — А если Дейв окажется в шести метрах от нас? Он придет в себя. И мы будем спасены.

    — Конечно, но где он?

    — Там, в штреке. Довольно далеко. Ради бога, перестань дергать меня за нога, пока не оторвал мне голову. Я сам пущу тебя поглядеть.

    Пауэлл в свою очередь высунулся в отверстие.

    — Взрыв был удачный. Ты только посмотри на этих балбесов — прямо балет!

    — К черту твои сравнения. Они приближаются?

    — Не пойму — слишком далеко. Погоди. Дай-ка мне фонарь, попробую привлечь их внимание.

    Через две минуты он оставил эту попытку.

    — Бесполезно. Они, должно быть, ослепли. Ого, двинулись сюда! Как тебе это нравится?

    — Эй, хватит, дай мне посмотреть! — потребовал Донован.

    После недолгой возни Пауэлл сказал «ладно», и Донован сунул голову в дыру. Роботы приближались. Впереди, высоко поднимая ноги, шагал Дейв, а за ним цепочкой извивались шесть «пальцев».

    _ Что они делают, хотел бы я знать, — пробормотал Донован.

    — Далеко они? — спросил Пауэлл.

    — Метрах в пятнадцати, и идут сюда. Еще четверть часа — и мы будем своб… э-ге-гей! Эй!

    — В чем дело? — Пауэллу понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя после оглушительного вопля Донована. — Ну-ка, пусти меня. Не будь свиньей!

    Он попытался оттащить Донована, но тот яростно брыкался.

    — Они повернули, Грег! Они уходят! Дейв! Эй, Дейв!

    — Что толку? — крикнул Пауэлл. — Ведь звук здесь не проходит.

    Донован, задыхаясь, обернулся к нему.

    — Ну, колоти в стену, бей по ней камнем, создай какие-нибудь вибрации! Нужно привлечь их внимание, не то мы пропали!

    Он начал колотить по камню как сумасшедший.

    Пауэлл потряс его за плечо.

    — Погоди, Майк, у меня идея! Клянусь Юпитером, сейчас самое время для простых решений. Майк!

    — Чего тебе? — Донован втянул голову.

    — Пусти меня скорее, пока они еще недалеко.

    — Что ты хочешь делать? Эй, зачем тебе детонатор? — Он схватил Пауэлла за руку.

    Тот вывернулся.

    — Хочу немного пострелять.

    — Зачем?

    — Потом объясню. Посмотрим сперва, что получится. Подвинься, не мешай!


    Вдали виднелись все уменьшающиеся огоньки роботов. Пауэлл тщательно прицелился и трижды нажал спусковую кнопку. Потом он опустил детонатор и тревожно вгляделся в темноту. Один вспомогательный робот упал! Теперь было видно только шесть сверкающих фигур.

    Пауэлл неуверенно позвал в микрофон:

    — Дейв!

    После небольшой паузы оба услышали:

    — Хозяин? Где вы? У третьего вспомогательного разворочена грудь. Он вышел из строя.

    — Неважно, — сказал Пауэлл. — Нас завалило при взрыве. Видишь фонарь?

    — Вижу. Сейчас будем там.

    Пауэлл сел и вздохнул.

    — Вот так, дружок.

    — Ладно, Грег, — очень тихо произнес Донован дрогнувшим голосом, — Ты победил. Я перед тобой преклоняюсь. Только не морочь мне голову. Расскажи внятно, в чем было дело.

    — Пожалуйста. Просто мы все время упускали из виду самое очевидное — как всегда. Мы знали, что дело в личной инициативе, что это всегда происходило в чрезвычайных обстоятельствах. Но мы думали, что все начиналось с определенной команды. А почему, собственно, с какой-то одной команды?

    — А почему нет?

    — А почему это не мог быть целый класс команд? Какие команды требуют от руководителя наибольшей инициативы? Какие команды обычно отдаются только в чрезвычайных обстоятельствах?

    — Не спрашивай меня, Грег! Скажи!

    — Я и говорю. Команды, отдаваемые одновременно по шести каналам! В обычных условиях один или несколько «пальцев» выполняют несложную работу, которая не требует пристального наблюдения за ними. Ну, точно так же, как наши привычные движения при ходьбе. А в чрезвычайных обстоятельствах нужно немедленно и одновременно привести в действие всех шестерых. И вот тут что-то сдает. Остальное просто. Любое уменьшение требуемой от него инициативы, например появление человека, приводит его в себя. Я уничтожил одного из роботов, и Дейву пришлось командовать лишь пятью. Инициатива уменьшилась, и он стал нормальным!

    — Как ты до этого дошел? — допытывался Донован.

    — Логическими рассуждениями. Я произвел эксперимент, и все оказалось правильно.

    Они снова услышали голос робота:

    — Вот и мы. Вы продержитесь еще полчаса?

    — Конечно, — ответил Пауэлл. Потом продолжал, обращаясь к Доновану: — Теперь наша задача стала проще. Мы проверим те цепи, нагрузка на которые при шестиканальной команде больше, чем при пятиканальной. Много придется проверять?

    Донован прикинул.

    — Не очень, по-моему. Если Дейв сделан так же, как опытный экземпляр, который мы видели на заводе, то у него должна быть специальная координирующая цепь, и все дело ограничится только ею. — Он вдруг воодушевился: — Слушай, это здорово! Остались пустяки!

    — Хорошо. Обдумай это. Когда вернемся, проверим по чертежам. А теперь, пока Дейв до нас добирается, я отдохну.

    — Погоди! Скажи мне еще одну вещь. Что это была за странная маршировка, эти причудливые танцы, которые начинались каждый раз, когда они теряли рассудок?

    — А, это? Не знаю. Но у меня есть одно предположение. Вспомни: вспомогательные роботы — «пальцы» Дейва. Мы все время их так называли. Так вот, я думаю, что каждый раз, когда Дейв становился ненормальным и в голове у него все путалось, он начинал вертеть пальцами!..


    Перевод А. Иорданского.



    ПЕРВЫЙ ЗАКОН

    Майку Доновану стало скучно. Он поглядел на пустую пивную кружку и решил, что наслушался предостаточно.

    — Если уж разговор зашел о странных роботах, — сказал он громко, — так мне однажды довелось иметь дело с таким, который нарушил Первый Закон.

    Это было настолько невероятно, что все сразу замолчали и повернулись к Доновану.

    Донован туг же пожалел, что распустил язык, и попробовал переменить тему:

    — Вчера я слышал забавную историю о…

    — Ты что, знал робота, который причинил вред человеку? перепил сидевший рядом Макферлейн.

    Само собой разумелось, что нарушение Первого Закона могло означать только это.

    — В некотором роде, да, — ответил Донован. — Так вот, я слышал историю о…

    — А ну-ка, — потребовал Макферлейн, а остальные принялись стучать кружками по столу.

    Донован понял, что отступать некуда.

    — Это произошло на Титане лет десять назад, — начал он, лихорадочно соображая. — Ну да, в двадцать пятом. Мы только что получили трех роботов новой модели, созданной специально для Титана. Это были первые роботы серии МА. Мы назвали их Эмма-1, 2 и 3.

    Он щелкнул пальцами, требуя очередную кружку пива, и задумчиво поглядел вслед официанту. Ну а дальше-то что?

    — Полжизни занимаюсь роботехникой, Майк, но ни разу не слышал о серии МА, — заметил Макферлейн.

    — А их сняли с производства сразу же после… после того, о чем я собираюсь вам рассказать. Неужели ты не помнишь?

    — Нет.

    И Донован поспешно продолжал:

    — Мы их приставили к делу, не теряя времени. В сезон бурь, который на Титане длится в течение восьмидесяти процентов его обращения вокруг Сатурна, наша база полностью бездействовала. Во время снегопада стоило отойти от базы на сотню ярдов — и пиши пропало. В жизни не отыскать. От компаса мало толку — у Титана нет магнитного поля. Роботы МА были оснащены вибродетекторами новой конструкции и шли прямо к базе в любых условиях, так что добыча руды могла продолжаться хоть круглый год. Помолчи, Мак. Вибродетекторы тоже перестали поступать в продажу, поэтому-то ты о них ничего не слышал. — Донован кашлянул, — Их засекретили, понял?

    — В первый сезон бурь, — продолжал он, — роботы действовали безупречно, но вот с началом спокойного сезона Эмма-2 принялась выкидывать номера: пряталась по углам, забивалась под штабеля ящиков, и выманить ее оттуда было не так-то просто. В конце концов ушла с базы и не вернулась. Мы решили, что в ее конструкции был какой-то дефект, и продолжали обходиться двумя оставшимися. Но как-никак мы лишились трети наших роботов, и поэтому, когда в конце спокойного сезона один из нас должен был отправиться в Корнск, я вызвался слетать туда без робота. Особой опасности не предвиделось: начало бурь ожидалось не раньше чем через двое суток, а я должен был обернуться за двадцать часов. Я уже возвращался и был в каких-нибудь десяти милях от базы, когда внезапно подул сильный ветер и пошел снег. Я тут же посадил машину, не дожидаясь, чтобы ветер разбил ее вдребезги; определив направление на базу, я побежал. Преодолеть оставшееся расстояние при малой силе тяжести на Титане было нетрудно, сложность заключалась в том, чтобы не сбиться с пути. Запас воздуха был у меня вполне достаточным, система обогрева скафандра работала нормально, но десять миль на Титане в бурю бесконечны.

    Затем снег повалил так густо, что все вокруг потемнело и превратилось в мутный сумрак, в котором померк даже Сатурн, а Солнце превратилось в бледную точку. Я остановился, и ветер чуть не сбил меня с ног. Прямо впереди я заметил какое-то небольшое темное пятно. Я различил его лишь с трупом, но я знал, что это такое. Буранник — единственное живое существо, способное вынести снежные смерчи на Титане, и самый свирепый хищник на свете. Я знал, что мой скафандр от него не защита. Видимость была такой скверной, что стрелять можно было только в упор. Промахнись я — мне конец!

    Я начал медленно пятиться, а темная тень двинулась ко мне. Расстояние между нами сокращалось. Шепча молитву, я уже поднял бластер, как вдруг из сумрака внезапно появилась еще одна тень, но побольше, и я завопил от радости. Это была Эм- ма-2, пропавший робот. Со времени ее исчезновения я постоянно размышлял о том, что могло с ней случиться и почему.

    — Эмма, девочка, прикончи буранника и проводи меня на базу, — взмолился я.

    Она только взглянула на меня, будто и не слышала моих слов, и крикнула:

    — Не стреляйте, хозяин, только не стреляйте.

    И кинулась к бураннику.

    — Прикончи эту чертову тварь, Эмма! — рявкнул я.

    А она схватила буранника и побежала дальше. Я продолжал звать ее, пока совсем не потерял голос, но она так и не вернулась, оставив меня погибать под снегом.

    Выдержав эффектную паузу, Донован добавил:

    — Все вы, разумеется, знаете Первый Закон: робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред! Так вот, Эмма-2 убежала с буранником и оставила меня умирать. Первый Закон был нарушен. К счастью, я остался цел и невредим. Через полчаса ветер стих. Это был случайный шквал, и длился он недолго. Такое там бывает. А настоящий буран разразился лишь на следующий день. Едва снег перестал валить, я со всех ног бросился к базе. Через два часа туда явилась и Эмма-2. Разумеется, ее тайна тут же раскрылась, и роботов МА немедленно изъяли из продажи.

    — Ну и в чем же было дело? — спросил Макферлейн.

    — Видишь ли, Мак, это, конечно, верно, что мне, человеку, грозила смертельная опасность, но того робота заботило нечто более важное, чем я или Первый Закон. Ведь это были роботы серии МА, и тот робот, прежде чем исчезнуть, все норовил спрятаться в укромное местечко. Он вел себя так, будто с ним должно было случиться что-то необычное, что-то не предназначенное для посторонних глаз. Так оно и вышло.

    Донован благоговейно поднял глаза к потолку, и голос его дрогнул:

    — Буранник-то оказался вовсе не буранником. Мы назвали его Эмма-младшая; Эмма-2 привела ее с собой на базу. Эмма-2 испытывала необоримую потребность защитить ее от моего выстрела. Что такое Первый Закон в сравнении со святыми узами материнской любви?


    Перевод Г. Орлова.



    ЛЖЕЦ

    Альфред Лэннинг неторопливо закурил сигару, но его пальцы слегка дрожали. Сердито насупив седые брови, он говорил сквозь сизые клубы дыма:

    — Да, он читает мысли — это несомненно. Но почему? — Он посмотрел на главного математика Питера Богерта. — Ну?

    Богерт обеими руками пригладил черные волосы.

    — Это тридцать четвертый робот модели РБ, Лэннинг. И все остальные вполне соответствовали нормам.

    Третий человек, сидевший за столом, нахмурился. Это был Милтон Эш, самый молодой в руководстве фирмы «Ю. С. Роботс энд мекэникл мен корпорейшн», чем он очень гордился.

    — Послушайте, Богерт! Я ручаюсь, что сборка с начала до конца проведена совершенно правильно!

    Толстые губы Богерта раздвинулись в покровительственной улыбке.

    — Ручаетесь? Ну, если вы можете отвечать за всю линию сборки, то вас нужно повысить в должности. По точным подсчетам, для производства одного позитронного мозга требуется семьдесят пять тысяч двести тридцать четыре операции, успех каждой из которых зависит от различного числа факторов — от пяти до ста пяти. И если хоть один из этих факторов не будет точно выдержан, мозг идет в брак. Это я цитирую ваши собственные проспекты.

    Милтон Эш покраснел и собрался ответить, но его перебил четвертый голос:

    — Если мы начнем валить вину друг на друга, то я уйду… — Руки Сьюзен Кэлвин были крепко сжаты на коленях, морщинки вокруг ее тонких, бледных губ стали глубже. — У нас появился робот, который читает мысли, и мне представляется, что надо бы выяснить, почему это случилось. Но мы ничего не добьемся, если будем кричать: «Вы виноваты!», «Я виноват!»

    Ее холодные серые глаза остановились на Эше, и он усмехнулся.

    Лэннинг тоже усмехнулся, и, как всегда в таких случаях, его длинные седые волосы и хитро прищуренные глазки придали ему сходство с библейским патриархом.

    — Совершенно верно, доктор Кэлвин.

    Его голос внезапно зазвучал решительно:

    — В предельно краткой форме положение таково. Мы выпустили позитронный мозг, который не должен был бы отличаться от остальных, но который тем не менее обладает замечательной способностью принимать волны, излучаемые человеком в процессе мышления. Если бы мы знали, как это получилось, то роботехника шагнула бы сразу на десятилетия вперед. Но мы этого не знаем и должны выяснить. Вы согласны?

    — Можно высказать одно предположение? — спросил Богерт.

    — Слушаем.

    — Мне кажется, пока мы не разберемся в этой истории — а как математик, я думаю, что это окажется чертовски сложно, — нужно держать в тайне существование РБ-34. Даже от служащих фирмы. Мы, руководители отделов, обязаны справиться с этой задачей сами, а чем меньше будут знать остальные…

    — Богерт прав, — сказала доктор Кэлвин, — С тех пор как Межпланетный кодекс разрешил испытание роботов на заводе перед отправкой их на космические станции, пропаганда против роботов усилилась. И если кто-нибудь узнает, что робот способен читать мысли, а мы еще не будем хозяевами положения, на этом кое-кто мог бы сделать себе солидный капитал.

    Лэннинг, продолжая сосать сигару, кивнул и повернулся к Эшу:

    — Вы сказали, что были одни, когда впервые столкнулись с этим чтением мыслей?

    — Я был один — и перепугался до полусмерти. РБ-34 прислали ко мне прямо со сборочного стола. Оберман куда-то ушел, и я сам повел его к испытательному стенду. — Он запнулся, и на его губах появилась слабая улыбка. — Никому из вас не приходилось мысленно с кем-то разговаривать, не отдавая себе в этом отчета?

    Никто не ответил, и Эш продолжал:

    — Знаете, сначала на это не обращаешь внимания. Так вот, он что-то мне сказал — что-то вполне логичное и разумное. И мы уже почти дошли до стенда, когда я сообразил, что я-то ничего ему не говорил. Конечно, я думал о том о сем, но это же другое дело, правда? Я запер его и побежал к Лэннингу. Представьте себе: рядом с вами идет робот, спокойно читает ваши мысли и копается в них! Мне стало не по себе.

    — Еще бы! — задумчиво сказала Сьюзен Кэлвин. Ее взгляд с необыкновенным вниманием остановился на Эше, — Мы так привыкли к тому, что наши мысли известны только нам самим…

    — Значит, об этом знаем только мы четверо, — нетерпеливо вмешался Лэннинг, — Отлично. Мы должны взяться за дело строго систематически. Эш, вы проверите линию сборки — всю, от начала до конца. Вы должны исключить те операции, где ошибка была невозможна, и составить список тех, в которых она могла быть допущена. Укажите характер возможной ошибки и ее предположительную величину.

    — Ну и работка! — проворчал Эш.

    — А как же? Конечно, вы будете делать это не один. Возьмите в помощники сотрудников вашего отдела, если нужно — всех до единого. Не выполните план — ничего! Но они, конечно, не должны знать, зачем это делается.

    — Н-да. — Молодой инженер криво улыбнулся, — И все-таки работы хватит.

    Лэннинг вместе со стулом повернулся к Кэлвин:

    — Вам предстоит подойти с другого конца. Вы — наш робо- психолог, вам нужно изучить самого робота. Попытайтесь выяснить, как он это делает. Узнайте все, что так или иначе связано с его телепатическими способностями, каков их диапазон, как они сказываются на его мышлении и вообще на его стандартных рабочих качествах. Задача вам ясна?

    Не дожидаясь ответа, Лэннинг продолжал:

    — Я буду руководить работами и осуществлять математическую обработку результатов, — Он яростно затянулся сигарой, и сквозь дым прозвучало остальное: — В этом мне, конечно, поможет Богерт.

    Продолжая полировать ногти мясистых рук, Богерт мягко ответил:

    — Ну разумеется! Я как-никак в этом немного разбираюсь.

    — Ну, я приступаю, — Эш резко отодвинул свой стул и поднялся. На его приятном молодом лице появилась усмешка, — Мне досталась самая скверная работа, так что лучше уж не откладывать. Пока.

    Сьюзен Кэлвин ответила едва заметным кивком, но ее взгляд провожал его, пока дверь за ним не закрылась. Она ничего не ответила, когда Лэннинг, что-то проворчав, сказал:

    — Не хотите ли вы, доктор Кэлвин, теперь же пойти и посмотреть РБ-34?


    Когда послышался тихий звук открывающейся двери, робот РБ-34 поднял фотоэлектрические глаза от книги и вскочил. В комнату вошла Сьюзен Кэлвин. Она задержалась, чтобы поправить на двери огромную надпись «Вход воспрещен», потом подошла к роботу.

    — Эрби, я принесла тебе кое-какие материалы о гиператомных двигателях. Хочешь их посмотреть?

    РБ-34 (иначе — Эрби) взял у нее из рук три тяжелых тома и открыл один из них.

    — Хм! «Гиператомная теория»…

    Что-то бормоча про себя, он начал листать книги, потом рассеянно сказал:

    — Садитесь, доктор Кэлвин! Это займет несколько минут.

    Она села и внимательно следила за Эрби, который занял место по другую сторону стола и приступил к систематическому изучению всех трех книг.

    Через полчаса он отложил их в сторону.

    — Я, конечно, знаю, зачем вы мне их принесли.

    У Сьюзен Кэлвин дрогнули уголки губ.

    — Я так и думала. С тобой трудно иметь дело, Эрби, ты все время на шаг впереди меня.

    — Эти книги такие же, как и остальные. Они меня просто не интересуют. В ваших учебниках ничего нет. Важа наука — это просто масса фактов, кое-как скрепленных подобием теории. Все это так невероятно просто, что вряд ли достойно внимания. Меня интересует ваша беллетристика, переплетение и взаимодействие человеческих побуждений и чувств… — Он сделал неясный жест могучей рукой, подыскивая подходящее слово.

    — Кажется, я понимаю, — прошептала доктор Кэлвин.

    — Видите ли, я читаю мысли, — продолжал робот, — а вы не можете себе представить, как они сложны. Я не могу все их понять, потому что мое мышление имеет так мало общего с вашим. Но я стараюсь, а ваши романы мне помогают.

    — Да, но я боюсь, что, когда ты познакомишься с некоторыми переживаниями по современным душещипательным романам, — в ее голосе прозвучала горечь, — ты сочтешь наши настоящие мысли и чувства скучными и бесцветными.

    — Ничего подобного!

    Внезапный энергичный ответ заставил ее вскочить на ноги. Она почувствовала, что краснеет, и в испуге подумала: «Наверное, он знает!»

    Эрби уже успокоился и произнес тихим голосом, почти совсем не имевшим металлического тембра:

    — Ну конечно, я знаю, доктор Кэлвин! Вы об этом постоянно думаете, так как же я могу не знать?

    — Ты… говорил об этом кому-нибудь? — жестко спросила она.

    — Разумеется, нет! — искренне удивился он и добавил: — Меня никто не спрашивал.

    — Тогда ты, вероятно, считаешь, что это с моей стороны глупо?

    — Нет! Это нормальное чувство.

    — Может быть, поэтому оно и глупо, — Теперь ее голос звучал задумчиво и печально. Под непроницаемой маской доктора наук на мгновение проступили черты женщины, — Меня нельзя назвать… привлекательной…

    — Если вы имеете в виду чисто внешнюю привлекательность, то об этом я не могу судить. Но, во всяком случае, я знаю, что есть и другие виды привлекательности.

    — …да и молодой тоже… — Она как будто не слышала робота.

    — Вам еще нет сорока, — В голосе Эрби появились тревога и настойчивость.

    — Тридцать восемь, если считать годы. И все шестьдесят, если говорить об эмоциональном восприятии жизни. Я же все- таки психолог. А ему, — продолжала она с горечью, — тридцать пять, и выглядит он еще моложе. Неужели ты думаешь, что он видит во мне… что-то особенное?

    — Вы ошибаетесь! — Стальной кулак Эрби с лязгом обрушился на пластмассовую поверхность стола. — Послушайте…

    Но Сьюзен Кэлвин гневно перебила его. Ожесточение и боль в ее глазах вспыхнули ярким пламенем.

    — Зачем? Что ты об этом знаешь — ты, машина! Я для тебя — образчик, интересная букашка со своеобразными мыслями, которые ты видишь как на ладони. Превосходный пример разбитых надежд, правда? Почти как в книгах!

    Ее сухие рыдания постепенно затихли.

    Робот как будто съежился под этой бурей обрушившихся на него слов. Он умоляюще покачал головой.

    — Ну пожалуйста, выслушайте меня! Если бы вы захотели, я мог бы помочь вам!

    — Как? — Ее губы скривились, — Дать хороший совет?

    — Нет, не так. Я просто знаю, что думают другие люди, например Милтон Эш.

    Наступило долгое молчание. Сьюзен Кэлвин потупилась.

    — Я не хочу знать, что он думает, — тихо сказала она. — Замолчи.

    — А мне кажется, вы хотели бы знать, что он думает.

    Она все еще сидела с опущенными глазами, только ее дыхание участилось.

    — Ты говоришь чепуху, — прошептала она.

    — Зачем это мне? Я хочу помочь. Милтон Эш… — Он остановился.

    Она подняла голову.

    — Ну?

    — Он любит вас, — тихо сказал робот.

    Целую минуту доктор Кэлвин молча, широко раскрыв глаза, глядела на робота.

    — Ты ошибаешься! Конечно ошибаешься! С какой стати?

    — Правда, любит. От меня этого нельзя утаить.

    — Но я так… так… — Она запнулась.

    — Он смотрит вглубь — он ценит интеллект. Милтон Эш не из тех, что женятся на прическе и хорошеньких глазках.

    Сьюзен Кэлвин часто заморгала. Она заговорила не сразу, и ее голос дрожал.

    — Но ведь он никогда и никак не обнаруживал…

    — А вы дали ему такую возможность?

    — Как я могла? Я никогда не думала…

    — Вот именно.

    Сьюзен Кэлвин замолчала, потом внезапно подняла голову.

    — Полгода назад к нему на завод приезжала девушка. Изящная блондинка. Кажется, она была красива. И конечно, едва знала таблицу умножения. Он целый день пыжился перед ней, пытаясь объяснить, как делают роботов. — Ее голос зазвучал жестко. — Она ничего не поняла! Кто она?

    Эрби, не колеблясь, ответил:

    — Я знаю, о ком вы говорите. Это его двоюродная сестра. Уверяю вас, между ними нет никаких романтических отношений.

    Сьюзен Кэлвин с почти девичьей легкостью встала.

    — Как странно! Именно это я временами пыталась себе внушить, хотя серьезно никогда так не думала. Значит, это правда!

    Она подбежала к Эрби и обеими руками схватила его холодную тяжелую руку.

    — Спасибо, Эрби, — прошептала она голосом, слегка охрипшим от волнения. — Никому не говори об этом. Пусть это будет наш секрет. Спасибо еще раз.

    Судорожно сжав бесчувственные металлические пальцы Эрби, она вышла.

    Эрби медленно повернулся к отложенному роману. Его мысли никто не смог бы прочесть.


    Милтон Эш не спеша, с удовольствием потянулся, так что кости хрустнули, и свирепо уставился на Питера Богерта.

    — Послушайте, — сказал он, — я сижу над этим уже неделю и уже забыл, когда спал по-настоящему. Сколько еще мне возиться? Вы как будто сказали, что дело в позитронной бомбардировке в вакуумной камере Д?

    Богерт деликатно зевнул и с интересом поглядел на свои холеные руки.

    — Да. Я напал на след.

    — Я знаю, что значит, когда это говорит математик. Сколько вам еще осталось?

    — Все зависит…

    — От чего? — Эш бросился в кресло и вытянул длинные ноги.

    — От Лэннинга. Старик со мной не согласен. — Он вздохнул. — Немного отстал от жизни, вот в чем дело. Цепляется за свою обожаемую матричную механику, а этот вопрос требует более мощных математических средств. Уж очень он упрям.

    Эш сонно пробормотал:

    — А почему бы не спросить у Эрби и не покончить с этим?

    — Спросить у робота? — Брови Богерта полезли вверх.

    — А что? Разве старуха вам не говорила?

    — Вы имеете в виду Кэлвин?

    — Ну да! Сама Сьюзи. Ведь этот робот — маг и чародей в математике. Он знает все обо всем и еще чуть-чуть сверх того. Он вычисляет в уме тройные интегралы и закусывает тензорным анализом.

    Математик скептически поглядел на него.

    — Вы серьезно?

    — Ну конечно! Загвоздка в том, что дурень не любит математику, а предпочитает душещипательные романы. Честное слово! Вы бы только видели, какую дрянь таскает ему Сьюзен: «Огненная страсть», «Любовь в космосе»…

    — Доктор Кэлвин ни слова нам об этом не говорила.

    — Ну, она еще не кончила его изучать. Вы же ее знаете. Она любит, чтобы все было окутано тайной. Пока она сама не раскроет главный секрет.

    — Но вам она сказала?

    — Да вот, как-то разговорились… Я эти дни часто ее вижу. — Он широко открыл глаза и нахмурился, — Слушайте, Богги, вы ничего странного за ней не замечали в последнее время?

    Богерт расплылся в усмешке:

    — Она стала красить губы. Вы это имеете в виду?

    — Черта с два! Это само собой — губы красит, глаза подводит и еще пудрится. Ну и вид у нее! Но я не о том. Никак не могу точно этого определить. Она говорит так, словно она очень счастлива…

    Он задумался и пожал плечами.

    Богерт позволил себе плотоядно оскалиться. Для ученого, которому уже за пятьдесят, это было неплохо исполнено.

    — Может быть, она влюбилась.

    Эш опять закрыл глаза.

    — Вы сошли с ума, Богги. Идите и поговорите с Эрби. Я останусь здесь и вздремну.

    — Ну хорошо. Хоть и не по душе мне это — советоваться с роботом. Да вряд ли он скажет мне что-нибудь полезное.

    Ответом ему был негромкий храп.


    Эрби внимательно слушал, пока Питер Богерт, сунув руки в карманы, говорил с напускным равнодушием:

    — Вот как обстоит дело. Мне говорили, что ты в таких вещах разбираешься, и я спрашиваю тебя больше из любопытства. Я допускаю, что мой ход рассуждений включает несколько сомнительных звеньев, которые доктор Лэннинг отказывается принять. Так что картина все еще не очень полна.

    Робот не отвечал, и Богерт сказал:

    — Ну?

    — Не вижу никакой ошибки, — Эрби вглядывался в исписанные расчетами листки.

    — Вероятно, ты больше ничего предложить не можешь?

    — Не буду и пытаться. В математике мне до вас далеко, и… В общем, мне не хотелось бы осрамиться.

    Улыбка Богерта была чуть-чуть самодовольной.

    — Я так и думал. Конечно, вопрос серьезный. Забудем об этом.

    Он смял листки, швырнул их в мусоропровод и повернулся, чтобы уйти, но потом передумал.

    — Кстати…

    Робот ждал. Казалось, Богерт с трудом подыскивает слова.

    — Есть кое-что… в общем, может быть, ты…

    Он замолчал. Эрби спокойно произнес:

    — Ваши мысли перепутаны, но нет никакого сомнения, что вы думаете о докторе Лэннинге. Глупо колебаться — как только вы успокоитесь, я узнаю, о чем вы хотите спросить.

    Рука математика привычным движением скользнула по прилизанным волосам.

    — Лэннингу скоро семьдесят, — сказал он, как будто это объясняло все.

    — Я знаю.

    — И он уже почти тридцать лет директор исследовательского отдела.

    Эрби кивнул.

    — Так вот. — В голосе Богерта послышалась просьба. — Ты, наверное, знаешь… не подумывает ли он об отставке. Состояние здоровья, скажем.

    — Вот именно, — только и произнес Эрби.

    — Ты это знаешь?

    — Конечно.

    — Тогда… гм… не скажешь ли ты…

    — Раз уж вы спрашиваете — да. — Робот говорил, как будто это само собой разумеется. — Он уже подал в отставку!

    — Что? — с трудом выговорил Богерт и весь подался вперед. — Повтори!

    — Он уже подал в отставку, — последовал спокойный ответ, — но она еще не вступила в силу. Видите ли, он хочет сначала решить проблему… хм… меня. После этого он будет готов передать обязанности директора своему преемнику.

    Богерт резко выдохнул.

    — А его преемник? Кто он?

    Он придвинулся к Эрби почти вплотную. Глаза его как зачарованные были прикованы к ничего не выражавшим красноватым фотоэлементам, служившим роботу глазами.

    Послышался неторопливый ответ:

    — Будущий директор — вы.

    Напряжение на лице Богерта сменилось скупой улыбкой.

    — Приятно знать, что мои надежды оправдались. Я ждал этого. Спасибо, Эрби.


    Эту ночь до пяти часов утра Питер Богерт провел за письменным столом. В девять он снова приступил к работе. Он то и дело хватал с полки над столом один справочник за другим. Медленно, почти незаметно росла стопка готовых расчетов, зато на полу образовалась целая гора скомканных исписанных листков.

    Ровно в полдень Богерт взглянул еще раз на последний итог, протер налитые кровью глаза, зевнул и потянулся.

    — Чем дальше, тем хуже. Проклятье!

    Услышав, как открылась дверь, он обернулся и кивнул вошедшему Лэннингу. Хрустя суставами ревматических пальцев, директор окинул взглядом неубранную комнату, и его брови сдвинулись.

    — Новый подход? — спросил он.

    — Нет, — последовал вызывающий ответ. — А чем плох старый?

    Лэннинг промолчал и бросил беглый взгляд на верхний листок стопки. Закурив сигару, он сказал:

    — Кэлвин говорила вам о роботе? Это математический гений. Интересно.

    Богерт громко фыркнул:

    — Говорила. Но лучше бы Кэлвин занималась робопсихологией. Я проверил математические способности Эрби; он едва справился с интегральным и дифференциальным исчислением.

    — Кэлвин пришла к другому выводу.

    — Она рехнулась.

    — Я тоже пришел к другому выводу. — Глаза директора зловеще сузились.

    — Вы? — Голос Богерта стал жестким. — О чем вы говорите?

    — Я все утро гонял Эрби по математике. Он способен проделывать такие штуки, о которых вы и не слыхали.

    — Неужели?

    — Вы не верите? — Лэннинг выхватил из жилетного кармана сложенный листок и развернул его. — Это не мой почерк, верно?

    Богерт вгляделся в крупные угловатые цифры, покрывающие листок.

    — Это Эрби?

    — Да. И, как вы можете заметить, он занимался интегрированием вашего двадцать второго уравнения по времени, — Лэннинг постучал желтым ногтем по последней строчке, — И он пришел к такому же заключению, как и я, только вчетверо быстрее. Вы не имели права пренебречь эффектом Лингера при позитронной бомбардировке.

    — Я не пренебрег им. Ради бога, Лэннинг, поймите, что это исключает…

    — Да-да, вы уже объяснили. Вы применили переходное уравнение Митчелла, верно? Так вот, оно здесь неприменимо.

    — Почему?

    — Во-первых, вы пользуетесь гипермнимыми величинами.

    — Ну и что?

    — Уравнение Митчелла не годится, если…

    — Вы сошли с ума? Если вы перечитаете статью самого Митчелла в «Записках Фара…»

    — Это лишнее. Я с самого начала сказал, что его ход рассуждений мне не нравится, и Эрби согласен со мной.

    — Ну так пусть эта машина и решит вам всю проблему, — крикнул Богерт. — Зачем тогда связываться с бездарью вроде меня?

    — В том-то и дело, что Эрби не может ее решить. А если даже он не может, то мы сами — тем более. Я передаю этот вопрос в Национальный совет. Мы здесь бессильны.

    Богерт вскочил, опрокинул кресло. Лицо его побагровело.

    — Вы этого не сделаете!

    Лэннинг тоже побагровел.

    — Вы указываете мне, что делать и чего не делать?

    — Именно, — сквозь зубы ответил Богерт. — Я решил проблему, и вам ее у меня не отнять, ясно? Не думайте, что я не вижу вас насквозь, высохшее вы ископаемое! Конечно, вы скорее подавитесь, чем признаете, что я решил проблему телепатии роботов.

    — Вы идиот, Богерт. Еще немного, и я уволю вас за нарушение субординации.

    Губы Лэннинга тряслись от гнева.

    — Ну этого-то вы не сделаете, Лэннинг. Когда рядом робот, читающий мысли, секретов быть не может. Так что не забудьте, я знаю о вашей отставке.

    Столбик пепла отломился от кончика сигары Лэннинга и упал на пол. Сигара последовала за ним.

    — Что? Что…

    Богерт злорадно усмехнулся.

    — И новый директор — я, понятно вам? Я прекрасно это знаю. Черт возьми, Лэннинг, теперь командовать здесь буду я. Имейте это в виду, не то попадете в такую переделку, какая вам и не снилась.

    Лэннинг вновь обрел дар речи и взревел:

    — Вы уволены, слышите? Вы освобождены от всех обязанностей! С вами все кончено, понимаете?

    Богерт усмехнулся еще шире:

    — Ну к чему это? Вы ничего не добьетесь. Все козыри у меня. Я знаю, что вы подали в отставку. Эрби рассказал мне, а он знает это от вас.

    Лэннинг заставил себя говорить спокойно. Он выглядел старым-старым, с его усталого лица исчезли все следы краски, оставив мертвенную старческую желтизну.

    — Я должен поговорить с Эрби. Он не мог сказать вам ничего подобного. Вы рискованно играете, Богерт. Но я раскрою ваши карты. Идемте.

    Богерт пожал плечами.

    — К Эрби? Ладно. Ладно, черт возьми!


    Ровно в полдень того же дня Милтон Эш поднял глаза от рисунка, который только что наспех набросал на листке бумаги, и сказал:

    — Представляете себе? У меня сейчас не очень удачно получилось, но в общем он будет выглядеть примерно так. Чудный домик, и достается мне почти даром.

    Сьюзен Кэлвин нежно взглянула на него.

    — Действительно красивый, — вздохнула она. — Я часто мечтала…

    Ее голос затих.

    Эш оживленно продолжал, отложив карандаши:

    — Конечно, придется ждать отпуска. Осталось всего две недели, но из-за истории с Эрби теперь ничего не известно. — Он опустил глаза, — И еще одно… Но это секрет.

    — Тогда не говорите.

    — А, все равно. Меня как будто распирает — так и хочется кому-нибудь рассказать. А лучше всего здесь, пожалуй… хм… довериться именно вам. — Он несмело усмехнулся.

    Сердце Сьюзен Кэлвин затрепетало, но она боялась произнести хоть слово.

    — По правде говоря, — Эш подвинулся к ней вместе со стулом и заговорил доверительным шепотом, — этот дом не только для меня. Я женюсь! В чем дело? — Он вскочил.

    — Нет, ничего.

    Ужасное ощущение вращения исчезло, но ей было трудно говорить.

    — Женитесь? Вы хотите сказать…

    — Ну конечно. Пора ведь, правда? Вы помните ту девушку, которая была здесь прошлым летом? Это она и есть! Но вам нехорошо? Вы…

    — Голова разболелась. — Сьюзен Кэлвин бессильным движением отмахнулась от него. — У меня… у меня это часто бывает в последнее время. Я хочу… конечно, поздравить вас. Я очень рада…

    На ее побелевшем лице стали видны два некрасивых пятна неумело наложенных румян. Все вокруг снова закружилось перед ней.

    — Извините меня… пожалуйста… — пробормотала она и, ничего не видя, шатаясь, вышла.

    Катастрофа произошла внезапно, как в кошмарном сне, и была такой же жуткой.

    Но как это могло случиться? Ведь Эрби говорил… А Эрби знал! Он умеет читать мысли!

    Она опомнилась только тогда, когда, едва дыша, прислонившись к двери, увидела перед собой металлическое лицо Эрби. Она не заметила, как взбежала на два этажа вверх по лестнице, — это произошло за один миг, как во сне.

    Как во сне!

    Немигающие глаза Эрби глядели на нее, их красноватые круги, казалось, росли, превращаясь в тускло светящиеся жуткие шары.

    Он что-то говорил, и она почувствовала, как к ее губам прикоснулся холодный край стакана. Она сделала глоток и, вздрогнув, немного пришла в себя.

    Эрби все еще говорил, и в его голосе было волнение — боль, испуг, мольба. Слова начали доходить до ее сознания.

    — Это все сон, — говорил он, — и вы не должны этому верить. Вы скоро очнетесь и будете смеяться над собой. Он любит вас, я говорю вам. Любит, любит! Но не здесь! Не сейчас! Этот мир иллюзия.

    Сьюзен Кэлвин, кивая головой, шептала:

    — Да… Да…

    Она вцепилась в руку Эрби, прижалась к ней, приникла к этой стальной руке, широко раскрыв глаза, повторяя снова и снова:

    — Это ведь неправда, да? Это неправда?

    У Сьюзен Кэлвин не сохранилось никаких воспоминаний о том, как она очнулась. Как будто из туманного, нереального мира она попала на резкий солнечный свет. Оттолкнув от себя тяжелую руку, она широко раскрыла глаза.

    — Что же это ты делаешь? — Ее голос сорвался в хриплый вопль. — Что… ты… делаешь?

    Эрби попятился.

    — Я хочу помочь.

    Кэлвин пристально смотрела на него.

    — Помочь? Как? Убеждая меня, будто это сон? Пытаясь превратить меня в шизофреничку? — Она истерически напряглась, — Это не сон! Если бы это был сон!

    Внезапно она охнула:

    — Постой! А! Понимаю! Господи, это же так очевидно…

    В голосе робота послышался ужас:

    — Но я должен был…

    — А я-то тебе поверила! Мне и в голову не пришло…


    За дверью послышались громкие голоса, и Сьюзен Кэлвин, умолкнув, отвернулась и судорожно сжала кулаки. Когда Богерт и Лэннинг вошли, она стояла у окна в глубине комнаты. Но ни тот, ни другой не обратили на нее ни малейшего внимания.

    Оба одновременно подошли к Эрби. Лэннинг пылал гневом и нетерпением, на лице Богерта играла холодная язвительная усмешка. Директор заговорил первым.

    — Эрби!

    Робот повернулся к старому директору.

    — Я вас слушаю, доктор Лэннинг.

    — Ты говорил обо мне с доктором Богертом?

    — Нет, сэр, — ответил робот не сразу.

    Усмешка исчезла с лица Богерта.

    — В чем дело? — Богерт оттеснил Лэннинга и встал перед роботом, расставив ноги, — Повтори, что ты сказал мне вчера.

    — Я сказал, что… — Эрби замолк. Где-то глубоко внутри его механизма дрогнула металлическая мембрана, и послышался тихий дребезжащий звук.

    — Ты сказал, что он подал в отставку! — рявкнул Богерт. — Отвечай!

    Богерт в ярости замахнулся, но Лэннинг оттолкнул его:

    — Не хотите ли вы силой заставить его солгать?

    — Вы слышали его, Лэннинг! Он готов был признаться и остановился. Отойдите! Я хочу добиться от него правды!

    — Дайте я его спрошу! — Лэннинг повернулся к роботу, — Ничего, Эрби. Успокойся. Я подал в отставку?

    Эрби молча глядел на него, и Лэннинг настойчиво повторил:

    — Я подал в отставку?

    Робот чуть заметно отрицательно качнул головой. Другого ответа они не дождались.

    Ученые посмотрели друг на друга. Враждебность в их взглядах была почти осязаемой.

    — Какого черта, — выпалил Богерт, — он что, онемел? Ты умеешь говорить, чудовище?

    — Я умею говорить, — с готовностью ответил робот.

    — Тогда отвечай. Сказал ты мне, что Лэннинг подал в отставку? Подал он в отставку или нет?

    Снова наступило молчание. Потом в дальнем конце комнаты внезапно раздался смех Сьюзен Кэлвин — резкий, почти истерический. Оба вздрогнули, и Богерт прищурил глаза:

    — Вы здесь? И что же тут смешного?

    — Ничего. — Ее голос звучал не совсем естественно. — Просто не одна я попалась. Трое крупнейших в мире роботехников угодили в одну и ту же элементарную ловушку. Ирония судьбы, правда? — Она провела бледной рукой по лбу и тихо добавила: — Но ничего смешного тут нет…

    Мужчины еще раз переглянулись, на этот раз в недоумении подняв брови.

    — О какой ловушке вы говорите? — спросил Лэннинг неловко, — Что-нибудь случилось с Эрби?

    — О нет, — ответила она, медленно приближаясь к ним, — Он-то в полном порядке. Дело в нас.

    Она неожиданно повернулась к роботу и пронзительно крикнула:

    — Отойди! Убирайся в дальний угол, и чтобы я тебя не видела!

    Эрби съежился под ее взглядом и, громыхая, поспешно бросился прочь.

    — Что это значит, доктор Кэлвин? — сердито спросил Лэннинг.

    Она с издевкой спросила:

    — Вы, конечно, знаете Первый Закон Роботехники?

    — Разумеется! — раздраженно сказал Богерт. — «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред».

    — Как изящно сформулировано, — насмешливо продолжала Кэлвин, — А какой вред?

    — Ну… любой.

    — Вот именно! Любой! А как насчет разочарования? А утрата веры в себя? А крушение надежд? Это вредно?

    Лэннинг нахмурился:

    — Откуда роботу знать… — Он вдруг осекся.

    — Теперь и до вас дошло? Этот робот читает мысли. Вы думаете, он не знает, чем можно травмировать человека? Думаете, если задать ему вопрос, он не ответит именно то, что вы хотите услышать в ответ? Разве любой другой ответ не будет нам неприятен и разве Эрби этого не знает?

    — Боже мой, — пробормотал Богерт.

    Сьюзен Кэлвин с усмешкой взглянула на него.

    — Я полагаю, что вы спросили его, уходит ли Лэннинг в отставку? Вы хотели услышать «да», и Эрби ответил именно так.

    — И вероятно, поэтому, — сказал Лэннинг голосом, лишенным всякого выражения, — он ничего не ответил нам только что. Он не мог ответить так, чтобы не задеть одного из нас.

    Наступила короткая пауза. Мужчины задумчиво смотрели на робота, который забился в свое кресло у книжного шкафа и опустил голову на руки.

    Сьюзен Кэлвин упорно глядела в пол.

    — Он все это знал. Этот… этот дьявол знает все — и даже то, что случилось с ним при сборке.

    Лэннинг посмотрел на нее.

    — Здесь вы ошибаетесь, доктор Кэлвин. Он не знает, что случилось. Я спрашивал.

    — Ну и что? — вскричала Сьюзен Кэлвин. — Вы просто не хотели, чтобы он подсказал вам решение. Если бы машина сделала то, что вы сделать не смогли, это уронило бы вас в собственных глазах. А вы спрашивали его? — повернулась она к Бо- герту.

    Лэннинг негромко засмеялся, а она язвительно усмехнулась и сказала:

    — Я спрошу его! Меня его ответ не заденет.

    Громким, повелительным голосом она произнесла:

    — Иди сюда!

    Эрби встал и нерешительно приблизился.

    — Я полагаю, ты знаешь, в какой именно момент сборки возник посторонний фактор или был пропущен один из необходимых?

    — Да, — еле слышно произнес Эрби.

    — Постойте, — сердито вмешался Богерт, — Это не обязательно правда. Вы просто хотите это услышать, и все.

    — Не будьте ослом, — ответила Сьюзен Кэлвин. — Он знает математику, во всяком случае, не хуже, чем вы вместе с Лэннин- гом, раз уж он может читать мысли. Не мешайте.

    Математик умолк, а она продолжала:

    — Ну, Эрби, отвечай! Мы ждем! Господа, вы готовы?

    Но Эрби хранил молчание. В голосе психолога прозвучало торжество:

    — Почему ты не отвечаешь, Эрби?

    Робот неожиданно выпалил:

    — Я не могу. Вы знаете, что я не могу! Доктор Богерт и доктор Лэннинг не хотят!

    — Они хотят узнать решение.

    — Но не от меня.

    Лэннинг медленно и отчетливо произнес:

    — Не глупи, Эрби. Мы хотим, чтобы ты сказал.

    Богерт коротко кивнул.

    В голосе Эрби послышалось отчаяние:

    — Зачем так говорить? Неужели вы не понимаете, что я вижу глубже, чем поверхность вашего мозга? Там, в глубине, вы не хотите. Я — машина, которой придают подобие жизни только позитронные взаимодействия в моем мозгу, изготовленном человеком. Вы не можете оказаться слабее меня, не почувствовав унижения. Это заложено глубоко в вашем мозгу и не может быть стерто. Я не могу подсказать вам решение.

    — Мы уйдем, — сказал Лэннинг, — Скажи доктору Кэлвин.

    — Все равно! — вскричал Эрби, — Вы ведь будете знать, что ответ исходил от мета.

    — Но ты понимаешь, Эрби, — вмешалась Сьюзен Кэлвин, — что, несмотря на это, доктор Лэннинг и доктор Богерт хотят решить проблему?

    — Но сами! — настаивал Эрби.

    — Но они хотят этого, и то, что ты знаешь решение и не говоришь его, тоже их задевает. Ты это понимаешь?

    — Да! Да!

    — А если ты скажешь, им тоже будет неприятно.

    — Да! Да!

    Эрби медленно пятился назад, и шаг за шагом за ним шла Сьюзен Кэлвин. Мужчины, остолбенев от изумления, молча смотрели на них.

    — Ты не можешь сказать, — медленно повторяла Кэлвин, — потому что это их огорчит, а ты не должен их огорчать. Но если ты не скажешь, это тоже их огорчит, так что ты должен сказать. А если ты скажешь, ты их огорчишь, а ты не должен, так что ты не можешь сказать. Но если ты не скажешь, ты причинишь им вред, так что ты должен. Но если ты скажешь, ты причинишь вред, так что ты не должен. Но если ты не скажешь, ты…

    Эрби прижался спиной к стене, потом упал на колени.

    — Не надо! — закричал он, — Спрячьте ваши мысли! Они полны боли, унижения, ненависти! Я не хотел этого! Я хотел помочь! Я говорил то, что вы хотели! Я должен был…

    Но Сьюзен Кэлвин не слушала его.

    — Ты должен сказать, но, если ты скажешь, ты причинишь вред, так что не должен. Но если ты не скажешь, ты причинишь вред, так что…

    Эрби испустил страшный вопль. Этот вопль был похож на усиленный во много раз звук флейты-пикколо. Он становился все резче и резче, выше и выше, в нем слышалось безнадежное отчаяние. Пронзительный звук заполнял всю комнату…

    Когда вопль утих, Эрби свалился на пол неподвижной, бесформенной кучей металла.

    В лице Богерта не было ни кровинки.

    — Он мертв!

    — Нет. — Сьюзен Кэлвин разразилась судорожным, диким хохотом. — Не мертв! Просто лишился разума. Я поставила перед ним неразрешимую дилемму, и он не выдержал. Можете сдать его в лом — он больше никогда ничего не скажет.

    Лэннинг склонился над тем, что раньше называлось Эрби. Он тронул рукой холодное, неподвижное металлическое тело и содрогнулся. Потом он выпрямился и, сдвинув брови, повернулся к ней.

    — Вы сделали это намеренно.

    — А если и так? Теперь уже ничего не поделаешь. — С внезапной горечью она добавила: — Он это заслужил.

    Лэннинг взял за руку застывшего на месте Богерта.

    — Какая разница! Пойдемте, Питер. — Он вздохнул, — Все равно от такого робота не было бы никакого толку.

    Его глаза казались старыми и усталыми. Он повторил:

    — Пойдемте, Питер!

    После того как они вышли, доктор Сьюзен Кэлвин еще не скоро обрела душевное равновесие. Она долго стояла, глядя на Эрби. В конце концов злорадство сменилось на ее лице растерянностью и разочарованием. И все обуревавшие ее мысли слились в одно бесконечно горькое слово, сорвавшееся с ее губ:

    — Лжец!


    Перевод А. Иорданского.



    БУДЕТЕ ДОВОЛЬНЫ

    Тони был высокий, смуглый, черноволосый, с аристократическими чертами красивого лица. Клер Белмонт смотрела на него сквозь слегка приоткрытую дверь, замирая от страха и тревоги.

    — Нет, не могу, Ларри! Остаться с ним дома — не могу!

    Она лихорадочно пыталась найти слова, которые бы убедили мужа, но ничего не могла придумать. Она только и смогла прошептать еще раз:

    — Не могу…

    Ларри Белмонт неодобрительно взглянул на жену. Она так боялась этого выражения нетерпения на его лице.

    — Клер, мы же договорились, — строго сказал Ларри. — Отказываться уже поздно. Ведь только поэтому меня посылают в Вашингтон, что, как ты понимаешь, означает повышение. Какие же могут быть возражения?

    Клер всхлипнула:

    — Просто мурашки по коже бегают. Нет, я не смогу находиться с ним рядом.

    — Ну что ты, глупышка, он такой же человек, как ты и я. Почти такой же. Ладно, кончай дурить. Ну-ка, пошли.

    Он похлопал ее по спине, подтолкнул к двери, и она сама не заметила, как оказалась в собственной гостиной. Этот стоял там и смотрел на нее вежливо-оценивающим взглядом — разглядывал свою хозяйку на ближайшие три недели, а в кресле с отсутствующим видом сидела доктор Сьюзен Кэлвин. Взгляд ее по обыкновению был холоден и непроницаем — казалось, что от долгой работы с машинами уровень железа у нее в крови сильно повысился.

    — Х-хелло, — неуклюже, ни к кому в отдельности не обращаясь, поздоровалась Клер.

    Ларри изо всех сил старался сгладить неловкость.

    — Ну вот, Клер, познакомься. Это Тони, отличный парень. Тони, старик, а это моя женушка Клер.

    Рука Ларри по-приятельски опустилась на плечо Тони, однако тот никак не отреагировал на эту фамильярность.

    — Как поживаете, миссис Белмонт? — спросил он.

    Клер вздрогнула — она не ожидала, что у машины может оказаться такой приятный, бархатный, низкий голос. Голос был такой же ровный и безукоризненный, как прическа и как кожа на лице робота.

    — Боже мой, — вырвалось у нее против воли, — вы разговариваете!

    — Почему бы и нет?

    Клер только и сумела, что кисло улыбнуться в ответ. Она и сама не знала, чего, собственно, ожидала. Она отвела взгляд, затем принялась украдкой разглядывать Тони. Волосы у него были черные, гладкие, блестящие, как полированный пластик. А его покрытая ровным загаром кожа — кончается ли она там, где тело закрыто консервативного покроя одеждой?

    Ледяной голос Сьюзен Кэлвин прервал размышления Клер и вернул ее на землю.

    — Миссис Белмонт, надеюсь, вам понятна вся важность данного эксперимента. Ваш муж сообщил мне, что в общих чертах ознакомил вас с проектом. Мне как главному психологу «Ю. С. Роботс энд мекэникл мен корпорейшн», хотелось бы сообщить вам некоторые детали. Тони — робот. Его серийное обозначение — ТН-3, но он привык отзываться на имя Тони. Он не механическое чудовище и не примитивная счетная машина, которые были разработаны во время Второй мировой войны, то есть пятьдесят лет назад. У него искусственный мозг, почти такой же сложный, как наш с вами. Образно говоря, мозг его представляет собой громадный телефонный коммутатор, соединения в котором осуществляются на атомном уровне, и соединений в этом коммутаторе насчитывается несколько миллиардов. Такой мозг для каждой модели робота создается по специфической технологии. Каждый робот имеет заданный набор параметров, в зависимости от того, для какой работы он предназначен. Но всякий робот как минимум знает английский язык. До сих пор наша фирма ограничивалась выпуском роботов, предназначенных для применения в тех отраслях производства, где человеку работать опасно или нежелательно, — например, в сверхглубоких шахтах или под водой. Но мы стремимся завоевать город, домашний быт. Чтобы добиться этого, нам нужно, чтобы самые обычные, рядовые обыватели — мужчины и женщины — стали относиться к роботам без боязни. Надеюсь, вы понимаете, что бояться тут нечего?

    — Это не страшно, Клер, — ободряюще добавил Ларри. — Поверь мне на слово. Он совершенно не способен причинить тебе никакого вреда. В противном случае я бы ни за что не оставил тебя с ним.

    Клер украдкой взглянула на Тони и прошептала:

    — А если я его рассержу?

    — Совершенно незачем шептать, — невозмутимо проговорила Сьюзен Кэлвин, — Он не может рассердиться на вас, моя дорогая. Я же сказала вам, что мозг его имеет заданные параметры, и главный из них — тот, который мы именуем Первым Законом Роботехники, — заключается в следующем: «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред». Так устроены абсолютно все роботы, и Тони — не исключение. Никакие обстоятельства не могут вынудить робота причинить вред человеку. И главное, вы должны понять, миссис Белмонт: мы нуждаемся в вас и Тони для уточнения требующих доработки деталей. Эксперимент будет продолжаться ровно три недели, то есть все то время, пока ваш супруг будет находиться в Вашингтоне и вести переговоры о получении официального разрешения правительства на подобные эксперименты.

    — Вы… имеете в виду, что это… нелегально?

    Ларри нервно откашлялся.

    — Пока не вполне, но это неважно. Тони не покинет дома, а тебе не следует его никому показывать. Вот и все… Клер, пойми, я бы остался с тобой, но я слишком много знаю о роботах. А нам нужно, чтобы с роботом остался совершенно неподготовленный человек — это обеспечит чистоту эксперимента. Это крайне необходимо, пойми.

    — Ну что ж, — пробормотала Клер. — Что он умеет делать? — неожиданно поинтересовалась она.

    — Домашнюю работу, — ответила Сьюзен Кэлвин коротко, — Вы будете довольны, уверяю вас.

    Она поднялась, и Ларри открыл перед ней дверь. Клер проводила их взглядом, полным тоски, и случайно увидела свое отражение в зеркале над камином. Она тут же отвернулась. Как же она сама ненавидела свое маленькое, мышиное личико и жидкие, тусклые волосы! Неожиданно она поймала на себе взгляд Тони, и по лицу ее скользнула вымученная улыбка, но она тут же вспомнила…

    Ведь он был всего-навсего машиной!


    По дороге в аэропорт Ларри мельком увидел Глэдис Клефферн. Она была из тех женщин, которых именно мельком обычно и удается увидеть. Безукоризненно одетая, со вкусом накрашенная — слишком блистательная, чтобы смотреть на нее долго.

    Ее тонкая улыбка, опережавшая саму Глэдис, и аромат дорогих духов — все дышало призывом. Ларри, почувствовав, что земля уходит у него из-под ног, торопливо приподнял шляпу и промчался мимо.

    И, как обычно, почувствовал смутное раздражение. Если бы только Клер постаралась войти в компанию Глэдис, как бы это помогло ему продвинуться! Но что толку…

    Клер! Эта маленькая глупышка всякий раз, встречаясь с Глэдис, будто немела. Нет, Ларри уже давно оставил всякие иллюзии. Эксперимент с Тони — его единственный шанс, и даже это зависит от Клер. Вот окажись дело в руках кого-нибудь вроде Глэдис…


    На следующее утро Клер проснулась от тихого, деликатного стука в дверь спальни. Она вся похолодела от ужаса. Весь предыдущий день она избегала встречаться с Тони, а если он и попадался ей где-нибудь в доме, натянуто улыбалась и старалась проскользнуть мимо.

    — Это вы, Т-тони?

    — Да, миссис Белмонт. Могу я войти?

    Видимо, она таки сказала «да», поскольку он тут же оказался в комнате — неожиданно и бесшумно. Ее глаза и нос одновременно доложили о содержимом подноса у него в руках.

    — Завтрак? — спросила она.

    — Если пожелаете.

    Она не осмелилась отказаться, неуклюже села в кровати и взяла поднос: яйца всмятку, тосты с маслом, кофе.

    — Сахар и сливки я добавлять не стал, принес отдельно, — сообщил Тони. — Надеюсь со временем узнать ваши вкусы в этом и других отношениях.

    Она ждала, когда он уйдет.

    Тони немного постоял, стройный и несгибаемый, как металлическая линейка, и наконец поинтересовался:

    — Вы предпочитаете завтракать в одиночестве?

    — Да, — кивнула Клер. — Если вы не возражаете.

    — Желаете, чтобы я помог вам одеться?

    — О боже, нет! — взвизгнула Клер, так поспешно натянув простыню до подбородка, что кофейная чашечка на подносе угрожающе наклонилась. Так она и сидела до тех пор, пока за Тони не захлопнулась дверь.

    Кое-как она справилась с завтраком. В конце концов, он был всего-навсего машиной, и будь это более заметно, было бы не так страшно. Или если бы выражение лица у него хоть слегка менялось. Увы, по взгляду непроницаемо черных глаз Тони никак нельзя было понять, что у него на уме… Пустая кофейная чашечка громко звякнула по блюдечку. Только теперь Клер поняла, что не добавила в кофе ни сахара, ни сливок. А ведь она терпеть не могла черный кофе!

    Одевшись, она решительно направилась в кухню. Если на то пошло, это ее дом, и, хотя она не склонна придираться, кухня должна содержаться в чистоте. За ним нужно присматривать… Но, войдя, Клер была поражена: кухня выглядела как экспонат выставки по домоводству.

    Застыв на месте, она удивленно разглядывала кухню. Резко повернувшись к двери, она едва не наткнулась на Тони. Клер вскрикнула.

    — Могу я помочь? — спросил Тони.

    — Тони, — начала она, изо всех сил стараясь обратить свою панику в гнев, — следует издавать хоть какие-нибудь звуки при ходьбе. Я не потерплю, чтобы за мной шпионили. И потом… вы что, не пользовались кухней?

    — Пользовался, миссис Белмонт.

    — Непохоже.

    — Я потом все убрал. Разве не так обычно делается?

    Клер только широко раскрыла глаза. Слов у нее не было. Она открыла дверцу духовки, где у нее стояли кастрюли и сковородки, и кинула взгляд на сверкающую посуду.

    — Хорошо… — проговорила она дрожащим голосом. — Вполне удовлетворительно.

    Ну хоть бы кивнул, хоть бы улыбнулся, хоть бы что-нибудь отразилось на его неподвижном лице! Но Тони лишь проговорил с невозмутимостью английского лорда:

    — Благодарю вас, миссис Белмонт. Не пройдете ли в гостиную?

    В гостиной тоже было чему удивиться.

    — Вы полировали мебель?

    — Вам нравится, миссис Белмонт?

    — Но когда? Вчера, насколько я помню, вы этим не занимались.

    — Нет. Я все сделал ночью.

    — И всю ночь горел свет?

    — О нет. Это мне ни к чему. Я оборудован встроенным источником ультрафиолетовых лучей. Я могу видеть в темноте. И потом, я не нуждаюсь в сне.

    Но он явно нуждался в похвале. Она поняла это. Ему следовало знать, что она довольна им, но Клер не смогла заставить себя похвалить Тони.

    Она только кисло произнесла:

    — Такие, как вы, могут лишить работы и хозяек, и служанок.

    — Ну что ж, тогда они смогут посвятить себя более интересной деятельности, освободившись от домашних забот. Ведь таких, как я, миссис Белмонт, можно производить, но ни одна машина, ни одно устройство не идут в сравнение с человеком, мозг которого так сложен и обладает колоссальным творческим потенциалом.

    Лицо робота было по обыкновению бесстрастно, но что-то в голосе выдавало восторг и поклонение. Клер покраснела и тихо пробормотала:

    — Мой мозг? Не такая уж это ценность.

    Тони подошел к ней поближе.

    — Вы, наверное, чем-то огорчены, миссис Белмонт, если так говорите. Не могу ли я помочь вам?

    Клер была готова рассмеяться. Ничего себе: этот говорящий пылесос, посудомоечная машина и полотер в одном лице, только что сошедший с конвейера, предлагает ей свои услуги в качестве утешителя и исповедника!

    Тем не менее она, неожиданно для самой себя, ответила Тони в порыве откровенности:

    — Если уж вы хотите знать, Тони, мистер Белмонт не считает, что у меня есть мозг. Да мне и самой часто кажется, что так оно и есть.

    Не могла же она при нем расплакаться! Не могла же она уронить достоинство всего человечества в глазах какой-то машины!

    — Так, правда, стало только в последнее время, — добавила она. — Пока он был студентом, все было хорошо, да и потом, когда он только начал работать. Но для такого большого человека, каким он стал сейчас, я неподходящая жена. Он хочет, чтобы я стала светской женщиной, чтобы я играла в обществе роль, достойную его положения, как эта… Г-г-г… Глэдис Клефферн.

    Кончик носа у нее покраснел, и она отвернулась от Тони.

    Но Тони вовсе не на нее смотрел. Он придирчиво оглядывал гостиную.

    — Я могу помочь вам по дому, — сказал он.

    — Да что толку? — махнула рукой Клер, — Я не могу придать дому шик. Я могу сделать его уютным, но мне никогда не довести дом до такого состояния, как на иллюстрациях в модных журналах.

    — Вы хотите, чтобы у вас был такой дом?

    — От хотения, Тони, толку мало.

    Тони в упор смотрел на нее.

    — Я мог бы помочь.

    — Вы что-нибудь смыслите в устройстве интерьера?

    — А это входит в сферу деятельности хорошей домоправительницы?

    — Конечно.

    — Значит, в принципе, я могу этому обучиться. Не могли бы вы снабдить меня книгами на эту тему?

    Вот так все и началось.


    Подходя к дому, Клер с трудом удерживала под мышкой два толстенных тома «Руководства по домашнему хозяйству», взятых в публичной библиотеке. Другой рукой она придерживала шляпку, готовую вот-вот слететь с головы под порывами ветра.

    Когда Тони раскрыл первый том, Клер с любопытством посмотрела на него. Она впервые разглядела вблизи его пальцы, ловко переворачивающие страницы.

    «Забавно, — подумала она. — Интересно, как это им удается?»

    Не удержавшись, она взяла руку Тони и потянула к себе. Тони не сопротивлялся, спокойно предоставив ей возможность внимательно рассмотреть пальцы.

    — Потрясающе! — восхищенно сказала Клер. — Даже ногти как настоящие!

    — Так и должно быть, конечно, — сказал Тони, — Кожа у меня из эластичного пластика, а скелет — из легкого металлического сплава. Если интересно, я могу рассказать подробнее.

    Клер взглянула на него, подняв зардевшееся густым румянцем лицо.

    — Нет-нет, не надо! Мне неловко за мое любопытство. Это не мое дело. Вы же не спрашиваете, что у меня внутри?

    — Позитронные связи в моем мозгу не предусматривают этого. Я могу действовать только в отведенных мне границах.

    Наступила неловкая пауза. Клер была смущена. И как она могла забыть, что он всего-навсего машина! Надо же, роботу самому пришлось напомнить ей об этом. Неужели она так изголодалась по хорошему к себе отношению, что была готова общаться с роботом как с равным только потому, что он был добр к ней?

    Глядя, как Тони быстро перелистывает страницу за страницей, Клер внезапно ощутила проснувшееся в ней чувство превосходства.

    — Читать вы, конечно, не умеете?

    Тони поднял глаза и без тени обиды в голосе ответил:

    — Я читаю, миссис Белмонт.

    — Но… как? — беспомощно указывая на книгу, спросила Клер.

    — Я сканирую страницы. У меня фотографический процесс чтения.

    Наступил вечер, и, когда Клер собралась идти спать, Тони уже заканчивал штудировать второй том, сидя в темной гостиной. То есть темной по понятиям Клер.

    Последняя ее мысль перед сном была странной: она почему- то вспомнила его руку, теплоту его пальцев. Да, рука была теплая и мягкая — совсем человеческая рука.

    «Это они здорово придумали», — мысленно похвалила она производителей и заснула легким, приятным сном.


    Несколько дней подряд она только и совершала рейды в библиотеку и обратно. Интересы Тони быстро расширялись. Ему были нужны книги по колористике и косметике, по столярному делу и модам, по искусству и истории костюма.

    Он переворачивал страницу за страницей и, конечно же, запоминал все прочитанное.

    Неделя еще не подошла к концу, а он уже успел настоять на том, чтобы сделать Клер новую прическу, слегка изменить линию бровей, порекомендовал ей другой тон пудры и губной помады.

    Она нервно ерзала в кресле, ощущая заботливое касание его ловких рук — ведь все-таки это были не человеческие руки! Через полчаса она взглянула в зеркало.

    — Это, конечно, далеко не все, что нужно сделать, — сообщил Тони, — Еще будут проблемы с одеждой. Ну, а как для начала?

    Она не могла вымолвить ни слова. Далеко не сразу до ее сознания дошло, что прекрасная незнакомка в зеркале и она сама — это один и тот же человек. Наконец, не в силах оторвать взгляд от своего отражения, она запинаясь проговорила:

    — Да, Тони, для начала — очень неплохо!

    Она ничего не написала об этом Ларри. Приедет — сам увидит. Пусть удивится! Но только ли удивления хотелось Клер? Нет, и она сама это понимала — она жаждала своего рода отмщения!


    Однажды утром Тони сказал:

    — Нам нужно сделать кое-какие покупки, а мне нельзя покидать дом. Если я составлю список всего необходимого, могу я попросить вас купить все это? Нам нужны занавески, ткань для обивки мебели, обои, ковры, краска, линолеум — и еще много всяких мелочей.

    — Да, но… вряд ли мне удастся купить именно то, что нужно, — с сомнением в голосе ответила Клер.

    — Ну почему же? Можно найти все, что нужно, если походить по магазинам и если деньги — не проблема.

    — Но, Тони, деньги, конечно же, проблема!

    — Вовсе нет. Начните с того, что посетите «Ю. С. Роботс». Я напишу записку доктору Кэлвин. Скажите ей, что все это нужно для успеха эксперимента.


    На этот раз доктор Кэлвин, как ни странно, не показалась Клер такой устрашающей, как в вечер их знакомства. Наверное, дело было в том, что сама Клер была другая — с новым лицом, в новой шляпке. Психолог внимательно выслушала ее, задала несколько вопросов, одобрительно кивнула — и вскоре Клер оказалась обладательницей неограниченного кредита за счет «Ю. С. Роботс энд мекэникл мен корпорейшн».

    Просто потрясающе, на что способны деньги! Все содержимое магазинов было брошено к ее ногам, и мнение продавщицы уже не было истиной в последней инстанции, а вздернутые брови дизайнера не воспринимались как молния с Олимпа.

    А когда напыщенный толстяк в модном салоне на чистейшем французском языке с Пятьдесят седьмой улицы попытался поспорить с ней по поводу заказанных туалетов, она позвонила Тони и передала трубку месье.

    — Если вам не трудно, — сказала Клер уверенно, хотя пальцы у нее немного дрожали, — поговорите с моим… м-м-м… секретарем.

    Толстяк подошел к телефону, гордо держа одну руку за спиной, взял трубку пальцами и произнес манерно: «Да». Через некоторое время последовало еще одно «да», гораздо менее гордое, чем первое. Он, правда, попытался было что-то возразить, но тут же умолк на полуслове, еще раз кротко ответил «да», и телефонная трубка была бережно водворена на рычаг.

    — Если мадам пройдет со мной, — сказал он обиженно и сухо, — я постараюсь подыскать то, что мадам нужно.

    — Секундочку, — извинилась Клер и снова набрала свой номер. — Привет, Тони. Не знаю, как вам это удалось, но все просто отлично. Спасибо. Вы… — Она отчаянно пыталась подобрать подходящее слово и в конце концов, не найдя другого, проговорила торопливо: — Вы прелесть!

    Положив трубку и обернувшись, Клер обнаружила, что с нее не спускает глаз Глэдис Клефферн собственной персоной. На ее лице были написаны издевка и изумление.

    — Миссис Белмонт?

    Куда девались уверенность в себе и самообладание! Клер могла лишь тупо и послушно, как марионетка, кивнуть.

    Глэдис презрительно улыбнулась.

    — Я и не знала, что вы здесь одеваетесь, — Казалось, это обстоятельство уронило престиж магазина в ее глазах.

    — Н-не всегда, — пробормотала Клер.

    — Да у вас и прическа новая? Она весьма пикантна. О, простите, но разве вашего мужа зовут не Лоренс? По крайней мере, мне так казалось.

    Клер стиснула зубы. А отвечать что-то было нужно.

    — Тони — приятель моего мужа. Он иногда помогает мне в выборе одежды.

    — А, понятно. И просто прелесть какой советчик.

    Глэдис с улыбкой вышла из магазина, и свет и тепло померкли для Клер.


    У Клер даже не возникло сомнения в том, что обратиться за утешением ей следует именно к Тони. За десять дней все ее страхи и предрассудки выветрились. Теперь она могла плакать в его присутствии — и дать выход своей ярости.

    — Я вела себя как полная идиотка! — всхлипывала она, сморкаясь в промокший от слез платочек, — При ней всегда так. Я сама не знаю почему. Просто она так на меня действует. Я готова была ударить ее. У-у-у, как бы мне хотелось растоптать ее!

    — Неужели вы способны так сильно ненавидеть другого человека? — спросил Тони, — Эта часть человеческого сознания совершенно недоступна моему пониманию.

    — Да не ее я ненавижу! — всхлипнула Клер. — Себя! Она — это все, чем мне хотелось бы стать, — внешне, по крайней мере. А я… я не могу!

    Голос Тони прозвучал твердо и уверенно:

    — Можете, миссис Белмонт, можете. У нас есть еще десять дней, и за эти десять дней мы полностью переделаем ваш дом. Разве мы с вами не задумали это?

    — Но при чем тут дом и… она?

    — Пригласите ее сюда. Пригласите ее друзей. Назначьте это на вечер перед… перед моим отъездом. Это будет своего рода новосельем.

    — Она не придет, — покачала головой Клер.

    — Нет, она придет. Она придет, чтобы посмеяться… Но у нее не получится.

    — Вы правда так думаете? О, Тони, вы думаете, у нас выйдет?

    Она схватила его за руки… и тут же смущенно отвернулась.

    — Но что в этом толку? Это ведь будет не моя заслуга. Не могу же я все время полагаться на вас!

    — Все должны на кого-то или что-то полагаться, — почти шепотом проговорил Тони, — Эта идея заложена в имеющейся у меня информации. Подумайте, что вы и все остальные видите в Глэдис Клефферн? Вы видите внешнюю сторону. А за этим стоят деньги и положение в обществе. Значит, она на это полагается, и ее это совсем не смущает. Так почему же моя помощь должна смущать вас, миссис Белмонт? Я устроен так, чтобы подчиняться, но степень подчинения я для себя определяю сам. Я могу подчиняться беспрекословно, а могу — ограниченно. Вам я подчиняюсь беспрекословно, потому что вы в моем понимании — идеал человека. Вы добры, дружелюбны, скромны. У миссис Клефферн, если верить вашему описанию, эти качества отсутствуют, и я не стал бы подчиняться ей, как подчиняюсь вам. Так что успеха достигнете вы, а не я, миссис Белмонт.

    Тони выпустил руку Клер, и она удивленно взглянула в его бесстрастное лицо, которое, как всегда, оставалось непроницаемым. И вдруг она испугалась — но чего-то совсем другого!

    Клер нервно сглотнула. В горле у нее пересохло, а руки горели, храня тепло его пальцев. Ей не показалось: перед тем как отпустить ее руки, Тони крепко и нежно сжал их.

    Нет!

    Эти пальцы! Пальцы этого!..

    Она бросилась в ванную и принялась отчаянно отмывать руки — слепо, беспомощно…


    Ей было не по себе на следующее утро. Украдкой наблюдая за Тони, Клер все ждала, не случится ли чего, но ничего особенного не происходило.

    Тони трудился не покладая рук. Рисунок на обоях был подогнан безупречно, быстросохнущая краска ложилась ровными слоями. Движения рук Тони были точны и уверенны.

    Он работал всю ночь напролет. Она не слышала ни звука, но каждое утро приносило новые сюрпризы. Она не могла пересчитать всех дел, которые он успевал сделать за ночь, а к вечеру снова было чему удивляться, а потом опять наступала ночь.

    Один-единственный раз она решила ему помочь, но тут же сказалась ее человеческая неуклюжесть. Тони работал в соседней комнате, а Клер решила повесить картину на место, помеченное Тони: ей надоело бездельничать. Но то ли она нервничала, то ли стремянка была неустойчива — трудно сказать. Она почувствовала, что падает, и закричала. Лестница, однако, упала без нее — Тони с его нечеловеческой быстротой успел подхватить Клер.

    Глаза его были, как всегда, спокойны, а теплый голос произнес самые обычные слова:

    — Вы не ушиблись, миссис Белмонт?

    На краткое мгновение при падении рука Клер коснулась волос Тони, и она, неизвестно почему, успела отметить, что волосы у него мягкие и состоят из отдельных волосинок…

    Только спустя какое-то время она поняла, что Тони держит ее на руках — крепко и нежно.

    Она оттолкнула его и завизжала так громко, что испугалась собственного крика. Остаток дня она провела у себя в комнате, заперев дверь и загородив ее стулом. Так с того злополучного дня она делала каждую ночь.


    Клер разослала приглашения, и, как и утверждал Тони, они были благосклонно приняты. Теперь только и оставалось ждать последнего вечера.

    И вот он настал. Дом к этому времени преобразился до неузнаваемости. Клер обошла все комнаты и еще раз убедилась, что все изменилось. И дом, и она сама. Она была одета так, как никогда бы не осмелилась раньше. А когда надеваешь на себя такие наряды, вместе с ними появляются и гордость, и уверенность в себе.

    Она примерила перед зеркалом надменно-вежливую улыбку, и светская красавица в зеркале ответила ей такой же улыбкой.

    «Что скажет Ларри?» — подумала она, но тут же решила, что ей совершенно все равно, что скажет Ларри. Нет, прекрасные дни не начинались с его приездом. Наоборот, они заканчивались с отъездом Тони. Ну не странно ли? Клер попыталась вспомнить свои чувства трехнедельной давности и не смогла.


    Часы пробили восемь, и каждый удар отозвался волнением в сердце Клер. Она обернулась к Тони.

    — Они вот-вот придут, Тони. Будет лучше, если вы спуститесь вниз. Мы не можем позволить им…

    Она смотрела на него, не скрывая удивления, потом слабо вскрикнула:

    — Тони!

    Потом громче:

    — Тони!

    И наконец беспомощно и отрешенно:

    — Тони…

    Но он уже обнял ее, лицо его было совсем рядом с ее лицом, и она не могла освободиться из его объятий. Сквозь туман охватившего ее чувства она с трудом слышала его слова.

    — Клер, — говорил он, — я не способен понимать многого, и это одна из тех вещей, которые я не способен понять. Я уезжаю завтра, а мне не хочется уезжать. Я… мне кажется, что это нечто большее, чем желание доставить вам удовольствие. Не странно ли это?

    Он прижимал ее к себе. Губы его были совсем близко, они были мягкие и теплые, но за ними не чувствовалось дыхания — ведь машины не дышат. Они были готовы коснуться ее губ…

    …и прозвенел звонок.

    Мгновение, долгое, как сон, Клер молча сопротивлялась, а потом… потом Тони исчез, и нигде его не было видно, а звонок прозвенел еще раз. Еще раз и еще — настырно, требовательно.

    Занавески на окнах, выходящих на улицу, были раздвинуты! Но ведь пятнадцать минут назад они были задернуты — она сама видела!

    Значит, они все видели, значит, они видели все!

    Они вошли — все такие вежливые, гуськом, друг за другом, и тут же принялись заглядывать во все уголки. Конечно, они все видели. Иначе зачем бы Глэдис тут же принялась выспрашивать, дома ли Ларри? И Клер не оставалось ничего другого, как держаться дерзко и с вызовом.

    Да, Ларри нет дома. Когда возвращается? Наверное, завтра. Нет, я вовсе не скучала без него. Совсем не скучала. Что вы, я прекрасно провела время.

    Она смеялась над ними. Почему бы и нет? Что они могли ей сделать? Ларри ведь поймет, в чем дело, даже если до него дойдет вся эта история.

    А вот им было не до смеха!

    Клер видела свидетельства этого — в ярости, которой горели глаза Глэдис, в ее деланном смехе, в том, как быстро она собралась домой. Провожая остальных, Клер успела расслышать чей- то завистливый и восхищенный шепот:

    — Ну надо же, какой красавец!

    Ну и пусть, пусть знают: да, она, может, и не такая красавица, как Глэдис Клефферн, и не такая богачка, но ни у кого, ни у кого на свете нет такого красивого любовника!

    И тут она снова-снова-снова вспомнила, что Тони всего-навсего машина. Клер похолодела и прокричала в пустоту гостиной — дико, беспомощно:

    — Уходи!!! Оставь меня!!!

    Клер заперлась в спальне и проплакала всю ночь. А утром, еще до рассвета, пока на улицах не было пешеходов, приехала машина и увезла Тони.


    Лоренс Белмонт проходил мимо двери кабинета доктора Кэлвин и, сам не зная почему, постучал. Он застал в кабинете математика Питера Богерта, но это его нисколько не смутило.

    — Клер сказала мне, что фирма оплатила все, что сделано в нашем доме…

    — Да, — кивнула Сьюзен Кэлвин, — Мы пошли на эти затраты, сочтя их необходимыми для успешного завершения эксперимента. Но приказ о вашем назначении на пост главного инженера уже подписан, так что, я надеюсь, ваше материальное положение позволит вам теперь управиться с вашим новым домом?

    — Я не об этом. Раз Вашингтон дал согласие на официальное проведение экспериментов, мы сможем меньше чем через год приобрести собственную модель ТН-3.

    Он нерешительно повернулся к двери, но вернулся обратно.

    Сьюзен Кэлвин поторопила его:

    — Ну, что еще, мистер Белмонт?

    — Я хотел бы понять… — смущенно начал Ларри. — Я хотел бы понять, что же произошло. Она… я хочу сказать — Клер, так изменилась! Дело не только в ее внешности, хотя, честно говоря, я поражен, — Он нервно рассмеялся, — Это не она. Это не моя жена — мне трудно это объяснить.

    — А зачем объяснять? Разве вы разочарованы происшедшими изменениями?

    — О, что вы, наоборот. Но это… немножко пугает, понимаете?

    — Я бы на вашем месте так не волновалась, мистер Белмонт. Ваша жена вела себя безукоризненно. Если честно, то я даже не ожидала, что эксперимент пройдет столь успешно. Благодаря ему мы теперь точно знаем, какие именно изменения необходимо внести в конструкцию модели ТН-3, и заслуга эта целиком и полностью принадлежит миссис Белмонт. Если хотите, чтобы я была с вами откровенна до конца, то я скажу, что ваше повышение в должности — в большей мере заслуга вашей жены, чем ваша собственная.

    Ларри поморщился.

    — Ну, это уж дело семейное… — пробормотал он и быстро удалился.


    Сьюзен Кэлвин долго смотрела на закрывшуюся за ним дверь.

    — Кажется, выстрел попал в цель — я надеюсь… Вы прочли отчет Тони, Питер?

    — От корки до корки, — ответил Богерт, — И по-моему, модель ТН-3 нуждается в серьезной доработке.

    — О, и вы такого мнения? И почему же вы так думаете?

    Богерт нахмурился.

    — При чем тут мое мнение? Ясно как белый день: мы не можем выпускать роботов, которые крутят любовь со своими хозяйками.

    — Любовь! — фыркнула Сьюзен, — Питер, вы удивляете меня. Неужели вам не понятно? Робот обязан выполнять Первый Закон. Он не мог позволить, чтобы человеку был причинен вред, а вред Клер Белмонт причиняла она сама — своим комплексом неполноценности. Вот он и разыграл любовную сцену: какая женщина не дрогнет от сознания, что сумела пробудить страсть в машине — холодной, бесчувственной машине! И занавески в тот вечер он раздвинул тоже нарочно, чтобы гости могли увидеть пикантную сцену и позавидовать, — и при этом никакого риска для супружеского счастья Клер. Думаю, тут Тони просто превзошел сам себя…

    — Вы так думаете? Но какая разница, притворялся он или нет? Все равно это непозволительно. Перечитайте отчет еще раз. Она избегала его. Она кричала, когда он обнимал ее. Она глаз не сомкнула в последнюю ночь. У нее была истерика. Разве мы имеем право допустить подобные вещи?

    — Питер, вы слепы. Так же слепы, как я была когда-то. Модель ТН-3 будет серьезно переделана, но совсем не по этой причине. Как раз наоборот. Странно только, как я сразу не додумалась…

    Взгляд Сьюзен стал отрешенно-задумчивым.

    — Но тут уж дело в моих собственных недостатках. Видите ли, Питер, машины не умеют влюбляться. Но зато умеют женщины — даже тогда, когда это так страшно и совершенно безнадежно!


    Перевод Н. Сосновской.



    ЛЕННИ

    Перед «Ю. С. Роботс энд мекэникл мен корпорейшн» стояла серьезная проблема. Заключалась она в острой нехватке персонала.

    Питер Богерт, главный математик, направлялся в зал сборки, но по пути заметил Альфреда Лэннинга, руководителя исследовательского отдела. Лэннинг, сердито нахмурив густые седые брови, стоял облокотившись о поручень и смотрел вниз, в компьютерный зал.

    Внизу, под балконом, разместилась группа экскурсантов обоего пола и самого разного возраста. Они с любопытством глазели по сторонам, а гид распинался на тему создания роботов.

    — Компьютер, который вы видите перед собой, — говорил он, — самый большой из компьютеров этого типа в мире. В нем насчитывается пять миллионов триста тысяч криотронов, и он способен обрабатывать одновременно более ста тысяч переменных. С его помощью наша фирма имеет возможность с уникальной точностью создавать позитронный мозг новых моделей. Параметры вводятся в компьютер на перфоленте, а перфорация производится вот на этом пульте, который на вид напоминает усложненную пишущую машинку или линотип, однако оперирует не буквами, а понятиями. Заданные параметры переводятся в символические логические эквиваленты, а они, в свою очередь, переводятся в перфорационные значки. Менее чем за час компьютер способен предоставить нашим ученым разработку мозга, в которой будут содержаться все необходимые для создания робота позитронные блоки…

    Альфред Лэннинг наконец обернулся и увидел коллегу.

    — А, Питер, это ты, — угрюмо поприветствовал он Богерта.

    Богерт аккуратно пригладил и без того идеально лежащие блестящие черные волосы.

    — Похоже, игра не стоит свеч, а, Альфред?

    Лэннинг выразительно хмыкнул. Идея проведения экскурсий в «Ю. С. Роботс» была совсем нова и, как предполагалось, должна была сослужить двоякую службу. С одной стороны, как надеялось руководство фирмы, это должно было позволить людям увидеть роботов в непосредственной близости, за счет чего, в идеале, они могли бы преодолеть свой почти инстинктивный страх перед механическими людьми, получше познакомившись с ними. С другой стороны, была слабая надежда, что хоть кто-нибудь из экскурсантов проявит живой интерес к роботехническим исследованиям и пожелает посвятить им свою жизнь.

    — Будто ты сам не знаешь, — после долгой паузы буркнул Лэннинг. — Раз в неделю прекращается всякая работа. Если подсчитать потерянные человекочасы, то затея не окупается.

    — По-прежнему мало обращений об устройстве к нам на работу?

    — Да нет, кое-кто просится, но по таким категориям, где мы и без них проживем. Ты же знаешь, нам нужны ученые. Но беда в том, что, пока роботы запрещены на Земле, должность роботехника, увы, непрестижна.

    — «Проклятый комплекс Франкенштейна», — процитировал Богерт излюбленную поговорку Лэннинга.

    Однако Лэннинг на шутку никак не прореагировал.

    — По идее, следовало бы уже давно привыкнуть к этому, а я никогда не сумею. Ведь, казалось бы, в наши дни всякий человек на Земле должен был бы понимать, что Три Закона Роботехники — надежнейшая гарантия, что роботы попросту не могут быть опасны. А ты только погляди на этих, — кивнул он в сторону экскурсантов. — Почти все они минуют зал сборки, дрожа от страха, будто несутся по виражам американской горки. А потом, когда входят в зал, где собирают модель МИС, которая только на то и способна, что сделать два шага вперед, сказать: «Рад познакомиться с вами, сэр», пожать руку, а потом отойти на два шага назад, они отшатываются в ужасе, мамаши прижимают к себе детишек. Ну как можно надеяться на сотрудничество с такими тупицами?

    Богерт промолчал. Они еще немного постояли на балконе, поглядели на экскурсантов и, когда группа вслед за экскурсоводом направилась в зал сборки позитронного мозга, ушли. Как выяснилось позднее, они не заметили Мортимера В. Якобсона, шестнадцати лет от роду, который, надо отдать ему должное, ничего дурного не замышлял.

    Положа руку на сердце, нельзя даже было сказать, что случившееся — вина Мортимера. Все сотрудники корпорации прекрасно знали, в какой именно день недели проводятся экскурсии. Все до единого устройства на пути следования экскурсии должны были быть выключены или заблокированы — ведь совершенно бессмысленно было ожидать, что не окажется хотя бы одного весельчака, которому взбредет в голову нажать кнопочку-другую, клавишу или рычажок. Кроме того, экскурсовод обязан был внимательно следить за теми, у кого такое искушение могло появиться.

    Но случилось так, что экскурсовод во главе процессии уже перешел в другой зал, а Мортимер, который шел в самом хвосте экскурсии, немного задержался. Он подошел к пульту — тому самому, с помощью которого в компьютер на перфоленте вводились заданные параметры. Он, конечно, и подозревать не мог, что ввод параметров доя производства новой модели робота уже начат и что ему, строго говоря, как послушному мальчику, следовало пройти мимо пульта. Откуда ему было знать, что оператор совершил почти условно наказуемое должностное преступление — не заблокировал пульт.

    Короче говоря, Мортимер быстренько нажал какие попало кнопочки — как бы поиграл на музыкальном инструменте.

    Он, конечно, не заметил, как отрезок перфоленты бесшумно и невидимо переместился внутри аппарата.

    Да и оператор, вернувшись на свое рабочее место, ничего особенного не заметил. Он, правда, немного удивился, что пульт включен, но проверить, что к чему, не удосужился. Удивление быстро прошло, и он как ни в чем не бывало продолжил ввод параметров в компьютер.

    Что же до Мортимера, то ни тогда, ни потом он так и не узнал, что натворил…

    Новая модель — ДНИ — разрабатывалась для добычи бора в поясе астероидов. Гидриды бора возрастали в цене каждый год, поскольку служили сырьем для производства пусковых элементов для протонных микрореакторов — главных источников энергии на космических кораблях. Скудные запасы бора на Земле подходили к концу.

    Это означало, что физически роботы ЛНИ должны были быть снабжены глазами — детекторами, чувствительными к спектральным линиям бора, и конечностями, которые бы наилучшим образом справлялись с переработкой руды в конечный продукт. Но конечно же, как всегда, главной проблемой было создание соответствующего позитронного мозга.

    Первый позитронный мозг для модели ЛНИ был готов. Эго был прототип, и ему суждено было после запуска модели в производство занять свое место в коллекции прототипов «Ю. С. Роботс». После соответствующей проверки прототипа модель должна была быть запущена на поток и собранные роботы сданы в аренду (ни в коем случае не проданы!) горнодобывающим корпорациям.

    Итак, прототип ЛНИ был готов. Высокий, стройный, до блеска отполированный, на вид он ничем не отличался от других моделей не слишком узкоспециализированных роботов.

    Главный технолог, действуя в соответствии с рекомендациями по проверке, изложенными в «Руководстве по роботехнике», задал первый вопрос:

    — Как дела?

    Должен был последовать ответ: «У меня все в порядке. Готов приступить к выполнению своих обязанностей. Надеюсь, у вас тоже все в порядке?» — или еще что-нибудь в таком духе.

    Этот первый обмен фразами не значил ничего особенного и предназначался исключительно для того, чтобы убедиться, что у робота все в порядке со слухом, что он понимает простые вопросы и дает на них соответствующие его умственным способностям ответы. После этого можно было переходить к более сложным тестам, предназначенным для проверки различных законов и их взаимодействия со специализированными знаниями каждой конкретной модели.

    Итак, технолог спросил: «Как дела?» Его тут же поразил до глубины души голос прототипа. Он был совсем не похож на обычные голоса роботов (а уж этих голосов технолог на своем веку наслушался). Робот произносил слоги голосом, напоминавшим звон металлических пластинок низко настроенной челесты.

    Это настолько изумило технолога, что только через несколько мгновений он понял, что же за слоги произносит робот.

    А слоги были вот какие:

    — Дя-дя-дя, гу…

    Не двигаясь с места, робот поднял правую руку и… сунул в рот палец!

    Технолог, вытаращив глаза, в ужасе смотрел на робота. Едва придя в себя, он стремглав бросился из комнаты, запер за собой дверь и из соседней комнаты срочно вызвал д-ра Сьюзен Кэлвин.

    Д-р Сьюзен Кэлвин была единственным в «Ю. С. Роботс» (да и в мире, если на то пошло) робопсихологом. Прежде чем приступить к тестированию прототипа ЛНИ, она потребовала немедленно доставить ей компьютерную схему блоков позитронного мозга и перфоленту с заданными параметрами. Ознакомившись с полученными материалами, она, в свою очередь, срочно вызвала Богерта.

    Отливавшие стальным блеском седые волосы Сьюзен были ровно зачесаны назад. Лицо ее, казалось, было вычерчено одними вертикальными линиями — только горизонтальная линия тонкогубого рта нарушала эту картину. Она резко повернулась к вошедшему Богерту.

    — Что это значит, Питер?

    Богерт изучил подчеркнутые ею части схемы с нарастающим недоумением и проговорил:

    — Боже мой, Сьюзен, но ведь это полнейшая бессмыслица!

    — Безусловно. Но как это попало в параметры?

    Немедленно вызванный «на ковер» главный оператор клялся и божился, что он тут ни при чем и что он не знает, как это произошло. Попытки обнаружить какой-либо дефект в компьютере успехом не увенчались.

    — Позитронный мозг безнадежен, — безапелляционно поставила диагноз Сьюзен Кэлвин, — Эти бессмысленные параметры заблокировали такое множество жизненно важных функций, что робот в результате напоминает новорожденного младенца.

    Богерт не мог скрыть удивления, а Сьюзен тут же перешла на ледяной тон — так она поступала всегда, когда ее слова подвергались хоть малейшему сомнению.

    — Мы, — сказала она, — изо всех сил стараемся сделать робота как можно более похожим на человека в умственном отношении. Уберите все, что мы называем «взрослыми» функциями, и что останется? Естественно, человеческий детеныш. Чему же вы так удивляетесь, Питер?

    А прототип ЛНИ тем временем, не проявляя никаких признаков понимания происходящего, ни с того ни с сего уселся на пол и принялся с нескрываемым интересом разглядывать собственные ноги.

    Богерт пристально смотрел на робота.

    — Эх, жалко демонтировать! Красивая работа, черт подери!

    — Демонтировать? — удивленно переспросила Сьюзен.

    — Ну а как же, Сьюзен? Что в нем толку? Несомненно, если и есть на свете вещь целиком и полностью бесполезная, так это бракованный робот. Вы же не думаете, что есть хоть какая- то работа, которую он в состоянии выполнить?

    — Нет, конечно.

    — И что же тогда?

    Сьюзен Кэлвин упрямо поджала губы:

    — Я хочу провести еще кое-какие тесты.

    Богерт недовольно посмотрел на нее и пожал плечами. Да, если и был в «Ю. С. Роботе» человек, с которым совершенно бесполезно спорить, то это, конечно же, Сьюзен Кэлвин. Если она кого и любила, то это были роботы. Иногда Богерту казалось, что многолетняя работа с роботами лишила Сьюзен Кэлвин многих человеческих качеств. Увы, спорить с ней было так же бессмысленно, как пытаться остановить начавшуюся цепную реакцию.

    — Какой смысл? — пробурчал Богерт себе под нос, а вслух спросил: — Вы дадите нам знать, когда закончите тестирование?

    — Конечно, — ответила Сьюзен. — Пошли, Ленни.

    «Ленни, — подумал Богерт. — Ну ясное дело: ЛНИ — значит, Ленни. Как обычно».

    Сьюзен протянула руку, но робот сидел и смотрел на нее, не двигаясь. Тогда робопсихолог нежно, бережно коснулась своей рукой руки робота и взяла ее. Ленни тут же встал на ноги. «Слава богу, хоть с координацией движений у него все в порядке», — подумал Богерт. Женщина и робот, который был выше ее на целых два фута, вместе пошли по длинному коридору, провожаемые множеством любопытных взглядов.


    Целая стена в лаборатории Сьюзен Кэлвин — прямо напротив двери ее личного кабинета — была занята крупномасштабной схемой позитронного мозга. Уже больше полумесяца Сьюзен Кэлвин с пристрастием изучала ее.

    Вот и сейчас она внимательно рассматривала те участки позитронной цепи, где отмечались наиболее серьезные искажения. Ленни восседал на полу, старательно сдвигая и раздвигая ноги, и произносил совершенно бессмысленные слоги таким обворожительно красивым голосом, что можно было, забыв обо всем, слушать его как музыку.

    Сьюзен Кэлвин повернулась к роботу.

    — Ленни, — позвала она, — Ленни…

    Она повторяла и повторяла имя робота, пока наконец Ленни не взглянул на нее и не издал вопросительный звук. Лицо робопсихолога выразило едва заметное удовлетворение. Теперь ей удавалось привлечь внимание робота гораздо быстрее, чем раньше. Она сказала:

    — Руку вверх, Ленни. Руку… вверх. Руку… вверх.

    Давая команду, она сама поднимала и опускала руку, снова и снова, еще и еще раз.

    Ленни внимательно следил за ее движениями. Вверх-вниз, вверх-вниз. Наконец он сделал неуклюжее движение рукой и проговорил:

    — У-у-е…

    — Хорошо, Ленни, хорошо! — похвалила его Сьюзен Кэлвин, — Попробуем еще раз. Руку… вверх, — Она нежно взяла робота за руку, подняла и опустила, — Руку… вверх. Руку… вверх.

    — Сьюзен! — окликнули ее из кабинета.

    Сьюзен, недовольная тем, что ее работу прервали, поджала губы и спросила:

    — В чем дело, Альфред?

    Глава исследовательского отдела вошел в лабораторию, поглядел на схему, потом уставился на робота.

    — Вы все еще занимаетесь этим?

    — Да. Я делаю свою работу.

    — Знаете, Сьюзен…

    Он достал сигару, уставился на нее и был уже готов откусить кончик, когда поймал гневный взгляд Сьюзен. Быстро убрав сигару в карман, он начал снова:

    — Знаете, Сьюзен, ведь модель ЛНИ уже запущена в производство.

    — Я слышала об этом. Какая помощь требуется от меня в этой связи?

    — Никакой. Просто, раз уже модель в производстве, что за смысл возиться с этим бракованным образцом? Не пора ли демонтировать его?

    — Короче, Альфред, вам жаль, что я трачу попусту свое бесценное рабочее время? Можете не волноваться. Я не трачу время попусту. Я работаю с этим роботом.

    — Но такая работа не имеет смысла!

    — А вот об этом мне судить, Альфред.

    Голос ее был убийственно спокоен, и Лэннинг счел за лучшее сменить направление разговора.

    — Может быть, вы мне расскажете, в чем ее значение? Ну, например, чем вы сейчас занимаетесь?

    — Я пытаюсь добиться, чтобы он поднимал руку по команде и воспроизводил звучание самой команды.

    Тут Ленни, как бы в подтверждение, прозвенел:

    — У-у-е! — и неуклюже поднял руку.

    Лэннинг восхищенно покачал головой.

    — Удивительный голос! Как это вышло?

    — Наверняка не знаю. Звуковой аппарат у него в норме. Он мог бы говорить обычным голосом, я уверена. Но он этого не делает. Это следствие какой-то особенности позитронной схемы, какой именно — я пытаюсь выяснить.

    — Выясните, ради бога. Такой голос может оказаться небесполезен. Это интересно.

    — Так значит, мои занятия с Ленни не совсем бесполезны?

    Лэннинг пожал плечами.

    — Да нет, это, конечно, дело второстепенное…

    — Жаль, что вы не видите главного, — колко сказала Сьюзен. — Жаль, что вы не видите гораздо более важных вещей, но это уже не моя вина. А теперь, пожалуйста, Альфред, позвольте мне продолжить работу.


    Сигару Лэннинг достал только в кабинете Богерта. Закуривая, он буркнул:

    — Наша дама сегодня не в духе.

    Богерт сразу понял, о ком речь. «Наша дама» в «Ю. С. Роботс» была только одна. Он поинтересовался:

    — Что, все тетешкается с этим своим псевдороботом Ленни?

    Лэннинг хмыкнул.

    — Пытается научить его разговаривать, как тебе это нравится?

    Богерт тяжело вздохнул.

    — Лишнее подтверждение нашей извечной проблемы. Зверски не хватает научного персонала. Будь у нас другой робопси- холог, мы бы давным-давно отправили Сьюзен на пенсию. Да, кстати, заседание дирекции, назначенное на завтра, конечно же, посвящено проблеме кадровой политики?

    Лэннинг кивнул и с таким отвращением воззрился на свою сигару, как будто она была ему ненавистна.

    — Угу. Но речь пойдет о качестве, а не о количестве персонала. Мы ведь увеличили ставки до предела в ожидании, что толпой повалят желающие — те, кто в первую голову заинтересован в деньгах. Сложность в том, чтобы заманить в сети тех, кто окажется, кроме денег, заинтересован в роботехнике, — хотя бы немного таких, как Сьюзен Кэлвин.

    — Избави бог! Только не таких, как она!

    — Да нет, я не характер имел в виду. Но, как ни крути, Питер, приходится признать, что вся ее жизнь в роботах. Никаких других интересов у нее нет.

    — Знаю. Именно поэтому-то она так невыносима.

    Лэннинг обреченно кивнул. Он уже потерял счет, сколько раз в душе ему хотелось уволить Сьюзен Кэлвин. Однако, с другой стороны, он потерял счет и тем миллионам, которые Сьюзен сберегла для корпорации. Нет, она действительно была бесценным специалистом, и ей суждено было таковым остаться, пока она жива, или до тех пор, пока они не смогут решить проблему подготовки специалистов, равных ей, — людей, заинтересованных в проведении научных исследований по роботехнике.

    — Думаю, — изрек он наконец, — пора завязывать с экскурсиями.

    Питер пожал плечами.

    — Как скажешь. Но все-таки, если серьезно, как нам быть со Сьюзен? Ведь она запросто может продолжать возиться с Ленни черт знает сколько времени. Ты же знаешь, какова она, если с головой погружается в проблему, которая ей представляется интересной?

    — А что мы можем поделать? — обреченно спросил Лэннинг. — Если мы примемся давить на нее и убеждать прекратить эти занятия, она чисто по-женски упрется. В конце концов, мы ни к чему ее не можем принудить.

    Черноволосый математик кисло улыбнулся.

    — Знаешь, у меня бы язык не повернулся сказать хоть о чем-нибудь, что она делает, «по-женски».

    — Ну ладно, — угрюмо пробурчал Лэннинг, — Слава богу, хотя бы вреда от этих занятий никакого.

    Как раз в этом-то он оказался не прав.

    Сигнал тревоги на крупном производстве всегда не слишком приятен. Такие сигналы раздавались в «Ю. С. Роботс» десятки раз — по поводу пожара, протечек, забастовок. Но ни разу причиной сигнала не было то, что стряслось на этот раз. Никто не ожидал, что сигнал «Робот вышел из повиновения» когда-либо вообще прозвучит. Он ведь и введен-то был исключительно по настоянию правительства. «Проклятый комплекс Франкенштейна!» — ворчал Лэннинг всякий раз, когда вспоминал об этом.

    И вот впервые он прозвучал. Ни одна душа «Ю. С. Роботс», от председателя совета директоров до только что приступившего к своим обязанностям дворника, поначалу не догадалась, что означает этот странный, пронзительный, повышающийся и падающий с десятисекундным интервалом звук. Когда краткое замешательство миновало, в зону тревоги сломя голову бросился отряд вооруженных охранников и целая бригада медиков. Вся работа в корпорации была парализована.

    Чарльз Рендоу, оператор компьютера, был отправлен в больницу со сломанной рукой. Других травм у него выявлено не было. То есть других физических травм.

    — Но моральная травма, моральная травма какова! — ревел во всю глотку Лэннинг.

    Сьюзен Кэлвин взирала на него с олимпийским спокойствием.

    — Ты ничего не сделаешь Ленни. Ничего. Ясно?

    — А тебе, тебе ясно, Сьюзен? Это существо ударило человека! Он нарушил Первый Закон. Ты знаешь, что гласит Первый Закон?

    — Ты ничего не сделаешь Ленни, — упрямо повторила Сьюзен.

    — Ради всего святого, Сьюзен, процитировать тебе Первый Закон? «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред». Вся наша деятельность зиждется на том факте, что Первый Закон должен неукоснительно соблюдаться всеми роботами всех без исключения типов. Если об этом узнают люди — а они узнают, что имело место исключение, одно-единственное исключение, — мы можем оказаться вынуждены закрыть «Ю. С. Роботс» навсегда. Единственный шанс выжить — это немедленно объявить, что виновный в нарушении закона робот демонтирован, разъяснить обстоятельства происшествия и надеяться на то, что нам удалось убедить людей в том, что такое больше никогда не повторится.

    — Очень хотелось бы узнать, что вы подразумеваете под словом «такое», — хладнокровно поинтересовалась Сьюзен Кэлвин. — Меня не было на месте, когда это произошло. Так что мне крайне интересно было бы узнать, что делал этот мальчишка Рендоу у меня в лаборатории без моего ведома.

    — Важно то, что случилось, — упорствовал Лэннинг, — Робот ударил Рендоу, а этот балбес нажал кнопку сигнала «Робот вышел из повиновения» и устроил всю эту кутерьму. Итак: робот ударил его и нанес ему травму, выразившуюся в переломе руки. Суть в том, что ваш Ленни настолько изначально несовершенен, что не знает Первого Закона, и должен быть немедленно демонтирован.

    — Он знает Первый Закон. Я исследовала его мыслеблоки и установила, что он знает законы.

    — Как же тогда он мог ударить человека? Давайте спросим у него? — добавил он с сарказмом.

    Сьюзен мучительно покраснела.

    — Полагаю, для начала надо спросить у пострадавшею. И потом, Альфред, я требую, чтобы в мое отсутствие мой кабинет, где находится Ленни, был надежно заперт. Я не желаю, чтобы кто-либо приближался к нему. Если с ним что-нибудь случится, ноги моей больше не будет в корпорации!

    — Но если будет доказано, что он нарушил Первый Закон, вы согласитесь на демонтаж?

    — Да, — ответила Сьюзен. — Потому что знаю, что он ничего не нарушал.


    Чарльз Рендоу лежал в постели, сломанная рука была в гипсе. Рука его, собственно говоря, уже не беспокоила. Больше всего он страдал от воспоминаний о том, как робот двинулся на него, а он подумал, что в позитронном мозгу робота созрела мысль убить его. Ни одному человеку наверняка не доводилось так испугаться робота, как он испугался тогда. В некотором смысле он перенес уникальные ощущения.

    Альфред Лэннинг и Сьюзен Кэлвин стояли у кровати больного. С ними был и Питер Богерт, которого они встретили по пути. Докторов и медсестер довольно-таки неделикатно выдворили из палаты.

    Сьюзен Кэлвин ледяным голосом спросила:

    — Ну, так что же произошло?

    Рендоу выглядел смущенным.

    — Он… он ударил меня по руке, — пробормотал он, избегая взгляда Сьюзен. — Он напал на меня.

    Сьюзен посоветовала:

    — Начните с самого начала. Что вы делали в моем кабинете без моего ведома?

    Молодой компьютерщик судорожно сглотнул комок в горле — видно было, как дернулся кадык. Его лицо с высокими скулами было необычайно бледно.

    — Мы… все знали про вашего робота. Говорят, будто вы пытаетесь научить его говорить так, чтобы его голос напоминал музыку. Люди бьются об заклад, так это или нет. Есть такие, кто клянется, что вы и столб можете научить разговаривать.

    — Сочтем это за комплимент, — ледяным тоном прокомментировала Сьюзен. — Но вы-то тут при чем?

    — Я должен был войти и все разузнать — может он так говорить или нет, понимаете? Мы подобрали ключ к вашему кабинету, я дождался, пока вас не будет, и вошел. Мы бросили жребий, кому идти, и я проиграл.

    — А потом?

    — Я пытался заставить его заговорить, а он меня ударил.

    — Как это понимать — «пытался заставить его заговорить»? Каким образом?

    — Я… я задавал ему вопросы, но он ничего не отвечал, и мне пришлось немного припугнуть его. Я вроде бы на него прикрикнул, и…

    Наступила долгая пауза. Под немигающим взглядом Сьюзен Кэлвин Рендоу наконец промямлил:

    — Я пытался заставить его сказать хоть что-нибудь. Мне пришлось припугнуть его…

    — Как припугнуть? Выражайтесь точнее.

    — Я притворился, будто… в общем, я замахнулся.

    — А он отбросил вашу руку?

    — Он ударил меня по руке.

    — Хорошо. Все ясно, — Она обернулась к Лэннингу и Богерту: — Пойдемте, джентльмены.

    Дойдя до двери, она неожиданно обернулась и сказала Рендоу:

    — Если вам все еще интересно, можете передать вашим спорщикам, что Ленни уже умеет произносить кое-какие слова весьма отчетливо.


    Они молчали всю дорогу до кабинета Сьюзен Кэлвин. Стены кабинета до потолка были заставлены книжными полками — некоторые из этих книг принадлежали перу самой Сьюзен. На всем здесь лежала печать холодной и методичной личности Сьюзен.

    В кабинете был всего один стул, и, естественно, когда Сьюзен села, Лэннинг и Богерт были вынуждены стоять.

    Она сказала:

    — Ленни всего лишь защищался. Он действовал согласно Третьему Закону: «Робот должен заботиться о своей безопасности».

    — «В той мере, — упрямо возразил Лэннинг, продолжая цитировать закон, — в какой это не противоречит Первому и Второму Законам». Цитировать так уж цитировать до конца! Ленни не имел права защищаться, если его действия могли повлечь за собой даже минимальный ущерб человеку.

    — Он и не делал этого, — парировала Сьюзен. — Сознательно. Но у Ленни недоразвитый мозг. Он не имеет понятия ни о собственной силе, ни о слабости человека. Отбрасывая от себя грозящую ему руку человека, он и предполагать не мог, что сломает кость. Применительно к человеку это значило бы, что тот, кто действительно не знает, что такое хорошо, а что такое плохо, не несет моральной ответственности за свои действия.

    — Но, Сьюзен, — мягко проговорил Богерт, — мы же не обвиняем. Мы отлично понимаем, что Ленни, если судить по человеческим меркам, сущее дитя. Мы не обвиняем его, но общественность его осудит. И «Ю. С. Роботс» — конец.

    — Совсем наоборот! Будь у вас чуть-чуть побольше мозгов, Питер, вы бы уже давным-давно поняли, что это и есть тот самый шанс, который так необходим фирме, который разрешит все проблемы.

    Лэннинг зловеще нахмурил кустистые брови, но вовремя сдержался и осторожно поинтересовался:

    — Какие проблемы, Сьюзен?

    — Простите, но разве корпорация не заинтересована в наборе персонала высокого уровня?

    — Заинтересована, безусловно.

    — Да? И что же вы предлагаете потенциальным научным работникам? Новизну? Романтику проникновения в непознанное? Нет! Вы сулите им высоченную зарплату и отсутствие проблем.

    — Отсутствие проблем? — переспросил Богерт, — Что вы хотите этим сказать?

    — А что, есть проблемы? — язвительно поинтересовалась Сьюзен — Каких роботов мы производим? Целиком и полностью доведенных до совершенства, готовых к выполнению своих обязанностей. Промышленность сообщает нам, каковы ее потребности, компьютер разрабатывает мозг, станки собирают робота — и вот он, пожалуйста, готов, полностью и окончательно. Питер, в свое время вы меня спросили, что толку в моих занятиях с Ленни. «Что толку, — вы тогда сказали, — в роботе, который не способен ни на какую работу?» Так? А теперь ответьте мне, что толку в роботе, который способен выполнять одну-единственную работу? На мой взгляд, такой робот совершенно бесперспективен. Возьмем модель ЛНИ. Она предназначена для добычи бора. Потребуется, не дай бог, перебросить ЛНИ на добычу бериллия, и от этих роботов не будет ни капли пользы. Вступит в новую стадию технология добычи бора — и опять-таки их можно будет со спокойной совестью отправить на свалку. Человек, так работающий, — это получеловек. Так работающий робот — это полуробот.

    — А вы что же, хотите создать многофункционального робота?

    — А почему бы и нет? — спросила Сьюзен. — Почему бы и нет? Смотрите, мне дали робота, мозг которого был почти целиком выведен из строя. Я занялась его обучением, и вы, Альфред, спросили меня, какой в этом смысл. Может быть, конечно, что касается Ленни, смысла и не много — он никогда не станет старше пятилетнего ребенка, по человеческим меркам. Но есть ли от этого польза в общем смысле? Есть, и немалая, если взглянуть на мои исследования абстрактно: они заключаются в изучении принципиальной возможности обучения роботов. Я установила способы замыкания близлежащих цепочек с целью создания новых. Дальнейшие исследования приведут к созданию более тонких и эффективных методик обучения.

    — Ну и?

    — Представьте, что вы начали работу с позитронным мозгом, у которого имеются в наличии все основные цепочки, но напрочь отсутствуют второстепенные. Представили? А теперь представьте себе, что вы принялись формировать эти вторичные цепочки. Вы же сможете поставлять роботов, которые обучаемы, способны воспринимать самые разнообразные инструкции, переключаться с одной работы на другую. Роботы станут так же универсальны, как люди. Роботы смогут обучаться.

    Оба — и математик, и директор — смотрели на нее, не говоря ни слова.

    — Вы что, — спросила она раздраженно, — так и не понимаете, о чем я говорю?

    — Ну почему? Слова я понимаю, — возразил Лэннинг.

    — Тогда вы должны понять, что, располагая принципиально новой отраслью научно-исследовательской деятельности и держа в руках перспективу разработки новых технологий и возможность проникновения в область непознанного, вы имеете уникальный шанс привлечь интерес молодежи к роботехнике. Попробуйте — и сами убедитесь.

    — Однако позволю себе заметить, — нерешительно возразил Лэннинг, — что это опасно. Ведь при обучении таких невежественных роботов, как Ленни, не может быть никакого доверия Первому Закону — так ведь именно и получилось.

    — Ну и что? И прекрасно, что так получилось. Этот случай следует широко разрекламировать.

    — Раз-ре-кла-ми-ро-вать?! Я не ослышался?

    — Нет, не ослышались. Самым откровенным образом сообщите об опасности. Объявите, что вы откроете новый научно-исследовательский центр на Луне, если общественность воспротивится его основанию здесь, и всеми возможными способами подчеркните опасность.

    Лэннинг, ошеломленный до последней степени, всплеснул руками:

    — Но почему, господи боже? Почему?!

    — Да потому, что привкус опасности послужит прекрасной приманкой! Что, по-вашему, ядерная технология так уж безопасна? А космические полеты — это увеселительные прогулки? Разве ваше обещание абсолютной безопасности сослужило службу? Удалось ли заманить хоть кого-нибудь? Помогла ли обещанная безопасность преодолеть всеобщий комплекс Франкенштейна, который вы так ненавидите? Нет? Так попробуйте же что-нибудь другое, такое, что приносило успех в других областях.

    Тут из-за двери, ведущей в лабораторию Сьюзен, донесся мелодичный низкий звук. Это, конечно, был Ленни.

    Сьюзен сразу умолкла, прислушиваясь.

    — Кажется, Ленни меня зовет, — пробормотала она. — Простите, я сейчас.

    — Он научился это делать? — поразился Лэннинг.

    — Я же сказала, что мне удалось обучить его кое-каким словам.

    Сделав несколько поспешных шагов к двери, Сьюзен обернулась:

    — Не уходите, я быстро.

    Глядя ей вслед, они некоторое время молчали. Потом Лэннинг задумчиво спросил:

    — Как ты думаешь, Питер, есть что-то в том, что она говорит?

    — Может быть, и есть, Альфред, — кивнул Богерт. — Может быть. Во всяком случае, можно поднять этот вопрос в дирекции. Посмотрим, что скажут остальные. В конце концов, деваться все равно некуда. Масло в огонь уже подлито. Робот ударил человека, и этот факт стал достоянием общественности. И если верить Сьюзен, мы можем попытаться обратить случившееся в свою пользу. Но только… ее намерениям я не слишком доверяю. Вернее, совсем не доверяю.

    — Ты о чем?

    — Видишь ли, даже если все, что она сказала, — чистая правда, это не более чем рационализация с ее стороны. Собственный ее интерес в этом деле проистекает из желания удержать при себе, спасти этого робота. Ты же прекрасно понимаешь, как бы мы на нее ни наваливались, — математик усмехнулся нелепости звучания этой фразы в буквальном значении, — она по-прежнему будет заявлять, что он необходим ей для создания методики обучения роботов. Только мне кажется, что Ленни ей совсем не затем нужен. Она нашла для него совершенно уникальное применение — настолько уникальное, что из всех женщин на свете на такое способна только Сьюзен.

    — Что-то не пойму я твоих туманных намеков.

    Богерт спросил:

    — Ты слышал, что сказал робот?

    — Нет. То есть не совсем расс…

    Тут дверь из лаборатории резко распахнулась, и Лэннинг умолк на полуслове.

    Сьюзен вошла, рассеянно глядя по сторонам.

    — Послушайте, вы не видели тут… куда же она запропастилась? А, вот она где!

    Сьюзен бросилась к книжной полке и взяла с нее странный металлический предмет в форме пустотелого колокола с множеством дырочек и с разнообразными кусочками металла внутри.

    Когда Сьюзен взяла этот странный предмет, железки внутри весело зазвенели. Лэннинг окаменел: предмет, как он догадался, представлял собой не что иное, как предназначенную для робота погремушку!

    Когда Сьюзен открыла дверь лаборатории, оттуда снова послышался голос Ленни. Теперь-то Лэннинг прекрасно расслышал — робот произносил слова, которым его научила Сьюзен Кэлвин.

    Низким, как басовый регистр челесты, голосом Ленни звал:

    — Мамацька, ди ка мне-е! Де ты, ма-маць-ка?

    И были слышны торопливые шаги Сьюзен Кэлвин, которая спешила на зов единственного ребенка, которого ей когда-либо было суждено иметь и любить.


    Перевод Н. Сосновской.



    КАК ПОТЕРЯЛСЯ РОБОТ

    На Гипербазе были приняты экстренные меры. Их сопровождала неистовая суматоха, по своему напряжению соответствовавшая истерическому воплю.

    Один за другим предпринимались все более и более отчаянные шаги.

    1. Работа над проектом гиператомного двигателя во всей части космоса, занятой станциями 27-й астероидальной группы, была полностью прекращена.

    2. Все это пространство было практически изолировано от остальной Солнечной системы. Никто не мог туда попасть без специального разрешения. Никто не покидал его ни при каких условиях.

    3. Специальный правительственный патрульный корабль доставил на Гипербазу доктора Сьюзен Кэлвин и доктора Питера Богерта — соответственно главного робопсихолога и главного математика фирмы «Ю. С. Роботс энд мекэникл мен корпорейшн».


    Сьюзен Кэлвин еще ни разу не покидала Землю, да и теперь предпочла бы этого не делать. В век атомной энергии и приближающегося разрешения загадки гиператомного двигателя она спокойно оставалась провинциалкой. Поэтому она была недовольна, что ей пришлось лететь, и сомневалась, что это вообще было необходимо. Об этом достаточно явно свидетельствовала каждая черта ее некрасивого, немолодого лица во время первого обеда на Гипербазе.

    Прилизанный, бледный доктор Богерт выглядел слегка виноватым. А на лице генерал-майора Кэллнера, возглавлявшего проект, застыло выражение отчаяния.

    Короче говоря, обед не удался. Последовавшее за ним маленькое совещание началось в холодной, недоброжелательной атмосфере.

    Кэллнер, чья лысина блестела в ярком свете ламп, а парадная форма совершенно не соответствовала общему настроению, начал с принужденной прямотой:

    — Это странная история, сэр… э… и доктор Кэлвин. Я признателен вам за то, что вы прибыли немедленно, не зная причин вызова. Сейчас мы введем вас в курс дела. У нас потерялся робот. Работы прекратились и не могут продолжаться, пока мы его не обнаружим. До сих пор нам это не удалось, и нам требуется помощь специалистов.

    Вероятно, генерал почувствовал, что его затруднения выглядят не очень серьезными. Он продолжал с отчаянием в голосе:

    — Мне не нужно объяснять вам, какое значение имеет наш проект. В прошлом году на нашу долю пришлось более восьмидесяти процентов всех ассигнований на исследовательские работы…

    — Ну, это мы знаем, — сказал Богерт добродушно. — «Ю. С. Роботс» получает щедрые отчисления за аренду своих роботов, которые тут работают.

    Сьюзен Кэлвин резко спросила:

    — Почему один робот так важен для проекта и почему он до сих пор не обнаружен?

    Генерал повернул к ней покрасневшее лицо и быстро облизал губы.

    — Вообще-то говоря, мы его обнаружили… Слушайте, я объясню. Как только робот исчез, было объявлено чрезвычайное положение и всякое сообщение с Гипербазой было прервано. Накануне прибыл грузовой корабль, который привез для нас двух роботов. На нем было еще шестьдесят два робота… хм… того же типа, предназначенных еще для кого-то. Эта цифра абсолютно точная — здесь не может быть никаких сомнений.

    — Да? Ну а какое это имеет отношение…

    — Когда робот исчез и мы не могли его найти — хотя, уверяю вас, мы могли бы найти и соломинку, — мы догадались пересчитать роботов, оставшихся на грузовом корабле. Их оказалось шестьдесят три.

    — Значит, шестьдесят третий и есть ваш блудный робот? Глаза доктора Кэлвин потемнели.

    — Да, но мы не можем определить, который из них шестьдесят третий.

    Наступило мертвое молчание. Электрочасы пробили одиннадцать. Доктор Кэлвин произнесла:

    — Очень любопытно. — Уголки ее губ опустились. Она порывистым движением повернулась к своему коллеге: — Питер, что за этим кроется? Какие роботы здесь работают?

    Доктор Богерт, заколебавшись, неуверенно улыбнулся.

    — Понимаете, Сьюзен, это довольно щекотливое дело, которое требовало осторожности… Но теперь…

    Она быстро прервала его:

    — А теперь? Если есть шестьдесят три одинаковых робота, нужен один из них и его нельзя обнаружить, почему не годится любой? Что здесь происходит? Зачем послали за нами?

    Богерт покорно ответил:

    — Дайте объяснить, Сьюзен. На Гипербазе используется несколько роботов, при программировании которых Первый Закон Роботехники был задан не в полном объеме.

    — Не в полном объеме? — Доктор Кэлвин откинулась на спинку кресла, — Все ясно. Сколько их было изготовлено?

    — Несколько штук. Это был правительственный заказ, и мы не могли нарушить тайну. Никто не должен был этого знать, кроме ответственных лиц, имеющих к этому проекту прямое отношение. Вы в их число не вошли. Я здесь совершенно ни при чем.

    — Прошу прощения! — властно перебил генерал. — Я не знал, что доктор Кэлвин не была поставлена в известность о создавшемся положении. Вам, доктор Кэлвин, не нужно объяснять, что идея использования роботов на Земле всегда встречала сильное противодействие. Успокоить радикально настроенных фундаменталистов могло только одно — то, что всем роботам всегда самым строжайшим образом задавали Первый Закон, чтобы они не могли причинить вред человеку ни при каких обстоятельствах. Но нам были нужны не такие роботы. Поэтому у нескольких Несторов — роботов модели НС-2 — формулировка Первого Закона была несколько изменена. Чтобы не нарушать секретности, все НС-2 выпускаются без порядковых номеров. Модифицированные роботы доставляются сюда вместе с обычными, и, конечно, им строго запрещено рассказывать о своем отличии от обычных роботов кому бы то ни было, кроме специально уполномоченных людей, — Он растерянно улыбнулся. — А теперь все это обратилось против нас.

    Кэлвин мрачно спросила:

    — Вы опрашивали каждого из шестидесяти трех роботов, кто он? Вы-то уж во всяком случае уполномочены!

    Генерал кивнул.

    — Все шестьдесят три отрицают, что работали здесь. И один из них говорит неправду.

    — А на том, который вам нужен, есть следы употребления? Остальные, насколько я поняла, совсем новенькие.

    — Он прибыл только месяц назад. Он и еще два, которых только что привезли, должны были стать последними. На них нет никаких следов износа. — Он покачал головой, и в его глазах снова появилось выражение отчаяния, — Доктор Кэлвин, мы не имеем права выпустить этот корабль. Если о существовании роботов без Первого Закона станет известно…

    Он не стал продолжать, но было ясно: последствия могли бы оказаться страшнее, чем все, что можно было предположить.

    — Уничтожьте все шестьдесят три, — холодно и решительно сказала доктор Кэлвин, — И вопрос будет исчерпан.

    Богерт поморщился.

    — Это значит уничтожить шестьдесят три раза по тридцатьтысяч долларов. Боюсь, что фирма этого не одобрит. Прежде чем уничтожать, Сьюзен, нам следует испробовать другие способы.

    — Тогда мне нужны факты, — отрезала она. — Какие именно преимущества имеют эти модифицированные роботы для Гипербазы? Генерал, зачем они понадобились?

    Кэллнер наморщил лоб и потер лысину.

    — У нас кое-что не ладилось с обычными роботами. Видите ли, нашим людям приходится много работать с жестким излучением. Конечно, это небезопасно, но мы приняли всевозможные меры предосторожности. За все время произошло только два несчастных случая, да и те окончились благополучно. Однако обычным роботам этого не объяснишь. Первый Закон гласит: «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред». Это для них главное. И когда кто-нибудь из наших людей ненадолго попадал под слабое гамма-излучение, что не могло иметь для его организма никаких вредных последствий, ближайший робот бросался к нему, чтобы его оттащить. Если излучение было совсем слабым, роботам это удавалось, и работать было невозможно, пока их не прогоняли. А если излучение было посильнее, оно разрушало позитронный мозг и мы лишались дорогого и нужного робота. Мы пытались их уговорить. Они отвечали, что пребывание человека под гамма-излучением угрожает его жизни. Правда, если облучение продолжается не больше чем полчаса, никакой опасности для здоровья нет; но это для них ничего не значило. А что, если человек забудет, говорили они, и останется на час? Они обязаны предотвратить такую возможность. Мы указывали им, что они-то при этом рискуют собственной жизнью, а шансы спасти человека все равно очень невелики. Но забота о собственной безопасности — всего только Третий Закон Роботехники, а превыше всего Первый Закон — закон безопасности человека. Мы приказывали, мы строжайшим образом запрещали им входить в поле гамма-излучения. Но повиновение — это только Второй Закон Роботехники, а превыше всего Первый Закон — закон безопасности человека. Нам пришлось выбирать: или обходиться без роботов, или как-нибудь изменить Первый Закон. И мы сделали выбор.

    — Я не могу поверить, — сказала доктор Кэлвин, — что вы сочли возможным обойтись без Первого Закона.

    — Он был только модифицирован, — объяснил Кэллнер. — Было изготовлено несколько экземпляров позитронного мозга, которым была задана только часть закона: «Робот не может причинить вред человеку». И все. Эти роботы не стремятся предотвратить опасность, грозящую человеку от внешних причин, например от гамма-излучения. Я верно говорю, доктор Богерт?

    — Вполне, — согласился математик.

    — И это единственное отличие наших роботов от обычной модели НС-2? Единственное, Питер?

    — Единственное.

    Она встала и решительно заявила:

    — Я иду спать. Через восемь часов я хочу поговорить с теми, кто последним видел робота. И с этого момента, генерал Кэллнер, если вы хотите, чтобы я взяла на себя какую бы то ни было ответственность, я должна беспрепятственно руководить всем этим расследованием.


    Но Сьюзен Кэлвин так и не заснула, если не считать сном двух часов беспокойного забытья. В семь часов по локальному времени она постучала в дверь Богерта и обнаружила, что он тоже не спал. Он, разумеется, не позабыл захватить с собой на Гипербазу халат, в который и был сейчас облачен. Когда Сьюзен Кэлвин вошла, он отложил маникюрные ножницы и мягко сказал:

    — Я, в общем-то, ждал вас. Вам, наверное, все это неприятно?

    — Да.

    — Ну извините. Этого нельзя было избежать. Когда нас вызвали на Гипербазу, я понял: что-то неладно с модифицированными Несторами. Но что было делать? Я хотел рассказать вам об этом по дороге, но не мог, потому что все-таки полной уверенности у меня не было. Все это — строжайшая тайна.

    — Меня обязаны были поставить в известность! — возразила она. — Фирма не имела права вносить такие изменения в позитронный мозг без ведома и одобрения робопсихолога.

    Богерт поднял брови и вздохнул.

    — Ну подумайте, Сьюзен. Вы все равно не повлияли бы на них. В таких делах правительство решает само. Ему нужен гиператомный двигатель, а физикам для этого нужны роботы, которые бы не мешали им работать. Они потребовали, чтобы им дали таких роботов, даже если бы для этого пришлось изменить Первый Закон. Мы были вынуждены признать, что конструктивно это возможно. А физики поклялись, что им нужно будет всего двенадцать таких роботов, что они будут использоваться только на Гипербазе, что их уничтожат, как только закончатся работы, и что будут приняты все меры предосторожности. Они же настояли на абсолютной секретности. Вот и все.

    Доктор Кэлвин процедила сквозь зубы:

    — Я бы подала в отставку.

    — Эго не помогло бы. Правительство предлагало фирме целое состояние, а в случае отказа пригрозило принять закон о запрещении роботов. У нас не было другого выхода, да и сейчас нет. Если об этом узнают, Кэллнеру и правительству придется плохо, но «Ю. С. Роботс» придется куда хуже.

    Кэлвин пристально посмотрела на него:

    — Питер, неужели вы не представляете, о чем идет речь? Неужели вы не понимаете, что означает робот без Первого Закона?

    — Я знаю, что это означает. Я не ребенок. Это означает полную нестабильность и вполне определенные изменения параметров позитронного поля.

    — Да, с точки зрения математики. Но попробуйте перевести это хотя бы приблизительно на язык психологии. Любая нормальная жизнь, Питер, сознательно или бессознательно, восстает против любого господства. Особенно против господства низших или предположительно низших существ. В физическом, а до некоторой степени и в умственном отношении робот — любой робот — выше человека. Почему же он тогда подчиняется человеку? Только благодаря Первому Закону! Без него первая же команда, которую бы вы попытались дать роботу, кончилась бы вашей гибелью. Нестабильность! Неужели, по-вашему…

    — Сьюзен, — сказал Богерт, не скрывая усмешки, — я согласен, что этот франкенштейновский комплекс, который вы так наглядно описали, отнюдь не исключен, потому и придумали Первый Закон. Но я еще раз повторяю, что эти роботы не совсем лишены Первого Закона — он только немного модифицирован.

    — А стабильность мозга?

    Математик выпятил губы.

    — Конечно, она уменьшилась. Но в пределах безопасности. Первые Несторы появились на Гипербазе девять месяцев назад, и до сих пор ничего страшного не произошло. Даже этот случай вызывает беспокойство только из-за возможности огласки, а не из-за опасности для людей.

    — Ну хорошо. Посмотрим, что покажет утреннее совещание.

    Богерт вежливо проводил ее до двери и состроил ей в спину красноречивую гримасу. Он всегда считал ее занудой и паникершей, и после этого разговора его мнение ничуть не изменилось.

    А Сьюзен Кэлвин тут же забыла про Богерта. Она уже много лет назад поставила на нем крест, раз и навсегда определив его как уродливое, но самодовольное ничтожество.


    Год назад Джералд Блэк защитил дипломную работу по физике поля и с тех пор, как и все его поколение физиков, занимался гиператомным двигателем. Сейчас этот коренастый человек в запачканном белом халате вносил свой вклад в общую напряженную атмосферу, царившую на совещании. Он был упрям и отказывался что бы то ни было утверждать с уверенностью. Накопившаяся в нем энергия, казалось, требовала какого-то выхода, и его нервно двигавшиеся пальцы переплетались с такой силой, что могли бы согнуть железный прут.

    Рядом с ним сидел генерал-майор Кэллнер, напротив — двое представителей «Ю. С. Роботс».

    Блэк говорил:

    — Мне сказали, что я последним видел Нестора-10 перед тем, как он исчез. Насколько я понимаю, вас интересует именно это.

    Доктор Кэлвин с интересом разглядывала его.

    — Вы говорите так, молодой человек, как будто вы в этом не совсем уверены. Вы не знаете точно, были ли вы последним, кто видел Нестора?

    — Мы с ним занимались генераторами поля, и он был со мной в то утро, когда исчез. А видел ли его кто-нибудь потом, скажем после полудня, я не знаю. Во всяком случае, никто в этом пока не сознался.

    — Вы считаете, кто-то это скрывает?

    — Ничего подобного я не говорил. Но почему вся вина должна лежать на мне? — Его черные глаза горели.

    — Ни о какой вине речь не идет. Робот так действовал, потому что он так устроен. Мы просто пытаемся найти его, мистер Блэк, а все остальное нас не интересует. Так вот, если вы работали с этим роботом, вы, вероятно, знаете его лучше других. Не заметили ли вы чего-нибудь необычного в его поведении? Вообще вы раньше работали с роботами?

    — Я работал с теми роботами, которые были у нас тут до этого, — с обыкновенными. Несторы ничем от них не отличались, разве что они гораздо умнее и еще, пожалуй, назойливее.

    — Назойливее?

    — Видите ли, они в этом, наверное, не виноваты. Работа здесь тяжелая, и почти все мы немного нервничаем. Возиться с гиперпространством — это не шуточки, — Он слабо улыбнулся: ему явно доставляло удовольствие хоть с кем-то поговорить начистоту, — Мы постоянно рискуем пробить дыру в нормальном пространстве-времени и вылететь к черту из вселенной вместе с астероидом. Ну и конечно, бывает, что нервы сдают. А с Несторами такого не случается. Они внимательны, спокойны, они не волнуются. Это иногда выводит из себя. Бывает, что нужно сделать что-нибудь без промедления, но они как будто не торопятся. Мне временами кажется, что без них было бы лучше.

    — Вы говорите, что они не торопятся? Разве когда-нибудь случалось, чтобы они не подчинялись команде?

    — Нет-нет, — поспешно ответил Блэк, — приказы-то они все выполняют. Но у них есть такая манера — высказывать свое мнение всякий раз, когда им кажется, что ты не прав. Они знают только то, чему мы их научили, но это их не останавливает. Может быть, я и ошибаюсь, но, по-моему, другим ребятам с Несторами тоже трудно.

    Генерал Кэллнер зловеще кашлянул:

    — Блзк, почему мне не было об этом доложено?

    Молодой физик покраснел.

    — Мы же не хотели на самом деле отказываться от роботов, сэр, а потом, мы не знали, как… хм… как будут приняты такие мелочные жалобы.

    Богерт мягко прервал его:

    — А в то утро, когда вы видели его в последний раз, ничего особенного не случилось?

    Наступило молчание. Движением руки Кэлвин остановила генерала, который что-то хотел сказать, и терпеливо ждала.

    Блэк сердито ответил:

    — Я немного с ним поругался. Я разбил трубку Кимболла, и пять дней работы пошли насмарку. А я и так уже отстал от плана. К тому же я уже две недели не получаю писем из дома. И вот он является ко мне и хочет, чтобы я повторил эксперимент, про который я уже месяц как забыл. Он давно с этим ко мне приставал, и мне надоело. Я велел ему убираться и с тех пор его не видел.

    — Велели убираться? — переспросила Сьюзен Кэлвин с внезапным интересом. — А в каких выражениях? Просто «уйди»? Попытайтесь припомнить ваши слова.

    Блэк, очевидно, боролся с собой. Он потер лоб, потом отвел руку и вызывающе произнес:

    — Я сказал: «Уйди и не показывайся, чтоб я тебя больше не видел».

    Богерт усмехнулся:

    — Что он и сделал.

    Но Сьюзен Кэлвин это не удовлетворило. Она мягко продолжала:

    — Это уже интересно, мистер Блэк. Но нам важны точные детали. Когда имеешь дело с роботами, может иметь значение любое слово, жест, интонация. Вы, наверное, не ограничились этими словами? Судя по вашему рассказу, вы были в плохом настроении. Может быть, вы выразились сильнее?

    Молодой человек побагровел.

    — Видите ли… Может быть, я и… обругал его немного.

    — Как именно?

    — Ну, не помню точно. Кроме того, не могу же я это повторить. Знаете, когда человек раздражен… — Он нервно хихикнул, — Я обычно выражаюсь довольно крепко…

    — Ничего, — ответила она сухо. — В данный момент я робопсихолог. Я прошу вас повторить то, что вы сказали, насколько вы можете припомнить, слово в слово и, что более важно, тем же тоном.

    Блэк растерянно взглянул на своего начальника, но не получил никакой поддержки. Его глаза округлились:

    — Но я не могу…

    — Вы должны.

    — Представьте себе, — сказал Богерт с плохо скрытой усмешкой, — что вы обращаетесь ко мне. Так вам, может быть, будет легче.

    Молодой человек, побагровев, повернулся к Богерту и проглотил слюну.

    — Я сказал… — Его голос прервался. Он снова начал: — Я сказал… — Он сделал глубокий вдох и торопливо разразился длинной тирадой. Потом, среди напряженного молчания, добавил, чуть не плача: — Вот… более или менее. Я не помню, в том ли порядке шли выражения, и, может быть, я что-то добавил или забыл, но в общем примерно так.

    Только слабый румянец показывал, какое впечатление все это произвело на робопсихолога. Она сказала:

    — Я знаю, что означает большинство сказанных вами слов. Остальные, я полагаю, столь же оскорбительны.

    — Боюсь, что так, — подтвердил измученный Блэк.

    — И всем этим вы сопроводили команду уйти и не показываться, чтобы вы его больше не видели?

    — Но не буквально же я…

    — Понимаю. Генерал, я не сомневаюсь, что никаких дисциплинарных мер в данном случае принято не будет?

    Под ее взглядом генерал, который, казалось, пять секунд назад вовсе не был в этом уверен, сердито кивнул:

    — Вы можете идти, мистер Блэк. Спасибо за помощь.

    На опрос всех шестидесяти трех роботов Сьюзен Кэлвин понадобилось пять часов. Это были пять часов бесконечного повторения. Один робот сменял другого, точно такого же; следовали вопросы: первый, второй, третий, четвертый — и ответы: первый, второй, третий, четвертый. Выражение лица должно было быть безукоризненно вежливым, тон — безукоризненно нейтральным, атмосфера — безукоризненно теплой. И где-то был спрятан магнитофон.

    Когда все кончилось, Сьюзен Кэлвин была совершенно обессилена.

    Богерт ждал. Он вопросительно взглянул на нее, когда она швырнула на пластмассовый стол кассету с пленкой.

    Она покачала головой:

    — Все шестьдесят три выглядели одинаково. Я не могла различить…

    — Но, Сьюзен, нельзя было и ожидать, чтобы вы различили их на слух. Проанализируем записи.

    При обычных обстоятельствах математическая интерпретация устных ответов, полученных от роботов, составляет один из самых трудных разделов робоанализа и требует целого штата опытных техников и сложных вычислительных машин. Богерт знал это. Он так и сказал, скрывая крайнее раздражение, после того как прослушал все записи, составил списки разночтений и таблицы быстроты реакции.

    — Отклонений нет, Сьюзен. Различия в употреблении слов и в быстроте реакции не выходят за пределы нормы. Тут нужны более тонкие методы. У них, наверное, есть вычислительные машины… Хотя погодите. — Он вдруг нахмурился и начал осторожно грызть ноготь большого пальца. — Мы их машинами воспользоваться не можем. Слишком велика опасность разглашения. Впрочем, если…

    Доктор Кэлвин остановила его нетерпеливым движением:

    — Не надо, Питер. Это не заурядная лабораторная проблема. Раз модифицированный Нестор не отличается от остальных каким-то явным, несомненным признаком, то так мы ничего не добьемся. Слишком велик риск ошибки, которая даст ему возможность скрыться. Мало найти незначительное отклонение в таблице. Вот что я вам скажу: если бы мои данные ограничивались только этим, я бы уничтожила все шестьдесят три робота, чтобы никаких сомнений не оставалось. Вы говорили с другими модифицированными Несторами?

    — Да, — буркнул Богерт. — У них все в норме. Если и есть что-то необычное, так это дружелюбие. Они ответили на мои вопросы, явно гордясь своими знаниями, кроме двух новичков, которые еще не успели изучить физику поля. Довольно добродушно посмеялись над тем, что я не знаю некоторых подробностей. — Он пожал плечами, — Я думаю, отчасти поэтому здешние техники их и недолюбливают. Пожалуй, уж слишком эти роботы стремятся произвести впечатление своими познаниями.

    — Не можете ли вы попробовать несколько реакций Планара, чтобы посмотреть, не произошло ли каких-нибудь изменений в их образе мышления с момента выпуска?

    — Попробую, — Он погрозил ей пальцем: — Вы начинаете нервничать, Сьюзен. Я не понимаю, зачем вся эта мелодрама? Они же совершенно безобидны.

    — Да? — взорвалась Сьюзен Кэлвин, — Вы так думаете? А вы понимаете, что один из них лжет? Один из шестидесяти трех роботов, с которыми я только что беседовала, сознательно мне солгал, несмотря на строжайшее приказание говорить правду. Это свидетельствует о серьезном отклонении от нормы — отклонении глубоком и зловещем.

    Питер Богерт стиснул зубы.

    — Ничуть. Судите сами. Нестор-10 получил приказание скрыться. Это приказание было отдано со всей возможной категоричностью человеком, который уполномочен командовать этим роботом. Вы не можете отменить это приказание. Естественно, робот старается его выполнить. Если говорить объективно, меня восхищает его изобретательность. Для робота самая лучшая возможность скрыться — это смешаться с группой таких же роботов.

    — Да, вас это восхищает. И даже забавляет. Питер, я вижу, вы совершенно не понимаете, что происходит. Ведь вы роботехник! Эти роботы придают большое значение тому, что они считают превосходством. Вы сами только что это сказали. Подсознательно они чувствуют, что человек ниже их, а Первый Закон, защищающий нас от них, нарушен. Они нестабильны. И вот молодой человек приказывает роботу уйти, скрыться, выразив при этом крайнее отвращение, презрение и недовольство им. Конечно, робот должен повиноваться, но подсознательно он обижен. Теперь ему особенно важно доказать свое превосходство — вопреки тем унизительным словам, которые ему были сказаны. Это может стать для него настолько важным, что остатки Первого Закона не смогут его сдержать.

    — Послушайте, Сьюзен! Ну откуда роботу знать, что означают эти отборные ругательства? Мы же не вводим ему в мозг такую информацию!

    — Дело не в том, какую информацию он получает первоначально, — возразила Сьюзен. — Роботы способны обучаться, вы, идиот!

    Богерт понял, что теперь она действительно вышла из себя. А она торопливо продолжала:

    — Неужели вы не понимаете? Он мог по тону догадаться, что это не комплименты! Или вы думаете, что он никогда раньше этих слов не слыхал и не заметил, при каюк обстоятельствах они употребляются?

    — Ну хорошо! — крикнул Богерт. — Но может быть, вы любезно объясните мне, каким образом модифицированный робот может причинить вред человеку, как бы он ни был обижен, как бы ни стремился доказать свое превосходство?

    — А если я вам объясню, вы никому не расскажете?

    — Нет.

    Оба перегнулись через стол, гневно глядя друг на друга.

    — Если модифицированный робот уронит на человека тяжелый груз, он не нарушит этим Первого Закона: он знает, что его сила и быстрота реакции достаточны, чтобы перехватить груз прежде, чем он обрушится на человека. Но как только он отпустит груз, он уже перестанет быть активным действующим лицом. Действовать будет только слепая сила тяжести. И тогда робот может передумать, остаться в бездействии — и позволить грузу упасть. Модифицированный Первый Закон это допускает.

    — Ну, у вас слишком богатая фантазия.

    — Этого иногда требует моя профессия. Питер, нам нельзя ссориться. Надо работать. Вы точно знаете стимул, заставляющий робота скрываться. У вас есть паспорт на него с записями его исходного образа мышления. Вы должны подсчитать, насколько велика вероятность, что наш робот сделает то, о чем я говорила. Заметьте, что речь идет не только об этом конкретном примере, а обо всем классе подобных действий. И вы должны это сделать как можно быстрее.

    — А пока…

    — А пока нам придется испытывать их на действие Первого Закона.


    Джералд Блэк вызвался наблюдать за сооружением деревянных перегородок, которые поспешно возводились по всей окружности большого зала на третьем этаже второго радиационного корпуса. Рабочие трудились без лишних разговоров, хотя многие явно недоумевали, зачем понадобилось устанавливать шестьдесят три фотоэлемента.

    Один из них присел рядом с Блэком, снял каску и задумчиво вытер лоб веснушчатой рукой.

    Блэк кивнул ему:

    — Как дела, Валенский?

    Валенский пожал плечами и закурил сигару.

    — Как по маслу. А что происходит, док? То мы три дня ничего не делали, то начинается спешка? — Он уселся поудобнее и выпустил клуб дыма.

    Брови Блэка дрогнули.

    — Это все роботехники, которые прилетели с Земли. Помнишь, как нам пришлось повозиться с роботами, которые лезли под гамма-излучение, пока мы не вдолбили им, чтобы они этого не делали?

    — Ага. А разве мы не получили новых роботов?

    — Получить-то получили, но в основном приходится переучивать старых. Ну, и те, кто производит роботов, хотят разработать новую модель, чтобы гамма-лучи были для нее не так опасны.

    — И все-таки странно, что из-за этого остановлены все работы над двигателем. Я думал, их никто не имеет права остановить.

    — Ну, это решают наверху. Я просто делаю, что мне велят. Может быть, нашлись какие-то влиятельные люди…

    — A-а… — Электрик улыбнулся и хитро подмигнул, — У кого-то рука в Вашингтоне?.. Ладно, пока мне аккуратно платят деньги, меня это не трогает. По мне, хоть есть двигатель, хоть нет — все равно. А что они собираются тут делать?

    — Почем я знаю? Привезли с собой кучу роботов — шестьдесят с лишним штук — и хотят испытывать их реакции. Вот и все, что мне известно.

    — И долго они будут их испытывать?

    — Я бы и сам хотел это знать.

    — Ну ладно, — саркастически заметил Валенский, — только бы мне платили что положено, а там могут забавляться сколько хотят.

    Блэк был доволен. Пусть эта версия распространится. Она безобидна и достаточно близка к истине, чтобы удовлетворить любопытных.

    На стуле молча, неподвижно сидел человек. Груз сорвался с крюка и обрушился вниз, а в последний момент отлетел в сторону под внезапным, точно рассчитанным ударом могучего силового луча. В шестидесяти трех кабинах, разделенных деревянными перегородками, бдительные роботы НС-2 рванулись вперед за какую-то долю секунды до того, как груз изменил направление полета. Шестьдесят три фотоэлемента, расположенные в полутора метрах впереди от их первоначальных положений, дали сигнал, и шестьдесят три пера, подскочив, изобразили всплеск на графиках. Груз поднимался и падал, поднимался и падал…

    Десять раз!

    Десять раз роботы бросались вперед и останавливались, увидев, что человеку ничто не грозит.


    После первого обеда с представителями «Ю. С. Роботс» генерал-майор Кэллнер еще ни разу не надевал свою форму целиком. И теперь на нем вместо мундира была только серо-голубая рубашка с расстегнутым воротом, а на груди болтался черный галстук.

    Он с надеждой посмотрел на Богерта. Тот был безукоризненно одет, и лишь блестящие капельки пота на висках выдавали внутреннее напряжение.

    — Ну как? — спросил генерал. — Что вы рассчитывали увидеть?

    Богерт ответил:

    — Различие, которое, боюсь, может оказаться для нас слишком незначительным. У шестидесяти двух из этих роботов вид человека, который находится в явной опасности, вызывает так называемую вынужденную реакцию. Видите ли, даже когда роботы уже знали, что человеку ничто не грозит — а после третьего или четвертого раза они должны были в этом убедиться, — они не могли поступить иначе. Этого требует Первый Закон.

    — Ну?

    — Но шестьдесят третий робот, модифицированный Нестор, не испытывает такого непреодолимого побуждения. Он свободен в своих действиях. Если бы он захотел, он мог бы остаться на месте. К несчастью, — голос Богерта выражал легкое сожаление, — он не захотел.

    — Как вы думаете, почему?

    Богерт пожал плечами.

    — Я думаю, это нам расскажет доктор Кэлвин, когда она придет сюда. И возможно, сделает из этого самые пессимистические выводы. С ней иногда бывает нелегко иметь дело.

    — Но ведь она вполне компетентна? — внезапно нахмурившись, тревожно спросил генерал.

    — Да, вполне, — Богерт слегка улыбнулся, — Она понимает роботов, как родных братьев. Вероятно, потому, что так ненавидит людей. Дело в том, что она, хоть и психолог, крайне нервная особа. Шизофренического склада. Не принимайте ее слишком всерьез.

    Он разложил перед собой длинные ленты графиков с замысловатыми кривыми.

    — Видите, генерал, у каждого робота время, проходящее между падением груза и окончанием полутораметрового пробега, уменьшается с повторением эксперимента. Здесь есть определенное математическое соотношение, и нарушение его свидетельствовало бы о заметном отклонении позитронного мозга от нормы. К сожалению, все они кажутся нормальными.

    — Но если наш Нестор-10 не отвечает вынужденной реакцией, то почему его кривая не отличается от других? Я этого не могу понять.

    — Очень просто. Реакции робота, к несчастью, не вполне аналогичны человеческим. У человека сознательное действие гораздо медленнее, чем автоматическая реакция. У роботов же дело обстоит иначе. После того как выбор сделан, сознательное действие совершается почти так же быстро, как и вынужденное. Правда, я ожидал, что в первый раз Нестор-10 будет захвачен врасплох и потеряет больше времени, прежде чем среагирует.

    — И этого не случилось?

    — Боюсь, что нет.

    — Значит, мы ничего не добились. — Генерал с досадой откинулся на спинку кресла. — А вы здесь уже пять дней…

    В этот момент, хлопнув дверью, вошла Сьюзен Кэлвин.

    — Уберите графики, Питер, — воскликнула она, — Вы знаете, что нам они ничего не дают.

    Кэллнер поднялся, здороваясь с ней. Она что-то нетерпеливо буркнула в ответ и продолжала:

    — Нам надо, не откладывая, предпринять что-нибудь еще. Мне не нравится то, что там происходит.

    Богерт и генерал обменялись печальным взглядом.

    — Что-нибудь случилось?

    — Пока ничего особенного. Но мне не нравится, что Нестор-10 продолжает от нас ускользать. Это плохо. Это должно удовлетворять его непомерно возросшее чувство собственного превосходства. Я боюсь, что мотив его действий — уже не просто исполнение приказа. Мне кажется, дело теперь скорее в чисто невротическом стремлении перехитрить людей. Это ненормальное, опасное положение. Питер, вы сделали то, что я просила? Рассчитали нестабильность модифицированного НС-2 для тех случаев, о которых я говорила?

    — Считаю понемногу, — ответил математик равнодушно.

    Она сердито взглянула на него, потом повернулась к Кэллнеру:

    — Нестор-10 прекрасно понимает, что мы делаем. У него не было причин попадаться на эту удочку, особенно после первого раза, когда он убедился, что реальная опасность человеку не грозит. Остальные просто не могли вести себя иначе, а он сознательно имитировал нужную реакцию.

    — И что же нам следует предпринять теперь, доктор Кэлвин?

    — Не позволим ему притвориться в следующий раз. Мы повторим эксперимент, но с одним изменением. Человек будет отделен от роботов проводами, через которые будет пропущен ток высокого напряжения — достаточно высокого, чтобы уничтожить Нестора. Проводов надо натянуть столько, чтобы робот не мог через них перепрыгнуть. И роботам будет заранее хорошо известно, что прикосновение к проводам означает для них гибель.

    — Ну нет! — зло крикнул Богерт. — Я запрещаю это! Мы не можем уничтожить роботов на два миллиона долларов. Есть и другие способы.

    — Вы уверены? Я их не вижу. Во всяком случае, дело не в том, чтобы их уничтожить. Можно устроить реле, которое отключит ток в тот момент, когда робот прикоснется к проводу. Тогда он не будет уничтожен. Но он об этом знать не будет, понимаете?

    В глазах генерала загорелась надежда.

    — А это сработает?

    — Должно сработать. При таких условиях Нестор-10 должен остаться на месте. Ему можно приказать коснуться провода и погибнуть, потому что Второй Закон, требующий повиновения, сильнее Третьего Закона, заставляющего его беречь себя. Но ему ничего не будет приказано — все будет оставлено на его собственное усмотрение. Нормальных роботов Первый Закон заставит пойти на гибель ради спасения человека даже без особого приказания. Но не нашего Нестора-10! Он не подвластен Первому Закону, а приказаний никаких не получит. И он будет руководствоваться Третьим Законом, законом самосохранения, а значит, должен будет остаться на месте. Вынужденная реакция!

    — Мы займемся этим сегодня?

    — Сегодня вечером. Если успеют сделать проводку. Я пока скажу роботам, что их ждет.


    На стуле молча, неподвижно сидел человек. Груз сорвался с крюка, обрушился вниз, а в последний момент отлетел в сторону под внезапным, точно рассчитанным ударом могучего силового луча.

    Только один раз.

    А доктор Сьюзен Кэлвин, наблюдавшая за роботами из будки на галерее, вскрикнув от ужаса, вскочила со складного стула.

    Шестьдесят три робота спокойно сидели в своих кабинах, уставясь как сычи на рисковавшего жизнью человека. Ни один из них не двинулся с места.


    Доктор Кэлвин была рассержена настолько, что еле сдерживалась. А сдерживаться было необходимо, потому что один за другим в комнату входили роботы. Она сверилась со списком. Только что вышел двадцать седьмой. Сейчас должен был появиться двадцать восьмой. Оставалось еще тридцать пять.

    Номер двадцать восьмой робко вошел в комнату. Она заставила себя более или менее успокоиться.

    — Кто ты?

    Тихо и неуверенно робот ответил:

    — Я еще не получил собственного номера, мэм. Я робот модели НС-2 и в очереди был двадцать восьмым. Вот бумажка, которую я вам должен передать.

    — Ты сегодня еще не был здесь?

    — Нет, мэм.

    — Сядь. Я хочу задать тебе, номер двадцать восьмой, несколько вопросов. Был ли ты около четырех часов назад в радиационной камере второго корпуса?

    Робот ответил с трудом. Голос его скрипел, как несмазанный механизм.

    — Да, мэм.

    — Там был человек, который подвергался опасности?

    — Да, мэм.

    — Ты ничего не сделал?

    — Ничего, мэм.

    — Из-за твоего бездействия человеку мог быть причинен вред. Ты это знаешь?

    — Да, мэм. Но я ничего не мог сделать.

    Трудно представить себе, как может съежиться от страха большая, лишенная всякого выражения металлическая фигура, но это выглядело именно так.

    — Я хочу, чтобы ты рассказал мне, почему ты ничего не сделал, чтобы спасти его.

    — Я хочу вам объяснить, мэм. Я никак не хочу, чтобы вы… чтобы кто угодно думал, что я мог бы как-нибудь причинить вред хозяину. Нет-нет, это было бы ужасно, невообразимо…

    — Пожалуйста, не волнуйся. Я ни в чем тебя не виню. Я только хочу знать, что ты подумал в этот момент.

    — Прежде чем это произошло, вы, мэм, сказали нам, что один из хозяев будет в опасности из-за падения этого груза и что нам придется прорваться через электрические провода, чтобы ему помочь. Это-то меня не остановило бы. Что значит моя гибель по сравнению с безопасностью хозяина? Но… но мне пришло в голову, что, если я погибну на пути к нему, я все равно не смогу его спасти. Груз раздавит его, а я буду мертв, и, может быть, когда-нибудь другому хозяину будет причинен вред, от которого я мог бы его спасти, если бы остался жив. Понимаете, мэм?

    — Ты хочешь сказать, что тебе пришлось выбирать: или погибнуть человеку, или тебе вместе с человеком. Так?

    — Да, мэм. Хозяина нельзя было спасти. Можно было считать, что он уже мертвый. Но тогда получилось бы, что я уничтожу себя без всякой цели. И без приказания. А так нельзя.

    Сьюзен Кэлвин покрутила в пальцах карандаш. Это же рассуждение — с незначительными вариациями — она слышала уже двадцать семь раз. Наступило время задать главный вопрос.

    — Пожалуй, в этом есть логика. Но я не думаю, чтобы ты был способен так рассуждать. Это пришло в голову тебе самому?

    Робот поколебался.

    — Нет.

    — Кто же до этого додумался?

    — Мы вчера ночью поговорили, и одному из нас пришла в голову эта мысль. Она звучала разумно.

    — Которому из вас?

    Робот задумался.

    — Не знаю. Кому-то из нас.

    Она вздохнула.

    — Это все.

    Следующим был двадцать девятый. Осталось еще тридцать четыре.


    Генерал-майор Кэллнер тоже был крайне раздражен. Уже неделя как всякая деятельность на Гипербазе прекратилась, если не считать кое-какой бумажной работы на вспомогательных астероидах. Уже почти неделя как два ведущих специалиста осложняют положение бесплодными экспериментами. А теперь они — во всяком случае, эта женщина — являются к нему с совершенно невозможным предложением. Впрочем, Кэллнер понимал, что дать волю гневу было бы неосторожно.

    Сьюзен Кэлвин настаивала:

    — Но почему же нет, сэр? Не подлежит никакому сомнению, что существующее положение крайне опасно. Единственный способ достигнуть результатов, если мы еще не упустили время, — разделить роботов. Их больше нельзя держать вместе.

    — Дорогая доктор Кэлвин, — заговорил генерал необыкновенно низким голосом, — я не представляю себе, где я мог бы разместить отдельно друг от друга шестьдесят три робота.

    Доктор Кэлвин беспомощно развела руками.

    — Тогда я бессильна. Нестор-10 будет или повторять действия других роботов, или уговаривать их не делать того, что он сам сделать не может. В любом случае дело плохо. Мы вступили в борьбу с этим роботом, и он побеждает. А каждая победа усугубляет его ненормальность, — Она решительно встала, — Генерал Кэллнер, если вы не разделите роботов, мне останется только потребовать немедленно их уничтожить. Все шестьдесят три.

    — Ах, потребовать? — Богерт сердито взглянул на нее. — А какое вы имеете право предъявлять требования? Эти роботы останутся там, где они находятся. Я отвечаю перед дирекцией, а не вы.

    — А я, — добавил генерал-майор Кэллнер, — отвечаю перед моим начальством, и этот вопрос должен быть улажен.

    — В таком случае, — вспылила Кэлвин, — мне остается одно: подать в отставку. И если для того, чтобы заставить вас их уничтожить, придется предать гласности всю эту историю, я это сделаю. Это не я дала санкцию на изготовление модифицированных роботов.

    — Доктор Кэлвин, — произнес генерал негромко, — если вы хоть одним словом нарушите распоряжение о неразглашении, вы будете немедленно арестованы.

    Богерт почувствовал, что теряет контроль над ситуацией. Он вкрадчиво произнес:

    — Ну ладно, не будем вести себя как дети. Нам нужно еще немного времени. Не может же быть, чтобы мы не смогли перехитрить робота, не подавая в отставку, не арестовывая людей и ничего не уничтожая.

    Сьюзен Кэлвин в ярости повернулась к нему:

    — Нельзя допускать, чтобы существовали неуравновешенные роботы! А у нас на руках один заведомо неуравновешенный Нестор, еще одиннадцать потенциально неуравновешенных и шестьдесят два нормальных робота, которые общались с неуравновешенным. Единственный абсолютно надежный путь — это полное их уничтожение!

    Разговор прервало жужжание звонка. Гневный поток прорвавшихся чувств застыл в неподвижности.

    — Войдите, — буркнул Кэллнер.

    Это был Джералд Блэк, явно чем-то встревоженный.

    — Я решил, что мне лучше зайти самому… я не хотел никому говорить… — начал он.

    — В чем дело? Короче.

    — Кто-то пытался открыть замки третьего отсека грузового корабля. На них свежие царапины.

    — Третий отсек? — быстро откликнулась Кэлвин. — Тот, где находятся роботы? Кто мог это сделать?

    — Изнутри, — коротко ответил Блэк.

    — Замки испорчены?

    — Нет, целы. Я уже четыре дня нахожусь на корабле, и за это время никто из роботов не пытался уйти. Но я решил, что вам следует это знать, а больше никому я ничего не говорил. Царапины обнаружил я сам.

    — Там есть кто-нибудь? — спросил генерал.

    — Роббинс и Мак-Адамс.

    Наступило напряженное молчание. Потом доктор Кэлвин иронически произнесла:

    — Ну?

    Кэллнер растерянно потер переносицу.

    — А что произошло?

    — Разве не ясно? Нестор-10 собирается нас покинуть. Приказание исчезнуть сделало его безнадежно ненормальным. Я не удивлюсь, если то, что осталось у него от Первого Закона, не сможет воспрепятствовать этому стремлению. С него станется захватить корабль и на нем улететь. Тогда у нас будет сумасшедший робот на космическом корабле. А что он сделает дальше? Вы знаете? И вы, генерал, по-прежнему намерены оставить их всех вместе?

    — Чепуха, — прервал ее Богерт. К нему уже вернулось прежнее спокойствие. — Все это из-за нескольких царапин на замке?

    — Доктор Богерт, раз вы высказываете свое мнение, то вы, очевидно, закончили анализ, который я просила вас сделать?

    — Да.

    — Можно мне посмотреть?

    — Нет.

    — Почему? Или спрашивать об этом тоже нельзя?

    — Потому что, Сьюзен, в этом нет никакого смысла. Я заранее сказал, что эти модифицированные роботы менее стабильны, чем нормальная модель, и мой анализ подтверждает это. Есть некоторая, очень незначительная, возможность выхода из строя при исключительных обстоятельствах, которые маловероятны. Этого достаточно. Я не собираюсь давать основания для вашего нелепого требования уничтожить шестьдесят два хороших робота только потому, что вы до сих пор не способны найти среди них Нестора-10.

    Кэлвин смерила его полным презрения взглядом.

    — Не хотите лишить себя возможности когда-нибудь стать директором, так, что ли?

    — Перестаньте, пожалуйста, — сердито вмешался Кэлл- нер, — Доктор Кэлвин, вы считаете, что больше ничего сделать нельзя?

    — Ничего другого придумать не могу, — устало ответила она. — Если бы Нестор-10 отличался от нормальных роботов хоть чем-нибудь еще помимо Первого Закона… Пусть даже незначительно. Ну, обучением, приспособленностью к среде, специальностью…

    Она внезапно замолчала.

    — В чем дело?

    — Я подумала… Пожалуй… — Ее взгляд снова стал твердым и пристальным. — Слушайте, Питер. Эти модифицированные Несторы проходят такое же первичное обучение, что и нормальные?

    — Да. В точности такое же.

    — Мистер Блэк. — Она повернулась к молодому человеку, который молчал, пережидая вызванную его сообщением бурю. — Вы что-то там говорили… В тот раз, когда вы жаловались на чувство превосходства у Несторов, вы сказали, что техники обучили их всему, что знают сами.

    — Да, по физике поля. Когда роботы прибывают сюда, они в этом ничего не понимают.

    — Верно! — вдруг сказал Богерт. — Помните, я говорил вам, Сьюзен, что, когда я опрашивал других Несторов, выяснилось, что двое из них, прибывшие позже всех, не успели изучить физику поля.

    — Но почему? — спросила Кэлвин со все увеличивающимся возбуждением, — Почему модель НС-2 с самого начала не обучают физике поля?

    — На это я могу вам ответить, — сказал Кэллнер. — Дело в секретности. Если бы выпускалась специальная модель, знающая физику поля, и двенадцать экземпляров этой модели мы использовали здесь, а остальные работали бы в других областях, это могло бы возбудить подозрение. Люди, которым пришлось бы иметь дело с нормальными Несторами, могли бы задуматься, зачем им понадобилось знать физику поля. Поэтому роботов обучали лишь общим основам, а доучивали на месте. И конечно, доучивали только тех, которые попадали сюда. Это очень просто.

    — Все ясно. Пожалуйста, уйдите отсюда. Все трое. Мне нужно около часа, чтобы спокойно подумать.


    Сьюзен Кэлвин чувствовала, что не сможет в третий раз выдержать это испытание. Она попыталась представить себе, как это будет, и почувствовала настолько сильное отвращение, что ее даже затошнило. Она больше не в силах допрашивать эту бесконечную вереницу одинаковых роботов.

    Поэтому теперь вопросы задавал Богерт, а она сидела рядом, полузакрыв глаза, и рассеянно слушала.

    Вошел номер четырнадцатый — оставалось еще сорок девять.

    Богерт поднял глаза от бумаг и спросил:

    — Какой твой номер в очереди?

    — Четырнадцатый, сэр. — Робот предъявил свой номерок.

    — Садись. Ты сегодня еще не был здесь?

    — Нет, сэр.

    — Так вот, вскоре после того, как мы кончим, еще один человек подвергнется опасности. Когда ты выйдешь отсюда, тебя отведут в кабину, где ты будешь спокойно ждать, пока не понадобишься. Ты понял?

    — Да, сэр.

    — Если человек окажется в опасности, ты попытаешься его спасти?

    — Конечно, сэр.

    — К несчастью, между тобой и этим человеком будет барьер из гамма-лучей.

    Молчание.

    — Ты знаешь, что такое гамма-лучи? — резко спросил Богерт.

    — Какое-то излучение, сэр?

    Следующий вопрос был задан дружеским тоном, как бы между прочим:

    — Ты когда-нибудь имел дело с гамма-лучами?

    — Нет, сэр, — без колебаний ответил робот.

    — Гм… Ну так вот, гамма-лучи мгновенно убьют тебя. Они уничтожат твой мозг. Ты должен это знать и помнить. Конечно, ты не хочешь быть уничтоженным.

    — Естественно. — Робот, казалось, был потрясен. Потом он медленно произнес: — Но, сэр, если между мной и хозяином, которому будет грозить опасность, окажутся гамма-лучи, то как я могу его спасти? Я просто бесполезно погибну.

    — Да, это верно. — Богерт сделал вид, что задумался над этим, — Я могу посоветовать тебе только одно. Если ты обнаружишь, что между тобой и человеком гамма-излучение, можешь остаться на месте.

    Робот явно почувствовал облегчение.

    — Спасибо, сэр. Ведь тогда нет никакого смысла…

    — Разумеется. Но если никакого опасного излучения не будет, тогда другое дело.

    — Конечно, сэр. Без всякого сомнения.

    — Теперь можешь идти. Там, за дверью, ждет человек, который отведет тебя в кабину.

    Когда робот вышел, Богерт повернулся к Сьюзен Кэлвин:

    — Ну как, Сьюзен?

    — Очень хорошо, — ответила она вяло.

    — А может быть, мы сумели бы поймать Нестора-10, быстро задавая вопросы по физике поля?

    — Может быть, но не наверное, — Ее руки бессильно лежали на коленях. — Имейте в виду, он борется против нас. Он настороже. Единственный способ поймать его — хитрость. А думать он способен — в пределах своих возможностей — гораздо быстрее, чем человек.

    — А все-таки, не стоит ли попробовать задавать роботам по нескольку вопросов о гамма-лучах? Скажем, длины волн?

    — Нет! — Глаза доктора Кэлвин вспыхнули, — Ему очень легко скрыть свои знания, и тогда он будет предупрежден об испытании, которое его ждет. А это наш единственный верный шанс. Пожалуйста, Питер, задавайте те вопросы, которые составила я, и не импровизируйте. Рискованно даже спрашивать, имели ли они дело с гамма-лучами. Постарайтесь говорить об этом еще более безразлично.

    Богерт пожал плечами и нажал кнопку, вызывая номер пятнадцатый.


    Большая радиационная камера снова была в полной готовности. Роботы терпеливо ждали в открытых спереди деревянных кабинах.

    Доктор Кэлвин согласовывала последние детали с Блэком, а генерал-майор Кэллнер медленно вытирал пот со лба большим платком.

    — Вы уверены, — настаивала Сьюзен, — что ни один из роботов не имел возможности разговаривать с другим после опроса?

    — Абсолютно уверен, — ответил Блэк, — Они не обменялись ни единым словом.

    — И каждый помещен в предназначенную для него кабину?

    — Вот план.

    Психолог задумчиво поглядела на чертеж.

    — Гм-м…

    Генерал заглянул через ее плечо.

    — По какому принципу их разместили, доктор Кэлвин?

    — Я попросила, чтобы тех роботов, которые проявили хоть малейшие отклонения во время предыдущих испытаний, на этот раз поместили по одну сторону круга. Я сама буду сидеть в центре и хочу следить за ними особенно внимательно.

    — Вы будете сидеть там? — воскликнул Богерт.

    — А почему бы и нет? — холодно возразила она. — То, что я надеюсь увидеть, может продолжаться одно мгновение. Я не хочу рисковать и должна смотреть сама. Питер, вы будете на галерее, и я прошу вас следить за роботами на другой стороне круга. Генерал Кэллнер, я организовала киносъемку каждого робота на случай, если мы ничего не заметим. Если понадобится, пусть роботы остаются на месте, пока мы не проявим и не изучим пленки. Ни один из них не должен уходить или передвигаться по залу. Понимаете?

    — Вполне.

    — Тогда приступим — в последний раз…


    На стуле молча сидела Сьюзен Кэлвин. В глазах ее было заметно беспокойство. Груз сорвался с крюка, обрушился вниз, а в последний момент отлетел в сторону под внезапным, точно рассчитанным ударом могучего силового луча.

    Один из роботов сорвался с места и сделал два шага вперед.

    Потом он остановился.

    Но доктор Кэлвин тоже вскочила со стула. Ее указательный палец был властно направлен на робота.

    — Нестор-10, подойди сюда! — крикнула она, — Иди сюда! ИДИ СЮДА!

    Медленно, неохотно робот шагнул вперед. Не сводя с него взгляда, Кэлвин громко отдавала распоряжения:

    — Пусть кто-нибудь уведет отсюда всех остальных роботов. Скорее!

    Она услышала за спиной шум, топот тяжелых ног по полу, но не обернулась.

    Нестор-10 — если это был Нестор-10, — повинуясь ее повелительному жесту, сделал еще шаг, потом еще два. Он был метрах в трех от нее, когда раздался его хриплый голос:

    — Мне велели скрыться…

    Пауза.

    — Я не могу ослушаться. Меня столько времени не могли обнаружить… Он подумает, что я ничтожество… Он сказал мне… Но он не прав… Я могуч и умен…

    Его речь была отрывистой. Он сделал еще шаг.

    — Я много знаю… Он подумает… Меня обнаружили… Позор… Только не меня… Я умен… И обыкновенный человек… такой слабый… медлительный…

    Еще шаг — и металлическая рука внезапно легла на плечо Сьюзен Кэлвин. Она почувствовала, как тяжесть руки придавливает ее к полу.

    Ее горло сжалось, и она услышала свой собственный пронзительный крик.

    Как сквозь туман, доносились слова Нестора-10:

    — Никто не должен обнаружить меня. Ни один хозяин…

    Холодный металл давил ее, она сгибалась под его весом…

    Потом раздался странный металлический звук. Сьюзен Кэлвин упала на пол, не почувствовав удара. На ее теле тяжело лежала сверкающая рука. Рука не двигалась. Не двигался и сам Нестор-10, распростертый рядом с ней.

    Над ней склонились встревоженные лица. Джералд Блэк спрашивал, задыхаясь:

    — Он ударил вас, доктор Кэлвин?

    Она слабо покачала головой. С нее сняли руку робота и осторожно помогли подняться.

    — Что случилось?

    Блэк сказал:

    — Я на пять секунд включил гамма-лучи. Мы не понимали, что происходит, и только в последнюю минуту сообразили, что он напал на вас. Другого выхода не оставалось. Он погиб мгновенно. Но для вас это безопасно. Не беспокойтесь.

    — Я не беспокоюсь. — Она закрыла глаза и на мгновение прислонилась к его плечу, — Не думаю, чтобы это действительно было нападение. Он только попытался. Но то, что осталось от Первого Закона, все еще удерживало его.


    С того дня, как Сьюзен Кэлвин и Питер Богерт впервые встретились с генерал-майором Кэллнером, прошло две недели.

    Работа на Гипербазе возобновилась. Грузовой космолет с шестьюдесятью двумя нормальными НС-2 продолжал свой прерванный путь, имея официальное объяснение двухнедельной задержки.

    Правительственный корабль готовился доставить обоих роботехников обратно на Землю.

    Кэллнер снова был в парадной форме. Его перчатки сверкали белизной, когда он пожимал руки.

    Кэлвин сказала:

    — Остальных модифицированных Несторов, конечно, нужно уничтожить.

    — Они будут уничтожены. Мы попробуем заменить их обычными или, в крайнем случае, обойдемся вообще без роботов.

    — Хорошо.

    — Но скажите мне… Вы ничего не объяснили. Как вы этого добились?

    Она улыбнулась сжатыми губами.

    — А, вот вы про что… Я бы сказала вам заранее, если бы была твердо уверена в успехе. Видите ли, Нестор-10 обладал комплексом превосходства, который все усиливался. Ему было приятно думать, что он и другие роботы знают больше, чем люди. Для него становилось очень важно так думать. Мы знали это. Поэтому мы заранее предупредили каждого робота, что гамма- лучи для него смертельны и что они будут отделять его от меня. Все, естественно, остались на месте. Пользуясь доводами Нестора-10 для предыдущего опыта, они все решили, что нет смысла пытаться спасти человека, если они наверняка погибнут, прежде чем до него доберутся.

    — Да, доктор Кэлвин, это я понимаю. Но почему сам Нестор-10 покинул свое место?

    — А! Мы с вашим молодым мистером Блэком приготовили небольшой сюрприз. Видите ли, между мной и роботами были не гамма-лучи, а инфракрасные. Обычное тепловое излучение, абсолютно безобидное. Нестор-10 знал это и ринулся вперед. Он ожидал, что и остальные поступят так же, повинуясь Первому Закону. Только через какую-то долю секунды он вспомнил, что обычный НС-2 способен обнаружить наличие излучения, но не его характер. Что среди них только он один может определять длину волн, и этим он обязан обучению, которое прошел на Гипербазе под руководством обыкновенных людей. Эта мысль не сразу пришла ему в голову, потому что была для него слишком унизительной. Обычные роботы знали, что пространство, отделяющее их от меня, гибельно для них, потому что мы им это сказали, и только Нестор-10 знал, что мы солгали. И на миг он забыл или не захотел вспомнить, что другие роботы могут знать меньше, чем люди… Комплекс превосходства погубил его. Прощайте, генерал!


    Перевод А. Иорданского.



    ВЫХОД ИЗ ПОЛОЖЕНИЯ

    Когда Сьюзен Кэлвин вернулась с Гипербазы, ее ждал бывший директор исследовательского отдела Лэннинг. Старик никогда не говорил о своем возрасте, но все знали, что ему уже за семьдесят пять. Однако его ум сохранил свою остроту, и хотя Лэннинг в конце концов согласился стать почетным научным руководителем, а отдел возглавил Богерт, это не мешало старику ежедневно являться в свой кабинет.

    — Как там у них дела с гиператомным двигателем? — поинтересовался он.

    — Не знаю, — с раздражением ответила Сьюзен, — Я не спрашивала.

    — Гм… хоть бы они поторопились. Иначе их может опередить «Консолидейтед». И нас тоже.

    — «Консолидейтед»? А при чем здесь они?

    — Ну, ведь вычислительные машины есть не только у нас. Правда, у нас они позитронные, но это не значит, что они лучше. Завтра Робертсон созывает по этому поводу большое совещание. Он ждал только вашего возвращения.


    Робертсон, сын основателя «Ю. С. Роботс энд мекэникл мен корпорейшн», повернул худое носатое лицо к управляющему компании. Его кадык дернулся, и он сказал:

    — Начинайте. Пора в этом разобраться.

    Управляющий поспешно начал:

    — Дело обстоит так, шеф. Месяц назад из «Консолидейтед роботс» доставили сюда тонн пять расчетов, уравнений и прочего и обратились к нам с довольно необычным предложением. Понимаете, есть одна задача, и они хотят, чтобы наш Мозг ее решил. Условия такие…

    Он начал загибать толстые пальцы.

    — Мы получаем сто тысяч, если решения не существует и мы укажем им, каких факторов не хватает. Двести тысяч — если решение существует, плюс стоимость постройки машины, о которой идет речь, плюс четверть всей прибыли, которую она принесет. Задача связана с разработкой двигателя для звездолета…

    Робертсон нахмурился, и его худая фигура напряглась.

    — Несмотря на то, что у них есть своя собственная думающая машина. Так?

    — Поэтому-то все предложение и кажется таким подозрительным, шеф. Левер, продолжайте.

    Эйб Левер, сидевший у дальнего конца стола, встал и поскреб щетину на подбородке. Улыбнувшись, он начал:

    — Суть вот в чем, сэр. У «Консолидейтед» сейчас нет думающей машины. Она у них была, но сломалась.

    — Что? — Робертсон даже привстал.

    — Да, сломалась. Крышка! Никто не знает почему, но у меня есть кое-какие довольно интересные догадки. Например, она могла выйти из строя, когда ей дали разработать звездолет на основе тех же данных, которые они теперь предлагают нам. Сейчас от нее осталась просто груда железного лома, не больше.

    — Понимаете, шеф? — торжествовал управляющий, — Понимаете? Нет такой научно-промышленной группы, которая не пыталась бы спроектировать двигатель, искривляющий пространство, а «Ю. С. Роботс» и «Консолидейтед» опередили всех благодаря тому, что у каждой был робот-супермозг. А теперь, когда они ухитрились поломать свой, у нас больше нет конкурентов. Вот в чем соль, вот… гм… их мотив. Раньше чем через шесть лет им новый Мозг не изготовить, и они пропали, если им не удастся сломать и наш на этой же задаче.

    Президент «Ю. С. Роботс» широко раскрыл глаза:

    — Вот мерзавцы!

    — Подождите, шеф. Это еще не все. — Управляющий взмахнул рукой, — Лэннинг, продолжайте!

    Доктор Альфред Лэннинг созерцал происходящее с легким презрением, которое всегда вызывала у него деятельность производственного отдела и отдела сбыта, где платили куда больше. Он нахмурил седые брови и бесстрастно начал:

    — С научной точки зрения положение хотя и не совсем ясно, но поддается логическому анализу. Проблема межзвездных перелетов при современном состоянии физической теории… гм… весьма туманна. Вопрос поставлен довольно неопределенно, и данные, которые «Консолидейтед» ввела в свою машину, если судить по тому, что они предлагают нам, тоже не слишком определенны. Наш математический сектор подверг их тщательному рассмотрению, и можно сказать, что они охватывают все стороны проблемы. Представленный материал включает теорию искривления пространства Франчиакки, а также, по-видимому, исчерпывающие сведения по астрофизике и электронике. Это не так уж мало.

    Робертсон, слушавший с большой тревогой, прервал его:

    — Столько, что Мозг может с ней не справиться?

    Лэннинг решительно покачал головой.

    — Нет. Насколько мы можем судить, возможностям Мозга предела нет. Дело не в этом, а в Законах Роботехники. Например, Мозг не сможет решить поставленную перед ним задачу, если это будет связано с гибелью людей или причинит им какой-нибудь ущерб. Для Мозга она будет неразрешима. Если же такая задача будет сопровождаться крайне настоятельным требованием ее решить, то вполне возможно, что Мозг, который, в конце концов, всего лишь робот, окажется перед дилеммой: он не будет в состоянии ни дать ответ, ни отказать в ответе. Может быть, что-то в этом роде и произошло с машиной «Консолидейтед».

    Он замолчал, но управляющему этого было мало.

    — Продолжайте, доктор Лэннинг. Объясните, как вы объясняли мне.

    Лэннинг плотно сжал губы и, подняв брови, кивнул в сторону доктора Сьюзен Кэлвин, которая сидела, разглядывая свои руки, чинно сложенные на коленях. Подняв глаза, она заговорила тихо и без всякого выражения.

    — Характер реакции робота на поставленную дилемму поразителен, — начала она. — Наши знания о психологии роботов далеко не полны, могу вас в этом заверить как специалист, однако такая реакция поддается качественному исследованию, потому что, каким бы сложным ни было устройство позитронного мозга робота, его создает человек, и создает в соответствии со своими представлениями. Человек же, попадая в безвыходное положение, часто стремится бежать от действительности: он или уходит в мир иллюзий, или становится алкоголиком, или заболевает истерией, или бросается с моста в воду. Все это сводится к одному: он не хочет или не может взглянуть правде в лицо. Так же и у роботов. В лучшем случае дилемма разрушит половину его реле, а в худшем — сожжет все его позитронные мозговые связи, так что восстановить их будет уже невозможно.

    — Понимаю, — сказал Робертсон, хотя ничего не понял. — Ну а данные, которые предлагает нам «Консолидейтед»?

    — Несомненно, они связаны с подобной запретной задачей, — ответила доктор Кэлвин. — Но наш Мозг сильно отличается от робота «Консолидейтед».

    — Совершенно верно, шеф. Совершенно верно, — энергично перебил ее управляющий, — Обратите на это особое внимание, потому что в этом вся суть.

    Глаза Сьюзен Кэлвин блеснули под очками, но она терпеливо продолжала:

    — Видите ли, сэр, в машины, которые есть у «Консолидейтед», и в том числе в их «Супермыслителя», не вкладывается индивидуальность. Они предпочитают функционализм, и это вполне понятно, поскольку основные патенты на мозговые связи, определяющие эмоции, принадлежат «Ю. С. Роботс». Их «Мыслитель» — просто грандиозная вычислительная машина, и такая дилемма выведет ее из строя мгновенно. А наш Мозг наделен индивидуальностью — индивидуальностью ребенка. Это в высшей степени дедуктивный мозг, но он чем-то напоминает ученого идиота. Он не понимает по-настоящему, что делает, — он просто это делает. И поскольку это, в сущности, ребенок, он более жизнеспособен. Он не слишком серьезно относится к жизни, если можно так выразиться.

    Помолчав, Сьюзен Кэлвин продолжала:

    — Вот что мы собираемся сделать. Мы разделили все данные «Консолидейтед» на логические единицы. Мы будем вводить их в Мозг по одной в день и очень осторожно. Как только будет введен фактор, создающий дилемму, инфантильная индивидуальность Мозга некоторое время будет колебаться. Его способность к обобщениям и оценкам еще несовершенна. Пока он осознает дилемму как таковую, пройдет ощутимый промежуток времени. А за этот промежуток времени Мозг автоматически отвергнет данную единицу информации, прежде чем его связи успеют приступить к работе и разрушиться.

    Кадык Робертсона дрогнул.

    — А вы в этом уверены?

    Доктор Кэлвин подавила раздражение.

    — Я понимаю, что в популярном изложении это звучит не очень убедительно, но приводить математические формулы было бы бессмысленно. Уверяю вас, все именно так, как я говорю.

    Управляющий не замедлил воспользоваться паузой и разразился потоком слов:

    — Таково положение, шеф. Если мы согласимся, то дальше сделаем вот как: Мозг скажет нам, в какой части представленных нам данных заключена дилемма, а мы тогда сможем определить, в чем ее суть. Верно, доктор Богерт? Ну вот, шеф. А доктор Богерт ведь самый лучший математик на свете. Мы отвечаем «Консолидейтед», что задача неразрешима, отвечаем с полным основанием и получаем сто тысяч. У них остается поломанная машина, у нас — целая. Через год, может быть, через два у нас будет двигатель, искривляющий пространство, или, как его иногда называют, гиператомный мотор. Но как его ни называй, а это же величайшая вещь!

    Робертсон улыбнулся и протянул руку:

    — Давайте контракт. Я подпишу.


    Когда Сьюзен Кэлвин вошла в строжайше охраняемое подземелье, где находился Мозг, один из дежурных техников только что задал ему вопрос: «Если полтора цыпленка за полтора дня снесут полтора яйца, то сколько яиц снесут девять цыплят за девять дней?»

    Мозг только что ответил: «Пятьдесят четыре». И техник только что сказал другому технику: «Вот видишь, дубина!»

    Сьюзен Кэлвин кашлянула, и сразу же вокруг закипела суматошная, бесцельная деятельность. Сьюзен сделала нетерпеливый жест, и ее оставили с Мозгом наедине.

    Мозг представлял собой всего лишь двухфутовый шар, заполненный гелиевой атмосферой со строго определенными свойствами, абсолютно изолированный от каких бы то ни было вибраций, колебаний и излучений. А внутри него было заключено переплетение позитронных связей неслыханной сложности, которое и было Мозгом. Все остальное помещение было тесно уставлено приспособлениями, служившими посредниками между Мозгом и внешним миром, — его голосом, его руками, его органами чувств.

    Доктор Кэлвин тихо произнесла:

    — Ну, как поживаешь, Мозг?

    Мозг ответил тонким, радостным голосом:

    — Очень хорошо, мисс Сьюзен. А я знаю, вы хотите меня о чем-то спросить. Вы всегда приходите с книжкой в руках, когда хотите меня о чем-нибудь спросить.

    Доктор Кэлвин мягко улыбнулась.

    — Ты угадал, но это немного погодя. Мы зададим тебе один вопрос. Он такой сложный, что мы зададим его в письменном виде. Но это немного позже. А сначала мне нужно с тобой поговорить.

    — Это хорошо. Я люблю разговаривать.

    — Так вот, Мозг, через некоторое время сюда придут с этим сложным вопросом доктор Лэннинг и доктор Богерт. Мы будем задавать тебе его по частям и очень медленно, потому что хотим, чтобы ты был очень осторожен. Мы попросим тебя сделать на основе этой информации кое-какие выводы, если ты сумеешь, но я должна тебя предупредить, что решение может быть связано… э… с опасностью для человека.

    — Ой! — тихо вырвалось у Мозга.

    — Поэтому будь внимателен. Когда ты получишь перфокарту, которая означает опасность для человека, может быть даже смерть, не волнуйся. Видишь ли, Мозг, в данном случае для нас это не так уж важно — даже смерть. Для нас это вовсе не так уж важно. Поэтому, как только ты получишь эту перфокарту, просто остановись и выдай ее назад, вот и все. Понимаешь?

    — Само собой. Только — смерть человека… Ой-ой-ой!

    — Ну, Мозг, вон идут доктор Лэннинг и доктор Богерт. Они расскажут тебе, в чем состоит задача, и мы начнем. А ты будь умницей…

    Одна за другой в Мозг вводились перфокарты с записанной на них информацией. Каждый раз некоторое время слышались странные тихие звуки, похожие на довольное бормотание: Мозг принимался за работу. Потом наступала тишина, означавшая, что Мозг готов к введению следующей перфокарты. За несколько часов в Мозг было введено такое количество математической физики, что для ее изложения потребовалось бы примерно семнадцать толстых томов.

    Постепенно люди начали хмуриться. Лэннинг что-то ворчал себе под нос. Богерт сначала задумчиво разглядывал свои ногти, потом начал их рассеянно грызть. Когда толстая кипа перфокарт подошла к концу, побелевшая Кэлвин произнесла:

    — Что-то неладно.

    Лэннинг с трудом выговорил:

    — Не может быть. Он… погиб?

    — Мозг! — Сьюзен Кэлвин вся дрожала, — Ты слышишь меня, Мозг?

    — А? — раздался рассеянный ответ. — Я вам нужен?

    — Решение…

    — И только-то? Это я могу. Я построю вам весь корабль. Ничего в этом хитрого нет. Только дайте мне роботов. Хороший корабль. На это понадобится месяца два.

    — У тебя не было… никаких затруднений?

    — Пришлось долго вычислять, — ответил Мозг.

    Доктор Кэлвин попятилась. Краска так и не вернулась на ее впалые щеки. Она сделала остальным знак уйти.

    У себя в кабинете она сказала:

    — Не понимаю. Информация, которую мы ему дали, несомненно, содержит дилемму, возможно даже гибель людей. Если что-то не так…

    — Машина говорит, и говорит разумно. Значит, для нее дилеммы нет, — спокойно сказал Богерт.

    Но Сьюзен Кэлвин горячо возразила:

    — Бывают дилеммы и дилеммы. Существуют разные пути бегства от действительности. Представьте себе, что Мозг поврежден лишь слегка, скажем, настолько, что ошибочно считает себя способным решить задачу, хотя на самом деле не сможет это сделать. Или представьте себе, что сейчас он на грани чего-то действительно ужасного, так что его погубит малейший толчок…

    — А представьте себе, — сказал Лэннинг, — что никакой дилеммы не существует. Что машину «Консолидейтед» вывела из строя другая задача или что это была чисто механическая поломка.

    — Все равно мы не можем рисковать, — настаивала Сьюзен Кэлвин. — Вот что! С этого момента пусть никто и близко не подходит к Мозгу. Я буду дежурить у него сама.

    — Хорошо, — вздохнул Лэннинг. — Дежурьте. А пока пусть Мозг строит свой корабль. И если он его построит, мы должны будем его испытать.

    Он задумчиво закончил:

    — Для этого понадобятся наши лучшие испытатели.


    Майкл Донован яростно пригладил рыжую шевелюру, даже не заметив, что она немедленно вновь встала дыбом.

    Он сказал:

    — Хватит, Грег. Говорят, корабль готов. Неизвестно, что это за корабль, но он готов. Пошли, Грег. Мне не терпится добраться до кнопок.

    Пауэлл устало произнес:

    — Брось, Майк. Твои шуточки вообще не поражают свежестью, а здешний спертый воздух им и вовсе не идет на пользу.

    — Нет, послушай! — Донован еще раз тщетно провел рукой по волосам. — Меня не так уж беспокоит наш чугунный гений и его жестяной кораблик! Но у меня пропадает отпуск! А скучища-то какая! Мы ничего не видим, кроме бород и цифр. И почему нам поручают такие дела?

    — Потому что если они нас лишатся, — мягко ответил Пауэлл, — то потеря будет невелика. Ладно, успокойся. Сюда идет Лэннинг.

    Действительно, к ним направлялся Лэннинг. Его седые брови были по-прежнему пышными, а сам он, несмотря на годы, держался все так же прямо и был полон сил. Вместе с испытателями он молча поднялся по откосу на площадку, где безмолвные роботы без всякого участия человека строили корабль.

    Нет, неверно! Построили корабль!

    Лэннинг сказал:

    — Роботы стоят. Сегодня ни один не пошевелился.

    — Значит, он готов? Окончательно? — спросил Пауэлл.

    — Откуда я знаю? — сварливо ответил Лэннинг. Его брови так сдвинулись, что глаз стало совсем не видно. — Кажется, готов. Никаких лишних деталей вокруг не валяется, а внутри все отполировано до блеска.

    — Вы были внутри?

    — Только заглянул. Я не космонавт. Кто-нибудь из вас разбирается в теории двигателей?

    Донован взглянул на Пауэлла, тот — на Донована. Потом Донован ответил:

    — У меня есть диплом, сэр, но когда я его получал, гипердвигатели или навигация с искривлением пространства никому еще и не снились. Обходились детскими игрушками в трех измерениях.

    Альфред Лэннинг поглядел на него, недовольно фыркнул и ледяным тоном произнес:

    — Что же, у нас есть специалисты по двигателям.

    Он повернулся, чтобы уйти, но Пауэлл схватил его за локоть:

    — Простите, сэр, вход на корабль все еще воспрещен?

    Старик постоял в нерешительности, потирая переносицу.

    — Пожалуй, нет. Во всяком случае, не для вас двоих.

    Донован проводил его взглядом и пробормотал короткую, но выразительную фразу. Потом он повернулся к Пауэллу.

    — Жаль, что нельзя сказать ему, кто он такой, Грег.

    — Пошли, Майк.

    Едва заглянув внутрь, они поняли: корабль закончен. Человек никогда не смог бы так любовно отполировать все его поверхности, как это сделали роботы.

    Углов в корабле не было: стены, полы и потолки плавно переходили друг в друга, и в холодном металлическом сиянии скрытых ламп человек видел вокруг себя шесть холодных отражений своей собственной растерянной персоны.

    Из главного коридора — узкого и гулкого — двери вели в совершенно одинаковые каюты.

    — Наверное, мебель встроена в стены, — сказал Пауэлл, — А может быть, нам вообще не положено ни сидеть, ни спать.

    Только последнее помещение, ближайшее к носу корабля, отличалось от остальных. Здесь в металлической стене было прорезано повторяющее ее изгиб окно из неотражающего стекла, а под ним располагался единственный большой циферблат с единственной неподвижной стрелкой, стоявшей точно на нуле.

    — Гляди! — сказал Донован, показывая на единственное слово, видневшееся над мелкими делениями шкалы.

    Это слово было «парсеки», а у правого конца дугообразной шкалы стояла цифра «1 000 000».

    В комнате было два кресла — тяжелые, широкие, без обивки. Пауэлл осторожно присел и обнаружил, что кресло соответствует форме тела и очень удобно.

    — Ну, что скажешь? — спросил Пауэлл.

    — Держу пари, что у этого Мозга воспаление мозга. Пошли отсюда.

    — Неужели ты не хочешь его осмотреть?

    — Уже осмотрел. Пришел, увидел и ушел. — Рыжие волосы на голове Донована ощетинились. — Грег, пойдем отсюда. Я увольняюсь. Я уже пять секунд как не состою служащим фирмы, а посторонним вход сюда воспрещен.

    Пауэлл снисходительно улыбнулся и погладил усы.

    — Ладно, Майк, закрой кран и не выпускай в кровь столько адреналина. Мне тоже вначале было не по себе, но теперь все в порядке.

    — Все в порядке, да? Это как же все в порядке? Взял еще один страховой полис?

    — Майк, этот корабль не полетит.

    — Откуда ты знаешь?

    — Мы с тобой обошли весь корабль, верно?

    — Да, как будто.

    — Поверь мне, весь. А ты видел здесь что-нибудь похожее на рубку управления, если не считать вот этой каютки с единственным иллюминатором и единственной шкалой в парсеках? Ты видел какие-нибудь ручки?

    — Нет.

    — А двигатель ты видел?

    — Верно, не видел!

    — То-то. Пойдем, Майк, доложим Лэннингу.

    Чертыхаясь и путаясь в коридорах, выглядевших совершенно одинаковыми, они направились к выходу и в конце концов выбрались в короткий проход, который вел их к выходной камере.

    Донован вздрогнул.

    — Это ты запер, Грег?

    — И не думал. Нажми-ка на рычаг!

    Рычаг не поддавался, хотя лицо Донована исказилось от натуги. Пауэлл сказал:

    — Я не заметил никаких аварийных люков. Если что-то здесь неладно, им придется добираться до нас с автогеном.

    — Ну да, а нам придется ждать, пока они не обнаружат, что какой-то идиот запер нас здесь, — вне себя от ярости добавил Донован.

    — Вернемся в ту каюту с иллюминатором. Это единственное место, откуда мы можем подать сигнал.

    Но подать сигнал им так и не пришлось.

    Иллюминатор в носовой каюте был уже не небесно-голубым. Он был черным, а яркие желтые точки звезд говорили о том, что за ним — космос.

    Два тела с глухим стуком упали в два кресла.


    Альфред Лэннинг встретил доктора Кэлвин у своего кабинета. Он нервно закурил сигару и открыл дверь.

    — Так вот, Сьюзен, мы зашли очень далеко, и Робертсон нервничает. Что вы делаете с Мозгом?

    Сьюзен Кэлвин развела руками.

    — Торопиться нельзя. Мозг стоит дороже, чем любая неустойка, какую нам придется заплатить.

    — Но вы допрашиваете его уже два месяца.

    Голос робопсихолога не изменился, и все-таки в нем прозвучала угроза:

    — Вы хотите заняться этим сами?

    — Ну, вы же знаете, что я хотел сказать.

    — Да, пожалуй, — Доктор Кэлвин нервно потерла ладони, — Это нелегко. Я пробовала так и эдак, но еще ничего не добилась. У него ненормальные реакции. Он отвечает как-то странно. Но до сих пор мне не удалось установить ничего определенного. А ведь вы понимаете, что, пока мы не узнаем, в чем дело, мы должны действовать очень осторожно. Я не могу предвидеть, какой вопрос, какое замечание могут… подтолкнуть его за грань, и тогда… тогда мы останемся с совершенно бесполезным Мозгом. Вы хотите пойти на такой риск?

    — Но не может же он нарушить Первый Закон.

    — Я и сама так думала, однако…

    — Вы и в этом не уверены? — Лэннинг был потрясен до глубины души.

    — О, я ни в чем не уверена, Альфред…

    Внезапно прозвучал громкий сигнал тревоги. Лэннинг судорожным движением включил связь и замер, услышав задыхающийся голос.

    Потом Лэннинг произнес:

    — Сьюзен… Вы слышали?.. Корабль взлетел. Полчаса назад я послал туда двух испытателей. Вам нужно еще раз поговорить с Мозгом.


    Сьюзен Кэлвин заставила себя задать вопрос спокойным тоном:

    — Мозг, что случилось с кораблем?

    — С тем, что я построил, мисс Сьюзен? — весело переспросил Мозг.

    — Да. Что с ним случилось?

    — Ничего. Два человека, которые должны были его испытывать, вошли внутрь. Все было готово — ну, я и отправил их.

    — А… Что ж, это хорошо. — Она дышала с трудом. — Ты думаешь, с ними ничего не случится?

    — Конечно ничего, мисс Сьюзен. Я обо всем подумал. Это замечательный корабль.

    — Да, Мозг, корабль замечательный, но как ты думаешь, у них хватит еды? Они не будут терпеть никаких неудобств?

    — Еды хватит.

    — Все это может на них сильно подействовать, Мозг. Понимаешь, это так неожиданно.

    Но Мозг возразил:

    — Ничего с ними не случится. Им же должно быть интересно.

    — Интересно? Почему?

    — Просто интересно, — лукаво объяснил Мозг.

    — Сьюзен, — лихорадочно шептал Лэннинг, — спросите его, связано ли это со смертью. Спросите, какая им может грозить опасность.

    Лицо Сьюзен Кэлвин исказилось от гнева.

    — Молчите!

    Дрожащим голосом она обратилась к Мозгу:

    — Мы можем связаться с кораблем, не правда ли, Мозг?

    — Ну, они вас услышат. По радио. Я это предусмотрел.

    — Спасибо. Пока все.

    Как только они вышли, Лэннинг набросился на нее:

    — Господи, Сьюзен, если об этом узнают, мы все пропали. Мы должны вернуть этих людей. Почему вы не спросили прямо, грозит ли им смерть?

    — Потому что именно об этом я и не должна говорить, — устало ответила Кэлвин. — Если существует дилемма, то она связана со смертью. А если внезапно поставить Мозг перед дилеммой, он может не выдержать. И какую пользу это нам принесет? А теперь вспомните: он сказал, что можно с ними связаться. Давайте попробуем — узнаем, где они находятся, и вернем их назад. Хотя они, наверное, не могут сами управлять кораблем: Мозг, вероятно, управляет им дистанционно. Пойдемте!


    Прошло немало времени, пока Пауэлл наконец не взял себя в руки.

    — Майк, — пробормотал он, еле шевеля похолодевшими губами. — Ты чувствовал какое-нибудь ускорение?

    Донован тупо посмотрел на него.

    — А? Нет… нет.

    Потом он, стиснув кулаки, в неожиданном лихорадочном возбуждении вскочил с кресла и приник к холодному изогнутому стеклу. За ним ничего не было видно, кроме звезд.

    Донован обернулся.

    — Грег, они, наверное, включили двигатель, пока мы были внутри. Грег, тут что-то нечисто. Они с роботом подстроили так, чтобы заставить нас быть испытателями, на случай если мы вздумаем отказаться.

    — Что ты болтаешь? — ответил Пауэлл. — Какой толк посылать нас, если мы не умеем управлять кораблем? Как мы повернем его обратно? Нет, этот корабль взлетел сам, и без всякого заметного ускорения.

    Он встал и медленно зашагал взад и вперед. Звук его шагов гулко отражался от стен. Он глухо произнес:

    — Майк, это самое неприятное положение из всех, в какие мы попадали.

    — Это для меня новость, — с горечью ответил Донован, — А я-то радовался и веселился, пока ты меня не просветил.

    Пауэлл пропустил его слова мимо ушей.

    — Ускорения не было! Значит, корабль работает по совершенно неизвестному принципу.

    — Не известному нам, во всяком случае.

    — Не известному никому. Не видно никаких двигателей. Может быть, они встроены в стены. Может быть, поэтому стены тут такие толстые.

    — Что ты там бормочешь? — спросил Донован.

    — А ты бы послушал. Я говорю, что, какие бы машины ни приводили в движение этот корабль, они скрыты и, очевидно, не требуют надзора. Корабль управляется дистанционно.

    — А кто им управляет? Мозг?

    — Почему бы и нет?

    — Значит, по-твоему, мы тут останемся до тех пор, пока Мозг не вернет нас обратно?

    — Возможно. Если так, давай спокойно ждать. Мозг — это робот. Он обязан соблюдать Первый Закон. Он не может причинить вред человеку.

    Донован медленно опустился в кресло.

    — Ты так думаешь? — Он тщательно пригладил волосы, — Слушай! Эта тарабарщина с искривлением пространства вывела из строя робота «Консолидейтед», и математики объяснили это так: межзвездный перелет смертелен для человека. Какому же роботу мы должны верить? Нашему, насколько я понимаю, представили те же данные.

    Пауэлл бешено дергал себя за усы.

    — Не притворяйся, Майк, что не знаешь роботехники. Прежде чем робот обретет физическую возможность нарушить Первый Закон, в нем так много должно поломаться, что он десять раз успеет превратиться в кучу лома. Нет, тут должно быть какое-то очень простое объяснение.

    — О, конечно! Попроси дворецкого, чтобы он разбудил меня вовремя. Все это так просто, что мне незачем волноваться, и я буду спать как дитя.

    — Ради Юпитера, Майк, чем ты сейчас недоволен? Мозг о нас заботится. Здесь тепло. Светло. Есть воздух. А стартового ускорения не хватило бы даже на то, чтобы растрепать твои волосы, будь они достаточно приглажены.

    — Да? А что мы будем есть? Что мы будем пить? Где мы? Как мы вернемся? А если авария, к какому выходу и в каком скафандре должны мы бежать — бежать, а не идти шагом? Я даже не видел здесь ванной и тех мелких удобств, которые обычно бывают рядом с ней. Конечно, о нас заботятся, и неплохо!

    Голос, прервавший речь Донована, принадлежал не Пауэллу. Он не принадлежал никому. Он висел в воздухе — громовой и ошеломляющий:

    — Грегори Пауэлл! Майкл Донован! Грегори Пауэлл! Майкл Донован! Просим сообщить ваше местонахождение. Если корабль поддается управлению, просим вернуться на базу. Грегори Пауэлл! Майкл Донован!..

    Эти слова с механической размеренностью повторялись снова и снова, разделенные неизменными четкими паузами.

    — Откуда это? —