Оглавление

  • Дорогие читатели!
  • Дарья Донцова. Белка с часами
  • Мария Воронова. Сократите меня, Владимир Семёнович!
  • Елена Нестерина. Хроника празднования 8 Марта, составленная за десять лет наблюдений
  •   Отчёт 1
  •   Отчёт 2
  •   Отчёт 3
  •   Отчёт 4
  •   Отчёт 5
  •   Отчёт 6
  •   Отчёт 7
  •   Отчёт 8
  •   Отчёт 9
  •   Отчёт 10
  • Анна Хрусталёва. При выходе из вагона не забывайте свои вещи
  • Елена Исаева. Конкурс красоты
  • Ариадна Борисова. Черкашины
  • Алиса Лунина. Завтра будет весна
  • Юлия Набокова. Цветочные мечты
  • Олег Рой. Чистая случайность
  • Марина Белкина. Знаки сакуры
  •   Три дня до 8 марта.
  •   Два дня до 8 марта.
  •   Один день до 8 марта.
  •   8 марта.
  • Елена Арсеньева. Мохнатый шмель
  • Максим Лаврентьев. Подагры нет
  • Ирина Крицкая. Голландские розы
  • Юлия Климова. Попутный ветер перемен

    С праздником! 8 Марта. Рассказы о любви (fb2)


    С праздником! 8 Марта. Рассказы о любви

    © Донцова Д., Воронова М., Нестерина Е., Хрусталёва А., Качан В., Исаева Е., Борисова А., Лунина А., Набокова Ю., Резепкин О., Белкина М., Лаврентьев М., Арсеньева Е., Крицкая И., Климова Ю., 2016

    © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

    Дорогие читатели!

    От имени всех авторов этого сборника рассказов поздравляю вас с Днём 8 Марта – и от всей души желаю, чтобы этот трогательный праздник никогда не уходил из вашей жизни! Пусть у каждой женщины в сердце всегда будет весна, пусть с наступле-нием марта каждая чувствует себя прекрасным цветком – и цветёт назло судьбе и на радость близким!

    Искренне ваша, писательница Дарья Донцова,
    а также
    Мария Воронова, Елена Нестерина, Анна Хрусталёва, Елена Исаева, Ариадна Борисова, Алиса Лунина, Юлия Набокова, Олег Рой, Марина Белкина, Максим Лаврентьев, Елена Арсеньева, Юлия Климова, Ирина Крицкая

    Дарья Донцова. Белка с часами

    Не надо бояться превратностей судьбы, вполне вероятно, что, получив от неё пинок, ты удивишься тому, на что способна.

    Восьмого марта, около полудня, я решила сбегать в магазин, чтобы купить капусту. Вам такая идея в праздник кажется не самой лучшей? Но мой муж Гри обожает пирожки, а я очень люблю своёго супруга и потому решила приготовить торжественный ужин.

    Вы хотите напомнить, что Восьмое марта – это праздник не для мужчин? Пусть так, но если задать себе вопрос: кто делает нас, баб, счастливыми? – то станет ясно: главное в жизни – замечательный муж, а мой Гри именно такой. Он самое лучшее, что могло случиться со мной на этом свете, и никакое Восьмое марта не способно помешать мне замесить тесто.

    Радостно напевая, я добежала до ближайшего супермаркета, нашла в овощном отделе красивый вилок капусты и поспешила домой. Следовало поторопиться: Гри пока находится на работе, но он очень внимательный, поэтому непременно вспомнит про праздник и, наверное, сделает мне сюрприз – приедет пораньше и вручит подарок. Знаете, почему Гри до сих пор не позвонил мне и не сказал: «Милая, в этот изумительный весенний день я хочу ещё раз признаться тебе в любви»?

    Он понимает, что я сегодня не работаю и буду спать до обеда. Вот он какой, заботливый и нежный всегда и во всём, без исключения! Ну скажите, чем я, обычная, не очень красивая и, если честно, слишком полная тетка привлекла внимание лучшего жениха России? Мой Гри невероятно хорош собой, умён, талантлив, ему просто слегка не везёт в жизни. Пока режиссёры не оценили по достоинству актёрский талант Гри, и в основном ему достаются крохотные роли, практически без слов, но я верю, что…

    Резкий звонок мобильного нарушил плавное течение моих мыслей. Глаза быстро изучили дисплей, и я радостно крикнула в трубку:

    – Милый! Как дела?

    – Замечательно! – бойко прозвучало в ответ.

    Я невольно улыбнулась, вот ещё одна положительная черта Гри! Что бы ни случилось, он никогда не станет грузить вас своими проблемами. В нашей семье я узнаю о неприятностях только после того, как супруг всё разрулил.

    – Выспалась? – заботливо поинтересовался Гри.

    – Да, – затараторила я, – и даже успела в магазин сбегать.

    – За продуктами?

    – Верно, – засмеялась я, – ты угадал!

    – Пожалуйста, не хлопочи у плиты, – начал Гри и закашлялся.

    Я терпеливо ждала, пока муж справится с приступом кашля: недавно он переболел гриппом – поехал на съёмки в другой город и свалился с температурой. Меня, как водится, Гри волновать не стал, думаю, он бы и не рассказал мне об инфекции, потому что знает, как я нервничаю из-за его болячек, но натужный кашель выдал любимого. Кстати, я знаю, как он завершит свою фразу: «Пожалуйста, не хлопочи у плиты, потому что сегодня Восьмое марта и мы пойдём в ресторан, я уже заказал столик».

    – Я заказал, – завёл Гри и снова принялся кашлять.

    – Хорошо, милый, – я решила ему помочь, – но всё равно я приготовлю вкусненькое, не болтаться же мне весь день без дела!

    – Еда пропадёт, – сказал Гри, – я вернусь только через пять дней.

    – Откуда? – изумилась я.

    – Я заказал билет в Екатеринбург, – заявил муж, – сейчас нахожусь в Домодедове, вылет через час. Не волнуйся, приземлюсь и сразу тебе звякну. Не хотел ничего говорить заранее, боялся – вдруг меня не возьмут на съёмки. Пока, солнышко, не скучай.

    – Не буду, – пообещала я и посмотрела на пакет с капустой.

    Ладно, вилок не пропадёт, а выпечку приготовлю к возвращению мужа. Я пеку пироги исключительно для Гри, который легко может победить на конкурсе «Мистер Вселенная». Мне, чей вес далек от идеального, мучное ни к чему. Интересно, что за роль дали Гри? Скорей всего, его пригласили на съёмки рекламы какого-то товара. Муж не любит заранее рассказывать о новой роли, вот вернётся, и я всё узнаю. Ладно, пойду домой и…

    Нечто маленькое и тяжёлое больно ударило меня по голове. Я невольно ойкнула и машинально потерла ушибленное место. Несмотря на Восьмое марта, столбик термометра ещё не поднялся выше нулевой отметки. Вероятно, на меня свалилась небольшая сосулька, я как раз стою около пятиэтажки. Я машинально посмотрела вверх и увидела, как на третьем этаже быстро захлопнулось окно. Меня охватило негодование – это не ледышка, упавшая с крыши, а какой-то мусор, который бессовестный человек решил вышвырнуть на улицу. Огрызок яблока или… уж не знаю что! Постойте-ка, безобразие запуталось в моих волосах.

    Полная гнева, я начала осторожно вытаскивать из кудрей нечто, на ощупь похожее на камушек. Если с фигурой и лицом у меня проблемы, то с волосами полный порядок, хватит на трёх собак!

    Что же шлёпнулось мне на макушку? Пальцы осторожно извлекли предмет, и я ахнула: это были женские часики, на вид очень дорогие, обильно украшенные бриллиантами. Сверкающие камушки украшали не только внешнюю часть корпуса, но были помещены и внутрь, под стекло, они словно плавали между ажурными золотыми стрелочками. Я никогда не держала в руках столь дорогих украшений.

    Я снова посмотрела вверх и в ту же секунду сообразила, что произошло. Очевидно, владелица дорогого украшения потеряла его в тот момент, когда затворяла окно. Браслет расстегнулся, и часы упали вниз. Хозяйка сразу ничего не заметила, может, к ней пришли гости? Но через короткое время она спохватится и начнёт обыскивать квартиру, ей и в голову не придёт побежать вниз и осмотреть улицу. Праздничный день не принесёт бедняжке радостных эмоций. Ладно, я сейчас обрадую незнакомку, представляю, как она удивится, когда я продемонстрирую ей свою находку! Вычислить место, где живёт растеряха, очень легко.

    Дверь нужной квартиры была обшарпанной. Однако странно! Владелица столь дорогих часов должна жить в элитной новостройке, или, по крайней мере, вход в её апартаменты обязана скрывать стальная дверь, закамуфлированная панелью из цельного массива дуба. А тут нечто, обтянутое дерматином, через прорехи торчат жёлто-серые комки. Похоже, жильё не ремонтировали лет этак двадцать пять: уже давно при обивке дверей не используют вату. Но я отлично запомнила, какое из окон затворилось, и явилась по нужному адресу.

    Я ткнула в звонок, из квартиры донеслось надтреснутое дребезжание, затем раздался нежный голосок:

    – Кто там?

    – Таня Сергеева, – ответила я, – мы не знакомы, но, пожалуйста, откройте!

    Дверь распахнулась.

    – Здрасте, – настороженно сказала девушка, появившаяся на пороге, – что случилось?

    В ту же секунду я поняла – ошибки нет, я нашла хозяйку дорогих часов. Незнакомка была очень красива, просто оживший снимок из журнала мод: высокая, стройная, белокурая, с большими небесно-голубыми глазами, нежной кожей и изящно изогнутым ртом. Длинные волосы стягивала в хвост затрапезная «махрушка». На лице не было ни грамма косметики, и одета красавица просто: короткие джинсовые шортики и маечка с надписью «Супер», я сама хожу дома в подобном костюме. То есть, конечно, я не натягиваю шорты, с моей фигурой это неприлично, увы, всё слишком короткое и обтягивающее не для меня, я в такой одежонке становлюсь похожей на батон любительской колбасы, перетянутый верёвками. Я имела в виду футболку, такие продаются возле каждой станции метро, стоят копейки, и, что странно, даже после многократных стирок они не садятся и не линяют. Редкое сочетание малой цены и замечательного качества.

    – Здрасте, – нетерпеливо повторила девушка, – вы ваще кто?

    Я вздрогнула и сказала:

    – Шла мимо вашего дома…

    По мере моего рассказа улыбка медленно покидала лицо красавицы, оно удивительным образом, сохранив правильность черт, превратилось в непривлекательную маску.

    – Вот ваши часы, – радостно завершила я, – получите и распишитесь!

    – Офигела! – взвизгнула девчонка и стала похожа на злую обезьянку. – Ещё квитанцию ей какую-то надо! Сумасшедшая.

    – Это была шутка, – растерялась я, – не очень, наверное, удачная?!

    – Не первое апреля на дворе, – зашипела девица, – а Восьмое марта! Вали отсюда!

    – Кто там пришёл? – прозвучало из комнаты, и в тесную прихожую втиснулся парень.

    Девушка мгновенно заулыбалась и опять превратилась в красавицу, а молодой человек, обняв её за плечи, выжидательно посмотрел на меня. Я мгновенно оценила обстановку. Юноша очень хорошо и дорого одет, на нём пиджак точь-в-точь, как у Гри, а мой супруг обладает безупречным вкусом, он не способен надеть вульгарную вещь.

    – Что происходит? – начал нервничать парень.

    Я повторила историю про часы.

    – Дайте-ка поглядеть, – удивился он. – Лен, они твои?

    – Ага, – кивнула девушка, – ещё я имею «Бентли», дом в Огарёвке, счёт в швейцарском банке и папу-олигарха. Не смеши меня, Андрюшка! Сам видишь, как я живу!

    – Интересненько, – протянул Андрюша и, насвистывая весёлый мотив, начал изучать «будильник».

    Мне стало не по себе, что-то здесь не так. Андрей – явно хорошо обеспеченный человек, его квартира должна выглядеть иначе. И почему хозяин одет дома в изысканный костюм, а его жена носит затрапезные шмотки? Вероятней всего, Андрей и Лена не семейная пара, а любовники, и апартаменты принадлежат девушке, вот тогда всё становится на свои места. Я опустила глаза и удивилась ещё сильней. На правой ноге Лены я заметила довольно большую разноцветную татуировку, цветочный орнамент. Многие девушки сейчас украшают себя подобными наколками, но меня поразила не она, а педикюр. Большинство женщин, вынужденных экономить, стараются зимой не посещать салон красоты. Визит к мастеру, который приведёт ваши лапки в порядок, – это дорогое удовольствие, и основная масса из нас предпочитает самостоятельно покрывать ногти лаком. Вот летом, когда наступает пора босоножек, тогда да, придётся отправиться к профессионалам. Но Восьмое марта – это ранняя весна, мы ещё не вылезли из зимних сапог, а у Лены ноги в идеальном порядке, руки, кстати говоря, тоже. Абсолютному большинству мужчин было бы непонятно: бегала ли дама в институт красоты или сама возилась с пилкой и лаком. Но у женщин намётанный глаз, и я испытала искреннее недоумение: надо же, живёт в грязной квартире, а за собой следит очень тщательно. Надела майку за три копейки, но не пожалела кругленькой суммы на педикюр.

    – Это «Ворт», – сказал Андрей, – коллекция «Зима», браслет сделан в виде снежинок, циферблат с брюликами и плавающие алмазы внутри. Прикольно. Я видел такие в фирменном бутике, это дорогая, эксклюзивная вещь! Говорите, ее выбросили из окна?

    – Да, – кивнула я, – и попали мне в голову!

    – Ваще, – развела руками Лена, – ты видела, как я вышвырнула часы?

    – Нет, но окно запомнила, – не дрогнула я, – его, когда я подняла голову, как раз захлопывали.

    – Наверное, ты ошиблась, – очаровательно заулыбалась Лена, – у меня украшений дороже ста рублей нет!

    – На фасаде дома сплошняком стеклопакеты, – пояснила я, – а у вас самая обычная ободранная рама, извините за эту деталь, просто я хочу пояснить, почему легко запомнила ваше окно.

    – Оно не моё, – загрустила Лена, – я снимаю однушку у невменяемой бабки. Старухе все безразлично, когда муниципалитет людям современные рамы за бесплатно ставил, она даже дверь строителям не открыла. А у меня на собственное жильё средств нет, я не жалуюсь, просто так получилось.

    – Сегодня всё изменится, – пообещал Андрюша и прижал к себе Лену. Та с обожанием посмотрела на юношу.

    – Значит, часы не ваши? – растерянно спросила я.

    – Нет, – помотала головой Лена, – они очень красивые, прямо шикарные, но мне никогда не принадлежали.

    – Ещё не вечер, – загадочно улыбнулся Андрюша, – сегодня Восьмое марта, скоро ты увидишь мой подарок. Ну собирайся, поедем в одно место, где тебя ждёт сюрприз.

    – Нет, – твердо ответила Лена, – ты мне только что принёс роскошный букет цветов, спасибо за них и оказанное внимание, но для первой встречи хватит презентов.

    – У нас с тобой тысяча и одно свидание было! – воскликнул Андрей.

    – Но не в реале! – отбила мяч Лена. – Извини, я не привыкла получать дорогие вещи, на мой взгляд, лучше самой заработать себе на брюлики, а не клянчить их у своёго парня.

    – Значит, я всё же твой парень! – пылко воскликнул кавалер.

    – Эй, ребята, – вклинилась я в их любовное чириканье, – я сейчас уйду, и вы продолжите. Лучше скажите, что с «будильником» делать?

    – А почему ты у нас спрашиваешь? – изумилась Лена.

    Я прикусила губу: красавица права, если часики не её, мне надо уходить. Но неведомая сила словно приклеила меня к месту.

    – Вы видели такое украшение в бутике? – спросила я у Андрея. – Не помните, сколько оно стоит?

    – Цена зависит от количества бриллиантов, – охотно пояснил парень, – чем больше камней, тем, естественно, часы дороже. Думаю, эти потянут тысяч на пятьдесят.

    – Мужу за съёмку в рекламе мыла заплатили больше, – невольно вырвалось у меня.

    Андрей рассмеялся:

    – Вы жена Бреда Питта? Простите, Анджелина Джоли, я не узнал вас сразу!

    Я пожала плечами.

    – Неудачная шутка.

    Парень развеселился ещё больше:

    – Думаю, пятьдесят тысяч евро ни один российский актёр за ролик не получает.

    – Вы назвали стоимость часов не в рублях? – ахнула я.

    – Ну да, – пожал плечами Андрей, – если больше вопросов у вас нет, тогда прощайте, мы торопимся.

    – Что мне делать? – окончательно растерялась я. – Если часы не Елены, то чьи они? Как мне быть?

    – Оставь их себе, – неожиданно предложила девушка, – что с неба упало, то пропало! Экая ерунда! Считай, тебе повезло!

    Андрей с нескрываемым изумлением взглянул на возлюбленную.

    – Хороший совет, – пробормотала я, – но я не могу им воспользоваться. Стой «подарок» пару тысяч рублей, я не стала бы так нервничать, но огромная сумма обязывает! Вы уверены, что она правильная?

    Лена посмотрела на Андрея и слегка порозовела:

    – Я глупо пошутила, ясное дело, чужое брать не надо, но мы и правда торопимся.

    Дверь захлопнулась, я села на ступеньку, вытащила мобильный, набрала номер справочной и попросила:

    – Дайте адрес бутика «Ворт».

    – Записывайте, – тут же ответил бойкий голосок.

    Получив необходимую информацию, я встала, и тут дверь квартиры приоткрылась, высунулась Лена.

    – Вали отсюда, – зло сказала она, – чего примоталась, квашня! Андрюша тебе понравился? Знаю, на него бабы западают! В Интернете прям взбесились, когда он про любовь ко мне рассказал и чат прикрыл. Андрей мой! Тебе ничего не обломится!

    – Я счастлива со своим мужем, – решила я успокоить ревнивицу, – просто хочу вернуть часики владелице.

    – Забери их себе, – прошептала Лена, – в качестве подарка на Восьмое марта.

    – Я уже слышала это предложение, но оно мне не подходит! – отрезала я.

    – Если не уйдёшь, получишь в нос, – пригрозила Лена, – припёрлась в праздник, выдумала дурацкую историю, а когда Андрюшу увидела, влюбилась и…

    – Ох и дура же ты, – покачала я головой и ушла.

    Всю дорогу до бутика «Ворт» я обдумывала странную ситуацию и хвалила себя за правильное решение. Абсолютно бесперспективное занятие ходить по квартирам пятиэтажки, которые смотрят окнами на проспект, показывать людям часы и тупо спрашивать: «Это ваши?»

    Узнав стоимость украшения, я решила не делать ничего подобного. Вполне вероятно, что мне попадётся нечестная женщина, которая радостно воскликнет: «Ой! Это мои! Спасибо!» – возьмёт часики, а когда наивная Танечка уйдёт, начнёт бурно радоваться своёй удаче. Не каждый день нам домой приносят гору бриллиантов, и не всякий человек устоит перед таким соблазном. Лучше показать находку сотрудникам магазина. Если часы и впрямь стоят такие бешеные деньги, то, скорей всего, мне назовут имя покупателя. Навряд ли «Ворт» каждый день продаёт десяток таких «пустячков», и потом, на тыльной стороне вещи есть серийный номер.

    В магазине меня встретили очень вежливо, а когда продавщицы увидели часики, на их лицах появилось почти благоговейное выражение.

    – Ваш товар? – спросила я и положила находку на прилавок.

    – Да, да, да, – закивали три девочки, все, как одна, одетые в элегантные чёрные брючные костюмы.

    – Что случилось? – испугалась одна из работниц. – Они сломались?

    – Нет, просто камни запачкались, – ответила я, – хозяйка просила их почистить.

    – Хорошо, – сказала менеджер с бейджиком «Марина», потом натянула белые нитяные перчатки, взяла часики, перевернула их, посмотрела на оборотную сторону, вытащила из ящика стола амбарную книгу и начала перелистывать страницы.

    – Безобразие, – раздался за моей спиной гневный голос, – мерзкое качество!

    Марина втянула голову в плечи, но не бросила своёго занятия, зато две другие девушки начали приседать и кланяться.

    – Эльмира Сергеевна, здрасте!

    – Желаете чашечку кофе?

    – Чай, сок, минералочка?

    – Угостите лучше оборванку, которую впустили в магазин, где обслуживаются обеспеченные люди! – завизжала тетка.

    – Пройдёмте в vip-комнату, – промурлыкали продавщицы дуэтом.

    – Извините, – сказала мне Марина, когда воцарилась тишина, – к нам подчас заглядывают неадекватные люди.

    – Я понимаю, что не соответствую статусу бутика, я всего лишь домработница, которую отправили с поручением, – смиренно ответила я.

    – Хотите кофейку? – ласково предложила Марина и вдруг ойкнула.

    – Что случилось? – напряглась я.

    – Как зовут вашу хозяйку? – со страхом спросила Марина.

    – У вас же там указано, – вывернулась я, – вы сверили номер и увидели фамилию, так?

    – Да, – кивнула продавщица.

    – И кому, по-вашему, принадлежат часы? – нагло поинтересовалась я.

    – Анне Гаркави, – машинально ответила Марина, – ей их отец купил, Эдуард Сергеевич, в подарок на день рождения. Он у нас частый гость, всё свою девочку баловал, она была сирота, без матери росла.

    – Почему «была»? – изумилась я.

    Марина заморгала, потом нырнула под прилавок и вытащила газету «Треп».

    – Вот, – ткнула она пальцем в первую полосу, – я сегодня у метро купила.

    Я уставилась на большие чёрные буквы, пересекавшие лист.

    «Горе олигарха. Эдуард Гаркави может купить всё, кроме жизни. Сегодня известный бизнесмен, чьё состояние превышает сто миллионов долларов, опять отправился на кладбище, дабы помянуть любимую дочь. Трагедия привлекла внимание самых разных людей. Напомним вам, что в самом конце февраля Анна погибла в автокатастрофе, она разбилась на подъезде к особняку, находящемуся в подмосковном местечке Огарёвка. Дочь олигарха сама управляла спортивной машиной. Её не раз штрафовали за превышение скорости и за езду в нетрезвом виде. Рано или поздно Анна должна была стать участницей ДТП, но никто не предполагал, сколь масштабным оно будет. Олигарх опознал дочь по татуировке на ноге, большая часть тела и лицо Анны сильно обгорели. Эдуард Гаркави воспитывал дочь один, его жена якобы скончалась, когда Анне исполнился год. Но по сведениям, которые удалось добыть вашему корреспонденту, её мать, Ольга Гаркави, жива, она уехала из Москвы, вернее, её выгнал муж, поймавший супругу с любовником. Анну Эдуард матери не отдал, он постарался оградить девочку от её влияния. Но дурная генетика перевесила, начиная с пятнадцати лет дочь Гаркави стала объектом внимания прессы. «Треп» не раз сообщал о драках, выпивках и приводах в милицию наследницы бизнесмена. Полгода назад Анна резко изменила своё поведение, она прошла курс лечения у психотерапевта и, по мнению близких, стала другой. Очень жаль, что смерть вырвала её из жизни в тот момент, когда Анне едва исполнилось девятнадцать лет. Мы приносим наши соболезнования Эдуарду Гаркави».

    В правом верхнем углу полосы серел снимок, я вгляделась в него и вздрогнула. Фотоаппарат папарацци запечатлел обгоревшую машину, а около неё носилки, прикрытые тряпкой, из-под которой торчала одна нога.

    – Часы принадлежат Анне Гаркави, – произнесла Марина, – так указано в записях, мы непременно регистрируем владельца, потому что фирма «Ворт» предоставляет двадцатипятилетнюю гарантию. Я сама продавала Эдуарду Сергеевичу часы, он мне за красивую подарочную упаковку дал замечательные чаевые. Откуда у вас эти часики, а?

    Продолжая говорить, Марина медленно опустила руку под прилавок.

    – Пожалуйста, – быстро сказала я, – не нажимайте тревожную кнопку. Признаюсь, я обманула вас, эти часы упали мне на голову!

    – Как? – разинула рот Марина.

    – В прямом смысле слова, – вздохнула я, – давайте расскажу, вы только шум не поднимайте!..

    – Случается же такое, – заахала продавщица после того, как я замолчала, – а вот на меня никогда ничего стоящего не падало. Повезло вам!

    – В смысле?

    – Знаете, сколько стоят эти часики? – понизила голос Марина.

    – Мне сказали, что пятьдесят тысяч евро, но, думаю, цена ошибочна!

    – Верно, – округлила глаза продавщица, – в два раза!

    – Двадцать пять штук тоже не копейки!

    Марина оперлась грудью о прилавок.

    – Вы ошиблись! Они стоят сто тысяч!

    – Врешь! – ахнула я.

    Девушка снисходительно посмотрела на меня.

    – «Ворт» не делает дешёвые вещи, а Гаркави для своёй дочери эксклюзив заказал. Хочешь мой совет?

    – Ну? – ошарашенно спросила я.

    – Тебе повезло, поняла? – прищурилась Марина. – Сегодня вроде как праздник, Восьмое марта, вот и считай, что судьба тебе подарок сделала. Продашь часики – и живи счастливо. Машина есть?

    – Нет, – ответила я.

    – Купишь тачку, – возбудилась Марина, – хочешь адресок подскажу? Торговый дом «Ларс», прямо сейчас туда рули.

    – Зачем? – изумилась я.

    Марина усмехнулась.

    – Мы не только часами торгуем, у нас и ювелирка в полном наборе представлена. Есть, конечно, сумасшедшие бабы, вроде Балакиревой, это та, что сейчас в vip-комнату отвели, она сама себе брюлики хапает. Но в основном наши клиенты – богатые мужики, им сто тысяч евро, как мне леденец на палочке, приобретут кольцо и не заметят. Знаешь, что их любовницы делают?

    У меня закружилась голова.

    – Нет!

    Марина выпрямилась.

    – Получат побрякушку, поносят её пару месяцев, а потом бегут в «Ларс», там у них брюлик охотно берут, не за полную стоимость, конечно, но ведь и половина неплохо, так?

    – Ага, – кивнула я, – а что «Ларс» делает с приобретёнными украшениями?

    – Ну ты спросила, – развеселилась Марина, – продаёт по вполне подъёмной цене. Допустим, тебе за эти часики они сорок тысяч евро дадут, если, конечно, удостоверятся, что механизм не краденый. А затем их в витрину с ценником «шестьдесят» положат.

    – За копейки отдают, – ухмыльнулась я.

    – Зря смеёшься, это намного дешевле, чем у нас.

    – Значит, дочь Гаркави могла сдать папин подарок в «Ларс»?

    – Зачем ей это? – пожала плечами Марина. – Денег у неё лом, да и умерла она!

    – Анна погибла случайно, – протянула я, – вполне вероятно, что ей понадобились средства на не совсем благовидные дела, поэтому подарок отца и оказался в фирме «Ларс». Так, теперь мне всё ясно! Некто приобрел часы Гаркави, подарил их на Восьмое марта своёй девушке. Браслет был не подогнан по руке новой владелицы, оказался слишком велик и слетел с запястья, когда она захлопывала раму!

    Марина оглянулась на закрытую дверь vip-комнаты и пробормотала:

    – У часов «Ворт» есть слабое место, давай покажу! Вот тут, в защёлке, иногда выскакивает штырёк, и замок расстёгивается. К нам уже несколько раз женщины с претензией обращались. Но твоя находка в полном порядке.

    – Спасибо, – кивнула я, – дай адрес «Ларса».

    – Верное решение, – одобрила Марина.

    – Вовсе нет! Я хочу узнать у них имя человека, который приобрёл эти часы, – возмутилась я.

    – Ты дура? – скривилась продавщица.

    – Если присвоить себе найденные деньги, взамен поплатишься своим счастьем. Надо непременно вернуть находку владельцу, иначе ничего хорошего не будет. Я верю в эту примету!

    Марина повертела пальцем у виска.

    – Похоже, ты больная. Можешь не стараться. В «Ларсе» работают «крокодилы», они тебе ни слова о клиентах не скажут. Мы регистрируем покупки, потому что даём гарантию, предоставляем бесплатный ремонт, чистку драгоценностей, их хранение на случай отъезда владельца. А «Ларс» продал, и покедова! Там с тобой даже говорить не станут и могут ментов вызвать.

    Попрощавшись с болтливой Мариной, я вышла из бутика и вернулась к дому Лены. Так, ещё раз внимательно изучу место происшествия. В момент, когда сверху упали часы, я стояла вот тут. Я внимательно изучила фасад. Часы довольно тяжёлые, в сторону ветром их отнести не могло, значит, вероятнее всего, что они упали вот из этих рядов окон. Первый этаж исключаем сразу, он очень низкий, часики бы не попали мне на голову, на пятом люди, похоже, куда-то уехали, там окна закрыты рольставнями. Жильцы боятся воров-верхолазов, вот и установили дополнительное средство защиты, такими ставнями сейчас забиты все строительные рынки. И что у нас в остатке? Не так уж много квартир. Дело за малым: надо узнать, в которой из них проживает молодая симпатичная девушка. Маловероятно, что часы купил своёй жене преданный муж. Почему? Да потому! Дом, возле которого я стою, – самая обычная пятиэтажка, расположен он в очень неудобном месте, фасадом на шумную улицу. Если кто-то из его жильцов, семейный человек, накопил солидную сумму в евро, то он, скорее всего, потратил бы её на более насущные нужды, например, сменил бы жилье.

    Значит, я ищу юное создание не старше двадцати одного года, студентку, модель или просто красивую девушку.

    Постояв пару минут, я сбегала к метро, купила в газетном киоске блокнот, ручку, вернулась к «хрущобе» и вошла в намеченный подъезд. Начну с четвертого этажа, позвоню в квартиру, расположенную по соседству с той, где проживает Лена.

    Дверь распахнула востроносая тетка в халате цвета взбесившегося поросёнка.

    – Чего надо? – буркнула она.

    – Здравствуйте, – заулыбалась я, – мы у вас в подъезде будем кино снимать. Ясное дело, пошумим немного, вот, мне велели обойти жильцов, предупредить!

    – Да пошла ты! – рявкнула баба и с треском захлопнула дверь.

    Я тяжело вздохнула: маловероятно, что на свете найдётся хоть один мужчина, готовый одарить эту бабищу подарком на Восьмое марта. Жаль, что в календаре нет дня Бабы-яги! Вот к этому празднику тётку бы завалили презентами.

    – А вы правда из кино? – шёпотом спросил кто-то за спиной.

    Я обернулась: из квартиры, расположенной напротив, высунулась рослая девочка лет пятнадцати.

    – Я Маша, – представилась она, – что у нас тут будут снимать?

    – Сериал, – улыбнулась я, – сцену в подъезде. Главный герой входит в дом, а его поджидает киллер. Пошумим немного.

    – Вау! Круто! – восхитилась Маша. – А вам артистки не нужны?

    – Да, требуется очень красивая девушка, – обрадовалась я удаче, – скажи, среди твоих соседей есть такая?

    – Я, – без ложной скромности заявила девица.

    – Нужна кандидатка чуть постарше.

    Маша, явно расстроившись, молчала.

    – Не переживай, – попыталась я наладить контакт, – лет через пять придёт и твоё время.

    – Мне сейчас охота, – мрачно сказала девочка.

    – Сделай одолжение, помоги мне, – попросила я, – ищу в вашем подъезде симпатичных девушек, необязательно очень красивых, но приятных, понимаешь?

    Маша кивнула.

    – Ага, только здесь одни уроды страшенные.

    – Всех жильцов знаешь?

    – Конечно, – пожала плечами школьница, – на пятом этаже только баба Клава живёт в такой же квартире, как у нас, одна в целой «трёшке», её дочка давно просит: «Мам, поменяйся с нами, тесно в «однушке» с мужем и ребёнком». А баба Клава ей в ответ: «Вот умру, тогда и въедешь в хоромы».

    – Милая старушка, – кивнула я.

    – Сволочь! – рявкнула Маша. – Больше на пятом никого нет, две квартиры какой-то мужик купил, но он ещё не живёт, наверное, скоро покоя лишимся, затеет ремонт. Болтают, что он ещё и чердак отхапал, хочет пентхаус строить.

    Я подавила улыбку. Пентхаус в «хрущовке» – это круто!

    – На четвертом мы, – продолжала Маша, – и… во! Лена! Она за этой дверью живёт! Симпатичная была! Раньше бы вам подошла, а теперь нет. Тоже сволочью стала!

    – Почему? – удивилась я.

    Маша вытерла нос кулаком.

    – Не знаю, может, я заразилась злобой от Карины Карловны, вы её ща видели, в халате которая. Вот уж, блин, сука! А Ленка нормальной была, мы даже дружили, она разрешала мне компом попользоваться, это я первая Андрюшу увидела!

    – Андрюшу? – переспросила я.

    Маша кивнула и поманила меня пальцем.

    – Идите сюда, хотите чаю?

    – Не откажусь, – быстро согласилась я и вошла в квартиру.

    Через четверть часа Маша выболтала всё. На самом деле ей всего двенадцать лет, просто девочка выглядит старше и вовсю пользуется этим обстоятельством. Мать не хочет покупать дочери компьютер, считает, что Интернет – «паутина разврата, в которой живут одни педофилы», а Маша страдает, у всех одноклассников давно имеются ноутбуки. Машенька ходит к подружкам в гости и давно стала «продвинутым юзером». Но постоянно пользоваться чужой техникой неудобно. Понимаете теперь, как обрадовалась Маша, когда в соседнюю квартиру вместо безумной бабки въехала симпатичная молодая девушка. Одно дело тащиться в троллейбусе в гости к однокласснице, чтобы полазить в Рунете, и совсем другое – позвонить в соседнюю дверь. Маша изо всех сил старалась подружиться с Леной и для начала соврала ей по поводу своёго возраста, назвалась семнадцатилетней.

    – Ну это ты перегнула палку, – усмехнулась я.

    – Лена поверила! – радостно воскликнула Маша. – И у неё имелся комп. Она такая хорошая… была. Пока Андрюша не появился, а ещё она с этой встретилась… ну и всё! Теперь к себе не пускает. Боится, что я его отобью. Ну зачем он мне? Хотя он симпотный, да только мама узнает и по шее накостыляет! Я же для Ленки старалась, а чего получилось? Эта увидела её фотку на Андрюшином сайте и дружить ей предложила! Ой, Ленка ваще голову потеряла! Мне больше ничего не рассказывала! Та ей: сделай татушку. А она в ответ: конечно, с радостью. Та ей: волосы подрежь и перекрась. А она ей – иес, а та ей…

    – Подожди, Машенька, – остановила я не в меру раскипятившуюся девочку, – я ничего не понимаю. Ты о ком говоришь?

    Маша откинула на спину длинные волосы.

    – Лена очень добрая.

    – Так, – кивнула я.

    – Ещё и красивая, – вздохнула девочка, – она очень любит свою маму.

    Я внимательно слушала девочку, которая рассказывала совсем невесёлую историю. Ольга Сергеевна, мама Лены, была очень больным человеком, поэтому дочери пришлось идти после девятого класса на работу. Много денег без хорошего образования нынче не заработаешь, да ещё Лена принадлежит к породе ведомых людей, она не умеет добывать счастье кулаками, не занимается интригами и испуганно шарахается в сторону, когда кто-то из начальников пытается запустить ей руки под юбку. Увы, у женщины в современном мире есть всего несколько путей к обеспеченной жизни. Либо ты успешна на работе, имеешь кучу дипломов и являешься эксклюзивным специалистом, либо живёшь за счет мужчины. Второй вариант был Лене не по душе, она хотела встретить свою любовь, а на учёбу не было времени: все свободные от мытья офисов часы уходили на обслуживание мамы. Потом больной стало совсем плохо, её пришлось поместить в клинику, понадобились ещё большие средства. И тут Лену осенило: она сдала родительскую квартиру, себе сняла непрезентабельную «однушку», а вырученные от этого доллары пошли на лечение матери.

    Единственной радостью для Лены был Интернет. Будучи доброй девушкой, она разрешала пользоваться своим компьютером Маше. Других подруг у новой жилички, похоже, не было.

    Несмотря на юный возраст, Маша неплохо разбирается в людях, и ей стало жаль Лену. Ну где той найти себе жениха? И Маша решила сделать доброе дело: полазила по брачным сайтам и нашла там фотографию очень красивого парня, Андрюши, который написал о себе: «Молодой, спортивный, не пью, не курю, нацелен на создание семьи».

    Решив, что эта кандидатура вполне подходит, Маша отправила фото Лены на его адрес и получила от Андрея ответ: «Очень рад знакомству. Мы можем продолжать его в чате, где я бываю каждый вечер».

    Маша обрадовалась ещё больше, значит, Андрей и в самом деле нормальный человек, сексуально озабоченные парни тут же предлагают встречу в реале, торопятся уложить в постель очередную девчонку. Маша влезла в чат и обнаружила там большое количество посетителей. Через пару дней девочке стало ясно – Андрюша король тусовки, основная часть посетительниц влюблена в него, но самой рьяной и даже наглой является некая Белка, она готова на всё, чтобы заполучить парня.

    Спустя пару недель Маша призналась Лене в совершённом деянии, соседка сначала возмутилась:

    – Кто просил тебя рассылать мои снимки?

    Но школьница таки уговорила Лену заглянуть в чат. И всё! Случилось то, чего никак не ожидала Машенька: Лена и Белка внезапно подружились.

    – Сначала Лена мне все уши прожужжала, – обиженно тянула Маша. – «Белка замечательная, умная, красивая!» Потом они начали по аське общаться. Ну а потом эта Белка ей вообще мозги порушила! Ленка под неё косить начала!

    – Зачем? – удивилась я.

    – С ума сошла, под чужое влияние попала, – вздохнула Маша. – Эта Белка, типа, гипнотизёр. Наплела чёрт-те чего Ленке, налила ей в уши байду! А та и рада стараться. Сначала волосы перекрасила, потом брови выщипала. Затем Белка ей шмоток надарила! Правда, очень классных, дорогущих! А последняя фишка – татушка! Ленка её дней десять назад на ноге выколола! Ой, она так болела! Жуть! Я как увидела, так и решила: ну ни за какой шоколад на это не соглашусь! Хоть ей Белка и пообещала златые горы!

    – Ты о чём? – уточнила я.

    Маша шмыгнула носом.

    – Она нас раздружила, Белка мерзотная! Ленка тоже хороша! Её новая подруга по аське выспрашивать начала: «Одна живешь? Есть родственники? Друзья?» Лена и написала: «Нет!» Меня за близкую не посчитала; кстати, это обидно! И сразу в дом меня пускать перестала, а потом сказала: «Знаешь, Маня, не ходи ко мне в гости, Белка условие поставила: либо мы вдвоём, либо она со мной не дружит. Извини, но она мне как сестра! Понимаешь?»

    Маша говорила и говорила, видно было, что в душе у девочки кипит обида.

    Через час я вышла на улицу, побежала к метро, купила в киоске почти все газеты, не только свежие, но и старые. Так и есть! Журналисты писали о несчастье Эдуарда Гаркави, половина изданий проиллюстрировала материал о погибшей дочери олигарха ужасными фотографиями с места аварии, другие дали снимки Анны, сделанные на разных светских мероприятиях. Красивая девушка в дорогих украшениях и шикарных платьях заученно улыбалась с газетных полос.

    Я вздохнула и вытащила мобильный. Девятнадцать лет – это слишком рано, чтобы отправиться на тот свет, социальный статус и материальное положение тут роли не играют, абсолютно всё равно, являешься ты дочерью олигарха или нищенкой, смерть не должна забирать ни ту, ни другую на пороге двадцатилетия.

    Кое-где Гаркави была в длинных вечерних платьях, кое-где в вызывающем мини, и, надо отметить, Анне было что показать. Ноги у девушки были на зависть стройными, а ступни крохотными, как у Золушки. Даже зимой Гаркави щеголяла на вечеринках в босоножках, щедро украшенных стразами, у неё под каждый наряд имелись специальные туфли и сумочка. Несмотря на скандальную репутацию, Анна обладала хорошим вкусом или имела отличного стилиста. Вот хотя бы этот снимок, под которым стоит подпись: «Красавица Гаркави на дне рождения телеведущего Балагова». На праздник Анна надела чёрное, обтягивающее фигуру платье. Вроде бы классический наряд, вот только разрез сбоку полностью открывает ногу красотки. Во всём остальном дочь бизнесмена была безукоризненна. Педикюр-маникюр-макияж-причёска – идеальны. Лак на руках и ногах контрастен и не совпадает с тоном губной помады. Я люблю читать гламурные журналы и знаю, что теперь немодно краситься, так сказать, одним цветом.

    Я ещё раз внимательно изучила все снимки. Маникюр-педикюр… В голове пронеслись обрывки разговоров, вновь зазвучал голос Лены: «Оставь часы себе, экая ерунда», «Ага, я имею дом в Огарёвке и «Бентли», сам видишь, как живу», «Андрюша мой», потом вмешался дискант Маши: «…она нормальная была», «…совсем с ума сошла», «Белка ей вещи дарила».

    Я вынула часы с бриллиантами из сумочки, внимательно осмотрела их и убедилась, что замок у браслета в полном порядке, штырек, о котором говорила продавщица Марина, на месте, но крепление расстёгнуто. Оно не могло открыться само, его разомкнула хозяйка. Ох, похоже, мне нужно обратиться к Гри.

    Я вытащила мобильный и нажала на кнопку с цифрой 2. Бога ради, не подумайте, что муж занимает в моей жизни второе место! Нет, он всегда первый, но клавиша с номером 1 отчего-то не участвует в быстром наборе.

    – Да! – гаркнул Гри.

    – Милый, это я, как дела?

    – Отлично, кто это говорит?

    – Таня.

    – Татьяна? – изумился муж. – Назовите фамилию!

    Я почувствовала укол совести. Я уже говорила, что Гри – актер очень и очень талантливый, с огромной самоотдачей. Для мужа не существует маленьких ролей. Да, ему пока не удалось сыграть Гамлета, но это не означает, что в рекламном ролике он станет изображать пакет с соком спустя рукава. Вот и сейчас Гри вжился в образ и забыл обо всём на свете. На данном этапе он не мой муж, а некий персонаж.

    – Танечка! – уже другим тоном спросил супруг. – Что случилось?

    Мне стало ещё гаже. Ну вот! Выбила Гри из творческого настроя, теперь ему снова придётся собираться.

    – Что случилось? – повторил муж.

    Видите, какой он замечательный? Другой бы наорал на дуру-бабу, помешавшую творчеству, а Гри волнуется о глупой жене.

    – Ерунда, дорогой, – смущённо проблеяла я, – мне очень нужен телефон твоего приятеля, полковника милиции Федора Симонова.

    – Секундочку, – бормотнул Гри, – погоди, надо его из мобильного вытащить, записывай.

    Я нацарапала цифры на полях одной газеты, услышала из сотового короткие гудки и совсем расстроилась. Таня, ты редкостная свинья! Не сказала Гри спасибо! Очень недовольная собой, я вновь нажала на кнопку быстрого набора. Равнодушно-вежливый женский голос произнёс фразу о том, что абонент не доступен. Гри очень умный, слава богу, он догадался отключиться от сети, а то некоторые глупые тётки, вроде меня, могут помешать съёмкам.

    Я быстро набрала номер, продиктованный мужем, договорилась с Симоновым о немедленной встрече и побежала к метро. Обычно на московских улицах редко встретишь мужчин с цветами, но сегодня каждый второй представитель сильного пола тащил букет, завёрнутый в бумагу. На секунду я ощутила зависть к женщинам, которые сегодня получат розы, герберы, лилии… Но тут же прогнала прочь дурацкие мысли, сказав себе:

    – Татьяна, не будь идиоткой! Большинство мужей вспоминают о существовании жен лишь Восьмого марта, принесут дежурные цветики и схватятся за бутылку отмечать праздник. Девятого числа жен встретит на кухне гора посуды, а кое-кто будет замазывать синяки, нанесённые кулаком мужа-алкоголика. А мой супруг – творческий человек, нежный, заботливый, умный, тонкий, страстно меня любящий, дело не в подарках, а в глубоких чувствах, которые испытывает ко мне Гри. Дело не во внешних проявлениях любви. Кому нужна эта демонстрация?


    Гри вернулся пятнадцатого марта. Сначала уставший муж принял ванну, затем выпил кофе с горячими пирожками и заулыбался:

    – Я купил в поезде газеты, а там сплошные рассказы про мою жену! Милая, ты стала звездой!

    – Скажешь тоже, – покраснела я, – честно говоря, я пребываю в шоке, не представляла, какую бучу затеет «желтая» пресса! И ведь корреспонденты продолжают мне звонить! Никак не успокоятся, пришлось отключить оба телефона – и мобильный, и домашний!

    Гри покосился на молчавшую трубку, лежавшую на тумбочке, и вдруг спросил:

    – И как ты догадалась, что произошло убийство?

    Я пожала плечами.

    – Сопоставила факты, и кое-что показалось мне странным. Я была почти на сто процентов уверена, что часы выпали из окна Лены. Когда стала беседовать с ней, она занервничала, хотела поскорей от меня избавиться и ляпнула: «Оставь себе находку, экая ерунда».

    – Почему тебя насторожила эта ничего не значащая фраза? – изумился Гри.

    – Бедный человек не назовёт бриллианты ерундой, – улыбнулась я, – так может сказать особа, у которой полно украшений, причём не купленных лично, а кем-то подаренных. Ещё один нюанс. Сначала Лена показалась мне честной, она ведь могла взять часы, поблагодарить меня, и дело с концом. Но девушка отказалась от ценности, значит, она не способна присвоить чужое, и вдруг посоветовала мне… не искать владелицу, а считать часы подарком судьбы на Восьмое марта. Это её заявление противоречило первому впечатлению о ней. Ещё соседка Маша сказала, что тихая, даже застенчивая Лена попала под влияние некоей Белки, подруги по интернет-общению, а та, весьма хваткая девица, полностью подчинила себе новую знакомую. Велела Лене изменить причёску, форму бровей, сделать татуаж губ и наколку на ноге. Одна моя знакомая не так давно посетила тату-салон, набила себе на лодыжке разноцветного дракончика. Я видела, как она мучилась на протяжении двух недель после посещения салона. Картинка воспалилась, покрылась корочкой, её пришлось мазать кремами, укрывать пищевой плёнкой, она не сразу приобрела нормальный вид. А Маша говорила, что Лена была у мастера дней за десять до моего появления в квартире! Но тату на ноге у Лены не выглядело воспаленным, его, похоже, сделали давно. Ещё меня поразил свежий педикюр, явно выполненный дорогим мастером. По идее, не очень обеспеченная девушка не пойдёт в элитное место. Я отметила этот факт и машинально посмотрела на руки Лены, они тоже были в полнейшем ажуре. Мне, правда, показалось, что на левом мизинце есть пятнышко от лака, но потом я сообразила – там небольшая родинка.

    – Ты просто Шерлок Холмс, – восхитился Гри.

    – Скорей уж мисс Марпл, – улыбнулась я. – Ещё Лена на мой вопрос: «Это ваши часики?» – язвительно ответила: «Кроме них, я имею дом в Огарёвке и папу-олигарха». Девушка явно ехидничала, её слова следовало считать шуткой. Но потом, из газет, я узнала, что погибшая дочь Эдуарда Гаркави жила в Огарёвке. И тут у меня зародился законный вопрос: откуда Лена знала о посёлке, где обитают супербогатые люди?

    – Просто так ляпнула, – улыбнулся Гри.

    – А вот и нет, – посмела я возразить мужу, – у обычных людей скорее вырвалась бы фраза типа: «Дворец на Рублёвке», вот про это место слышали все, а об Огарёвке известно лишь избранным. Так откуда эта информация? Кроме того, на одном из фото Анны Гаркави я углядела на мизинце пятнышко и вот тогда поехала к Федору Симонову.

    Твой приятель оказался молодцом, он живо раскрутил это дело, уже рано утром девятого марта Лена и Андрей давали показания. Всё оказалось очень просто и даже примитивно.

    Полгода назад Эдуард отправил Анну в специализированную клинику. Отец надеялся, что врачи приведут девушку в порядок. Она попросила купить ей ноутбук, сказала:

    – Буду осваивать комп, хоть время займу.

    Взяв себе ник Белка, Анна начала шарить по Сети и наткнулась на чат, где царил красавец Андрюша, выбиравший невесту. Белка влюбилась в парня, но тот был с ней всего лишь любезен. Очень скоро Анна поняла: особый интерес у Андрюши вызывает некая Лена, и решила сблизиться с соперницей, чтобы понять, чем та привлекла парня. Девушки обменялись фото и с удивлением заметили своё сходство. Если Лена поменяет причёску, форму бровей и слегка увеличит губы, она будет вылитая Аня. Гаркави – сильная, авторитарная личность, ей ничего не стоило подчинить себе кроткую, податливую Лену. Анна поставила ей условие: дружим лишь вдвоём, от остальных знакомых абстрагируемся, и Лена перестала общаться с Машей.

    – Понял! – закричал Гри. – В машине погибла Лена!

    – Верно, – грустно кивнула я, – Анна была настолько влюблена в Андрея, так хотела быть с ним, что решилась на убийство и поселилась в убогой квартире Лены. Она знала, что Андрей и Лена собрались встретиться впервые в реальной жизни Восьмого марта, и подстроила катастрофу. Лена получила в машине «таблетку-витаминку», которая на самом деле являлась сильнейшим сно-творным. Когда несчастная заснула, Анна загнала машину в овраг, посадила Лену за руль, плеснула на иномарку бензин и чиркнула зажигалкой. Труп обгорел до неузнаваемости, словно сам чёрт помогал Анне, потому что, как она и рассчитывала, почти нетронутой оказалась нога с татушкой. Ни у кого не возникло сомнений в личности погибшей, Гаркави не раз задерживали пьяной за рулём.

    – Однако она рисковала, – отметил Гри.

    – Чем?

    – Её могли узнать как знакомые Анны, так и Лены.

    Я помотала головой:

    – Нет, Гаркави и Лена жили в непересекающихся кругах. Мать девушки держат на наркотиках, у неё спутанное сознание, дочь она не узнаёт, да и близких подруг у Лены нет. Андрей же, хоть и является обеспеченным парнем, не входит в компанию тусовщиков, у него процветающий авторемонтный бизнес, по светским раутам он не таскается, его свадьба с «Леной» не заинтересует папарацци. Думаю, не соверши Анна роковую ошибку, её план мог бы удасться. Однако любовь – страшная вещь, Анна спокойно убила девушку и забыла про отца, и всё ради Андрюши.

    – О какой же роковой ошибке идёт речь? – не сообразил Гри.

    – Часы, – пояснила я, – они невероятно нравились Анне, она их не снимала, даже спала с «будильником». Они были у неё на руке и в тот день, Восьмого марта. Гаркави жила в квартире Лены, одевалась в её шмотки, она встретила Андрея и, лишь приведя его в комнату, сообразила: часы! У нищей девушки таких быть не может! Решение пришло спонтанно, Анна быстро подошла к окну и, сказав: «Холодно стало!» – закрыла раму, часики она ловко вышвырнула наружу.

    – Не пожалела такую дорогую вещь! – удивился Гри.

    – Гаркави была готова отдать за Андрюшу все миллионы отца, что ей сто тысяч евро, – вздохнула я.

    – Прямо страшно, – поёжился Гри, – узнаешь про такое и подумаешь: вдруг и у тебя имеется двойник с преступными наклонностями.

    Муж встал и начал ходить по комнате.

    – Есть некая информация, которую старательно сберегли от «жёлтой» прессы, – договорила я. – Лена на самом деле сестра Анны. Эдуард поймал супругу с любовником и выгнал прелюбодейку вон, но ни он, ни его неверная жена Ольга не знали о её беременности. Лена родилась удивительно похожей на Аню. Понимаешь, в каком состоянии сейчас олигарх?

    – Жесть! – подскочил Гри. – И, судя по газетным публикациям, он ещё пытается помочь дочери!

    – Думаю, отец вытащит Анну из беды, сейчас над этим делом работают лучшие адвокаты, – мрачно ответила я, – Анну даже не задержали, она сидит под домашним арестом и…

    Трубка на столе резко зазвонила, я вздрогнула.

    – Гри, не бери. Это стопроцентно журналисты. Ума не приложу, почему заработал телефон! Отлично помню, как выключала его.

    – Наверное, я случайно нажал на кнопку, – протянул Гри и прижал трубку к уху. – Да! Кто? «Треп»? Что вы хотите? Дать комментарий о деле Гаркави? Она сегодня сбежала из страны? Ну и ну! Приезжайте. Кто я? Муж Татьяны, киноартист Гри. Ну, естественно, я знал о расследовании супруги, у неё нет от меня тайн. Чем помогал? Ну, например, посоветовал ей обратиться к своему лучшему другу, следователю Федору Симонову. Да-да, именно он ведёт дело. Послушайте, а фотосессию вы тоже хотите по телефону сделать? Только побыстрей, у меня съёмки запланированы. Ладно, подождём! Ох, от вас ничего нельзя скрыть! Просто не всем режиссёрам захочется снимать актёра, который занялся раскрытием убийства, поэтому мы с женой решили скрыть информацию о моём участии в расследовании.

    Гри бросил трубку в кресло и повернулся ко мне.

    – Корреспонденты не отстанут! Они очень настырные! Надо один раз встретиться с ними.

    – Не хочу, – испугалась я.

    – Спокойно, – улыбнулся Гри, – я выведу тебя из-под огня, возьму всё на себя, молчи и кивай, хорошо? Ради твоего спокойствия я совру, что активно занимался расследованием, пусть в газетах треплют моё имя.

    Я с обожанием посмотрела на супруга. Понимаете теперь, как я счастлива? На Гри всегда можно положиться, он защитит, поможет, спасёт. Конечно, иногда мне бывает нелегко, жить с гением непросто, но… хотите совет? Никогда не бойтесь трудностей, в них кроются новые возможности.

    Мария Воронова. Сократите меня, Владимир Семёнович!

    – Что ж вас мужики поставили дежурить на Восьмое марта? – с сочувствием спрашивает Наталья Тимофеевна, подавая мне заряженный иглодержатель. Я молчу, потому что накладываю ключевой шов, требующий полной сосредоточенности. Да и что я могу ответить – что сама попросилась дежурить Восьмого марта, якобы от жадности, польстившись на двойную оплату, положенную за работу в праздничный день?

    Затягиваю свой ключевой шов, вроде получилось неплохо, даже ассистент, давно равнодушный ко всему старый травматолог, довольно фыркает.

    Нет, не ради оплаты я дежурю Восьмого марта. Я одинокий человек, а праздники – настоящее испытание для таких людей, особенно Международный женский день, когда тебя никто не поздравляет, и 23 февраля, когда тебе некого поздравить, и Валентинов день… И Новый год я тоже не люб-лю, пожалуй, больше всех прочих радостных дат не люблю за почти физическое ощущение уходящей жизни, за печальное признание того факта, что позади остался очередной одинокий год, несмотря на все загаданные прошлой новогодней ночью под ёлочкой желания найти спутника жизни и на конт-рольный бокал шампанского, выпитый под звон курантов. Правда, в этом году я наконец не стала ничего загадывать. Безжалостная статистика в совокупности с личным опытом свидетельствует, что никакому Деду Морозу не под силу найти хорошего мужа для тридцативосьмилетней женщины.

    – Что слышно по сокращению? – спрашиваю я Наталью Тимофеевну, чтобы отвлечь её от обсуждения моей нелёгкой судьбы. Будучи операционной сестрой, Наталья Тимофеевна почему-то знает обо всём происходящем в больнице лучше главврача, и информация у неё всегда точная, касается ли дело интрижки между коллегами, кадровых перестановок, суммы, украденной заместителем по АХЧ на текущем ремонте, или любой другой сферы деятельности нашей клиники.

    – Позавчера было совещание, – говорит она, отработанным движением кладя инструмент в мою протянутую ладонь, – долго обсуждали, кого сократить, но вашей кандидатуры не поднимали, не беспокойтесь.

    – Нет? То есть точно нет?

    – Точно! Вас не сократят ни при каких обстоятельствах!

    Я тяжело вздыхаю. Словам Тимофеевны можно верить.

    Для меня это сюрприз. Как только зашла речь о сокращении, я сразу подумала о своёй кандидатуре. Это – грамотное управленческое решение, я относительно молода, здорова, не имею малолетних детей, то есть ныть и христарадничать в суде по поводу несправедливого увольнения не буду – аргументов нет. А работодатель, в свою очередь, не станет терзаться угрызениями совести, мол, выставил сиротку на мороз. Работу я найду, если захочу, конечно.

    Ну а самый главный аргумент: работодатель меня терпеть не может, и горизонт его станет чище без меня.

    Главный врач сел в кресло слишком недавно, чтобы мы его раскусили. Демократичные манеры ни о чём не говорят, это симптом скорее тревожный, чем обнадёживающий. Мы склонны думать, что, несмотря на вежливость, славное боевое прошлое и чистые помыслы, которые он периодически демонстрирует, бедный главный скоро запутается в тенетах бухгалтерии. Сам не заметит, как впишется в коррупционные схемы, а потом уже поздно будет дёргаться. Обидно, но жизнь есть жизнь.

    Впрочем, я никогда не притязала на близкое с ним знакомство. Пару месяцев назад мне понадобился ассистент. Травматолог, обычно исполняющий эту роль в часы работы экстренной службы, захлёбывался от потока больных, я пыталась вызвать кого-то из коллег – безуспешно, они не отвечали на звонки. На аппендицит можно пойти вдвоём с сестрой, та же Наталья Тимофеевна ассистирует лучше иного хирурга, но при перитоните без второго хирурга никак. Полным яда голосом я доложилась главврачу и только собиралась развить тему, как он пришёл и встал к операционному столу.

    Ассистент из него вышел прекрасный, следовало похвалить Владимира Семёновича (так зовут главврача) или хотя бы спросить, где он так хорошо научился хирургии.

    Но в меня словно бес вселился! Я человек обычно вежливый и довольно скромный, и психика у меня слишком гибкая, чтобы стать лидером оппозиции, хотя подхалимством я тоже не страдаю. Если в чём-то твёрдо убеждена, то свою позицию отстаиваю. Но без хамства и истерики!

    А тут… После операции я заявила уставшему с непривычки Владимиру Семёновичу, что он должен организовать работу так, чтобы дежурной смене не приходилось с фонарями разыскивать ассистента. В этом состоит организаторская работа, а вовсе не в том, чтобы устраивать тут клуб весёлого хирурга. В конце концов, добавила я на случай, если Владимир Семёнович не понял мою мысль, капитан корабля не затыкает течь в трюме собственным телом, а принимает эффективные комплексные меры, чтобы судно следовало верным курсом. Главврач посмотрел на меня с лёгким ужасом и быстро ретировался.


    – Чёрт, как жаль! – взяв ножницы, я срезаю нитки с линии швов, оставляя строго три миллиметра: один для врача, один для больного и один для прокурора.

    – Почему жаль-то? Наоборот, здорово! Нам нравится с вами работать.

    – Мне с вами тоже, но я хочу сократиться! Быстро и эффективно, как поперечно-полосатая мышца! Я выжата до предела, всё! Караул устал…

    Сейчас я говорю правду. Интерес к профессии давно утрачен, помогать людям тоже не хочется, но самой выбраться из этого болота у меня никогда не хватит силы духа. А сокращение – прекрасная возможность хоть что-то изменить в монотонном укладе жизни, добавить чуточку риска и непредсказуемости.

    – Получу выходное пособие, встану на биржу, осмотрюсь, – начинаю я делиться творческими планами и мечтами, – учитывая неистовую оптимизацию здравоохранения, очень сомнительно, что мне сразу найдут место по специальности, стало быть, предложат курсы какие-нибудь. При грамотном подходе можно полгода дурака валять.

    Ассистент молчит, но, чувствую, мои слова заставили его задуматься. Наталья Тимофеевна вздыхает под маской и говорит, что мне нельзя уходить из медицины.

    – У меня утрачивается чувство реальности, – жалуюсь я, – во всех средствах массовой информации бравурные отчёты о модернизации здравоохранения, прогресс буквально шагает по планете! Куда ни посмотри, везде достижение на достижении, а я между тем остаюсь нищим отсталым врачом в нищей отсталой больнице. Мистика, да и только.

    – Интересно, – Наталья Тимофеевна даёт мне шить кожу, – в своё время правительство решило, что для того, чтобы чиновники и депутаты работали хорошо и не брали взяток, надо им платить очень большие зарплаты. Почему они считают, что эта схема не сработает на медиках?

    – Очевидно, потому, что она не сработала на них самих, – бурчит ассистент, и добавить тут нечего. – Так скажите, что вы хотите сократиться.

    – Тогда меня станут увольнять по собственному желанию, а потом уберут свободную ставку, и всё. Нет такой подлости, которую больничная администрация не провернёт с рядовым врачом.

    – Это верно…


    Сейчас я говорю неправду. С тех пор как Владимир Семёнович вступил в должность, никто из докторов обижен не был. Конечно, бухгалтерия пытается обсчитать, но уже не так нагло, как прежде. Все ходят в отпуска, ездят на учёбу, получают за платные услуги, а остальное – это гримасы оптимизации здравоохранения, тут главврач такая же страдающая сторона, как мы. Но то ли по привычке, то ли из зависти к чужой успешной карьере мы продолжаем считать его врагом.

    Нечего лукавить, я нагрубила Владимиру Семёновичу только потому, что испугалась приглашения на чай, последовавшего после той операции. Я решила, что, если начну чаёвничать с главным, коллеги сочтут меня подхалимкой и выкинут из своих дружных рядов. Или не только поэтому? – приходит в голову тоскливая мысль, но я её гоню.

    Увидев, что на рану лёг последний шов, Наталья Тимофеевна подаёт наклейку. Я обрабатываю линию швов антисептиком, ассистент нетерпеливо кладёт повязку, и от его торопливого движения она ложится криво и сминается. Я пытаюсь расправить клейкий край, но поздно, всё уже схватилось.

    – Чёрт, некрасиво получилось.

    – Да бог с ним. На ходовые качества не влияет.

    – Если можно, дайте новую, Наталья Тимофеевна, – прошу я, – а то родственники сейчас увидят и подумают: господи, если они так повязку наляпали, то что же тогда внутри творится? Хотя нет! Стоп! – меня осеняет, как Архимеда, – оставим так. Авось завтра родственники побегут жаловаться главврачу, что у хирурга неизвестно откуда руки растут, наклейку даже не может толком сделать. А главный скажет: спасибо, товарищи, за сигнал, и сократит меня.

    – А если не побегут?

    – Я верю в людей. Особенно в их идиотизм. Но вы правы, лучше перестраховаться.

    План кажется мне безупречным. Я работаю не лучше и не хуже коллег, но почему-то при фатальном невезении в любви на службе мне неизменно сопутствует удача. Масштабы моего профессионального везения таковы, что за все годы работы на меня не написано ни одной жалобы, случай беспрецедентный по нынешним временам. На коллег гораздо больше компромата, но он старый, уже остывший и переработанный, искупленный если не кровью, то потом. А если на меня сейчас поступит свеженький донос, руководство адекватно отреагирует сокращением, как лягушачья лапка на электрический разряд.

    Мне даже жаль Владимира Семёновича. Держать человека, которого терпеть не можешь, каж-дую секунду ждать если не подвоха, так грубости, и не иметь формального повода уволить! Бррр…

    Гм, чем бы таким провиниться? К сожалению, гуманистические принципы намертво въелись в мою подкорку, поэтому умышленно дать человеку достойный повод для жалобы я не могу, но вот нарушить этику и деонтологию – это с превеликим удовольствием! Тут я вспоминаю, что этика и деонтология касаются не только общения врача с пациентом, но и отношений между коллегами, и направляюсь в отделение реанимации. Во-первых, мне надо посмотреть находящихся там хирургических больных, а главное, сегодня дежурит Михаил Георгиевич, ужасающий сноб, хам и склочник. Он преисполнен раздражающей уверенности, что весь интеллектуальный потенциал дежурной смены располагается под сводом его собственного черепа, и убеждён, что все остальные разделяют это мнение. А кто не разделяет, те долго и нудно объясняются у начмеда. Достаточно сейчас прилюдно сказать Мише, что он не гений, и можно не переживать за свою дальнейшую судьбу. Завтра на столе главврача окажется эпический донос на все дефекты моей работы за последний месяц.

    Я деликатно стучусь в открытую дверь ординаторской, и Миша поворачивает ко мне своё худое лицо, такое же бледное, как истории болезней, которые он заполняет. Вдруг он улыбается открыто и хорошо, встаёт навстречу и, коротко приобняв меня костлявыми руками, сердечно поздравляет с Восьмым марта.

    От удивления я не нахожу, что ответить, и, схватив свои истории, перехожу к тактике ведения больных.

    – Мне с вами всегда очень хорошо работается, – говорит Миша, – я спокоен за хирургических пациентов.

    – Что ж, приятно слышать, – отвечаю кисло, понимая, что, кажется, сегодня с мечтами о скандале придётся проститься, но всё же пробиваю шар, – особенно от вас, человека, не сказавшего ни о ком доброго слова.

    – Почему? Вы профессионал, и я давно это говорю, потому что это правда. А если человек ничего не соображает, почему я должен молчать? Это же тоже правда.

    Логика безупречна… Вспоминая Мишкины склоки, я вдруг понимаю, что он действительно воевал с людьми крайне низкого профессионального уровня и, по сути, всегда был прав. Меня саму раздражали глупость и нерешительность его оппонентов, но образ пассионария, принимаемый Михаилом Георгиевичем, бесил куда больше.

    – Вы всё же будьте помягче, – говорю я без особой надежды, – надо находить с людьми общий язык.

    – Но это же мракобесие какое-то! – вскидывается он. – Вот…

    – Кадровая политика не наше с вами дело. Если руководство считает возможным терпеть на службе дураков, значит, придётся общаться с дураками. И учтите, что в благожелательной и спокойной обстановке разумные решения принимаются чаще, чем в атмосфере скандала. Как говорил Мелвилл в «Моби Дике»: «Не оставаясь глухим к добру, я тонко чувствую зло и могу в то же время вполне ужиться с ним – если только мне дозволено будет, – поскольку надо ведь жить в дружбе со всеми теми, с кем приходится делить кров».

    – Вы правы…

    Михаил Георгиевич произносит эти слова первый раз на моей памяти, и я понимаю, что поссориться с ним сегодня никак не удастся.

    Прощаюсь, ещё раз принимаю поздравления с Международным женским днём и иду в приёмное отделение.


    Вот что бы мне вспомнить мою любимую цитату раньше, до того, как я завела привычку дерзить Владимиру Семёновичу! Странно, мне стало стыдно после первой же выходки, но на следующей планёрке я продолжила гнуть эту линию. Зачем я выступила с речью об отсутствии шокового зала? Дело было совсем не в этом, а в том, что некоторые доктора просто не хотят работать, им хоть шоковый зал, хоть бальный, пока выговор не влепишь, не пошевелятся. Потом притащила на планёрку тупые ножницы из операционной и буквально бросила их в лицо Владимиру Семёновичу. Хорошо, хоть отмыла от крови предварительно…

    Неужели мне так важно было доказать, что я не заискиваю перед начальством и не ищу лучшей доли? Самое интересное, что мои коллеги, в глазах которых я так хотела сохранить репутацию порядочного человека, установили с главврачом прекрасные отношения, в меру официальные, в меру дружеские, без панибратства, и в то же время с лёгкой ноткой враждебности – словом, комфортные для всех сторон, а я превратилась в несносную «большевсехнадо», эдакий слегка неадекватный персонаж, воспетый в своё время советскими кинематографистами, непонятно зачем.


    Приёмный покой встречает меня тишиной, пациентов нет, и дежурные сёстры приглашают меня на праздничный чай с тортом. Обычно они любят со мной дежурить, но не сегодня. Восьмого марта им бы хотелось, чтобы на моём месте оказался кто-то из хирургов мужского пола и символически поухаживал за ними. Простите, девчонки, но мне так грустно сидеть дома одной, уставившись на мёртво молчащий телефон, и получить единственную поздравительную эсэмэску, начинающуюся словами «Уважаемый абонент!». А ребята пусть побудут с семьями, хирургам редко это удаётся…

    – Главнюк заходил, – говорит медсестра Таня, – поздравлял всех и вас спрашивал.

    – Правда?

    – Мы сказали, вы на операции, так он расстроился вроде. Просил персонально передать, – Таня кивает на изящную цветочную композицию, поставленную в банку из-под солёных огурцов, – и открытку ещё.

    Огромная открытка не помещается в карман халата. С трудом разбирая убористый почерк главврача, читаю неожиданно тёплое поздравление и ставлю открытку рядом с букетом так, чтобы она закрывала ободранную этикетку «огурцы маринованные». Что ж, теперь у меня Восьмое марта, почти как у настоящей женщины.

    Не хватает только поцелуя, которым главный меня непременно одарил бы ради протокола, если бы застал в приёмнике.

    Подхожу к зеркалу. Свежее лицо, несмотря на ранний подъём и проведённую операцию, никакой косметики. Короткие рыжеватые волосы кое-где торчат, а кое-где примяты шапочкой. Симпатичная женщина, только совсем не в праздничном виде. Хорошо, что главный не застал.


    Почему-то не хочется, чтобы он видел меня некрасивой, хотя какая разница, если ему в принципе противно на меня смотреть?

    После выходки с ножницами Владимир Семёнович предложил мне составить список инструментов, которые нужно заказать. Я подошла к проблеме добросовестно и в первую очередь наметила встречу со старшей сестрой оперблока, любимым литературным героем которой является, судя по всему, крот из «Дюймовочки». Очень возможно, что у неё с незапамятных времён спрятаны где-то целые хирургические наборы, ещё в масле, а она их или бережёт на самый крайний случай, или просто забыла за давностью лет. С расходником вечно такая ситуация. Хороших ниток не допросишься, но наступает день икс, когда подходит срок годности, и мы обычные аппендициты шьём роскошными нитками.

    Пока мы изучали запасы в закромах, составляли список имеющегося и прикидывали, что нам надо, позвонил главный и ехидно осведомился, готово ли требование. Услышав, что нет, засмеялся и сказал, что так и знал. Что одного возмущения недостаточно, надо не только кидаться инструментами в главного врача, но и дело делать. Пришлось сидеть до ночи, чтобы подать ему список на утренней пятиминутке.

    Несколько раз Владимир Семёнович предлагал подвезти меня до дома. Я шла, понурясь, еле живая после операционного дня, а он притормаживал возле меня, нахально жал на клаксон и, изящно высунув голову из приоткрытой дверцы своёго шикарного автомобиля, спрашивал, не соблаговолю ли я сесть к нему в машину. Какой бы уставшей я ни была, всегда отвечала, что не соблаговолю. Я всегда чувствовала себя неловко в его обществе, а оставшись с ним наедине в замкнутом пространстве, совсем бы растерялась. Да это и неправильно – садиться в машину к главврачу на глазах у всего коллектива! Любая сотрудница может подумать, а почему это он её подвозит, а меня нет, и будет права, так что не стоит Владимиру Семёновичу приглашать меня, если он не хочет превратить свой автомобиль в бесплатную маршрутку.

    Вероятно, главный хотел в неформальной обстановке свести на нет нашу конфронтацию, но потом плюнул и прекратил меня замечать. На планёрках всегда смотрел в сторону, молча выслушивал мой доклад, почти не задавая вопросов. Обычно на пятиминутках у нас деловая атмосфера, каждый может высказать своё мнение или внести предложение, и информация будет принята к сведению, но стоило мне заикнуться о необходимости экстренного УЗИ, Владимир Семёнович осадил меня: «Если у вас есть замечание, пишите рапорт».

    Я не стала писать.

    А когда главврач зашёл к нам в отделение, чтобы посмотреть, как мы работаем, то очень мило общался со всеми докторами, а в мою сторону даже головы не повернул. Все сидели и смеялись, а я высокомерно писала истории в своём углу. Что ж, сама виновата! Одно дело мудрый оппозиционер, который нет-нет да и подкинет хорошую идейку, и совсем другое – истеричка, протестующая ради протеста!

    По-настоящему я совсем не такая, но Владимиру Семёновичу этого уже не докажешь.

    Странно только, что он не подвёл меня под сокращение! И цветы эти персонально для меня, и открытка…

    Зачем? Пытаюсь найти объяснение и не могу. Не нравлюсь же я Владимиру Семёновичу как женщина… Это исключено!


    Чтобы разбавить женский коллектив, зовём травматолога. Он с энтузиазмом принимается за торт, но почуяв напряжение с нашей стороны, спохватывается и сквозь зубы цедит поздравление.

    Мы с сёстрами переглядываемся и вздыхаем. Интересно, какой женоненавистник придумал этот день, в который каждая одинокая женщина чувствует себя одинокой вдвойне, а счастливая – такой же счастливой, как остальные триста шестьдесят четыре дня в году, не больше и не меньше.

    Все собравшиеся за столом – медики, а значит, разговор быстро переходит на профессиональные темы. Начинается нытьё о том, что врачи – единственная категория людей, работающая в условиях презумпции виновности, и как это тяжело.

    Это возвращает меня к мысли, что профессию пора менять, пока не посадили или не вчинили миллионный иск.

    Обычно схлопотать жалобу на себя ничего не стоит. Для этого достаточно нарваться на психопата с манией сутяжничества, всю остальную работу сделает он сам.

    Но сегодня, как назло, идут только милые люди, настолько вежливые и доброжелательные, что меня это пугает. Может быть, я в параллельной вселенной?

    Дежурные врачи часто сталкиваются с категорией людей, считающих себя умнее всех. Вместо того чтобы идти со своими хворями в поликлинику, они предпочитают являться в экстренную службу, выбирая для этого время в районе двух-трех часов ночи, когда, по их расчётам, в приёмнике меньше всего народу. Когда врач предлагает им обратиться в поликлинику, начинается зловонная риторика: «Вы отказываете мне в помощи?», «А если я умирать буду?», «Мы на вас налоги платим» и прочее в том же духе. К сожалению, понять, насколько серьезно состояние гражданина, возможно только после полноценного осмотра, а раз уж он проведён, то мне лично проще назначить лечение, чем тратить нервы, доказывая, что жизни человека ничего не угрожает и ему следует обращаться в поликлинику.

    Ну а сегодня подобный любитель быстрого обслуживания пусть только сунется! Я его в такую поликлинику отправлю!

    А когда он заведёт свою оригинальную песнь шантажа, лично дам ручку и бумагу и покажу, где у нас висит «ящик доверия» – выдержанный в светло-голубых тонах опечатанный железный короб с прорезью, куда граждане могут опускать свои анонимные и не очень доносы, разработка средневековой инквизиции и НКВД.

    Вдруг приходит в голову, что целителям прежних времён приходилось ещё круче. Их вообще по жалобам граждан жгли на костре, так что нам, в общем, жаловаться грех.

    После пациента с почечной коликой возникает вполне подходящий клинический случай. Плотный мужчина средних лет с номенклатурными щёчками и властным взглядом наверняка не привык к отказам.

    – Завтра обратитесь в поликлинику, – говорю я хмуро, глядя на суточную рану предплечья, и инстинктивно пригибаю голову, готовясь к буре негодования. Формально я совершенно права, швы на рану накладываются только в первые шесть часов, а то, что он не мог выехать с дачи, это, ей-богу, не моя проблема.

    – Спасибо, доктор, – голос пациента звучит неожиданно мирно.

    Да что ж за день сегодня такой?

    – Вы поняли? – уточняю я на всякий случай. – Сейчас я не буду оказывать вам помощь.

    – Да, понял, извините, что побеспокоил.

    Как тут выдержать характер? Беру страдальца в перевязочную, есть у меня свои секреты, чтобы рана зажила без грубого рубца.


    Итак, отказ в помощи не прокатил. Остаётся постыдное вымогательство. Это должно сработать, люди не любят платить за то, что можно получить даром.

    Смотрю на часы: треть праздничного дня Восьмого марта позади. Непонятно, как будет дальше, но пока дежурство смело можно назвать идеальным. Ни одного скандалиста, все пациенты с клиникой, словно из учебника, и утренняя ущемлённая грыжа тоже тьфу-тьфу. То, что в хирургии называется «удобный пациент». Поступил через довольно длительное время после ущемления, но кишка осталась жизнеспособной, и резекцию делать не пришлось. Странная закономерность, одних женщин на Восьмое марта судьба одаривает романтикой, а меня – только профессиональными удачами. Почему так? Возможно, я создана для того, чтобы лечить людей, не отвлекаясь на личную жизнь…

    А вдруг мне всё же удастся переломить судьбу? Если я сменю профессию, может быть, мне достанется хоть немного счастья.

    Я перестану быть машиной для спасения жизней, судьба потеряет ко мне интерес и позволит немного пожить для себя.

    Или наоборот, космос даёт мне таким образом понять, что сопротивление бесполезно и я должна идти предназначенным мне путём, никуда не сворачивая.

    Всё это пустые предположения, если мы что-то знаем о своёй судьбе, так это то, что нам не предсказать следующего её хода.


    Ну да, кисло думаю я, не предсказать… Так и будешь всю жизнь молотить в этом чёртовом приёмнике, возвращаясь в пустую квартиру только поспать, если не примешь срочных мер. Чтобы вписаться в поворот судьбы, надо крутить руль!

    Сосредоточенно хмурясь, придумываю грандиозный «косяк», который точно поставит меня под сокращение.

    Есть неплохой вариант: не положить в больницу какую-нибудь заслуженную бабку. Если она обременена родственниками, которых от желанной свободы отделяет только упрямство дежурного врача, жалоба практически гарантирована.

    Обычно я жалею таких старушек, их трудно назвать здоровыми, а при несовершенстве амбулаторной помощи госпитализация часто бывает единственным шансом улучшить им качество жизни, но сейчас накручиваю себя и торжественно обещаю – если нет прямых показаний, не положу!

    Но «Скорая помощь» никого не везёт.

    Заполняю истории, делаю текущий обход и только сажусь на диван с книжкой, звонок из приёмного.

    Аппендицит у молодого человека. Сам парень кажется вполне адекватным, но мама внушает на-дежды. Вымогательство ей точно не понравится.

    Открываю рот и понимаю, что физически не могу попросить денег за операцию. Издав несколько пробных звуков, замолкаю. Напряжённое лицо мамы расслабляется, ирония, кажется, в том, что она ждала, что я буду клянчить деньги, и готовилась дать достойный отпор.

    Предпринимаю вторую попытку, столь же бе-зуспешную. Мама с поджатыми морковными губами мне совсем не нравится, и я думаю, как здорово было бы сейчас обломать её уверенность в том, что в груди каждого врача пылает огонь бескорыстной любви к человечеству, но есть вещи, через которые я не могу переступить.


    Выйдя из операционной, без особой надежды проверяю телефон. Удивительное дело, но обнаруживается один пропущенный звонок с неизвестного номера. Что ж, если это был тайный поклонник, то он очень точно выбрал время, чтобы признаться в своих чувствах. Позвонил именно в те полчаса, когда я была в операционной и ответить не могла.

    Решаю не перезванивать.


    Наступает вечер, тихий и ясный, длинные тени ложатся на ноздреватые мартовские сугробы. Скоро снег совсем сойдёт. Я не курю, но выхожу на крыльцо вместе с травматологом и с удовольствием вдыхаю тёплый мокрый ветерок наступающей весны, приправленный сигаретным дымом.

    Сегодня мне не удалось заработать отрицательные баллы, что же делать? Остаётся единственный способ: завтра на планёрке обозвать главврача дураком или вором. А для гарантии тем и другим.

    Но он не дурак и не вор, грустно думаю я, совсем наоборот. Перед глазами возникает суховатое лицо Владимира Семёновича, с резкими морщинами и прозрачными волчьими глазами.

    Кажется, я влюблена в нашего главврача, хотя предпочитаю думать, что он меня бесит. Наверное, поэтому и хочу уйти, пока ещё есть силы для самообмана.


    Снова пьём чай с остатками торта, выжимая последние дивиденды из Международного женского дня. Включаем праздничный концерт, какой-то мужчина с внешностью раскормленного идальго поёт о своёй готовности поступить в рабство к даме сердца. Выглядит он так невыносимо пошло, что мы с травматологом снова идём на крыльцо. Подлетает «Скорая», разрывая ночь синими всполохами фонаря и сиреной. Водитель с фельдшером вытаскивают каталку, а знакомый врач зовёт нас. Бежим встречать пациента, по пути я успеваю посмотреть на часы. Полночь миновала пять минут назад, кончился Женский день, а вместе с ним и профессиональные удачи.

    Что ж, картина ясная. ДТП, шок. Закрытая травма живота наверняка, рёбра, голова… Уточнять диагноз будем в операционной.

    Быстро везём больного, я на ходу заполняю историю. Давление падает, времени ждать УЗИ нет, быстро делаю лапароцентез, в животе кровь.

    Михаил Георгиевич даёт наркоз параллельно с противошоковыми мероприятиями. Мимолётно отмечаю, что он на удивление сдержан и вежлив, неужели принял к сведению наш утренний разговор?

    В животе обнаруживается больше двух литров крови, источник кровотечения – разорванная селезёнка и брыжейка тонкой кишки. Могло быть хуже. Делаем спленэктомию и резекцию кишки.

    Кровотечение остановлено, теперь всё зависит от Миши. Мне видно часть экрана монитора, и я периодически поглядываю туда, чтобы не отвлекать анестезиолога. Давление ещё низкое, но не падает, и пульс приличный, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Миша – молодец!

    Только я успеваю это подумать, как слышу его крик:

    – Плазма нужна нам немедленно! Вы обязаны знать такие вещи! – и понимаю, что человек остаётся самим собой, несмотря ни на какие воспитательные меры.

    Вдруг слышу голос Владимира Семёновича. Галлюцинации что ли от недосыпа и усталости? Нет, он действительно стоит в дверях, не решаясь войти внутрь. Помнит, что ли, мои слова про клуб весёлого хирурга? По заведённому распорядку ему докладывают обо всех случаях тяжёлых ДТП, и с некоторым опозданием вспоминаю, что это должна была сделать я. Ура! Наконец-то провинилась! Не повод для увольнения, конечно, но при грамотном подходе…

    – Всё в порядке у вас? Помощь нужна? Мне помыться? – отрывисто спрашивает Владимир Семёнович.

    Я качаю головой, а Миша налетает как вихрь, мол, плазму надо капать срочно для профилактики ДВС, а где специальный аппарат для быстрого размораживания? Куда смотрит администрация? О чём, в принципе, думает главврач, не оснащая нашу заштатную больничку последними достижениями науки и техники?

    Я улыбаюсь под маской. Самое время и мне высказать главврачу какую-нибудь нелепую претензию, но куда там! – разве могу я пробиться сквозь Мишкин напор?


    Последний шов, повязка, и я оставляю Михаила Георгиевича готовить больного к транспортировке в палату интенсивной терапии. Иду писать протокол операции в ординаторскую.

    Там сидит Владимир Семёнович, положив подбородок на сплетённые ладони, и пристально смотрит на меня своими прозрачными глазами.

    Мне стыдно, что я уставшая, в ветхой хирургической робе и дурацком бумажном беретике, но я не снимаю его, зная, что наэлектризованные волосы будут топорщиться, как венок у статуи Свободы.

    – Разрешите доложить, что я сегодня работала очень плохо, – обхожу его и сажусь за компьютер, – не доложила вам, и вообще, плохо оперировала. Медленно.

    – Михаил Георгиевич сказал, что звонит по вашему поручению, так что не наговаривайте на себя.

    Я молча открываю папку с протоколами операций, надеясь найти что-нибудь похожее, чтобы не набирать заново текст, а просто изменить паспортные данные и некоторые детали.

    Повисает тягостная пауза, и Владимир Семёнович достаёт сигареты, нарушая свой собственный строжайший запрет на курение в стенах больницы.

    Я разрешаю ему курить и с наслаждением вдыхаю горьковатый дым.

    – Есть смысл рассмотреть мою кандидатуру на сокращение, – сейчас, в неформальной обстановке, можно быть искренней.

    Владимир Семёнович качает головой:

    – После того, как вы спасли человеку жизнь?

    – О, я не смотрю на свою работу так пафосно. Знаете, как говорят лётчики: если ты идёшь в полёт, как на подвиг, то ты к полёту не готов. Я просто делаю дело, и, господи, даже не знаю, как его зовут и сколько лет этому несчастному. И в лицо не узнаю его завтра. Видите, крайняя степень выгорания. Вы обязаны принять меры как руководитель.

    – Какие?

    – Уволить меня по сокращению штатов.

    – Тогда… – говорит Владимир Семёнович и надолго замолкает.

    – Что?

    – Тогда у меня больше не будет причины торопиться на утренние планёрки и гадать, увижу я вас или нет. Услышу какую-нибудь бодрящую гадость в свой адрес или вы высокомерно промолчите.

    Я молчу. Наверное, теперь точно слуховая галлюцинация или просто я уснула от усталости…

    Пока я раздумываю, сон это или не сон, моя рука оказывается в большой ладони Владимира Семёновича.

    – Я думал, вы замечаете, что я в вас влюблён. Женщины вроде должны видеть подобные вещи.

    Я качаю головой.

    – Мне это в голову не приходило.

    – Правда? Ничего не замечали?

    – Я думала, вы просто считаете меня психопаткой.

    Владимир Семёнович неопределённо улыбается и крепче сжимает мою ладонь.

    – Видно, мы просто не поняли друг друга, – говорит он тихо, а я снимаю бумажную шапочку. Причёска «противотанковый ёж», ну и наплевать!

    – Я приходил утром, потом звонил, но всё никак не мог застать вас. Сейчас не самое подходящее время признаваться в любви…

    – Почему? Хорошее время…

    Я не знаю, что сказать ещё, но тут Владимир Семёнович приближает свои губы к моим, и, кажется, начинается мой Женский день…

    Елена Нестерина. Хроника празднования 8 Марта, составленная за десять лет наблюдений

    Ольга Станиславовна Заварцева, по специальности аналитик, по профессии архивист. Пытаюсь систематизировать всё, что меня окружает. Просто потому что нравится.

    Хроника составлена по годам – первая запись сделана спустя год и один день после непосредственно события. Вторая – в процессе события. Третья – ровно на следующий день третьего года фиксации событий. Остальные – когда как.

    Но у меня всё строго.

    Отчёт 1

    Нас никто не поздравил с Восьмым марта. Это послужило причиной для дальнейшего развития событий – на много лет, как позже выяснится, вперёд.

    У Анастасии Папоровой был парень, который вчера начал праздновать день рождения брата. Папорова этого брата ненавидела – в его компании её парню всерьёз сносило кукушку. Как выяснилось, сносило с самого детства, когда братья ещё не пили. А уж когда начали пить и праздновать день рождения с алкоголем… Папорова сказала парню, что если он ещё раз… Если он…

    И вот он всё-таки ещё раз и если.

    Кроме парня, Папорову поздравлять было некому. Они с мамой поздравили друг друга, Папорова звонила на «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Она понимала, что мозг абонента тоже выключен или находится вне зоны действия, но надеялась, что рядом с мозгом есть или рассол, или «Антипохмелин», или дураку там, где он находится, наконец-то стало холодно, он поднялся в вертикальное положение и осмотрелся. Папорова подъезжала к дому, где жил брат, смотрела на окна. Свет в них горел, иногда мимо штор плыла неконкретная тень. Было ясно, что в квартире кто-то находился. Но степень соотнесённости этих людей друг с другом, их количество и половая принадлежность оставались неясны. Дурной брат трубку просто не брал, телефонов других гостей Папорова не знала. И, ругая себя и судьбу, пришла ко мне.

    Пришла и рассказала всю эту историю.

    Меня не поздравили по-другому. Родителям было плевать на повод – они подхватились и уехали в село к родственникам. Там они с наслаждением праздновали – тоже, по их привычке, всё равно что: главное, что нарядились, надушились, надарили друг другу подарков – и, рассевшись за длинным столом, вкусно и много ели, обсуждали блюда и способы их приготовления, степень воздействия съеденного на их организмы, правдивость того, что показывают по телевизору или пишут об ингредиентах, входящих в состав употреблённого. Папа пил, мама за ним следила, родственники пили или тоже следили, ели, пели, ели, пили, пели, гуляли по улице, бегали на двор, звонили, ели, пили, пели, плясали, пили, гуляли… Мне бы их счастье.

    8 Марта. И никто не поздравил…

    Я ещё не знала, что надо сильно по этому поводу переживать. Я сидела дома одна и раскладывала на компьютере пасьянс. На работе меня поздравили вчера, так что я даже и обижаться ни на что не думала. Но пришла Папорова и включила страдание. Тогда мы позвонили Муре. Папорова знала, кому звонить, чтобы поддержать её в горе без радости. Папорова – интуит. А мы все – одноклассницы, хоть и не самые близкие подружки. Но вот какие странные вещи иногда сближают людей.

    Мурочка начала страдать раньше нас – влюблённый в неё дяденька неожиданно оказался женат. Именно поэтому он не смог поехать с ней в дом отдыха «Жолнеры». Мура отписалась от дальнейших отношений с ним, удалила номер его телефона. Оказалась у разбитого восьмимартовского корыта – и через двадцать минут после нашего приглашения уже звонила мне в квартиру, позвякивая тремя бутылками ликёра «Бейлиз», которыми задарил её женатый недо-жолнер.

    О, прекрасный ликёр, по семьсот пятьдесят грамм в бутылке на человека! Мы сели на пол, разбросали на полотенце всё, что нашли у меня в холодильнике, взяли каждая по бутылке – и стали представлять, что мы мушкетёры при крепости Ла-Рошель. Да, в прошлом году нам было ровно на год меньше лет, да, мы всего не учли. Но сидеть на полу и размахивать тяжёлыми тёмными бутылками было очень весело, пить ликёр из горлышка тоже.

    Ликёр глотался только маленькими порциями. Каждый раз эти порции становились всё меньше и меньше. Когда два раза по пятьдесят граммов в кафе, когда в составе кофе по-ирландски – это одно. А когда так много и в одного человека – это другое. Страдающая Папорова попросила мяса. Курицу, почти целиком, в это время съела страдающая Мура. Оставленный родителями прекрасный торт «Абрикотин» – последний из поступивших в продажу, снятый с линии производства как слишком сложный и требующий только натуральных ингредиентов, Папорова с Мурой потребовали унести долой с глаз. Сладкое твёрдое со сладким жидким мушкетёрам не лезло. Я сварила им пельмени, обсыпала перцем и обмазала майонезом. Они съели килограмм. Я из них самая толстая, но за челюстями страдания не успевала. Открыла банку домашней свиной тушёнки, намазала на куски батона. Обливаясь слезами, батоны девушки тоже съели, эстетка Папорова заедала розовыми таблеточками ферментов, иначе эстетский организм не принимал. Бежать за водкой не предложил никто. Водку мы не пьём.

    Очень вредно не поздравлять женщин с Восьмым марта – особенно когда им по двадцать семь лет, они, как Мура, хотят замуж. Или, как Папорова Анастасия Григорьевна, жаждут страстной любви и романтизма. Чего тогда хотелось мне – я даже не знаю. Оно до сих пор как-то неоформлено. Что-то неясное, милое, хорошее такое маячит впереди, а придать ему форму я не могу. Хочется чего-то вот, ну чтобы оно как-то. Не знаю. Даже приятно, что оно такое неоформленное и пока только маячит.

    Но тем не менее Мура и Папорова сконцентрировались и предложили прекрасную вещь: раз нас все предали – в том числе и меня мой мужчина, который не посчитал своим долгом у меня завестись, – КАЖДЫЙ ГОД СОБИРАТЬСЯ ВТРОЁМ И ОТМЕЧАТЬ 8 МАРТА! Должны же у взрослых сложившихся людей быть свои традиции? И у нас будет вот эта.

    Мы поклялись. Мы пожали друг другу руки. Мы чокнулись бутылками с ликёром.

    Мы поклонились телевизору, по которому шёл праздничный концерт, а Регина Дубовицкая проникновенно называла нас дорогими – и мы ей верили.

    Пусть Папорову рвало фесталом. Пусть звонила её мама мне на городской телефон и потом, в сопровождении шатающегося парня (да, того самого, со следами отсутствия абонента в сети и искреннего раскаяния на лице), материализовалась у меня на пороге и Папорову забрала. Пусть Мура улеглась у меня в комнате спать, и я включила ей фильм «Магнолия», который она посмотрела в своёй жизни уже раз сто пятьдесят. Пусть мне пришлось уйти спать к родителям.

    Пусть.

    Я сладко уснула на родительской кровати.

    Ведь ещё в том году не знала, что всё это действительно положит начало крепкой традиции.

    Отчёт 2

    Пишу, что вижу. Просто мы сидим, и я пишу. Анастасия Папорова и Маргарита Муранова молчаливы, сдержанны, даже, можно сказать, зажаты – потому что их действия фиксируются. Они не знают, что сказать. Как сесть. Что изобразить на лице. Как будто я их снимаю на видео. Я не снимаю на видео. Я просто пишу, протоколируя. Я отгородилась от них ноутбуком – поэтому они передо мной, как на сцене.

    Две артистки.

    Артистка Папорова рассталась со своим пьющим парнем. Вчера он праздновал день рождения брата – и ей ничего плохого из-за этого не было. Папорова не страдала!!! Нет – десять!!!!!!!!!!

    Вот так она не страдала. Она вообще даже практически весь год про него не помнила. Папорова, я всё пишу, что ты думаешь? Говори-говори, я быстро печатаю.

    Папоровой нечего сказать. Она бросила этого хрена, летом завела аниматора – работала в Турции не самым последним человеком развивающегося туристического агентства, выучила турецкий язык, простой и весёлый. Аниматора сама бросила, он изменил ей с аниматоршей, да ещё и по глупости, потом кусал её за кожаные турецкие босоножки, бился в натёртые этими босоножками раны на щиколотках, получил удар папкой с документами по глупой голове – и вплоть до октября, пока был сезон, наблюдал подъём Анастасии Григорьевны на высоты, оставаясь со своёй роскошной фигурой и брутальным лицом низовым аниматоришкой. Ха-ха-ха!

    В Москве с Папоровой заигрывал руководитель направления «Ближний Восток – Малая Азия», женатый на дочери заместителя руководителя руководителей направлений. Папорова могла бы тоже дать папкой по голове. Хоть ближневосточный мужчина был красив, телом бел и белокур, но женатый мужчина – это святое, не тронь! Скажи же, Мурочка?

    Папорова завета Мурочки послушалась. Страдая. Но соблазнить белокурого хотелось.

    Мурочка за год не продвинулась ни на йоту. Она доктор. Она принципиальнее нас с Папоровой, умноженных на мою маму и возведённых в третью степень моральных качеств моей начальницы Зотиковой, которую в нашей бюджето-распилочной госконторе прозвали Сосвятымиупокой. Если мораль Папоровой – да, Папорова, это правда, сиди и не прыгай – подвижна и вариативна, легко поддаётся денежно-подарочному нажиму, то Мура – кремень.

    Это не лесть, Муранова, это дурь.

    Я и сама не знаю почему, но так считается. Мне кажется, что я не только о себе, но и о мире ничего вообще не знаю. У моей одноклассницы ребёнок ходит во второй класс.

    Класс!

    Не летайте надо мной, гули-гули! Над моею головой, словно пули! Не цепляйтесь вы ко мне, Гали-Вали, я Маруськами вдвойне опечален…

    Мура, это ты поёшь? Это она поёт… Этот наивный клип крутили тогда, когда мы заканчивали наши институты. Дядя влюблён в мать и дочку, их зовут Марусями… Дуристика, а смешно.

    Мура, ты поёшь? Доктор, вы пьяны?

    Мы сидим в ресторанчике. Вокруг пары. Группы за столиками.

    Мы тоже хорошая группа. Мура очень красивая. Папорова – ты стильная, Папорова. Так и запишем. Я розан. Зачем ты так говоришь, Анастасия? Ты злая? Поняла-поняла, розы некрасивыми не бывают! А-а-а… Но розан – роза мужского рода? Кто гонит? Я?!

    Встречаться на 8 Марта – прекрасная традиция!

    Мы чинно выпили бутылку «Crystal». Муранова М. Н. лезет ко мне в компьютер и диктует, что на этикетке бутылки написано «Cristal», это же по-французски. А я что напечатала? Ну я не знаю, как тут быть. Пусть останется написано как есть, у меня тут всё-таки хроника. Даже если шампанское поддельное. Папорова уверяет, что не поддельное – она такое сто раз пила. Просто надо было не понтоваться, а заказать что-то другое, тогда хватило бы денег купить по бутылке на каждого – и было бы как в прошлом году. Да потому что традиция бы поддержалась, почему? Это Мура всё никак не уймётся.

    Так и запишем: посидели хорошо.

    Мы встретимся снова.

    P.S. Всё, что произошло год назад, я зафиксировала на следующий день утром дома. Сделала более ранним постом. Так что всё стало хронологично. Отныне и во веки веков.

    Аминь!

    Отчёт 3

    С нами Девайсовна. С нами, с праздником, с девайсами. Разложила все их вокруг себя и наслаждается. Одно втыкается в другое, они синхронизируются между собой, что-то чему-то чего-то привносит, добавляет функций, мощности и возможностей. Мы всё прекрасно понимаем и используем, да-да, мы именно пользователи, а Девайсовна девайсами одержима. Девайсовна работает с девайсами. Ей за это платят. Девайсовна – тоже наша одноклассница.

    Можно было бы подвергнуть обструкции Муранову за то, что она пожалела Девайсовну, которая в гнутом унылом виде встретилась ей на улице, и пригласила на нашу закрытую вечеринку. Изгнать её из нашего братства. Позор, Мура! Изгнать тебя, изгнать! Но мушкетёры такими вещами не занимаются. Да, они изгнали из числа живых тётеньку Миледи – и снова благородные. Мы злимся, но даже Девайсовну прогнать не можем, не то что Миледи голову отрубить. Хотя Девайсовне отрубить можно было бы – у неё в ушах наушники, она не успеет среагировать. Зачем мы ей нужны? Она даже про наше сплочённое мушкетёрство не знает, поэтому и в д’Артаньяны проситься не будет. Папорова, мы не выясняем, кто из нас Портос, поняла? Видите надпись: ЕСЛИ НАЗОВЁТЕ МЕНЯ ПОРТОСОМ, Я БОЛЬШЕ НА ВАШИ 8 МАРТА ХОДИТЬ НЕ БУДУ. И ВООБЩЕ ВАС ПОШЛЮ.

    А-а-а! Вот зачем мы Девайсовне: она вынула из ушей бананы и начала хвалиться. У неё не было публики. Она работает в окружении мужиков. Закупки и поставки. Телефоны, флешки, выносные хранилища памяти, адаптеры, шнуры… Что ещё, Девайсовна? Она думает, что я с кем-то переписываюсь, типа чат у меня, я не совсем здесь. Поэтому хвалится Муре и Папоровой. Не личной жизнью хвалится, а грёбаным оборудованием и возможностями, которые каждый из её любимых девайсов ей то и дело открывает. Делится знаниями. Она счастлива, что знает. Что может. Что имеет. «А этот девайс… А с этим девайсом… А для этого девайса…» Хотя имя своё она помнит. Но мы её больше так не называем.

    Эх, Девайсовна-Девайсовна…

    Испортила нам праздник.

    Превратила его в сборище имени Девайсовны.

    Не дала рассказать Папоровой, какие у неё проблемы в личной жизни.

    Не дала всплакнуть Муре и в конце плача сообщить неизменное – что она верит в позитив.

    Пока Девайсовна вещала, мы ели. А она только собрала с салата розы из редиски.

    На каком оборудовании работает её мозг? Что за источник энергии использует?

    Девайсовна выступила, сложила в сумку свои многочисленные девайсы, любовно стуча по ним акриловыми ногтями, вжикнула молнией. Вздохнула и откинулась на спинку стула. Розовые щёчки, довольство и умиротворение. Вампир.

    С праздником.

    Отчёт 4

    Если сказать, что ребёнок родился у Папоровой из-за Девайсовны, это будет не совсем неправда. Если бы не было с нами тогда Девайсовны, мы смогли бы узнать о его формировании в организме Анастасии несколько раньше. При Девайсовне она ничего говорить не стала. Мы молча, как выжатые лимоны, расползлись по домам с той вампирской встречи.

    И Папорова сообщила только неделю спустя.

    Что соблазнила женатого. В принципе, как и планировала. Того самого белокурого красавца, ответственного за Малую Азию. Который никогда не разведётся с дочерью своёго же руководителя. Соблазнила неудачно. Чтобы всем сохранить лицо и не потерять должность, друг о друге и том, кто неуклонно развивается в органах малого таза Анастасии Папоровой, отец ребёнка и носитель ребёнка поклялись забыть. Папорова забыть не смогла – доктор Муранова контролировала её на всех подступах к аборту.

    Так что сегодня мы праздновали 8 Марта дома у Папоровой, Папоровой мамы и сына Папоровой, Папорова Коти. Запись сделана спустя полтора часа после завершения празднования.

    Коте скоро шесть месяцев. Хороший Котя. Пока мать работает, сидит дома с бабушкой, ест смесь из бутылочки, страдает запорами и диатезом. Выглядит плохо, но очень весёлый и милый, ясные глазки. Муранова утверждает, что он развивается гармонично, а запоры пройдут. Я надеюсь – потому что жалко мальчика, весь в корках и болячках. И лицо такое вытянутое, как рыльце. Просто копия отца: а уж на фото этого козла мы насмотрелись… Ну как он мог показаться Папоровой красавцем? Что у Папоровой в голове? Я по-прежнему смотрю на то, что происходит с окружающими, и удивляюсь. Удивляюсь и ничего не понимаю. Уж мне такой выхухоль – даже неженатый – никогда бы не понравился! В чём разница между мной и Папоровой, которую он очень даже устраивал? Мура тоже ответа не знает.

    Да, Мура… Мура и Котя, Котя и Мура. Как странно распределяются подарки судьбы: ребёнок родился не у заботливой Мурочки, а у неукротимой Папоровой, которая даже не уходила в декрет и появилась в офисе своёй турфирмы через месяц после рождения Коти. Она и сейчас плохо знает, как с ним управляться, – всё делает мама, которой пришлось брать отпуск по уходу за ребёнком. И это за несколько лет до пенсии.

    Мура просто молодец. Как же ей не лень! Я до сих пор боюсь взять Котю на руки. И не потому, что мне не нравится его мордочка в коростах и слюни, которые он роняет. Просто вот как-то не могу… А Мура его таскает. Котя Муру любит. Мяу. Она очень старается. Я специально наблюдала, как Маргарита уверенно, будто шахматы на доске, переставляла на кухонном столе перед носом Папоровой баночки с протёртыми овощами и фруктами. Она их купила целую сумку и принесла среди прочих подарков младенцу и его семье. «Вводи, – всё повторяла, – вводи скорее. И наладится!» Но когда Папорова, её мама и Мура начали вводить ребёнку банку пюре, я уже не выдержала и ушла к телевизору. Так и бродила между ним и холодильником.

    Через два часа они втроём Котю укатали и законопатили в кроватку. Ну да – и пришли ко мне в гостиную праздновать. Стол я накрыла знатный. Времени-то у меня о-го-го сколько было!

    А девайсы в этом году стали называть гаджетами.

    Отчёт 5

    Арам-зам-зам, арам-зам-зам! Гули-гули, гули-гули, гули-рам-зам-зам!

    Это Мура поёт. Поёт и пляшет. 8 Марта мы отмечаем в Турции – Папорова, спасибо тебе!

    Музыка! Бассейн! Диджей направляет стробоскоп в этот бассейн. Внимание: в бассейне Мура! Всё как положено: колготки, туфли, вечернее платье, укладка и макияж. Всё, всё там. Арам-зам-зам, арам-зам-зам!

    Русские, русские идут! В бассейн прыгают два молодых человека. В мелькающем свете стробоскопа все трое гонят волну и визжат. Тот, кто прыгнул с пивным бокалом в руке, поднимает его высоко и кричит, что пьёт за здоровье девушки. В момент прыжка пиво в бокале сменилось водой из бассейна. Думаю, парень это заметил, потому что пить не стал, всё больше орал и размахивал руками. Не кул, совсем не кул, герой бы выпил…

    Папорова не терпела конкуренции – она тут же организовала заплыв в ночное море. Кому март, а кому имидж. Привязав парео на вырванный из рекламного модуля пластиковый шест, Анастасия принялась собирать женщин под знамя Клары Цеткин. Со знаменем в руке она сразу стала самой красивой, тем более что аниматоры подыгрывали ей, зная её суровый нрав. И злопамятность, я бы добавила. Она загнала четырёх клуш в море, оставив вытащенную из бассейна Муру дрожать у прибоя – Папорова знала, что Мура плавает красиво, но в такую холодную воду не полезет никогда.

    Со знаменем в руке она поплыла. Аниматоры вооружились кругами и выставили в авангарде пляжного спасателя Джабраила.

    – Мужчины, докажите, что вы нам нужны! – кричала Папорова из воды, игнорируя логические связи между предложениями. – Мы без вас можем всё! Кто сумеет меня догнать? Я первая доплыву до буйка!

    Одна пловчиха сломалась и вернулась. Муж стремительно примчался к ней с полотенцем. Остальные барахтались в волнах. Их было хорошо видно – всё пляжное освещение повернули в сторону женщины со знаменем.

    Довольно быстро и азартно всех их, и Папорову первую, выловили. Папорова пригласила участников в кальянную. Среди ковров, подушек и сладкого дыма она продолжала быть царицей. Выбранные Папоровой мужчины активно доказывали, что они ей нужны. Она смеялась победным смехом, и её вполне можно было понять.

    В роскошной кальянной оказалось тепло, благостно, и затерявшаяся в массовке Мура уснула. Папорова вяло предлагала мне поддержать традицию и закрутить роман во-он с тем дядей, явно женатым, но мне было лень.

    Виски, лукум, баклава, пишмание, гранатовый чай – 8 Марта в Турции выдалось на славу. Я хочу стать гастрономическим туристом.

    Отчёт 6

    Мура замужем! Мура в скайпе. Мура поздравляет нас, снова собравшихся в квартире у Папоровой, с Международным женским днём.

    На экране колышется довольное лицо Маргариты Мурановой. Они с мужем на международном симпозиуме молодых врачей-эндокринологов в Мюнхене, так чего же не поздравить нас из международной поездки? Вторую половину экрана занимает муж Муры, Котя. Да, его тоже, как и сына Папоровой, зовут Котей, Константином. Мур-мур, кис-кис и сплошное мяу. Сыну Папоровой завели котейку, сплошное мяу неукротимо льёт в обувь и портит вещи. Котики захватили мир! Они лезут из компьютера, выскакивают на экран телефона, а вот сейчас карабкаются мне по колготкам. И – да – колготки-то мне и порвали! Убью котю! Кошачью морду.

    Котя маленький человеческий ещё только лезет под стул, хочет спасти своёго котэ. Вместо того чтобы поговорить с молодыми эндокринологами, я прыгаю вокруг стула и пытаюсь избавиться от Коти и коти. Папорова, от которой неистребимо пахнет котом, не реагирует и продолжает спрашивать о Мюнхене.

    Мура вышла замуж осенью. Муж свеж, муж врач, муж из Нижнего Тагила и теперь прописан в её квартире. Он любит Муру, они познакомились на аналогичном симпозиуме, им везло, их вело к свадьбе. Всё вело. Во всём везло.

    Свадьба была хорошая. Я второй раз в жизни оказалась на свадьбе. Будет выходить замуж Папорова, начну писать хроники свадеб и празднований годовщин. Я предложила это начать прямо с годовщины свадьбы Муры – и Папорова расплакалась. Что, какая ей свадьба, кому она нужна. Это новость. Разве Папорова правда хочет замуж? Зачем? Она только что купила большую квартиру – никого им там лишнего не надо. Даже кота этого я бы туда не повезла – ссать в тапки… Ладно-ладно, кота не трогаем, пусть ароматизирует пространство вам на здоровье.

    Папорова не хотела рыдать на глазах у счастливых молодых – и выключила скайп.

    Мама её уехала к подруге в Лианозово. Мама отдыхала. Мама обычно хорошо её утешала, мама у Папоровой золотая. Я утешала плохо. Я привезла торт. Большой «Киевский», московского производства, но Папорова худела. Пока мы это выясняли, Котя влез в него двумя руками, наелся крема, размял безе и накидал по полу орехов. Месяцы борьбы с диатезом коту под хвост.

    Папорова долго его мыла, ругала и рыдала в ванной.

    Так-то ничего страшного не случилось, даже весело, но всё как-то глупо, вроде как ни к чему, непонятно зачем. Смеяться не хочется. Папорову жалко. Столько энергии, столько воли к победе и радости жизни. И что? И ничего… Это она так говорит, что ничего. Но у неё жива мать и есть готовый здоровый ребёнок. Этого мало для счастья? А если бы у неё был любимый муж, была бы она счастлива? Счастье – это муж? У Муры нет матери и ребёнка, но есть муж. У меня нет мужа и ребёнка, только родители – это много или мало? Женское счастье – это не просто человеческое счастье, а какое-то специальное? Для полного счастья в этом наборе должно быть обязательно всё из перечисленного?

    Почему же нет международного мужского дня? Неужели и правда потому, что все остальные дни в году – и так мужские, и мужское счастье более достижимо? Но это неправда. А в чём тогда правда?

    Тоска.

    Папорова несчастлива ещё и потому, что Мура счастлива. Мура не бывает несчастлива от того, что другим хорошо. А я бы сказала – ровно наоборот. Мура врач, и Мура очень благородная. Но страдает-то Папорова.

    Всех так жалко, так жалко…

    Отчёт 7

    Я живу в айфоне. Вот как его купила, так теперь там и живу. Там у меня всё. Пишу сейчас в него. Удобно. Это маленькое аккуратненькое окно в мир даёт ощущение соотнесённости и сопричастности. Я всё вижу, всё знаю, я всегда в центре событий. Я всегда на связи – с любым человеком, местом и раздатчиком информации.

    Мура пригласила отмечать 8 Марта у них дома. Муж, очаг, умиление. Папорова ехать не хочет. И я не хочу. Во-первых, понятно, что нелепый праздник. Во-вторых, не такие уж мы подружки. Все втроём мы не виделись больше года. Что нам обсуждать? Мурочка этого не понимает, из своёй счастливой норки ей хочется милоты для всех остальных. В-третьих, они даже не стали читать мою хроникальную запись, которую я им старательно разослала ещё год назад. Они не читали – я спрашивала. Отмазались как-то вроде «Пока некогда», «Я обязательно», «Ну ты там круто, ага, как всегда, чётенько…», «Сейчас реально цейтнот, позже»…

    Зачем я тогда это фиксирую? По привычке? Графомания неизлечима? Взять и из вредности, раз они не читают, выложить где-нибудь! Пусть люди читают и комментируют. Сейчас, я смотрю, массово переходят в Фейсбук. У меня там друзей почти шестьсот человек, из них одноклассников, думаю, пятнадцать, ещё человек десять просто наших с Мурой и Папоровой общих знакомых. Но чтобы кто-то комментировал нашу историю… Вот почему-то не могу.

    А на просторах Фейсбука тётки сегодня поздравляют друг друга цветами и котиками, жалуются и ругают совковый праздник, который надо убрать из календаря, подлизываются дяденьки, аккуратно втираются рекламы. Всё то же самое, но прикольно. Можно не отрываться от дивана, смотреть в айфон и быть в курсе.

    Так что я предложила Маргарите и Насте устроить конференцию. Будем сидеть каждая у себя дома, видеть друг друга, разговаривать, чокаться с экранами и не напрягаться утомительной поездкой, уборкой после гостей и так далее.

    Я поставила свой айфон на подставку. Принесла коробку пирожных, большую кружку чая и нарезанный ананас – чтобы не так потолстеть от съеденного. Ха – Папорова стала блондинкой! А за спиной Муры пробежал муж, помахивая лапкой.

    Папорова сказала, что она в отношениях. Всё сложно. Отношения первые, и отношения вторые. Происходят параллельно. Одни отношения живут с ней в её новой квартире (старую она продала и положила деньги в банк). Другие отношения моложе первых на одиннадцать лет, её саму на десять, хороши собой, москвичи, верны, но небогаты. Тогда как первые горят желанием покорить Москву и корыстно использовать в этом Папорову Анастасию. Она это чувствует. Но они дарят ощущение стабильности, надёжности – за что и взяты под крышу родного дома. Эти отношения подарили цветы и серьги, уехали по делам до вечера. За это время нужно встретиться со вторыми отношениями, так что скоро Папорова будет собираться.

    Мурочка предлагала на следующий год встретиться обязательно в ресторане, обязательно вместе со своими мужчинами – чтобы получилась большая шумная компания, ведь какая разница, что праздновать, главное – вместе, потому что нет ничего приятнее общения, потому что можно не успеть, ведь люди смертны… Даже всхлипнула. Муж, который тут же примчался, её успокаивал, холил и лелеял, по лицу Папоровой было видно, что она сейчас вот-вот выключит всё на фиг. Мура успокоилась. Мы по-обещали встретиться. Ах ты, Мурочка.

    Но я реально не хочу встречаться. Перед Мурой было стыдно. Зачем наобещала? Вот они, все эти братства, традиции и клятвы. Тошные невыполнимые обязательства.

    Или это просто вообще радость от этого всего кончилась, а общение, которое не по работе, стало бессмысленным?

    Ночью в квартиру ввалились мои неугомонные родители – из гостей. Хохотали, шикали друг на друга, уронили в кухне табуретку. Почему им весело? Толстые шерочка с машерочкой. Плохо, что я у них одна. Им бы, по-хорошему, нужно было завести ещё пяток таких же жизнерадостных позитивных потомков – и тогда этим позитивом они бы поделились с пятью людьми. Те вовремя и удачно женились бы на ком-то. Получилось бы ещё пять дружных семей. А тут только я…

    Надо погуглить, кто такие шерочка и машерочка.

    Отчёт 8

    Любовь не может пройти. Страсть никуда не девается. Если это сердечная страсть, в смысле душевная. А не физиологическая. Та – да. Та проходит, и никто её за это не осуждает. С ней всё понятно.

    Это я за Мурой записала. Её разлюбил муж.

    Это трындец. С Мурой такого не должно было произойти.

    Они в институте давали клятву Гиппократу. В загсе давали клятву Гименею. А это точно так же нерушимо, как Гиппократу – иначе зачем же клясться? Мура искренне не понимала. И я не понимаю.

    Они собирались венчаться – давать клятву не древнегреческому богу, а Богу нынешнему. Чтобы и ныне, и присно, и во веки веков… Но потом пришли к выводу, что это лишнее. «Достаточно, – сказал муж, – нашей клятвы друг другу». Да, так и сказал: «Я – царь своему слову. Раз поклялся, значит, всё».

    И вот теперь оно и есть – всё. Укатил в Нижний Тагил. Пока в отпуск.

    У нас такое вот 8 Марта. Мы у Муры дома. И Папорова приехала. Она задвинула кого-то из своих отношений (не воспроизведу, что она рассказывала о нынешнем состоянии дел), отменила встречу со своими основными (и очень крутыми) подружками.

    Вот сейчас бы забегать по комнате, заржать, завизжать – про то, как пошло оно всё лесом, и жуёт-то оно пусть веник, вспомнить, что мы гардемарины, чокнуться чёрными бутылками и крикнуть, что не вешать нос, мы же один за всех. Но Мура была такая убитая, что даже не она, а Папорова напомнила мне, что мы были мушкетёрами. И предложила ещё пиратов Карибского моря вспомнить. Они там тоже условно один за одного, и судьба и родина у них едины.

    Почему не смешно? Ведь должно быть. У нас нет проблем, у нас есть деньги, собственное жильё, образование и интеллект, работа, мы способны восстановиться и быть интересными и открытыми для новых отношений. Или спокойно жить без них.

    А, наверное, потому, что никто не застрахован от перепадов чужих желаний. Мура не изменилась и уж тем более не изменила, не стала противнее, глупее, назойливее или равнодушнее. Она была объективно славная, светлая и добрая. Её любят пациенты, и врачебное начальство, думаю, ценит, раз она постоянно продвигается. С ней интересно, с ней общаешься – и как будто по мозгам и по сердцу мажут кисточкой, которую окунули в солнце. Улыбаться всегда хочется. Уверена, что муж Константин на это и повёлся. А теперь что, развёлся? В смысле, разводиться собирается?

    А вот он не знает! Не знает, что ему делать. Но вот так вот.

    Ни я, ни Настя Папорова не умели успокаивать. Уверять, что рано или поздно всё будет хорошо.

    Никто не знает, как будет. Может, Муре повезёт. Только в чём будет заключаться её везение? Что муж передумает в обратную сторону и вернётся? А надолго? И что Муре делать – жить в напряжении и ожидании, что его опять переклинит? Любить мир – но всегда быть готовой к войне, в смысле, к неожиданной смене приоритетов благоверного?

    Ответа мы не знали. Долго сидели у Муры дома, практически молча. Потом Настя уехала – у Котиной няни тоже должен быть праздник.

    Папорова сказала про няню. Значит, у мальчика уже няня, а бабушка отдыхает. А где же тогда мужчина для отношений? Тоже сидит дома с Котей, бабушкой и няней? Скорее всего, что никакой мужчина у Папоровых уже не живёт. Вот не расспросила я…

    Мура подробностей не знала.

    В этот раз, как когда-то 8 Марта восемь лет назад она у меня, я ночевала у неё. С праздником, дорогие женщины!


    P.S. Для фиксации истории это нужно обязательно записать. Поэтому я добавила в свой восьмимартовский файл эту запись – уже в апреле.

    Мурочкин муж вернулся из Нижнего Тагила. Случай исключительный. Некая женщина, с которой очень давно он имел отношения, попала в беду. Рухнул её бизнес, пошли долги, депрессия, страдания. Социальные сети свели её с давним возлюбленным, о котором много-много лет она и не вспоминала. Она рассказала ему свою историю. И Котя понял, что обязан помочь. Да-да, Котя был когда-то не так пушист, не так хорош, ту женщину он оставил на раннем сроке беременности. Пусть она кричала, что воспитает ребёнка сама, пусть требовала, чтобы он никогда не появлялся в её жизни. Константин исчез – то есть уехал в Казань, где учился на доктора, а когда летом вернулся в родной Тагил, той женщины там не обнаружил. Уехала. Уехала она, как выяснилось уже много лет спустя, совсем недалеко, сделала аборт, спустя годы вышла замуж и родила двоих детей. По нелепой случайности погиб её муж-бизнесмен, и дела, которые сразу перешли к ней, быстро покатились к краху. В момент краха она и разыскала Костю. Рядом с совестливой и принципиальной Маргаритой Мурановой он тоже стал в сто раз совестливее, а потому понял, что человеку, который когда-то из-за него сделал аборт и убил тем самым другого человека, он должен помочь. Так что теперь ему нужно ехать в Нижний Тагил и класть жизнь во благо спасения несчастной женщины с двумя маленькими детьми. Иначе он поступить не может, а потому, если к той женщине не уедет, будет себя презирать. За то, что он вынужден оставить Мурочку – в общем-то благополучную москвичку и перспективнейшего специалиста-новатора, он тоже будет себя презирать, но степень этого презрения окажется несравнимо меньшей. Жизнь-то физическая при этом ничья не пострадает! А что клятвы… Гименей и не то стерпит. Это уже я так шучу, муж Муры такого не говорил. Да – он, конечно, предлагал не разводиться, из квартиры не выписываться – вдруг та женщина так качественно встанет на ноги, что в помощи Константина перестанет нуждаться? И тогда он сможет вернуться к своёй любимой. Но если любимой это неудобно, то он немедленно разводится и выписывается.

    Настя Папорова сразу сказала, что это бред. И что поверить в такую версию невозможно. Только наивная Мурочка и глупая я могут поверить.

    Тем не менее Мура развелась. Доктор Котя уехал в Нижний Тагил спасать. Он же врач. Нет, этого Мурочка тоже не озвучила, это я за неё добавляю.

    Отчёт 9

    Мизансцена. Огромная квартира в новостройке. Здесь спокойно можно разместить хостел на сорок человек. Отличная кухня-гостиная. На большом обеденном столе гора бумажных носовых платков «Каждый день». Коробка с пакетиками чёрного чая байхового «Каждый день»; кое-как порезанный вафельный торт «Каждый день». За столом сидит Анастасия Папорова, она вытаскивает из пачки платочек «Каждый день», сморкается, плачет и наливает себе в рюмку коньяк «Каждый день». Так она встречает гостей.

    Турфирма, в которой работала Анастасия, разорилась. Топ-менеджеров уволили. И её, пусть не в первых рядах, но уволили тоже. Банк, в котором Анастасия хранила свои деньги, полученные от продажи старой квартиры и доходов в турфирме, попал под санацию и отзыв лицензии. Зависли на счёте доллары и евро – да-да-да, на счетах Анастасии Григорьевны лежали доллары и евро, почему эта туристическая женщина не доверяла рублям? Наверное, правильно не доверяла, но вот теперь она пытается вытащить свои деньги, и с каждым днём эта надежда становится всё призрачнее. Анастасия записывается в очередь, каждый день с раннего утра ходит в банк, как на работу. Что-то ей удалось снять – и она судорожно разместила деньги на рублёвом счёте Сбербанка. Надёжней некуда. Она не сдастся, это понятно, но сколько сил и времени ей предстоит на это грохнуть…

    Анастасия Папорова в ужасе экономит. Она отказала от места няне, Котя как миленький ходит в детский сад. Анастасия покупает всё самое дешёвое – и вот сегодня мы отмечаем 8 Марта с горой её сопливых платков на столе и кучей неразобранных пакетов из «Ашана» в углу кухни.

    Изредка Папоровой приходят поздравления. Иногда даже раздаются звонки. О-о, какой у Папоровой телефон: её верный аппарат «Nokia» сменился на «Kopia». Очень похож на тот, очень дёшево стоит, очень. Старый не сломался, нет, но сейчас нужно с таким.

    Ясно!

    Папорова пьёт. Закусывает бюджетным тортиком и снова наливает. Наши хипстерские закуски называет «забубонами», роется в своих пакетах, горестно вытаскивает нарочито невыразительного цвета баночки и коробочки с жёлто-зелёной полоской и стыдливой надписью по белому фону, просит ни в чём себе не отказывать, вытаскивать из пакетов закупленное и накрывать её убогий стол.

    Убогий стол на двенадцать персон вскоре ломится от обилия бюджетной еды и выпивки.

    Анастасия закатывает глаза, ходит курить на лоджию – не реагируя на выпад Муры, почему не куплены и не продемонстрированы зрителям сигареты «Каждый день», а продолжает ею поддерживаться иностранный бренд.

    И вот забодай меня комар – но во всём этом театре чувствуется что-то живое. Даже Мурочка веселится, активно включившись в процесс приготовления еды. Я пробую водку с белой этикеткой нонейм – хорошая водка! Папорова пробует тоже – у неё, наверное, коньяк точно с таким же вкусом.

    А содержимое баночек и коробочек ничем не отличается от обычной еды. Хотя, из чего делают обычную еду, я точно не знаю. Да, я живу с родителями и готовить не умею. Зато хорошо сервирую стол. Думаю, навык приготовления пищи мне никогда не пригодится – надеюсь, мои родители будут содержать меня до моей глубокой старости. Я им деньги – они мне уход и жизнеобеспечение, они мне свою пенсию – я им стакан воды…

    Мы сидим далеко-далеко друг от друга. Никаких сервизов – всё как хочет хозяйка, на бумажных тарелочках, а то и прямо на пакетах и упаковках. Вокруг нас бродят Котя и котя, папоровский сын научил своёго питомца не прыгать на стол и не воровать еду. Смышлёный мальчик! И симпатичный какой стал. Папорова призналась, что каждый день делала ему массаж – вбивала лицо внутрь черепа, чтобы на папашу не был так похож, у ребёнка-то кости и хрящи ещё подвижные. На кого там был похож сам папаша-то, на сайгака? На малоазиатскую выхухоль – это Мура подсказывает.

    И ведь вбила! Теперь у Коти круглое ровное папоровское личико, как мы любим.

    Почему я верила, что над всем, что происходит, уже не получается смеяться? Что впереди только тоска от ожидания подвоха и очередного предательства? Мы же сейчас вот смеёмся – и нам просто весело. Мы пожившие женщины старше тридцати пяти лет, у каждой свой социальный изъян: одна разведена, другая не была замужем, но с ребёнком, третья вообще ни в чём не участвовала.

    Или в генно-модифицированные овощи и выращенное на генно-модифицированных кормах мясо, которые входят в состав народных продуктов, добавляется мотиватор на бодрое отношение к жизни? Порошочек такой веселящий…

    Ну потому что вот мы сидим – из всех троих я самая счастливая и процветающая, у Папоровой и Муры – пьеса Горького «На дне», эмоциональном и личностном дне, разумеется. А ничего – и сидим, и едим, и смеёмся. Как будто и ничего страшного. Или это потому, что всё проходит, так пройдёт и это? И никакого порошочка?

    Надо же, как спаслась Папорова! Сменила социальную нишу – и стало хорошо? Услышав это, Папорова сразу вспомнила, что она страдает, выскочила на лоджию с сигаретой.

    Мура осталась со мной – спокойная, улыбается, пьёт чай. Когда видишь, что кто-то умеет так крепко брать себя в руки, вера в человечество поднимается. Мурочкин Константин, бросив столичную работу, пропал на просторах Урала. Мура с ним связи не поддерживает, не заглядывает на аккаунты общих знакомых. Мура работает.

    И Папорова будет работать – ей без работы скучно. Её уже приглашали в несколько фирм. Она тянет время и наслаждается разрушением. Сладко, как она сказала, падает на дно.

    Может себе позволить.

    А я же скачала клип про гули-гули. Не тот, который пляжный арам-зам-зам, а наш старый, студенческий. Который любит исполнять Мура. Про две Марусечки мои, две лапули, которые на свиданье не пришли – обманули. Мы посмотрели. Два раза. И чего мы так раньше ржали. Ведь понятно, что самодеятельность. Ражие мужики с накладными бородами, поддельная голубятня, женщины, которым, как сказала Анастасия Григорьевна, она бы даже полы мыть не доверила. Да-да, Мура, я понимаю, это смеялась наша молодость. Да, мы сейчас пожившие, пожили-то до фига уже, неандерталки в наши годы давно проводили на последнюю охоту внуков и передохли. Но пожить-то пожили, а жизнь всё ещё впереди. Да, Мура, заявляю это с трибуны. И я не виновата, что ты не отличила кошачий корм «Каждый день» от сгущёнки «Каждый день» и плюхнула себе на блин. Ешь теперь. Надо было не на Папорову смотреть, а на этикетку.

    Мы же ещё даже не начали плохо выглядеть. Ты-то, Папорова, завтра точно будешь выглядеть хуже, но тебе и можно, ибо не на работу. Да и вообще нефиг. Сделаешь биоревитализацию по скидочной системе – для кого в Интернете купоны продаются? Поддержишь в этот раз китайского производителя гиалурона, а не итальянского. Мы живы, это главное! Говорю я вам, Роза и Клара, с сегодняшней бюджетной трибуны, со всем присущим мне пафосом.

    Да, дальше мы поругались. Как не ругались ещё никогда. Сначала Настя с Маргаритой, потом я с Настей, потом они объединились против меня. Потом Мура вышла из коалиции и села плакать.

    А мы ведь и правда не друзья. Не подруги. У Муры есть крепкая медицинская дружба, Папорова сплошь в связях разной степени значимости; и у меня есть подруги, наросли из разных сфер жизни. А с этими-то пипетками мы – од-но-класс-ни-цы! Чего мы так друг к другу прицепились? Нужна негласная демонстрация успеха? Равнение на лучшую? Да, когда-то в классе мы были три королевы: я по оценкам, Папорова по влиянию на умы и общему руководству, Мура по красоте и патронажу убогих. Да, после празднования десятилетия окончания школы мы вдруг вспомнили друг о друге, а через месяц Папорова-то, восьмимартовская страдалица, и примчалась ко мне. Вот и создали, блин, традицию, вот и придумали способ общения. Всё так шатко, всё не-устойчиво. Мы не друзья, не друзья. Да и что такое дружба-то на самом деле? Разве была бы я такой нетерпимой к Папоровой, если бы она была моим другом? Ну, поглумилась бы, поприкалывалась, но всё равно поддержала её в её бредовых идеях. Раз она друг. А мне хочется навести её на правильную мысль, заставить не поступать плохо… Друга, видимо, надо любить и поддерживать любого… Да и Папорова не станет гнать своёго друга из дома и орать, что я ханжа, что поучаю её (то есть предлагаю ей то, что она не хочет слышать), что притворяюсь ангельской невинностью или невинным ангелом (не помню), а меня на самом деле видели с мужчиной. Муранова Маргарита тоже была недовольна моей скрытностью, тоже кричала, что я не друг, что зачем-то фальшиво взбадриваю их эрзац-надеждой (её слова), что впереди только мрак и сожаление об упущенных возможностях, зачем издеваться над одинокими людьми, если у самой всё шоколадно. Папорова ещё добавила, что я эгоистка и мне одной везёт…

    Ну, вот так это было.

    А не хотела я им рассказывать. Если – по озвученному Папоровой и поддержанному Мурановой мнению – счастье заключается в наличии стационарного мужчины, то я счастливее их. Потому зачем я буду ставить себя в заведомо выигрышную позицию? Я не хотела их ранить. Не хотела вызвать зависть. Сожаление. Слёзы – в конце концов!

    Слёзы всё равно были обильные. Вот что значит – насмеялись в начале.

    И я им всё равно ничего не рассказала.

    Да и нечего рассказывать. Всё в моей жизни по-прежнему. Я надеюсь, что так.

    У кого был Котя, у кого сейчас Котя и котя, а у меня Боба.

    Да – это про Бобу я им не рассказала. Ну смешно же.

    Отчёт 10

    Сегодня 8 Марта. Глупее этого праздника только 23 Февраля и День народного единства. Мы не празднуем. Я объяснила почему, и Боба понял.

    Бобу зовут Роберт. Да, Бобик, можно сказать. Кошачье-собачьи имена – надеюсь, это всё, что меня связывает с 8 Марта и Мурочко-Настенькиными традициями. Боба не кот, как Котя у Папоровой, и не муж, как бывший Котя Муры.

    Бобой назвала Бобу его бабушка. Маме и папе Бобиным пришлось присоединиться.

    Я с Бобой, и я полна фобий. Пусть так. Жениться мы не будем. Наверное, я Бобу люблю, но жить останусь с родителями. Бобе там нет места. Перед нами с Бобой весь мир, а маленькую норку счастья и уверенного покоя я хочу навсегда оставить за собой.

    Я постаралась предусмотреть всё. Обезопасить себя от всех страданий, которые могут обрушиться, – это я вынесла из опыта женщин, любивших без оглядки. Я не приобрету с Бобой никакого общего имущества, ни в коем случае не заведу ребёнка. Если ребёнка я захочу, то у меня будет чем платить его няне – я завела специальный депозит и перечисляю туда деньги. Гипотетический ребёнок будет только мой, и с голоду мы с ним не умрём. Чтобы в нашей с ним ячейке был отец, нужно, чтобы этот отец обязательно любил меня – а где гарантия, что гипотетический же отец не сбежит или не разлюбит меня, оставаясь в семье только ради ребёнка?

    Нет, в ресторанах мы не платим с Бобой по счёту пополам, мы с ним одинаково щедры и не мелочны. Он такой славный. Я и не знала, что можно так радоваться кому-то. Я радуюсь. И уж тем более я никогда не думала, что эгоистичное, лживое, нестабильное и подлое существо под названием «мужчина» может вызывать к себе такую приязнь. Поэтому никакого совместного быта. Мне так хочется заботиться о Бобе – но я не буду. Я должна очень постараться.

    Это виновата природа, это всё гендерность – думаю, Клара и Роза, чьи труды я так и не изучила, тоже это понимали, а потому призывали к равенству. Природа ради продолжения человеческого рода заставляет женщин очаровываться мужчинами, осеменяться и взращивать потомство без гарантий верности партнёра и, главное, его помощи в этом взращивании. Религия назвала эти природные флюиды любовью, поставила воспроизводство на контроль и поток, снабжая население своёвременными вводными – и женщины, подгоняемые заложенным природой томлением, ожидавшем любви и нежных чувств, окончательно закабалились. Трепетать, ожидая, надеяться, бояться, пытаться нравиться, украшаться, молодиться, учиться не упускать любовь и быть желанной… Я не могу в этом участвовать. А нежности хочу. Радости хочу. От взаимной приязни возникает счастье. Так приятно чувствовать себя счастливой. А когда мы счастливы взаимно…

    Но Боба… Ну зачем ты Боба? Я боюсь, что в этом имени кроется разгадка этого временного помешательства. Скоро очарованию наступит конец. Рано или поздно он у всех наступает. Исключения подтверждают правило, и я скорее тоже окажусь в числе тех, на кого распространяется правило, а не крошечная доля исключения. Такова статистика. Исключение – это чудо. Кто сказал, что чудо достанется именно мне? Некоторые, правда, по поводу себя именно так и думают. Что с ними произошло чудо, в их жизнь вошла великая любовь. В мою не вошла. Это случайность.

    И я не путаюсь в показаниях. Я фиксирую очередное 8 Марта.

    Без слёз перечитать написанное за десять отчётных лет не смогла.

    Боба никогда не видел меня плачущей, а потому бегал за водой, волновался. Искренне, просто даже неудобно, до чего искренне. Где, где подвох? Когда Бобе надоест? Как только я расслаблюсь? Да я потому специально и не напрягаюсь, любите нас чёрненькими.

    Всё, не плакать. Интересно, над собственными дневниками рыдают только графоманы – или все?

    Какие мы с девчонками были всё-таки нелепые! Хоть и весёлые, если быть честной. Это такое веселье, разве нет? Почему я во всём сомневаюсь, даже в прошлом…

    Где сейчас Мура и Папорова? Не знаю. Знаю, что Папорова работает в турфирме, ориентированной на Скандинавию, буквально месяца за два до осложнения с Азией и Африкой соединив свою жизнь с горячими турами на счастливый север, и не прогадав. Она умная, Папорова. Да и интуит к тому же. Не плохая, не хорошая. Папорова как Папорова. Пусть она будет счастлива.

    А Мурочка хорошая. Она очень хорошая. Я тайно дружу с Мурочкой. Встречаюсь нечасто. Она такой славный человек, что, когда я о ней думаю и желаю ей счастья, моё несентиментальное сухое сердце обливается кровью. Потому что кто, как не она, большого человеческого счастья и заслуживает?!

    Если бы у Бобы был клон или близнец, я подарила бы его Муре. Самого Бобу она не возьмёт. Потому что мой. И останется в её представлении моим, даже когда мы с ним расстанемся. Она так сильно желает нам с Бобой счастья, а мне не дурить, что, когда она это говорит, у неё из глаз слёзы летят в разные стороны прямо-таки брызгами. Наверно, коллеги и пациенты такого за Маргаритой не замечали. Она настаивает на том, что главное счастье в жизни – это счастливый брак: только взаимная преданность, только нескончаемое очарование друг другом. Тогда ничего не страшно. Мура утверждает, что высказывание подкреплено опытом: потому что она на больных насмотрелась и сама пожила.

    И ещё она говорит, это неправда, что любящие люди должны смотреть не друг на друга, а в одну сторону. Это боевые подруги Клара Цеткин и Роза Люксембург могут себе позволить – вместе смотреть в далёкое туманное будущее, Маркс, Энгельс и Ленин на барельефе и красном флаге, ибо все они не в отношениях, а связаны по работе. А любящие – только друг на друга. Жить, жить, смотреть – и радоваться.

    Мы с Бобой летим на Танзанию. Скоро первая транзитная пересадка. Я же покинула архив и теперь работаю в экологической программе. С Бобой, с Бобой работаю. Где работаем, там и знакомимся.

    Пусть нашим с ним домом будет планета. Перед планетой мы равны. Чего я не могу сказать о природе, которая нашёптывает известными ей способами женщинам нужные ей программы, а социум эти программы поддерживает и продолжает усиливать неравенство. Иногда мне кажется, что Боба вышел из леса – а потому, как Тарзан, не знает социальных законов. Он заботится и как будто заглядывает мне в душу, а ещё потому, что не злится и терпит то, что я гоню в оборонительных целях. Как тяжело готовиться к тому, что такой дивный человек меня бросит! Пусть я всё предусмотрела, вплоть до договорённости о переходе в другую команду программы, но уже заранее больно.

    Боба смотрит на меня, Боба улыбается. Он ждёт, пока я закончу печатать.

    В самолёте тоже никто не празднует. Состав у нас интернациональный. Иностранцы не знали, а наши устали. Так что 8 Марта, помимо того, что часовым поясом сменилось уже на девятое, спокойно сошло на нет.

    Какой ты нежный, Боба, почему ты так смотришь, почему тебе хочется верить? Сколько женщин разбили себе сердца и поломали жизни, уверовав в то, что возможна жизнь за каменной стеной, если кто-то из твоих, Боба, собратьев, пообещал или внушил им это? Как надо вывернуться, чтобы поддерживать твоё желание быть этой стеной и оплотом счастья? Где взять такой ум и талант?

    Нет у меня ответа. Я тебя люблю, а себе не верю. Я готовлюсь, что ты во мне разочаруешься, я не умею бросаться с головой в омут любви и не бояться.

    Но у меня есть норка, туда я уползу.

    Выключаю айфон.

    Дай руку, любовь!

    Анна Хрусталёва. При выходе из вагона не забывайте свои вещи

    За стеной уже начали праздновать. Тянуло жареной курицей, слышался звон посуды, добродушное гудение мужских голосов, женский смех. Слов, к счастью, было не разобрать, но время от времени до Соколова вполне отчётливо доносилось: «Ну, за женщин, что ли!» Потом пили за любовь. И снова за женщин. И опять за любовь. Каждый тост сопровождался приглушённым звуком отодвигаемых стульев – складывалось ощущение, что у соседки Светки пировал целый гусарский полк. Соколов гонял по тарелке два остывших пельменя и не без раздражения размышлял о нелепости происходящего. Всё, всё нелепо. И курица эта, которую, судя по горьковатому запаху, Светка явно спалила. И грохочущие стулья. И однообразные тосты. «А главное, сами-то вы понимаете, – мысленно вопрошал собравшихся Соколов, – по какому поводу веселье? Вы что тут все, как один, члены всемирного союза имени Клары Цеткин? Или живёте по заветам матери нашей, Розы Люксембург? Нет, ну правда, что за идиотизм напиваться исключительно в честь того, что кого-то из нас однажды угораздило родиться с иным набором хромосом?! – Соколов и сам не заметил, как начал разговаривать с пельменями. – И Светка хороша. Четвёртый десяток разменяла, а как была дурой, так ею и осталась. Рада уши под лапшу подставлять. Раз в год ей споют, какая она умница-раскрасавица, а всё остальное время она будет белугой выть: где вы, нормальные, не одноразовые мужики?!»

    Когда званый ужин у соседки достиг кульминации и нестройный хор затянул что-то жалостливое о спрятавшихся ромашках и поникших лютиках, Соколов резко встал и выбросил холодные пельмени в мусорное ведро. Открыл холодильник, достал банку пива. Дважды встряхнул зачем-то и поставил на место – утром выходить на дежурство, вставать ни свет ни заря. А даже если бы и не вставать – ни сегодня, ни завтра он не будет употреблять из принципа.

    – Потому что 8 Марта, – громко заявил Соколов в пустоту, – не праздник вовсе, а сплошное недоразумение.

    «Надежда – мой компас земной», – это было последнее, что он услышал, плотно закрывая за собой кухонную дверь.

    Войдя в комнату, Соколов не стал зажигать свет, а тут же лёг на с утра ещё не заправленный диван. Завёл будильник на пять часов. Закрыл глаза. И тут же их снова открыл. Зараза! Завтра ведь белая рубашка нужна, совсем из головы вылетело. Соколов зажёг свет и долго перебирал вешалки в шкафу. Много чего интересного нашёл – костюм, который мать ему шила почти двадцать лет назад для школьного выпускного, замасленный комбинезон – в нём он когда-то валялся под машинами в автомастерской, прожжённую в нескольких местах ветровку для горных походов и ещё кучу всякого исторического барахла. Но форменной парадной рубашки нигде не было. Шлёпая босыми ногами по давно не мытому полу, пошёл в ванную. Вытряхнул корзину с грязным бельём – так и есть, вот она, родимая, лежит – печалится. Воротник и манжеты, правда, с лёгкой траурной каймой. И вообще, вид у рубашки несколько помятый, ну да бог с ней, из-под куртки всё равно толком ничего не видать.

    Соколов вернулся в постель. Лёг и снова закрыл глаза. Но тут зазвонил мобильник. «Кому не спится в ночь глухую?» – взвыл про себя Соколов. Кому-кому – маме, конечно.

    – Сынок, ты уже спишь? – голос у мамы был бодрый, будто не полночь на дворе, а сияющий полдень.

    – Сплю.

    – Ну, спи-спи. Я просто хотела успеть первой тебя с днём рождения поздравить.

    – Спасибо, мама, но мне завтра на дежурство вставать рано.

    – Да я знаю-знаю. Ты спи-спи, – продолжала щебетать мама. – Желаю здоровья, счастья, чтобы ты уж наконец семьёй обзавёлся, детишками.

    – Обязательно, мама, как только – так сразу! – Соколов изо всех сил старался сохранять спокойствие.

    – Вот ты всегда так, – будто бы даже обрадовалась мама. – Я ж тебе добра хочу. Кто ещё, если не родная мать, о тебе побеспокоится? Живёшь бобылём, питаешься кое-как, умирать будешь – никто воды не принесёт.

    – Мама! – взревел Соколов. – Я не собираюсь умирать. Я всего лишь хочу спать. Мне завтра на сутки выходить. Спокойной ночи. С 8 Марта тебя! – И отключился, не дожидаясь очередных апокалиптических прогнозов, на которые его мать была большой мастер.

    * * *

    Старший сержант Соколов всегда дежурил по праздникам. Несколько лет назад, когда он только устроился в подземку, дежурства по праздникам и выходным были своёобразной повинностью, которую без разговоров обязаны отбывать все новички. Через какое-то время его стали просить уже по-хорошему, мол, ты, Соколов, мужик одинокий, ни жены, ни детей, а кругом все семейные, тебе ведь не сложно выйти, правда? Ему было не сложно. Потому так и сложилось, что все «красные дни» календаря автоматически стали его неоспоримой собственностью.

    Метро Соколов с детства любил. Оно представлялось ему гигантским фантастическим городом, над которым не властны законы тоскливой повсе-дневности. Попадая сюда, он будто бы оказывался меж двух измерений: реальным и потусторонним, меж миром живых и царством мёртвых. Когда поезд на бешеной скорости врывался в тоннель, Соколов закрывал глаза и гадал, суждено ли ему вынырнуть на свет или отныне он будет вечно мчаться во тьме, как подземный летучий голландец. Люди ему не мешали. Даже в самый час пик, когда все вокруг толкались и натужно сопели, отвоёвывая себе клочок свободного пространства, Соколов оставался на удивление безмятежен: где ещё почувствуешь такое всепоглощающее одиночество, как не в толпе? А одиночество было единственным, чем Соколов по-настоящему дорожил. Поэтому, когда жизнь изрядно помотала его – чем только он не занимался, всего и не упомнишь, – Соколов, так и не найдя дела, которое захватило бы его всего, без остатка, отправился служить полицейским в метро.

    – Ты обалдел? – ужасались знакомые. – Решил похоронить себя заживо? Оттуда ведь уже не выбраться. И вообще – собачья работа.

    – Нормальная работа, – цедил Соколов в ответ.

    – Да где ж нормальная?! – горячились не на шутку встревоженные собеседники. – Бомжи, мигранты, фанаты футбольные – полный беспредел!

    – Нормальная, не хуже любой другой…

    И действительно, всякого он навидался за это время: драки с поножовщиной разнимал, самоубийц из-под поездов вытаскивал, карманников ловил. Но всё это происходило где-то далеко за пределами его внутреннего «я», а посему не трогало и не будоражило. Напротив: всё больше притупляло любые чувства, позволяло смотреть на мир, будто сквозь толстое стекло, прочное и надёжное, не пропускающее из-вне ничего лишнего, никаких не нужных Соколову эмоций и страстей. И это было главным. Поэтому о выборе своём Соколов ни разу не пожалел. Почти всё своё свободное время он тоже отдавал метро. Часами катался по Кольцевой в тайной мальчишеской надежде, что однажды его поезд, нырнув в тоннель, вынырнет из него где-то в совсем ином мире.

    – Здорово, Сокол, с днюхой тебя, что ли, – в напарники ему сегодня достался младший лейтенант Крыжнёв, вертлявый пацан лет двадцати пяти, чем-то смахивающий на гнома-переростка.

    «Какой я тебе Сокол», – подумал Соколов, но вслух сказал:

    – Что ли, спасибо…

    – А чё не спрашиваешь, откуда я про днюху твою узнал? – не унимался Крыжнёв. И захихикал, предвкушая эффект: – А оттуда, что старший по званию должен всё о личном составе знать.

    Соколов поморщился. Крыжнёв решил, что его шутку оценили, и, понизив голос, продолжил:

    – Проставляться-то будешь? Заодно и бабский день отметим. У тебя баба-то есть, Сокол?

    Соколов мотнул головой, что можно было расценить и как «да», и как «нет», и как «А не пошёл бы ты, Крыжнёв, со своими расспросами куда подальше». Может, этому недомерку ещё и душу излить? Рассказать, как издевались одноклассники, когда каждый год накануне 8 Марта учительница выстраивала у доски всех девчонок, а его, именинника, ставила посредине? «Мальчики, давайте поздравим наших девочек с Международным женским днём!» – с пионерским задором восклицала Алевтина Васильевна, а парни, давясь от смеха, из года в год дружно вопили: «Соколова, красавица, с Международным женским днём тебя!» Или о том, как изрисовывали ему книжки и тетрадки губной помадой, как, став постарше, подбрасывали в порт-фель женское бельё? Правда, потом, когда он перегнал всех на целую голову, шутки сами собой иссякли. Но, как говорится, осадок остался. Одиночество стало его надёжным прибежищам. И женщинам в нём не было места…

    – А у меня их аж две, – вновь не дождавшись ответа, продолжал Крыжнёв. – Одна рыжая, другая замужем. Круто, правда?

    Соколова замутило. Господи, а день ведь только начинается. Нужно срочно отключить звук, а по возможности, ещё и изображение.

    Утреннее метро было пустынным и тихим. Редкие поезда выпускали на платформу одиноких пассажиров, мгновенно растворявшихся во влажном сумраке переходов за гуляющими от сквозняков стеклянными дверями.

    – Скучный ты, Сокол, – вздохнул Крыжнёв. – С тобой от тоски хоть вешайся.

    В молчании они сделали ещё круг по платформе, уже усыпанной кое-где нежным бледно-жёлтым инеем мимозы, и собрались было вернуться в «дежурку», как вдруг Крыжнёв принял охотничью стойку.

    – Оп-па, на ловца и зверь бежит! – Ноздри его затрепетали, тонкие губы расплылись в плотоядной ухмылке. – Не хочешь развлекать меня, Сокол, придётся развлекаться самому.

    Прямо на них по лестнице спускался парнишка лет двадцати двух. Матовая кожа цвета топлёного в печи молока и глаза-маслины выдавали уроженца Средней Азии. Он ускорил шаг в надежде запрыгнуть в вагон уже готового к отправке поезда, как тут дорогу ему перегородила серая форменная куртка:

    – Младший лейтенант Крыжнёв, попрошу ваши документы.

    На смуглом лице не было ни тени испуга, разве что лёгкая досада проскочила между угольных бровей, когда двери вагонов с грохотом захлопнулись и поезд, набирая скорость, унёсся прочь. Молодой человек извлёк из внутреннего кармана куртки зелёную книжечку паспорта, вынул из-под обложки аккуратно сложенный вчетверо листок с регистрацией.

    – Так-так-так, – протянул Крыжнёв. – Адылбек Хасанов. Место рождения – Самарканд. Красивый, наверное, город, а, Хасанов?

    – Красивый, – улыбнулся парень.

    – А что ж тебя тогда в Москву-то принесло? – Соколов поморщился, понимая, к чему клонит Крыжнёв.

    – Так учусь я здесь, – пожал плечами Хасанов. – Студент.

    – Ах, студент, – протянул Крыжнёв, медленно разворачивая регистрацию. – И где же ты учишься?

    – В медицинском. Живу в общежитии на Одиннадцатой Парковой. Да вот же адрес в регистрации. А это студенческий, – студент достал из другого кармана синюю корочку и протянул Крыжнёву.

    – Ну это мы ещё разберемся, кто, где и с кем живёт, – осклабился Крыжнёв. – Пройдёмте за мной в отделение.

    – Отпусти его, – тихо сказал Соколов. – Ясно же, что у парня с документами полный порядок.

    – Отставить, товарищ старший сержант, – зашипел Крыжнёв. – Вы что, не видите? Регистрация явно поддельная, и печать на студенческом какая-то бледная, размытая. Фальшак, определённо. Ну, чё застыл?! – прикрикнул он на «пленника». – Шевелись, давай…

    Втроём они двинулись в дежурное помещение.

    – Значит, так, Хасанов, – войдя в «дежурку» и плотно прикрыв за собой дверь, без всяких предисловий начал Крыжнёв. – Я имею право задержать тебя на срок до сорока восьми часов. Пока свяжемся с институтом, где ты якобы учишься, пока запрос в общежитие отправим, время-то и пройдёт. Но можем всё уладить по-хорошему.

    – Денег у меня нет, – пожал плечами Хасанов.

    – …сейчас ты позвонишь кому-нибудь из своих друзей. Они за тобой приедут, а с собой привезут… – тут Крыжнёв нацарапал что-то на полях валявшейся на столе газеты, затем быстро оторвал исписанную полоску, скомкал её и сунул в карман.

    – Некому звонить…

    – Ясненько, – с притворным сочувствием зацокал языком Крыжнёв. – Что ж, бывает… Но, как правило, быстро проходит. Посидишь тут с нами часок-другой-третий, отдохнёшь, авось, память-то и вернётся. А мы с товарищем старшим сержантом в честь праздника даже протокол пока оформлять не будем.

    Десятки, если не сотни раз, наблюдал Соколов этот спектакль. Среди его сослуживцев встречались истинные виртуозы, достоверные и органичные, как все Гамлеты и Офелии земли, вместе взятые. Им бы на сцену – такие таланты пропадают, обидно даже. Неистовые и проникновенные, яростные и вкрадчивые – к каждому «зрителю» они подбирали свой, единственно верный ключ. Из Крыжнёва со временем тоже должен был получиться большой артист, но пока он только начинал, а потому и с текстом, и с интонациями явно промахнулся: на Хасанова его выступление не произвело ровным счётом никакого впечатления. В отличие от большинства «зрителей» он не оправдывался, не пытался ничего объяснить, не возмущался, не призывал Аллаха в свидетели, не клялся жизнью мамы и старшей сестры, а главное – явно не собирался никому звонить.

    – Разбирайтесь, – лишь кивнул равнодушно. – Где мне подождать?

    – Вот собака, – процедил Крыжнёв, запирая клетку «обезьянника». И пошёл ставить чайник. Настроение у него было явно испорчено – спектакль провалился.

    * * *

    Около полудня Крыжнёв отправился на платформу – «ноги размять». На деле же собирался в который уже раз подкатиться к Ирочке, дежурной по станции. Ирочка была молода, хороша собой и совершенно неприступна. Крыжнёв едва доставал ей до плеча и потому как кандидат в ухажёры не рассматривался. Но младший лейтенант был настойчив и сдаваться не собирался.

    – Эй ты, Склифосовский, не стосковался ещё? – крикнул он перед уходом Хасанову.

    Тот молча отвернулся.

    – Ну и чёрт с тобой, сиди…

    Через пару минут дверь в «дежурку» распахнулась.

    – Сокол, мать твою, чего расселся, у нас ЧП, – с порога завопил младший лейтенант. – Давай, пошевеливайся.

    Соколов выскочил в вестибюль. Первое, что бросилось в глаза, – группа людей, сомкнувшихся в кружок.

    – Разойдитесь, полиция, пропустите, – Соколов протискивался вперёд, Крыжнёв – за ним. Подбежала Ирочка. Народ расступился.

    – Слава богу! – радостно воскликнула старушка в белом мохеровом берете. – Милая, смотри, товарищи милиционеры пришли, сейчас всё будет хорошо. Товарищи милиционеры, мы «Скорую помощь» вызвали, но, может, вы поторопите докторов по-своему, по-служебному?

    У стены, прямо на каменном полу, свернувшись клубком, лежала молодая женщина. Дышала она хрипло, с присвистом, переходящим в глухое утробное рычание. Руки в тонких бледно-жёлтых, как мимоза, перчатках судорожно прижимала к большому животу, туго обтянутому тёплым зимним пуховиком. Под ней стремительно растекалась лужица, прозрачная, но с кровавыми прожилками.

    – Воды отошли, – зачем-то пояснила старушка в берете. – А роды стремительные, вон как корчится.

    – Что делать-то? – ахнула Ирочка.

    – Для начала перенести её в «дежурку», – решил Соколов. – Не оставлять же её тут на полу.

    – Ещё чего! – взвизгнул Крыжнёв. – Чтобы она нам там всё изгваздала?!

    Соколов склонился над девушкой, отвел со лба слипшиеся волосы.

    – Попытайтесь подняться, – предложил он девушке, повернулся к Ирочке, мол, помогите. В сторону Крыжнёва старался не смотреть.

    Девушка была похожа на актрису. Имени актрисы Соколов не знал, помнил лишь, что она играла в каком-то голливудском фильме бледную и прекрасную царевну эльфов. Сейчас взгляд эльфийской красавицы был блуждающий, слепой. Она смотрела куда-то сквозь Соколова и видела, верно, то, что никому другому сейчас было видеть не дано. Точно такие же глаза – бездонные, страдающие, с расширенными до размера вселенной зрачками – были у косули, которую однажды он подстрелил в заснеженном лесу где-то далеко на севере…

    Вдвоём с Ирочкой они подхватили девушку под руки. Толком идти она не могла, глухо стонала, вырывалась, пытаясь опуститься на колени и пополз-ти. Благо до «дежурки» было недалеко. Уложив девушку на клеёнчатую кушетку, Соколов вновь обернулся к Ирочке:

    – У вас в аптечке есть какие-нибудь лекарства?

    – Что вы, какие лекарства, вы же знаете, нам запрещено! – всплеснула руками дежурная. – Да и какие тут лекарства? У неё же не ангина, а роды! Врачей ждать надо.

    Ирочка ушла – надолго покидать пост ей было запрещено. Обещала снова позвонить в «Скорую», выяснить, что и как.

    В дверном проёме появился Крыжнёв:

    – Блин, да меня сейчас вытошнит, – простонал он так, будто это у него были схватки.

    – Дверь закрой, – гаркнул Соколов. – Да не с этой стороны, а с той. Иди погуляй, продышись.

    Девушка стонала всё громче, извивалась, словно изнутри её разрывало на части. Соколов опустился на колени, расстегнул пуховик, стянул с её рук перчатки. Пальцы оказались ледяными, он принялся дышать на них, стараясь согреть. Гладил её эльфийские щёки, мокрые от слёз, и шептал нечто невразумительное, нежное, непонятно из каких глубин поднимающееся:

    – Ну-ну, родная, тише, тише, вот-вот приедет доктор, и всё закончится. Потерпи, это сейчас больно, а потом всё забудется. Быстро-быстро забудется. И уже не вспомнится. У тебя ещё много детей будет, вон, какая ты молодая, красивая, хорошая.

    Она по-прежнему стонала, и стоны эти становились всё громче и пронзительнее.

    – Товарищ начальник, – голос донёсся до Соколова откуда-то издалека. – Товарищ начальник, выпустите меня. Она сейчас родит. Вы один не сможете.

    Соколов обернулся. Адылбек Хасанов, средне-азиатский «гость» младшего лейтенанта Крыжнёва, окликал его, судя по всему, уже не в первый раз.

    – Я – медик, студент-медик, помните? Я помогу.

    Соколов поднялся. Взял со стола ключи. Будто сквозь липкую вату шагнул к решётке и долго – ему показалось, что целую вечность, – возился с замком, не переставая оглядываться на роженицу, кричавшую всё пронзительнее.

    «Сейчас я решётку отопру, а он выскочит и убежит, – промелькнуло в голове запоздалое. – Ну и хрен с ним, пусть бежит. В конце концов, он ни в чём не виноват».

    Но студент-медик Адылбек Хасанов никуда не убежал.

    – Водка есть? – спросил он строго.

    «Он же мусульманин, зачем ему водка?» – отчего-то подумалось Соколову. Но уточнять он не стал. Молча открыл ящик стола, достал початую бутылку.

    – Лейте, – велел Хасанов, подставляя ладони, сложенные ковшом. – До воды теперь далеко.

    Потом он усадил Соколова на край кушетки и показал, как держать девушку за плечи. Сам опустился в изножье.

    – Головка прорезалась, – бросил коротко.

    – Справишься?

    – Придётся постараться…

    * * *

    Когда приехала «Скорая», врачу осталось лишь перерезать пуповину.

    – Молодец, сержант, – похвалил седоусый док-тор, судя по всему, ближайший родственник Деда Мороза. – Чисто сработано. Глянь, какого богатыря родил!

    – Да не я это, вот он, – отмахивался Соколов. Заозирался в поисках Хасанова, но парня уже и след простыл.

    Соколов стоял рядом с медсестрой, смотрел, как та ловко пеленает мальчишку, а в ушах по-прежнему звучал его первый, требовательный, басовитый крик, раздавшийся в тот самый миг, когда Соколов уже практически отчаялся его услышать. Теперь младенец сладко шлёпал губами, ворчал и недовольно щурился на яркий свет из-под припухших век. Цвета глаз было, конечно же, не разобрать, но отчего-то Соколов был уверен: они будут такие же тёмные, как у матери-эльфийки, у Адылбека да и у него самого.

    – Поверьте моему опыту, – ворковал Дед Мороз, обращаясь к роженице, которую уже успели переложить на носилки. – Мужики, родившиеся 8 Марта, – особые люди. Счастливые, везучие, жизнью обласканные. Так что вы, моя дорогая, не только себе подарок сделали, но и сыночку своему угодили – в правильный день он у вас родился…

    На улице Крыжнёв деловито суетился у фургона «Скорой помощи» – командовал погрузкой. Соколов бережно нёс ребёнка, укрывая его под курткой от ледяного ветра.

    – Бывай, парнишка, – сказал он, аккуратно пристраивая его рядом с матерью.

    – Спасибо вам, – мягко улыбнулась девушка, едва касаясь руки Соколова. – Спасибо вам, и не держите на меня зла.

    – Бог с вами, за что? – смутился Соколов.

    – Как за что? Испортила вам праздник…

    Двери захлопнулись, весёлый доктор бодро вскочил на своё место рядом с водителем.

    – Куда вы её теперь? – спросил Соколов.

    – В пятнадцатый роддом, он тут ближайший.

    – Поаккуратнее там, не дрова везёте, – прикрикнул на водителя Крыжнёв. Но дверь, к счастью, уже захлопнулась.

    – Ты зачем чурку выпустил? – набросился Крыжнёв на Соколова, едва «Скорая помощь» тронулась с места.

    – Тебя не спросил, – буркнул Соколов.

    – Учти, Соколов, я рапорт подам. Сегодня же, вот прямо сейчас.

    – Валяй, – бросил Соколов. И не оглядываясь, пошёл обратно в метро. Толкнув стеклянную дверь, внезапно вспомнил, что даже не узнал имени эльфийской царевны.

    * * *

    Вернувшись с дежурства, Соколов скинул курт-ку, ботинки и, как подкошенный, рухнул на диван. Но спал недолго. Проснулся бодрый и первым делом начал мыть пол. Отдраил раковину, закинул грязное бельё в стиральную машину, протёр зеркало в ванной и вдруг ни с того ни с сего весело подмигнул своему отражению. Долго стоял под душем, напевая под нос что-то жизнеутверждающее. Побрился тщательно. Выудил из шкафа свой самый приличный свитер и практически чистые джинсы. Одевшись и зачем-то вновь подмигнув себе в зеркало, вышел на лестничную клетку и позвонил в соседнюю дверь. Светка оказалась дома.

    – Привет, Светлана, с прошедшим праздником тебя! – со всей возможной галантностью приветствовал соседку Соколов.

    Светка молчала, внимательно разглядывая начищенного, как медный пятак, соседа.

    – У меня к тебе вопрос, – замялся Соколов. – Весьма деликатный. Может, ты знаешь, ну как бы тебе объяснить…

    – Да уж объясни как-нибудь, – тихо сказала Светка. – Если проще, можешь на пальцах.

    – Что отнести в больницу только что родившей женщине? – выпалил Соколов. – Она же это, наверное, кормящая? А кормящие сами-то что едят?

    Светка помолчала, а потом проговорила, ничем не выдавая удивления:

    – Творог можешь отнести. Колбасы варёной. Только хорошей, дорогой.

    – А апельсины там, яблоки?

    – Не вздумай, от них у ребёнка аллергия начнётся! – выпалила Светка и закрыла дверь.

    * * *

    Главврач, пожилая дама с сиреневыми волосами, разглядывала Соколова с нескрываемым любопытством.

    – Так это вы тот самый доблестный герой-полицейский, который мужественно принял роды в антисанитарных условиях столичного метрополитена?

    – Так точно! – улыбнулся Соколов. – Только я не один. Мне студент-медик помог. Отличный парень, будущее светило узбекской медицины.

    Дама с сиреневыми волосами саркастически приподняла бровь, но Соколов уже перешёл к делу:

    – А я мог бы навестить мать? А то мы с ней вчера толком даже и не попрощались.

    – К сожалению, это невозможно, – нахмурилась врач. Улыбку с её губ будто ластиком стёрло.

    – Почему? – удивился Соколов. – Я ненадолго. Вот только творог передам, колбасу варёную, узнаю, как она себя чувствует, как там мальчишка…

    – Это невозможно, – снова повторила врач. – Потому что её, этой так называемой матери, здесь нет. Она ушла.

    – То есть как ушла?

    – То есть так, – начала сердится врач, – ногами. Проснулась утром и ушла.

    – А ребёнок?

    – А ребёнка оставила.

    – И что с ним теперь будет?

    – Ну, что будет, что будет… – протянула врач. – Пациентка поступила к нам без документов, бумаги мы толком оформить не смогли, имя матери записали с её слов. Так что если в ближайшие дни кто-нибудь решит мальчика затребовать и официально признает себя его родителем, мы препятствовать не станем – отдадим и забудем.

    – А если никто не затребует? – в горле у Соколова сделалось наждачно и сухо.

    – Тогда через два дня мы отправим его в дом малютки. Потом его ждёт детский дом. А дальше… Ну, что я вам буду рассказывать. Вы ведь в органах работаете и лучше меня всё знаете.

    …Соколов шёл по длинному больничному коридору и бил себя по ногам пакетом с теперь уже никому не нужным творогом. Было тихо, но за высокими белыми дверями явственно ощущалось бесшумное движение жизни. Соколов вышел на улицу и выбросил пакет в урну. Сейчас ему больше всего хотелось как можно скорее оказаться в метро, сесть в вагон и помчаться сквозь тьму в надежде никогда больше не видеть света. Он уже дошёл до ворот, но в следующее мгновение неожиданно развернулся и быстро, не останавливаясь, зашагал обратно в больницу.

    Елена Исаева. Конкурс красоты

    Отрывок из повести «Про мою маму и про меня»

    Наша классная объявила, что к 8 Марта мы должны подготовить и провести конкурс красоты!

    В школе на другой день со мной произошло невероятное, просто фантастическое СОБЫТИЕ: Серёжка сам подошёл ко мне после уроков! Я не могла себя заставить поднять на него глаза. Поэтому тупо уставилась в значок на лацкане его школьного пиджака – «Третьяк».

    – Я с тобой, что ли, в паре должен быть в этом вашем конкурсе красоты?

    – Кажется, да, – прошелестела я, на ходу теряя голос.

    – Ну, и чего надо?

    – Надо… Для медицинского конкурса потренироваться перевязывать…

    – Валяй. Только быстрей. У меня ещё футбол.

    Он снял пиджак, остался в одной синей рубашке с распахнутым воротом, сел.

    Я поняла, что Серёжка не шутит. Достала из классной аптечки бинт, начала перевязывать плохо слушающимися руками. Серёжка скептически наблюдал, как я путаюсь в бинте, пока я окончательно не выронила бинт из рук.

    – Н-да… – наконец произнёс он. – Немного же мы очков наберём такими темпами.

    – Я ещё дома потренируюсь… – оправдываясь, пролепетала я. – На маме.

    – Давай, – согласился Серёжка. – А то я проигрывать не люблю. И учти ещё, что я танцевать не умею. Так что тут тоже будет прокол.

    – Я тебя научу, – с готовностью предложила я.

    – Только не сегодня, – сразу поставил меня на место Серёжка.

    – Нет-нет! Ни в коем случае не сегодня! Мне тоже некогда!..


    И он ушёл в спортзал, а я побрела на литературный кружок. Тема следующего занятия была – услышанный рассказ.

    – В таком рассказе обязательно должно быть введение, в котором указывается – когда, от кого, при каких обстоятельствах был услышан рассказ. Как вели себя рассказчик и слушающий, – монотонно диктовала Ольга Леонидовна. – Задача автора: познакомить читателя с рассказчиком. Следовательно, в обрамлении сообщается самое необходимое, что нужно знать о герое – кто он, чем занимается. Иногда может описываться его внешность и манера говорить. Услышанный рассказ дополняется за счёт авторских отступлений. Очень часто в таких рассказах писателей конец бывает неожиданным. Темы сочинения можете выбрать: или «Жизнь, отданная людям», или «Беззаветная борьба за счастье Родины – высшее проявление патриотизма!»

    Я сразу не решила, какую тему возьму. Пока у меня материала не было ни на ту, ни на другую.

    – Ну, что-нибудь придумаем, – успокоила мама. – На какую наберёшь – на такую и напишешь.

    В тот момент меня больше волновало не сочинение, а конкурс красоты «А ну-ка, девушки» на 8 Марта! К нему готовилась вся школа. Конкурс состоял из пяти заданий – кулинарного, литературного, медицинского, песенного и танцевального. Это я, собственно, уже введение излагаю, где объясняется, при каких обстоятельствах был услышан рассказ. И от кого.

    – Кулинарное задание – это что? – мама активно включилась в мои проблемы, прекрасно понимая, что бытовые навыки у меня на нуле…

    – Это ерунда – кто картошку быстрей почистит, – махнула я рукой.

    – А-а, – успокоилась мама. – Главное, что ничего не готовить – а то ведь ты совершенно не по этой части. Так, с литературным понятно. Тут даже никто с тобой состязаться и не посмеет… Медицинское?

    – Перевязку сделать кому-нибудь из мальчиков.

    – Перевяжешь?

    – Вообще-то, у меня «пять» по НВП. Но… смотря кого перевязывать…

    – Ты бери такого, который тебе безразличен.

    – Не могу, – вздохнула я. – Мне уже Серёжу назначили.

    – Ну, здесь мы в пролёте… – мама всегда трезво и честно оценивала шансы. – Дальше. В песенном тебя без меня, конечно, перепеть могут, но если учтётся, что ты и слова сама писала, тогда – победа наша!

    – Самое ужасное – ты знаешь что… – упавшим голосом проговорила я. И тяжко вздохнула.

    – Танцы, – кивнула мама. – Я понимаю.

    – Я ещё и… его должна научить. Я ему сказала, что не сегодня, потому что… ты мне хоть что-нибудь объясни в этом вопросе!

    – …Это большой пробел в твоём воспитании, – развела руками мама.

    – В ТВОЁМ воспитании меня, – уточнила я.

    – А я что? Я тебе всё время говорю – не сутулься! – взорвалась мама. – Не горбись! А ты всё равно сутулишься! И зарядку по утрам не делаешь! И у стенки по пятнадцать минут не стоишь! А походка! Какая у тебя походка! Это же гусёнок какой-то, а не юная покорительница сердец!

    Это меня окончательно добило. Разве можно вводить ребёнка в такую депрессуху?

    – Знаешь, я, пожалуй, откажусь участвовать, – заявила я. – Нечего так позориться.

    Мама почувствовала, что перегнула палку. И тут же завелась в другую сторону с неменьшим напором:

    – Я тебе «откажусь»! Ты мне это брось! Ты мне комплекс неполноценности не формируй! Меня на родительском собрании три мамы атаковали – чтобы их «принцев» с тобой посадили.

    – Да, – усмехнулась я, – я давно заметила, что я на мам произвожу гораздо большее впечатление, чем на сыновей.

    – Это потому что у тебя золотой характер! – тут же нашла «плюс» мама.

    Но я уже катилась по склону своёго комплекса неполноценности, набирая скорость:

    – Нужен не золотой характер, а длинные ноги!

    Мама критически меня оглядела – и осталась вполне довольна:

    – А у тебя и ноги длинные. Тебе надо только юбку покороче. А то кто же их заметит? За обаятельность и привлекательность надо бороться! Начинаем прямо сейчас! Ну-ка, пройдись!

    – Ну, мам.

    – Пройдись-пройдись.

    Я прошлась.

    – Ну-у… – разочарованно протянула мама. – Ты когда-нибудь видела, как ходит Софи Лорен?

    – Нет.

    – Выпрямись! Голову выше! Ноги до конца выпрямляй! Походка должна быть лёгкой и грациозной! Ещё раз!

    – Ну, мам!

    – Доставь мне удовольствие!

    – Я же не Софи Лорен!

    – Ничего, я из тебя сделаю нечто лучшее! Дубль два! – Мама вошла в раж.

    И как раз в это мгновение в дверь позвонили. Позвонили нашим условным «соседским» звонком – три раза «дзынь-дзынь-дзынь» – это означало, что пришла баба Рая из квартиры напротив. Обычно я этому не очень радовалась, потому что баба Рая либо надолго маму отвлекала на всякие неинтересные темы, либо принималась меня воспитывать, что тоже не очень радовало. А надо было вежливо кивать и соглашаться, потому что ведь не объяснишь пожилому человеку, что у меня уже есть своё представление о жизни.

    Но в этот раз я даже ей обрадовалась. Теперь мама отвлечётся на бабу Раю и не станет мучить меня своёй идеей насчёт Софи Лорен, которая, между прочим, вообще кинематограф не моего детства.

    Не думайте, что я сильно отвлеклась. Баба Рая, собственно, и стала персонажем моего следующего сочинения. И «услышанный рассказ» был услышан от неё. И я выбрала «ВЫСШЕЕ ПРОЯВЛЕНИЕ ПАТРИОТИЗМА».


    Руководитель литературного кружка велела описать внешность и манеру говорить… Внешность у бабы Раи была… Ну, обыкновенная бабушкинская такая внешность… Манера говорить… Немножко она подсвистывала, задыхаясь, потому что ушла на фронт в сорок первом году семнадцатилетней девочкой и, в холодные осенние дожди ночуя в лесах на земле под плащ-палаткой, заработала себе астму.


    – Раиса Александровна, заходите, садитесь! – открыв соседке дверь, радушно произнесла мама.

    – Чем это вы тут занимаетесь?

    – Избавляемся от комплекса неполноценности! – отрапортовала я.

    – Хорошее дело! Одобряю.

    – Давай-давай! «Ходи шибче, белоголовый!» – не давала мне расслабиться мама, цитируя свой любимый «Необыкновенный концерт». – Ты себя должна нести как праздник и подарок! Дубль три!

    Я прошлась, как мне казалось, легко и бодро.

    – Слониха! Это даже не на двойку! – искренне огорчилась мама.

    – Ну, ладно! – заступилась за меня баба Рая. – Затерроризировала ребёнка! Сама-то попробуй!

    – Пожалуйста!

    Мама, надо сказать, прошла хуже, чем я.

    – Да-а, девки! Походка от бедра должна быть! От бедра, я говорю! Эх! Бывали и мы лебедями!

    Баба Рая тоже встала, тоже прошлась по комнате, как ей казалось – замечательно. Мы все втроём рассмеялись.

    – Не мучь ребёнка. Как бы она ни ходила, она это всё равно лучше нас делает! – баба Рая тоже была честной и объективной.

    – У неё конкурс красоты на 8 Марта объявили.

    – Ой! – всплеснула руками баба Рая. – Да я б нашей девочке и так все призы дала! Даже если б она только на сцену вышла и просто постояла! Такая она у нас замечательная! Юная, стройная!

    Мне это заявление, конечно, самооценку повысило, но я должна была оставаться реалисткой:

    – Вы не объективны, баб Рай. Там знаете сколько таких будет – юных и стройных!

    – Знаю… У меня тоже небось свой конкурс красоты был, – сказала баба Рая, сразу погрустнев.

    – Когда?

    – Как?

    – А в сорок первом. В августе… Когда на фронт попала.

    – На фронте – конкурс красоты?

    – Ну, это так… Метафора. Заявление с подружкой подали, я год себе накинула, скрыла – написала, что мне уже восемнадцать лет. И скрыла, что отец – враг народа. И Зинка поклялась, что никому не скажет. А то думала – не возьмут. Взяли. Отправили… на фронт. А там – распределение по частям. Командир нас в первый же день в шеренгу выстроил и как пошёл трёхэтажным крыть! «Суки вы! Проститутки! – И всякие другие слова. – Дома не сидится! Приехали хахалей себе искать. Ну, тут он тоже другое слово-то употребил – вместо хахалей, не при ребёнке будь сказано. – Жизни не жалко – лишь бы к мужикам поближе! Глаза ваши бесстыжие!» Верите, из всего строя одна я заплакала. Так мне обидно это показалось – я же Родину шла защищать. Остальные, гляжу, девки стоят ухмыляются, переминаются с ноги на ногу. Командир орать перестал, подошёл, отдал мне хлеб на всех: «На, говорит, ты распределять будешь. Ты тут самая лучшая». Ну а на другой день начался настоящий конкурс красоты! Из разных частей стали командиры приезжать – подбирать себе в штаб – секретарш, сотрудниц. Пройдут вдоль строя, оглядят. Кому какая понравится – такую и берут. Мы с Зинкой попали вместе – в пехоту. Начальник этого штаба на неё запал. И меня взял, поскольку ему две нужны были по разнарядке, а Зинка за меня попросила. Ну и пошли – военные будни.

    Мы с мамой почувствовали материал для сочинения.

    – И как там тебе было-то? На фронте?

    – Да как было? Отступали, наступали. Спали вповалку, шинелями укрывались. Зинка-то себя не блюла. А до меня никто пальцем не касался. Это я ей не в осуждение. Она ж уже женщина была. А я – девушка. И мужики честные вокруг попались. Вот если, скажем, надо мне вымыться посреди леса. Они шинелями с четырёх сторон меня загородят, а сами отвернутся, не смотрят – ждут, пока вымоюсь. Даже не пошутит никто, ни слова какого… скоромного, ну, там «спинку дай потру». Не было.

    – Что ж, за всю войну так никого и не полюбила? Из стольких-то мужиков? – усомнилась мама.

    – Ой, Кать. Мне этой любви до войны хватило! Я ж из-за своёй любви отца потеряла. В парке Горького познакомилась с военным. Мне шестнадцать. Ему двадцать два. Лейтенант НКВД оказался. Отец как узнал! «Прекращай с ним встречаться, и всё тут!» А он уж так ухаживал. А я уж так влюблена была. Порвала, можно сказать, по-живому. А парень, видно, понял почему. Затаил. Ну и… через три месяца отца как врага народа… У меня на любовь после этого аллергия была. Так и вторая любовь у меня из-за отца же не получилась.

    – На фронте?

    – На фронте.

    – А он кто был?

    – Большой начальник. Командующий. Фамилию не скажу.

    – А как – как познакомились?

    – Да заняли мы одну деревню. С правого фланга ещё бой шёл, а мы уже свою задачу выполнили, штаб в избе разместили, я вышла местность осмотреть. Красиво, девки! За деревней – поле, всё в цветах, за полем – река. Я пошла цветы собирать. Вспомнила, как мы с мамой в детстве на даче ходили… Углубилась. И тут на дороге машина тормозит. Генерал с шофёром выскакивают. «Стой! Не шевелись!» Я встала как вкопанная. «Не бросай цветы!.. Видишь – проводки из земли торчат? Это мины. Ты на минном поле. Давай аккуратненько обратно». Я эти проводки-то видела. Ну, перешагивала, и всё. И шла себе. Когда не знала. А как он сказал – стою пошевелиться не могу. Ноги – чугунные – к земле приросли. «Давай, девочка, не бойся. Только внимательно. Перешагивай. Всё получится. Иди». Так он это сказал уверенно, что я послушалась, пошла. Надёжность в нём какую-то почувствовала. Мол, если говорит, что всё получится – значит, так оно и будет. И смотрю на него, а он орёт: «Не на меня! Под ноги! Под ноги!» В общем, как-то вышла, стою перед ним, похохатываю истерически… Он к шофёру обернулся: «Лёша, – говорит, – дай девочке спирту. Считай, второй раз человек родился – надо отметить». Парень достал из машины фляжку, протянул мне, я глотнула – как умела. А не умела вовсе.

    «Не умею», – говорю. «А больше, – говорит, – и не надо. Как звать-то?» – «Рая… Ой… Рядовой Иванова!» – «Понятно, Рая. Как же тебя угораздило?» – «Хотела букет в штабе поставить… Праздник всё-таки! Вышибли мы их!» – «Садись в машину – подвезу». Ну, вот так. Потом как-то ночью он приехал. Они с нашим командиром до утра аж просовещались, а под утро он часа на полтора заснул. Тут же в штабе, на кушетке. Я его будить пришла – как велел: «Товарищ командующий, разрешите обратиться… Вы велели вас через полтора часа разбудить. Уже прошло». – «А-а… Рядовой Иванова», – узнал. Я удивилась: «Вы помните?» А он вдруг говорит: «Такие глазищи разве забудешь?» И смотрит, и смеётся. Он силу-то свою мужскую хорошо понимал. Я покраснела, на другое перевела: «Мы с девчонками вам оладьев напекли. Завтракать накрывать?» Он помягчел вдруг совсем: «Слово какое-то домашнее, ностальгическое – накрывать… Нет, девушка Рая. Некогда мне завтракать. Поеду я. Лёша встал?» – «Давно». – «За оладьи – спасибо. С собой их мне заверни». Уходя, оглянулся ещё в дверях и сказал: «Буду тебя вспоминать». И всё. Так он мне нравился, девочки. Фамилию его услышу – сердце падает. Прямо клавиши в машинке путала… Задумчивая вся стала. Даже обстрелов уже не так боялась. Нас обстреливают – а мне есть о чём думать…

    А через пару недель подбегает ко мне Зинка. «Рай! Приказ пришёл – тебя в штаб фронта переводят». – «Как это?» – моргаю. А она тут же: «Ну дуру-то из себя не строй! И так всё понятно. Скромница ты наша». Я честно не понимала: «О чём ты говоришь?» А она мне: «Я ж видела, как он на тебя смотрел. Колись? Чего у тебя с ним?» – «Честное слово, ничего, Зин. Да ты что… Он, вообще, женатый человек… начальник…» – «Не смеши меня, – говорит. – Кто щас на жён внимание обращает? А что начальник – так целее будешь». – «Зин, – говорю, – да я его видала-то всего два раза». А она мне: «По нашим временам – и одного хватило б. Сегодня живой, завтра – мёртвый. Радуйся! Пришло и к тебе военное счастье!» Я тут же переживать начала: «В штаб фронта – это ж серьёзно! Теперь они меня хорошо проверять станут: всплывёт про отца». Зинка успокоила: «Молчи – главное. Может, и не всплывёт». Всплыло, конечно. И вместо штаба фронта – погнали меня из армии насовсем! Перед самым наступлением! Поплакали мы с Зинкой, обнялись и расстались… Я, собственно, чего зашла-то, Кать. Ты говорила, платья у тебя от матери остались, кофты. Давай я Зинке отвезу. А то она в таком рванье – смотреть страшно. Я к ней раз в неделю езжу. Убираюсь, то, сё. Я тогда как с фронта уехала, в ту же ночь штаб наш – разбомбило. Одна Зинка уцелела – ранило её, ноги парализовало.

    – Конечно, – засуетилась мама. – Всё, что могу…

    – И вы всю жизнь с ней… Ну, к ней ездите?

    – Ну, не всю… Пока её родные были живы – нечасто. А теперь одни мы остались. Меня и после войны замуж никто не брал. Если что серьёзное намечалось, так я честно говорила, что отец – враг народа. Так и просидела в девках… А Зинка… понятное дело… ноги – первое для женщины. Учись, Лен, танцевать!


    В восьмимартовском конкурсе я не выиграла. И не проиграла. Меня ведущей поставили. Номера объявлять, задания раздавать…

    – Самой главной, значит? – подбодрила меня баба Рая, зайдя в очередной раз.

    – Просто больше никто не хотел, – объяснила я.

    – Кать, отнесла я Зинке твои шмотки… Благодарит она тебя…

    – Совершенно не за что, – ответила мама, и тут мы обе увидели, что на бабе Рае нет лица.

    – …Раиса Александровна, случилось что?

    – Я ей суп варю, а она мне вдруг говорит: «Помру скоро».

    – Глупости, – отмахнулась мама. – Это она вас вампирит. Ей больше некого.

    – Не перебивай старших, – вдруг неожиданно строго сказала баба Рая.

    – Извините, – как девочка смутилась мама.

    – Она говорит: «Вот ты за мной ухаживаешь, фрукты мне таскаешь, тряпки всякие… А ведь это я на тебя тогда анонимку написала в штаб фронта – что отец у тебя враг народа…» – «Зачем, Зин?» – спрашиваю. «Очень, – говорит, – мне обидно стало, что тебя к твоему генералу… И что у тебя любовь, а у меня… Так… Пользуются только…» Я её успокоила: «Ну, может, и к лучшему, Зин. Зато меня не убило». А она в слёзы: «А меня – так лучше б убило! Видишь – как Бог за тебя наказал… Такая страшная жизнь получилась. Ты когда стала ко мне ходить, я тебя видеть по первоначалу не могла… Теперь привыкла. Так что… Брось меня… Ничтожный я человек». Я говорю: «Куда ж я тебя брошу, Зин? У меня ж, кроме тебя, никого на всём свете. И потом… Не мне тебя судить. Ты, если в чём и виновата, так отстрадала уж сколько…»

    У писателей в таких рассказах всегда бывает неожиданный финал. Не знаю уж, как у меня получилось.

    – А у нас ещё пластинок всяких много, – пряча слёзы, торопливо предложила мама. – У неё проигрыватель есть? Мы можем пластинки ещё…

    – Пластинки?.. Ну да… Наверное… Пластинки…

    И взяла для своёй Зинки «Брызги шампанского», «Риориту», Шульженко и Майю Кристалинскую, чтобы в женский праздник вместе послушать. И это для меня было примером «высшего проявления патриотизма».

    …Как я была счастлива, что не пришлось позориться перед Серёжей на этом конкурсе красоты! Никто так и не узнал, что танцевать я совсем не умею. Зато все уважали, потому что я же была ведущей! Объявляла условия игры и так далее! А Серёжа мне помогал – и у нас получился отличный дуэт. К концу вечера он посмотрел на меня, как мне показалось, даже с лёгким подобием улыбки. То есть уже не как на шкаф, или стул, или парту. А отделил от неодушевлённых предметов, что являлось уже большой победой в моей нелёгкой борьбе за любовь.

    Ариадна Борисова. Черкашины

    Филиал городской детской библиотеки, в которой Даша проработала четырнадцать лет (с пятью декретными отпусками), неожиданно закрылся, а другого места в централизованной библиотечной системе ей не нашлось. Два месяца Даша получала выходное пособие, затем, вопреки уговорам мужа, устроилась фасовщицей на молокозавод.

    Монотонный труд невыносимо её утомлял. Послеобеденные часы она выстаивала у конвейера на грани беспамятства, с онемелой поясницей и горючим клубком тошноты в горле, страшась вот-вот рухнуть на движущуюся ленту. И кто, скажите, пожалуйста, придумал закон подлости – судьба или случай или эта милая парочка действует заодно? Впрочем, не важно. Важно, что по закону подлости Даша хлопнулась в обморок под ноги директору, когда он удостоил цех своим посещением. На следующий день директор вызвал маломощную работницу в кабинет и предложил по-хорошему уволиться, поскольку производство терпит убыток с её частыми бюллетенями.

    – А тут ещё обнаруживаются ваши форс-мажорные обстоятельства, – укоризненно дополнил прозорливый руководитель.

    Краснея от сознания собственного обмана, Даша беспрекословно написала заявление, ведь при найме она на самом деле скрыла и многодетность, и «форс-мажор», теперь уже рвущий пуговицы рабочего халата.

    Уплыли надежды на причитающиеся по закону (не подлости) деньги. «Перетерпим», – утешал муж, но «бог-изобретатель», очевидно, вошёл в экспериментальный раж и решил испытать выдержку Черкашиных на всю катушку: в воскресенье Кирилл повёл детей на горку, поскользнулся с санками и умудрился сломать ногу. А вскоре начался бурсит локтя, – выяснилось, что зашиб при падении. Накрылись, таким образом, благие намерения выполнять проектные заказы на дому.

    Долгие больничные листы оплачиваются не в срок и не предполагают премиальных. Кирилл увещевал жену не бросаться в крайности, но Даша, залив уши воском упрямства, отправилась в Центр занятости. Сочувствующая девушка выдала список допустимых вакантных мест и предупредила:

    – Вряд ли получится… Ну, попытка – не пытка.

    Пытка оправдалась в полной мере, будто сам рок неудачи расставлял впереди невидимые шлагбаумы. Дашу не взяли ни вахтером, ни почтальоном, а уборщицей ей не удалось стать аж в четырех конторах. По неписаным правилам начальство лгало, не отказывая прямо, места оказывались либо уже заняты, либо вот только на днях сокращены по оптимизации штатов.

    Меньшую, не вычеркнутую часть списка Даша отложила на завтра. «Не озлобляться, не озлобляться», – приказывала она себе, чеканя шаг. Пора бы привыкнуть, что беременные не вызывают умиления у боссов, а многодетность считается синонимом неблагополучия даже у друзей.

    Иногда Даше позванивали две бездетные подруги юности, не вылезавшие из заграничных круизов. Разговор неизбежно заканчивался порицанием: «Кругом столько всего интересного, мир бесподобный, а ты засела в четырех стенах!» Понимая, что главной целью звонка было плохо завуалированное туристическими восторгами превосходство чайлд-фри, Даша думала: между собой подруги, конечно, перетирают её чадолюбивый выбор до мозга костей. Примерно так: «Жаль Дашку, погрязла в безденежье, торчит дома, как прокажённая, но это же ни в какие ворота, чтобы в наше время без конца плодить и плодить нищету!»

    Даша не кидалась в обидчивую патетику, не растрачивала на мелочи дорогие сердцу события, происходящие в «четырех стенах» её трёхкомнатной квартиры и несравнимые, разумеется, со странствиями. Приятельницы просто не поверили бы в реальность интереса Даши к жизням, которые она сама произвела на свет, – интереса, пятикратно превзошедшего все её альфы и омеги. Дети были для неё свыше и свойственного любому человеку эгоизма, и архаически устойчивой привязанности к единственному мужчине. Порой Дашу, конечно, тоже обуревала жажда путешествий, по настроению хотелось личного праздника, двух-трех часов одиночества, но никогда, ни одного дня не желала она свободы от детей. Ни за какие посулы не приняла бы Даша такой свободы ради египтов-кипров-гаван. Напротив, свободно и комфортно она чувствовала себя только тогда, когда весь народ маленького мирка Черкашиных собирался вместе после работы, школы и детского сада вокруг неё, как вокруг оси вселенной.

    Безденежье? Да ладно! У них всё есть. Квартиру они сами приобрели, на четверть с помощью архитектурного акционерного общества, в котором работает Кирилл. У них есть машина «Тойота Суксид» с вместительным багажником, а в позапрошлом году повезло купить шесть дачных соток со старым, но вполне добротным домом. В первые годы супружества, пока усиленно расплачивались с долгами, спали на полу и сидели вместо стульев на ведрах возле накрытого клеёнкой ящика-стола. Гости приходили – Кирилл укладывал на вёдра доску – получалась скамейка. Старшая дочь Маринка помнит, как выстраивала книжные «города» в пустом зале. Высокие стопки книг стояли рядком у стен в ожидании стеллажей, недаром же мама была специалистом по библиотечной комплектации (вот именно – была)… Роскошные застеклённые стеллажи «под дуб» украсили собой зал через два года, к появлению Владика. Спустя четыре из-за нашествия погодков Кости и Никиты мама с папой переехали из спальни в зал, повесили на стены детские рисунки и фотографии в рамках, а полки с книгами разместились по комнатам и заняли коридор.

    С самого начала Черкашины договорились родить дочь и нескольких сыновей. Вышло, как задумывалось, по поговорке: «Один сын – не сын, два сына – полсына, три сына – сын». Кирилл называл Маринку «приставочкой к сыну», баловал больше всех. Потом добавилась вторая «приставочка»… Даша боялась известить сестру Алину, что счёт на Сонечке не завершился.

    …Студентке Алине исполнилось двадцать пять лет, Даше – пятнадцать, брату Тиме – двенадцать (как сейчас Владику), когда мамы не стало. Отец внезапно загулял с неприлично юной девицей и через год, измученный стыдом и страстью, рванул с достигшей совершеннолетия женой подальше от детей-подростков. По-другому можно сказать и так, что отца выгнала из дома старшая дочь. Красный диплом как раз помог ей возглавить отдел на энергетическом предприятии, Алина безоговорочно взяла патронат над младшими и велела им забыть об отце. Запретила звонки и переписку, отказалась от алиментов…

    Надо отдать Алине должное: она вырастила и выучила сестру и брата. Алина контролировала каждое их действие, запрещала Тиме дружить со «спекулянтами», Даше – стричь косы и ходить в лосинах по тогдашней моде. Увидев однажды рядом с сестрой неизвестного охламона в китайских штанах «Montana Sport» с лампасами, от злости была вне себя и не постеснялась при нём в выражении этой злости. Помня, как испугалась тогда, хотя была почти взрослой, Даша потом запретила себе резкие слова в разговорах с детьми, даже если они провинятся.

    Алина долго препятствовала Дашиному замужеству, смирилась лишь по окончании «охламоном» архитектурного института. Отстав наконец от Даши, обрушила всю сестринско-материнскую любовь на Тимофея и с удвоенной энергией принялась выдавливать из него тягу к презренной коммерции. Захаживая изредка к Черкашиным, Алина вмешивалась во все дела от воспитания до штопки, не лезла разве что в интимные супружеские отношения, высокомерно соглашаясь со своим в этой сфере невежеством. Называла Дашу неумехой и тем не менее пеняла Кириллу: пора бы твоей половине поставить при жизни памятник в виде Шивы, как повару, швее, медсестре, педагогу и психологу в одном лице. «Прачку забыла, – смеялась Даша, – носков – килограммы!» Смеялась, а сама потихоньку начинала себя жалеть. Наверное, она и впрямь одна из последних весталок, что находили счастье в раздувании очага в честь плодовитой богини. Жалость к себе похожа на комариный укус, зудит нестерпимо, и чешешь, и чешешь – приятно… Но даже от умственных расчёсов возникают плохо заживающие болячки, и Даша гнала вон надрывные мысли о многоруком индийском боге с её, Дашиным, истомлённым лицом.

    Она не знала, чем так сильно притягивали Алину Соединённые Штаты, а та не могла понять, на кой чёрт Даше большая семья, с которой где угодно хлопот не оберёшься, да и не сбежишь никуда из вечно турбулентной России. Теперь Алина с Тимой живут в Кливленде, штат Огайо. Жена у брата испанка, в семье растёт дочь, Тима торгует подержанными автомобилями и доволен. В общем, мечты сбылись у обеих сестёр и брата. Даша, честно говоря, рада больше не слышать напористого голоса сестры. Переписываются по Интернету, скайпа нет и не надо. Родственников отделяет друг от друга огромная дистанция, а также непонимание величиной в жизнь. Точнее, в пять детских жизней плюс шестая в чреве.

    Как родится эта новая жизнь, её сразу поставят в очередь на детский сад. Три года назад Черкашины припозднились с заявлением места для Сонечки и присматривают за ней кто свободен или соседка тётя Фаида. Костя с Никитой в подготовительной группе, одному семь, второму без двух месяцев шесть, но пойдут в школу вместе.

    Сонечка не знает тетю Алину, а мальчики уже не помнят. Даша показала им Америку на глобусе.

    – А где мы сейчас на планете стоим? – спросил Никитка.

    – Примерно здесь, – Даша вдруг почувствовала мизерность своёй семьи на планете.

    Сонечка сосредоточенно разглядывала нижнюю часть глобуса.

    – Где тут сидит пластилин колец?

    «Властелин колец», – сообразила Даша. Вымысел и реальность перепутались в головёнках младших детей из-за фильмов, а Сонечка постоянно чудит со словами. Вчера попросила почитать сказку о гомиках. Чуть не плакала: «Гомики, гомики!» Впавшая в лёгкий ступор Даша кое-как догадалась, что девочка хочет послушать сказку о гномиках и Белоснежке.

    …Кстати, в тему о «гомиках». В классе Владика началась борьба с гомосексуальной пропагандой. Родители желают видеть в детях отчётливую гендерную идентификацию. Одна из мам с пафосом вспомнила на собрании, что человек – это звучит гордо (в смысле, человек – не гей). От слова «гей» у детей должен выработаться рвотный рефлекс. Дурные книги – в топку, и «голубых-розовых» хорошо бы туда же. О, как мы умеем!.. Все возбудились, заговорили, перебивая друг друга. Ничто не сплачивает народ крепче ненависти. Есть на чью кровь натаскивать мальчишек, и оправдание в случае чего есть: человек – это звучит гордо! «Не зарекайтесь, – хотелось сказать Даше, – а если ваш сын когда-нибудь признается: «Мама, я – гей?» – и холодела: – А если один из моих?..»

    Воинственная родительница спросила, что она думает по этому поводу, Даша пожала плечом. Промолчала.

    Кто устанавливает границу, отделяющую подозрение в пропаганде гомосексуализма от права личности на человеческое достоинство? Нет таких определителей. Вот Алина, старая дева, возвела асексуальность в ранг добродетельной аскезы и гордится. Ущерб принесла лишь собственному норову, но ведь и эта «непохожесть» опасна подражанием. Движение чайлдфри признаёт секс только ради секса, что тоже не улучшает демографическую обстановку. Правда, население страны в геометрической прогрессии увеличивается за счет гастарбайтеров и беженцев… Кого ещё в топку?

    Интересно, а мать, многодетная мать – это звучит гордо?

    Даша не может купить старшим детям хорошие телефоны, не до айпадов, какая тут гордость. Сложно объяснить, что наличие крутых гаджетов у одноклассников, возможно, мерило успешности их родителей, однако не всегда – свидетельство счастья. Даша часто беседует с детьми о ценностях мнимых и настоящих, и в какую-то минуту ей самой кажется жалким её романтический лепет на фоне всё новых и новых реклам, новых лозунгов… новой ненависти и бессрочной нехватки денег.

    Маринка – отличница, в школе с ней нет проблем. Но Дашу беспокоит болезненная надменность, мелькающая на круглом по-детски лице дочери, когда та говорит: «Я буду», «Я добьюсь», «Я знаю, что такое счастье». Гордость или гордыня? Или тревожные звоночки – предупреждение о родственной близости к характеру тети Алины? Маринка начала задавать неприятные вопросы.

    – Мама, как ты относишься к богатству?

    – Положительно, – поосторожничала Даша, слыша в словах Маринки укор себе. – А почему ты так спросила?

    – Если бы мы были богатыми…

    – Тогда что? Были бы счастливее?..

    В детстве Даша не задумывалась о счастье, просто была счастливой, просто любила мать и отца. Тимофей вроде бы тоже. Он потом часто вспоминал, как однажды отец протянул через комнату леску с бумажными птичками – дёрнешь за ниточку, и птички махали крылышками – летели… Даша, между прочим, тогда и подумала впервые: вырасту, нарожаю детей и смастерю им таких птичек.

    Черкашины стараются удержать детское счастье на любви и уважении по старинке, но, видимо, без «бонуса» нынче этого всё же мало. Тут бы к самим себе уважение сохранить. Маринка говорит, что Владик хвастает перед ребятами дворцами, построенными по папиным проектам, и Даша вздыхает: выходит, её-то профессиональные способности помахали крылышками и, невостребованные, улетели.

    Никитку интересовало, хотел ли папа раньше вырасти, как он, трубочистом. Кирилл сказал, что мечтал стать пиратом, а когда постареет – Дедом Морозом. К Новому году он оклеил старый почтовый ящик пёстрой бумагой, приладил к нему ремешок, чтобы носить на шее, и ручку от сломанной швейной машинки – получилась шарманка. На домашнюю ёлку явился Дед Мороз! Дети водили с ним хоровод, бросали по очереди в щель «шарманки» доллары, и гость пел весёлые частушки про каждого, включая кота Огонька. При всех усилиях поменять голос папу в костюме Деда Мороза узнала даже Сонечка и слегка опечалилась, что он уже постарел. Наштампованные на ксероксе доллары она потом собрала и подарила соседям:

    – Тетя Фаида, дядя Наиль, возьмите, позалуста, деньги себе на подалки, мой папа – мошенник, это он деньги сделал!

    Кирилл был смущён, но выяснилось, что дочь вовсе не собиралась изобличить в нём фальшивомонетчика, а так произносила слово «волшебник».

    Скоро 8 Марта, и Даша переживает за мужа: трудно ему будет с Владиком придумать без денег целых три подарка. Скрепя сердце отдала она сыну на праздничные сборы в классе деньги из тех, что отложила на садик. Кирилл предложил сэкономить – пока он на больничном, дети могут посидеть с ним.

    Владик тоже рад бы посидеть с отцом дома из-за деления в школе ребят на умников, середняков и слабых. Отношение педагогов к ученикам стало соответствовать этой сортировке, дети обзывают друг друга «ботанами», «серостью» и «дерибасами». Владик вообще вне классификации, дневник у него – отражение интереса к темам. Родительский комитет возмутило внедрение среди школьников неравноправия, а толку? На собрании было сказано: «Нанимайте своим двоечникам репетиторов».

    Вера в справедливость слепа, считает Кирилл, и гордыня предпочтительнее чувства неполноценности. Даша, вероятно, во многом заблуждается, но ей хочется, чтобы, несмотря на знание о несправедливости в мире, дети не потеряли к миру доверие.

    Школьное напряжение снимают с Владика летние каникулы. Он наслаждается общением с отцом, всей полнотой мальчишеских радостей и неудач. На зорьке старшие спешат с Кириллом на речку рыбачить. Костя с Никиткой пока ещё ближе к матери.

    Прошлым летом дачу облюбовали мыши, и Костя по утрам находил в своёй постели подарок Огонька. Рыжего разбойника любят все Черкашины, и он всех любит, но Костю почему-то особенно. Огонёк приносил задавленную мышь на подушку лучшего, по его кошачьему мнению, человека. Даша приходила в тихий ужас, Кирилл смеялся, а Сонечку одолевали ревность и частнособственнический инстинкт. От расстройства дочка путала слова:

    – Почему мой кот не кладёт мне подуску на мыску?

    На даче время умножено солнцем, там Даша чаще шьёт одёжки Сонечкиным куклам и записывает Никиткины песни.

    Никитка шустрый, вскакивает чуть свет и, пока остальные досматривают сны, тихонько ноет в кухне:

    – Скучно… Неинтересно… Никто не спрашивает, зачем я такой грустный…

    Он всегда жаждет быть услышанным. Рожица у Никитки лукавая, ростом меньше Кости почти на голову, – тормошит медлительного брата, тянет босиком во двор. Болтает без умолку – маленькие тайны, открытия, впечатления сыплются, как горох из дырявого мешка. Прислушаешься: а горох-то и впрямь драгоценный! Успевай снимать на телефон. За ночь в Никитке вызревают новые сказки и песни, удивительно складные, хотя сам он ещё не умеет читать и не знает нот.

    Чумазые, загорелые прибегают мальчишки с речки в обед. Никитка хватает горячие пирожки с противня, кусает на ходу, подпрыгивая и обжигаясь, Костя подставляет подол майки:

    – Мама, дай пирожков для папы с Владиком!

    И снова вперёд – изучать жизнь обитателей луга и рощи, купаться, барахтаться на берегу: куча-мала в речке, куча-мала на песке! Допоздна во дворе игры, смех, крик, хохот Кирилла, скороговорки Никитки…

    В мальчике рано проснулся дар то ли скомороха, то ли менестреля, а поразительная память, кажется, родилась вместе с ним. Едва прибыв из роддома, он уставился на настольную лампу и так долго, осмысленно её разглядывал, что встревожил родителей. Через три года кроватку Никиты заняла Сонечка, и он вспомнил:

    – Когда меня сюда в первый раз положили, горел круглый свет. Потом пришли люди, стало немножко темно, но я всё-таки увидел лицо хорошего человека. Я сразу понял: это ты, папа!

    Никитка публичен, гостеприимно открыт и говорит всем своим видом: смотрите, какой я славный! С весёлой улыбкой, рубаха-парень – нравлюсь я вам? Костя обычно стоит рядом, как нянька, и наблюдает. Глаза следят за рассеянным Никиткой: не поранит ли ладонь о спинку стула, взмахивая рукой слишком резко? Внимательный Костя отодвигает стул. Даша мягко урезонивает «артиста» и силится (с редким успехом) разговорить Костю, в чьей молчаливой душе брату отведено больше места, чем ему самому.

    – Никитка уже не писает в кровать, – сообщает Костя с застенчивой гордостью.

    Ох этот энурез! Главный ночной враг Даши в случае с младшим сыном, кроме других врагов, частых и общих – гриппов, ангин, аллергий, не считая синяков и ссадин. А ведь действительно несколько дней не писает…

    Летом перед сном Костя водил малыша за руку в уличный туалет. Никита, спотыкаясь, шагал с зажмуренными глазами. Выяснилось, что боялся бабайку, о котором рассказали дети на деревенском пляже.

    – Бабаек давно нет, – успокаивал братишку Владик.

    – А куда они делись?

    – Наверное, динозавры прогнали…

    Динозавров Никитка любит, в мультиках они совсем нестрашные. Наутро у него была готова сказка.

    – Однажды жили динозавры. И вдруг они родили динозаврика и остальных родили. Этот динозаврик вылез из гнезда, открыл двери в джунгли и пошёл гулять поздно вечером. Он не боялся бабаек, его папа давно прогнал бабаек и всех плохих. Динозаврик убежал из дома и знал, что всё равно станет большим! Папа подсчитал динозавриков и видит: одного нет. Тогда папа рассердился и сказал: «Вы мне достаточно испортили настроение!» Но он был джентльменом, поэтому пошёл искать сына. Листья храпели, а все думали, что они шелестят. В небе танцевала луна, и звезды кружились, как будто их завели ключиком. Динозаврик сказал: «Какая красивая ночь!», лег и уснул. Джунгли вместе с ним захрапели, и даже цветы. А потом настал день красивый, проснулось пёстрое солнце. Папа нашёл динозаврика, и всё в мире стало совсем хорошо!

    Слушатели хлопали в ладоши, Никитка кланялся и ликовал. Костя, всё ещё в восторге, стоял с полуоткрытым ртом. Вечный страж, вечный зритель… Костин сознательный отход на второй план – одна из больших печалей Даши.

    Сонечка по младости лет пытается подражать манерам старших. Примеривается к повадкам серьезного Кости, к замашкам человека-праздника Никитки, вертится возле Владика, но кумир у неё, безусловно, Марина. Сонечка потешно и точно копирует её походку и выражение лица – образ, созданный сестрой для себя: я красивая, умная и привередливая – потому привередливая, что много требую и от своёй персоны.

    …Даша думала обо всём этом, чистя картошку для ужина. В кухню пришкандыбал на костылях Кирилл. Рассказал о домашних событиях дня, и Даша ему – о сегодняшнем походе. Муж молчит – знает, что Даша не жалуется на начальников, а без затей констатирует факт их фарисейства, но в глазах Кирилла вспыхивают виновато-сердитые искры: говорил тебе, упрямица, не гони лошадей, не всю же оставшуюся жизнь мне валяться на диване…

    Один за другим Черкашины собираются в кухне – соскучились по маме. Владик одолжил у соседа старую гитару и, дребезжа струнами, прилежно напевает: «Во по-ле бе-рёз-ка стоя-ла…» Наиль, взрослый сын тети Фаиды, музицирует вечерами в ресторане и получает, по его словам, неплохо. Вручил мальчишке самоучитель – попробуй.

    Со слухом у Владика неважно, огорчилась Даша. Никитка не выдержал и пропел чисто-чисто:

    – Во поле берёзка стояла!

    Отдать бы его в музыкальную школу… Жаль, что школа платная.

    Владик оскорблённо сопит, отставил инструмент.

    – Я всё равно научусь играть, а в ресторане не буду.

    – Будешь сидеть там с гитарой просто так? – удивился Никитка. – А зачем?

    Маринка засмеялась:

    – Люди станут платить ему за то, чтобы он не играл!

    – И тебе – чтоб ты не ехидничала, – огрызнулся Владик и дёрнул братишку за подол свитера: – Ну-ка не трогай грязными руками чужую вещь!

    Не обижаясь, Никитка показал Владику ладони:

    – Видишь, чистые! Я только одну струнку погладил, – и, солнечный мальчик, первым уселся за стол. Расправился со своёй порцией быстрее всех, в знак благодарности чмокнул Дашу в запястье, ещё дожевывая, и ускакал. Она остановила рванувшего за ним Костю:

    – Доешь пюре.

    Все подозрительно спешили. Маринка мгновенно мыла тарелки, как только они освобождались, еле дождалась мамину посуду – Даша-то никуда не торопилась. Сонечка принесла ей журналы:

    – Мамочка, побудь, позалуста, маленько на кухне! Жулналы почитай, ладно?

    Лицо взволнованное и заговорщицкое – ясно, секретничают насчёт подарка. Никитка примчался налить воды в пузырек с засохшим клеем… Ну что ж, и мама проведёт время с пользой – расставит по полкам остатки продуктов из полупустых коробок.

    Под осень кризис в стране заставил Черкашиных запастись продовольствием, и к перечню умений многорукого Шивы добавился грузчицкий навык. Кирилл ругался: мы бы с Владиком набрали потом, в выходные! Здоровья не жалко или ты это нарочно, меня позлить?!

    Ничего не нарочно. Во-первых, цены взлетали ежедневно, а Даша лучше разбиралась, где, что и почём в оптовых магазинах, во-вторых, сдав на права, сама водила «Суксид» и домой возвращалась раньше мужа. А в-третьих, она тогда ещё безмятежно работала в библиотеке и не была беременной.

    Чертов кризис, как призрак коммунизма, бродит не только по Европе и Азии, но и по благополучным Штатам. Даша выкладывала бутылки растительного масла за холодильник и думала: затаривает ли братец Тимофей квартиру продуктами? Алина ест, как пташка, а у Тимы всё-таки семья, и покушать он любит. Раньше мог съесть за раз три тарелки пельменей. Наверняка научил лепить их испанку-жену. На праздничном столе Черкашиных пельмени тоже традиционно главное блюдо.

    Даша высыпала из кошелька на стол бумажные деньги и мелочь: да-а… жидковато. Разложила привычными стопочками на бензин, хлеб, молоко, отдельно – на возможный расход, называемый «всякий случай» и на поверку оказывающийся чем-нибудь самым необходимым. Надо быть просто волшебником, чтоб изловчиться выкроить из этих горсток сумму, равную двум с половиной кило фарша. Проверенный для пельменей объём, отсутствием аппетита в Дашином семействе никто не страдает… Как бы ни неприятно было опять клянчить в долг у соседки, очевидно, придётся. Фаида – человек понятливый, денег, конечно, даст, но жутко неловко, ведь Кирилл явно намеревается просить о том же Наиля. Причём по-крупному.

    Даша догадалась, о чём муж шептался с Маринкой, и досадовала на неё. Они говорили о платье – о чудесном праздничном платье, которое продаётся в ближнем магазине одежды и стоит столько же, сколько работнице молокозавода выдавалось аванса за полмесяца фасовки творожных брикетов. Как-то после зимних каникул Даша с дочерью зашли в этот магазин купить белую блузку. Прошлогодние стали Маринке малы, девочка почти уже догнала мать в росте. Начала пользоваться её духами: «Можно, мам? Я капельку». Встаёт на цыпочки и плывёт, на глазах превращаясь из гадкого утёнка в лебедь…

    Ну так вот. Платье.

    Маринка прямо-таки застыла перед шеренгой с вечерними нарядами, где в авангарде на плечиках с бюстом красовалось платье стиля туника глубокого чайного цвета с тонко вышитой, чуть светлее, вставкой на лифе и вырезом на груди ниже Дашиного обычного – Кирилл бы не одобрил…

    – Мама, примерь!

    Даша без слов кивнула на ценник.

    – Мамочка, ну пожалуйста, за примерку же денег не берут! – дочь сложила ладони в умоляющем жесте.

    Платье не показалось Даше столь уж элегантным, но, взглянув на себя в зеркало в кабинке, ахнула: вот у Маринки глаз-алмаз! Платье совпало с Дашей, будто заказывали, по длине и цветовой гамме, и благородный фасон мягко скрывал «положение»; вырез в начале полукружий был одновременно сдержанным и соблазнительным с иллюзией большей открытости за счёт вставки, с плавным переходом от ненавязчиво «смуглеющего» оттенка к основному. Легко и ласково облегала Дашу приятная на ощупь ткань.

    – Ты такая красивая, – выдохнула в восхищении Маринка. – Мамочка, давай купим? Займи денег у тети Фаиды, и купим, а?!

    – Когда-нибудь потом, – Даша не без сожаления повесила платье обратно на плечики и благополучно о нём забыла. Изумительное, бесспорно, но куда его носить? Черкашины давно перестали посещать театральные премьеры и корпоративные вечеринки.

    …А Маринка не забыла. Время от времени дочь наведывалась в магазин проверить, не исчезло ли «мамино» платье, и однажды завернула туда с малышами показать – Никитка проболтался… Ни к чему неподъёмные траты, хоть бы Кирилл внял голосу благоразумия.

    Вынув шпильки из узла причёски, Даша мотнула головой, и туго кручёные пряди упали на плечи. Как хорошо, затылок радуется свободе – шутка ли, ниже бедер опускаются тяжёлые волосы. Даша рада бы срезать, но то Алина не позволяла, теперь Кирилл… А вот и он – встал с костылём в дверях, прикрыл глаза ладонью, делая вид, что ослеплён, притормозил любопытствующую толпу.

    – Золотая у нас мама! – буквальность смысла расхожей фразы понятна даже Сонечке: волны цвета тёмного золота струятся с маминых плеч на грудь и вниз грузно, густо, как пролитый мёд.

    Поздним вечером к Кириллу зашёл сосед (так и знала!).

    – В ресторан сходим, – пошутил муж, смешно подскочив к Даше на одной ноге. – Ты спи, не жди меня, не скоро приду.

    Наверное, собрались посмотреть какой-нибудь новый боевик с Наилем.

    Ох, наконец-то ночь, роскошь Дашиного отдыха, провал в мягкое беззвёздное небо без грёз и мыслей – тому, кто знает сытые дневные сны, не понять. Но только прикорнула, как ухо овеяло теплом детского дыхания:

    – Ма-ам…

    – Что, динозаврик?

    – Мне страшно…

    – Чего ты боишься?

    – Чупакабру.

    – Что за чепуха?

    – Не чепуха, а чупакабра, Андрюша сказал. Он всем в саду сказал, что чупакабры залезают в дом через щели и щекочут пятки, если высунешь из одеяла.

    – Такой большой, а боишься каких-то несуществующих чупакабр. – Даша сонно подумала: «Чупакабра – это он или она и кто это вообще?»

    – Мама, я трус? – вздохнул Никитка.

    – Не трус. Я в детстве тоже боялась всяких бабаек.

    – Правда?! – мальчик потрясён.

    – Правда. А теперь ничего не боюсь.

    По коридору зашлёпали ещё чьи-то босые ножки.

    – Мам, я тебя люблю, – шепнул Никитка, придвигаясь ближе. Костя, потерявший и нашедший братишку, молча притулился с краю, обнял его, робкими пальцами коснулся маминой щеки.

    – Минута, и марш спать, неженки, – проворчала Даша.

    …Утром она не вспомнила, когда мальчишки ушли к себе. Будто не было ночи – вильнула хвостом, оставив яблочно-сладкий огрызок дрёмы, и сгинула. За окном медленно рассеивался серый сумрак, перечёркнутый голой берёзовой веткой в стеклянных серьгах сосулек.

    – Поднимите мне ве-е-еки, – сипло со сна пропел за спиной Кирилл, а в мальчишеской комнате уже раздаётся звонкий голос Никитки. Нашарив на столике телефон, Даша накинула халат и побрела записывать новую песню сына.

    Беззвучно шевеля губами, весь внимание и восторг, Костя, как всегда, стоял рядом с братом, и Даша, как всегда, расстроилась – откуда такое самоуничижение? И Никиткина песенка была почему-то грустной.

    Я летал на крылатом конеи видел весь мир.Небо склонялось к нам ниже,а мы к нему приближались,мы видели сверху ветер,деревья и рыбаков.Мы летели всё дальше,за очень большие горы,но вдруг повернули обратно,и вот я уже на земле,а конь улетел.Навсегда.

    …Завтрак, лёгкая уборка – и, одевшись, Даша незаметно выскользнула из дома. Если не найдёт работу, по крайней мере, купит фарш, пока деньги ещё не сказали «гудбай».

    По обочинам дорог скопилась тёмная снежная каша, ошмётки грязи летели из-под колёс машин, заставляя прохожих жаться к другой стороне тротуаров подальше от брызг. Несло оттаявшей помойкой и мартовскими котами. Над деревьями парила младенческая дымка весны, витрины цветочных киосков расцветились яркими красками, но настроение Даши не было ни весенним, ни праздничным. Она вспомнила, как Кирилл посмеивался над забавным словом «пендельтюр» из Строительного словаря, означающим дверь, которая открывается в обе стороны. Даша теперь почти не сомневалась, из какого действия оно произошло. Всё тот же двуликий Янус ждал её в организациях входов и выходов. Уклончивые отказы – потаённые пендели, вальяжные ухмылки: «Киндер-сюрприз?» – очередные помарки в убывающем списке, искательные нотки Кисы Воробьянинова, неожиданно уловленные в собственном голосе, – всё это неотвратимо приближало Дашу к тихой истерике. Приливы нервного смеха подстрекали сфиглярствовать с порога: «Мсье, жё не манж па сис жюр…», поэтому в следующую приёмную – директора картинной галереи – она зашла с непроницаемым лицом и, отдав долг приветствию, сообщила:

    – Я беременна и многодетна, но мне необходима работа. Я по объявлению.

    Дерзкое откровение претендентки на должность технички повергло мужчину в шок встречной искренности, и он по инерции не соврал:

    – Беременные и многодетные нам не нужны.

    – Вы знаете, что вы – сволочь? – вежливо сказала Даша, нечеловеческим усилием сдерживая порыв плюнуть ему в лицо.

    Начальник словно почувствовал – откинулся на спинку кресла, хотя сидел достаточно далеко… И захохотал.

    Даша опустилась на не предложенный ей стул. Сил осталось ровно столько, чтобы подавить клокочущее у горла рыдание.

    – Хорошо, – придушенно кашлянул мужчина, вытирая платком глаза. Его всё ещё потряхивало от спазмов смеха. – Хорошо! Я, разумеется, порядочная сволочь, но, пожалуй, возьму вас на работу… правда, махать тряпкой вам будет тяжело… а гардеробщицей согласны? Разница в зарплате небольшая.

    – Да, конечно, – пробормотала Даша.

    – Ну вот и прекрасно, – директор ободряюще кивнул. – Идите, оформляйтесь.

    – Спасибо.

    Он спохватился:

    – С праздником вас!

    Даша мысленно возблагодарила девушку из Центра занятости, предыдущий список пендельтюров, Януса и Кису, тайными тропами судьбы (случая?) приведших-таки её не в какое-нибудь беспорядочное заведение, а в спокойную, возвышенную обитель искусства. Сюда она выйдет после праздника на работу с законным правом получить через полтора месяца декретные.

    Взглянув на часы, Даша тронулась в школу – как раз заканчивались уроки.

    – Мам, ура, бесплатный музей! – вскричал Владик, ещё мчась по школьной аллее.

    Даша с улыбкой повернулась к дочери:

    – Успела сказать?

    – Ага, по телефону. Что, нельзя?

    – Папе пока не говорите.

    Падая на заднее сиденье, Владик выдохнул:

    – Живопись?

    – И графика.

    – Круто!

    – Сядь смирно, – скомандовала Маринка, – пристегнись. Сейчас заедем на базар.

    – Подождёте в машине, хорошо? Я недолго, – Даша притормозила на удобной стоянке, где как по волшебству освободилось место. Везучий день.

    Цена приглянувшегося на крестьянском рынке говяжьего фарша была не высокой, а просто возмутительно высокой. Торговка в нечистом белом халате с вопросительным интересом приподняла бровь в сторону вероятной покупательницы. Мощную шею тетки охватывал выбившийся из-под халата край сине-зелёного, как павлиньи перья, шарфа.

    – Свеженький, только что накрутили, – елейно прорекламировала она.

    Скроив простецкую мину, Даша разглядывала полоску переливчатой ткани.

    – Скажите, пожалуйста, где вы брали такой симпатичный шарф?

    – Скажу, – польщённая продавщица доверительно понизила голос. – Знаете центр «Адмирал»? На третьем этаже справа от лестницы в «Адмирале» киоск небольшой, вот там продаётся. Поторопитесь, а то расхватают к празднику. Это палантин вообще-то.

    – Палантин!.. – Даша издала лёгкий стон восхищения. – Прямо глаз отвести невозможно, и как раз бы мне живот на корпоративе прикрыл! Хотела фарш купить на пельмени, мужа побаловать… он у меня домашние любит… но, боюсь, тогда денег на палантин не хватит. Мясо-то везде продаётся, а такую красоту просто обидно проворонить!

    – Да не больно-то он дорогой, – задумалась продавщица. – А сколько вам фарша надо?

    – Два кило с половиной.

    – Два кило?.. Хороший аппетит у вашего мужа.

    – Ой, не говорите, – осуждающе закачала головой Даша. – Слопает полную миску пельменей и, представляете, добавку просит. Ну, работа у него тяжёлая…

    Продавщица вздохнула:

    – Мой такой же. Ладно, скину вам цену в честь нашего праздника, и бегите скорей в «Адмирал»…

    Два с половиной килограмма отличного фарша Даша купила за деньги даже меньшие, чем в магазине. Шагала, удивляясь себе, вспышке нечаянного на волне удачи актёрского вдохновения, и каялась в непредумышленном жульничестве, и смеялась. Воистину недалёк волшебник от мошенника… дай бог счастья доброй женщине! Прикинула по курсу, сколько долларов и центов сейчас потратила. Может ли Тима в своёй Америке взять на рынке хотя бы один кэгэ экологически чистой говядины на эту сумму? С внезапной нежностью к Алине подумала, что сестра любит её, младшую, со всеми детьми и проблемами, любит такую, какая она есть… Впрочем, разве родные люди любят за что-то?

    …Навстречу шла Маринка, и по её сжатым плечам, по горестному лицу Даша сразу сообразила: случилась беда.

    – Мама, ты только не волнуйся, – сказала дочь деревянным голосом, – папа звонил… Мальчики пропали.

    – Как это – пропали?..

    – Отпросились на улицу поиграть, папа посматривал на них в окно. И вдруг они исчезли.

    – Когда?

    – Недавно, всего час назад… или два…

    Чувствуя, как земля уходит из-под ног, Даша машинально набрала номер Кирилла.

    – Почему ты не позвонил мне?

    – Я позвонил в полицию.

    – И что?

    – Их найдут.

    – А если…

    – Их обязательно найдут, Даша! Езжай домой. Тихо езжай, не торопись…

    Стало трудно дышать – какой-то звериный, животный ужас перехватил горло. Проклиная свою склонность к преувеличению опасности, когда это касалось детей, Даша прислонилась к грязной машине и закрыла глаза. Страшные видения мелькали перед глазами. Ослабшая до неспособности шевельнуться, она полулежала на капоте и, несмотря на грохот в висках, с абсолютной ясностью слышала всё, что происходит извне и внутри. Слышала многоязыкий говор, людское коловращение и шаркание сотен ног, а в ней ворочался, сердито пинаясь, ребёнок. Ему недоставало дыхания. Даша всей грудью вдохнула резкий воздух. Нельзя поддаваться панике, она в себе не одна.

    – Мама! – почудился тонкий голос далеко-далеко, и сердце затрепыхалось в тисках кричащей боли. Ну вот, не хватало галлюцинаций в ошпаренном страхом мозгу…

    Но нет, это была не галлюцинация. Обострённый надеждой слух превратился в устремившиеся во все стороны бумеранги, Даша теперь почти не сомневалась, – Никиткин голос продолжал взывать к ней: «Мама, мама!» Протянув руки, как слепая, она пошла на зов сына.

    Толпа у лестницы, колышась, меняясь, всходя и топчась на месте, слушала песню. Даша еле протиснулась в толпу спиной вперёд, чтобы защитить живот, и повернулась.

    «Имеющий глаза да вылупит», – говорит лысый телевизионный Дима в чёрных очках. Не веря собственным глазам и ушам, Даша уставилась на привычное зрелище, неуместное здесь, как изысканный палантин над испачканным говяжьей кровью халатом.

    Никитка пел, по обыкновению взмахивая руками, и пушистые варежки на резинках, пришитых к обшлагам куртки, синими птахами летали вокруг. Костя с невозмутимым лицом стоял в шаге от Никитки с новогодней «шарманкой» на шее и крутил ручку от швейной машинки. Зрители бросали горсти денег в открытую щель, монеты звякали глухо – ящичек был полон не только копеечной мелочью. Вместо картинки с Дедом Морозом на нём желтело солнце и цвели ромашки, нарисованные не очень умелой Костиной рукой, а поперёк старательно было выведено большими красными буквами: «На падарк маме».

    Тихо охнув, Даша спряталась за чью-то спину и прижала ладонь к животу: угомонись, маленький, слышишь – брат твой поёт…

    – Я плыву по морю, – пел Никитка.

    Я плыву по морю,чтобы попасть на свою родину,где мой дом, где моя семья.В доме живёт моя мама.Она меня ждёт,она стряпает пирожки.Я плыву по морю,а в нём ползают крабы,и плавают злые акулы,и живёт там корольс хвостом, как у рыбы.А я всё плыву по морю,я плыву туда,где моя семья и мой дом.Мама, мама! Я люблю тебя,я привезу тебе подарок —красивое платье,я скоро к тебе вернусь!

    – Мама, – прошептала в ухо вынырнувшая из толпы Маринка, – я позвонила папе, всё хорошо.

    Даша с трудом выдавила:

    – Марина, прекрати, пожалуйста, этот концерт.

    Глаза у дочери страдальческие, на щеках раскраснелись пятна нервного румянца.

    – Да люди на телефоны снимают, выложат на «ю-тьюб», вот будет позорище…

    – Не напугай мальчиков, – опомнилась Даша, – ни о каком позорище чтобы речи не было. И ни в коем случае не говори, что я их видела. Привезёшь на автобусе.

    – Давай, лучше я, – высунулся из-под локтя Владик, – а то Маринка разревётся и всё испортит.

    – С чего это я разревусь?

    – Ты уже ревёшь – вон, щёки мокрые.

    – Это от стыда, дурак!

    – Сама такая… А давай вместе? Только пусть мама сначала уедет домой, а я схожу в туалет.

    – Иди в свой туалет и езжай домой с мамой. Я сама малышей отвезу.

    Даша побрела к машине.

    Она шла и плакала, и ей становилось легче. Со слезами из неё вытекали страх и боль. Потом Даша плакала, сидя в «Суксиде». Безымянный мальчик всё ещё дрыгался в животе. Даша припудрила нос и подкрасила губы: ну всё, всё, успокоились. Твои братья нашлись, а скоро в мире появишься ты и увидишь свою семью… свой дом, где живёт твоя мама и стряпает пирожки.

    – Поехали, мам! – возбуждённым шёпотом закричал прибежавший Владик. – Они тоже поехали – на автобусе! Я проводил их на остановку, они меня даже не заметили! Маринка мне за остановкой сказала – это Костя всё придумал и сам написал!

    – Да уж понятно, что сам…

    – Они просто не знали, что папа уже заработал деньги в ресторане.

    – В каком ресторане? – опешила Даша. – Когда?!

    Мальчик замер с непристёгнутым ремнём в руке.

    – Владик, – ласково сказала она, – я тебе обе-щаю: папа ничего не узнает до тех пор, пока всё всем не станет известно.

    – Я думал, что ты… что тебе… – забормотал мальчик, – я думал, ты знаешь…

    – Очень хочу узнать.

    – Ну… в общем, папа вчера пел в ресторане, где играет дядя Наиль. Папа же хорошо поёт, почти как Никитка… Там какая-то большая организация 8 Марта справляла. Они договорились, и дядя Наиль повёз папу. Ему на сцене специально стул поставили, чтоб он не стоя пел и без костылей. Папа много денег заработал, даже больше, чем дядя Наиль…

    – Владик, поправь, пожалуйста, пакет, из него сейчас фарш выпадет, – попросила Даша, заводя машину.

    – Мы сегодня будем делать пельмени?!

    – Завтра. А послезавтра как следует уберёмся дома, ведь через два дня уже праздник.

    – Я Маринке и Сонечке кое-что интересное на Восьмое марта придумал, – не вытерпел Владик. – И тебе… Но пока не скажу, ладно?

    – Ладно, – засмеялась Даша, и Черкашины поехали домой.

    Алиса Лунина. Завтра будет весна

    Сутра всё пошло не так. Приехав в издательство, где она работала переводчиком, Марина Ковалёва узнала, что роман её любимой французской писательницы отдали для перевода другому. «Почему?» – упавшим голосом спросила Марина. Главный редактор посмотрел куда-то мимо неё, и Марине стало ясно, что вопросы излишни. Потому! И всё. Марина десять раз повторила себе, что чёрт с ним, не надо расстраиваться, но это не помогло. В её душе занозой застряла обида. Месяц назад, прочитав этот роман, Марина загорелась перевести его на русский язык. Это была «её книга»; мысли и чувства француженки были созвучны Марине, как будто та была её близким человеком или вообще ею самой. Марина знала, что сумеет перевести роман, сохранив неповторимый авторский стиль писательницы, её сочный, живой язык, присущую ей иронию, нежность и тонкий юмор. Она уже взялась за первую главу, и вдруг как обухом по голове: передают другому переводчику! К тому же – мужчине! Разве он сможет рассказать «очень женскую» историю? Что вообще мужчина знает о женщинах?!

    Домой Марина пришла в расстроенных чувствах; настроение было паршивым, разболелась голова. Тем не менее она засела за работу: нужно было отредактировать переводные статьи и провести по скайпу уроки французского с учениками. Марина вообще привыкла много работать; не потому что денег в семье не хватало, а потому что она любила свою профессию и хотела быть востребованной.

    Вечером с работы вернулся муж Марины. Михаил Ковалёв. Гений.

    Её Ковалёв, правда, был гением: руководитель научной лаборатории, доктор физических наук. Как положено гению, большую часть времени Михаил был погружён в свой внутренний мир. Марина научилась с этим мириться, однако сегодня её это не устроило. «Представляешь, они отдали мою книгу другому переводчику!» – пожаловалась она. Михаил «включился в реальность», сочувственно посмотрел на жену: «Не расстраивайся! Проживём!» Марина почувствовала раздражение: ну причём тут это дурацкое «проживём»?! Как – будто она переживает из-за денег!

    В этот момент в гостиную заглянул их одиннадцатилетний сын Митя, худой и высокий, вылитый отец (они с Мишей как «двое из ларца, одинаковых с лица»), и попросил: «Ма, нам в школе задали перевести французское стихотворение, сделай, а?!» Марина уточнила, чего хочет чадо: чтобы она ему помогла или перевела за него? Митька наивно выбрал второе, и Марина возмутилась: «Лентяй несчастный! Учи французский! Это язык великой культуры и, между прочим, любви!» Митьку тут же как ветром сдуло. Почувствовав, что она «на взводе», муж участливо спросил: «Что с тобой, Мариша? Устала?»

    Марина вдруг поняла, что действительно устала и что причина её скверного настроения даже не в сегодняшней неудаче в издательстве. На самом деле, уже с неделю она переживала нечто похожее на депрессию. Эта хандра завелась неделю назад, когда Марине исполнилось сорок лет. Прежде она жила, не задумываясь о возрасте, была этакой нормальной рабочей лошадью – скакала от барьера к барьеру, и вдруг – сорок лет! И она остановилась как вкопанная. Сорок лет вообще сомнительная радость, не случайно в народе относятся к этому юбилею настороженно, его даже не принято отмечать. И цифра сорок какая-то острая, царапающая. Особенно для женщины. Вот вроде только что тебе было тридцать с хвостиком, а тут сразу категорично: сорок! «Пора переходить на возрастные роли?» – пригорюнилась Марина.

    Несмотря на то что Марина никогда не мнила себя красавицей, считая, что она так – на любителя (брюнетка с серо-голубыми глазами, невысокая, изящная, но с формами – сейчас такие фигуры не в моде), ей было жаль расставаться с молодостью и красотой. В день своёго печального юбилея, звучащего, почти как приговор, она придирчиво оглядела себя в зеркало: неужели всё?! – но особых возрастных изменений не заметила. Сзади вообще пионерка, спереди вроде тоже ничего.

    «Ничего?» – переспросила Марина у мужа. «Ничего!» – согласился Миша. Марина хмыкнула: из её мужа комплимент можно было вытянуть только клещами. Увы, Ковалёв вообще не умел говорить комплименты и красивые фразы, да и красиво ухаживать, если честно, он не умел. Миша был спокойный, довольно замкнутый и очень, просто запредельно, умный; он не любил театральные жесты и был начисто лишён не то чтобы чрезмерной, а какой бы то ни было аффектации. Такой мужчина. Марина за двенадцать лет семейной жизни с ним к этому привыкла. Аффектация и красивые жесты остались в её первом браке. Вот там театральщины было с лихвой.

    …В первый раз она выскочила замуж на третьем курсе института. Всё случилось стихийно. Однажды на студенческой вечеринке она увидела ЕГО! Он был красивый и роковой, как герой кинематографа. С кудрявой шевелюрой и гитарой. Игорь, так звали героя, спел что-то вдребезги романтическое, потом подошёл к ошалевшим от восторга девицам (Марина была в их числе) и решительно взял Марину за руку: «Идём!» И она пошла за ним, как собака за обожаемым хозяином. Так они вскоре дошли до загса. Их с Игорем семейная жизнь была насыщенной: страсти-мордасти, бурные скандалы с хлопаньем дверьми и битьём посуды. Марина постоянно ревновала Игоря. Её красавец муж был создан для женского поклонения. Им домой всё время кто-то звонил и сопел в трубку, доводя Марину своим коварным сопением до бешенства и отчаяния. Молодые супруги ругались, мирились, разбегались, сходились; они не могли друг без друга и вместе тоже не могли – такая судьба, такая любовь. Но однажды они всё-таки расстались, как разорвались – окончательно. Развод и точка. Марина сходила с ума, тяжело переживая развод. А через два месяца она встретила Мишу Ковалёва.

    …Встреча произошла при весьма своёобразных обстоятельствах. В тот день, в начале марта, возвращаясь с работы домой, Марина поскользнулась (судьба подкинула ей банановую корку в виде персональной, подёрнутой льдом лужи) и упала. При падении в Марине что-то треснуло, и встать она не смогла. Так и сидела в луже, кляня судьбу. В метре от Марины валялась её белая шапка. Жалкое, нелепое зрелище. Проходящий мимо высокий парень в очках наклонился над поверженной судьбой Мариной: «Вам плохо?» «Да уж чего хорошего?!» – буркнула Марина. В итоге незнакомец натянул ей шапку на голову, взял Марину на руки и понёс к себе домой, благо жил он, как вскоре выяснилось, в соседнем дворе. В пути и познакомились. Марина насмешливо спросила Мишу: «И долго ты меня будешь нести?», он спокойно ответил: «Всю жизнь». Когда они появились на пороге Мишиного дома, его мама чуть в обморок не упала. Конечно, ей было чему удивляться – её сын, аспирант физтеха, полчаса назад ушёл из дома в институт, а вернулся с такой вот ношей. С точки зрения Мишиной мамы, Марина не была ценным приобретением, в её глазах читалось даже: сынок, а может, ты отнесёшь её обратно? Но вслух она сказала примерно следующее: давай я вызову этой гражданке в белой шапке «Скорую помощь», а ты, сынок, иди на свою кафедру! Однако тут же по глазам сына мама поняла, что гражданка в белой шапке уже заняла в его сердце значительное место.

    Позже выяснилось, что у Марины в результате падения оказался сломан крестцовый отдел позвоночника. Месяц она не могла сидеть. Стоять – пожалуйста, лежать тоже можно, а сидеть никак; и это создавало и Марине, и окружающим определённые неудобства. Например, когда через пару дней после знакомства Миша привел её в уже знакомый ей дом, чтобы отметить с его родителями 8 Марта, она произвела на Мишиных родителей и их гостей странное впечатление. В то время как все гости чинно сидели за большим столом (в центре которого красовался огромный букет мимозы и вишнёвый пирог, испечённый Мишиной мамой), Марина стояла и ела пирог стоя, как лошадь. Мишина мама взирала на неё с ужасом: во-первых, не сидячая, во-вторых, уже успела побывать замужем, в третьих, Миша от неё прямо млеет, хоть сейчас готов жениться!

    Опасения мамы оказались не напрасны – Миша действительно готов был жениться. Хоть завтра. И Марина приняла его предложение, возможно, назло бывшему мужу, а возможно, потому, что возраст уже поджимал: двадцать восемь – пора подумать о детях. Они поженились через полтора месяца, когда у Марины сросся перелом.

    Со вторым мужем всё было иначе, чем с первым. Спокойно. Стабильно. Надёжно. Никто не звонил им домой и не сопел в трубку. Миша был той самой каменной стеной, за которой Марина могла спрятаться. Она постепенно успокаивалась, оттаивала в этом браке, а с рождением Мити – обрела смысл. И мужа Марина полюбила после рождения Мити. Скажете, так не бывает?! Бывает. Если есть любовь с первого взгляда, то отчего бы не быть любви, которая медленно прорастает внутри, как зёрнышко, расцветает постепенно и наконец раскрывается? Миша отдавал Марине всю свою заботу и нежность, и в итоге в Марине расцвело большое, значительное чувство. Любовь.

    Короче, у Ковалёвых всё было хорошо. Миша совершал научные открытия в физике разной степени важности, Митька рос, Марина переводила с языка великой культуры на русский и обратно, обычная счастливая семья. Всё бы ничего, да вдруг эти сорок лет, как кость в горле. «Жизнь проходит!» – взвыла Марина.

    Её всё перестало радовать. К тому же начало марта – тяжелое время, когда уже накопилась безумная усталость от зимы, а весны всё нет. За психотерапией Марина обратилась к своёй давней (корнями друг в друга проросли – всё равно, что сестры) подруге, которую звали, как шоколад – Милка. «У меня сплин Онегина. Как если бы Онегин вдруг оказался сорокалетней женщиной!» – пожаловалась Марина. Милка усмехнулась: «Ха! Думаешь, мне не знакомо?! Сорок – опасный возраст, Мариша! Почему-то считается, что он опасен для мужиков, кризис среднего возраста, «бес в ребро» и всё такое! А что, женщина, не человек, что ли?! Для баб это тоже критическая цифра. Вот скажи, тебе в последнее время не кажется, что ты живёшь как-то неправильно, что тебе чего-то не хватает? Ярких переживаний, чувств, страстей?!» Марина задумалась и внутренне согласилась с подругой. У неё на самом деле было ощущение, что её жизнь утекает, как песок сквозь пальцы, и ей действительно хотелось чего-то большого и красивого. Марина с грустью подумала: сколько мне осталось полноценных, красивых женских лет? Ещё лет пять. Ну, десять, учитывая возможности современной косметологии. А потом?

    Переживая «кризис среднего возраста», Марина ходила по дому сама не своя, едва не срываясь на Митьке и муже. Она и вообще-то всегда была резковатая, не какая-нибудь душечка (без лишних сантиментов!), а теперь и вовсе стала колючей, раздражаясь на ровном месте (и потом страдала из-за чувства вины перед близкими). В один из таких сумрачных дней ей и пришла в голову идея: уехать куда-нибудь хотя бы на неделю. Развеяться. Вынырнуть на поверхность, глотнуть свежего воздуха. «Миша поймет. За Митей присмотрит бабушка». Надо сказать, что Марина во всём могла положиться на свекровь. Поначалу они с ней не очень-то ладили, но затем как-то негласно договорились друг другу не мешать. Всё-таки интеллигентные люди. А потом, когда родился Митя, Мишина мать из обыкновенной, не слишком довольной своёй невесткой свекрови превратилась в заботливую любящую бабушку, и тут уж они с Мариной стали родными людьми.

    Итак, Марина решила устроить себе небольшой отпуск. В конце концов – заслужила. Теперь надо было выбрать, куда, собственно, ехать. Марине хотелось туда, где тепло, тем более что на свете столько прекрасных мест, где уже наступила весна с цветами и солнцем – со всем, что мило сердцу замерзшей за долгую русскую зиму женщине. Но тут выяснилось, что поехать в заграничные тёплые страны она не может – её загранпаспорт оказался просрочен, а на оформление нового требовалось время. Что делать? «Слушай, а съезди в Крым? – предложила Милка. – Сейчас все едут в Крым. Это патриотично. А потом в Крыму чудесно!» Марина махнула рукой: ладно, пусть будет крымская весна! И купила билет в Крым.


    В такси от Симферополя до Ялты Марина устала, и в отель, где для неё был забронирован номер, приехала изрядно взвинченная. Тут же разразился конфликт с администратором отеля. Оказалось, что заказанный ею люкс (отдыхать – так отдыхать!) отдали кому-то другому, и ей предложили хороший, но более скромный номер. Марина по инерции ещё немного поворчала, потом махнула рукой: ерунда, переживу, не стоит портить себе отпуск.

    Отдохнув в отеле, она вышла на набережную. В Крыму, конечно, было не жарко, однако по сравнению с зимней Москвой здесь уже вовсю чувствовалась весна. Крым расцветал: пробуждались деревья, появились цветы. Но главным, зачем сюда стоило ехать, было море. У моря всегда – счастье. Увидев море, Марина мгновенно успокоилась; море, волна за волной, смывало усталость, раздражение, всю накипь будней.

    Утром следующего дня Марина побывала в Никитском ботаническом саду (вот где весна чувствовалась особенно сильно); а днём, вернувшись в отель, расположилась с книгой на гостиничной живописной террасе. Читать любимого Чехова в Ялте, где всё так или иначе было связано с ним, оказалось особенно приятно. С террасы отчасти проглядывалась набережная, и казалось, что, если приглядеться, где-то там можно увидеть нежный силуэт Анны Сергеевны, героини «Дамы с собачкой».

    Солнце вдруг спряталось, и Марина, почувствовав, что озябла, повела плечами.

    – Замерзли? – раздался рядом мужской голос. – Хотите, принесу плед?

    Она обернулась. Перед ней стоял мужчина лет сорока. Подтянутый, с лоском одетый. Марина покачала головой: спасибо за заботу, но, право, не стоит.

    – Я только сегодня приехал в Ялту, – зачем-то сообщил незнакомец. – Отличный отель, не правда ли? Я часто здесь останавливаюсь. Всегда в одном и том же номере.

    У Марины зародились недобрые мысли: уж не этот ли лощёный занял номер, предназначавшийся ей?

    – Это вы заняли мой люкс?!

    По его смущённому виду всё сразу стало понятно. Марина фыркнула.

    – Ну, извините, – примиряюще сказал незнакомец. – Хотите, я вам его уступлю?

    – Не нужно. Чемодан уже распакован. Что я буду мотаться с вещами туда-сюда. Живите! Наслаждайтесь комфортом!

    Марина взглянула на него более внимательно: тёмные волосы, чуть посеребрённые на висках, выразительные глаза, модная ухоженная бородка, на правой щеке что-то вроде шрама (а шрамы украшают мужчин!). В целом Марина нашла его привлекательным. При этом он постоянно улыбался, словно был ей несказанно рад. Без всякой задней мысли Марина спросила, не знает ли он, как доехать до Гурзуфа (она собиралась туда, чтобы увидеть дачу Чехова).

    – А давайте я вас отвезу? – неожиданно предложил он. – У меня здесь служебная машина!

    «Клеится, что ли?» – с иронией подумала Марина. Но подумала так… без раздражения. Его внимание ей было приятно. Ну да, пусть ей сорок, но для кого-то она по-прежнему интересная женщина, а не бабушка с клюкой. И всё же она отказалась.

    Мужчина опять улыбнулся:

    – Соглашайтесь. Зачем вы будете трястись в переполненной маршрутке битый час? Кстати, меня зовут Сергей.

    Утром у отеля Марину ждал автомобиль. Сергей сам вел машину, в дороге был немногословен, иногда указывал Марине на местные достопримечательности. Она удивилась: откуда он так хорошо знает эти края? Оказалось, что он родился в Крыму. Кроме этого, Сергей рассказал, что он – ресторатор, сейчас живёт в Москве, а в Крыму открывает пару ресторанов. «Правильно, – усмехнулась Марина, – в Крым едет много людей, и им всем надо где-то питаться». В Гурзуфе Сергей предложил Марине забрать её через несколько часов и уехал куда-то по делам. Вечером они встретились на набережной Гурзуфа, а потом вместе вернулись в Ялту. Прощаясь в отеле, Сергей в её номер не напрашивался и вёл себя прилично.


    На следующий день они вдвоём отправились в Массандру. Море, горы, весна, распускающиеся цветы – идеальные декорации для красивого романа. Марине хотелось шутить, смеяться, флиртовать, нравиться своему спутнику. Сергей был чем-то похож на Игоря – её первого мужа. Не внешностью, а магнетизмом. Тот же тип героя-любовника, имеющего на женщин гипнотическое влияние. Сергей к тому же был умен, обаятелен и обладал чувством юмора. А кроме того – он не спешил. В смысле, был готов ухаживать за ней, а не брать крепость пошлым немедленным штурмом.

    Назавтра они поехали в Ливадию, потом была Балаклава…

    …Они стояли на холме, с которого открывался вид на море; Сергей увлечённо рассказывал Марине про Севастополь и морские сражения. Рассказывал живо, увлекательно, так что Марина заслушалась. С новым знакомым ей было хорошо. Интересно. Волнующе. Опасно интересно и опасно волнующе. В какой-то момент она задумчиво посмотрела на обручальное кольцо на его пальце. Так-так…

    Вечером, когда Марина уже была в отеле, ей позвонила Милка. «Как отдыхается?» Марина поделилась с подругой: «Есть тут один… прямо герой-любовник. Представляешь, в нём решительно всё хорошо. Кроме того, что он чужой муж». Милка, настоящий лукавый бес, хмыкнула: «Он женат? И что с того! Какое тебе дело до чужой жены?» Марина вздохнула: до чужой жены, может, и никакого, а вот до собственного мужа – есть. У них в семье как-то не принято заводить романы на стороне. «Ковалёва, плюнь на предрассудки! – строго приказала Милка. – Это приключение может приятно разнообразить твою жизнь, будет что вспомнить в старости, тем более что она не за горами!»

    В дверь постучали, и на пороге возник Сергей. Марина поспешно простилась с Милкой.

    – Я хотел пригласить тебя на ужин, – сказал Сергей. – В свой ресторан.

    …Он рассказал, что скоро здесь всё будет по-другому. На его вкус. На вкус Марины, тут можно было ничего и не менять – всё и так прекрасно: стильный дизайн, волшебный вид из окон прямо на море, потрясающе вкусные блюда из морепродуктов. За ужином Сергей устроил для неё дегустацию лучших крымских вин Массандры, и скоро это винное ассорти ударило ей в голову. Марина стала шальная и весёлая. Сергей налил ей ещё вина и сказал, какая она красивая. Хорошо сказал, изящно, литературно. Марине тут же захотелось ему поверить. Кстати, от Ковалёва она такого никогда не слышала, а женщины, между прочим, любят ушами! Сергей усилил впечатление, добавив, что их встреча отнюдь не случайна и что они, конечно же, должны были встретиться. И в это Марине тоже захотелось поверить.

    Неожиданно зазвонил её мобильный. Взглянув на дисплей, она увидела, что звонит Миша. Первая мысль: не отвечать на вызов, вторая, тревожная: а вдруг что-то с Митькой? Марина быстро вышла из зала и крикнула в трубку: «Что-то с Митей?»

    – Привет! – обиженно сказал Миша. – С чего ты взяла? С Митькой всё в порядке, за исключением пары двоек.

    – А чего звонишь?

    – Ты не помнишь? – Обида в голосе мужа стала ещё горше, когда он понял, что Марина действительно не помнит. – Ну как же?! В этот день двенадцать лет назад мы познакомились! Сегодня годовщина!

    Ну да! Снежный март, падение на льду, последствия от которого растянулись на двенадцать лет, потом Восьмое марта у Мишиных родителей: букет мимозы на столе, вишневый пирог. Как давно это было! Она даже успела забыть.

    – Хотел тебя поздравить! – вздохнул Миша. – Приедешь – отметим. Тебя ждать тринадцатого?

    – Да, – сказала Марина.

    Она решила не сразу вернуться в зал, а не-много пройтись по набережной. С моря дул ветер, настолько сильный, что даже винные пары от него как-то развеивались. И в голове прояснялось.

    Когда она вернулась за столик, Сергей накрыл её руку своёй. Красиво, как в кино. Только у Марины почему-то было ощущение, что она смотрит это кино как бы со стороны. Не присутствуя в кадре. «Мы же взрослые люди, – усмехнулась Марина. – Понятно, что дальше в этом фильме подразумеваются постельные сцены». В глазах Сергея ясно читалось: «Ещё бокал вина, и мы пойдём ко мне в номер и три дня не будем никуда выходить. Всё будет красиво. Разнообразно. Долго. Ты не пожалеешь».

    – А что дальше? – вдруг спросила Марина. – Или по правилам игры, это курортный роман на несколько дней?

    Сергей пожал плечами:

    – Не знаю. Мы встретимся в Москве, у нас будет время, чтобы понять. Как говорится: время покажет!

    – А твоя жена?!

    Сергей ответил, что их с женой давно ничего не связывает: каждый сам по себе, у неё свой бизнес, у него свой, у неё своя жизнь, у него своя. «Должно быть, стандартный мужской ответ, – подумала Марина. – А может, и правда». Но как бы там ни было, дело не в этом. И вообще не в Сергее. Дело в ней самой. В Ковалёве. В их «МММ» (Марина в шутку называла свою семью «союз трех М»: Марина, Миша, Митя).

    – Извини, – сказала Марина, – у меня разболелась голова, наверное, не стоило столько пить. Я вернусь в отель.

    На следующий день, рано утром, чтобы не встречаться с Сергеем, Марина уехала в горы. Поднявшись на Ай-Петри по канатной дороге, она долго смотрела со смотровой площадки на город, потом прогулялась по горной дороге. Ей подумалось, что в горах совсем другой воздух и совсем другая точка обзора: свысока и как бы отстранённо, и что в горах с нами происходит что-то такое, что навсегда нас меняет. Заметив трогательный, робкий подснежник Марина обрадовалась ему, как чуду, и подумала: как всё-таки хорошо, что она побывала в Крыму, увидела море, отогрелась в крымской весне. Теперь будут силы ждать затяжную московскую.

    Она вдруг вспомнила героиню французского романа, который так хотела перевести (с её радостями и печалями женщины, вступившей в возраст осени, переживающей «весенние» чувства – с половодьем любви и опасным разливом страстей) и вздохнула: в душе каждой женщины, даже в её самом зимнем, безжалостном возрасте, есть зелёный островок весны. В каком-то смысле это вечная весна.

    Её мобильный телефон затренькал. «Ковалёва, – забасил в трубку её главный редактор, – мы тут поразмыслили и решили, что книгу будешь переводить ты. Чего молчишь? Ты вообще, где сейчас?» Марина рассмеялась: я сейчас на вершине мира! И подтвердила, что сдаст перевод в срок.

    Солнце садилось, и пора было спускаться. Марина попыталась представить, что сейчас делают её Миша с Митькой. «Миша, наверное, к обеду успел выдать очередное выдающееся научное открытие (с гениями это бывает), а Митька, должно быть, в музыкальной школе». Ей казалось, что она давно не видела их; слишком давно, чтобы успеть соскучиться.

    Возвращаясь в Ялту, она уже знала, что делать. Вечером, когда они с Сергеем встретились, Марина сообщила ему, что уезжает. В глазах Сергея отразилось удивление: «Почему?!» «Восьмого марта мне надо быть в Москве. Срочные дела».

    Сергей пожал плечами:

    – Ладно. Сделаю вид, что я тебе поверил. – Он размашисто написал на листе бумаги свой телефонный номер. – Позвони мне. Мы встретимся в Москве на следующей неделе. Отвезти тебя в аэропорт?

    – Не надо. Я вызову такси, – улыбнулась Марина. – Прощай.

    – До встречи! – мягко поправил Сергей.


    Она не стала предупреждать мужа о приезде. Такси летело по вечерней, снежной, ещё зимней Москве, и Марине казалось невероятным, что несколько часов назад она была в настоящей весне.

    Она открыла дверь своими ключами, включила свет в тёмной прихожей. Из комнаты вышел удивлённый муж. «Мариша? Ты же должна была приехать тринадцатого?!» – «Решила вернуться раньше». – «А что случилось?» – «Ничего не случилось. Соскучилась».

    Миша как-то встрепенулся и, сказав, что скоро вернётся, куда-то ушёл.

    Марина заглянула в комнату сына. Митька уже спал. «Что там с его переводом? Может, помочь?» Она взяла со стола его школьную тетрадь по французскому, раскрыла. На последней странице корявым почерком Митя написал свой перевод стихотворения поэта Бушора «Посвящение родителям». По-Митькиному вышло так: «Я хочу нежно любить вас, мои мама и папа! Мои родители – вы самое дорогое, что у меня есть! И в своё время я обеспечу вам счастливую старость!» Марина едва сдержалась, чтобы не рассмеяться: ну вот, стоило ли так переживать о своём возрасте, когда «счастливая старость» ей гарантирована! Она погладила спящего сына по голове.

    Внутри её разливалась радость, как бывает всегда, когда возвращаешься домой. Всё хорошо: сейчас вернётся Миша, и они будут пить чай. А завтра она начнёт переводить любимую книгу, затем проверит у Мити уроки, вечером выгладит мужу рубашки и попробует испечь вишнёвый пирог по рецепту свекрови (надо же когда-то учиться!). Завтра будет обычный день, состоящий из сотни повседневных обязанностей, наполняющих жизнь смыслом. Обычный счастливый день. Обычной счастливой женщины. Потому что счастье – это быть нужным любимым людям. Незатейливо, как Митькин перевод, и просто – как любая истина.

    Скрипнула дверь. На пороге стоял Миша с охапкой цветов.

    – Вот, – виновато сказал Миша, – поздравляю тебя с этим как его… Женским днём! Извини, нормальных цветов не нашёл. Видимо, сегодня все смели. Остались только эти.

    Марина взглянула на трогательные желтые мимозы и улыбнулась:

    – Замечательные цветы. Самые весенние!

    Она уткнулась носом в небритую, пахнущую табаком щёку мужа – высший жест доверия и нежности. А слова… Зачем слова?

    Потом они вместе пили чай. Потом Миша сказал, что с завтрашнего дня в Москве обещают потепление. Марина кивнула:

    – Вот и хорошо. Пора бы уже! Всё-таки весна!

    Юлия Набокова. Цветочные мечты

    Согреваясь на ходу кофе, Инга не задумывалась о том, сколько женщин нежится в постели ранним праздничным утром 8 Марта. Инга торопилась в магазин – ведь от неё сегодня зависит, какие букеты получат от своих мужчин невесты и жёны, мамы и дочери, сёстры и бабушки.

    На пороге она замерла – до сих пор не верилось, что всё происходит по-настоящему. Её заветная мечта сбылась и ждёт её за стеклянной дверью. С трепетом Инга вставила ключи и вошла в цветочное царство, где вот уже месяц была хозяйкой.

    Павильон встретил ароматом весны, в котором ощущались сладость мимозы, нежное дыхание сотен роз и свежесть листвы. Её первое 8 Марта в роли цветочницы! Инга очень надеялась, что не последнее. На закупку цветов к празднику она потратила остатки сбережений и сегодня рассчитывала на хорошую выручку, которая поможет её детищу прочнее встать на ноги. Семь утра – для покупателей ещё рановато, и она как раз успеет соорудить несколько букетов до того, как появятся первые посетители…

    Инга закончила пятый букет, из ирисов и белых тюльпанов, и собиралась перевязать его ленточкой, как в её магазин решительным шагом вошёл высокий широкоплечий брюнет в кашемировом пальто. В крошечном павильоне, заставленном цветами, сразу стало тесно.

    – Могу я вам помочь? – Инга с любопытством взглянула на посетителя.

    Выразительное лицо с волевым подбородком, тёмные брови, плотно сжатые губы. Перед ней стоял редкий экземпляр из породы сильных мужчин, которые привыкли побеждать. В Средние века они возглавляли военные походы, а сейчас ломают копья в переговорных, верша крупные сделки. На Ингу посетитель даже не взглянул – что ему совет какой-то цветочницы? Такие мужчины всё решают сами. Им нужно только лучшее – самый модный автомобиль, самую красивую девушку, самые шикарные цветы. Инга была уверена, что посетитель выберет охапку самых дорогих роз – бордовых эквадорских. Но он, проигнорировав розы и стремительно оглядев готовые букеты, задержался на композиции в руках Инги. Мгновение – и решение было принято.

    – Сколько?

    В изящный букет, в котором тюльпаны кружились с ирисами в весеннем вальсе, Инга вложила душу, и её покоробило такое потребительское отношение к цветам. Ни вежливого «красивый букет», ни лаконичного «мне нравится» – обычно покупатели восхищались её работой и не скупились на комплименты. На миг Инге захотелось спрятать букет – лишь бы не отдавать в ухоженные, но такие равнодушные руки незнакомца. Но раз назвалась хозяйкой цветочной лавки, приходится соблюдать правила бизнеса.

    Он нетерпеливо вытащил бумажник. Она холодно назвала цену.

    Небрежно бросив деньги на столик, покупатель выхватил букет из её рук и стремительно вышел, так и не взглянув на Ингу. Как будто она невидимка, даже обидно! Инга бросила взгляд на своё отражение в витрине – на неё смотрела миловидная, полная жизни девушка, с гладкими тёмными волосами, нежным румянцем на фарфоровой коже и блестящими карими глазами, которая точно знает, чего хочет, и занимается любимым делом. Правду говорят: найди себе любимое дело – и тебе не придётся работать ни одного дня в жизни.

    Открывая цветочный магазин, Инга сильно рисковала. Родители наставляли, что в кризис нужно зубами держаться за престижную работу в банке. Коллеги непонимающе шептались, когда Инга, заведующая кредитным отделом, написала заявление по собственному желанию. А Инга была счастлива, вложив все свои накопления в цветочную лавочку неподалёку от дома. Всего-то тридцать лет понадобилось, чтобы у неё хватило смелости осуществить свою, а не родительскую мечту!

    Теперь на работу Инга не шла – летела, а сознание того, что собранные ею букеты украшают чью-то жизнь, придавало смысл её собственной жизни. Инга улыбнулась новой посетительнице – застенчивой девушке с милыми веснушками и помогла выбрать недорогой, но очаровательный букет из жёлтых гербер и белых хризантем для её мамы.

    Дверной колокольчик почти не умолкал. Накануне 8 Марта всем нужны цветы, и в павильоне было не протолкнуться от клиентов. Вот бы мама с папой увидели, что её магазин пользуется успехом! Инге хотелось, чтобы родители поняли: её желание сменить работу – не каприз, а осознанное решение, и увлечение цветами – истинное призвание. Родители ни разу не зашли в её магазин, хотя Инга поначалу звала их к себе и обижалась, что они игнорировали такую важную часть её жизни. Однажды она услышала, как отец говорил маме: «На-деюсь, что она скоро наиграется в букеты и вернётся в банк». С тех пор она больше не приглашала родителей в свой цветочный мирок, но в душе мечтала, что они изменят своё мнение и примут её мечту.

    – Я жене каждый год дарю белые розы, – поделился худощавый интеллигентный мужчина с благородной сединой. – В этом году будет четверть века, как мы вместе!

    Ингу поразили его сияющие глаза влюбленного в окружении тонких морщинок.

    – Повезло вам встретить свою половинку, – улыбнулась она, завязывая белые розы красной ленточкой. – Приходите ко мне за букетом на серебряную свадьбу, я соберу для вашей жены особенный букет.

    – Обязательно приду! – пообещал счастливый семьянин, прижимая к груди белые розы. – А вам тоже желаю встретить свою половинку!

    Инга только вздохнула. Где ей встретить половинку, когда она целые дни проводит здесь, среди цветов? Её последний роман закончился вместе с открытием магазина. Коллега Павел, с которым она встречалась последние полгода, не понял Ингу, сменившую кабинет заведующей на цветочную лавку, и их служебный роман зачах, как роза без тепла и солнца…

    Заглянула подруга Варя – порадовалась, что магазин пользуется успехом, отметила, что Инга и сама расцвела среди цветов, выбрала букет для мамы, виновато улыбнулась:

    – Живём в двух остановках на метро, а видимся с мамой только по праздникам. Что за жизнь такая?

    – А ты не жди праздников, – посоветовала Инга, – заглядывай почаще. Внимание дороже цветов!

    – Но и цветы хороши! – Варя прижала к груди весенний букет из розовых роз, солнечно-жёлтых фрезий и белой кустовой хризантемы. – Ты настоящая волшебница, Инга. Сама-то как 8 Марта отмечать будешь?

    – Буду отмечать до последнего клиента, – улыбнулась Инга. – А потом к родителям – поздравлю маму!

    Варя понимающе кивнула, многозначительно пожелала любви и упорхнула, бережно неся букет. А Ингу вновь закружил цветочный вальс. Кремовые розы для начинающей актрисы – от пылкого поклонника, оранжевые герберы для любимой тёщи – от внимательного зятя, мимоза для младшей сестрёнки от брата-спортсмена, жёлтые орхидеи для учительницы корейского – от благодарного ученика, явно рассчитывающего на продолжение… Инга с теплотой и вниманием относилась к каждому из посетителей, подробно расспрашивала, кому они выбирают цветы, и составляла букеты с зашифрованными в них посланиями. Застенчивый влюблённый уходил с букетом белых с розовой каймой роз, шептавших о любви. Провинившийся муж нёс домой букет красных от стыда роз – в надежде заслужить прощение жены. Но большинство букетов в весенний праздник 8 Марта были признанием в любви и благодарностью мамам, жёнам, сёстрам.

    – Кому выбираете цветы? – Проводив сразу нескольких посетителей с букетами, Инга повернулась к вошедшей паре и с изумлением узнала родителей.

    – С 8 Марта, дочка! – улыбнулась мама. – У тебя тут настоящий летний сад!

    – Вот, зашли посмотреть, как ты тут сегодня. – Отец деловито оглядел поредевшие вазоны, задержался на букете из красных роз и белых лилий. – Сама делала? Красиво.

    Инга вынула букет из вазы – неспроста именно его выделил отец.

    – С 8 Марта, мам! Составляя этот букет, я думала о тебе.

    – Спасибо, дочка, – довольно зарделась мама, вдыхая аромат роз.

    По тёплым взглядам родителей Инга поняла, что магия цветов сработала. Кажется, её больше не станут упрекать в том, что она уволилась из банка. А ведь это так важно, когда близкие тебя поддерживают. Тогда можно свернуть горы!

    Дверь хлопнула, впуская новых покупателей – двух весёлых студентов с одинаковыми серыми глазами, какие бывают только у родных братьев.

    – Мы пойдём, – заторопилась мама. – Ждём тебя вечером, я сделаю «Мимозу» и курник!

    – Я очень рада, что вы зашли! – Инга проводила родителей до двери и повернулась к братьям, которые уже горячо спорили, какие цветы порадуют их маму больше – тюльпаны или нарциссы.

    – Что если я предложу компромисс? – вмешалась Инга. – Тюльпаны прекрасно сочетаются с мимозой.

    Букет из красных и жёлтых тюльпанов с добавлением веточек мимозы получился солнечным и ярким, братья остались довольны и пообещали, что вскоре вернутся в магазинчик Инги – за букетом ко дню рождения мамы.

    К середине дня пальцы были исколоты шипами роз и покраснели от воды, ноги гудели от усталости, но Инга чувствовала себя счастливой и с радостью встречала новых покупателей. Никогда ещё 8 Марта у неё не было таким весёлым и оживлённым. Её цветочная лавочка как будто оказалась в эпицентре праздничной суматохи. Но в то же время Инга боялась того момента, когда рабочий день закончится, она оставит свою цветочную сказку за закрытой дверью – и вернётся в реальный мир. Когда собираешь десятки букетов для других женщин, особенно остро ощущаешь своё одиночество 8 Марта, и Инге на миг захотелось, чтобы её тоже кто-то ждал этим праздничным вечером.

    – Инга, ты? – Она не сразу заметила Павла. Остановившись в дверях, он, должно быть, некоторое время наблюдал за тем, как Инга порхает от вазона к вазону, предлагая букет очередному посетителю.

    Инга машинально пригладила растрепавшиеся волосы и тут же отругала себя. Подумает ещё, что она хочет ему понравиться! Когда Павел не поддержал её в решении уйти из банка и заняться цветами, Инга поняла, насколько они разные, и не жалела о расставании. Но ей бы хотелось, чтобы, увидев её сейчас, в полном людей магазине, Павел осознал, что был не прав, и признал, что Инга занята важным и нужным делом.

    – Выглядишь усталой. – Павел критично оглядел её и отвернулся к вазе с розами. – Сделаешь мне букет?

    – Конечно! – Было бы наивно полагать, что Павел пришёл в магазин ради неё. Ему просто нужен букет для новой возлюбленной. Инга заметила, что на улице у витрины стоит привлекательная блондинка с гладкой причёской офисной служащей, в классическом пальто и сапожках на шпильке. Ещё недавно такой была и сама Инга – застёгнутой на все пуговицы, с безупречной укладкой и приклеенной улыбкой на лице.

    – Твоя? – Инга кивнула на девушку за стеклом.

    – Моя. – Павел довольно кивнул, словно гордясь своим приобретением. – Лиза работает в нефтяной компании.

    И как она не видела раньше, что для Павла важнее всего – статус его спутницы, а что у неё на душе – ему совершенно не важно? Что же предложить девушке Лизе? Для красных роз ещё рановато, белые оценят только романтики.

    – Как тебе эти? – Инга вынула из вазона розу цвета рассветного неба – нежно-оранжевую с розовыми краями.

    Павел кивнул. Инга отсчитала пятнадцать штук – когда они встречались, Павел дарил ей ровно столько, ни больше ни меньше. Вот и на этот раз её бывший парень не изменил привычкам. Только теперь хозяйкой положения была Инга – она получила деньги за букет, кивнула в ответ на дежурное поздравление Павла, проводила до порога и закрыла дверь, окончательно оставляя Павла в прошлом. Хорошо, что он заглянул именно сегодня. Теперь между ними больше нет недосказанного, и Инга закроет эту страницу своёй жизни. Их пути с Павлом окончательно разошлись, и бывшему парню нет места в новой жизни хозяйки цветочного магазина.

    Остаток дня пролетел в суматохе. Цветы в вазах стремительно редели, поток посетителей постепенно иссякал. Сгущались сумерки, пустели улицы – все спешили к празднично накрытым столам. Инга продала последний готовый букет из разноцветных тюльпанов, закрыла дверь в магазин и, затаив дыхание, пересчитала выручку. Бинго! Праздничный ажиотаж превзошёл самые смелые ожидания, теперь у Инги были деньги и на аренду, и на закупку свежих цветов. А значит, её цветочная мечта продолжается – вопреки скептическим прогнозам родителей, уверенных в том, что бизнес Инги прогорит. Она ещё всем докажет, что её любимое дело приносит не только радость, но и прибыль!

    Инга припрятала выручку в сумку и положила на стол охапку алых роз, собираясь взять их с собой. В дверь заколотили. Кто-то не успел купить букет, и Инга не смогла отказать запоздавшему романтику. Она отперла дверь и в следующий миг полетела спиной к столу от сильного удара.

    – Выручку давай! – Громила с испитым лицом дыхнул в лицо перегаром, перед которым разом померкли ароматы цветов.

    Из глаз брызнули слезы – от боли и от обиды. В праздник 8 Марта она весь день кружилась, не покладая рук, – и всё ради того, чтобы отдать всё заработанное грабителю? Кричать и звать на помощь бесполезно – улица пуста, все уже разошлись по домам. Никто не услышит.

    – Оглохла? – В грязных руках со стёртыми в кровь костяшками мелькнул нож.

    Инга всхлипнула:

    – Сейчас! – и потянулась к сумочке на столе. Не денег было жалко – мечты. Остаться без выручки – всё равно что остаться без магазина.

    Обида придала сил. В ящике есть ножницы – но она не успеет их вытащить, грабитель быстрее и сильнее. Взгляд упал на розы: длинные стебли с острыми шипами – чем не оружие отчаявшейся девушки? Инга схватила охапку роз и наотмашь хлестнула ими по лицу громилы.

    От неожиданности тот охнул, прижал широкую лапу к лицу и покачнулся, свалив пустой вазон. Вода разлилась под ноги, смывая осыпавшиеся алые лепестки. Черные глаза на смуглом лице сверкнули смертельной ненавистью, а когда громила отнял руку, стало видно, что небритую щёку вспороли глубокие царапины – как будто от тигриной лапы.

    – Убью! – Громила ринулся на неё, сверкнуло сталью лезвие ножа.

    Инга, вскрикнув, закрылась сумочкой и почувствовала, как нож безжалостно вспарывает замшу. Ещё секунда, и… Неужели это последнее 8 Марта в её жизни? Стоило оставлять банк ради того, чтобы погибнуть среди цветов!

    Внезапно в павильон ворвался смерч. Он отшвырнул в сторону от Инги громилу, выбил из его рук нож и отбросил его куда-то в угол. Громила с ненавистью зарычал и набросился на заступника Инги. Силы были равны – противники не уступали друг другу в силе и ярости. Падали вазоны, летели на пол цветы, мужские ботинки безжалостно топтали нежные бутоны…

    Инга, замерев, с ужасом смотрела на поединок, развернувшийся в её магазине. Грабитель тяжело ударил её защитника по лицу – капли крови упали на белую лилию под ногами. А в следующий миг Инга схватила вазон с водой и обрушила всю его тяжесть на голову громилы. Покачнувшись, он рухнул на пол, разметав руки. Вазон выпал из ослабевших рук Инги и окатил водопадом лежащую навзничь фигуру.

    – Я его убила? – ужаснулась Инга.

    – Сомневаюсь. Но оглушили вы его отменно. Разъярённая женщина с вазоном – страшная сила! – Её защитник повернулся, и Инга узнала утреннего посетителя, который не удостоил её взглядом. Лицо его оставалось серьёзным, но в серых глазах плясали смешинки, хотя губы были разбиты.

    – У вас кровь! – ахнула Инга.

    – Скотч есть?

    – Зачем? – изумилась Инга. – У меня есть пластырь!

    – Дайте скотч, – не обращая внимания на разбитые губы, её защитник наклонился к громиле. – Запакую его к приезду полиции. А вы пока вызывайте наряд!

    Когда руки и ноги громилы уже были стянуты липкой лентой, а он всё не пришёл в себя, Инга с тревогой взяла пульверизатор и побрызгала на лицо пленнику.

    – Что вы делаете? – удивился её защитник.

    Громила открыл глаза и очумело заморгал.

    – Очнулся! – обрадовалась Инга.

    А вот пленник не обрадовался, когда понял, что не может подняться, и попытался выразить своё бурное недовольство в нецензурной форме. На что Ингин защитник ловко залепил ему скотчем рот.

    Тут и полицейские пожаловали.

    – Что тут у вас?

    При виде преступника представители закона разом посерьёзнели.

    – А ну-ка, Шустров, пошустри у него по карманам! – скомандовал тот, что постарше, своему молодому напарнику.

    В карманах оказались две пачки разномастных денег, перетянутых резинкой.

    – Вот и наш цветочный грабитель! – Старший полицейский принял деньги, а молодой достал наручники и защёлкнул их поверх перетянутых скотчем рук громилы.

    – Молодцы вы, ребята! Этот тип сегодня две цветочные лавки неподалёку ограбил. Дамочки так убивались – лишились всей выручки. Постыдился бы хоть женщин 8 Марта грабить! – Старший полицейский с укоризной взглянул на громилу. – У тебя что, матери нет?

    Громила дёрнул шеей, а на полу, потерянный в пылу схватки, ожил мобильный телефон.

    – Ваш? – Полицейский скользнул взглядом по Инге и её заступнику.

    – Нет, – качнула головой Инга.

    – И не мой.

    Молодой полицейский поднял звонящий телефон, взглянул на дисплей:

    – Мать звонит.

    Преступник дёрнулся и замычал. Старший полицейский сорвал скотч с губ громилы – тот так и взвыл.

    – Тихо ты! Поздравь мать. – Полицейский включил громкую связь, и все в павильоне примолкли, когда зазвучал взволнованный женский голос:

    – Егорушка, сынок! Ты скоро будешь? Я пирог испекла, жду тебя.

    В материнском голосе было столько надежды и нежности, что у Инги защемило сердце. Даже полицейские переглянулись с сочувствием, а громила шумно сглотнул и глухо сказал:

    – Ты давай там без меня, мать…

    – Как без тебя, Егорушка? – погрустнела женщина. – 8 Марта ведь, ты обещал приехать.

    – Он приедет! – внезапно подал голос старший полицейский.

    – Кто это? – испугалась мать.

    – Я друг Егора, мы как раз выбираем для вас букет, – внушительно объяснил полицейский.

    – Ой, да зачем же тратиться! – засмущалась женщина. – Приезжайте скорей, пирог стынет!

    – Скоро будем, – пообещал полицейский и сбросил вызов.

    – Зачем вы её обманули? – с глухой тоской спросил грабитель. – Она ведь ждать будет.

    – А раньше ты чем думал?! Ей тебя из тюрьмы ещё как минимум год ждать придётся, – с досадой сказал полицейский. – Но сегодня ведь 8 Марта, и твоя мать заслужила праздник. Идём! – Он рывком поднял пленника на ноги.

    – Мы правда поедем к ней? – недоверчиво протянул громила и тряхнул руками в наручниках. – Вот так? Лучше сразу в тюрьму везите.

    – Наручники сниму. Если обещаешь вести себя по-людски. Сначала дамочкам награбленное вернём, потом к матери домчим с ветерком, поднимемся все вместе, поздравим. Скажем, что друзья твои. Про твои подвиги мы ей завтра доложим, когда в камере сидеть будешь. А сегодня молчи – не порть матери праздник. Только чтоб без фокусов, понял?

    – Без фокусов! – клятвенно пообещал громила.

    Полицейский освободил пленника от скотча, но наручники оставил, пообещав снять у дома матери. Инга наспех обернула красные тюльпаны фетром, связала ленточкой и сунула в руки грабителю.

    – Матери подаришь.

    Тот недоверчиво взглянул на неё.

    – Я тебя чуть не ограбил, полмагазина разнёс, сумку порезал… – признание далось ему с трудом, он замолчал, букет в руках дрогнул – тюльпаны закачались, словно выражая негодование его поведением.

    Инга была зла на грабителя, и, если бы потребовалось, ещё раз с размаху треснула бы его вазоном по голове. Он ведь не только её обокрасть хотел, сегодня он испортил праздник двум её коллегам-цветочницам. Но ей было жаль пожилую женщину, которая ждёт своёго беспутного сына к праздничному столу.

    – Твоя мать тут ни при чем, – сказала она. – Ты и так причинишь ей немало горя. Попробуй хотя бы сегодня подарить ей радость.

    Может, Инга и была неисправимой оптимисткой, но она верила, что добро порождает добро. И надеялась, что этот букет изменит что-то в сознании преступника и, искупив свою вину, тот сможет начать новую жизнь – ради матери, которая его любит.

    – Спасибо, – тихо сказал он, и Инге показалось, что он принял для себя какое-то важное решение, а его чёрные глаза как будто посветлели. Как будто луч солнца скользнул в тёмный колодец и указал путь наверх.

    Полицейские увели грабителя, поздравив Ингу с женским праздником и в шутку пожелав, чтобы это было самое неудачное 8 Марта в её жизни.

    Инга осталась наедине со своим защитником посреди перевёрнутого вверх дном павильона.

    – Я ведь так и не поблагодарила вас за помощь. Если бы не вы… – Инга сбилась, когда ясные серые глаза открыто встретились с её глазами. Из-за неприступной брони, которую Инга утром приняла за высокомерие и самолюбие, вдруг показался живой человек – пылкий и благородный. Одного мига хватило, чтобы понять: когда-то он пережил предательство, которое разбило его сердце на миллион болезненных осколков, и с тех пор никого не впускал в душу. Но сейчас он выглядел ошеломлённым – как путник, блуждавший по пустыне и уже потерявший всякую надежду, вдруг увидевший спасительный оазис. Как знаток искусства, который обнаружил редкость, считавшуюся навсегда утерянной, там, где вовсе не ожидал её встретить.

    – Агата была права, – тихо сказал он.

    – Кто? – Инге показалось, что она ослышалась. С запозданием она поняла, что мужчина говорит о той, кому предназначался букет. Сердце острым шипом кольнуло разочарование. Значит, он вернулся не из-за неё… – Вы из-за неё вернулись? Вашей девушке не понравился букет?

    – Агате очень понравился букет. Она сказала, что девушка, которая его собрала, должно быть, очень хороша – и собой, и душой. А я ответил, что не разглядел.

    Он поднял с пола чудом уцелевшую красную розу и протянул ей. Роза дрогнула, когда Инга взяла цветок из его рук. Ей показалось, что цветы в вазонах почтительно примолкли – как будто на их глазах происходило что-то очень важное и прекрасное. Роза служила признанием, которое говорит больше, чем слова. Но Ингу снедали сомнения, поэтому она сдержанно спросила:

    – Агата – это ваша девушка?

    – Агата – это моя бабушка. – Он улыбнулся широкой мальчишеской улыбкой. – Только никому не придёт в голову называть её бабушкой. Сама поймёшь, когда увидишь её. Кстати, я Никита.

    – А я Инга.

    – Агата ждёт нас на праздничный ужин. – Он сказал это так просто, как будто они с Ингой были знакомы всю жизнь и само собой подразумевалось, что 8 Марта они отмечают вместе. И Инге это невероятно понравилось. К родителям она заедет позже. А пока…

    – А пока, – Никита обвел взглядом цветочный хаос, – наведём здесь порядок?

    Инга улыбнулась и взяла веник. Она не любила мужчин, которые красиво говорят, но ничего не делают для своих женщин. Она ждала того, кто войдёт в её жизнь решительно и смело, защитит от грабителя и поможет привести в порядок цветочный магазин. О чем ещё мечтать женщине 8 Марта?

    Олег Рой. Чистая случайность

    Ненаписанный роман

    Кто-то из великих утверждал, что наша жизнь – не что иное, как череда случайностей. И, похоже, был во многом прав. Действительно, нет такой судьбы, в которой хоть раз не сыграл бы свою роль, счастливую или роковую, Его Величество Случай. У кого-то такое приключается раз или два в жизни, но, как говорится, редко, да метко, а на кого-то случайности сыплются как из рога изобилия, определяя каждую перемену, каждую веху, каждый малейший эпизод его биографии. Именно так и происходило в жизни Вани Кулешова. Первое время он изумлялся подобному стечению обстоятельств, но вскоре привык. И в самом деле – стоит ли удивляться роли случайности в твоей судьбе, если даже само твоё появление на свет оказалось чистой случайностью?

    Ваня родился только из-за того, что двадцать четыре года назад его мама Тата, тогда ещё восемнадцатилетняя студентка Института легкой промышленности, поссорилась со своим молодым человеком Мишей Ивановым. Миша учился в архитектурном, был художником по призванию и всё своё свободное время уделял изготовлению статуэток в стиле гжель. Надо отдать Мише должное – его бело-синие фарфоровые поделки были настоящими произведениями искусства, они выходили не то что не хуже, а даже лучше многих работ профессиональных гжельских мастеров. Даже крупные специалисты и те восхищались фантазией автора, оригинальностью его творческих решений и тонкостью прорисовки каждой детали. Миша и сам был без ума от своих изделий и относился к каждому из них с истинным душевным трепетом. Будь на его месте другой человек, тот давно бы уже заработал кучу денег своим ремеслом – но не Миша, только не Миша Иванов! Тому было отчаянно жаль расставаться со своими творениями, продавать их и уж тем более дарить кому-то. Несколько раз бывало, что родные или знакомые совсем уж уговаривали его, и Миша почти решался на сделку, сулившую немалую прибыль… Но всегда в последний момент шёл на попятную. То он приходил к мысли, что с изготовлением вот этого подсвечника у него связано слишком много дорогих сердцу воспоминаний; то решал: вот этот кораблик настолько уникален по своёй задумке и исполнению, что достоин более лучшей участи, чем пылиться на комоде у маминой сослуживицы; то ему вдруг казалось, что вон та милая свинка вдруг посмотрела на него совершенно человеческими глазами, в которых он прочитал мольбу не продавать её… Словом, так или иначе, Миша никак не мог расстаться со своими творениями, которые всё увеличивались и увеличивались в числе, постепенно заполняя собой родительскую квартиру. Когда нигде в доме, включая ванную и туалет, не осталось уже ни одной поверхности, не заставленной сине-белыми фигурками, Миша вдруг влюбился. Тоненькая и изящная, как статуэтка, красавица Тата покорила его сердце настолько, что творец даже решился отказаться от своих принципов. В день её рождения, удачно пришедшийся на первую же субботу после окончания летней сессии, Миша преподнёс Тате вазочку собственной росписи, над которой работал на целую неделю дольше обычного. Все гости Таты были в восторге от такого подарка, но больше всех восхищалась подруга именинницы Марина, которая даже не знала, что ей понравилось больше – вазочка или её автор, поскольку с Мишей они на этой вечеринке увиделись впервые. Но так как создатель шедевра был парнем её подруги, а отбивать у приятельниц кавалеров было не в правилах Марины, то она взяла себя в руки и волевым усилием загнала новорождённую влюбленность на самое дно своёго сердца. И почти убедила себя в том, что рада счастью подруги – вон как Татка прямо светится вся, любуясь вазочкой!

    Тата и впрямь была очень довольна презентом. Однако вечером, когда все гости, включая Мишу, разошлись, она, к своему удивлению, не обнаружила гжельской вазы на журнальном столике, на который весь вечер складывала свои подарки. Именинница искала вазочку везде, напридумывала себе всяких ужасов, что, наверное, кто-то из гостей случайно разбил её и втихаря выкинул осколки, и в итоге так испереживалась, что решила, несмотря на позднее время, позвонить Мише и рассказать о своём горе. И каково же было её удивление, когда кавалер абсолютно честно, на голубом глазу, признался, что это он забрал вазочку назад! Просто, как сказал Миша, не смог с ней расстаться, она ему слишком дорога. Оскорбленная Тата бросила трубку. Давно она так не злилась! Когда на следующее утро Миша перезвонил ей, Тата заявила, что между ними все кончено, что вместо запланированного ими совместного отдыха в Ялте она отправится на всё лето к своим родным в Питер, которые давно зовут ее в гости, и что она просит Мишу навсегда забыть ее телефон.

    Так вышло, что горе Миши было недолгим. Вскоре он абсолютно случайно столкнулся на улице с Мариной (да-да, той самой!), начал с ней встречаться и меньше чем через год женился на ней. С Татой он больше не виделся, поскольку оба были обижены друг на друга – он не простил ей нового романа, она ему – сначала вазочки, а потом скорой свадьбы с подругой. С женой Мише очень повезло. И не только потому, что Марина оказалась славным человеком и отличной хозяйкой. В придачу ко всем этим достоинствам ей досталась в наследство от бабушки большая квартира в старом доме с высоченными потолками – и любящая жена пошла на то, чтобы выделить самую большую комнату под склад-выставку творений своёго мужа, который по-прежнему берег их с тщательностью Кощея, чахнущего над своим златом.

    Помимо внушительной коллекции гжели, Марина и Миша Ивановы за двадцать с лишком лет нажили ещё и двоих детей, сына Антона и дочь Ольгу. И несмотря на то что у брата с сестрой была разница в возрасте менее года, а внешне они были так похожи, что их часто принимали за близнецов, в их характерах не оказалось вообще ничего общего. Можно сказать, просто диаметральные противоположности. Антон рос скромным, замкнутым, застенчивым и мечтательным и даже с возрастом не растерял всех этих качеств. Он работал помощником вице-президента крупной компании и втайне был влюблён в свою начальницу, Татьяну Владимировну, которая была намного старше его. Своёй тайной он не делился ни с кем. Антон вообще был очень скрытен по натуре, даже дома ничего о себе не рассказывал. Совершенно случайно попав на работу в эту фирму, он из обычного клерка, ради того чтобы быть рядом с возлюбленной, дослужился до ее помощника – поставил себе цель и всеми усилиями ее добивался. Он старался изо всех сил, работал, чтобы она заметила его усердие, но она ни о чём не догадывалась, воспринимая всё как должное, и Антону только оставалось молча страдать, наблюдая за тем, как женщина его мечты меняет любовников как перчатки. Ну чем он хуже их всех? Взять хотя бы последнего – безмозглого волосатого байкера! Как она могла опуститься до такого убожества?! Тоже мне, Ночная Пантера – ужас, летящий на крыльях ночи!..

    Пока Антон витал в облаках с мечтами о своёй начальнице, его сестра Оля времени даром не теряла. Создавалось впечатление, что Оля – самая прагматичная и расчётливая девушка на планете. Вся её жизнь была просчитана и распланирована на годы и годы вперёд. В первом классе она случайно узнала о существовании золотых медалей за успеваемость и запланировала, что через десять лет у неё такая обязательно будет. Школу она окончила круглой отличницей. Вуз она выбрала ещё в седьмом классе и с успехом туда поступила, уже начиная строить планы по поводу своёго дальнейшего будущего прямо на первом курсе: после окончания института она даст себе месяц отдыха, после чего отстрижёт челку, покрасится в брюнетку и устроится на хорошую работу… И не будет в таком сложном деле полагаться, как её рохля-братик, на случай, а воспользуется связями родителей и их знакомых.

    Оля жить не могла без планеров, ежедневников и записок-напоминалок на холодильнике. Например, она не могла позволить себе такой роскоши, чтобы, ничего не обговорив накануне, сорваться с друзьями на дачу или сходить в кино. Никаких сумасбродств и внезапностей она себе не разрешала: жизнь – это слишком серьёзная штука, она требует внимательного и тщательного подхода.

    Когда в двадцать один год Оля познакомилась со Славой и он проводил её домой после дня рождения общей подруги, Оля запланировала, что они со Славой обязательно поженятся, поскольку он подходит ей по всем параметрам. Слава действительно скоро стал её молодым человеком, но, увы, когда до свадьбы оставалось меньше месяца, влюблённые расстались – Слава просто не выдержал прагматичности своёй избранницы. Он почувствовал, что ещё слишком молод, чтобы воспринимать жизнь так серьёзно, как она, и строить планы не только на годы вперед, но и на каждый свой будущий шаг. А ведь Марина чувствовала, что этим кончится, и много раз уговаривала дочь, чтобы та изменила свои принципы в жизни, чтобы хоть раз пустила всё на самотек и позволила судьбе повести её за руку… Но Оля и слышать её не хотела. Её разрыв со Славой произошёл в конце февраля, а шестого марта в почтовом ящике Ивановых вдруг обнаружилось письмо, адресованное Оле: красочная открытка с поздравлениями, словами любви, приглашением на свидание в Международный женский день в модном ресторане «Russian Style». И без подписи. Совершенно непонятно, кто мог быть отправителем такого письма. Может, конечно, Слава, но как-то сомнительно…

    – Пойдёшь? – спросила Марина, когда дочь пересказала ей содержание письма.

    – Вот ещё! – фыркнула Оля, но голос её звучал как-то не очень уверенно.

    – Ну и зря! – проговорила мать. – Я бы на твоём месте пошла. Да не то чтобы пошла – просто побежала бы! Сколько можно жить по строгому графику, точно ты не человек, а компьютер? Иногда надо позволить себе хоть маленькое сумасбродство. А то так пройдет молодость, а за ней и вся жизнь, а тебе и вспомнить будет нечего!

    Поглядела на дочь – и с изумлением увидела, что та внимательно прислушивается к её словам. Обычно для Оли мнение родителей было не слишком значимо, но сегодня, похоже, всё обернулось иначе…

    Впрочем, оставим пока в покое семейство Ивановых и вернёмся к другим персонажам этой истории, а именно к Ване Кулешову и его маме. Как читатели, надеюсь, ещё помнят, за девять месяцев до рождения сына Тата отправилась на каникулы к родным в город, тогда ещё звавшийся Ленинградом, где в одну из белых ночей и познакомилась по чистой случайности с мужественного вида загорелым блондином лет сорока. У блондина были пронзительно-синие глаза, внешность киногероя и киношная же профессия – сценарист. Во всяком случае, так он утверждал, тут же добавляя при этом, что ни один из его сценариев пока не был снят, поскольку раньше их не пропускала цензура. Но теперь, когда наконец-то подул ветер перемен, он уже вот-вот, буквально завтра, станет необычайно знаменит. Эти слова, ночная прогулка по сказочно-прекрасным набережным и весь прочий романтический ореол нового знакомства так подействовали на Тату, что, когда белая ночь сменилась серым рассветом, она уже влюбилась настолько, что согласилась провести следующее свидание дома у блондина. Блондин обитал в одной из печально знаменитых питерских коммуналок, и в его комнате почему-то постоянно обнаруживались женские вещи, хотя он и утверждал, что холост и одинок… Состоялось несколько пылких свиданий, после чего блондин отчего-то перестал ей звонить. Тата, как водится, сначала поплакала, а потом успокоилась. Вернувшись в конце лета домой, она столкнулась с новыми неприятностями. Во-первых, узнала, что Миша встречается с Мариной. И хотя Тата сама утверждала, что на Мишу ей глубоко и полностью наплевать, однако восприняла известие об их романе как вероломство и прекратила всяческое общение не только с бывшим парнем, но и с подругой.

    Впрочем, это были ещё цветочки. Уже в августе Тата заподозрила, что беременна, а в сентябре её опасения полностью подтвердились. Совершенно растерявшись, девушка рассказала обо всём родителям – и те дружно отговорили единственную обожаемую дочурку от аборта. Мама с папой у Таты были людьми обеспеченными, прокормить не одного ребенка, а двоих (и прокормить не хлебом с водой, а икрой и балыком) для них не составляло особой проблемы. А первый аборт, как известно, не только вреден, но и опасен…

    И восемнадцатилетняя Тата решила оставить ребёнка. Родители сдували с неё пылинки, устроили, используя свои связи, в лучшую по тем временам клинику, оснащённую суперсовременным оборудованием, где имелось даже такое новейшее слово техники, как ультразвуковой аппарат. Диагностика показала, что будет девочка. Ася, мечтавшая именно о дочке, очень обрадовалась. Малышку решено было назвать Маргаритой – в честь Татиной бабушки, и вся семья Кулешовых с энтузиазмом принялась за подготовку к рождению Риточки. Время было непростое, суеверие не покупать ничего заранее считалось непозволительной роскошью, да и понятия «купить» тогда не было, было понятие «достать». И потому в доме Кулешовых задолго до Татиных родов появились розовая коляска, кроватка с кружевным балдахином, множество кукол, включая дефицитнейшую Барби, и целая гора платьиц, туфелек, кофточек, розовых распашонок, чепчиков и ползунков – всё новенькое, хорошенькое, в большинстве своём заграничное.

    Врачи назначили предполагаемой датой родов двадцатые числа марта. И так, наверное, и получилось бы, если б не очередная случайность. Седьмого марта Тата под руку с мамой вышла на улицу прогуляться и подышать свежим воздухом – и вдруг во дворе на них бросилась злющая собака бойцовой породы, которые как раз в то время начали входить у нас в моду. Бедная Тата так перепугалась этого монстра, что в тот же вечер её отвезли в больницу с преждевременными схватками. К счастью, всё обошлось, Тата не пострадала, ребёнок, появившийся на свет рано утром восьмого марта, родился живым и здоровым.

    – Поздравляем, у вас мальчик! – радостно сообщили врачи измученной, но счастливой юной матери.

    – Как мальчик? – ахнула Тата. – Не может быть! У меня девочка была! Вы что-то путаете!

    – Да вот же, смотрите сами!

    Ей предъявили малыша в таком ракурсе, который не вызывал никаких сомнений в половой принадлежности. Но Тата всё равно не успокаивалась.

    – Но как же так? У меня ведь и УЗИ показало, что девочка…

    – Такое иногда бывает, – утешила опытная врач. – Плод в животе повернулся как-то не так – вот вам и ошибка. Случайность…

    В итоге новорождённый мальчик при выписке мамы из роддома вынужден был довольствоваться розовым конвертиком и розовыми пеленками. А Кулешовы тем временем спешно подбирали ему имя. Папе хотелось, чтобы внука звали Сергеем, бабушка была без ума от имени Артур, Тате же нравились модные имена, такие, как Денис, Егор или Никита. После долгих споров договорились всё-таки до Сергея. Тата пошла в загс регистрировать ребёнка и по дороге случайно встретила молодую маму, кричавшую бутузу лет трёх: «Ваня! Ванечка, не беги!»

    «А какое хорошее имя – Ваня! – подумала, услышав, Тата. – Ваня, Ванечка, Иван… Пожалуй, я тоже так сына назову». И назвала.

    Так, с цепи случайностей, началась Ванина жизнь. И чем дальше, тем этих случайностей происходило всё больше и больше. Бывало, конечно, что обстоятельства складывались не в его пользу – например, в школе вызывали к доске именно в тот раз, когда он абсолютно не был готов. Зато на экзаменах везло необыкновенно. То достался вопрос, который только накануне однокашники подробно обсудили в коридоре, то билет упал со стола экзаменатора и перевернулся номером вверх, а Ваня запомнил место, на которое его вернули, то (это уже на вступительных испытаниях в вуз) соседкой по столу оказалась добрая отличница, которая помогла с решением всех задач.

    Кстати о вступительных экзаменах – в институт Ваня тоже поступил по чистой случайности. Он стоял на остановке с твёрдым намерением ехать в приёмную комиссию Бауманского университета, но тут его окликнули двое бывших одноклассников. Они, оказывается, тоже ехали подавать документы, только в Плешку. Позвали Ваню с собой за компанию, он и поехал. Самое интересное, что оба приятеля экзамены провалили, а Ваня совершенно случайно поступил, волею судеб набрав необходимое число баллов.

    Для его мамы поступление сына в Плехановскую академию стало настоящим подарком. Она давно мечтала, чтобы он окончил именно этот вуз, но сын, страстно увлечённый, как и многие его сверстники, компьютерами, грезил о карьере программиста, и она с ним не спорила. За те годы, пока рос Ванечка, жизнь его мамы сильно изменилась. Она так и не вышла замуж – но, как утверждала, совсем не потому, что не было желающих взять её в супруги, а потому, что сама не желала «надевать хомут на шею». Семейная жизнь, с её обыденностью и размеренностью, скучным ведением хозяйства и неизбежными скандалами, совсем не привлекала Тату. С годами она ещё больше похорошела, из тоненькой наивной девочки превратилась в стройную, уверенную в себе стильную женщину. Вскоре после рождения Вани Тата, используя родительские связи и деньги, решилась открыть собственное дело и в результате к тридцати пяти годам стала владелицей крупной торговой компании, прочно удерживающей в своём сегменте рынка одно из первых мест. Естественно, у такой женщины не было недостатка в поклонниках. Но сорокалетние красавцы её больше не интересовали – раз ожёгшись, Тата переключилась на мужчин более молодых. С ними ей было проще – и встречаться, и расставаться.

    Дороже всех мужчин на свете для Таты был и оставался сын. Осознавая, что мальчик давно вырос и вышел из нежного возраста, она всё равно продолжала баловать его и закрывала глаза на все его «художества». Прилежным студентом Ваня не был, и то, что он всё-таки получил диплом, тоже было чистой случайностью – несколько раз он чуть не вылетел из своёго вуза, но всё время вмешивалась судьба. После окончания Плехановской академии мама хотела устроить его экономистом в компанию своих партнеров, но накануне собеседования Ваня наткнулся в Интернете на объявление о вакансиях в компьютерной фирме, отправил своё резюме по указанному адресу и неожиданно получил предложение работы. Зарплата на этом месте была ниже той, которую обещали знакомые Таты, но зато не требовалось присутствие от звонка до звонка, а для Вани это было гораздо важнее. Деньги – что? С деньгами и мама может помочь. А вот то, что не надо каждое утро высунув язык мчаться к десяти ноль-ноль на службу, а можно поспать до одиннадцати, а то и до полудня, – это огромный плюс. Поспать Ваня всегда любил, ложился чем позже, тем лучше и рано вставал с огромным трудом, подъём до десяти часов был для него равносилен подвигу.

    Именно по дороге на работу, таким вот «утром», которое для большинства трудящегося народа считается уже серединой дня, Ваня познакомился с Лёлей, невысокой, но очень складной девушкой с толстой русой косой. Лёля опаздывала в институт и голосовала около метро, он проезжал мимо на своёй «Инфинити», остановился, подхватил её и вместо денег за проезд взял лишь номер её мобильного. Лёля потом не раз говорила, что они встретились по чистой случайности – если бы она накануне не засиделась в кафе после концерта любимой группы, не осталась бы ночевать у подружки и не проспала бы утром всё на свете, они с Ваней никогда бы не познакомились. Но так или иначе встреча состоялась, за ней последовала другая, уже не случайная, потом третья… Вскоре молодые люди поняли, что влюблены друг в друга. Вернее, это поняла Леля. Ваня же воспринимал происходящее как само собой разумеющееся и особенно ни о чем не задумывался, поскольку был уверен – судьба всё равно всё знает за него и в нужный момент сама приведёт туда, куда надо.

    Однажды вечером влюблённые гуляли по красиво освещённым улицам центра Москвы. Лёля была оживленна и болтала не умолкая, Ваня, напротив, выглядел задумчивым, но размышлял он, признаться, не о судьбах мироздания и даже не об отношениях с любимой девушкой, а о новой компьютерной игре, которая ждала его дома. Прикидывая про себя, как лучше пройти очередную сложную миссию, он вполуха слушал Лёлю, кивая и иногда поддакивая ей, но толком не вникая в то, что она говорит.

    В какой-то момент пара оказалась рядом с витриной магазина свадебных платьев. Лёля замедлила шаг, любуясь выставленными за стеклом бело-снежными нарядами.

    – Красиво, правда? – спросила она.

    – Угу, – на автомате согласился Ваня.

    – Как думаешь, вон то, с пышной юбкой, мне пойдёт? Или лучше вот это, с вырезом на спине, да?

    – Да.

    – Скажи, – Лёля лукаво покосилась на своёго спутника, – а у меня когда-нибудь будет повод купить какое-нибудь из этих платьев?

    – Конечно! – бодро заверил Ваня, даже не вслушиваясь в ее слова.

    – И скоро?

    – Угу…

    – Неужели? – Лёля взвизгнула от радости и повисла у него на шее. – Ты делаешь мне предложение?!

    Только после этого Ваня опомнился и теперь, как он сам выражался в подобных случаях, медленно втекал в происходящее. Но было уже поздно. Сказать девушке в такой момент: «Нет, извини, я не буду на тебе жениться!» – показалось ему не-удобным. Так что, видимо, получалось, что Лёля – это его судьба. Ну что ж, очередная случайность, наверное, привела его туда, куда нужно…

    Подготовка к свадьбе, как обычно, вышла очень суматошной. И как нередко это бывает, львиную долю хлопот взяли на себя невеста и её родители. Ванина мама, которой не слишком нравилась будущая сноха, как-то не горела желанием что-либо организовывать, да и от самого Вани в этом деле было не слишком много толку. Он даже мальчишник не сумел отпраздновать как следует. Хотелось собрать всех друзей, но в тот день не мог один, в этот – другой… И в результате проводы холостяцкой жизни пришлись на пятницу, то есть на вечер накануне свадьбы. Гуляли допоздна и очень весело, даже слишком. В субботу утром, с огромным трудом продрав глаза после настойчивого звона будильника, Ваня запоздало сообразил, что опаздывает – расписывать их должны были в одиннадцать тридцать, а на часах уже больше десяти. Наспех одевшись в заранее подготовленный мамой нарядный костюм (самой Таты не было дома, она должна была приехать позже, с какой-то деловой встречи уже прямо в ресторан), Ваня выбежал из дома, перевалился через сугроб на дорогу и тормознул первую попавшуюся тачку – о том, чтобы самому вести машину в состоянии такого похмелья, не могло быть и речи.

    – Адмирала бы-бы-ва-ба, сорок пять, второй подъезд… – кое-как выговорил он, с трудом ворочая языком. – Скорее! Штуку даю.

    – Какого-какого адмирала? – не понял водитель.

    – Бы-бы-ва-ба, – так же нечленораздельно произнес Ваня.

    – Макарова, что ли?

    – Угу, – машинально кивнул Ваня.

    – Ну садись, погнали…

    В машине вовсю жарила печка, было душно, жених, так и не пришедший в себя, уснул и благополучно проспал всю дорогу. Доехав до места, водитель растолкал его, Иван, толком не успев проснуться, расплатился, вышел из автомобиля… И только через некоторое время осознал, что находится совсем не там, где надо. Перед ним действительно был дом номер сорок пять – но не по бульвару Адмирала Ушакова, где жила его невеста Лёля, а по улице Адмирала Макарова. Вот черт! Ваня полез в карман за мобильником, но карман был пуст. Собираясь впопыхах, он забыл сотовый дома. Ваня попытался восстановить в памяти номер телефона Лёли, но это было совершенно бесполезно, не получилось даже вспомнить первые цифры кода оператора. У него всегда была плохая память на цифры, а Лёлин номер он видел всего единственный раз, когда вводил его в память своёго мобильника.

    К тому времени, как Ваня всё-таки добрался с «Водного стадиона» в Южное Бутово, все сроки уже давно прошли. Бедная невеста, не находившая себе места от волнения, каждую минуту пыталась ему дозвониться, в конце концов отправилась в загс без жениха, напрасно прождала его там и ни с чем вернулась домой. Можно ли представить себе что-то более ужасное для юной девушки? Неудивительно, что, когда Ваня всё-таки появился и принялся сбивчиво рассказывать, что с ним произошло, Лёля его даже не дослушала и захлопнула дверь перед самым его носом. И сколько Ваня ни звонил ей потом, трубку она не брала.

    Незадачливый жених огорчился, но не слишком. Кончался февраль, в воздухе запахло весной, весело зачирикали воробьи, ярче засияло и пригрело солнышко, выросли и зазвенели капелью сосульки… Всё это означало, что скоро придёт тепло, а вместе с весной – и день рождения Вани. Мама давно интересовалась, что́ подарить любимому сыночку, и тот в конце концов остановил свой выбор на ружье. Осенью Ваня, случайно, разумеется, попал вместе со знакомыми на охоту и так заинтересовался этим занятием, что даже получил разрешение на приобретение оружия. Мама немного поволновалась: «А не опасно ли это?» – но всё-таки вручила сыну шестьдесят тысяч рублей. Накануне праздника Ваня отправился покупать себе подарок – и через час вернулся домой с чехлом. Однако внутри оказалась совсем не двустволка. Развернув покупку, сын продемонстрировал маме роскошную электрогитару.

    Казалось бы, Тата должна была обрадоваться, что ее мальчик отказался от опасной игрушки. Но вместо этого, увидев инструмент, она побледнела. Потому что именно эту самую гитару, эксклюзивную, существующую в единственном экземпляре, она сама приглядела в подарок, но не сыну, а своему последнему увлечению, длинноволосому фанату рока и мотоциклов, у которого по чистой случайности день рождения был через неделю после ее сына. На вопрос, как Ваню угораздило перепутать ружье с гитарой, тот честно ответил, что шёл в оружейный салон, но случайно услышал по дороге, как какой-то парень очень здорово наяривает на электрогитаре в музыкальном магазине по соседству. Ваня зашёл послушать, и ему вдруг тоже страстно захотелось иметь музыкальный инструмент. Он выбрал «самую клёвую» из гитар и вот купил. Тата не смогла сдержаться и накинулась на сына, мол, так жить нельзя: нельзя пускать всё на самотёк и существовать только благодаря подаркам судьбы! Ване нужно хоть что-то сделать самому! Хоть раз продумать всё от начала до конца и сделать!

    В ответ Ваня принялся защищаться классическим методом «samdurak». Он припомнил маме, что и сама она частенько живёт по такому же принципу случайности. Более всего Ваня намекал на встречу с её новым молодым любовником Андреем по прозвищу Ночная Пантера, в мотоцикл которого Тата врезалась на перекрестке на своём «БМВ», и это столкновение обернулось нежданной страстью. Но на все упреки взрослого сына у Таты был один очень веский аргумент: она, какая бы она ни была, является главой крупной компании, а он, Ваня, несмотря на свои двадцать три года, ничего собой не представляет, зарабатывает копейки и продолжает сидеть на её шее, надеясь на авось. Этот наезд стал последней каплей. Ваня заявил, что заработанных им копеек хватит на то, чтобы снимать квартиру, а не жить в доме, где его попрекают куском хлеба, хлопнул дверью и ушёл.

    И даже снимать квартиру ему не пришлось. Первый же приятель, которому Ваня позвонил, чтобы пожаловаться на свою горькую судьбу, сообщил, что они с его девушкой решили начать жить вместе, а так как у девушки тоже есть квартира, то друг вполне может на какое-то время пустить Ивана в свою. Ваня перебрался к нему, но одинокая жизнь вдали от маминой заботы и материальной поддержки совсем не пришлась ему по душе. Питаться он был вынужден кое-как, денег на рестораны не хватало, на помощницу по хозяйству, такую, как у них дома, тем более. За какую-то неделю Ваня отощал, зарос грязью и окончательно загрустил. В голову стали лезть разные неведомые ранее мысли. Например, о Лёле. Правильно ли он сделал, что перестал звонить ей? Ведь он очень и очень виноват перед своёй невестой, наверное, всё-таки следует если не помириться с ней, то хотя бы добиться прощения. Вот только как это сделать? Трубку она не берет, на эсэмэски не отвечает, из аськи и из друзей в «Живом Журнале» она его удалила…

    Решение пришло, как всегда, спонтанно. В один из вечеров показывали какой-то фильм из старинной жизни, и, наблюдая за тем, как героиня, вся из себя в душевном трепете, читает письмо от возлюб-ленного, Ваня подумал: а почему бы и ему не воспользоваться почтой? Не электронной, а обычной? Сказано – сделано. На другое же утро он купил самую красивую открытку, написал на ней нежные слова (без тени намёка на досадный инцидент, просто объяснение в любви) и добавил, что будет ждать Лёлю восьмого марта в ресторане «Russian Style», где уже заказал для них столик. И подписываться не стал – зачем, она и так всё поймёт.

    «Только бы не ошибиться с адресом, как в прошлый раз», – подумал он. Аккуратно вывел на конверте «Ольге Ивановой» – это было полное имя Лёли, и машинально написал вместо «Адмирала Ушакова» «Адмирала Макарова». Не заметив своёй ошибки, бросил по дороге на работу письмо в ящик и с лёгким сердцем стал ждать восьмого марта.

    Ресторан «Russian Style» Ваня выбрал не случайно – это было любимое заведение его мамы. Начав жить один, Ваня часто думал о ней – вот и вспомнил по ассоциации про местечко, где Тата часто встречалась с кем-то в неформальной обстановке. Неудивительно, что такая мысль пришла и в её голову накануне Международного женского дня. К тому моменту они стали редко видеться с Ночной Пантерой, их пылкие отношения как-то слегка поостыли, и Тата решила добавить в них нотку разнообразия и романтики. Она попросила секретаря заказать столик в «Russian Style» на вечер восьмого числа и накануне, расслабившись на массажном столе в салоне красоты, взяла в руки мобильный и стала набирать текст электронного сообщения.

    «Не сомневаюсь, что ты хочешь поздравить меня с праздником. Можешь сделать это завтра в семь в ресторане «Russian Style», где заказан столик для нас двоих. Мне кажется, нам давно пора встретиться и поговорить по душам».

    – Татьяна Владимировна, повернитесь, пожалуйста, на спину, – попросила в этот момент массажистка.

    – Сейчас, только эсэмэску отправлю, – отвечала Тата. Нажала кнопку, включила на дисплее записную книжку, но заторопилась и вместо записи «Андрей Ночная Пантера» по ошибке выбрала другую – «Антон Иванов». И сообщение улетело к её преданному помощнику…

    Можно представить себе изумление Татьяны, когда за заказанным столиком она вместо своёго длинноволосого приятеля, круглый год не вылезавшего из кожаной косухи, увидела Антона – в лучшем костюме, в белоснежной рубашке, с огромным роскошным букетом роз.

    – Ты? – ахнула она. – Но как ты тут оказался?

    – Вы же сами меня пригласили! – отвечал сияющий от счастья Антон. – Чтобы я мог поздравить вас с праздником. Вот, это вам!

    И он вручил ей розы.

    Ошеломлённая Татьяна растерянно приняла букет, когда рядом вдруг прозвучало:

    – Антошка, и ты тут? Какими судьбами?

    К соседнему столику, на котором тоже стояла табличка «Стол заказан», подходили Миша и Марина Ивановы. После того как их дочь получила открытку с приглашением в ресторан, Марина вдруг задумалась о том, как давно они с мужем никуда не выбирались вместе, вдвоём. Пока дети были маленькие, ходили повсюду всей семьей. Потом дочь и сын подросли, у них началась собственная жизнь, но родителям всё равно было как-то некогда сходить в ресторан, в театр или хотя бы на прогулку, вечера проводили в основном у телевизора да изредка в гостях или приглашая кого-то к себе.

    «Нет, так дальше жить нельзя! – решительно сказала себе Марина. – Так вся жизнь мимо пройдёт. Надо срочно что-то менять! Сейчас же закажу и для нас с Мишей столик на восьмое в каком-нибудь хорошем ресторане!» Открыла телефонный справочник в категории «Рестораны», ткнула наугад и по чистой случайности попала на название «Russian Style»…

    – Мама и папа! – воскликнул Антон, когда прошёл первый шок от удивления и прозвучали все объяснения. – Познакомьтесь, пожалуйста, – это женщина, которую я давно люблю, Татьяна Вла… Татьяна.

    – Да мы знакомы… – несколько растерянно проговорил Миша, рассмотрев наконец спутницу сына.

    А Марина вскрикнула:

    – Татка! Сколько лет сколько зим! Чудесно выглядишь!

    И расцеловала подругу юности в обе щеки.

    А тем временем в другом углу ресторана произошла ещё одна странная встреча. Оля, всё-таки явившаяся на свидание с таинственным незнакомцем, сильно недоумевала по поводу того, что тот и впрямь оказался незнакомцем – ведь она никогда в своёй жизни не видела Вани. Да и Иван, конечно, был немало удивлён, увидев вместо Лёли за столиком другую девушку. Которая, впрочем, была не менее симпатична, чем Лёля. И носила, как поз-же выяснилось, ту же самую фамилию. (А чему тут удивляться? В Москве больше ста тысяч Ивановых.) И жила также в доме номер сорок пять и также в пятьдесят седьмой квартире, только не в Южном Бутове, на бульваре Адмирала Ушакова, а на Водном стадионе, на улице Адмирала Макарова. Вот такая получилась случайность. Это недоразумение разрешалось дольше всех других, но зато к финалу выяснений Оля и Ваня уже окончательно убедились, что всё, что ни делается, происходит к лучшему. Даже если это происходит совершенно случайно.

    Думаете, это конец истории? А вот и нет! Почему? Да потому, что однажды весенним вечером на шоссе в районе Воробьёвых гор голосовала невысокая стройная девушка с толстой русой косой. Водители отчего-то не хотели брать попутчицу, машины одна за другой проезжали мимо, как вдруг около девушки остановился… нет, не автомобиль, а мотоцикл.

    – Вас подбросить? – спросил длинноволосый молодой человек в черной косухе. – Или побоитесь?

    – Не побоюсь! – задорно отвечала девушка. – Если, конечно, у вас есть второй шлем.

    – Обижаете, – возмутился байкер, протягивая ей шлем. – Разве я могу подвергать риску такую прелестную девушку? Кстати, меня зовут Андрей, но друзья зовут меня Ночная Пантера.

    – А я Лёля, – отвечала его случайная знакомая. – Поможете застегнуть ремень?

    Осенью Лёля и Андрей поженились. Хотя это, конечно, тоже была чистая случайность.

    Марина Белкина. Знаки сакуры

    Мы обязательно встретимсяПока этот мир катится.
    Из песни группы «Звери»

    Три дня до 8 марта.

    О, провидение, пошли мне знак!

    Щелк!

    Рука сжала «мышку», редакционный компьютер заурчал, как довольный кот, и на мониторе возникла прекрасная девушка в образе цветущей сакуры. Сердце пропустило удар. Цветущая сакура может означать только одно: где-то близко ждёт вторая половинка и настоящая любовь! Впрочем, в смысле любви у меня сейчас наметился полный и стабильный провал. Три дня и уже почти три часа назад я рассталась с Главной Любовью Жизни.

    Мы познакомились в прошлом году, когда я ещё училась на последнем курсе журфака, и были жутко влюблены, особенно он! Даже собирался сделать мне предложение, но не смог. Потому что, во-первых, был слегка нерешителен, а во-вторых, слегка женат. На больной измученной жизнью женщине лет тридцати, а может быть, даже тридцати пяти. В конце концов мой бедный герой весь извёлся и решил покаяться. Рассказал жене о нас, и они улетели на Бали. Поправлять её здоровье. Что, между прочим, правильно! Ведь послезавтра 8 Марта…

    Я верю, что если кто-то обидел меня, то рано или поздно он обязательно раскается, придёт ко мне и попросит прощения…

    Девушка-сакура поплыла перед глазами, я шмыгнула носом.

    – Алиса, у тебя что, молочница?! – Внезапно я обнаружила, что надо мной нависла начальница, а цветущая девушка-сакура – всего лишь персонаж рекламы женского недуга. – Жуткая пакость! Но это ещё не самое худшее, чем всё могло закончиться, детка, – хмыкнула она с непроницаемым от невероятного количества ботокса и коллагена лицом и, вооружившись пластмассовой лейкой, направилась к окну поливать свои кактусы. – Зато теперь будешь спокойно заниматься работой, а не всякими там глупостями.

    – Это не то, что… – пролепетала я ей вслед. – Но откуда ты…

    Что ни говори, а добывать информацию Наталья Лунина умела. Ещё бы, тридцать два года на ТВ! Или тринадцать, что для меня, если честно, примерно одно и то же.

    Иногда складывалось впечатление, что мечта всей жизни ведущей программы «Секрет успеха», на которой я трудилась младшим редактором, была заставить меня навеки прописаться на рабочем месте. И наша звезда торчала за компьютером до девяти часов каждую пятницу, победно взирая на меня, как кролик на удава, исключительно в воспитательных целях. Впрочем, в последнее время тренд поменялся – Наташа стала раньше уходить, резко покруглела щеками и губами и – о ужас! – назвала в эфире героя программы чужим именем! В кулуарах поговаривали, что она завела любовника.

    Кто сумел пробиться в сердечные друзья к известной сколопендре, Познеру в юбке, которая не жгла глаголом, а уж скорее кастрировала им героев своих программ и у которой жутко пахло изо рта? Эти вопросы будоражили умы коллег не первую неделю.

    – Знаешь, в расставаниях тоже есть своя прелесть, – убеждённо заявила Наташа, понюхав кактус. – Зато теперь ничто тебя не отвлечет от работы. Я поставлю тебе монтаж на 8 Марта, у тебя же теперь нет на праздники никаких планов? Вот и отлично! Кстати! Новость дня. У нас есть герой следующей программы. Зовут Артём Нелидов.

    – И кто он? – вяло осведомилась я.

    – Директор заводов, газет, пароходов, – хмыкнула начальница. – Почему я должна делать твою работу? Сотри уже с лица эту вселенскую скорбь, разбуди в себе журналиста и начинай рыть информацию! И не забудь купить свечи!

    – В студии проблема со светом или это какой-то новый режиссёрский ход? – пролепетала я.

    – Ты всё-таки непроходимая дура, – всплеснула руками Лунина. – Напомни, почему я до сих пор тебя не уволила?

    И она вышла из редакторской, задев широким бедром стоящую на столе чашку. Чашка упала и раскололась пополам.

    Дзинь!

    На моём столе ожил телефон, который забыла начальница, – пришла эсэмэска.

    Я невольно прочла:

    «ОК. Давай повторим☺».

    Подпись – Артём Нелидов.

    Вот это было то, что действительно разбудило во мне журналиста! Хоть, как девушка из приличной семьи, я никогда не читаю чужую переписку и не сую нос в чужие телефоны, но тут другая ситуация – я сделаю это во благо всех своих сотрудников!

    Предыдущее сообщение от Наташи:

    «За ещё одну ночь с тобой я готова отдать полмизинца. На ноге, потому что руки видно, а мне в кадр))».


    … – Её педикюрша будет в ярости, – хмыкнула Катюха, когда я поведала ей об этом. – Интересно, кто же сумел так поразить вашу кактусофилку?!

    – Чью нежную душу не смогли ранить даже кости съеденных ею людей, – ехидно добавила я.

    Мы сидели в моей крошечной квартирке в Тёплом Стане и пили мартини.

    Катюха вздохнула.

    – Ну хоть у кого-то всё хорошо. А мы с Лёшиком расстались.

    Я вытаращила глаза.

    – Да ладно!

    – А потому что надоело! Гуляет, зарабатывает три копейки, все праздники проводит с дебилами-дружками, да ещё и вперёд убегает – когда идём вместе, ему вечно надо на полшага передо мной маячить! А я что теперь всю жизнь должна на его невоспитанность любоваться?! Да вот ещё! А вчера идём по парку, этот опять ускакал, а на меня из кустов прыгает мужик в плаще! Представляешь? И плащ распахивает! Весна – у всех маньяков обострение.

    Я всплеснула руками и мартини.

    – Катюха! И что?

    – Да ничего! Маньяк-то мирный попался, а вот я за ним ещё полчаса бежала.

    – По башке дать хотела? – догадалась я.

    Катюха гордо вскинула голову.

    – Хотела объяснить, что женщина – это тоже человек, а не кусок мяса, который тупые и грубые животные-мужчины разделывают с самого рабовладельческого строя. Это я на сайте феминисток вычитала. Всю неделю на нём сижу. Между прочим, рекомендую. Лёгкое и ни к чему не обязывающее чтиво.

    – Маньяка-то настигла?

    – Нет. Спортивным оказался. Маньяк на длинные дистанции.

    – А Лёшик?

    – А что Лёшик? Вообще ничего не заметил. Прибегаю домой, а он раньше меня, понятное дело, там оказался. И сидит там пиво пьёт, идиот. Тут-то я его и бросила! – улыбнулась Катюха как-то кровожадно.

    – Ну и не переживай! Думаю, это был знак, правильно сделала!

    Подруга посмотрела на меня и сказала ещё кровожадней:

    – А я думаю, что знак был в том, что ты прочитала ту эсэмэску! И теперь должна отбить этого Артёма у вашей телезвезды!

    От удивления я сначала икнула, а потом расхохоталась.

    – Ты что, напилась? С какой стати я должна это сделать?!

    – Во-первых, потому, что хоть кто-то должен поставить на место вашего телепузика, вспомни скольких людей из-за неё с канала вытурили? Сама же рассказывала! Справедливость должна восторжествовать! Во-вторых, потому, что мы не должны с тобой, как две курицы, отмечать Восьмое марта в «Шоколаднице», понимаешь? Пусть хоть у одной из нас будет парень, причём статусный! А в-третьих, потому, что ты просто красотка! Линда Евангелиста! И с тобой этот маньяк, то есть магнат, будет смотреться намного круче, чем с ней!

    – Я не похожа на Линду Евангелисту, – фыркнула я. – Рыжая, весь нос в веснушках. И при росте сто шестьдесят пять во мне шестьдесят пять кило!

    – И это всё грудь!

    Истинная правда. Каждая грудь, как голова Линды Евангелисты. И из моего бюстгальтера можно было бы сделать для неё две стильные шапочки.

    – Долой упаднические мысли! – Катюха прищурила один глаз и отчего-то сделалась похожа на Кутузова. – Я пьяная, и у меня есть гениальный план!

    – Нет, Кать, – я покачала головой. – Все эти игры как-то не для меня. Да и вообще, в голове бардак, на душе кошки… сдохли.

    – А он ничего! – Подруга водила пальчиком по экрану своёго айфона. – Нашла этого Артёма Нелидова на Фейсбуке! Смотри!

    С фото улыбался симпатичный блондин. Я забрала у Катюхи телефон и прочитала его последний пост: «А в Японии наступило самое романтичное время в году». На картинке роскошные сакуры утопали в розовом цвету.

    Два дня до 8 марта.

    У Артёма Нелидова, владельца нескольких модных журналов и сети ресторанов, были светлые волосы, карие глаза, демократичные джинсы и ямочка на квадратном подбородке. В общем, он выглядел как надо. Чего никак нельзя было в тот день сказать обо мне.

    Расщедрившаяся пьяная Катюха дала напрокат своё выходное зелёное платье. Под глаза, как она сказала. Платье оказалось не только под глаза, но и с декольте на грани фола. В нём грудь гуляла вольно, а при ходьбе и вовсе скакала, как два ополо-умевших Смешарика. Поэтому я сразу села, решив не искушать судьбу.

    – Артём, здравствуйте! Меня зовут Алиса. Наташа попала в пробку и немного задерживается. Минут через десять я вас отведу на грим, а пока предлагаю провести небольшое предварительное интервью. Чтобы во время съёмки всё прошло как по маслу, – сконфуженно закончила я.

    Мы расположились за столом в переговорной. На подоконнике, распространяя флюиды депрессивности, скукожился один из Наташиных кактусов. За стеклянной стенкой переговорной текла рутинная жизнь телеканала. Промелькнула ведущая новостей в пеньюаре, но без юбки. Оператор Женя зачем-то пытался натянуть свой фирменный жилет на огромного плюшевого медведя, которого не известно кто и зачем приволок. Красная, как помидор, шеф-редактор Юля орала на часто моргающего корреспондента с бумажным стаканчиком кофе в руке. Мне вдруг захотелось поскорее смыться из переговорной и отнести Юле кислородную подушку. Не то чтобы Артём мне не по-нравился или мне неприятно было его общество, нет! Думаю, дело было в волнении. А ещё в кошках на душе. Эти самые кошки мешали вспорхнуть бабочкам в животе. Видимо, кошки их просто сожрали.

    Я набрала в лёгкие побольше воздуху и просто, чтобы покончить с этим, выпалила:

    – Артём, я практически с самого детства нахожусь под впечатлением от магии вашей личности! Знаете, в институте я пишу курсовую работу. И я бы мечтала посвятить её вам! Не могли бы вы пообщаться со мной в неформальной обстановке, ответить на пару вопросов, возможно, показать своё рабочее место?

    Собственно, это и был один из пунктов гениального плана, который Катюха родила с пьяных глаз. Пункт важный, но не главный.

    Артём внимательно посмотрел на меня, а потом обласкал взглядом моих «смешариков».

    – Вообще-то… нет! – Его глаза смеялись. – У меня сейчас слишком много работы, чтобы тратить на это время. Простите.

    Меня вдруг бросило в жар. Не из-за его отказа, от этого я скорее испытала облегчение, а от того, что с моей ноги внезапно соскользнул чулок! Это и был главный пункт «гениального» плана: чулки на липучке и бальзам для тела с мерцающим эффектом. Впрочем, жизнь показала, что эти два инструмента соблазнения друг с другом никак не монтировались.

    Я наклонилась, чтобы подтянуть чулок, грудь опасно накренилась, рискуя выкатиться наружу. Артём смущенно опустил глаза. Мне тоже вдруг стало так неловко, что я не смогла усидеть на месте! Красная как рак, вскочила и, сама не понимаю как, надеюсь всё-таки не грудью, я сшибла стоящий на подоконнике кактус!

    Пару секунд мы с Артёмом оба ошарашенно смотрели на обломанное колючее ухо в кучке рассыпавшейся земли, а потом, не сговариваясь, бросились её собирать.

    – А я думаю, что это никто на грим не идёт, а тут у них дела поинтереснее! – прогремело сверху.

    В дверях стояла и улыбалась в тридцать два отбеленных зуба Наташа.

    Она медленно обвела взглядом сломанный кактус, склонившихся над ним нас с Артёмом и мой спущенный чулок:

    – К барьеру, тигр! – хмыкнула Наташа вполне добродушно, и я даже подумала, что буря миновала, и тоже зачем-то начала глупо хихикать, но посмотрела ей в глаза и чуть не превратилась в соляной столб.

    Артём вышел из переговорной. Наташа проводила его взглядом, обернулась ко мне и подмигнула:

    – Ты уволена, детка.


    … – Катюха! Меня уволили!

    Я бежала по скверу к метро, прижимая трубку к моментально окоченевшему уху. Совсем не весенний ветер клонил к земле тоненькие деревца, как буйнопомешанный, нападал на прохожих: срывал капюшоны и лохматил волосы. Лез ледяными пальцами под пальто, промораживал до печёнок.

    – Думаю, это можно считать твоим успехом! Раскрой скорее его секрет! – отозвалась Катюха на том конце провода.

    – Каким успехом?! Ты ошалела? – заорала я осипшим голосом. – Я осталась без работы! В кризис! Без мужика, с невыплаченным кредитом на компьютер и на… норковую шапку!

    – Ты носишь норковую шапку?!

    – Не ношу! Это была эмоциональная покупка в период жёсткого ПМС, да какая разница?! Что теперь делать, скажи на милость? Подожди, у меня вторая линия!

    На дисплее высветился незнакомый номер, я ответила.

    – Алиса? Здравствуйте ещё раз, это Артём. Слышал о вашем увольнении, мне очень и очень жаль! Хм, чтобы как-то загладить свою вину, хочу пригласить вас на дегустацию розовых вин! Вы согласны? Записывайте адрес! Ресторан называется «Amar».


    Я зашла на его страничку в соцсетях, и на меня обрушилась лавина роскошных фото с южного острова. Больной жене этот отдых явно пошёл на пользу, она обнаружила роскошный загар и фигуру модели. На одном из снимков томная жена склонилась над экзотическим цветком, на котором сидела пёстрая бабочка.

    Я вспомнила, какие огромные беспардонные бабочки порхали у меня в животе в первые дни нашего романа. Не бабочки, а просто звери какие-то!

    Однажды, когда мне было лет пять, я проводила лето на даче. Был погожий солнечный денёк, щебетали птицы, цвели цветы, на деревянном крыльце соседнего домика весело стучал молоток. Ко мне подошла соседская девочка:

    – Мы с папой делаем гербарий!

    – А что это такое? – спросила я.

    – Пойдём покажу!

    Она привела меня на соседское крыльцо и с гордостью протянула деревянный брусок, к которому гвоздями были прибиты бабочки и жуки.

    Видимо, заметив, как я поменялась в лице, девочка воскликнула:

    – Что? Так надо! Это же гербарий!

    – Зачем гвоздями?

    – А чтобы удобнее было рассматривать.

    Меня не зацепил Артём, потому что мои бабочки в животе были прибиты гвоздями! Смогут ли они когда-нибудь порхать снова? Может, это как раз произойдёт на первом свидании? Когда Артём возьмёт меня за руку?

    Один день до 8 марта.

    Артём галантно придерживал меня под локоток, помогая подняться по кованой винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. Волшебства не случилось, я лишь вежливо улыбалась, отчаянно стараясь соответствовать образу великосветской львицы.

    – Это ресторан моих друзей, – шепнул он. – Ребята сами привозят вино из Франции и Италии, устраивают роскошные дегустации для ценителей, тебе понравится, вот увидишь. Подсядешь ещё!

    – Мне сейчас для полного счастья не хватает только подсесть на винные дегустации, – пошутила я.

    Артём испуганно сверкнул глазами.

    – Женский алкоголизм не лечится, – серьёзно кивнул он. – Как у тебя с наследственностью?

    – Полный швах! – зачем-то ляпнула я.

    На втором этаже за круглыми стеклянными столиками расположилось несколько «ценителей», пара взрослых мужчин в дорогих костюмах и три дамы бальзаковского возраста в меховых горжетках, одна с явно испитым лицом. Две другие напоминали латентных алкоголичек.

    На каждом столике стояло несколько пузатых бокалов с янтарной жидкостью.

    – Это не похоже на розовое вино, – заметила я, устраиваясь за одним из столиков рядом с Артёмом.

    – Видимо, я что-то напутал, прости, но, кажется, это дегустация коньяков, – улыбнулся он.

    В середину зальчика вышел молодой человек и, откашлявшись, начал расписывать прелести спиртных напитков.

    – Это Роман, сомелье, – шепнул мне на ухо Артём. – Настоящий эксперт в области виноделия.

    Экскурс в алкогольную историю я слушала впол-уха, рассматривая причудливую кованую люстру, усыпанную светлячками горящих шариков, и вдруг на периферии сознания возникла мысль, что у этого Романа до ужаса приятный голос. Словно пение ангела и шёпот демона одновременно. Такой ласкающий слух, нежный и сексуальный голос, что я прикрыла глаза и тихонько застонала.

    – Терпение, моя девочка! Уже через несколько минут можно будет продегустировать, – наклонилась ко мне одна из латентных алкоголичек, сидящая на соседнем диване.

    Я поглубже закуталась в свой розовый газовый шарфик, вымученно улыбнулась и стала исподтишка рассматривать эксперта в области виноделия. У него были тёмные волосы, кривая улыбка и невероятно красивые, невозможно длинные пальцы.

    Продолжая рассказывать про дурацкий коньяк, Роман перехватил мой взгляд, я быстро опустила глаза и почувствовала, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Внизу живота что-то отчаянно бухнулось, а может быть, даже вспорхнуло.

    Я схватила со стола пузатый бокал и осушила до дна.

    Артём наградил меня неодобрительным взглядом.

    – Алиса, не теряй контроль над собой, – покачал головой он.

    – Что ты, – успокоила я его. – Контроль над собой – одно из главных моих достоинств!

    К концу чудного винного мероприятия с эротическим звуковым сопровождением я наклюкалась, как извозчик.

    Пока мой кавалер, увлечённый непостижимостью отличия содержимого пузатых бокалов, о чём-то спорил с дорогим пиджаком, своим соседом, я потихоньку поднялась и, пошатываясь, двинула на выход вслед за другими алкоголичками.

    На лестнице, опасно накренившись, я вцепилась в кованые перила.

    – Можно вам помочь? – Рядом оказался Роман, который, воспользовавшись шатким положением девушки, сгреб её, то есть меня, в охапку.

    Вы когда-нибудь лежали в ванне, в которую упал включённый фен? Я тоже, но думаю, ощущения были бы примерно те же.

    – Спасибо, – прошептала я охрипшим голосом. – Весь этот ваш пир духа меня немного подкосил. В смысле, коньяк… То есть рассказ, то есть…

    Я покраснела. У этого парня самые светлые глаза на свете! Как у ангела или вампира.

    – Давайте выйдем на воздух, рядом с рестораном есть чудная аллея. Вы курите?

    – Нет, это уже не модно, – строго сказала я. – Только пью.

    Это и вправду оказалась чудная аллея из яблоневых деревьев, с несколькими новенькими, ещё не тронутыми вандалами, скамейками.

    Я тут же плюхнулась на одну из них и шумно вздохнула. В воздухе пахло сырой землёй, ветром перемен и предвкушением счастья. Весна!

    – Весной здесь очень красиво, когда всё в цвету. – Роман присел рядом. – И так приятно гулять.

    – Я гуляла бы тут хоть каждый день! Хоть всю жизнь. – Что я несу?!

    – Оказывается, ты профи не только в вине, но и в том, как уводить девушек. – У скамейки вдруг оказался Артём. – И таскать чужие вещи. Ты надел пальто гостьи вечера, она его сейчас там в панике ищет.

    – И правда… перепутал.

    Роман жутко смутился, встал, потом снова сел, а потом опять встал.

    – Ну что ж… Спасибо, что пришли, приятно было познакомиться, – он криво улыбнулся и посмотрел на меня.

    Я с безразличием пожала плечами, холодно улыбнулась и отвела взгляд. Все эти манипуляции, причём именно в такой последовательности, я обычно проделываю, когда парень мне смертельно понравился. Жаль, что мало кто из парней настолько понятлив, чтобы это распознать.

    Роман ещё больше смутился, нервно поправил на себе бирюзовое пальто и направился в сторону ресторана.

    Сразу стало как-то скучно и зябко, я поёжилась.

    – Давай пройдёмся?

    Мы медленно двинулись вдоль по аллее.

    – В Японии уже вовсю цветёт сакура, – сказал Артём, – а у нас голые мёртвые ветки.

    Я вздохнула.

    – Знаешь, как-то в одном японском фильме был такой сюжет. Парень познакомился с девушкой, весь вечер они гуляли в парке под сакурами, а на следующий день договорились встретиться снова. Но прийти он не смог из-за работы, а потом и вовсе уехал из того города, в котором был в командировке. Дома парня закрутила жизнь, вскоре он женился. Родились дети, потом внуки. И вот однажды, много лет спустя, он снова оказался в том городе, забрёл в парк под сакуры и на одной из скамеек увидел принаряженную бабульку, в которой в изумлении узнал ту самую девушку. Она приходила на эту скамейку каждый вечер, в условленный час. Сорок лет. – Я посмотрела в по-весеннему высокое небо, и сердце сжалось сладко и тревожно. – Как ты думаешь, существует такая любовь? Иррациональная, с налётом дурацкого пафоса, бередящая души и судьбы. Или ей место только в японских фильмах, старушечьих ридикюлях и в пьяных бреднях слишком впечатлительных девушек?

    Артём посмотрел на меня так, как будто увидел впервые, и порывисто взял за руку.

    – А давай махнём завтра в кино?

    Но тут у него зазвонил телефон:

    – Извини, я отвечу, это жена. – Виновато улыбнувшись, он отошёл в сторону. – Да, малыш…

    – Ты женат? – спросила я, когда он вернулся.

    – Ну да. – Он насмешливо вскинул брови. – Только не говори мне, что это проблема. Мы оба современные и достаточно взрослые, ведь так? Ну что, завтра идём в кино?

    8 марта.

    – И ты не пошла? – удивилась Катюха.

    – Как справедливо заметил господин Нелидов, я взрослая, современная и теперь уже не такая дура, чтобы снова наступать на те же грабли.

    Катюха смерила меня взглядом и с сомнением покачала головой.

    – Думаю, он просто тебе не понравился.

    Мы сидели в «Шоколаднице» и отмечали 8 Марта. Как две курицы.

    – А я с Лёшиком помирилась.

    – Поздравляю! И где он?

    – Где ж ему быть Восьмого марта? С дебилами-друзьями, конечно… Да, знаешь, гуляли с ним вчера в парке, этот идиот, как обычно, убежал вперёд. Посмотрела я на него сзади, и так стало его жалко! Прям сил нет! Идёт, ногами заплетает, одно плечо выше другого. Помрёт, наверное, скоро.

    Я закатила глаза.

    – А что? Может, как ты скажешь, это тоже знак?

    – Знаешь, я решила больше не верить в знаки! Это полная ерунда! А любая Единственная Настоящая Любовь, иррациональная и волшебная, словно цветущая сакура, рано или поздно обернётся дешёвкой, как средство от молочницы.

    – Ну не скажи! – запротестовала Катюха. – Все эти свечи и таблетки нынче стоят не три копейки!


    Из кафе я возвращалась, когда город погружался в чернила густых сумерек и в окнах зажигались огни. Ноги сами принесли меня в яблоневую аллею, к ресторану «Amar».

    С одной из скамеек ко мне метнулась тень в плаще. И с лассо!

    Катюхин маньяк, пронеслось у меня в голове, и я пронзительно завизжала.

    – Алиса, – раздался до обморока приятный мужской голос. Манящий и лишающий воли, как наркотик.

    Неожиданно узнала в тени Романа, а в лассо свой газовый шарфик!

    – Вы забыли у нас в кафе, и я подумал, что… Вы придёте, и решил подождать тут, на скамейке… Я был тут и вчера, вечерами я совершенно свободен, поэтому…

    – Вчера и сегодня?! Но с чего вы вообще взяли, что я сюда вернусь, ведь мы ни о чём таком не договаривались? – ошарашенно пролепетала я и осеклась, боясь спугнуть горячую волну бешено вспорхнувших в животе бабочек.

    – Вы сказали, что могли бы гулять тут хоть каждый день, вот я и подумал…

    Я взяла из его рук свой газовый шарфик. Розовый, как цветущая сакура.

    – А если бы мы сегодня не встретились, вы приходили бы сюда каждый день?

    – Хоть всю жизнь.

    Елена Арсеньева. Мохнатый шмель

    Давным-давно в некотором царстве, в некотором государстве, которое занимало одну шестую часть земли и называлось СССР, жили-были три девицы-красавицы, душеньки-подруженьки. Старшая из них звалась Шурочкой, средняя – Мурочкой, ну а младшая, как водится, Алёнушкой.

    Жили они, поживали, добра по мере сил своих наживали, замуж выходили, деток рожали и работали редакторами в книжном издательстве.

    Впрочем, место их службы особого значения для нашей истории не имеет. Наши героини вполне могли быть врачами краевой больницы или, там, чертёжницами института Гражданпроект. Или вообще невесть кем! Главное, что они были женщинами, а значит, очень любили день 8 Марта.

    Международный женский день.

    В те блаженные времена, о которых идет речь, весь советский народ был совершенно искренне убежден, что 8 Марта – это и в самом деле Международный женский день, то есть всё прогрессивное человечество (не только в нашей стране, но и в Европе, Азии, обеих Америках и, очень возможно, даже в Африке и Австралии!) дружно не ходит на работу, осыпает женщин цветами, наедается до неподвижности, напивается до умопомрачения, а потом веселится в меру своёй изобретательности и, конечно, испорченности.

    Наши девицы-красавицы жили в чудесном городе Хабаровске, что стоит на берегу великого Амура-батюшки. А там с весенними цветами была в описываемое время большая напряжёнка, и если наших героинь и прочих тамошних особ женского пола чем-нибудь и осыпали, то лишь баснословно дорогими свежеморожеными тюльпанчиками и мимозой в аналогичном состоянии. В Хабаровске 8 Марта – ещё реальная зима, и дары флоры попадали туда из южных республик СССР морожеными, как мороженое. Иными они быть и не могли после восьми-десяти часов полета в грузовом отсеке Ил-62. В небесах и так-то холодней, чем на земле, а уж в марте месяце и подавно! Но даже и этот убогий товар расхватывался в драку и не всякой женщине доставался.

    Да господь с ними, с осыпанием цветами, размышляли наши подруги! Нет и не надо, переживём, мы и так знаем, что наши мужчины нас крепко любят. А вот что касается невозможности возвеселить душу и обогреть тело из-за отсутствия горячительных напитков… это пережить было бы проблематично!

    Беда в том, что во времена, о которых идёт речь, настала, выражаясь поэтическим языком, «глухая пора листопада». На шестой части земного шара вдруг запретили употребление алкоголя. Не то чтобы прямо вот так ввели сухой закон – по счастью, нет! Однако распитие спиртного сделалось чем-то вроде смертного греха, наказание за который грядёт не в каком-то там гипотетическом аду, а на ближайшем партийном собрании. Причём наказание могло быть очень серьёзным, вплоть до ужаснейшего «Партбилет на стол!».

    Сначала народонаселение здорово-таки струхнуло. Вырубка элитных виноградников, закрытие заводов шампанских и разных прочих вин, безалкогольные свадьбы, а также поминки, вылавливание в подворотнях тех, кто по привычке соображал на троих, несусветные очереди около магазинов в ожидании начала продажи несчастной «бутылки в одни руки», массовое тиражирование брошюр и даже книг, в которых разъяснялось, что алкоголь – зло, порождённое мировым империализмом, и даже кефир – алкогольный напиток, а потому и его надо запретить, невероятный скачок самогоноварения, повышенный спрос на резиновые перчатки, которые надевали на горлышко большущих стеклянных бутылей, где бродило домашнее вино… Когда газы, выделяющиеся при брожении, надували перчатку, она начинала покачиваться при малейшем движении воздуха, словно приветствуя хозяев. Это издевательское покачивание называлось «привет Горбачеву!» – по имени главного антиалкогольного творца и борца.

    Но время шло, и в течение года жители этой многотерпеливой страны так или иначе приспособились к ситуации. В конце концов, невозможно же забрать партбилеты у ВСЕХ! Ну, поменьше стало междусобойчиков (эта штука в новейшие времена называется корпоративами), ну, обезлюдели кафе, рестораны и уютные подворотни – зато гораздо чаще тесные дружеские компании собирались по домам и там замечательно пировали, запивая винегреты, салаты оливье, мясо по-французски и картошечку с селёдочкой раздобытым всеми правдами и неправдами спиртным.

    Едва отгуляв Новый год, начинали копить бое-запас к 23 февраля, Дню Советской Армии и Военно-Морского Флота, ну а потом, с удвоенной энергией, – к 8 Марта, особо любимому празднику, ибо в этот день всем, независимо от половой принадлежности, полагался выходной.

    И вот в сей замечательный день собрались Шурочка, Мурочка и Алёнушка, а также их мужья и дети дома у Алёнушки и её супруга Василия Долгополова. Девицы-красавицы налепили нечеловеческое количество пельменей, наготовили салатов, а Долгополов, бывший собкором одной центральной газеты, не только забил недра холодильника винами и водками, полученными по собкоровскому пайку, но и держал в морозилке сига для талы.

    Тала – это, по-русски сказать, строганина из сырой мороженой рыбы с луком, перцем и солью. Еда на Дальнем Востоке более чем популярная! Делается тала далеко не из всякой рыбы, например из щуки – боже упаси, если не хочешь гельминтами разжиться. Сиг же – рыба чистая, никакой падали не ест, а потому для талы подходит исключительно!

    Стол был красивенько накрыт («Сущая икебана!» – умиленно выразилась Шурочка, бывшая неравнодушной ко всему японскому), Долгополов достал из морозилки окаменелого сига, постучал им о стол – по привычке завзятого пиволюба – и крикнул:

    – Через десять минут садимся за стол!

    А девицы наши в это время упоённо наряжались. Честно говоря, они были убеждены, что Международный женский день следует отмечать не в кругу семьи, а в дружеском женском обществе, экстравагантно и романтично. Но куда денешься от объективной реальности?! Не сбежишь ведь от чад и домочадцев, из дому ведь их не выгонишь? Поэтому подруги решили совместить объективную реальность с романтикой, нарядившись самым причудливым образом. Кто сказал, что маскарады возможны только на Новый год? 8 Марта в этом смысле ничуть не хуже, а даже лучше!

    Причём, чтобы подчеркнуть свою неразлучную дружбу, девицы задумали изобразить одно существо: однотелое, но трёхглавое.

    То есть Змея Горыныча – вернее, Змею Горыновну.

    Сначала хотели просто окутаться единым пёстрым ситцевым отрезом, который отыскался у Алёнушки. Но Шурочка воспротивилась:

    – Только ситчика мало. Надо больше сходства! У Змея Горыныча головы одинаковые, а мы ведь друг на дружку совсем не похожи!

    Да и в самом деле: у черноглазой Шурочки гладкие чёрные пряди так и обливали голову, Мурочка обладала большими карими очами и непокорной каштановой гривой, а Алёнушка отличалась буйно-кудрявыми русыми волосами и хорошенькими серыми глазками.

    – Что ж нам, наголо побриться, что ли? – хихикнула Мурочка.

    – Наголо побриться и закрыть глаза, – немедленно добавила Алёнушка, которая сама на придумки была слаба, зато всякую удачную мысль ловила на лету.

    – Наголо побриться и закрыть глаза… навеки! – довела до абсурда эту идею Шурочка, вообще бывшая склонной к сюрреализму… и вдруг воскликнула: – Противогазы! Нам нужны противогазы!

    И в самом деле: ну что делает людей более обезличенными и одинаковыми, чем противогаз? Вдобавок, у змей головы гладкие, это всем известно! Лысые, не побоимся этого слова! А противогаз нивелирует даже буйные Алёнушкины кудри.

    Неведомо какими путями, но противогазы были добыты. Впрочем, в те времена, когда существовало такое понятие, как ГО, то есть Гражданская оборона, это не было столь неразрешимой задачей, как, например, теперь.

    Ну и, короче говоря и говоря короче, Долгополов начал строгать талу, а девицы, быстренько опрокинув по рюмашке для пущего веселья, принялись одеваться и краситься. Суть маскарада состояла в том, чтобы заставить мужей угадать, которая змеиная голова чьей жене принадлежит, а потом сбросить маскировочный ситчик, противогазы – и предстать во всей своёй неземной красе. А потом спеть любимую песню наших подруг про то, как мохнатый шмель да на душистый хмель…

    В самый разгар приготовлений раздался звонок в дверь.

    Алёнушка, хозяйка дома, и бровью не повела, продолжая сосредоточенно поплевывать в коробочку с ленинградской тушью и возить в ней щёточкой, перенося полученную грязь на ресницы. Ну да, в те времена красились именно таким забавным образом!

    У Долгополова руки были в рыбе. В результате дверь открыла Марина, Алёнушкина дочка. И она же объявила, входя в комнату, где шло превращение красавиц в Змея Горыныча:

    – Тётя Надя пришла!

    А следом протиснулась величественная фигура с рубенсовскими формами и хитрыми жёлтыми глазами.

    Противогазы, ленинградская тушь и прочие аксессуары посыпались у девиц из рук…

    Незваный гость, как известно, хуже татарина, но сейчас они предпочли бы общнуться даже с ханом Мамаем, чем с Наденькой Григорьевой. Она работала в том же издательстве, где и девушки-подружки, и даже порой бывала принимаема в их компанию, потому что обладала заводным весёлым нравом и тем нагловатым, развязным и словоблудным обаянием, которое неотразимо действует на всякую интеллигентскую публику вроде наших героинь. Однако недавно в издательстве приключился конфликт между руководством и трудовым коллективом. Наденька, как человек практический, перешла на сторону руководства, а три наши идеалистки – на сторону коллектива. Отношения, конечно, натянулись… даже обострились… и достигли пика напряжённости вчера, на издательском междусобойчике, где Наденька сидела за столиком директора и обоих главных редакторов (художественной редакции и общественно-политической), строила им глазки и всячески манкировала бывшей дружбой с опальными редакторшами. И вот вам, пожалуйста…

    – Картина Репина «Не ждали», – пробормотала любительница изобразительного искусства Алёнушка, совершенно не представляя, что теперь делать и как быть.

    – Григорьев мой напился, – сообщила Наденька, и её жёлтые глаза заволокло слезами. – В дымину! Дочку я ещё вчера к матушке отправила, думала, попразднуем вдвоём с родным муженьком… Нет, устроил он мне праздничек! А так хочется, девчонки, простых житейских радостей! Давайте зароем топор войны, договорились? Я там бутылёк шампанского принесла! Пустим по кругу трубку мира, в данном контексте – бокал, а?

    Девицы растерялись. А Наденька, словно не замечая воцарившегося напряжения, бросилась к противогазам, принялась их раскручивать и снова завинчивать, прикладывала к своим весьма выдающимся выпуклостям ситчик, хохотала, выпытывала, что за штуку придумали подруги, и наконец постигнув её суть, брякнула со свойственной ей бесцеремонностью:

    – И вы что, намерены эту гадость на себя напялить? Но ведь причёски помнёте!

    Наверное, Шурочка, склонная сглаживать все и всяческие углы, и Мурочка, добрейшее и милейшее существо, исповедующая философию непротивления злу насилием, смогли бы ответить Наденьке мягко и тактично. Тем более помня про дефицитнейшее шампанское, которого не выдали даже собкорам центральных газет!

    Однако злопамятная Алёнушка не могла вот так сразу простить Наденьке недавней конфронтации и решила ей отомстить. Слабенько, по-женски… но отомстить. Так что можно считать, что вина за всё то, что случится позднее, целиком лежит на её совести.

    – Знаешь, Наденька, нашим волосам ничего не грозит! – весомо, грубо, зримо ляпнула она, делая упор на слово нашим, и насмешливо поглядела на Наденькину голову.

    И в самом деле! Ни гладкие, словно текучая смола, Шурочкины, ни кудрявые и пружинистые Мурочкины и Алёнушкины волосы не смогли бы испортить никакие противогазы, шапки, платки, а также ночи любви. Это Наденьке приходилось тратить литры лака, чтобы сохранить на своёй голове хотя бы видимость причёски!

    Наденька намёк поняла и сложила губки обиженной куриной гузкой.

    – Ты лучше помоги там Долгополову с талой, – решительно продолжала Алёнушка. – А то мужчинам за столом одиноко. А мы буквально минут через пять…

    Наденька разлепила гузку для того, чтобы сделать милую улыбку, и вышла из комнаты. А девицы принялись за прерванный макияж.

    И ведь никто не заметил мстительного проблеска в жёлтых Наденькиных глазах…

    Пятью минутами, само собой, дело не ограничилось, потому что всё стало валиться из рук. Не-званая гостья словно сглазила наших девушек, и затея со Змеёй Горыновной стала казаться не столь феерической и даже местами где-то дурацкой. Об этом подумала каждая, но каждая промолчала, не желая портить подружкам удовольствие.

    Наконец Алёнушка сообразила, как наладить разладившееся. Она прокралась в коридор, где в закутке стояли трёхлитровые бутыли с надетыми на них «приветами Горбачеву». Это было самодельное вино, произведённое Долгополовым чёрт знает из чего и гордо поименованное им долгополовкой. Алёнушка же презрительно прозвала его самогоновкой и в обычное время интеллигентно воротила от него свой курносый носик, а уж чтобы подать гостям – об этом и речи быть не могло! Однако сейчас следовало срочно взбодриться, причём тайно от мужчин…

    Алёнушка присмотрелась к бутылям, выбирая ту, где содержимое было посветлей, и обнаружила, что их не пять, как было раньше, а четыре.

    «Неужто Долгополов квасит по ночам, как Васисуалий Лоханкин?» – обеспокоилась она и решила на досуге разобраться с мужем, а пока вытряхнула из хрустальной вазы искусственные розы, проворно нацедила туда долгополовки и принесла подружкам.

    Сладковатая долгополовка оказалась не такой уж гадостью, как можно было ожидать, но, видать, малость перебродила, а потому очень хорошо била по мозгам. Потребовалось совсем немножко, чтобы наши подруженьки захорошели, возвеселились и начисто забыли про Мамая-Наденьку.

    Однако забыли они также и о времени, так что прошло гораздо больше пяти и даже десяти минут, прежде чем они напялили противогазы, окутались ситчиком и двинулись в гостиную.

    От алкогольных паров стекла противогазов, конечно, мигом запотели, поэтому девицы практически не видели, куда идут, натыкались на углы и мебель, спотыкались, чуть не падали, но это их только ещё пуще веселило. Было ужасно жарко и нечем дышать, но все три головы Змеи Горыновны радостно терпели временные невзгоды. Практически покатываясь со смеху, они добрели наконец до гостиной, вошли и замерли в живописной позе, ожидая вопля восторга.

    Однако вопля слышно не было.

    Девушки напрягли зрение и кое-как, сквозь запотевшие противогазные стёкла, узрели потрясающую картину.

    Среди интеллигентных бутылок с вином и водкой нагло возвышалась пустая трёхлитровая бутылища, от которой отчаянно несло долгополовкой. «Так вот куда она пропала!» – сообразила Алёнушка и решила нынче же вечером расправиться с мужем, который осмелился выставить на стол свою вульгарную самогоновку.

    И мало того, что выставил! Он ещё и предложил её гостям в сочетании с водкой!

    Результат этого поистине убойного сочетания был налицо.

    От былой икебаны не осталось и следа. Красивенько нарезанные и разложенные сыр, колбаса, буженина, копчёная кета, изящные бутербродики с икрой, ломтики апельсинов, салаты-винегреты – всё это было в беспорядке раскидано по тарелкам, а в основном прямо по столу.

    Шурочкин Василий, носивший прозвище Василий-второй (первым по старшинству считался Долгополов), и Мурочкин Мишаня клевали носами над своими тарелками, похоже, с трудом сдерживаясь, чтобы не рухнуть туда.

    Долгополов бестолково тыкал вилкой в какой-то супчик, отчаянно воняющий рыбой и луком. Алёнушка сначала озадачилась: зачем муж налил суп в плоское блюдо, почему ест его вилкой и откуда вообще в их доме взялся рыбный суп, и только потом сообразила, что это бывшая тала, совершенно уже растаявшая и непригодная к употреблению.

    Предоставленные самим себе дети добрались до конфет-зефиров-пирожных и вовсю портили аппетит, и только Игорёшка, младшенький сынок Шурочки, жалобно просил пельменей. А над всем этим безобразием царила Наденька, знай подливавшая мужчинам.

    – Вы кто? – спросил грозным голосом пьяненький Долгополов, с усилием собирая к переносице расползающиеся глаза и пытаясь сфокусировать их на Змее Горыновне. – Вас не приглашали!

    – Сейчас узнаешь, кто мы! – пробурчала Алёнушка невнятно, тотчас задохнулась и сдёрнула опостылевший противогаз.

    Шурочка с Мурочкой тоже сорвали, выражаясь фигурально, маски и сердито воззрились на своих супругов.

    Те разлепили пьяные очи и посмотрели на своих супруг.

    – Во набрались девчонки! – простонал Василий-второй, осуждающе глядя на головы бывшей Змеи.

    – Позорище! – подхватил Долгополов, а тактичный Мишаня только тихонько хихикнул и покачал головой.

    – Да вы на себя посмотрите! – в один голос завопили оскорблённые подруги.

    – Нет, это вы на себя посмотрите! – закатилась Наденька. – Вы только посмотри-и-ите!

    Подруги мигом сделали синхронный поворот направо и в большом стенном зеркале увидели свои лица… даже не сразу поняв, кому которое принадлежит.

    Все были одинаково покрыты разноцветными пятнами расплывшейся от пота косметики. Волосы – и гладкие, и кудрявые – стояли решительным дыбом. Противогазы сделали-таки своё чёрное дело!

    Да уж, сюрприз удался на славу…

    Ну что было теперь делать? Тащиться в ванную и зализывать там раны, нанесённые самолюбию, в смысле – умываться?

    Как бы не так! Всем известно, что оборона – лучший способ наступления.

    То есть, конечно, наоборот, но от перемены мест слагаемых сумма не меняется.

    – Ты зачем свою поганую самогоновку на стол выставил?! – бросилась в бой Алёнушка.

    – Это не я, – отчаянно завертел головой испуганный супруг. – Это Наденька. Желание дамы – закон.

    Девицы возмущённо обернулись к Наденьке, а та вызывающе пропела:

    Так вперёд за цыганской звездой кочевой…

    И захохотала.

    Подруги переглянулись, мигом поняв злодейский замысел мстительной Наденьки. Мало того, что она предательски перешла на сторону администрации; мало того, что притащилась в гости незваная; мало того, что испортила головам Змеи Горыновны настроение, практически вынудив их выпить – и забыть о времени; мало того, что споила мужчин и испортила праздник – она ещё и без них пела их любимую песню!

    Да уж, хан Мамай по сравнению с Наденькой был просто мальчиком из церковного хора…

    – Ну ладно, девчонки, – сказала Наденька, выбираясь из-за стола и направляясь в прихожую. – Пельменей я ждать не буду. Меня ещё Эммочка в гости ждёт… вот тут шампанское и пригодится!

    Эммочкой звали ещё одну верную администрации редакторшу. А шампанское… на столе обещанного Наденькой шампанского не было. Значит, она утащит к Эммочке именно ту бутылку, с помощью которой втерлась в доверие к Шурочке, Мурочке и Алёнушке?!

    И всем троим вдруг до дрожи захотелось выпить шампанского. Советского! Сладкого! Шибающего в нос, как газировка! Лучшего на свете!

    Они не пили шампанского с самого Нового года!

    И теперь Наденька его унесёт?!

    Подружайки дружно рванулись к обманщице, Наденька приняла боевую стойку… однако в это мгновение послышался треск разбившейся посуды, и три девицы испуганно обернулись к столу.

    Головы их супругов лежали в тарелках. Сами обладатели голов спали крепким пьяным праздничным сном. Волосы Василия-второго и Мишани были живописно обрамлены салатами-винегретами, но особенно сюрреалистично смотрелась голова Долгополова – в кольцах лука и ломтиках тряпично-мягкого сига.

    – Картина Верещагина «Апофеоз войны», – мрачно изрекла Алёнушка, знаток изобразительного искусства.

    – Очень похоже на Змея Горыныча после не-удачного боя, – прокомментировала Мурочка.

    – Таясь, проходит Саломея с моей кровавой головой, – ехидно добавила Шурочка, страстно любившая Блока.

    И три подруги, которые славились чувством юмора, помогавшим им преодолевать всё и всяческие житейские трудности, громко захохотали.

    – Кстати, а где эта пакость Наденька? – наконец спохватились они, отсмеявшись, и бросились в прихожую, но там было, конечно же, пусто.

    Выскочили в кухню, выходящую окнами во двор, и увидели вышеназванную пакость, которая проскочила в арку и скрылась с глаз.

    Ну что? Пришлось смириться с реальностью: вынимать из тарелок мужей, приводить их и стол в приличное состояние, варить пельмени, кормить детей – и вообще, настало время самим поесть и выпить. Однако не пилось, не елось и не пелось. Праздничный день тянулся уныло, как самые будние будни. Всё-таки Наденька совершила своё чёрное дело!

    И вот настал вечер. Проспавшиеся мужья отправились искупать вину мытьём посуды. Дети сели перед видеомагнитофоном – смотреть фильм «Три мушкетёра», а девицы, которым этот фильм уже порядком осточертел, решили выйти прогуляться. Головы у всех болели: самогоновка-долгополовка аукалась!

    С улицы Ленина, на которой жила Алёнушка, они спустились на Уссурийский бульвар, потом поднялись на улицу Карла Маркса, опять спустились – на бульвар Амурский, а оттуда поднялись на улицу Серышева. Хабаровск издавна называли «три горы – две дыры», именно поэтому наши подруги то спускались, то поднимались. Нечего и говорить, что всю дорогу девушки ожесточённо мыли кости Наденьке.

    Наконец от этого имени взяла их уже оскомина. В это время оказались они на углу высокого и чрезвычайно уродливого здания – Института экономики, на углу улиц Серышева и Запарина.

    – Между прочим, в этом здании работает мой любовник, – кокетливо сообщила Алёнушка, бывшая барышней чрезвычайно легкомысленной.

    Столь же легкомысленная Шурочка одобрительно хихикнула, а Мурочка, нерушимо хранившая супружескую верность исключительно потому, что предмет её тайной любви проживал во Владивостоке и всячески Мурочкой манкировал, вздохнула не без зависти.

    – И кто он? – спросила любопытная Шурочка.

    Алёнушка так повела бровью, что подруги мигом догадались: речь в данной ситуации может идти только о самом Чибисове, красивом и вполне ещё молодом директоре этого института.

    – Ну, Алёнушка, экого бобра ты убила! – восхищённо воскликнула Шурочка.

    – Вернее, шмеля прихлопнула, – уточнила Мурочка.

    Алёнушка и Шурочка мгновение молчали, а потом принялись хохотать. Дело в том, что Чибисов внешне весьма и весьма напоминал Никиту Михалкова в роли Сергея Сергеевича Паратова, «блестящего барина, из судохозяев, лет за тридцать», по характеристике драматурга Островского. Правда, костюмы у Чибисова были попроще, да и ростиком он не больно-то вышел, однако томные карие очи и общая вальяжность вполне совпадали. Поэтому сравнение Чибисова с «мохнатым шмелем» показалось подружкам необычайно точным и потрясающе забавным.

    – Мохнатый шмель! – заливалась Алёнушка. – Ой, не могу!

    – На душистый хмель! – покатывалась Мурочка. – Это ты, Алёнушка, душистый хмель! Ой, не могу!

    – Душистый шмель на мохнатый хмель! – перефразировала острословица Шурочка, и девушки вообще начали тихо помирать от смеха.

    Ах, как же исправилось у них настроение! Какой чепухой показались все неудачи и провалы истекающего дня! Ну не понравилась мужьям Змея Горыновна – да и ладно, зато они сами вдоволь нахохотались и нарадовались своёй изобретательности. Ну пришлось потом смывать тщательно наложенную боевую раскраску – ну и тоже ничего страшного, ведь участь всякого макияжа быть рано или поздно смытым. Ну испоганил Долгополов талу – да и пусть, зато каковы удались пельмени! На самом деле этот день был совершенно даже не плох. Единственное, чего не удалось подругам, это спеть любимую песню… Так почему не сделать это прямо сейчас?!

    И три девицы-красавицы, душеньки-подруженьки, жёны ответственных мужей и матери почтенных семейств, редакторши Хабаровского книжного издательства слаженным хором затянули:

    Мохнатый шмель – на душистый хмель…

    Ну и так далее – про цыганскую дочь, и ночь, и родство бродяжьей души.

    Допев первый куплет, они приостановились – набрать воздуха в легкие и завести второй, как вдруг суровый мужской голос грянул над ними, подобно грому с ясного неба:

    – Ну что, гражданки?

    Девицы замерли с открытыми ртами, повернулись на сей трубный звук – и узрели пару хмурых охранников правопорядка в серой форме и серых ушанках.

    Да уж… такая «глухая пора листопада» царила в те времена, что даже в праздник – в Международный и, между прочим, женский день 8 Марта!!! – три дамочки не могли себе позволить появиться на улице в нетрезвом состоянии (а оно было-таки нетрезвым!) да ещё поющими, не рискуя нарваться на неприятности. И они могли оказаться очень весомыми!

    Буйное воображение наших подружаек мигом нарисовало картину вселенского позорища. Вот их запихивают в невзрачный «газик», помигивающий синими опасными огоньками, вот везут в самый конец улицы Карла Маркса, где около городского кладбища находится вытрезвитель. Хотя нет, там вытрезвитель Центрального района, а их же «повязали» в Кировском. Значит, поволокут куда-нибудь на Спиртзавод (что весьма символично!) или вообще на Базу КАФ. Вот их ведут в «помывочную» под ледяной душ вместе с самыми незамысловатыми опойками, синявками и бичихами, а потом укладывают на койки – проспаться. Короче, классическая пьеса Шукшина «А поутру они проснулись»… Конечно, Долгополов как собкор центральной прессы выручил бы жену и её подруг на счёт «раз», но ведь ему ещё надо о случившемся сообщить! А разве дадут им позвонить?[1] Ничего подобного. Но обязательно сообщат на работу: туда придут квитанции об оплате услуг медвытрезвителя – и что тогда бу-удет… С издательством придется проститься, это факт. Интересно, дадут хоть заявление по собственному написать или уволят по статье?

    Да уж, зловредный главред подберёт им самую, конечно, «расстрельную статью»!

    Девушки замерли, прижавшись друг к дружке, в ужасе переводя глаза то на блюстителей порядка, то на гостеприимно приоткрытую дверцу «газика», как вдруг раздался новый голос – на сей раз женский и необычайно жизнерадостный:

    – Привет, Николаша! Ты чего к девушкам на улице пристаешь?

    И с этими словами в круг света, выхваченный из темноты фарами милицейского «газика», вступила… Наденька Григорьева.

    – Привет, соседка! – радостно воскликнул один из милиционеров, мигом меняя казённое и где-то даже карающее выражение своёй физио-номии на самое что ни на есть добросердечное. – С праздничком тебя!

    – И тебя также! – захохотала Наденька, лобызаясь с ним троекратно и дружески кивая напарнику. – А подружкам моим чего праздник портишь?

    – Да кто портит, кто портит? – заохал и заахал Николаша. – Мы едем, видим… то есть слышим: гражданки поют, ну и остановились, чтобы послушать. Это ж моя любимая песня!

    – И всё?! – сурово спросила Наденька.

    – Всё! – испуганно приложил руку к груди Николаша. – Клянусь!

    – Ну тогда ладно, – милостиво кивнула Наденька. – Тогда можете продолжать дежурство, товарищи милиционеры!

    Патрульные взяли под козырёк, погрузились в «газик» и отчалили, мигнув на прощание опасными синими огоньками.

    – Листья дуба падают с ясеня… – простонала Шурочка и закончила фразу общеизвестной, хотя и непереводимой игрой слов.

    Мурочка и Алёнушка ошеломлённо молчали.

    – Девчонки, – сказала Наденька, поворачиваясь к ним с той подавляющей нагловатой искренностью, которая составляла главную силу её многопудового обаяния. – Вы меня простите. Я, конечно, редкая сволочь, но я вас люблю, честно! Я не хотела вам праздник портить, всё это исключительно от зависти. Ваши мужики вас так любят, а меня… а я… любовник мой на дежурстве, а муж напился и спит целый день. Ну вот я и… Простите, а?! И вообще, знаете… давайте выпьем втихую, а? Вон там, за колоннами Института экономики. Там нас видно не будет. Надо же шампанское оприходовать!

    И Наденька вынула из-под пальто увесистую зелёную бутылку.

    Девицы уставились на неё, не веря своим глазам.

    – Погоди, так ты ж к Эммочке… – заикнулась Мурочка, однако Наденька не дала ей договорить:

    – Да ну её к… эту Эммочку! Я пришла, а её дома нет. Упёрлась куда-то. А уж так в гости зазывала, так зазывала! Вот я и брожу с этим дурацким шампанским, как дура с писаной торбой. Давайте выкурим трубку мира, в смысле выпьем? Вы меня простили, да?

    Ну как не простить человека, который фактически спасает вашу общественную репутацию и предлагает вам в Международный женский день выпить шампанского?

    Советского! Сладкого! Шибающего в нос, как газировка! Лучшего на свете!

    Они не пили шампанского с самого Нового года!

    И теперь Наденька предлагает его выпить?!

    – Само собой! – закричали три наши подружки и кинулись вслед за Наденькой под спасительную сень колонн Института экономики.

    Там, практически в темноте, Наденька проворно содрала с горлышка фольгу, мощной рукой выкрутила пробку, и девицы, захлебываясь и задыхаясь, давясь смехом и шампанским, отметили наконец Международный женский день именно так, как следует его отмечать: в дружеском женском обществе, экстравагантно и романтично.

    Конечно, они мигом захмелели, однако остроты разума не утратили. Более того! У Алёнушки, которая втайне от всех пописывала лирические рассказы и фантастику, но всегда мечтала сделаться писательницей-детективщицей, логическое мышление даже обострилось, и она, сложив два и два, получила необходимое четыре. Однако всё же решила уточнить:

    – Наденька, ты говорила, что твой любовник на дежурстве… А этот мент, Николаша, твой сосед… это он, что ли, твой любовник?!

    – Ну да, – гордо заявила Наденька. – А знаете, он ведь не соврал, когда сказал, что песня, которую вы пели, у него самая любимая. Я ему её очень часто исполняю. Между нами, – добавила она, буйно хохоча, – знаете, какое у него, у моего Николаши, прозвище? Мохнатый Шмель! Мохнатый Шмель, вы представляете?!

    Три девицы-красавицы, душеньки-подруженьки переглянулись, кивнули – и присоединились к Наденькиному заливистому хохоту. Ну а потом они всё же допели эту чудесную песню – допели дружным хором, совершенно не боясь синих блуждающих огоньков!

    И пошли по домам.


    Праздник кончился!

    Максим Лаврентьев. Подагры нет

    В.Б.

    – Будьте любезны, Алевтина Игнатьевна, посмотрите который час.

    – Три часа, Максим Игоревич.

    Сказав это, Алевтина Игнатьевна положила свой смартфон на тумбочку и нырнула ко мне под одеяло.

    Читатель, возможно, удивится (а возможно, и нет) нашему официальному тону, подумает ещё, что мы, не дай бог, чиновники (я заметил, что чиновники всегда обращаются один к другому по имени-отчеству, следовательно, можно предположить, делают они так и в постели). Или читатель вообразит, будто мы с Алевтиной Игнатьевной люди пожилые. А вот и нет. Мне ровно сорок – по нынешним меркам относительная молодость, Алевтина же Игнатьевна – красивая тридцатилетняя женщина в полном расцвете сил. Но и десять лет назад, когда мы познакомились (и, замечу, практически сразу оказались в койке), она, тогда – молоденькая студентка, была уже для меня Алевтиной Игнатьевной. С тех пор мы друг с другом на «вы» и строго придерживаемся всевозможных церемоний. Есть особый шик в том, чтобы говорить: «Прошу прощения, не могли бы вы передать мне вон ту книгу», или «Не соблаговолите ли вы перевернуться теперь на спинку». На «ты» я перехожу только когда ставлю Алевтину Игнатьевну на колени и хлещу ремнем – она это ужасно любит. Тогда я называю её словами, не предусмотренными никаким церемониалом. В такие минуты я – грубый хозяин, она – моя провинившаяся из-за пустяка рабыня. Иногда истязаемая рабыня бунтует, кричит, что, мол, ненавидит меня, даже называет собакой. И тогда я рычу и хлещу её сильнее: я отлично понимаю, что всё это – наша игра, что извивающаяся подо мною роскошная женщина вот-вот достигнет высшей точки блаженства.

    Такая точка была достигнута несколько минут назад, и теперь мы немного отдыхаем. Хотя Алевтина Игнатьевна готова бесконечно заниматься любовью (слава богу, у меня, помимо прочего, есть ещё очень длинные, чувствительные, что называется «музыкальные» пальцы, которые часто идут в дело), но и ей необходима передышка. Чтобы заполнить паузу, я говорю:

    – Вот вы сказали сейчас «три часа», и я вспомнил своёго учителя, Льва Алексеевича.

    – Это который был на складе?

    – Совершенно верно.

    (Много лет назад я работал кладовщиком на складе автозапчастей, где судьба свела меня с этим оригинальным человеком.)

    – Он самый. – Поцеловав Алевтину Игнатьевну в губы, я продолжаю: – Так вот, я интересовался у других кладовщиков их сексуальным опытом. Лев Алексеевич присутствовал при наших разговорах и однажды, после очередной рассказанной кем-то истории, вдруг заявил: «А я занимаюсь с женой сексом три часа!» Мы, естественно, не поверили (Льву Алексеевичу было уже хорошо за шестьдесят): «Не может быть!» – «Как так?» – «А так, – невозмутимо отвечал Лев Алексеевич. – Час она меня настраивает, за пятнадцать секунд я делаю всё, что нужно, а потом ещё два часа лежу без сознания». Тут мы и сами чуть не попадали на пол – от смеха.

    Алевтина Игнатьевна сдержанно хохотнула (в этот момент я подумал, что вполне мог уже рассказывать ей эту историю когда-то раньше), потом провела вверх-вниз своим покатым, гладким и жарким бедром по моим ногам, заурчала, как кошечка, и уткнулась лицом сбоку мне в шею.

    – А расскажите ещё что-нибудь, – донесся приглушённый голос.

    – Что-нибудь? Хм! Даже не знаю…

    Я прекрасно понял её желание: Алевтина Игнатьева хочет услышать не что-то конкретное, а просто мой голос. Женщины вообще, как я заметил, не то чтобы прямо-таки любят ушами, нет, но они определённо возбуждаются от мужского голоса. В ответ на такую просьбу можно, конечно, надуться и промолчать. Однако для любимой женщины, а я, разумеется, безумно люблю Алевтину Игнатьевну, у меня нет отказа ни в чём, кроме, пожалуй, того единственного случая в самолёте, когда…

    Внезапно меня осенило.

    – Ну хорошо! Как вы знаете, я родился в последний день зимы, двадцать восьмого февраля. Но покинул роддом не сразу… Я ведь не рассказывал вам про подагру? Отлично. Итак, нас с мамой задержали на неделю из-за родовой травмы. Это меня, когда доставали кое-откуда, то ли треснули обо что-то головой, то ли неловко потянули щипцами – подробности мне не известны, не интересны, да и вообще, я всю тамошнюю технологию смутно себе представляю. Короче, возникла гематома, из-за которой, кстати сказать, у меня всю жизнь проблемы с внутричерепным давлением. Впрочем, не суть. Отпустили нас домой, как я уже сказал, только через неделю. А точнее – на восьмой день. То есть, давайте посчитаем, это случилось ровно восьмого марта. Пока мама лежала на сохранении, все родственники и друзья ужасно волновались, потому что у мамы это были первые и довольно поздние роды. Когда же я родился, и в общем-то, всё прошло довольно благополучно (ситуацию с головой врачи посчитали несерьёзной), все ужасно обрадовались, особенно папа, у которого я тоже был первым и поздним ребенком. И вот, меня привезли в нашу квартиру, положили на стол в гостиной и стали показывать друзьям, пришедшим поздравить родителей. Среди прочих пришли муж с женой, Анжела Николаевна и Нестор Николаевич. О нем, о Несторе, я как раз и хотел вам рассказать.

    Он был папиным приятелем, играл на домре – это такой струнный инструмент, вроде балалайки, но посложнее, с бо́льшим количеством струн. В общем, он играл на этой своёй домре в ансамбле имени Александрова. Часто ездил на гастроли за границу и особенно любил Англию. Нестор Николаевич был настоящим интеллигентом-англоманом, каких я больше никогда не встречал, видимо, потому, что такой тип вообще исчез и Нестор Николаевич оказался одним из последних мастодонтов. Одевался в дорогие заграничные костюмы (подросши, я видел его в таком костюме у нас довольно часто – на днях рождений, на Новых годах), сыпал английскими словечками, произнося их не как американец, вечно жующий речевую жвачку, а по-английски – отчётливо выделяя звуки, словно полоскал ими горло, и акцентируя каждое слово. Меня он приводил в смущение своими манерами джентльмена, высоченным ростом и тем, что, обращаясь ко мне, называл почему-то Ляпкиным-Тяпкиным (о существовании гоголевского «Ревизора» я тогда не подозревал). Но всё это было позднее, а в тот день, восьмого марта тысяча девятьсот семьдесят пятого года, Нестор с супругой пришли к нам в гости выпить винца за здоровье роженицы и новорождённого. Тут-то мама и решила меня распеленать. Может быть, нужно было сменить пелёнки, а может, мама просто решила похвастать перед приятельницами своим и папиным произведением. Как бы то ни было, меня, как подарок к Международному женскому дню, освободили от покровов и явили народу в натуральном виде.

    Когда я думаю об этом, то представляю себе следующую картину (благо, в гостиной практически ничего с тех пор не изменилось): вот стоит наш старый круглый стол, и мама хлопочет надо мною. Тут же сгрудились её подружки, ахая, охая и отпуская разные замечания. Мужчины держатся чуть поодаль – им как-то не солидно разделять дамские восторги. К тому, на кухне уже не только «нолито», но и выпито. Такова мизансцена. Главный герой, обнажённый и беззащитный, что-то жалко попискивает. И в этот момент на авансцену вступает другое действующее лицо.

    Нестор Николаевич подходит к столу и, мельком взглянув на голенького меня через головы женщин, произносит свою сакраментальную фразу:

    «Подагры нет».

    После чего спокойно возвращается к другим мужчинам.

    Воображаю, как отреагировали женщины: кто-то улыбнулся абсурдной шутке, жена Нестора, Анжела Николаевна, художница, вероятно, нахмурилась, решив, что Нестор перебрал, кто-то вообще не обратил на его реплику никакого внимания, увлечённо разглядывая смешно таращившегося и беспомощно барахтавшегося младенца. Готов поспорить: никто ничего не понял. А между тем Нестор и впрямь пошутил, но пошутил очень умно, очень тонко и очень зло. Будь я на месте моего папы, вытолкал бы его за дверь. Но настоящее остроумие никогда не выдаёт себя сразу, оно никогда не торопится. Подлинный шутник не нуждается в смехе публики, не ждёт сиюминутного успеха, похвалы, нет, он закладывает свою шутку, как террорист бомбу, и ставит часовой механизм – на день, на месяц, на год. На десятилетия. Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так… И вдруг: ба-ба-ба-бах! Это шутка нашла наконец своёго героя, другого остроумца, способного оценить, почувствовать, просмаковать её, как смакуют драгоценное вино многолетней выдержки. Ну что же вы! Ну что вы делаете!..

    Увлекшись рассказом, я не заметил, как Алевтина Игнатьевна легла на бок, подперев правой рукой свою кудрявую голову, а левую, проведя ею по моей груди, сунула под одеяло. Некоторое время она проделывала там кое-что, а теперь вдруг откинула одеяло в сторону, грациозно, щекоча и дразня меня своими кудряшками, скользнула вниз, к моему животу, и там уже всерьез принялась за дело.

    Поначалу я мог только слабо стонать, но вот моё терпение лопнуло: осторожно высвободившись, я сел на постели, схватил поднявшуюся было на колени Алевтину Игнатьевну и рывком опрокинул навзничь, после чего мы на какое-то время сделались единым целым.

    Вы меня простите, но я вот терпеть не могу все эти разговорчики насчёт «двух половинок» – они всегда задевали моё чувство собственного достоинства. «Я целое, а не часть!» – кричал я своим женщинам (разумеется, мысленно). И вот ведь какая штука: ни с кем никогда не соединялся так абсолютно и так естественно, как с Алевтиной Игнатьевной. Другие бывало будоражили мой ум, на время – о, весьма недолгое! – распаляли чувства, но ни с одной, как бы ни вжимался в неё, не был я не то что слит во-едино, но даже по-настоящему близок.

    Об этом, если вообще о чём-то конкретном думал я в то время, как мы с Алевтиной Игнатьевной двигались во всё возрастающем темпе. А потом солн-це на миг проникло в комнату через задёрнутые шторы и ослепительно взорвалось…


    – Так на чём бишь мы остановились?

    Это я сказал минут через пятнадцать, после того как понемногу пришёл в себя. Ответа не было – Алевтина Игнатьевна лежала с закрытыми глазами, и лишь по игравшей на губах легчайшей улыбке можно было догадаться, что она не спит. Сейчас она совершенно не нуждалась в моей болтовне, но теперь в ней нуждался я сам. Мне требовалось выговориться.

    – Ах да! Подагра. Выходит, Нестор Николаевич тонко пошутил, да так, что никто ничего не понял. Вернее сказать, никто не понял тогда. Но прошло лет двадцать пять, и однажды мама, вспоминая известные мне обстоятельства моего рождения и младенчества, повторила слова, когда-то сказанные этим странным человеком, давно к тому времени умершим. «Подагры нет!» И вдруг я понял!

    Последнее слово я произнёс нарочито громко, значительно и – замолк. Алевтина Игнатьевна открыла глаза, взгляд её постепенно стал осмысленным и наконец сфокусировался на мне.

    – О да, я всё прекрасно понял. Я оценил его шутку.

    – И в чём же она заключается?

    – Дело в том, свет очей моих, неудобозримая глубина души моей, любезнейшая кошечка Алевтина Игнатьевна… Дело, видите ли, в том, что… Вы знаете, кстати, что такое подагра?

    – Ну, это какой-то артрит или артроз, какое-то отложение чего-то там, в общем, – неуверенно ответила кошечка.

    – Да нет. То есть да. То есть я, признаться, в этом не разбираюсь. Можно глянуть в Википедии. Но тут дело в другом. Вы знаете, что это такое?

    – Ах, Максим Игоревич, ну почему вы так иногда любите тянуть до последнего! Говорите же скорее!

    – Терпение, Алевтина Игнатьевна, терпение. – Подойдя к кульминации рассказа, я чувствовал себя карточным игроком, собирающимся выложить на стол козырного туза. – Известно, что подагрой страдали Цезарь и Наполеон. Кто-то ещё из великих. Понимаете?

    – Да что же?

    – А то, что подагру когда-то так и называли: болезнь гениев. То есть, не обнаружив подагры, которой, полагаю, он всё равно не сумел бы определить у меня, Нестор Николаевич, этот знаток английского юмора, в присутствии моих родителей во всеуслышание объявил, что я – не гений!

    Алевтина Игнатьевна ненадолго задумалась, мило нахмурившись, и покачала головой:

    – Не знаю, не знаю. По-моему, это какая-то не очень умная шутка. И потом, вполне возможно, что ваш Нестор действительно был пьян и сказал первую же глупость, пришедшую ему в голову. Сказано это было совсем не к месту, потому и запомнилось. Думаю, дело не в нём, а в вас.

    – Как это – во мне?

    – Ну да, в вас. Вы ведь так хорошо знаете историю, прекрасно помните, чем болели Наполеон и Цезарь, читали про эту «болезнь гениев». И потому-то увидели смысл там, где его, возможно, изначально и не было.

    Алевтина Игнатьевна обняла меня. Прошло ещё некоторое время.

    – А знаете что, – вдруг поднялся я и навис над Алевтиной Игнатьевной.

    – Знаете что, – повторил я, когда мы сладко поцеловались.

    – Знаете… – прошептал я ей в ухо, перевернув её, подложив подушку и покончив со всеми остальными приготовлениями. – Что-то… у меня… в последнее… время… частенько… ноют… суставы!

    Ответить мне на шутку она уже не могла.

    Ирина Крицкая. Голландские розы

    Ястояла на парковке у «Ашана» и ругалась по телефону. Ругалась с мужем, потому что устала. Три часа своёй жизни я прожгла в магазинах, выбирала подарки его маме, сестре, тёте, бабушке… В честь 8 Марта весь этот шабаш собирался на даче, а я, к несчастью, в Женский день осталась без машины.

    – Жду уже полчаса, – возмущалась я. – Кому вообще всё это надо? Зачем я каждый год терплю всё это лицемерие?

    – Крошка, прости, – ответил муж, – я еду в аэропорт…

    – Ах да! – вспомнила я. – В аэропорт…

    Его сестра со своим мужем возвращались из отпуска, он обещал их встретить.

    – …ты едешь с папой. Папа тебя заберёт. Я ещё утром сказал, ты помнишь?

    Я ничего не помню, наверно, у меня весенний авитаминоз. Или, скорее, переутомление. Всю зиму я опять просидела в подвале, опять работала над новой книжкой, и снова с интригующим названием – «Дневник невестки», мама дорогая.

    Понятно, что в этом опусе я перемыла кости всей мужниной родне, и видимо, от этого меня настигла сезонная депрессия. Мне захотелось убежать от всех этих людей куда-нибудь подальше, в экзотические страны, но надо было ехать к мамочке на дачу.

    Обвешанная пакетами, я вся поискрутилась на каблуках, то на одном, то на другом, и не сразу заметила, что рядом остановилась машина. Чёрный сверкающий седан лениво перекатился через лежачего полицейского, опустилось стекло, и я услышала знакомый голос:

    – Здравствуй, моя прелесть…

    Тёмные кудри, френч и очки. Это был наш любезный папочка, то есть мой свёкор, на своёй новой тачке.

    Эту машину я ещё не видела, слава богу, мы не часто встречаемся, поэтому я плюхнулась на переднее сиденье и сразу начала обследовать салон.

    – О, мама мия! Какая кожа! Какие кнопочки! И сенсор есть! Вы дорвались, да? Поздравляю! Сбываются все ваши детские мечты…

    Папочка улыбнулся и нажал на кнопку, которая запускает массаж в пассажирском сиденье.

    – О господи! – Я даже вздрогнула.

    И пошутила:

    – Как жаль! Что мы не встретились с тобою раньше!

    Он улыбнулся так загадочно и пообещал:

    – А что на трассе будет…

    Мы поползли из города, всего одна развязка – и свобода. Я дёргала коленками от нетерпения, вонючие пробки меня достали, но наш любезный папочка, как всегда, был спокоен, по рядам не метался, в гущу не лез, ждал Кольца, за которым поток разойдётся, и по своёй привычке напевал под нос гусарские романсы.

    Его подрезала одна нахалка в хетчбэке с битым бампером. Он пропустил, и девушка моргнула, а потом ещё махнула ручкой и улыбнулась в зеркало. На Кольце она ушла направо, а папочка свернул налево. «Вот и всё», – он сказал, но это не имело отношения к девушке и пробке. По уставшим глазам я поняла, что «вот и всё» имеет отношение к каким-то личным соображениям, которые были мне неизвестны. Я понятия не имею, о чём думают серьёзные мужчины, когда возвращаются с работы домой.

    За Кольцом на выезд ещё работал последний цветочный рынок, и в ранних сумерках горели жёлтая мимоза и охапки больших алых роз. К празднику этими голландскими розами завалили весь город, корзинки с цветами смотрелись шикарно на фоне дорогих отмытых тачек, которые, как по команде, одна за другой тормозили у цветочниц.

    И папочка наш тоже притормозил. Продавщица зазывающе улыбнулась, предвкушая хорошего клиента, но он проехал мимо. И усмехнулся:

    – Чуть не купил.

    Цветов он никому давно уже не дарит. С тех пор, как наша мама занялась цветочным бизнесом, это потеряло смысл. Первое время по инерции он ещё приносил ей букетик, а на следующий день она выставляла его на витрину. Даже розы перестали для неё быть маленькой радостью, она их стала называть профессиональным термином – «срезка».

    Иногда, обычно перед праздниками, она просила мужа: «Купи мне тонну голландской розы». И он ей помогал, оплачивал оптовые партии. А вот такого, чтобы просто выйти из машины и взять букет, с ним давно уже не случалось.

    В последний час перед началом праздничных выходных мужики спешили прихватить букетик. Они их так смешно несли – перед собой, на вытянутых лапках…

    – Все носятся с этими цветами, как ненормальные… – фыркнула я. – А где вы были целый год? Что все одновременно зачесались?

    – Да понимаешь… – Наш любезный папочка вдруг призадумался. – Что-то в этом есть… Так, знаешь, иногда, вдруг хочется купить какие-нибудь розы… Не слишком много, не тонну… Так, штучек семь… Подарить их мимоходом какой-нибудь не-ожиданной женщине… И посмотреть…

    – Что посмотреть?

    – Посмотреть, как обрадуется… – сказал он и захихикал, – такой ерунде.

    «Да уж, какие вам цветочки, уважаемый! – Я скорчила ему скептичную рожу. – Всю жизнь в счастливом браке! Двое детей, четверо внуков! К тому же пятница! Восьмое марта!»

    Восьмого марта наша легендарная мамочка весь день проводит в своих магазинах, за три праздничных дня она выполняет свой годовой план. Когда мы вырвались на трассу, она как раз и позвонила:

    – Всё продали, – сказала она, – сегодня я пораньше отстрелялась. Ты едешь?

    – Да, – ответил ей муж, – скоро будем.

    – Баню топить?

    – Начинайте.

    Известная банька находится в семидесяти километрах от мегаполиса, в маленькой деревне, где у наших родителей дача. Мой свёкор строил её сам на месте старого дедовского дома, и в последнее время совсем туда перебрался. Дистанция от работы до дома давалась ему легко, в офис он приезжал быстрее, чем некоторые из его сотрудников, потому что на трассе пробок не было, а машинка позволяла получить удовольствие.

    Мы вырвались из города, за спиной у нас тянулся поток машин, и всем хотелось разогнаться и рвануть от мегаполиса к чертям собачьим, но впереди висели камеры. Все знали, где они висят, и временно держали законные сто двадцать.

    – А у меня глубокий деппер! – я объявила, чтобы не уснуть. – Сегодня стресс снимала. Дай думаю, приобрету себе какую-нибудь дрянь…

    Я не вытерпела, достала из пакета новое бельё и развесила лифчик. Золотые нити по красному шёлку, я сама была в шоке, до такого меня весенняя тоска ещё не доводила.

    Любезный папочка взглянул одним глазком и усмехнулся:

    – Как хохлома!

    – Какая хохлома! Весенняя коллекция! Я даже не хочу вам говорить, сколько это стоит.

    Он ничего не понимал в женском белье, но приценился.

    – Неужели тыщу?

    – Ха! – я ему ответила. Ну какую тыщу…

    – И помогло тебе?

    – Нет, – я спрятала обновки обратно в пакеты. – Меня уже ничего не спасёт.

    – А что ж такое?

    – Как что? У нас же с вами день рождения! Вы что, забыли?

    – Да, если честно… – сказал он. – Сейчас мне не до этого.

    У нас с любезным папочкой именины идут друг за другом, и сразу же после 8 Марта. Поэтому временами бывает не просто собрать перегулявших друзей. А в этом году у меня и вовсе не было никакого желания веселиться.

    – Тридцать пять свечек? Втыкать в один торт? Что-то не хочется. Не представляю, что дальше будет…

    – Дальше будет тридцать шесть свечек, потом тридцать семь…

    – А вы? – я спросила. – Как у вас наст-роеньице?

    – Да, ничего… – он призадумался, – я думал, будет хуже.

    «Думал, хуже» – это он про работу. Мой свёкор много лет рулил одной конторой под французским флагом. Работать топ-менеджером в международной корпорации было круто, но вдруг в один прекрасный момент, а точнее около месяца назад, оказалось, что европейская уния – вещь ненадежная. Когда в Париже узнали, что русский директор взял коммерческим своёго зятя, это сразу же, как говорят обозреватели, повлекло за собой незамедлительную реакцию.

    – Что там ваши французы? – я об этом как раз и спросила.

    – Французы… А что французы? Говорят, что мы нарушаем корпоративную этику. По их законам, я не должен был ставить родственника на ключевой пост.

    – Но почему? – Я в этих штучках не очень разбираюсь.

    – Потому что, прелесть моя, это риск возникновения коррупционной схемы…

    – Но вы же заработали им кучу денег? У вас же самый крутой филиал в России? Вы же даже Москву обошли…

    – Вот, видимо, Москва-то и подсуетилась, – он усмехнулся, – есть там одна сучка… из Ростова…

    – И что теперь?

    – Да, ничего… Просят, чтобы в кратчайшие сроки я разобрался с конфликтом интересов…

    Тут до меня наконец-то дошло.

    – Должен остаться только один?

    – Да, дорогая…

    – Русланчика придётся увольнять, – решила я, – ну ничего… он у вас молодой, энергичный…

    – Да ты знаешь, – замялся наш папочка, – я не уверен, что Русланчика.

    – Что, правда?

    – Я уже предложил назначить его на моё место, – он мне сообщил совершенно спокойно. – Сегодня приказ подписали.

    – Всё ясно, – я зевнула, – Русланчик молодец у вас… На Канарах отдохнул, вернулся вовремя и с радостью приступит…

    – Мельчаем, радость моя, – с укором произнес свёкор. – Как же мы все мельчаем…

    – А вы? Вам на пенсию рано…

    Он не ответил, откинулся в кресле, коварно прищурился и дал по газам.

    – Смотри, – говорит, – сейчас покажу тебе класс.

    Двести он набрал за секунду, меня пришпилило к сиденью, и закружилась голова. Машина летела, любезный папочка рулил с наглым пацанским выражением лица, и у меня внезапно тоже проснулись пионерские восторги.

    – А-а-а-а-а-а-а! – завизжала я.

    Он усмехнулся с гордостью:

    – Ну, как твой деппер?

    – Какой деппер? – я расхохоталась.

    Скорость всегда опьяняет, как рюмка ледяной водки, и когда выжимаешь за двести, то на полном серьёзе кажется, что теперь тебе можно всё.

    Мы пролетели по трассе, потом немножко сбавили и стали входить в поворот к своему району. Крутой вираж был пройден гладко.

    – Впечатление? – спросил любезный папочка.

    – Вставляет! – я ответила.

    – Ещё? – он улыбнулся.

    – Хочу!

    Но счастье, как водится, длилось недолго. Как только мы свернули с трассы, нормальная дорога кончилась и начались все эти ямки, кочки… Залатанная полоса не доставляла такого удовольствия, как гладкое шоссе, и пыл пришлось умерить.

    – Жалко… – вздохнула я, – не рассчитаны наши дороги на вашу машинку. По вам автобаны плачут!

    – Да, дорогая… За эти годы ты стала вирту-озом… коварной лести.

    Вышеозначенный дом стоял в чистом поле, и наш пейзаж, на сто процентов русский, непосвящённым людям мог бы показаться серым и унылым, особенно ранней весной.

    Но выходило всё как раз наоборот, потому что до усадьбы вела дорожка из фонарей, и светились французские окна на втором этаже, и дымок шёл из бани, и жареное мясо я унюхала моментом, как только вышла из машины. Баранина, я сразу просекла.

    Наша добренькая мамочка для любимого зятя всегда добывает в каких-то секретных местах шматочек отменной баранины. И даже в честь Восьмого марта она свою традицию не отменила.

    К воротам она вышла с распростёртыми объятиями. Поцеловала мужа и спросила:

    – Всё в порядке?

    – Да, Париж Русланчика одобрил.

    – Ну, слава богу. – Она слегка его похлопала, по спине, – А то я волновалась.

    И тут же подошла ко мне и припечатала к груди своёй горячей.

    – Молодец, что приехала… – сказала она мне и добавила в лёгкую: —…дочка.

    В этом месте защелкали камеры, сверкнули вспышки… И мы обменялись подарками. Сначала я вручила ей постельный комплект, потом она, хитро прищурившись, сказала:

    – А у меня для тебя тоже есть подарочек.

    И я, конечно, уже знала, что у неё в пакете халат для сауны. По нашему регламенту мы каждый год друг другу дарим комплекты и халаты и удивляемся, и радуемся удивительно, искренне, и как хорошие подруги чередуемся: в этом году была моя очередь на комплект, в следующем куплю для неё халат. Хотя вот этот моментик я бы в книжку включать не стала. А то вы знаете, вот так вот лишнее прокукарекаешь, и потом совсем останешься без подарков.

    Любезный папочка сменил костюм на длинный барский халат и вышел к столу.

    Стол был накрыт на террасе, стеклянная и холодная, она заменяла оранжерею. Цветы в огромных кадках стояли густо, и на подоконниках благоухали пышные гортензии, азалии и цикломены. Зимой тут обычно сидят одетыми в тёплое, но после бани уже никто не мёрзнет, и все блаженно восседают по креслам, развлекаясь беседой. А я газеткой забавляюсь, обычно в этом доме я хватаю первое попавшееся чтиво и молчу. Чем больше я читаю, тем больше я молчу – и тем меньше я рискую разжечь костёр войны.

    Свекровь нам вынесла тарелку с сыром, мой свёкор предпочитает французские сыры с плесенью. За все эти годы, что работал с французами, он успел привыкнуть к изящным штучкам. Лимончик, сыр, вино, высокие бокальчики из тонкого стекла…

    Из детской к нему прибежали две младшие внучки. Он поцеловал сначала ту, что бывала с ним чаще, от дочки, и с любопытством посмотрел на вторую, мою, к которой не очень привык. Слава богу, я вам говорила, живём мы не близко.

    Моя подхалимка подгребла к деду и смело чмокнула его в щёку. Он пригляделся к ней внимательнее и с удивлением узнал в ребёнке свою покойную тёщу.

    – Ну, как там у тебя дела? – свекровь меня спросила. – Что новенького?

    – Да вот опять несёт меня нелёгкая, – я начала распространяться, – книжонку новую придумала, «Дневник невестки»… Про всё такое, про семейные дела…

    – И это тоже надо, – она кивнула и похлопала меня по плечику, – извини, детка. У меня баранина в духовке…

    И побежала к своёй баранине. Вдогонку я спросила, разумеется:

    – Вам не помочь?

    – Не помочь, – она ответила и зафиксировала добрую улыбку. – Отдыхай, дочка, отдыхай.

    Отдыхать пока ещё было не с кем. Мой муж и прочие по списку ещё не подъехали. В нашей семейке всегда кого-то нужно ждать – бабушку с дедом, дочку с зятем, тётку с новым кавалером… И дабы время не пропало, мы решили приступить. Любезный папочка покатался по франциям, и в вине знает толк. Свой погребок он заполняет сам. И вот мы дегустируем урожай этого года.

    Бутылка разлинована. Красным маркером на этикетке проведены три линии. Это наша добренькая мамочка следит за уровнем, чтоб мы не допились до последней черты. На третьей линии бутылку полагается закрыть пробочкой.

    Мы были только на первой, первая линия – это всего полбокала. Но эти глотки молодого вина после целого дня беготни всегда так странно действуют… В карету хочется, и чтобы кучер посильней, и чтоб хлыстом, хлыстом её, кобылу, и по дороге меж полей, куда-нибудь…

    – Ну, моя прелесть, что там у нас, по гороскопу? – спросил меня папочка.

    Гороскопы у нас одинаковые, и хотя я знаю лично тех людей, которые эти прогнозы сочиняют, всё равно смотрю:

    – «Прислушайтесь к своёй интуиции…» – это у нас как обычно. «Осторожнее с алкоголем». Ага, как будто только Рыбы у нас в стране бухают. «Избегайте переутомления, постарайтесь сгладить острые углы в отношении с близкими». Угу, угу… «Посещение экзотических стран нежелательно». – Вы собираетесь в экзотическую страну? – я спросила у свёкра.

    – Нет… Я никуда уже не собираюсь, – ответил он.

    Потом подлил вина и наклонился ко мне поближе, осторожно поглядывая в сторону кухни.

    – Хотя ты знаешь, – он прошептал, – иногда так хочется куда-нибудь отсюда сдёрнуть!

    И подмигнул.

    – Мне тоже, – я с ним чокнулась, – а то живу, как кукла на верёвочках…

    – Вот это точно! – он кивнул. – А самое обидное, что, сколько мы ни прыгаем, ни дрыгаемся… Как мы ни рвёмся со своих верёвочек… А так никто ещё не оторвался.

    – Но я ещё подрыгаюсь немножечко…

    – Ах, – он махнул рукой, – все живут по сценарию, всё, что тебе вот там вот назначено, – он показал пальцем на потолок, точнее на небо, – всё, что там приказали, то мы и делаем. Куда верёвочка – туда и мы. А в сторону ни шагу, ни вот настолечко ещё никто…

    Он резко встал, подхватил со стула большое банное полотенце и закинул его на плечо.

    – Пойдём со мной. Сейчас я тебе покажу один секретик семейного счастья.

    Я поняла, куда он клонит.

    – Вы что? Вы в речку? Прямо так вот сразу? Без парилки?

    – Пойдём, моя прелесть, пойдём.

    Мы вышли в темноту. Фонарики к воде не дотянули, но без них у сверкающей чёрной воды было ещё интереснее. Ивы свисали густыми китайскими занавесками, и свет из дома пробивался сквозь туман… Короче, всё было очень романтично.

    Любезный папочка скинул халат и вышел к мостику.

    – Я вас не смущаю, леди… – он захихикал, – своим обнажённым тельцем?

    Плавок на нём не было, я отвернулась.

    – Прыгайте скорее, – говорю, – а то мне страшно ждать.

    Он поднял руки. Талия узкая, пуза нет, это я в темноте успела заметить… Поднял руки и прыгнул. Все звезды разбежались, а он ушёл под воду с головой, а потом лёг на спину и раскинул руки.

    – Не бойся, – говорит, – ныряй… Прозреешь сразу.

    Я уже разделась, стояла в одном халате – в том, что мне вручила добренькая мамочка, но прыгать в ледяную воду не решалась.

    – Страшно…

    – Нет, – сказал свёкор, – тебе кажется. Первый раз как раз и не страшно. А вот потом… Как на плаху.

    В ледяную воду наш любезный папочка нырял каждое утро, и после погружения ему уже не хотелось ни коня, ни седло, и к чёрту все нагайки. Сел в тачку – и на работу, пахать, пахать, пахать.

    Я прыгнула тогда. Первый раз, и моментально поняла момент той истины, которую внушает холод. «Всё фигня, в этом мире, – говорил мне мороз, – всё фигня».

    – Это тема! – я тоже нырнула с головой. – Это тема! Что ж вы раньше-то мне не сказали?

    – Да, – вдохнул он глубоко. – Только так и спасаюсь…

    Он вышел первым, завернулся в халат и раскрыл для меня полотенце.

    – Иди, моя прелесть, – сказал. – Я тебя немножко промокну.

    Руки у него оказались неожиданно крупными, как у тех мужиков, которые рыбачили на этой речке сотню лет назад. А глаза засверкали злодейски, и сразу я вспомнила – ведь были, ведь были в роду у него конокрады и каторжники. Он закрутил меня в полотенце, и я уже не помню, кто кого поцеловал. Наверно, я его, или он сам случайно тронул мои губы. Слегка, всего одно лишь лёгкое касание, как будто мы крадёмся в поле, чтобы убить часовых.

    Послышалось, как к дому приближается машина, и фары уперлись в белый фасад.

    – Вот и всё, – он сказал. – Пойдём, замёрзнешь.

    Склон к реке был крутоват, тапочки скользили на влажной земле. И что удивительно, было не холодно. И мысль крутилась в голове всего одна: «Ох мама мия! Как же хорошо сидеть у самовара в шерстяных носках, пить горячий чай, наблюдать, как мёд из соты вытекает на тарелку и на зубах остаются маленькие кусочки воска».

    Все наконец-то собрались, расселись. Женщины шуршали пакетами и аккуратно рвали упаковочную бумагу – мало ли, вдруг ещё пригодится что завернуть, и удивлялись, как маленькие дети подарочкам. Все хвалили и скатерки, и постельные комплекты, и вазочки, и наборы косметики, и тапочки, и шоколад, и прочее по списку, не считая канарских сувениров.

    Любезная мамочка на вытянутых руках вытащила свой шедевр – куски баранины, нежнейшей, ароматной, на огромном круглом блюде, в центре которого в соляной горке по-турецки горело синее пламя.

    Она поставила на стол это счастье, как у неё заведено, поближе к любимому зятю, и тот смущённо улыбнулся татарскими глазами.

    – Да, угодили, угодили…

    И все захлопали, зааплодировали, и снова камеры, и снова вспышки… И тосты за нашу добренькую мамочку и за прекрасных дам.

    Креслам было тесно у стола, меня куда-то двигали, переставляли мою тарелку, и реплики посыпались знакомые, которые я помню на-изусть, поскольку повторяются они при каждой встрече.

    – О-о-о-о! Третья линия! Да вы гуляете! – это зять наш, Русланчик.

    – Чмок, чмок, чмок, – это дочка.

    – Потише, потише, – это бабушка.

    – Ну, как там у них, на Канарах? Загнивают опять? – это дед.

    – Винца подлейте, – это муж мой. – И баранинки ещё кусочек.

    – Ирина, – шёпотом, – а мне бы вон того салатика, – это тётка Мэри.

    – …голландская, две тонны, всё расхватали к двум часам… – это свекровь.

    – Как отдохнули? Как отдохнули? – это каждый спрашивал у дочки с зятем и непременно отмечал, что особенный бронзовый загар им обоим очень идёт.

    – …лучший филиал в России! Да как они могут нам говорить про корпоративную этику? – это Русланчик.

    Он был не слишком доволен своим назначением, и хмурился, и брови чёрные у переносицы сводил.

    – Успокойся, деточка, – свекровь погладила его по спинке, – успокойся.

    – Да просто обидно! Человек столько лет потратил на этот бизнес. Связи, команда, опыт… И что предъявляют… Взял зятя на работу!

    – …и вот как весна – появляются ножки, – это папочка начал, наш любезный.

    В последнее время он всё чаще любил поговорить о женщинах, мечтательно откинувшись в своёй качалке с бокальчиком из тонкого стекла.

    – …неплохие, кстати, ножки. И всегда в белых гольфиках. Сейчас уже такие гольфики не носят, а тогда, как весна – так все идут в гольфиках. И мимо моей калитки. А я из дома выхожу с порт-фелем и смотрю на эти гольфики. А подойти стеснялся… Вот сейчас бы вышел, сказал бы: «Девчонки, пойдёмте вместе». Но!..

    – Мне кажется, я уже где-то слышала про ножки, – это я перебила и подставила заодно свой бокал под раздачу.

    – А мне кажется, я в последнее время только про ножки и слышу! – это наша сестрица, подзагоревшая, веселилась.

    – Да были они у нас, твои ножки, – это мамочка наша с мужем шутила. – Заходили ко мне Марья Петровна и Тамара Иванна… Только извини, уже не в гольфиках.

    – Да?! Вот эти две… – Он засмеялся. – Вот так всегда! Вот думаешь, что там, вдали, такое что-то было… интересное. А подойдёшь и приглядишься… Эх!

    Добренькая мамочка улыбнулась и указала мужу пальчиком на третью линию, отмеченную на бутылке. Но проскочить последнюю черту оказалось проще простого, для этого нужно просто достать ещё одну новую бутылку. Что наш любезный папочка и сделал.

    А я опять пошла в парилку и там, растянувшись на свободной полочке, за каким-то чёртом рассказывала тётке Мэри о своих творческих планах. Она, вся покрасневшая и мокрая, прожаренная до костей, не знала, как от меня спастись и выскочить быстрее на свежий воздух, а я ей наворачивала, что затеваю книжку, «Дневник невестки» называется, и ля-ля-ля, и хо-хо-хо.


    Когда все гости разошлись, наша добренькая мамочка сказала мужу:

    – Всё, дорогой, тебе пора…

    – Что, уже всё? Почиваем?

    – Спать, спать, спать. Ты сегодня устал…

    – Я не хочу! – Он заупрямился и даже руки на груди сложил крестом.

    Она взяла его за плечо и посмотрела строгим учительским взглядом. Тогда он отделился от своёго кресла и направился к лестнице. Он шёл капризным шагом, раскидывая в стороны полы длинного халата. У книжных полок он остановился, взял первую попавшуюся книгу и заявил:

    – Хорошо! Буду читать! Всю ночь!

    Он ушёл в свою спальню, на втором были его кабинет и кровать, Эйфелева башня на обоях, и странные замки на фото, и чудесный вид из окна на нашу русскую речку. И что удивительно, ночью он, правда, читал. Нет, слава богу, не моё, а «Воспоминания Софьи Ковалевской»…

    Утром он снова прыгал в ледяную воду, кушал гречневую кашу в своёй оранжерее, пил чай с лимоном и напевал себе под нос.

    А за окном была весна. Последние сосульки сверкали бриллиантами и таяли. И старая берёза под окном была похожа на крупную русскую бабу в тесной комбинации.

    В понедельник он в последний раз поехал в офис, чтобы передать дела своему зятю. Сотрудники накрыли стол, поздравили и его с днём рождения, и женщин всех, ещё разочек, с Женским днём.

    Дамы пустили слезу, а папочка, сославшись на семейные дела, сбежал из своёй бывшей теперь уже конторы, и я услышала звонок в кармане нового халата.

    – Добрый день, моя прелесть, – промяукал он. – Да вот… хотел тебя поздравить… с днём рождения.

    – Спасибо, – ответила я.

    – Ну, как сегодня… настроеньице?

    Я тяжело вздохнула и тут же начала кокетничать.

    – Ужасно! – я ему ответила. – Энергетический кризис. Совершенно нет сил…

    – Хорошо, – сказал он, – тогда я с удовольствием отдам тебе всю свою энергию, которая ещё у меня осталась…

    Он поехал через город, свободный после праздничной лихорадки, где снова летел и сразу же таял последний неожиданный снег. У цветочного магазина он остановился, купил букет из семи алых роз, и случайные женщины на остановке маршрутного такси завидовали той стерве, которой достанутся эти цветы.

    Достались мне. Я открыла дверь, и когда увидела розы в его руках, то сразу рассмеялась, потому что я глупая женщина, и меня до сих пор приводят в восторг неожиданные цветочки.

    – Есть тортик, – я сказала, – неплохой.

    Любезный папочка прошёл в столовую и улыбнулся. Там на столе уже стоял один букет, и тоже из семи голландских алых роз.

    Юлия Климова. Попутный ветер перемен

    Ощущение свободы не покидало её почти месяц. Оно несло вперёд, к весне, и наполняло каждую клеточку тела звонким непокоем. Отчасти это противоречило спокойному характеру, огромной куче нерешённых дел, мокрой, снежной, холодной погоде и даже ровной чёлке, обрезанной точно до бровей. Прямым чёрным волосам обычно противоречит всё, это не какие-нибудь легкомысленные золотистые кудряшки…

    «Не называйте её Варей, она же тёмненькая… Да что тёмненькая, как смоль! – двадцать четыре года назад решительно настаивала бабушка, тыкая пальцем в журнал. На обложке красовалась стройная девушка в русско-народном костюме с длинной светлой косой. А кругом берёзы, трава, низенькие деревенские домики и аккуратный колодец… – Вот такой должна быть Варя! Не иначе!»

    Но бабушку никто не послушал. Имя прилипло накрепко, и обратной дороги уже не существовало: тонкий листок свидетельства о рождении сообщил миру о том, что на свете появилась Быстракова Варвара Григорьевна. Появилась и принялась расти и крепнуть.

    Она полюбила кофе, книжные магазины, новостные каналы, книги и букинистические магазины, прямые строгие платья, объёмные вязаные шарфы, японскую кухню, устойчивые каблуки, нетерпеливое позвякивание трамвая, чай с облепихой и мёдом, верхнюю одежду с капюшоном, карандашные рисунки, длинные юбки и многое другое. И полюбила саму жизнь, прочувствовала её ценность и вкус. Варя не понимала тех, кто постоянно пребывал в унынии, кто жил в обнимку с мрачным пессимизмом. Она могла подолгу думать о чём-то приятном, улыбаясь и закрыв глаза, – пусть плохое уходит, кому оно нужно?

    Даже затянувшееся одиночество не отзывалось в сердце болью, вот наступит весна и тогда… Появятся краски, разочарование исчезнет, тёплая трепетная надежда разгорится с новой силой, и счастью не будет конца и края.

    Конечно, март мог быть теплее.

    Определённо.

    Но планов уже столько, что можно складывать в коробки и подписывать, боясь запутаться.

    – …я еду… Конечно, еду. Почему ты сомневаешься? Мы же договорились. – Варя прижала телефонную трубку плечом к уху и отправила в сумку платье и пакет с туфлями. – Да, да, помню… Не волнуйся, вечером буду у тебя. Что-нибудь купить? Нет, я не опоздаю на электричку… такси заказала… Ничего не случится: ни землетрясение, ни ураган, ни наводнение, ни торнадо… Согласна, погода дрянная, но это же не катастрофа. – Варя улыбнулась, подняла голову и остановила взгляд на книжных полках: взять почитать что-нибудь новенькое или купить на вокзале журнал? – Вот увидишь, всё наладится, я не сомневаюсь в этом. Нет, нет… жизнь вовсе не закончена, по сути, она только начинается… Лилька, три дня я буду рядом с тобой… Не называй свою деревню проклятым краем земли… Мне звонила твоя мама… Она, мягко говоря… как это сказать… Гневается.

    Но Лилька, не боясь верной гибели от рук родительницы, уже понеслась по волнам отчаяния, и остановить её могла лишь эмоциональная усталость, наступающая обычно минут через десять. Варя подхватила зарядку для мобильника и мысленно переместилась на станцию «Бронницы», села в такси, добралась до подруги, поставила сумку на скамейку около калитки и решительно выдохнула: «Сейчас я тебя спасу!»

    На Лильку обрушилось слишком много, и в большей мере тому виной была её мать: категоричная, строгая Ирина Сергеевна. Она никак не могла признать, что дочь выросла и имеет право принимать решения, говорить «да» и «нет», влюбляться и даже – о ужас! – выйти замуж. Как так? Не рано ли в двадцать три года?

    Когда Лилька влюбилась в Никиту, Ирина Сергеевна поговорила не только с ним, но и с его родителями. «Не пара он моей Лилии, да и жениться мужчина должен после сорока или хотя бы тридцати пяти лет».

    А у них настоящая любовь: чувства бурлят, от прикосновений щемит сердце, минуты кажутся вечностью, жизнь друг без друга невозможна, невыносима!

    Лилька проигнорировала все материнские запреты и, не раздумывая, отправилась в загс. Ирина Сергеевна в ответ протянула многозначительное «хорошо-о-о…» и взялась изводить зятя с утра до вечера. Это особое, ни с чем несравнимое удовольствие – указать ему на невыстиранные носки, усмехнуться, когда он позже восьми возвращается домой, «невинно» спросить, приподняв рыжие брови: «Уже завел себе кого-то, да? Ну так я не сомневалась в этом». А как приятно отмечать громко и чётко, что купленное масло плохого качества и что, если бы Никите было не всё равно, не наплевать на здоровье Лили, то он бы выбрал другое. Уж не ошибся бы!

    Ирина Сергеевна ни в чём себе не отказывала и каждый вечер подводила итоги проделанной работы. Лилька металась, Никита злился, и, конечно, долго это продолжаться не могло. Пришло время снять квартиру, свить гнездо, вернуться к прикосновениям, от которых щемит сердце, а минуты кажутся вечностью… Но Лильку неожиданно и бессовестно уволили с работы из-за дочки главного бухгалтера – в бюджете молодой семьи образовалась рваная, лохматая по краям дыра. «Безусловно, твой разлюбезный не в состоянии прокормить даже двух человек, про детей уж и не говорю. Собственно, я не удивлена, но меня мучает единственный вопрос: твой ненаглядный Никита вообще на что-нибудь способен?» – едко поинтересовалась Ирина Сергеевна.

    Нервы у Лильки сдали, она сорвалась на любимого мужа, тот, уставший от тёщиной несправедливости, прихватил вещи и хлопнул дверью. Бабац! В квартире минуты две стояла оглушительная тишина – торжественная и зловещая одно-временно. Мир Лильки рухнул, она тоже устала, инстинкт самосохранения подсказывал, что самое лучшее – это обидеться на всех разом, спрятаться и скрыться! Собрав вещи, проигнорировав возгласы матери: «Ты куда собралась! Побежишь за ним? С ума сошла, зачем он тебе? Опомнись!» – Лилька устремилась в деревню, где нарыдалась, впала в депрессию и почувствовала себя такой одинокой, что хоть караул кричи. «Варька приезжай, поживи со мной, не оставляй одну 8 Марта… У-у-у… Всё ужасно… У всех праздник, а у меня что?.. Никита не звонит, я ему не нужна…»

    – Не волнуйся, я взяла тёплые вещи. Ты хотя бы печку топишь?.. Вот и молодец… Я прихвачу шампанское, будем отмечать с размахом… Мыши? Оставили следы? М-м… я, пожалуй, не стану спрашивать, как они выглядят…. Нет, не мыши, а следы, – Варя широко улыбнулась и взяла с полки первую попавшуюся книгу. К журналам душа всё же не лежала, хотелось почитать длинную прекрасную историю с неожиданным и непременно хорошим окончанием. Пусть звенят шпаги, или тяжёлые волны обрушиваются на лёгкое судёнышко, плывущее в далёкие дали, а может, есть тайна, ведущая героев вперёд… Да, душа требовала именно такого уютного литературного счастья. – Ага, выхожу через двадцать минут.

    С книгами у Вари всегда было просто: нижняя полка – для новых, непрочитанных романов, выше стояли любимые, а ещё выше – классика. Куда девались те, что не произвели особого впечатления, оставалось загадкой. Наверное, оседали на работе или где-то ещё… Хотя с покупкой книг Варя ошибалась редко, ей нравилось предварительно почитать отзывы, а уж затем выбирать то или иное произведение.

    «Как же давно я не ездила на электричке. Пожалуй, лет сто прошло с тех пор».

    Купив билеты и отстояв очередь за кофе, она устремилась на перрон – и очень скоро уже сидела около окна в мягком кресле экспресса.

    Дорога…

    Даже жаль, что недостаточно длинная…

    Пусть бы поезд нёсся и нёсся вперёд…

    Варя сняла бордовый шарф, расстегнула пальто, достала из сумки книгу, но так и не взялась её читать – слишком много старых и новых впечатлений, да и мысли метались то к Лильке, то к брошенному отчёту, а то в голове начинала звучать странная, не пойми откуда взявшаяся музыка, приятная, но излишне настойчивая, совершенно незнакомая мелодия. Она будто звала куда-то, хотела о чём-то рассказать или предупредить: «Слушай меня, слушай, не отвлекайся!»

    Варя уловила вспышку любопытства и попыталась придумать слова, которые гладко бы легли на звучавшие «ля-ля-ля…», перемешанные с еле уловимыми звоночками. Сначала предложения совсем не складывались, получилась смешная абракадабра, а уж затем выплыли строчки:

    Ты едешь туда, где тебя не ждут…Пока не знают и не зовут…Ты едешь туда, где закрыта дверь…Верь, сомневайся или не верь…

    – Поэт из меня никудышный, – прошептала Варя, повернулась к окну и усмехнулась. Музыка вроде отступила, но слова всё ещё подпрыгивали в голове и не давали возможности переключиться на покрытые снегом поля, голые деревья, заборы и дома. Хотя и не слишком-то разглядишь меняющиеся картинки – вечереет быстро, к тому же набежали тучи, и пейзаж получился тёмный и безрадостный.

    «Весна, где же ты, приходи скорей».

    План был простой. Они с Лилькой забывают обо всём плохом, наряжаются завтра в вечерние платья, туфли (высоченные каблуки обязательны), делают умопомрачительные причёски и отмечают вдвоём в деревне 8 Марта. С шампанским. Как делали давным-давно – на первом и втором курсах института. Это уж потом рядом появились принцы, от которых не спрятаться, не скрыться – с букетами роз, подарками, признаниями и приглашениями. А до них вообще-то жилось очень даже неплохо. «С мужчинами тоже хорошо». Варя сдержала смех и стала представлять, как Лилька обрадуется её приезду. Неужели Никита так и будет сидеть в своёй берлоге и не позвонит, не помирится… Нет, он обязательно объявится, потому что иначе невозможно представить. Да у него глаза горят, когда он на Лильку смотрит! Иногда судьба очень правильно сводит людей. Казалось бы, эти две дороги не могут пересечься ни в какой точке, но – раз! – и встреча состоялась. И жизнь меняется абсолютно. Как в сказке.

    Ты едешь туда, где тебя не ждут…Пока не знают и не зовут…

    Мелодия со словами вновь влетела в сознание, и Варя мотнула головой, уже привычно отгоняя её прочь. Запиликал мобильный телефон – пришла эсэмэска, подтверждающая, что такси в оговорённое время будет ждать в Бронницах. Надо чаще куда-то выбираться – сервис на грани фантастики: экспресс с мягкими креслами, кофе с собой, и ещё встретят и отвезут, куда нужно.

    «Лилька, я еду. До твоего спасения остались считаные минуты!»

    * * *

    В машину Варя села с удовольствием, темень успела заполнить вечер до краёв, ветер настойчиво посвистывал и норовил пробраться за воротник. Хотелось тепла, уюта, а ещё бы чашечку горячего чая и булочку с джемом. «Погода, у тебя совесть есть? Завтра вообще-то праздник…»

    Хлопнув дверцей, Варя расслабилась и представила своё появление в красках и лицах. Лилька, подпрыгнув от радости, потащит её на кухню есть яичницу с помидорами и луком – у них с детства это блюдо самое любимое. А потом обязательно загрустит и начнёт шмыгать носом…

    – Вы чего ж на ночь глядя в путь отправились? Пораньше надо было, – ворчливо поинтересовался водитель, глянул на Варю и поджал губы.

    – Не смогла в обед с работы уйти.

    – К родственникам едете?

    – Нет, к подруге.

    Всё же хорошо они придумали, получится отличная ностальгическая вечеринка. Наконец-то можно наболтаться вдоволь, немного подурачиться, посмеяться, погрустить, а потом опять посмеяться, а то офисная жизнь сжирает столько времени…

    – Не сидится вам дома перед праздником. Я вот из-за этого с восьми утра туда-сюда мотаюсь, жене подарок купить некогда. – Водитель заёрзал в кресле, желая привлечь внимание к своёй насущной проблеме. Ему срочно требовался слушатель.

    «Наверное, он бурчит целый день, а никто из пассажиров не поддерживает разговор, боясь испортить себе настроение», – подумала Варя и услышала мелодию мобильника. О, спасительный звонок от Лильки!

    – Варюшечка, я так счастлива… А-а-а! – раздался громкий и абсолютно счастливый голос подруги. – Никита приехал, представляешь? Без предупреждения! О-о-о!!! Как же я его люблю! Он нашёл меня, нашёл! – Лилька дышала так, точно пробежала марафон или целый час прыгала от восторга, сердечная тоска улетучилась, не оставив даже малюсенького следа. – А ты где? Приезжай скорее. Представляешь, он подарил мне огромнейший букет роз. Целую охапку! Зарплату, наверное, потратил, но мне всё равно. Никита меня любит, я люблю его… Кажется, я это уже говорила! Мы помирились, помирились, помирились… Да где же ты? Сколько ещё осталось?

    Варе хватило несколько секунд, чтобы сориен-тироваться и принять нужное решение. Нельзя ехать к Лильке. То есть можно, но не нужно. Им бы там сейчас медовый вечер устроить и ночь тоже не помешало бы такую же… Мириться надо хорошо, накрепко – пусть прилипнут друг к другу до утра, позабудут обиды, утонут в любви. Обязательно.

    – Молодец Никита, я в нём никогда не сомневалась.

    – Да, да, да! – согласно протараторила Лилька. – Он самый лучший! Как же я скучала по нему! У меня даже слов нет, чтобы это описать. И знаешь, мы, как дураки, сразу бросились друг к другу в объятия. А через сколько ты будешь?

    – Я на дороге, машина сломалась…

    Поймав удивлённый взгляд водителя, Варя пожала плечами: планы меняются, Лилькино счастье важнее. А уж потом они обязательно выпьют шампанское за любовь, которая побеждает всё, и очень часто случается неожиданно, без предупреждения.

    – Как сломалась? Ты где?

    – Мы недалеко от Бронниц отъехали… Не переживай, я в гостинице заночую, а завтра сразу к тебе. Передавай Никите привет.

    – Варька! Ты должна немедленно приехать и посмотреть на наше счастье! – расстроенно воскликнула Лилька.

    – Я с удовольствием посмотрю на него утром, – улыбнулась Варя в ответ. – Десятый час, ловить машину на дороге не хочу, а опять заказывать такси…

    – Пусть он сам закажет, раз сломался, у них же там связь круглосуточная!

    – Да такси вроде двигается, но кудахчет… – Варя благоразумно не стала смотреть на водителя, скорее всего, он побагровел от натуги и злости. – Пока дождусь, пока то, пока сё… Лилька, я что-то так устала. Вы теперь там вдвоём, не скучно же. – Она улыбнулась. – Завтра с утра я буду у тебя, обе-щаю. А сейчас я бесконечно хочу есть и спать.

    Уговаривать пришлось ещё минут пять, потом Лилька сдалась и выдохнула:

    – Я так и знала, но учти, если ты не приедешь утром, то… То я очень сильно расстроюсь, ясно?

    – Абсолютно, – кивнула Варя.

    Водитель еле дождался своёй очереди: наконец-то у него появилась веская причина быть недовольным, а такой момент, конечно же, нельзя упускать. Порозовевшие щёки и уши, дёргающийся нос, покрякивание – всё говорило об этом. Спасайся, кто может!

    – Значит, такси кудахчет, как курица, и ползёт, точно черепаха? – с нажимом проскрипел он.

    – Извините, – пошла Варя на мировую, – обстоятельства таковы, что я должна была это сказать. Не сердитесь. Мне нужна гостиница. Любая, пусть будет первая попавшаяся, не важно.

    Никита вернулся, Лилька парит в облаках, чего ещё желать? Пожалуй, только одного – побыстрее выбраться из машины и оказаться подальше от этого зловредного ворчуна.

    – Сами не знаете, чего хотите, семь пятниц на неделе…

    Он бурчал нудно и продолжительно, пока Варя не увидела несколько маленьких магазинчиков, потухшую кафешку и серую, еле светящуюся надпись «Гостиница «Придорожная». Выбравшись из машины, затянув шарф потуже, она решительно направилась к двери. Убыстряя шаг, не желая оборачиваться, Варя тихо смеялась, удивляясь тем маленьким приключениям, которые свалились на неё самым обыкновенным мартовским вечером. Сто лет никуда не выбиралась, поездка на электричке, и та казалась чуть ли не кругосветным путешествием, а тут ещё и ночёвка в незнакомом месте!

    Дверь оказалась закрытой, Варя нажала на шершавую кнопку прямоугольного звонка и замерла, ожидая. Фонарь освещал лишь угол потрёпанного временем здания и окно на первом этаже – облупившаяся краска, мелкие морщины-трещины, мусор на асфальте, урна, лежащая на боку… Свет горел на первом этаже и в комнате на втором. Видимо, ночлег здесь не пользовался особым спросом, не могли же постояльцы уже отправиться спать.

    Воображение нарисовало маленькую каморку, металлическую кровать, застеленную оранжевым пледом, круглый столик у окна, деревянный стул и тумбочку. Пожалуй, приключение получается уютное и приятное.

    Никто не отреагировал на звонок, и Варя нажала на кнопку повторно – более продолжительно. Наверное, гостей здесь встречает пожилая женщина, укутанная в большой клетчатый платок, и на поясе у неё – тяжёлая связка ключей. Почти сказочный персонаж.

    «Чего изволите?»

    «Мне бы комнату. Самую маленькую».

    «Следуйте за мной»

    Услышав лязганье замка, Варя спрятала улыбку. Но дверь открыла не седая древняя старушонка, а крепкий высокий мужчина в потертых джинсах и сером свитере. В заставленном мебелью холле царил полумрак, но всё же удалось разглядеть незнакомца. Варя пришла к выводу, что человек явно уработался, и не мешало бы ему поспать.

    Легкая небритость, морщины в уголках глаз, давно не стриженные светлые волосы в беспорядке, почти каменное выражение лица… Лет тридцать пять… тридцать семь… Или уже сорок?

    – Какими судьбами? – холодно спросил мужчина.

    – Добрый вечер. Мне нужен номер. Одноместный. Это же гостиница?

    Он не сразу ответил – взгляд скользнул по фигуре Вари сверху вниз и обратно. Ни на чём не задержался, но тем не менее положительных эмоций подобный осмотр вызвать не мог. Варя почувствовала, будто вдруг, совершенно неожиданно, оказалась на экзамене, к которому не подготовилась. Вопрос – ответ, вопрос – ответ, и нельзя ошибиться.

    – Да… гостиница, – произнёс мужчина тихо и добавил более чётко и резко: – Проходите. Ужин через полчаса. Как вы здесь оказались?

    «Теперь понятно, почему это место не пользуется спросом. Если так встречают, то… – Варя мысленно усмехнулась и оптимистично отыскала плюс в своём положении: – Хотя, грех жаловаться, мне только что пообещали ужин».

    Мужчина подошёл к заваленному бумагами столу, шумно вздохнул, неторопливо достал из плоского настенного сейфа ключ и вернулся к Варе. Его настроение угадывалось с трудом: то ли спокойствие и равнодушие, то ли раздражение и досада, то ли удовлетворение… Она ему помешала? Но кто-то же должен открывать гостям дверь, общаться с ними.

    – Комната на втором этаже. Так как вы здесь оказались?

    – Такси сломалось, я решила переночевать в гостинице, – легко ответила Варя, ловя на себе очередной тяжёлый взгляд.

    «Глаза серо-голубые… Всё же ему не больше тридцати пяти… И зачем на меня смотреть, как на чудо-юдо, у меня одна голова, две руки, две ноги – ничего нового».

    – Куда вы направлялись?

    Вопрос, пропитанный бесцеремонностью, заставил Варю приподнять брови. Она приняла ключи и нарочно промолчала. Разве она обязана отвечать? Вовсе нет. Сегодня не везёт на мужчин, только сбежала от занудного водителя такси и вот опять… Лилька бы закатила глаза и сказала: «Умираю, спасите, помогите!»

    Паузу следовало затянуть, Варя переложила сумку в другую руку и осмотрелась. Большая тканевая люстра демонстрировала кучу перегоревших лампочек, но, кажется, это никого не беспокоило: не светят – ну и ладно, ничего страшного. Два широких массивных шкафа бодро стояли плечом к плечу и радовали глаз многочисленными книгами, глубокий зелёный диван занимал почти всю территорию у окна, стёртый ковёр сохранил рисунок, но в центре невозможно было угадать, ромбики там или цветочки. Несколько закрытых дверей, журнальный столик, стонущий под тяжестью прессы, лестница, ведущая на второй этаж… Атмосфера запущенности и заброшенности: вроде не грязно, но чувствуется еле уловимый запах древности. Проще сказать – старья. Да, заброшенность уже начала наступать на комнаты и мебель. Полумрак скрывает детали, однако не стоит сомневаться – пыль лежит вокруг хорошим бархатным слоем.

    – Я ехала к подруге, – всё же ответила Варя и, давая понять, что разговор окончен, пошла к лестнице.

    – Переоденьтесь к ужину, – раздался за спиной ровный голос.

    Слова заставили притормозить и развернуться.

    – Что?

    – Пожалуйста, переоденьтесь к ужину.

    У Вари не спросили документов, не предложили заполнить какую-нибудь бумагу, не помучили формальностями, не обозначили стоимость комнаты за ночь или за сутки, но вот сменить одежду предложили… Вечер чудес, да и только.

    – Женщинам здесь нельзя находиться в брюках? – Варя тоже нарочно старательно оглядела мужчину с головы до ног. Уж его-то одежда никак не могла претендовать на парадную (походную – возможно). Да и побриться ему бы не мешало.

    Он не смутился, не сменил позу, не пожалел о сказанном – улыбка тронула губы и мгновенно улетучилась, глаза сверкнули и погасли.

    – Можно. Но мне бы хотелось увидеть вас в платье. На крайний случай в юбке.

    Бывают моменты, когда очень важно стоять выпрямившись, излучая уверенность и невозмутимость. Пусть – гром и молния, но ни шагу назад, ни одного лишнего вздоха.

    «Отлично…»

    Варя представила себя великосветской дамой в умопомрачительном платье и коротко спросила:

    – Вы кто?

    – Владелец гостиницы.

    Констатация факта, ни в коей мере не самоутверждение или вызов. Он так же однотонно мог произнести: «Сегодня плохая погода» или «Уже почти десять, пора бы поесть». Варя сделала попытку угадать мысли этого человека, но перед ней выросла каменная стена, покрытая плющом и лишайником. Отчего-то представился холл, заполненный людьми, звон бокалов, шум голосов и беспечный смех. Тесновато, зато жизнь бурлит через край… И откуда только берутся подобные наваждения?

    «Заколдованное место, – развеселилась Варя. – И нет сегодня покоя моему воображению».

    Платье лежало в сумке – вечернее, красивое, длинное, но она собиралась надеть его на вечеринку с Лилькой, уж никак не для владельца гостиницы «Придорожная». Оставалось загадкой, почему он попросил её об этом.

    Варя отрицательно покачала головой, и поймала в глазах мужчины обжигающую вспышку иронии. Его взгляд стал мягче, но тем не менее ощущение, будто она на экзамене, вновь окутало душу плотным колючим одеялом.

    – Вам нужен мой паспорт?

    – Нет, но имя я бы хотел узнать.

    – Варвара.

    – Хорошо, – мужчина кивнул, явно довольный услышанным, и заложил руки за спину. Чёлка съехала на лоб, глаза прищурились. – Матвей.

    Развернувшись, Варя пошла по лестнице вверх. Дежурная фраза «Очень приятно» настойчиво крутилась на языке, но она была не к месту и не ко времени. «О, как поживаете? Замечательная погода, не правда ли? А вчера шёл снег. Поля, поля, леса, горы…» – безусловно, есть сто поводов развлечь себя, поднимаясь на второй этаж. И совершенно не важно, кто смотрит в спину и о чём думает. Похоже, владельцы гостиниц умирают от скуки и не знают, чем себя развлечь.

    Каждая вторая ступенька издавала короткий упрямый скрип: крик, кряк, крик, кряк, крик, кряк… не то пытаясь что-то сказать, не то посмеиваясь. Странно, больше не раздавалось никаких звуков, а в таком престарелом доме они должны нестись со всех сторон: хлопнула дверь, работает радио, кто-то топает или кашляет… Но, нет.

    «Куда я попала?» – снова подумала Варя.

    На втором этаже она увидела длинный коридор, освещённый лишь тремя бра, ковровую дорожку красного цвета, пару картин в деревянных рамах, пять дверей справа и пять слева. Свет пробивался только из-под двери последней комнаты, и Варя замерла, потому что интуиция подсказала: тебе именно туда, это твоя комната, она давно тебя ждёт.

    Номер двенадцать, как и на брелке. Варя перешагнула порог, остановилась около старенькой трехногой вешалки, сняла шарф и пальто. Странно, включенный свет не потревожил, не напугал, а вызвал острое желание немедленно осмотреться и найти объяснение всему. Почему два стула стоят посередине, напротив друг друга? Точно на них сидят невидимые люди и разговаривают… Ссорятся или мирятся? Пустая прозрачная ваза с водой на столе, но нет цветов. Забыли помыть и убрать? Окно открыто, колышется тюлевая занавеска, однако в комнате тепло, несмотря на погоду.

    «Лилька, всё в порядке, я отлично устроилась. Буду у тебя завтра». – Варя написала эсэмэску, подошла к зеркалу и поправила волосы.

    «…мне бы хотелось увидеть вас в платье, на крайний случай в юбке…»

    Отчего-то стало важно, как она выглядит сейчас. Вернее, как она выглядела в тот момент, когда владелец гостиницы просил её об этом. Матвей. Трудно понять, подходит ему имя или нет, но пока произносить его трудно: и язык спотыкается, и в душе непокой перемешался с дурацким смятением.

    – Нормальная комната, – переключая мысли в другое русло, весело произнесла Варя. – Уютная каморка, как я и хотела.

    «В гостинице должны быть другие гости. На-деюсь, я увижу их за ужином. Есть же ещё комнаты на первом этаже…»

    * * *

    Варя спустилась вниз минут через двадцать, голод уже ёрзал в животе, и очень хотелось закидать его чем-нибудь вкусным. Собственно, любой бутерброд с горячим чаем был бы кстати, но гораздо лучше – яичница с помидорами и мягкий чёрный хлеб.

    Она и не подумала переодеться, наоборот, чувствовала себя весьма комфортно в узких чёрных брюках, чёрной майке и мягкой бежевой кофте на молнии. Однако, спускаясь по лестнице, Варя всё же представила себя в длинном платье, сверкающем даже от тусклого света ламп. Она бы смотрелась хорошо. Победно. И выдержала бы любой экзамен.

    В холле никого не оказалось, но из смежной комнаты доносилась еле слышная музыка. Мелодия, напоминавшая ту, что грезилась в электричке, коснулась сердца и полетела дальше, унося с собой каплю грусти и сожаления. «Завтра мы всё же нарядимся с Лилькой – непременно! Не зря я везу платье и шампанское».

    Можно представлять разные картины, вытаскивать из памяти книжные эпизоды, вычитать и складывать, но когда на первый план выходит реальность, то иногда удивляешься гораздо больше, чем прочитанному или надуманному.

    Стол был накрыт на двоих.

    Тарелки, приборы, зелёный салат без причуд, лаконичная сырная тарелка с апельсинами, блюдо, похожее на омлет с овощами, хлеб, черри, стаканы с водой, бутылка вина и бокалы на высоких тонких ножках практически говорили: «Добро пожаловать на ужин, милости просим».

    Хозяин гостиницы сидел в глубоком кресле у окна, облокотившись на потрёпанный подлокотник, подперев щёку кулаком, и смотрел на Варю. Сам-то он переодеваться к ужину не собирался – всё те же джинсы, свитер. Никаких перемен в торжественную сторону не наблюдалось.

    – Приятного аппетита. – Матвей указал на стул, поднялся, подхватил бутылку вина и легко открыл её штопором.

    – Ужинать будем только мы? – уточнила Варя, догадываясь, каким будет ответ.

    – Да.

    – В вашей гостинице редко сдаются номера?

    – Вообще не сдаются.

    – Почему?

    – Она закрыта. Если бы вы прочитали объявления, прилеплённые и к окну, и к двери, вы бы об этом знали.

    Слова прозвучали совершенно спокойно: ни одна буква не дрогнула, не подскочила, не вспыхнула ярким пламенем. Матвей повторно указал на стул и, дождавшись, когда Варя сядет, устроился напротив. Будто к нему постоянно стучатся в дверь и просят ночлега, и ещё никто никогда не прочитал объявлений, или прочитал, но подумал: а вдруг? Они стучатся, звонят, он открывает, жарит омлет – и это происходит каждую среду или пятницу…

    Варе на мгновение показалось, что время остановилось и она находится в фантастическом мире, чем-то похожем на мир Льюиса Кэрролла. «С ума сойти. Из всех гостиниц я выбрала именно эту. Мне срочно требуется Чеширский Кот».

    – На двери не было объявления.

    – Наверное, его сорвал ветер перемен. Такое случается иногда.

    Варя попыталась вспомнить в подробностях, как вышла из такси, направилась к гостинице… Возможно, на окне и висела какая-то бумага… А на асфальте рядом с урной валялся мусор… Глупо выскакивать на улицу и проверять… Теперь-то уж что… Судьба, видимо, долго колдовала над этим днём: неожиданности и сюрпризы бегут, подскакивая, как вагончики паровозика.

    – Но почему вы сразу не сказали?

    – И куда бы вы пошли? На дорогу ловить машину? – Матвей разлил вино по бокалам и заглянул Варе в глаза. – Зачем?

    Она не отвела взгляда, и некоторое время они сидели неподвижно, смотря друг на друга. Как всё просто объясняется, и как много ещё непонятного. Ужин на столе, будто они давно не виделись и вот встретились…

    «Ты меня ждал?»

    «Как долго ты не приходила».

    Смешно же, нелепо даже, а в голову всё лезут и лезут расплывчатые картинки с отдалёнными звуками и голосами. Еле уловимые мурашки бегут по спине вверх, тепло касается щёк, губ, исчезает, вспыхивает, кружится, заставляет опустить глаза.

    Пыль теперь объяснима, но в одной-то комнате горел свет. Кого ждал хозяин гостиницы поздно вечером или кто от него ушёл?

    Варя бесшумно вдохнула, выдохнула и взяла вилку, та звякнула о край тарелки, нарушив молчание. Что здесь делает хозяин гостиницы и почему выглядит усталым? Всё время щурится – ему мешает свет? «На вампира не слишком-то похож», – пошутила Варя, представляя, как расскажет Лильке о ночи, проведённой в странном месте с не менее странным человеком. Или пора сбежать?

    – Я могла вызвать такси и уехать. Наверняка поблизости есть гостиницы.

    – Вы не надели платье, жаль. – Матвей нахмурился, точно его пронзила физическая боль или глубокое разочарование. Его слова прозвучали как: «Небо на месте, звёзды тоже, ветер дует, как ему и положено, весна постепенно сменяет зиму, но вы не в платье».

    – Вы тоже не при параде, – стойко ответила Варя и наклонила голову набок.

    Матвей усмехнулся, неторопливо наложил на тарелку салат и сменил тему:

    – Приятного аппетита, надеюсь, ужин вам по-нравится.

    – Спасибо. – Варя немного помолчала, решаясь на вопрос, но слова прозвучали легко и просто: – В моей комнате горел свет.

    – Да, я знаю.

    – Почему?

    – Я вас ждал.

    – С чего бы это.

    – Читал книгу и подумал, а вдруг… – На лице Матвея появилась широкая мальчишеская улыбка. Теперь он выглядел как человек, знающий очень много, но нарочно скрывающий от других все тайны мира. И Варя угадала: загадочный хозяин гостиницы её обманывает, а ещё – он рад.

    – Вы любите читать? – быстро спросила она.

    – Люблю, а почему бы и нет.

    – И что вам нравится в книгах?

    – Битва автора с героями.

    – Разве между ними есть разногласия? И разве не всё зависит от автора?

    Отломив кусочек хлеба, Варя отправила его в рот. Вкус тмина напомнил детство и стряпню бабушки: продолговатые хлебцы из ржаной муки, серые лепёшки, пропитанные сливочным маслом, булочки, обсыпанные полезной овсянкой.

    Матвей перестал есть, откинулся на спинку стула и принялся постукивать вилкой о стол, но потом небрежно положил её и скрестил руки на груди. Его настроение вновь ускользало, однако общаться теперь получалось значительно легче. Стена, покрытая плющом и лишайником, начала медленно, но верно покрываться огромным количеством тончайших трещин, её очертания стали расплывчатыми, запыленными туманом… Варя тряхнула головой, прогоняя очередное наваждение. «Уехать или остаться?» – стучал в голове вопрос, требующий скорого ответа.

    – Иногда от автора зависит всё, а иногда на-оборот. Вы завтра уедете?

    – Да.

    – Гостиница закрыта, но если нужно, вы можете остаться.

    – Спасибо, вы весьма гостеприимны. – Варя улыбнулась, представляя, как сообщает Лильке о том, что в «Придорожной» жить здорово и пока она не планирует куда-либо отправляться. Невероятный день, нереальный, необъяснимый.

    – Где собираетесь отмечать праздник? Ах да, у подруги… Кажется, к этой музыке есть слова. Хорошая, кстати, радиостанция… Слова, которых никто никогда не слышал. – Матвей потер небритую щёку ладонью, равнодушно посмотрел на омлет и добавил: – Жаль, что не метёт снег или не идёт дождь, люблю в такую погоду сидеть дома.

    – Почему вы закрыли гостиницу? Она не приносит доход?

    – У меня была острая потребность остановить время. Хотя бы раз. – Матвей улыбнулся. – И я не отказал себе в этом удовольствии. Посмотрите вокруг, в подобных комнатах любые часы должны замирать на веки вечные. Во всех, кроме одной… А когда-то по этим аляпистым коврам ходили люди. Со своими судьбами, желаниями, страстями… И их благополучие не имело никакого значения для следующего этапа судьбы. Наверное, мне нужно поменьше читать книг. – Матвей засмеялся искренне, громко, лицо мгновенно избавилось от следов усталости, глаза засверкали, и в них запрыгали маленькие голубые огоньки. – Простите, – махнул он рукой. – Торчу здесь неделю, совсем одичал.

    – Я нарушила ваши планы?

    – Нет.

    – Но-о… что вы здесь делаете?

    – Честно говоря, я ждал вас. Да. Сейчас я уверен в этом.

    Отличный, подходящий момент усомниться, а существует ли вообще жизнь за пределами гостиницы «Придорожная»? Действительно ли на дворе март, завтра праздник, а в понедельник на работу? И не нужно ли было бежать без оглядки сразу, как только она поднялась на второй этаж и увидела свет в комнате? Варя встретилась взглядом с Матвеем и принялась старательно искать ответ на последний вопрос, но интуиция подсказывала, что всё правильно, иначе и быть не могло.

    * * *

    Сколько раз он поднимался наверх и спускался вниз, мерил шагами комнаты и метался, как зверь в клетке? Три бессонные ночи или четыре? Когда ходишь и даже размахиваешь руками, то становится значительно легче. Впрочем, пора уже привыкнуть к собственному безумию, или как ещё обозначить это «великое» состояние? Волшебник… Так его называет племянница. Крошка верит, что дядя Матвей может абсолютно всё. Стоит ли разочаровывать её, хотя, кто знает, возможно, в этом есть доля правды.

    Сколько раз он поднимался наверх и спускался вниз?.. Десятки, сотни, пока не раздался звонок и на пороге не появилась она… Прямые чёрные волосы по плечам и аккуратная ровная чёлка. Тонкие черты лица, трогательная точка-родинка под правым глазом… Высокая, стройная, чуть неуверенная и сильная…

    Он представлял Варю именно такой, звал, и, быть может, именно сила его желания вырвала её из привычной жизни и отправила в короткое путешествие, заканчивающееся на пороге гостиницы «Придорожная».

    Он добавил в её кофе сахар, открыл двери электрички (она же ехала в экспрессе, да?), проследил, чтобы пришла эсэмэска: «Вас ожидает такси…», заставил водителя ворчать всю дорогу («Варя, скажите, он ворчал?»), остановил машину в нужном месте в нужный час. «И простите, я попросил ветер пробраться поглубже, под пальто… Я бессовестно желал, чтобы вы продрогли, и тепло гостиницы согрело ваши руки, чувства, мысли».

    Он ждал и не ждал её одновременно.

    А впрочем, трудно определить что и как… Бессонные ночи сказываются, сознание путается.

    Она не могла не приехать…

    «Вот теперь я точно сошёл с ума», – пронеслась первая огненная мысль.

    И если бы на ней ещё оказалось длинное прямое платье, сверкающее в тусклом свете ламп, то… Матвей улыбнулся и великим усилием воли сдержался: дотронуться бы до неё… Вдруг он всё же потерял рассудок и она не настоящая?

    * * *

    Вопросы выстроились в очередь, Варя сделала попытку выбрать один, но ничего не получилось. Они бросились врассыпную, разбежались по узкой светлой комнате, не оставив после себя даже знаков препинания. Матвей смотрел слишком пристально. Даже когда взгляд уходил в сторону, Варя знала – малейшее её движение не остаётся без внимания. И странно… Она поймала себя на том, что и сама излишне сосредоточена на Матвее. Хотя чему удивляться, человек остановил время, сидел днями, ночами, ждал её… Варя улыбнулась: «Что вообще у него в голове? Невыспавшемуся хозяину гостиницы нечем заняться и он развлекается?»

    – Вы даже не знали о моем существовании, – весело ответила она, надеясь увидеть неловкость и суету. Начнёт же он сейчас выкручиваться.

    – Ошибаетесь, – спокойно ответил Матвей и поёжился, хотя в свитере ему никак не могло быть холодно. – То есть я действительно знаю о вас мало, но… – Он сморщился и принялся тереть лоб. – Терпеть не могу такие ситуации. Я могу всё и ничего. – Матвей поднял голову, посмотрел сквозь Варю и улетел в неизведанные дали: по его лицу пронеслись тени, напоминающие грозовые тучи – тёмные, тяжёлые, неровные и мучительные.

    – Вас трудно понять.

    – Согласен. – Матвей придвинул ближе тарелку с сыром, но не взял ни одного ломтика. – Вы ехали на экспрессе?

    – Да.

    – Любите кофе?

    – Да.

    – Я тоже. О чём бы мне спросить, чтобы вы ответили «нет»… – Он резко поднялся, сделал несколько шагов туда-сюда и вернулся на стул. Кажется, он решил задачку, которую сам же поставил перед собой. – Вы можете остаться на пару дней и пожить здесь?

    – Нет.

    – Плохо. Вот на этот вопрос нужно было ответь «да». – Улыбка скользнула по губам и исчезла, Матвей выпрямился, поставил локти на стол, сцепил пальцы и уткнулся в них подбородком: – Я могу вас попросить об одолжении? Выполните мою просьбу. Всего одну.

    – Смотря какую.

    – Не уезжайте завтра, не попрощавшись со мной. Дайте мне возможность поздравить вас с праздником. И я, конечно, постараюсь уговорить вас остаться до обеда.

    – Я спешу, меня ждёт подруга.

    – Всего лишь до обеда.

    – Нет, я действительно тороплюсь, есть планы, от которых я не хочу отказываться.

    Матвей кивнул и долил в бокалы вина, хотя они стояли нетронутыми.

    – Да, я знаю, вас бесполезно уговаривать, но хотя бы проститесь утром со мной.

    – Вы полагаете, я сбегу, не заплатив за комнату? – Варя нарочно изобразила лёгкое негодование, взяла помидор черри и постаралась не смотреть на Матвея. Надо же, она не отправилась в другую гостиницу, сидит и ужинает с незнакомым мужчиной, да где это видано, где это слыхано… Забавно.

    – Деньги тут совершенно ни при чём. Гостиница закрыта, я не принимаю платы. – Матвей помолчал, а затем точно козырь вынул из рукава: – Моя машина припаркована за углом, хотите, отвезу вас к подруге?

    – Нет.

    – Глупо было спрашивать.

    – Почему?

    – Вы упрямая.

    – Вовсе нет. Я уже заказала такси.

    – На какое время?

    – На девять часов, – соврала Варя на всякий случай.

    – Можно отменить, было бы желание.

    – Я хочу уехать на такси. Поверьте, я очень благодарна за гостеприимство. Спасибо.

    Молниеносный порыв: протянуть руку и коснуться его руки. Но Варя покрепче сжала вилку, останавливая себя. Получилось бы слишком тепло и трепетно, но она просто гость, а он – заскучавший владелец гостиницы.

    – Хорошо, хорошо… Я не стану настаивать, это было бы некрасиво с моей стороны. Но попрощаться со мной вы можете?

    – Обязательно.

    – Обязательно… – эхом повторил Матвей, повернув голову к окну. – Пока не известно, как вы поступите в конечном итоге. Но спасибо в любом случае.

    Варе не хотелось заканчивать ужин, она бы ещё сидела за столом часа два, задавала вопросы, получала странные ответы. И пусть Матвей смотрит на неё всё так же пристально: то холодно, то горячо, то с любопытством.

    Или воображение рисует свои узоры, настойчиво выдавая одно за другое? Почему, с какой стати случается эта подмена?..

    Нет, впечатления необходимо дозировать, и в следующий раз лучше ехать по назначенному пути, не сворачивая, не делая самостоятельные петли на судьбе. Лилька потом обязательно поставит диагноз и будет ругаться на чём свет стоит: «Ну ты учудила… Приезжать нужно было ко мне!»

    Борясь с нахлынувшими мыслями, Варя почувствовала, что сейчас ей просто необходимо встать и уйти, лечь спать, выключить свет в комнате… Она же его так и не выключила. А завтра рано утром уехать, такси прибудет не в девять, а в восемь. Кто бы объяснил, зачем она обманула… Зато наконец-то появится предсказуемость: в половине девятого Варя будет далеко отсюда готовить Лильке яичницу, шаг вправо, шаг влево – невозможен. Потом специально с журналом ляжет на диван в кухне и нарочно лениво протянет: «Лилька, долго тебя ждать, завтрак уже готов!» Сначала раздастся визг радости, а затем многократное: «Ты приехала, уже приехала, я тебя обожаю!!! Никита, Варенька приехала!» Небольшой деревенский домик покачнётся от Лилькиного восторга.

    – Большое спасибо за ужин.

    – Уже уходите? – Матвей вновь нахмурился и выпил воды.

    – Устала, хочу лечь спать. Спасибо.

    – Что ж, не буду вас задерживать.

    Варя поблагодарила ещё раз, поднялась и неторопливо направилась к лестнице. Она чувствовала на себе обжигающий взгляд, и ей слышалось: «Пожалуйста, обернись…»

    * * *

    «Пожалуйста, обернись… просто так. Один раз». Матвей взъерошил волосы, закинул голову назад и несколько секунд изучал давно крашенный потолок. «Это мне наказание за всё, сколько раз я отбирал у них шанс, кто же теперь его даст мне?.. Я знаю, ты не обернёшься… Какое счастье, что я знаю хоть что-то».

    Поднявшись, Матвей сунул руки в карманы джинсов, и качнулся на пятках. Сейчас заскрипит старая лестница: «Крик, кряк, крик, кряк, крик, кряк…» А потом заскрипит его сердце и взвоет. Варя… Если бы она только знала, как тяжело ему было не прикоснуться к ней… Хотя бы один раз. Но разве он имел право её напугать? У него вообще, похоже, нет прав в данной ситуации. Хватит, и так получил слишком много!

    А если изменить её маршрут? Сорвал же ветер с двери объявление… Матвей покачал головой и заходил по комнате:

    «Не я его срывал, видит бог, не я…»

    * * *

    У погоды всё же проснулась совесть: на небе не наблюдалось облаков, ветки не тряслись под порывами ветра, не замёрзли лужи, и добрая радиостанция объявила о долгожданном окончательном и бесповоротном потеплении. Даже рассвело раньше обычного.

    Автоматически заправив кровать и почистив зубы, Варя услышала пиликанье телефона: служба такси педантично сообщала о скором прибытии машины. Ещё немного, ещё чуть-чуть…

    Её вновь ждала дорога, не дальняя, но несколько оставшихся километров покажутся особенно длинными. Варя предчувствовала это, когда расчёсывала волосы и отвлекалась то на одно, то на другое. Не надо думать о Матвее, всё ясно и понятно: она уедет, он останется. Их пути сошлись в одной точке на миг – неизвестно для чего. Сколько случается мимолётных встреч на земле? Миллионы и миллиарды, никто их не считает – пустая трата времени.

    «А когда-то по этим аляпистым коврам ходили люди. Со своими судьбами, желаниями, страстями…»

    Наверное, Матвей хочет навести здесь порядок. Возьмется ли он за ремонт? Не важно… Через пару часов воспоминания сотрутся, уж ураган Лилькиных страстей наверняка сметёт всё на своём пути. Варя тихо засмеялась.

    Спустившись вниз, она обошла холл, заглянула в кухню, постояла немного около лестницы и посмотрела на часы. До приезда такси оставались минуты, но Матвея нигде не было. «Не приснился же он мне, – приободрила себя Варя, проводя рукой по гладкому полированному столу. – С другой стороны, это вполне могло произойти».

    Она хотела и не хотела с ним прощаться. Уехать – самое простое, он всё равно ни за что не возьмёт с неё деньги за комнату. «Ещё разочек поблагодарю и поеду».

    – Матвей! Вы где?!

    Никто не ответил, тишина.

    «Уезжаю, я должна…»

    «Почему?»

    «Он странный».

    «Ну и что?»

    «А если начнёт настаивать подвезти или попросит номер телефона?»

    «Вот и согласишься, и дашь номер».

    «Нет».

    «Почему?»

    «Я ничего не знаю о нём».

    «Ну и что?»

    – Матвей! Вы где?!

    Тишина.

    Мобильник опять призывно пиликнул и разорвал диалог, который Варя вела сама с собой.

    «Меня ждёт такси», – подвела итог Варя, обошла холл и покинула гостиницу.

    Побег? Почти. Она сбегала и не признавалась себе в этом – просто нужно спешить, ждёт Лилька, Восьмое марта и куча дел. Лучше так…

    Проклюнувшаяся тоска обещала обязательные мучения, которым нет и не будет объяснения…

    Выдумки, ерунда.

    Варя вышла на улицу, плотно закрыла дверь, увидела такси и быстрым шагом направилась к машине. Если уехать сразу, то странный вечер останется позади, забудутся взгляды, вопросы, ответы.

    «Хорошо, хорошо, он мне понравился», – правда наконец вырвалась на свободу и принялась отчаянно цепляться за руки и за ноги. Варя ускорила шаг. Раз уж это побег, то он должен быть точным и безоговорочным.

    Дорога к Лильке заняла всего двадцать минут, водитель попался молчаливый, лишь дежурно поздравил с праздником, и – тишина. А лучше бы ворчал, вызывал раздражение, отвлекал… Куда исчез Матвей? Нет, она не заглядывала во все комнаты и, конечно, в восемь часов утра он вполне мог спать. Но гостиница казалась пустой… «Похоже, мне приснился сон, – Варя улыбнулась с долей грусти. – Самый обыкновенный сон… Или необыкновенный?»

    Открыв калитку, она зашла на участок и устремилась по дорожке к дому. Снег плотным слоем лежал в палисаднике, на огороде и вдоль забора, Лужи, нарисовав вокруг яблони почти идеальный круг, блестели и с дотошностью зеркала отражали небо и голые ветки. На коричневой скамейке стояли пыльные банки и лежал сложенный темно-зелёный коврик. Видимо, Лилька совсем заскучала, если решила навести порядок.

    Варя торопливо отвела взгляд от коврика, он чем-то напомнил недавно покинутую гостиницу «Придорожная».

    Запасной ключ лежал под жестяной банкой в сарае, оставалось на цыпочках пробраться в дом, отправить бутылку шампанского в холодильник, включить плиту, быстро состряпать яичницу, усесться в ленивой позе, а дальше – по продуманному плану… Никита любит подрыхнуть, его так просто не разбудить, он наверняка встанет позже, обнимет, поздравит и непременно скажет: «Эх, хорошо с вами, девчонки».

    Варя почти уговорила себя, что всё отлично: на дворе весна, на сердце радость… Пам-пара-рам! А приключения? Да, они иногда случаются, без них никак нельзя.

    В доме стояла такая тишина, нарушить которую казалось преступлением. Варя поставила сумку на стул, сняла шарф и положила его на край дивана. Достала из кармана пальто резинку и собрала волосы в хвост. «А если у Лильки нет яиц…» – мелькнула весёлая мысль, и Варя махнула рукой, решая приготовить любое блюдо из того, что найдётся в холодильнике или на полках буфета.

    Расстегнув молнию сумки, Варя достала бутылку шампанского и поставила на стол – тук! – раздался глухой звук. То ли сердце… то ли бутылка о стол…

    «А может, не будить Лильку, а сесть и почитать?»

    Заглянув для очистки совести в холодильник – яиц нет, – Варя вынула из сумки книгу, провела рукой по белой гладкой обложке и перевернула её. «Тух, тух, тух!» – вот теперь уж точно колотилось сердце, билось, подпрыгивало, звало. С фотографии на Варю смотрел Матвей. Не усталый, коротко стриженный, побритый. Верхняя пуговица белой рубашки небрежно расстёгнута, спокойная поза уверенного человека. И с обложки он смотрел на неё точно так же, как вчера – пристально, не-отрывно.

    Матвей Гуров, роман «Игры желаний».

    – Он не странный, – прошептала Варя, – он просто писатель… Но что он делает в гостинице… Один…

    «У меня была острая потребность остановить время. Хотя бы раз. И я не отказал себе в этом удовольствии…»

    «– В моей комнате горел свет.

    – Да, я знаю.

    – Почему?

    – Я вас ждал.

    – С чего бы это.

    – Читал книгу и подумал, а вдруг…»

    Рука опустилась, Варя закрыла глаза и вдохнула – глубоко, продолжительно.

    «– И что вам нравится в книгах?

    – Битва автора с героями.

    – Разве между ними есть разногласия? И разве не всё зависит от автора?»

    Вопросов не стало меньше, наоборот, они закружились вихрем и позвали за собой.

    «– Иногда от автора зависит всё, а иногда – наоборот. Вы завтра уедете?»

    Она уехала. А он остался.

    Схватив мобильник, Варя торопливо набрала номер службы такси и так же быстро выдохнула:

    – Доброе утро. С праздником… Извините, ваш водитель не мог далеко уехать, пожалуйста, попросите его вернуться…» Она назвала свои имя, фамилию и принялась ходить по кухне туда-сюда, чем ещё больше растеребила душу. Перед глазами вот так же ходил Матвей, терзаемый… Чем?

    «Не уезжайте завтра, не попрощавшись со мной. Дайте возможность поздравить вас с праздником. И я, конечно, постараюсь уговорить вас остаться до обеда».

    Она уехала, потому что боялась согласиться. Слишком случайной и странной оказалась встреча.

    – Варька! Варюшечка! Варенок! – Лилька налетела на неё неожиданно и вдохновенно. Смешав мысли и чувства. – А я слышу, вышагивает кто-то, испугалась даже! Да, да, да! Ты приехала! Я тебя обожаю! О-бо-жа-ю!

    Ночная рубашка Ирины Сергеевны висела на Лильке мешком, рыжеватые волосы находились в художественном беспорядке – она выглядела тёплой, домашней, уютной, и на сердце сразу стало легко, сомнения посыпались на пол, разбиваясь вдребезги.

    – Лилька, прости, мне нужно уехать. Прямо сейчас. Я может ещё вернусь. Сегодня или завтра. Понимаешь… С праздником тебя! – Варя притянула к себе Лильку и крепко обняла её. – Как Никита? Всё в порядке?

    – Ага… А ты куда, я не поняла?..

    – Я в гостиницу «Придорожная». Если это место, конечно, существует и я его не выдумала вчера вечером. – Варя счастливо засмеялась, а затем замерла и принялась кусать губы.

    – Ты чокнулась, что ли? – серьезно поинтересовалась Лилька, наблюдая явно нездоровую картину.

    – Немного. Совсем чуть-чуть, – объяснила Варя и опять засмеялась. – Я всё объясню потом, а сейчас нужно ехать. Меня ждут. Я надеюсь, что ждут. Сколько же раз за последние сутки я вызывала такси? И ещё… Мне надо переодеться… Я привезла платье.

    В машине Варя листала книгу, пытаясь уловить суть, но глаза прыгали по строчкам и совершенно не получалось сосредоточиться: в этом месте он хмурился, а здесь, возможно, тёр ладонью лоб или щёку или барабанил пальцами по столу…

    Дрожало всё – от кончиков пальцев до дыхания и рёбер, такого непокоя она не знала никогда… Думай, не думай, сопротивляйся, беги в противоположную сторону, но ты должна быть там – в определённый день и час.

    «Не уезжайте завтра, не попрощавшись со мной».

    Она поспорила с автором?

    Варя вновь улыбнулась, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

    * * *

    На двери висело объявление: «Гостиница закрыта» – новенький белоснежный лист бумаги и чёрные печатные буквы. Но стоило нажать ручку двери, как раздался щелчок, затем скрип, и в нос влетел уже знакомый запах. Ноги сами понесли к лестнице – скорее, скорее, нужно проверить, горит ли свет в её комнате. «Ждут меня или нет?..» И отчего же она забыла посмотреть на окна, сейчас бы не было столько обжигающего волнения…

    Свет горел, и стояли стулья точно так же, как и в прошлый раз, – в центре, напротив друг друга. Ваза, наполненная розовыми и белыми тюльпанами, ещё не раскрывшими бутонов, притянула взгляд и немного успокоила. Варя неторопливо сняла пальто и повесила его на вешалку, комната дрогнула, за спиной раздался шорох.

    – Вы вернулись…

    – Да. – Не оборачиваясь, Варя сделала несколько шагов, села на один из стульев и положила руки на колени. Подняла голову и встретила тёплый взгляд серо-голубых глаз. – Если вы заметили, то на мне платье, – с иронией добавила она и получила в ответ искреннюю мальчишескую улыбку. Ту самую, которую наблюдала вчера.

    – Заметил. Оно вам очень идёт. – Матвей подошёл ближе, сел на второй стул и добавил: – А я мотался за тюльпанами, хотел поздравить вас до отъезда.

    – Я люблю тюльпаны.

    – И ещё полевые цветы.

    – Да. Откуда вы знаете?

    – Так получилось, что я немного знаком с вами…

    Варя кивнула, теперь у неё самой было ощущение, что это правда.

    – Что вы здесь делаете? Вы же пишите книги, да?

    – Немного. – Он вновь улыбнулся. – Мой друг приобрёл эту гостиницу месяц назад и пока думает, как распорядиться помещением. А я напросился в гости, то есть живу здесь от всех вдалеке и…

    – И пишите новый роман?

    – Да. Вернее мучаюсь, до вчерашнего дня ничего не выходило, первый раз со мной такое… Оживить мысли легко, но тут… Главный герой получился упёртый, он всё время сворачивает в сторону… Спорит со мной и совершенно не хочет менять свою жизнь. Знаете, наверное, он слишком похож на меня, и в этом всё дело. Но… Автор я или не автор? – Матвей засмеялся, пару раз кашлянул, прищурился. – Я должен был наказать его за это. «Пусть», – сказал я себе и затаился, чтобы он ничего не заподозрил…

    – Вы устроили ему встречу?

    – Да. Прикинул обстановку, где нужно включил свет, а где-то выключил. Заварил кофе, благословил электричку, испортил настроение водителю такси, долго нагонял тучи… – Матвей помолчал немного, подбирая слова, а затем продолжил: – Я предусмотрел решительно всё до мелочей, но я не предполагал, Варя, что вы приедете ко мне, а не к нему…

    – Я рада, что вы ошиблись. – Она улыбнулась робко, протянула руку, остановила себя на краткий миг, но потом всё же коснулась его пальцев, ловя волну тепла и особенного весеннего счастья.

    Матвей накрыл руку Вари своёй, чуть сжал и сказал:

    – Спасибо, что вы вернулись.

    Послышался шелест страниц, захлопали двери, закружилась музыка, зазвучали голоса, и где-то совсем в другом мире стройная девушка с прямой чёрной чёлкой села в экспресс и поехала туда, где её не ждали…

    Примечания

    1

    Автор напоминает, что в описываемое время о мобильных телефонах в СССР ещё и слыхом не слыхали!

    (обратно)

    Оглавление

  • Дорогие читатели!
  • Дарья Донцова. Белка с часами
  • Мария Воронова. Сократите меня, Владимир Семёнович!
  • Елена Нестерина. Хроника празднования 8 Марта, составленная за десять лет наблюдений
  •   Отчёт 1
  •   Отчёт 2
  •   Отчёт 3
  •   Отчёт 4
  •   Отчёт 5
  •   Отчёт 6
  •   Отчёт 7
  •   Отчёт 8
  •   Отчёт 9
  •   Отчёт 10
  • Анна Хрусталёва. При выходе из вагона не забывайте свои вещи
  • Елена Исаева. Конкурс красоты
  • Ариадна Борисова. Черкашины
  • Алиса Лунина. Завтра будет весна
  • Юлия Набокова. Цветочные мечты
  • Олег Рой. Чистая случайность
  • Марина Белкина. Знаки сакуры
  •   Три дня до 8 марта.
  •   Два дня до 8 марта.
  •   Один день до 8 марта.
  •   8 марта.
  • Елена Арсеньева. Мохнатый шмель
  • Максим Лаврентьев. Подагры нет
  • Ирина Крицкая. Голландские розы
  • Юлия Климова. Попутный ветер перемен

  • создание сайтов