Оглавление

  • Владимир Малявин ТАЙЦЗИЦЮАНЬ: Классические тексты Принципы Мастерство
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ ИССЛЕДОВАНИЕ ГЛАВА ПЕРВАЯ ТАЙЦЗИЦЮАНЬ И КИТАЙСКАЯ КУЛЬТУРА
  • ГЛАВА ВТОРАЯ ТЕЛО
  • ГЛАВА ТРЕТЬЯ СИЛА
  • РАЗДЕЛ ВТОРОЙ ВСТУПЛЕНИЕ
  • КЛАССИЧЕСКИЕ ТЕКСТЫ
  • ПРИЛОЖЕНИЕ
  • БИБЛИОГРАФИЯ

    Владимир Малявин

    ТАЙЦЗИЦЮАНЬ:Классические тексты Принципы Мастерство


    Владимир Малявин

    ТАЙЦЗИЦЮАНЬ: Классические тексты

    Принципы

    Мастерство


    Сущность бытия – удар.

    Жан-Люк Нанси


    Автор выражает сердечную благодарность

    Юрию Петровичу Боровскому

    и Дмитрию Ивановичу Петровскому

    за поддержку идеи создания данной книги

    и содействие в ходе работы над ней.

    Их преданность Традиции тайцзицюань

    и оказанная большая помощь

    сделали возможным это издание.


    СОДЕРЖАНИЕ

    Предисловие… 10

    РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ ИССЛЕДОВАНИЕ

    Глава первая

    Тайцзицюань и китайская культура… 33

    Культурные основания тайцзицюань… 33

    Исторический фон, или Почему нельзя написать историю

    тайцзицюань?… 82

    Что такое Великий Предел?… 119

    Глава вторая

    Тело… 135

    Вступительные замечания… 135

    Голова… 139

    Руки… 142

    Корпус… 148

    Ноги… 154

    Общая стойка… 156

    Дыхание… 169

    Ци и китайская антропокосмология… 172

    Соматические основы духовной практики… 180

    Состояние и стратегия Великого Предела… 197

    Глава третья

    Сила… 212

    Общая характеристика внутренней силы… 212

    Природа внутренней силы… 225

    Сферичность… 239

    Расслабление, погружение и выброс силы… 250

    Чувствительность: духовное измерение внутренней силы… 260

    Контакт… 276

    Стадии совершенства в тайцзицюань… 287


    Восемь способов применения силы… 297

    Прочие способы применения силы… 307

    Общая основа всех форм применения внутренней силы… 309

    «Сила, передающаяся по воздуху» (линкунцзинь)… 311

    РАЗДЕЛ ВТОРОЙ

    ПЕРЕВОДЫ

    Вступление… 319

    Классические тексты… 333

    «Наставления в песнях» и «рассуждения»… 333

    Семь наставлений в песнях… 335

    Канон тайцзицюань.

    Приписывается Чжан Саньфэну… 340

    «Канон тайцзицюань» с комментариями… 342

    Рассуждение о тайцзицюань

    Приписывается Ван Цзунъюэ… 348

    «Рассуждение о тайцзицюань» с комментариями… 351

    Разъяснение основного смысла «Рассуждения о тайцзицюань»… 366

    Песнь о тринадцати конфигурациях силы.

    Приписывается Ван Цзунъюэ… 366

    «Песнь о тринадцати конфигурациях силы» с комментариями… 368

    Идущее от сердца разъяснение того, как правильно исполнять

    тринадцать конфигураций силы… 372

    Песнь о рукопашном бое

    Приписывается Ван Цзунъюэ… 384

    Тексты из собрания Сун Шумина… 386

    Песнь о передаче тайны… 386

    О внутреннем понимании… 391

    Шестнадцать важных правил… 392

    Песнь о восьми понятиях… 393

    Песнь о мастерстве… 393

    О великой пользе тела… 394

    Дополнительные материалы

    Тайное наставление о восьми способах применения силы-цзинь… 395 Шэнь Шоу.

    Наставление о восьми способах применения силы-цзинь 397

    Сочинения братьев У… 398

    У Чэнцин.

    Толкование первоначального рассуждения 398

    У Чэнцин.

    Рассуждение о рукопашном бое… 400

    У Чэнцин.

    Заключительное слово… 400

    У Юйсян.

    Тайное наставление в четырех иероглифах… 401

    У Жуцин.

    Рассуждение о тайцзицюань… 403

    Дополнительные материалы

    У Тунань о сущности тайцзицюань… 404

    Сочинения Ли Июя… 407

    Тайное наставление в пять слов… 408

    Основы тренировки фигур и ведения рукопашного боя… 410

    Песнь о тринадцати конфигурациях силы… 411

    Тайное поучение в восьми словах… 413

    Песнь о движении одухотворенного ци.… 415

    Песнь о свободном вращении… 416

    Славословие рукопашному бою в Тайцзи… 417

    Тайное наставление об испускании силы-цзинь… 417

    Традиция семейства Ян… 420

    «Старое собрание» текстов тайцзицюань семейства Ян

    1. Восемь ворот и Пять шагов… 422

    2. Способы применения Восьми ворот и Пяти шагов… 423

    3. Врожденная способность разделения… 423

    4. Прикосновение, примыкание, соединение и следование… 424

    5. Зависание, отталкивание, дряблость и потеря… 424

    6. Безупречный поединок… 425

    7. Способы обучения схватке, или Сохранение Срединной Земли

    (в просторечии именуемое «столбовой стойкой») 425

    8. Корпус, поясница и макушка… 426

    9. Круг Великого Предела… 426

    10. Способность непрерывного наступления и отступления

    в Великом Пределе… 426

    11. Великий Предел вверху и внизу зовется Небом и Землей… 427

    12. Песнь о восьми знаках человеческого круга

    Великого Предела… 428

    13. Разъяснение сущности и применения Великого Предела… 428

    14. Разъяснение культурного и военного начал

    в Великом Пределе… 429

    15. Разъяснение понимания силы-цзинь в Великом Пределе… 430

    16. Разъяснение Восьми ворот, Пяти шагов и Тринадцати

    конфигураций силы в долгом кулаке… 430

    17. Разъяснение возвратного движения Инь и Ян

    в Великом Пределе… 431

    18. Разъяснение Великого Предела в человеческом теле… 432

    19. Разъяснение трех уровней культурного и военного начал

    в Великом Пределе… 435

    20. Разъяснение военного начала низшего совершенства

    в Великом Пределе… 435

    21. Разъяснение истинного достижения в Великом Пределе… 436

    22. Разъяснение легкости и тяжести, парения и погружения

    в Великом Пределе… 436

    23. Разъяснение четырех углов в Великом Пределе… 438

    24. Разъяснение поясницы и макушки как балансира и отвеса

    в Великом Пределе… 438

    25. Разъяснение схемы Великого Предела, четырех времен года

    и пяти видов ци… 439

    26. Разъяснение корня крови и ци в Великом Пределе… 440

    27. Разъяснение действия силы и ци в Великом пределе… 440

    28. Разъяснение вершков, дюймов, сотой доли и тысячной доли

    в Великом Пределе… 440

    29. Разъяснение каналов, сосудов, сухожилий и жизненных точек

    в Великом Пределе… 441

    30. Разъяснение терминов Великого Предела… 441

    31. Разъяснение вершков, дюймов, сотых и тысячных долей в контролировании, захвате, удержании и запечатывании в Великом Пределе… 442

    32. Разъяснение прилива и убыли ци и силы-цзинь

    в Великом Пределе… 443

    33. Разъяснение опустошения и связывания, перелома

    и трения в Великом Пределе… 443

    34. О состоянии до и после обретения понимания

    внутренней силы… 444

    35. Разъяснение вершков, дюймов, сотых и тысячных долей

    после обретения понимания внутренней силы… 445

    36. Устное предание о точках жизни и смерти… 446

    37. Разъяснение пальцев, ладоней, кулаков и рук

    в Великом Пределе… 446

    38. Наследие Чжан Саньфэна… 448

    39. Устная передача слов учителя Чжан Саньфэна… 448

    40. О том, как Чжан Саньфэн обрел Путь посредством

    боевого искусства… 450

    Дополнительные материалы

    Десять категорий лиц, которым нельзя передавать

    (искусство тайцзицюань)… 453

    Пять категорий лиц, которым нельзя передавать

    (искусство тайцзицюань)… 453

    Как заниматься тайцзицюань (сокращенное изложение)

    (со слов Ян Чэнфу записал Чжан Хунлинь) 454

    Традиция школы Чжаобао… 457

    Цзян Фа.

    Мастерство тайцзицюань… 458

    Цзян Фа.

    Наставления о тайцзицюань… 459

    Чжан Чучэнь.

    Тайное наставление о тайцзицюань… 459

    Ван Боцин.

    Основы искусства эликсира в тайцзи… 460

    Девять наставлений о главном. Анонимное предание… 461

    Хэ Чжаоюань.

    Десять главных условий занятий тайцзицюань… 471

    Чжан Янь, Чэнь Цинпин.

    Главные наставления, касающиеся исполнения

    фигур и схватки… 474

    Чэнь Цинпин.

    Шесть главных наставлений для тренировки

    фигур тайцзицюань… 475

    Традиция рода Чэнь.… 476

    Чэнь Чансин.

    Основы применения боевого искусства… 476

    Чэнь Синь.

    Основы кулачного искусства тайцзицюань… 480

    Приложение.

    Афоризмы мастеров ушу… 485

    Словарь основных терминов и выражений… 498

    Библиография… 510


    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Тайцзицюань, что по-китайски означает буквально Кулак Великого Предела, понимают в мире по-разному, и даже среди любителей этого утонченного плода китайской культуры многие, если не подавляющее большинство, имеют о нем весьма искаженное или поверхностное представление. Для большинства тайцзицюань – явление физической культуры, разновидность гимнастики, позволяющей всегда быть в хорошей форме и в бодром, рабочем настроении. Некоторые ищут в тайцзицюань идеальную технику рукопашного боя, секрет силы и могущества. И те, и другие в общем не так уж далеки от истины, но всей правды о тайцзицюань и даже, можно сказать, ее истинного смысла они не знают.

    Лишь очень немногие и притом далеко не сразу способны увидеть в тайцзицюань совершенно самоценную, не нуждающуюся в каких-либо внешних оправданиях и даже способах применения форму идеальной жизни, т.е. жизни, озаренной изнутри светом сознания и с полной сознательностью проживаемой, а потому дарующей чистую, трезвую радость. Они ищут то, что отсутствует в опыте и знании, в сущности – невозможное, но именно по этой причине преследующее человека с неизбежностью ветра, веющего в небесной выси, или морского прибоя, накатывающего на берег. Один из авторитетных мастеров тайцзицюань в Китае, Ли Ясюань, говорил:


    «Занимаясь гунфу, я ищу великое расслабление и великую мягкость, ищу образ пустоты и самоотсутствия, ищу духовной сообщительности и неизмеримых превращений».


    Мастер тайцзицюань, как видим, не столько владеет искусством, сколько ищет правду своей жизни, и жизнь его – скорее эксперимент, чем демонстрация. И, по правде говоря, защищен он не столько боевыми приемами, сколько искренностью его поиска. Зачем искать «великое расслабление и великую мягкость»? И тем более «образ пустоты и самоотсутствия»? Какой от них прок? Есть ли что-то в нашей повседневной жизни, в наших умственных и телесных привычках, которые мы наработали в себе, чтобы выжить в обществе, что помогало бы нам в том странном поиске, о котором говорит Ли Ясюань? Боюсь, что ничего. Тут нужно каким-то образом полностью обновиться или, как говорил Лао-цзы, забыть свои ученические рефлексы и научиться… всему разучиться. Жить совсем иначе, всегда иначе. Мастера тайцзицюань говорят: «переменить свое нутро». Нам предлагают оставить все, чтобы… все обрести. И даже получить, прямо согласно евангельскому завету, больше, чем оставил.

    Речь идет об искании невозможного, которое именно вследствие своей предельной простоты и вездесущности не может не быть в высшей степени возможным, даже неизбежным. Человек именно потому, что он – сознательное существо, не может примириться со своей ограниченностью, не может не искать чего-то иного, лежащего за гранью его опыта и знания, не может не подвергнуть себя какому-то великому, ему самому не всегда ясному эксперименту. Он обречен на свободу – свободу от бремени самого себя прежде всего. «Самоотсутствие» и есть не что иное, как название предельной полноты бытия, которая отсутствует в любой момент времени и точке пространства, но не может не быть всегда и всюду в духе поговорки мастеров тайцзицюань: «Рука – не рука, в каждом месте рука…». Учитель Линь приводит по этому поводу замечательную своей двусмысленностью английскую фразу:


    Nothing is better than everything.


    Отсюда следует, между прочим, что человек велик не тем, что сделал, а тем, что он еще не совершил. Мудрый, говорили китайцы, сокрыт для своего времени потому, что он открыт всем временам. Получается, что нам ближе всего отсутствующее и иное, что нет ничего труднее предельной простоты. Вот и выпутывайся из этой головоломки.

    Мы не знаем, где в этом «всем» пребывает «ничто». Но мы знаем, что и то, и другое не может не быть и, более того, одно не может быть без другого. В каждом человеке есть и то, и другое, и их прихотливые отношения, одновременно противостояние и единство, определяют действительное состояние (именно: со-стояние) каждого. И когда встречаются, вступают в контакт двое, один из них обязательно более покоен, ближе к «ничто», чем другой, и этот человек будет выше и сильнее своего оппонента.

    Вот и ответ на вопрос, для чего человеку поиск невозможной неизбежности чистого покоя. Поистине, больше в мире искать нечего и незачем. Чистый покой и есть то «единое на потребу», которое дает и силу, и мудрость, и здоровье, и успех. Без веры легко жить, хотя, наверное, трудно умирать. Неверие – самая естественная форма самозащиты. С верой жить трудно: вера приносит ответственность и обязанности. И все же только стремление испытать себя, пределы своих возможностей, не покоряя мир силой, а, напротив, впуская его в себя, входя в гармонию с ним, – а ведь только так можно понимать призыв к «великому расслаблению» – ведет нас к безыскусной правде жизни и притом жизни в ее высшем человеческом проявлении. Истинно человечное в нас и есть искание чего-то вне- и надчеловеческого, самой инаковости в человеческом, иного образа человека, познание «неизмеримых превращений», открывающихся тому, кто открылся бездонной глуби покоя в себе. Подлинный смысл и предназначение человеческого начала в нас, как прямо сказано в классических текстах тайцзицюань, есть стяжание жизни, озаренной «божественной просветленностью». Эта цель сближает людей лучше всех отвлеченных понятий и ценностей. Она – подлинно всечеловеческая, ибо дает ощутить взаимную близость всех проявлений человеческого за пределами людских усилий: нечто одновременно недостижимое и родное. Так познаешь подлинный смысл заповеди о любви к ближнему. Любви, питаемой на самом деле тем, чем никто не владеет.

    Ненароком я уже высказал главные постулаты тайцзицюань. Главный из них предельно прост: речь идет о желании – самом естественном для человека – сбросить все надуманное, субъективное, лукавое в себе и дойти до последней, самой чистой простоты жизни в духе высказывания Лао-цзы о том, что мудрый подобен младенцу, который «еще не начал улыбаться». Что это за состояние? Верх бесчувствия? Но в потоке жизненных метаморфоз всякая вещь оправдывается своей инаковостью. Нарочито культивируемый покой оборачивается как раз крайним беспокойством. Но реальный покой делает нас в высшей степени чувствительными хотя бы потому, что требует искреннего доверия к миру. Вот почему только в покое мы прозреваем богатство и красоту мира, и только в покое сполна раскрывается наша способность к общению с другими существами. Вот почему второй важный постулат можно выразить сочетанием двух важных понятий тайцзицюань: «вовлечение» и «преображение». Мы сообщаемся воистину, мы видим в другом человеке ближнего, когда входим в его пространство и даем ему войти в наше, а значит, совместно преображаемся, обретаем новое и более высокое, более универсальное качество жизни.

    Тайцзицюань – лишь специфически китайское проявление или, если угодно, оформление этой общечеловеческой правды, которая может иметь множество других культурно обусловленных (а других в истории не бывает) проявлений. К примеру, несомненным сходством и даже, можно сказать, глубинным родством с тайцзицюань обладает школа рукопашного боя А. А. Шевцова, продолжающая некоторые традиции русской народной культуры.

    Теперь попробуем поговорить о нашем предмете – раз уж без него нельзя – в более спокойном и практичном ключе. Почему нужно обрести новое видение мира? Потому что наши органы чувств очевидным образом способны нас обманывать, а зависимость от них делает нас страшно несвободными, ослепленными, превращает нас в рабов страстей. Если бы мы ограничивались восприятием как таковым, это было бы еще полбеды. Но мы всегда видим мир через призму совершенно определенных идей, понятий, ценностей и выводим из этого явно предвзятого взгляда идеалы и нормы своей жизни.

    Нетрудно увидеть, что на этом более чем шатком основании стоит вся современная цивилизация. Люди ищут жизненные ориентиры, приписывая явлениям совершенно произвольные нравственные или эстетические значения, хотя с древности известно, что вещи сами по себе не хороши и не плохи и только способ их использования делает их такими. Древние даосы призывали «не смотреть глазами и не слушать ушами», «завалить дыры сознания», одним словом – не искать опоры в чувственном восприятии и побороть привычку опираться на так называемый здравый смысл. Они утверждали, что все формы – это только «обманчивые образы», а наши понятия тем более не соответствуют действительности. Что же, они хотели лишить людей всякого разумения и даже всякой ориентации в мире? Как раз наоборот! Отказываясь от внешних – обманных – ориентиров, сбрасывая с себя тяжкое бремя общепринятого знания, навязываемое «цивилизованным обществом», и так возвращаясь к первозданной чистоте своей природы, мы счастливым образом обретаем способность быть как раз адекватными действительности, которая просто есть «здесь и сейчас» и, следовательно, постоянно изменяется.

    Великой ошибкой того, что называют западной «интеллектуальной традицией», было одностороннее упование на разум, силу умозрения, а в Новое время – даже на разум «чистый», чисто формальный. Это упование создало ряд неразрешимых противоречий в европейской мысли и сделало ее, при всем ее показном гуманизме, глубоко бездушной и бесчеловечной. Даосская традиция, напротив, восстанавливает полноту общения человека с миром. Она мыслит положение человека в мире по образу зародыша в материнской утробе, «Адама в раю»: она учит наслаждаться всегда чаемой, грядущей – на языке даосов, «небесной» – полнотой бытия. В ее свете человек без остатка открыт миру, но пребывает в полной безопасности абсолютно внутреннего, укромного пространства.

    Зародыш в утробе, первочеловек в раю: прекрасные образы! Ибо мы возвращаемся к состоянию до рождения Ното 8ар1еп§'а, сообщаемся с миром напрямую, до рефлексии и противостояния субъекта и объекта. Это и есть наша, как говорили даосы, «изначальная природа». Главная трудность в познании секрета тайцзицюань как раз и состоит в том, что это искусство апеллирует к тому, что даосы называли «прежденебесным» началом в жизни – к состоянию первозданной чистоты и цельности бытия, предваряющему индивидуальное сознание и потому проявляющему себя как своего рода мудрый инстинкт или инстинктивная мудрость, совпадение спонтанности и понимания. Так глаз закрывается перед летящей в него соринкой прежде, чем мы способны это заметить. В этом допредметном измерении опыта, где все есть соотношение, соответствие и еще нет ни протяженности, ни длительности, мы откликаемся прежде, чем нас окликнут; в нем есть только действие, скорее даже чистая действенность, некий абсолютный удар, пронизывающий все планы бытия, не оказывая на мир внешнего воздействия.

    Практика тайцзицюань – чистая работа, не оставляющая следов. В ней все свершается прежде, чем обретет видимый образ. В древней китайской «Книге Перемен» реальность, то есть сама переменчивость сущего, так и описывается: «движется в пустоте и проницает весь мир». Принять такую идею реальности отвлеченно, силами только интеллекта нелегко. Мы должны всего-навсего дать себе быть. Просто по определению не существует такого способа, такого технического приема, которые позволят нам относиться к самому себе с полной непосредственностью. Мы, конечно, по привычке ищем такой способ, нарабатываем в себе «технику». И вот тут порой, в качестве отцовского назидания, приходится прибегать к непосредственному воздействию, все к тому же удару, чтобы напомнить несмышленому или забывчивому сыну человеческому о реальности его жизни. И пусть даже иным, как говорится, хоть кол на голове теши, есть и такие, кто несет в себе неутолимую жажду познания правды.

    Все это означает одну простую вещь: бытие есть событийность, Еззе е${Сое$$е. Реальность не просто есть, она со-ответствует себе, подобна себе и потому являет беспредельное поле возможностей. Мы не просто живем в мире, мы живем воистину с миром и должны жить смиренно. Не здесь ли кроется ответ на заданный ранее вопрос: для чего тайцзицюань?

    Для того, кто стремится не просто «быть собой», но открыть правду в себе, цель оправдывает себя настолько, что даже не нуждается в средствах, не ищет себе применения. Тот, кто узнал истину, не спрашивает себя, для чего она ему нужна. Он может сказать только, что так устроены мы, наша жизнь, наше сознание. В таком случае мы можем сказать, что тайцзицюань само по себе, быть может, и не имеет особенной ценности, но она чрезвычайно ценна в той мере, в какой вносит смысл в нашу жизнь. Но тогда справедливо и обратное утверждение: наша жизнь значима и ценна для нас в той мере, в какой она является поприщем для тайцзицюань. Жизнь и тайцзицюань – две стороны одного Пути. Они друг другу служат и, в сущности, не могут существовать порознь. Вот и современный мастер тайцзицюань Чжан Цюань-лян заявляет, что для него тайцзицюань – это «искусство развязывания всех узлов жизни».

    Примечательное слово: развязывание. Тайцзицюань следует числить по разряду не просто, как раньше говорили, свободных искусств, но искусств освобождающих, соединяющих творчество и жизнь в едином порыве жизнетворчества, «живой жизни». В этом деле есть секрет, который не сводится ни к знанию, ни к техническому умению. О нем кратко, но точно сообщает афоризм «Дао-Дэ цзина»:


    «Мудрый развязывает все узлы до того, как они завяжутся».


    Очень точное описание предела – предела как истока – освобожденности, наполненности сердца правдой, которая дает сознанию иммунитет против банальности окружающего мира. Среди опошленных истин и роботизированных техник современности тайцзицюань открывает новый простор для человеческой свободы, пусть даже в этой свободе почти не видно доброго старого «гуманизма». Тайцзицюань – это философия жизни и основа образования для постгуманитарной эпохи, умеющей ценить в человеке «инаковое», иноческое – и всечеловеческое.

    Изучение тайцзицюань начинают с разучивания комплексов нормативных движений, но в этой необычной гимнастике нет никаких приемов и даже фигур или поз. В ней все решает внутреннее состояние, которое всегда «отсутствует» и проявляется, актуализируется только в его применении, в момент встречи с другим. Можно сказать, что сущность этого состояния есть не что иное, как со-стоятельность – благая, ибо самодостаточная, совместность жизней, всеобщая среда, которая сама технична.

    До сих пор крайне редки книги, в которых традиция тайцзицюань была бы представлена во всей полноте и богатстве ее смыслов. Почти вся литература об этом предмете делится на две категории. С одной стороны, мы имеем педантичные, формальные описания принципов и приемов тайцзицюань, оставляющие неподготовленного читателя в неведении относительно того, для чего надо соблюдать все эти многочисленные, малопонятные и часто кажущиеся слишком мелочными правила. Такого рода описания особенно характерны для китайских учителей тайцзицюань, озабоченных в первую очередь репутацией своей школы.

    С другой стороны, можно встретить, хотя значительно реже, сочинения, представляющие собой, так сказать, импровизации, даже свободные фантазии на темы тайцзицюань. Их авторы мечтают о спонтанном осуществлении идеалов тайцзицюань за пределами школьной формалистики. Как нетрудно догадаться, эти люди обычно живут на Западе и о тайцзицюань имеют довольно смутное, окутанное романтическим флером представление. Вот характерный отзыв, принадлежащий далеко не легкомысленному автору:


    «Сегодня я проходил мимо (книжного магазина) «Шамбала Букс». Там было много книг о тайцзицюань, ее философии, истории, связи с «Книгой Перемен» и как триграммы соотносятся с движениями и еще рассказы о том, как каждое движение укрепляет тот или другой меридиан, толкования классиков, рассказы, про Инь-Ян. Все это занимательные интеллектуальные упражнения, но какая куча хлама! Тайцзицюань в нем умирает. Мы сами даем ему жизнь. Если мы не открываем то, что открыли основоположники этого искусства, оно умирает»1.


    Здоровая и по-человечески понятная реакция. Многознайство не гарантирует мудрости. Вот и один из создателей современной формы тайцзицюань Ян Чэнфу говорил не без сарказма: «Раньше люди были сильны в мастерстве. Теперь люди сильны в теории». Но, как ни верти, вопрос остается: что же именно «открыли» основоположники тайцзицюань? И тут не обойтись без каких-то слов. Упоминаемые американским энтузиастом понятия были частью принятой в китайской традиции системы классификации явлений, в своем роде логичной и, главное, очень полезной, даже необходимой для обучения того же тайцзицюань. Пренебрегать ею, по меньшей мере, опрометчиво. Конечно, живой опыт ни в какие схемы не втиснешь, но столь же верно и то, что никакое искусство или даже работа не могут быть чистой импровизацией. Они предполагают определенный репертуар норм и правил. Китайские мастера боевых искусств часто говорят, что 40% умения передается от учителя к ученику в словах. Резонно предположить, что, по крайней мере, эта часть мастерства может быть предметом литературы. Вопрос в том, о чем повествует эта литература.

    Можно понять недоумение и даже раздражение автора приведенной цитаты. Изложения тайцзицюань, как и вся традиционная словесность Китая, отличают две не самые приятные особенности: они немногословны и туманны, сводятся, в сущности, к набору афоризмов и в то же время поразительно однообразны и изобилуют буквальными повторениями. Недаром Вольтер шутливо заметил, что из всех наро-


    1 Ron Sieh,T'ai Chi Ch'uan.The Internal Tradition. Berkeley: North Atlantic Books, 1992,р.10.


    дов мира китайцы написали больше всех, чтобы сказать меньше всех. Но Вольтер и не подозревал, как он был близок к истине! Все понятия и все сообщения в китайской традиции столь подозрительно равнозначимы и даже как бы перетекают друг в друга, друг друга пронизывают оттого, что все они относятся к некоему беспредметному, дорефлек-тивному, именно: не-сказуемому истоку опыта, истоку как единому кристаллу бытия, в котором жизнь еще пребывает в ее первозданной чистоте и безграничной мощи, еще не разделена на знание и бытие, тем более на «я» и мир.

    Канонические тексты китайской традиции, особенно даосизма, воспроизводят эту изначальную, но и бесконечно сложную матрицу существования. Последнюю сравнивали в Китае с прозрачной жемчужиной, которая принимает в себя все цвета мира. А сами тексты требуют пережить, повторить чистый опыт (скажем пока так) реальности, открывшейся когда-то основоположникам тайцзицюань. Не говорят ли эти бесконечные повторы текстов тайцзицюань о необходимости повторить и породивший их опыт? Этот глубоко осмысленный «разговор ни о чем» легко и даже нельзя не длить, воспроизводить, повторять. Он растекается, ветвится бесконечно сложной игрой отражений в кристалле жизни, мимолетных, всегда новых проявлений жизненной правды. Ведь каждое видимое событие подготавливается бесчисленным множеством неприметных, микроскопических изменений. В книгах о тайцзицюань все написано «в общем правильно» и даже, как уже говорилось, одинаково. Но малознающих авторов подводит излишняя жесткость мысли, догматическая прямолинейность суждений, выдающие отсутствие реального опыта, который, заметим, всегда конкретен и выражается как бы в нюансах, недомолвках, метафорах, превыше всего – в способности прозревать во всех вещах их инобытие, видеть силу жизненных превращений. Да, правда тайцзицюань, как сама жизнь, сокрыта в подробностях и, увлекая в них, уводит в нечто «другое», переворачивает привычные представления. В тайцзицюань есть строгие правила, но эти правила относятся к переживанию чистой конкретности существования и потому справедливо именуются «правилами без правила».

    Отсюда многие трудности понимания текстов тайцзицюань, которые как будто лишены композиционного и жанрового единства, не содержат даже попыток определения понятий. Да и как можно определить в понятиях, предполагающих наличие в смысле хотя бы минимального логического тождества, реальность бесконечно саморазличающуюся, всегда и во всем неравную себе? Такова правда непосредственного переживания жизни – несказанно богатого и утонченного. Наше тело знает несравненно больше, чем может понять наш разум и высказать наш язык.

    Тайцзицюань – уникальное в своем роде искусство, развивающее чувствительность к телесному опыту, т. е. к реальности как нельзя более естественной, но упорно игнорируемой сознанием. Как культурное явление оно выросло на пересечении двух очень разных перспектив: личного опыта и понимания, неизбежно окрашенного систематикой знания, наследием отдельных доктрин. Что такое эта нераздельность переживания и целостности знания? Догадка? Обещание? Свершившийся факт? Здесь кроется какая-то ошеломляющая правда сродни, быть может, «чистой мистике деяния более упоительной, чем философия», о которой писал Р. Кайуа. Впрочем, слово «мистика» тут может ввести в заблуждение. В тайцзицюань нет ничего мистического, если понимать под этим словом нечто недоступное пониманию и требующее слепой веры. Правда тайцзицюань требует как раз полнейшей трезвости духа и в своей последней глубине есть не что иное, как просто осознание себя живущим-в-мире.Чистое, как говорили в Китае, «бодрствование одинокого», которое, строго говоря, нельзя свести к субъективному сознанию и его средствам рационализации мира.

    Конечно, ученик, даже целиком доверившийся учителю тайцзицюань, не может избежать многих недоумений, порой даже отчаяния. Преподавание слишком часто кажется ему каким-то порочным кругом. Ему говорят, например, что нужно расслабиться, а для этого нужно выработать в себе целостность сознания, координацию движений, одухотворенность и т.п. А чтобы иметь целостность сознания, отличную координацию, одухотворенность и т.п., нужно… расслабиться! Успех в тайцзицюань всегда приходит со стороны, противоположной ожидаемой! Еще раз: чтобы быть, надо не быть.

    По своему составу искусство тайцзицюань – это продукт соединения медитативной практики даосов и практики рукопашного боя. Но тут есть свои нюансы и, главное, неясности. Нужна новая, еще неизвестная система понятий, чтобы описать, каким образом духовное совершенствование сопрягается с непревзойденной формой рукопашного поединка. И наоборот: превращение кулачного боя в способ «претворения великого Пути» как будто делает избыточной медитацию в собственном смысле слова. Во всяком случае, подавляющее большинство мастеров тайцзицюань не занимается отдельно «работой с ци» (цигун). Можно даже перевернуть привычную оппозицию и заявить, – такое мнение встречается не столь уж редко – что боевая схватка – самый короткий путь к духовному просветлению. Но такой подход несет в себе соблазн подменить поверхностной ловкостью и силой подлинное духовное постижение. На этом пути легко скатиться к тому, что в классических текстах тайцзицюань именуется «побочными» школами. Да, мастерство в тайцзицюань применимо только в «правильное мгновение», в «реальном времени», но целостное понимание, взращиваемое, помимо прочего, и эрудицией, оберегает нас от профанации этого культа мгновения, т. е. произвольного обращения с силой.

    Несомненно, исследователи тайцзицюань еще долго будут спорить о том, насколько даосизм и прочие китайские учения важны для понимания этой утонченной разновидности боевого искусства (предчувствие этого спора явственно слышится в приведенном выше замечании американского любителя ушу). Если мастерство в тайцзицюань предполагает обладание неким «телесным» или «сердечным» пониманием, то трудно избежать вопроса о том, насколько это понимание близко представлениям о духовной просветленности в даосизме или буддизме. В Японии давно не утихают дискуссии о том, надо ли видеть в японском каратэ или кэндо особую форму практики дзэн-буддизма или эти искусства объясняют сами себя?

    В рукописях тайцзицюань семейства Ян можно прочитать: «Три учения (конфуцианство, даосизм, буддизм. – В.М.) не разделяются на два дома. Все они говорят о Великом Пределе». Ничто не мешает энтузиасту тайцзицюань для объяснения своего опыта обращаться к понятиям и идеалам и даосизма. И буддизма, и конфуцианства. Он может быть даже мусульманином или христианином. По своей сути тайцзицюань есть попытка соединить духовную практику и жизнь, что требует, так сказать, практической веры или, если угодно, по-детски чистого доверия к жизни вне догматической конфессиональности. Полагаю, в изучении тайцзицюань более всего уместна разумная осторожность: можно и даже, наверное, нужно пользоваться понятиями и образами традиционных религий, но подобные суждения должны иметь характер предположений, гипотез, условных примеров 1.

    Принцип саморазличия распространяется даже на саму практику тайцзицюань. Эта практика выступает в очень разных, нередко взаимоисключающих видах. Так, традиционно различаются учебные занятия, имеющие целью «питание жизненного начала» (ци), и боевое применение искусства. (Это разделение на «базовые» и «прикладные» формы практики свойственно всем школам боевых искусств.) В классических текстах сказано, что тайцзицюань должна служить прежде всего здоровью и долголетию, а ее боевые приемы – не более, чем «верхушки мастерства». Некоторые современные мастера, например Ван Юнцюань, довольно строго разделяли эти два способа занятий тайцзицюань. Вообще говоря, для исполнения нормативных комплексов движений, парных упражнений и боевых схваток требуются совершенно разные навыки. Соответственно, в тайцзицюань одни и те же понятия получают разные значения в зависимости от того, в какому аспекту практики или

    1 Современный автор вполне передает двусмысленность отношений между тайцзицюань и традиционными религиями, когда говорит в несколько косноязычной манере, свойственной мастерам боевых искусств, что «практика тайцзицюань и совершенствование в даосизме и чань-буддизме имеют разные повороты, но одинаковую работу». (Чжун Вэньюань. Цзунхэн тайцзи, с. 138.) Полные названия и перевод см. в разделе «Библиография».


    уровню мастерства они прилагаются. И тем не менее в свете основных принципов тайцзицюань разделение между ее отдельными формами остается условным, касающимся только методики занятий.

    Подлинный «секрет» тайцзицюань – неразрывное единство состояния и действия, внутреннего опыта и внешней формы. Другое дело, что здесь вредна торопливость, и эффективное действие становится возможным только тогда, когда мы дозреваем до правильного состояния. «Секрет» тайцзицюань состоит как раз в том, что мы достигаем наибольшей эффективности действия, когда не пытаемся определить эту эффективность рациональным путем. Одним словом, умение и состояние друг друга удостоверяют. И это – еще одна загадка для поверхностного, формально мыслящего ума.

    Очевидно, что «чистый опыт» высвечивается только на экране языка и культуры. Что в тайцзицюань идет от практики как таковой, а что обусловлено уже сложившейся традицией, предлагающей готовые, от-рефлексированные понятия и образы? Каков бы ни был наш ответ, мы должны помнить, что это искусство растет и развивается как раз в зазоре между опытом и мыслью, в некоем средоточии душевной жизни, где сходятся, никогда не сливаясь воедино, переживание и рефлексия; где мы, как живые люди, никогда не равны себе и каким-то глубинным чувствованием сердца ощущаем присутствие иного и неизмеримого. И пусть правда тайцзицюань не требует катехизисов и вообще не поддается тому или иному «нормативному» изложению, все же она обладает особой, неоспоримой точностью. Рано или поздно мы понимаем, что в классических текстах тайцзицюань нельзя изменить ни одного слова, ибо каждое из них зияет неизреченной глубиной смысла.

    Живая практика, как сам рост живого существа, в том и состоит, что каждое движение в ней предстает совершенно неизбежным и все-таки непредсказуемым. Для вдумчивого читателя «куча хлама», которую с виду являет собой литература о тайцзицюань, может содержать путеводную нить, ведущую к переживанию полноты бытия.

    Самое плодотворное отношение к тайцзицюань состоит в том, чтобы видеть в нем путь познания жизни, включающего в себя и размышления, и теоретическое познание, но все же в основе своей познания по-детски целомудренного, даже наивного. Как иначе вернуться к истоку жизненного опыта, скрытно определяющего наши жизненные пути? Сказано: кто не уподобится ребенку, т. е. не возобновит в себе исконную чистоту духа, тот не войдет в Царствие Небесное. Тайцзицюань предлагает по-своему очень эффективный способ оживить в себе чистосердечие нашего детства, не теряя ответственности и свободы взрослого человека.

    Между тем подлинность пути удостоверяется тем, что им идут. Нужно увидеть в тайцзицюань традицию чистой, беспредметной практики, опыт абсолютной конкретности существования, существующих прежде и выше слов. Понять тексты тайцзицюань может только тот, кто способен действовать воистину, не отягощая себя бесплодными раздумьями и сомнениями. А способен на такое только тот, кто готов превзойти все, чем он был и что имеет сейчас; кто готов, говоря словами древнего даосского мудреца Чжуан-цзы, «стать таким, каким еще не бывал». Занятия тайцзицюань, при всей их внешней непритязательности, требуют решимости, как говорят в Китае, «выскрести начисто нутро, переменить кости», т.е. как бы обрести новое тело, новое ощущение тела, начать новую жизнь или, точнее, – начинать ее каждое мгновение. Что и означает: быть свободным.

    Итак, подлинное самопознание не может не включать в себя внутреннее преображение, преодоление своего прежнего состояния. «Смысл сегодняшнего занятия состоит в том, чтобы преодолеть вчерашнее понимание»,- гласит популярный среди японских мастеров боевых искусств афоризм. Очевидно, что и смысл относящихся к этому процессу понятий не может быть одинаков. То, что верно на низших ступенях духовного совершенствования, вполне может быть пересмотрено и даже отвергнуто на его последующих этапах. Именно эта внутренняя изменчивость, вариативность традиционных понятий обеспечивает их способность перетекать друг в друга, составлять единое, но бесконечно переменчивое смысловое поле традиции. Подлинное единство – это не однообразие, тем более не формальная самотождественность, а «одна нить» (выражение Конфуция), скрыто пронизывающая многообразие жизни. В традиции смысл как бы мерцает. В деталях прячется не только дьявол. Ими поверяется и мастерство. В реальном времени жизненного динамизма есть только новизна, бесконечно утончающееся отличие. Вот почему «в кулачном искусстве, по сути, нет правил», и мастера от дилетанта здесь отличает знание нюансов, часто очень тонких, практики этого искусства. Поистине, реальность для мастера – это всегда не просто нечто, но еще и что-то иное.

    Конечно, занятия тайцзицюань не только не отрицают, но прямо требуют досконального знания классических текстов и постоянных размышлений над ними. Это не означает, что тайцзицюань невозможно постичь спонтанно, вне книжной премудрости. Только так его неизъяснимый «секрет» и постигают. «Досконально усвоить» наставления означает на самом деле забыть их для того, чтобы претворить их в жизни и стать свободным для жизни. А тот, кто свободен, всегда действует правильно. Истинная ценность искусства лежит за пределами его школьных правил и даже его предмета. Вот и за пределами Китая есть мастера рукопашного боя, которые бессознательно и притом очень успешно следуют принципам тайцзицюань. В этом нет ничего удивительного, принимая во внимание единство сознания и тем более психической жизни человечества. Возможны и толкования тайцзицюань, радикально отличающиеся от принятых в китайской традиции. Отличным примером такого рода является работа Роберта Амакера, предложившего оригинальное объяснение тайцзицюань на основе теории фракталов. Но в отсутствие официального издания этой книги говорить о ней преждевременно.

    Тем не менее надо признать, что интерес к тайцзицюань на Западе подогревается либо умозрительными, либо всецело прагматическими соображениями и потому несвободен от многих недоразумений, нередко анекдотических. Вспоминаю один случай, произошедший в Москве двадцать с лишним лет тому назад. Одна моя знакомая, профессиональный востоковед, занялась тайцзицюань. Спустя некоторое время я встретил ее на улице и спросил, как подвигаются ее занятия этой новомодной тогда восточной диковиной.

    – А я уже не занимаюсь, – бодро ответила она.

    – Это почему?

    – Я поняла идею тайцзицюань, и теперь мне нет необходимости заниматься!

    С тех пор я часто вспоминал этот разговор как пример неисправимого легкомыслия европейцев как в изучении чужих культур, так и в вопросах личного совершенствования. Слава Богу, морализировал я, что они ничем не занимаются больше двух месяцев и никогда не откажутся от личного комфорта ради духовных сокровищ аскезы, в противном случае им пришлось бы исполнить пророчество Константина Леонтьева, назвавшего европейцев «орудием всемирного разрушения». Однажды я рассказал эту историю в компании, где присутствовал китайский мастер тайцзицюань. Все посмеялись и быстро о ней забыли, но китаец, который, конечно, не имеет нашего чувства юмора, погрузился в размышления и минут через пять вдруг воскликнул со всей серьезностью:

    – Нет! Она не поняла, что такое тайцзицюань!

    – Но почему? – спросили его.

    – А если бы она поняла, она бы и дальше занималась! – уверенно заключил китаец.

    Вот настоящий ответ на вопрос о том, в чем состоит великая привлекательность тайцзицюань. В этой странной, совсем не спортивной гимнастике, как в самой жизни, нет никакой идеи. Ею нужно просто жить, как проживают саму жизнь. Но она хороша и ценна тем, что позволяет проживать жизнь воистину. И это обстоятельство позволяет назвать тайцзицюань драгоценнейшим даром человечеству, в котором от природы заложено желание не просто жить, но еще и познавать жизнь, понимать, что есть в жизни истинного, и радоваться истине.

    Правда, и здесь не все так просто. Это знание подлинности своей жизни дается нам как неразрешимая, томительная в своей неизбывности загадка. Как можно знать то, что предшествует всякому знанию? Постичь тайцзицюань – это совсем не то же самое, что приобрести какое-то предметное знание, наработать технический навык, нарастить силу или натренировать какой-то прием. Всего этого можно добиться благодаря трудолюбию, упорству, смекалке. Но в тайцзицюань, словно по завету даосского канона «Дао-Дэ цзин», все обретаешь, от всего отказываясь, все теряя – и никак иначе. Здесь можно научиться чему-то, только отучившись от самого желания что-то выучить и что-то доказать, чем-то обладать, что-то уметь. Тайцзицюань требует не просто усилия – исполнять определенные правила, пусть даже самые сложные, не так уж и трудно – а сверхусилия, равнозначного отказу от усилия. Это хитрое китайское изобретение требует понять или, точнее, принять (ибо кто же может это понять?), что сила приходит к тому, кто способен искренне и полностью отречься от силы. Если в тайцзицюань и есть какой-то «секрет», о котором так часто говорят старые мастера этого искусства, то только здесь, и нигде более.

    Одним словом, тайцзицюань требует преодолеть глубоко въевшиеся в нас – пожалуй, даже самые глубокие – привычки и рефлексы, прививаемые индивидуальным «я» и социальными условностями. Ничто в нашем повседневном существовании не подготавливает нас к постижению «секрета» тайцзицюань, напротив – только отвращает от него. Вот лучший совет для занимающегося этим странным (не)искусством: определите, куда вас влекут ваши умственные рефлексы и привычки, и делайте наоборот. Истина от нас недалеко – быть может, всего в двух-трех шагах («боги в трех вершках от головы», говорят на Тайване). Но идти надо всегда наоборот. Это значит, что мы должны как бы отвыкнуть от себя и научиться воспринимать жизнь, «как она есть». Тайцзицюань учит каждое мгновение проживать жизнь заново – восхитительная, но и пугающая задача. Мы сбрасываем с себя груз нашего условного, самовлюбленного эго для того, чтобы вернуться к изначальной, безыскуснейшей правде жизни. Поистине самым сложным в жизни оказывается самое простое, а самым таинственным – самое очевидное.

    Тайцзицюань и есть продукт такого любовного, почти по-детски наивного доверия к жизни и к сознанию. Оно основано на предположении, что и жизнь, и сознание сами по себе устроены наилучшим образом и лучше всего проявляют себя, а равным образом доставляют наибольшее удовольствие, когда мы просто не мешаем им быть такими, какие они есть. Впрочем, в такой позиции сказывается и здравый смысл, и жизненная мудрость: разве не является наше тело и наша жизнь даже в ее физиологической данности настолько сложной системой, что наш разум не в состоянии постичь ее сложность? Разве не является мудрость в конце концов умением предоставить жизни жительствовать и, следовательно, водворить в жизни гармонию, а врагов превратить в союзников?

    Конечно, знание о тайцзицюань не стоит на месте, и в этой столь утонченной области человеческой практики тайное постепенно становится явным. В последнее время в непрерывно ширящемся потоке литературы о тайцзицюань появились издания – прежде всего, разумеется, в самом Китае, – описывающие с небывалой полнотой и тщательностью принципы и практику тайцзицюань. Опубликованы не известные ранее широкой публике старинные рукописи. В силу разных причин тайники традиции, наконец, открыты для всех интересующихся ею, и мы имеем возможность изучать тайцзицюань во всей его полноте и в его пронзительной, почти невыносимой в своей простоте подлинности. Теперь наш долг – использовать эту возможность. Одновременно в совершенно новом свете предстала история тайцзицюань. Мы знаем теперь, что история тайцзицюань началась гораздо раньше, чем можно предположить на основании письменных свидетельств, и что с самого начала это удивительное искусство имело очень сложную теоретическую основу. Эти новые открытия высветили бездонную, как сама жизнь, духовную глубину наследия тайцзицюань, но и огромные трудности его усвоения. Точное и полное знание о тайцзицюань получить сегодня совсем непросто. Не будем говорить о сознательных фантазерах и мистификаторах. Но даже признанные мастера тайцзицюань редко имеют ясное знание о природе своего мастерства. Говоря откровенно, многие из них даже преподают свое искусство молодежи в надежде на то, что потомки найдут объяснение их, казалось бы, чудодейственным способностям, которыми они могут только пользоваться, но пользоваться очень четко и точно. И дело не в какой-то умственной ограниченности старых учителей. Ведь, как уже говорилось, реальность, с которой имеет дело китайская мудрость, не может быть опредмечена, переведена в понятия и стать частью технического знания. Западный ученый точно знает, как пользоваться компьютером или ядерным реактором и какие результаты от их использования он может получить. Мастер тайцзицюань не знает (если угодно – в позитивном смысле незнает), как действует таинственная сила, вырывающаяся из него или через него и притом высвобождаемая в нем благодаря не-действию. Ибо китайская цивилизация в своем преклонении перед жизнью – реальностью столь же самоочевидной, сколь и загадочной – сделала предметом изучения и использования внутренний предел каждого существования, момент трансформации вещей, непрерывное и всеобщее Одно Превращение. Эту реальность нельзя «знать», ей можно только следовать, в сущности – на-следовать Изначальному в своем опыте.

    Следование требует безукоризненной выверенности духовного состояния. Любителям импровизаций и самостоятельного познания идей уместно напомнить, что китайские мастера неизменно называют тайцзицюань «наукой движения»1, «очень реалистической наукой» (Чжу Датун)2, «чрезвычайно точной наукой» (Чэнь Лунчжан)3. Они подчеркивают, что принципы и приемы тайцзицюань целиком выросли из практики личного совершенствования и вне нее не имеют никакой ценности и смысла (Ли Дэинь)4.

    В этом качестве тайцзицюань представляет собой очень характерный памятник китайской культурной традиции, которая, повторим еще раз, всегда обращается к имманентной данности жизненного опыта, непереводимой в «объективные характеристики», но интимно внятной каждому, и требует безупречного, даже беззаветного доверия к правде жизни. Задача учителя тайцзицюань заключается в выявлении и прояснении этого в высшей степени естественного опыта, который есть не что иное, как момент преображения всего сущего, сама предельность существования – всегда уникальная и извечно возобновляемая. Этот опыт невозможно предвосхитить, вообразить и тем более натренировать. Мы можем лишь дать ему быть благодаря тому, что сами способны предоставить всему свободу быть…

    Начинающему любителю тайцзицюань не следует ждать быстрых и легких успехов, хотя от него как раз не требуется каких-то титанических усилий. Секрет тайцзицюань – это мгновение, вобравшее в себя вечность, время полной освобожденности (таково исконное значение слова гунфу). Его нельзя просто познать или как-то «оспособить», приспособить к своему пониманию. Его можно постичь, лишь терпеливо и усердно вглядываясь в глубины жизненного опыта, а это действительно требует времени. Спортивными единоборствами можно овладеть за год-два. В отношении же тайцзицюань бытовала поговорка: «занимаясь тайцзицюань, десять лет не выходи из дома». Но и десять лет постоянных занятий не гарантируют успеха. Нужно еще заниматься правильно. «Правильно» означает здесь: отдать всю свою жизнь тайцзицюань и в награду получить… жизнь, простирающуюся в вечность.

    Не сразу открывается правда тайцзицюань. И открывается как раз тогда, когда ее не ждешь. Но открывается с абсолютной непреложностью. Проще всего узнать ее, пойдя по пути, указанному канонами китайской стратегии. Оставить всякое помышление о силе и славе, постоянно расслабляться, все яснее и точнее чувствуя противника и уже непроизвольно «зная», чуя, когда он, вконец растерявшийся от вашего «вездесущего отсутствия» и уже подсознательно напуганный им, лихорадочно ищущий


    1 У Тунань. Тайцзицюань чжи яньцзю, с. 96.

    2 Чжу Датун, Сюэ Сюин. Тайцзи нэйгун цземи, с. 58.

    3 Ю Гунбао. Ин сюй ю сян, с. 20.

    4 Ю Гунбао. Суй цюй цзю шэнь, с. 19.


    лучшей точки приложения силы, попробует применить силу… только чтобы обнаружить, что он уже давно находится во власти неизмеримо более могучей силы. А вы благодаря чувствительности, даруемой расслаблением, способны отметить тот момент, когда щелкнул невидимый замочек и противник уже не выберется из западни, которую сам же себе и уготовил, но до поры до времени о том не знает. И все это происходит совершенно непроизвольно, единственно возможным путем, воздающим каждому по заслугам – т.е. по степени душевного покоя – и, следовательно, путем единственно правильным. Высшей формой мастерства в тайцзицюань считается умение одолеть своего визави так, что тот даже не возражает, не выказывает недовольства. Но в конце этого пути не бывает благодушного равенства. В схватке обязательно проявляются победитель и побежденный, мастер и ученик.

    Таков парадокс тайцзицюань: труднее всего нам дается то, что дается совершенно без усилий. Он стоит в одном ряду с парадоксом более широкого свойства: самое ценное в этой жизни – сама жизнь, любовь, чистая радость – даются нам даром. Вот почему истина тайцзицюань – эта тайна, которую мы можем хранить в себе, но которой не можем распоряжаться; тайна подлинности жизни. Но и об этой тайне, разумеется, можно говорить с разной степенью откровенности и детализации, никогда не достигая предела того и другого по той простой причине, что никакое понятие не может выразить чистой конкретности, т.е. высшей подлинности, опыта. Последняя доступна только символическому и на взгляд со стороны парадоксальному выражению, столь характерному для языка тайцзицюань. Но в данном случае такая стилистика не имеет ничего общего со словесной игрой и литературным украшательством.

    В даосской традиции, в том числе традиции тайцзицюань, она является воплощением, слепком самого бытия, имеет статус онтологической нормы. Вот почему видимая зыбкость, многозначительная иносказательность классических текстов тайцзицюань таит в себе необыкновенную четкость и строгость духовного опыта, особого рода «точную науку».

    Итак, тайцзицюань есть наука осознанной жизни. Вообще говоря, наука имеет свой объект изучения, который она делает пригодным для технического использования. Знание свойств воздуха создало ветряную мельницу, знание свойств пара – паровую машину, в атомном реакторе используется уже знание законов микромира. Тайцзицюань же есть техника использования реальности еще малопонятной и почти неизученной: внутренней мощи самой жизни как творческого и одухотворенного начала мироздания. Мы пока плохо понимаем свойства этой силы и должны больше доверяться ей. Мы еще не можем доказать со всей логической убедительностью истинность такой веры. Это не так уж страшно. Как заметил один православный подвижник, есть истины, которых доказательства оскорбляют. И если тайцзицюань учит дорожить верой и показывает, что такое ежедневно, ежечасно, ежемгновенно осуществляемая практика веры, то это вдвойне ценно и полезно для современного человека, опутанного множеством хорошо доказанных истин, но уже ни к чему не имеющего доверия.

    Коль скоро тайцзицюань есть наука познания реальности самой жизни, то нужно говорить о присущих ей различных стадиях и уровнях понимания и практики. Многие недоразумения, связанные с описанием тайцзицюань в литературе, рассеялись бы, если бы авторы более четко проводили границы между различными ступенями мастерства в тайцзицюань, ведь эти ступени соответствуют и разным способам отношения к миру, разным мировоззренческим перспективам.

    Особенно важно проводить различие между тем, что в китайской традиции именуется миром «ниже форм», и миром «выше форм». Первый еще доступен предметному знанию, и именно о нем идет речь, когда в книгах о тайцзицюань говорится о нормативных «позах» и «позициях» или принципах парных упражнений и схватки, выраженных в таких афоризмах, как «мягкостью одолевать твердость», «четырьмя унциями столкнуть тысячу фунтов» или даже «оставить себя, следовать другому». Реальность «выше форм», или «прежденебесное бытие», уже недоступна предметному описанию и поэтому редко попадает в поле зрения и китайских, и особенно западных поклонников тайцзицюань. Она не имеет умопостигаемого или в каком бы то ни было смысле идеального содержания, но представляет собой, скорее, символическую матрицу существования, и ее отношение к миру вещей коренным образом отличается от принятых на Западе оппозиций между идеями и вещами, умозрением и эмпирическим опытом или духом и материей. Оно выражено, скорее, в оппозиции бесконечно действенного «недеяния» и ограниченного действия или, если взять более усложненную буддийскую концепцию, «подлинной пустоты» и «утонченного существования». Такая оппозиция в действительности имеет характер недвойственности, взаимопроникновения противоположностей и как бы сама себя снимает, упраздняет. Она не имеет аналогов в западной мысли и пока может быть охарактеризована только предварительным и приблизительным образом.

    Как профессиональный китаист, прошедший выучку у китайских учителей, автор был просто обречен идти их путем, соблюдая все необходимые, часто странные и непонятные для иностранца формальности, обставляющие и, как иногда кажется, неоправданно удлиняющие этот путь. Но в духовном совершенствовании время имеет совершенно самостоятельное, а не только техническое значение.

    «Нам не дано предугадать…», но момент духовного пробуждения искупляет вечность.

    В результате изложение в этой книге довольно строго следует китайским канонам, знание которых, насколько я могу судить, остается совершенно необходимым условием для действительного успеха в тайцзицюань. Сделать это было тем более необходимо, что в отечественной литературе, включая и переводы западных работ, точного и полного описания школы тайцзицюань до сих пор нет. А ведь тайцзицюань – настолько тонкое искусство, что малейшая неточность в его исполнении перечеркивает все усилия и делает невозможным достижение подлинного мастерства. Недаром в классических сочинениях тайцзицюань поминается старинная китайская поговорка: «Ошибка на дюйм вначале приведет к промаху на тысячу верст в конце».

    Повторю еще раз: именно истина тайцзицюань немыслимо, невероятно проста, и именно эта ее простота часто оказывается непреодолимым препятствием для ее постижения. Простоте правды слишком многие предпочитают усложненность техники, необыкновенное усилие воли и физической силы. В результате великая правда величия жизни как она есть подменяется зрелищем и соперничеством, эксплутируе-мыми вездесущим нынче шоу-бизнесом. Уже в самых ранних текстах тайцзицюань говорится: «в мире много сторонних школ». Быть почти полностью погребенной под завалами «сторонних школ» – нередкая судьба великой правды, в том числе истины тайцзицюань. Но всегда есть возможность найти свой путь к правде. Автор счел бы свой труд не напрасным, если бы эта книга помогла найти свою дорогу к правде духовной практики начинающим поклонникам великого искусства тайцзицюань.

    Разумеется, основное внимание в книге уделяется так называемому «внутреннему достижению», способам накопления и испускания силы-цзинъ, что до сих пор остается сравнительно малоизвестной и потому загадочной областью тайцзицюань (в действительности речь идет об основе духовного совершенствования в даосских боевых искусствах). Многие странности этой практики, порой кажущиеся сверхъестественными, объясняются отмеченной выше природой жизни как чистой имманентности, потенциал которой высвобождается посредством расслабления (всегда незавершенного) тела и покоя сознания.

    Автор не стремился описать и объяснить разные чудесные явления в практике тайцзицюань. Тайцзицюань на самом деле обращена к безукоризненно здравому и трезвому уму. Тот постигнет дух тайцзицюань, кто поймет, что действительность фантастичнее самых изощренных вымыслов. И если вследствие невозможности сформулировать словесно свою правду тайцзицюань требует веры в его установки, то речь идет, повторю еще раз, о целомудренной, чистой практике веры вне доктрин и катехизисов. Эта практика – просто искреннее и мужественное пред-стояние самой открытости бытия, благодаря которому только и накапливается «золотой запас» нашей жизни, простые и надежные ориентиры жизненной мудрости. В этом отношении тайцзицюань всегда будет привлекательной альтернативой мирским путям жизни, которые навязывают неудобоносимое бремя знания, но не воспитывают потребности в искреннем и мужественном действии.

    Таким образом, главная цель книги – дать как можно более полное и точное представление о принципах тайцзицюань и классических сочинениях, в которых эти принципы изложены. Разумеется, в выборе авторитетов у автора были свои предпочтения, и их нетрудно выявить в процессе чтения этой книги. Автор следует прежде всего за патриархами современного тайцзицюань – Ян Чэнфу и У Тунанем и их учениками, среди которых наиболее ценные и подробные работы опубликовали Ян Шаохоу, Ли Ясюань, Ван Пэйшэн, Шэнь Шоу, Чжу Датун, Ван Юнцю-ань, Лу Диминь, Чжао Бинь, Цянь Тимин и др. Большой интерес представляют также публикации мастеров традиции тайцзицюань, издавна бытовавшей в поселке Чжаобао: Юань Баошаня, Цзи Цзяньхая, Ли Шижуна, Чжэн Жуя, Ху Чжуаньюня и др.

    Нет необходимости, однако, говорить о том, что усвоенными мной фрагментами реального знания тайцзицюань я обязан моему тайваньскому учителю Линь Алуну, за что я выражаю учителю Линю самую глубокую и искреннюю признательность.

    Тайцзицюань невозможно постичь по книгам (хотя от мастеров тайцзицюань можно услышать рассказы о единичных исключениях из этого правила). Но в равной мере его очень трудно, если вообще возможно, усвоить, лишь наблюдая за движениями мастера. Свойственную некоторым китайским учителям манеру обучать тайцзицюань в полном молчании никак нельзя считать оправданной или продуктивной. Как уже говорилось, не считается таковой она и в самом Китае. Автор надеется, что эта скромная публикация окажется полезным подспорьем и ориентиром как в изучении, так и в практических занятиях тайцзицюань. Вот почему в книге главное внимание уделено общим принципам и классической литературе тайцзицюань вне разделения на школы и стили, преподаваемые конкретными учителями.

    Конечно, хороший учитель – главное условие успеха в занятии тайцзицюань, но сама возможность или даже, лучше сказать, способность найти, встретить его, а главное, чему-то научиться у него во многом зависит от нас самих – от нашей внутренней готовности принять правду тайцзицюань, испытать ее реальное действие. Эта правда состоит не в выдающемся мастерстве кулачного боя, не в акробатических трюках и не в славе, даруемой успехами в поединках, даже не в богатырском здоровье или необыкновенной мудрости. Она есть только способность высвобождения безмерной мощи жизни; способность, открывающая неисповедимые глубины – или высоты – человеческого самопознания. В ней вроде бы нет ничего ценного, но без нее оказывается обесцененной, обесмысленной вся жизнь. Истинное оправдание жизни заключается в том, что она просто есть. Есть ни для чего или, вернее, для чего-то иного, чем она сама. Не зря, видно, древние говорили, что только тот сможет быть воистину, кто умеет не быть, и тот будет жить вечно, кто способен… умереть. Или, как сказано в «Дао-Дэ цзине»:


    «Небо вечно, Земля неизбывна потому, что они не существуют для себя…»


    РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ

    ИССЛЕДОВАНИЕ

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    ТАЙЦЗИЦЮАНЬ И КИТАЙСКАЯ КУЛЬТУРА

    Культурные основания тайцзицюань


    Если духовная традиция есть прежде и превыше всего тайна и подлинное «сокровище сердца», то проблема современного человека, желающего разгадать секрет неиссякаемой силы традиции, заключается не столько в недостатке знаний, сколько в умении слушать, то есть внимать с ученической доверчивостью и смирением всему, что ему передается (именно: пере-дает себя) из глубины времен; внимать всем бесчисленным отблескам внутреннего света умудренной души, «сиятельной точке» (традиционное китайское выражение) нашего первичного самообраза, в котором «ничего не рождается и не умирает».

    Этот духовный свет рассеян в легендах и безымянных речениях, видениях и житейских анекдотах, в облике, поступках, даже в последних мелочах быта великих людей – во всем, что составляет предание. Предание есть то, чему предается духовная истина, когда в акте божественной свободы: она отпускается на волю в мир; оно истину оберегает и питает. И то же предание с неизбежностью истину предает в какофонии мнений света. Вот почему предание само предается суду истории.

    В раковине предания вызревают жемчужины традиции. Не странно ли, что с виду хаотичный набор фактов и образов, составляющих предание, не только не раздражает нас, но, подобно сказке, властно завладевает нашим вниманием, внушает неподдельный интерес? Какой бы фантастичной и даже нелепой ни казалась сказка, мы легко принимаем на веру все ее нелепости и с безотчетным благоговением пытаемся постичь их скрытый смысл. И чем менее мы способны уяснить себе этот смысл, тем настойчивее его ищем.

    Как ни оценивать такую ситуацию, она подсказывает нам по крайней мере один поучительный вывод: сама разрозненность сообщаемых сведений, их видимая, порой даже нарочитая незначительность учат понимать, что в жизни… нет ничего незначительного! Разговор о пустяках счастливо избавляет нас от мнимой, выборочной многозначительности. Мы всегда предполагаем присутствие смысла даже в бессмыслице. Вот в чем состоит, пожалуй, самая благородная работа духа: открывать великое в малом и прозревать возвышенное в обыденном.

    В свете вечности и всеединства все попытки судить о важном и неважном выглядят надуманными. Но жизнь – это и не простая сумятица впечатлений, которая лишена всякой временной и пространственной перспективы и потому, в сущности, неотличима от небытия. Нет, жизнь, достойная своего имени, то есть достойная того, чтобы воистину быть, есть непостижимо-утонченный узор правды, игра граней бесконечно сложного кристалла. Как бы ни был сложен этот узор, нам дано знать, что правда жизни, подобно торжественно плывущему колокольному звону, разлита всюду и, как воздух, входит в нас с каждым вдохом, в котором мы открываемся миру, – в каждое мгновение сознательно проживаемой жизни. А значит, смысл существованию придают не знания, не то, что понято и понятно, но правильная ориентация, безупречная выверенность душевных движений, иными словами – сам путь к правде. Путь, который нужно пройти в собственном сердце. А действовать с безупречной точностью способен лишь тот, кто внутренне свободен.

    Человек в конце концов велик не тем, что он сделал или чем он является, а тем, чем он может и должен стать, когда он – еще зародыш неисповедимой будущности; когда ценнее личного его личиночное. Истинное величие человека кроется в присутствии чего-то еще не свершенного и, быть может, вовек несвершаемого. И призван человек встать на путь не только бесконечный, но даже и безначальный; путь не только все завершающий, но и все предваряющий. Ибо всякое усилие самоосознания побуждает нас опознать присутствие вечного Другого – «того, кто пришел первым», и пребудет вечно. Благодаря пребыванию в Пути, мы постигаем, говоря словами древних даосов, свой «подлинный образ, который существовал прежде нашего появления на свет». А как было известно еще Будде, то, что никогда не рождалось, не может и умереть.

    До сих пор мы апеллировали больше к жизненной интуиции, отчасти даже общепонятной житейской мудрости. Но высказанные выше наблюдения позволяют перейти к основным понятиям китайской метафизики, образующим в своем роде систематическое единство. Китайцы неспроста обозначали сознание словом «сердце». Китайский «сердечный разум» не склонен полагаться на данные умозрения, тем более «чистого». Он опирался на безыскусное, но по-своему мужественное восприятие и приятие жизни «как она есть». Он, как сказано в «Дао-Дэ цзине», мутен, ибо проникается миром. И сама жизнь переживается нами как динамическое и притом телесное (со)присутствие в мире.

    В жизни «все течет»… Но если реальность есть перемена, бытие вещей удостоверяется именно актом трансформации всего сущего. Следовательно, каждая вещь есть именно то, чем она не является, и в конечном счете все сущее погружено в бездну не-сущего, выходит из нее и в нее возвращается. Это не-сущее, как сама сущность перемен, тоже не имеет своего бытия, а представляет собой вездесущее самоотсутствие.

    Итак, бытие и небытие, или, точнее, опознанное, имеющее имя и безымянное в мире, существуют совместно и перетекают друг в друга в один неуловимый миг абсолютного превращения. Сам принцип такой связи уже Лао-цзы назвал «сокровенностью» (сюань). Такова реальность как чистая сообщительность, предел всех сообщений. Разумеется, она не имеет образа и в этом смысле «пуста», но делает возможным неисчерпаемое богатство бытия, великое разнообразие мира.

    Взаимная подстановка «сущего» и «несущего», их неуследимый круговорот и составляют то, что китайцы называли Великим Путем (да дао) мироздания. В нашем опыте он дает о себе знать в чистом аффекте жизни. Более того, этот круговорот, как возвращение к изначальному, подчиняется закону самоотсутствия: сокровенное должно само сокрыться, и круговорот Пути представляет собой, по сути, противо-движение. Подвижник Пути живет «наоборот», возвращается в состояние зародыша в материнской утробе и так обретает бессмертие. Сущность же этого противодвижения и есть чистая сообщительность, безусловная или, как говорили в Китае, «чудодейственная» соотнесенность, действительная во всякое время и во всех обстоятельствах. Вот почему абстрактные, на первый взгляд, разговоры о преемственности сущего и не-сущего имели для китайских учителей всецело практический смысл. Мастер Ван Юнцюань, например, говорил о практике тайцзицюань:


    «Отсутствующее – оно же наличествующее. Когда я занимаюсь кулачным искусством, ничего нет. Когда же я применяю его в деле, все есть. Наличествующее – оно же отсутствующее. Занимаясь кулачным искусством, отмечаешь, как действует воля, в каждом движении присутствует сознание, и ты стремишься, чтобы все наличествовало. А когда потом применяешь кулачное искусство, ничего нет»1.

    Итак, китайская мысль исходит из онтологии множественности и прославляет живое разнообразие мира. Ее организующий принцип – не параллелизм умозрительного и эмпирического, а преломление пу-


    1 Ван Юнцюань шоу ян-ши тайцзицюань юйлу цзи цюаньчжао, с. 13.


    стоты Неба не просто в мир вещей, но в затейливый орнамент, узорочье Земли. Бездне не-формы соответствует пустота декорума. Поэтому китайская мысль не знает самотождественных сущностей, дуализма идеи и материи, а признает только (не)единство единого и единичного, пустоты и конкретности, составляющее природу, к примеру, жизненных точек организма в китайской медицине (даже тела живых существ китайцы классифицировали по количеству отверстий в них).

    Понятие «единого» относится к числу важнейших в теории китайских боевых искусств. Это единое дано в бесконечном разнообразии его проявлений, или, точнее, отблесков, следов (никак не форм). Его классическое определение восходит к Конфуцию, который говорил, что в его жизни «все пронизано одним». Такое единое-единичное действительно пронизывает разные планы бытия, являет как бы бытийную ось, устанавливающую иерархию состояний. Китайское единое всему перпендикулярно. Но его главное свойство – «срединность», «центрированность» (чжун) как условие гармонической совместности всякого существования. Срединность – природа естественно-свободного состояния, свойственного просветленному сознанию или одухотворенной телесности, которые превзошли рамки субъективности. В своем качестве универсальной соотнесенности, всеобщего «согласия» (хэ) она предполагает безупречную выверенность, утонченную культивированность всех движений души и, соответственно, тела. Как сказано в древнем трактате «Гуань-цзы», «Если тело не прямо, совершенство (дэ) не придет. Если срединность не утонченна, в сердце не будет порядка». Правила культуры, по китайским представлениям, вовсе не противоречат человеческому естеству и, более того, требуют обостренного внимания к жизни тела!

    Китайское понятие единого-единичного, таким образом, не имеет отношения к трансцендентному принципу, управляющему явлениями. Оно не требует мобилизовать силы или «собрать волю в кулак». Ибо тот, кто поступает так, теряет полноту себя и, в сущности, становится врагом себе. Ван Юнцюань особенно настаивает на том, что цельность опыта, культивируемая тайцзицюань, имеет природу «согласия в превращениях» (хуа хэ), а не собирания воедино1.

    Мы можем сказать теперь, что китайское понятие Пути относится к некоему безусловному императиву жизни, ее непроизвольному и неодолимому про-ис-течению, предваряющему всякий опыт и знание. Это чистая «таковость» (цзы жань) всякого существования, в котором люди пребывают в нерушимом единстве, даже не имея между собой ничего общего. Поскольку таковость – это просто то, что не может не быть, она изначально правильна и благотворна.

    Природа таковости есть, конечно, единое-единичное и абсолютное согласие, всеобщее «как», в котором уравниваются несопоставимые


    1 Ван Юнцюань шоу ян-ши тайцзицюань юйлу цзи цюаньчжао, с. 7.


    сами по себе величины. Каждая вещь есть именно такая, какая она есть, а в равной и даже большей степени не-есть. Тот, кто постиг в себе эту истину бесподобного подобия или «сокровенной сообщительности» (сюань тун) всего сущего, способен быть «единым во многих лицах» и длить себя в череде поколений. Он не выносит предмет подражания вовне, не лицедействует, но живет в реальности «одного-как иного» (и жу), возводит себя к самому себе (точнее, восходит от не-себя к не-Себе).

    Как всеобщий принцип связи, «одно-как-иное» воплощает собой безграничную силу. Живущий им есть подлинный владыка мира, которому никто не может противостоять. А жизнь этого царя мира есть (на) следование Всепроницающему, т. е. великому пути. В пути есть только ведущий и ведомый, но они не враждуют друг с другом, ведь господином здесь оказывается тот, кто имеет больше воли к самоотсутствию, даже самоумалению перед лицом бесподобного подобия, так что в итоге самое разделение на учителей и учеников, умелых (добрых) и неумелых (недобрых) оказывается снятым, «забытым» в едином потоке жизни (см. гл. 27 «Дао-Дэ цзина»). «Неслышным велением» назвал таковость бытия даосский патриарх Лао-цзы. В другом месте своей книги (гл. 37) он говорит, что мудрый умиротворяет алчущих (т. е. подверженных себялюбию) благодаря тому, что примыкает к ним, давая возможность бессознательно приобщиться к неопределимой цельности бытия. Ибо в изначальной таковости проистечения жизни еще нет единичных «я», но все существует в-месте (одновременно своем и одном) и все уместно, все открыто всему и друг друга восполняет. Наглядным примером подобного мировидения служит многоперспективное пространство китайской живописи, где каждая вещь изображена не только в ее отдельном масштабе, но и в разных ракурсах, а все вещи соседствуют на общей плоскости картины.

    Реальность – это то, что приходит (возвращается) в мир в каждый миг нашего существования. Она есть то, чего уже нет и еще нет, но – вечно пребудет. Этот императив грядущего бытия, поистине, сильнее императива Канта. Он дает быть пророческой речи: в нем слова принимают свое значение не от видимой предметности, а от зова бытия и способности сознания открыться ему. Следование Пути – способ открыться полноте жизненных свойств в себе и так войти в (со)общение с человечеством. Оно чревато всегда еще только рождающимся словом. И поэтому жизнь «в Пути» – загадка для рассудочно-замкнутого ума, занятого пересчетом наличности.

    Пора сказать со всей прямотой: секрет тайцзицюань – это особое состояние всеобщей, безусловной сообщительности, врожденная всему живому способность «откликаться-соответствовать» (гань-ин) прежде появления нашего «я» и индивидуальной рефлексии. Нечто сродни «обратной связи» (fееdback), которая считается сегодня в биологии основой жизни. И поскольку бытие есть воистину событие, мастерство в тайцзицюань представляет собой только «соответствие переменам», для чего нужно уметь «следовать импульсу перемен», чрезвычайно утонченному, принципиально необъективируемому. Слово «импульс» в древности обозначало также «быть вблизи». Мы не можем ни знать Путь, ни пребывать в нем. Мы можем быть только «вблизи» правды. И оставлять себе простор для неисчерпаемых метаморфоз.

    Неудивительно, что даосские мудрецы, эти «люди Пути» (дао жэнь), находятся в неоднозначном отношении с миром. Они могут выглядеть «покойным как мертвец», но в своей мертвенности «являют драконий облик» (апофеоз жизненности). Они блюдут «глубокое безмолвие», но их молчание взрывается «громоподобным гласом». Их грозный вид свидетельствует об их доброте, их щепетильность выглядит беззаботностью. Почему? Потому что они живут творческими метаморфозами жизни, отсутствуют в себе, и все происходящее с ними выводит на нечто другое, даже совсем другое. Вся их жизнь – призыв «стать таким, каким еще не бывал». Вот она, великая «форма самоотсутствия», которую ищут мастера тайцзицюань.

    Взгляд со стороны всегда обманывается в человеке Пути просто потому, что последний и не имеет своей застывшей, узнаваемой формы. И заметим, что не имеющий установленного образа мудрец своей неуловимостью вселяет тревогу и страх в профана, не понимающего истины самоотсутствия, и вынуждает его ради защиты от угрозы неведомого какую-то форму принимать – неизбежно бесполезную (таков главный принцип китайской военной стратегии). Тот, кто отождествляет себя с чем-либо, кто решил, что знает себя, неизбежно проиграет. Но он лишь получает по заслугам, собственным невежеством готовит свое поражение, которое нельзя считать ни трагедией, ни даже, наверное, драмой. Ведь мудрый своим усилием духовного совершенствования лишь непроизвольно провоцирует других на самоопределение, а сам высвобождает мир «утонченных превращений», сиятельный «полдень мира», когда тени сливаются с телами, явь неотличима от сна, все равно реально и нереально.

    Вот почему образ человека в китайской культуре всегда отмечен печатью кукольности, несет в себе что-то от «китайского болванчика», ведь кукла – существо хоть и резвое, живое, но пустотелое, игрушечное и притом преображающее, ибо оно представляет не индивидуальность, а родовое начало жизни. Кукла живет в сиянии праздника, как часть ритуала, утверждающего соприсутствие иного и реального. В другое время ее можно с легким сердцем сломать – хотя бы ради того, чтобы обнаружить ее пустоту. Вот почему жизнь куклы – сюжет в Китае в высшей степени серьезный, но не трагический.

    Если уж речь зашла о театре и если театр есть выражение глубинных основ человеческой социальности, акт созерцания обществом самого себя, то как не сказать, что сама мимика китайских актеров, их как бы вздрагивающие, импульсивные движения, нарочито играемые, утрированные эмоции, пластические позы суть свидетельства духовного бдения, обостренной чувствительности, предшествующие предметному знанию и опыту. Оттого же они внушают образ затаенного покоя души, который дарует ясность сознания.

    Итак, китайская традиция оправдывалась событием самоотсутствия. Ее истина как Путь есть глубоко осмысленное, внутренне свободное и безукоризненное, а потому неизбежное движение. Движение глубоко осмысленное потому, что оно устанавливает наше родство с чем-то, точнее, даже с кем-то, кто бесконечно нас превосходит – инвариантом всех вариаций, предком всех живущих. Французский философ Э. Левинас говорил в связи с таким движением о «литургической смыслонаправленности действия». И действительно, традиция боевых искусств в Китае, как и вся традиционная культура этой страны, выросла из размышления о роли и месте ритуала в человеческой жизни и являет собой, пожалуй, наиболее утонченный и законченный продукт такого ритуалистического жизнепонимания. Эта традиция, подчеркнем еще раз, обладает не столько познавательной, сколько именно практической ценностью и ориентируется на виртуальное измерение опыта. Она не предполагает присутствие в опыте или в тексте смысла, сводимого к субъективным намерениям автора.

    Традиция передает – и вечно предает – смысл, который не принадлежит никому. Она учит не правильному знанию, а правильному действию и даже, точнее, правильной ориентации в жизни. Наследующий великому пути поступает правильно, не придерживаясь никаких правил. Китайская традиция неизменно противопоставляет Путь, с одной стороны, «учениям», с другой – техническим приемам и навыкам, часто презрительно именуемым в даосской литературе «ничтожной техникой» (сяо шу).

    Путь, стало быть, не есть ни отвлеченные идеи, ни техническое знание или навык. Что же он такое? Нечто, объединяющее людей прежде и помимо их мнений, а именно: цельность и полнота спонтанно-должным образом ориентированной жизни, т. е. жизненное движение, согласующееся с природой всего сущего. Люди едины по заданной им сообщительности, которая предшествует общепонятному общению. Мы живем аффектом, действующим в нас прежде всякого знания. С этой точки зрения возможен даже, как было принято говорить в традиции китайского военного искусства, «путь обмана», поскольку обман по определению не вмещается в предметное знание (мир, напомним, есть для китайцев «обманчивый образ»).

    Путь нельзя знать или описать, им можно только идти. Свойственная японцам манера присваивать приставку «путь» (до) учению религиозных сект или отдельным видам предметной практики от чаепития до спортивной борьбы свидетельствует скорее об отсутствии подлинного понимания традиции. Нечто подобное можно наблюдать и в Китае на позднем этапе его истории, в условиях разложения традиционного миросозерцания. Но понятие «путь» может быть присвоено добродетели или глубинной интуиции целого рода, ведь наследование поколений, течение самой жизни происходит помимо и прежде нашего индивидуального знания. Его вместилищем выступает свод текстов, сложившийся и передаваемый в определенном роду (со временем уже неотличимом от школы, каковая в Китае приравнивалась к семье). Как в каждом клане с его разделением на прямые и боковые ветви, этот свод состоит из безусловно авторитетного канона и отчасти сомнительных прибавлений и комментариев.

    Итак, в свете китайской философемы Дао не существует универсально-отвлеченной истины. Но существует как бы «врожденное», изначально заданное откровение жизни, ибо каждому человеку в глубине его опыта доступна правда бытия, которая столь же очевидна, сколь и неизъяснима. И чем более она внятна внутреннему опыту, тем более сокрыта в предметном знании.

    Даосская школа есть культивирование жизни в ее возвратном движении от природной данности к абсолютной заданности равнозначной духовной силе. Ибо нет ничего более духовного, чем жизнь в ее исконном естестве. Весь лексикон даосской традиции отсылает к этому исходному состоянию, что делает даосские тексты непонятными и загадочными для тех, кто скован своей субъективностью. Такой человек просто неспособен соотнести их с чем-либо в своем самообразе. Зато мудрый, согласно даосским заповедям, «изготавливается прежде других», «прозревает мельчайшее», «пребывает у истоков вещей» и потому всегда имеет успех (именно: всегда успевает) и «сохраняет себя в целости».

    Из сказанного следует, помимо прочего, что, согласно философии Дао, ученик в известном смысле первичнее и значительнее учителя (равно как читатель предваряет писателя). Даже первый мудрец в мире наследовал кому-то. И никто из его признанных последователей не может обладать полным и окончательным знанием истины, которую он завещал им, и которую, впрочем, они вольны открывать сами в гуще повседневного существования. Предание, питающееся всеми доступными и даже явно сомнительными сведениями о правде, выразительно свидетельствует о неисправимой ограниченности знания. Правда традиции никем не предъявлена. Она только возможна. О ней можно только свидетельствовать. Или, как говорили древние подвижники Пути, истина пребывает между возможным и невозможным. Следовательно, истина неизбежна как раз в силу своей невозможности!

    Боевые искусства как путь личного совершенствования остаются в Китае таинством даже для авторитетнейших мастеров – нет предела Пути. И наивность новичка в этом деле, с ученической кротостью записывающего все, что он слышит об «искусстве кулака» от учителей, оказывается сродни мудрости самых авторитетных наставников этой почтенной традиции. В их обществе, где каждая школа хранит свой секрет и каждый в конце концов стоит сам за себя, можно наблюдать то же глухое соперничество, но и ту же жажду опознания следов правды, тот же искренний интерес к чужим достижениям, как и в среде учеников. Ученичество дает ключ к пониманию тайны учительствования. Недаром наивность учеников Конфуция, простодушно записывавших свои воспоминания об учителе, породила самую мудрую книгу Китая, главный канон конфуцианства.

    Поистине различие между учеником и учителем в китайской традиции – это только различие в широте кругозора: ученик видит и знает меньше, чем учитель, он больше привязан к своему частному мнению, одним словом, более ограничен и пристрастен, чем учитель, но ограниченность – точнее, сознание своей ограниченности – остается вечной спутницей совершенствующегося человека. В сущности, учитель потому и способен учить, что он лучше ученика сознает необходимость учиться. Вот почему, как говорили мастера боевых искусств в Китае, «без учителя нельзя обойтись ни дня». Учитель совершенно необходим, потому что он есть воплощение той вечной «инакобытности», которая одна способна привести к правде. Сознание обманывает себя, избирая более удобный и легкий путь. Учитель ставит границу ученику, заставляет его «идти наоборот», «действовать иначе» и тем самым – постоянно взбадривает ученика, заставляет пробудиться его сознание.

    Из сказанного следует, между прочим, что отдельные школы боевых искусств не могут определить, какая из них обладает «высшей истиной», то есть какая «лучше» других. Все они находят себе оправдание в чем-то «ином», чем они есть. Отсюда и вся деликатность их взаимоотношений, отягощенных всеми тонкостями «китайских церемоний», ибо эти отношения призваны, помимо прочего, скрывать взаимное недоверие и даже, увы, неспособность обосновать в отвлеченных понятиях разумность дела своей жизни. Но отсюда и твердая убежденность в том, что «Небо не благоволит какой-либо одной школе» и что не существует «единственно верной» или «самой эффективной» системы боевых искусств, что остается самоочевидной истиной. Разнообразие же стилей и даже рознь между школами таят в себе сознание приверженности единой правде традиции, хотя сознание это остается сугубо внутренним, невыказанным. Мир подвижников Пути – семья одиноких странников.

    Самая великая тайна заключается, быть может, совсем не в том, что где-то есть совершенное знание, скрытое от других. Эта тайна есть, как говорили в Китае, «чудесное совпадение» знания и незнания, ограниченного и безграничного, внутреннего и внешнего. Знак мудрости – умение воспринять явленное как отблеск сокровенного. Разнообразие внешнего мира указывает на самодостаточность внутренней правды. Как отмечал известный мастер «искусства кулака» Сунь Лутан в предисловии к своей книге «Изложение подлинного смысла кулачного искусства» (1923),


    «Путь в мире – один, и хотя приемы разных школ кулачного искусства несходны, их принцип тоже един».


    Сунь Лутан прикладывает принципы китайского мировоззрения к боевому искусству, когда заявляет, что все его школы «имеют своим истоком пустотно-отсутствующее и находят свое завершение в пустотно-отсутствующем». Речь все о той же полноте жизни, которая дается в своем отсутствии. Китайские описания человеческой деятельности всегда осенены какой-то неземной, «небесной» глубиной, каковая не чужда человеку и даже составляет его сокровенную суть.

    В традиции боевых искусств Китая эту реальность часто называли «изначальным всеединством», «изначальным смешением всего в одно» (хунь юань). Всеединство здесь уже семантически имеет явно выраженный динамический аспект: оно предполагает знакомые нам круговорот, свертывание, служащие восполнению бытия, «согласие в превращениях». Слово же «изначальное» нередко в чисто китайском вкусе записывали сходно звучащим иероглифом, который означает «завершенность», «полноту», придавая этому понятию еще и другой, как бы тайный смысл. Что ж, альфа есть омега, отец есть сын: исток всего есть обещание законченности всего.

    Проиллюстрируем высказанные соображения отрывками из интересного трактата о фехтовании, который так и называется: «Канон меча изначального всеединства», написанного, если верить традиционной датировке, в конце XIV в. В этом трактате, несмотря на его раннее происхождение, содержится глубокое и на удивление полное изложение мировоззренческих посылок тайцзицюань (существует даже школа этого искусства, именуемая «тайцзицюань изначального всеединства»). Автор трактата, отшельник-даос Би Кунь, трактует боевое искусство в категориях, так сказать, антиномического единства его внутреннего и внешнего измерений: первое воплощается в «изначальном всеединстве» и соответствует покою, срединности и внутреннему опыту, второе соответствует «первозданному началу», а вместе с ним движению, полезности и отвлеченному пониманию. Второе обусловлено первым, но существует с ним наравне. В их «сокровенном подобии» – секрет жизненности предания. Но в предании должны быть учитель (по-китайски буквально «прежде рожденный») и ученик. Приоритет в искусстве меча принадлежит, по Би Куню, «изначальному всеединству». Би Кунь пишет со ссылкой на «Дао-Дэ цзин»:


    «Все мироздание - это развернутое естество (букв, тело) всеобщего смешения, и это естество скрывается в тайне. А применение изначального есть внешний облик искусства. Смешение - это согласие, а изначальное - это одно. Небо чисто благодаря этому одному, Земля покойна благодаря этому одному, а человек одухотворен тоже не иначе как благодаря этому одному. Когда эти трое входят в согласие всеединства, возникает неразрушаемое тело. Когда одно становится тремя в сокровенности изначального, является неопровержимая польза…

    Во всеединстве есть покой, и благодаря нему избегаем обремененности. В сокровенности есть изначальное, и поэтому покоем управляем движением. Импульс всех действий, утонченность всех приемов проистекает из несознавания и обусловлены круговращением таковости всего сущего. Сообразно времени владеешь изменениями, сообразно силе держишь в своей власти противника. Когда постигнут секрет телесности и ее применения, познан в его вездесущности дух таковости и собрана воедино нетварная сила, тогда посредством недеяния все делается, взаимодействие покоя и движения все подкрепляет, а смена Инь и Ян находит всему применение. Как обрести тайну изначального без всеобъятного начала? Как явить благую силу всеединства без величия изначального?»


    Откровеннее и не скажешь: самоотсутствие – это зеркальность, призрачность бытийного изобилия. Начало всего происходящего – точка бесконечно утончающегося само-различения, символический микрокристалл мира, где есть только отношение, соотносительность, где все исчезает прежде, чем обретает форму, и где поэтому все может быть – и не может не быть в этой абсолютной таковости бытия. Миром правит тот, кто может предвосхитить все явления; кто способен осветить светом не-субъектного разума тончайшие метаморфозы бытия, где уже (или еще) нет различия между знанием и существованием, духом и материей, где жизнь пребывает в ее абсолютной и притом динамичной цельности.

    Отметим одну интересную особенность даосских текстов о духовной практике, заметную уже в «Дао-Дэ цзине»: «внутреннему знанию» или «достижению» отдается в них явное предпочтение. Нельзя стать мастером кулачного боя, не имея должного внутреннего состояния, не обретя без-


    1 Би Кунь. Хуньюань цзянь цзин. // Чжунго гудянь усюэ мицзи лу. Т. 1, с. 172.


    мятежного покоя в сердце. Нет ничего полезнее покоя, вроде бы не имеющего никакой пользы. Но это внимание к «внутреннему достижению» не мешает даосским авторам признавать равноценность внутреннего и внешнего аспектов мудрого действия. Здесь нет противоречия. Истина как реальность присутствия, переживаемая с неоспоримой убедительностью, обусловливает истинность ее проявления, что бы то ни было. Для просветленного взгляда изнутри вовне все явленное реально.

    Правда, речь идет не о явлениях, а о чистой явленности, выразительности как таковой. Напротив, внешнее видение, знающее только репрезентацию, обречено блуждать в лабиринте рассуждений о логических соответствиях заведомо несходного: образа и его прототипа. Би Кунь, как принято во всякой традиции, отдает предпочтение внутреннему, но в то же время внутреннее и внешнее для него равно реальны и ценны. Он говорит, в сущности, о «духе таковости», духовном измерении чистой имманентности. Безымянная реальность и доступные именованию образы сходятся для него в «утонченной тайне» мира: неопределимой смычке внутреннего и внешнего.

    Тайцзицюань разделяет эту важную посылку традиции. Она относится к «внутренним школам», обладавшим наибольшим авторитетом, и в практике тайцзицюань «внутреннему достижению» (нэй гун), заведомо непереводимому в отвлеченные понятия, отдается безоговорочное предпочтение перед внешней формой. Но это не означает, что внешний образ тайцзицюань неважен и несуществен. Напротив, он есть единственное достоверное свидетельствование о правде этого искусства. Ибо явленное здесь есть не что иное, как образ отсутствующего и даже единственно возможный способ его существования. Все есть, когда ничего нет. Современный мастер тайцзицюань Ван Юнцюань говорит об этой «диалектике» Дао в таких словах:


    «Отсутствующее – оно же присутствующее. Когда я занимаюсь кулачным искусством, ничего нет. Но когда начинается схватка, там, где случается контакт, тут же появляется «присутствующее». Присутствующее – оно же отсутствующее. Когда я исполняю разные формы применения силы, я стремлюсь к «присутствующему»… В конце концов и в момент применения тайцзицюань ничего нет, так что присутствующее – оно же отсутствующее»1.


    В конечном счете реальное в даосской традиции – это просто неисчерпаемая конкретность опыта прежде длительности и протяженности, и перед ней равно реальны и нереальны как метафизические идеи, так и предметный мир. А потому нет ничего более таинственного, чем спон-


    1 Ван Юнцюань шоу ян-ши тайцзицюань юйлу цзи цюаньчжао, с. 13.


    танность и, следовательно, обыденность самой жизни. В трактате Би Куня сообщается:


    «Необычное прячется в обычном, обычное входит в необычное. Удивительное исходит из обыденного, утонченность исходит из простодушия…»


    Этот мир в его неисчерпаемой конкретности, безусловной (за)данно-сти есть не собрание вещей, а поток эфемерных переживаний, бездна мгновений-вспышек, подобных фейерверку или звездному узору неба. Невозможно зафиксировать, разделить на части действие «изначального всеединства»:


    "В пределе всего является ослепительный свет, и следы человека исчезают. Тело стремительно летит, и меч витает неуследимо. Порой, повинуясь безудержной воле, уносишься за тысячи ли. Порой покойно сидишь в четырех стенах, духом чуя непоколебимую искренность…»


    Мир непрерывно возвращается к своей таковости – одновременно протобытию самоскрывающегося всеединства и чистой явленности мира вещей, пусть даже эта явленность есть не более, чем «обманчивый образ». Здесь вся загадка китайской любви к непритязательности и вся тайна китайского повествования, где фантастика рядится в одежды повседневности и повседневность дышит фантастикой, где главным чудом оказывается просто – если это просто – «жизнь, как она есть». Если мир вокруг нас – это только «обманчивые образы», его можно с легким сердцем оставить. Но куда мы уйдем?…

    Мы можем теперь лучше понять особенности языка китайской традиции и, в частности, значение ее фольклорного наследия со всеми его легендами, анекдотами, песнями, изречениями, афоризмами. Во всех своих проявлениях – это язык иносказания, сообщающий о полной непосредственности чувства. Считалось, что в школах боевых искусств, как и в других областях традиционной практики, знание передается посредством «сердечной встречи» ученика и учителя, а для этого потребно слово, сказанное «к месту и ко времени», слово текучее, переменчивое, растворяющееся в потоке жизни. Естественно, подобные наставления были, как правило, ориентированы на слуховое восприятие и имели вид рифмованных строф и поговорок. Это обстоятельство стало причиной многих разночтений, невольной, а нередко вольной путаницы терминов, всевозможных недоразумений в письменных текстах и устных преданиях.

    Роль устной речи в традиции особенно примечательна, ведь эта по природе своей интимная, требующая импровизации речь всего полнее и достовернее воспроизводит творческую работу духа, самое состояние открытости «вечноотсутствующей истине», в котором говорят как бы «наугад», изрекают вещее, еще не получившее фиксированного значения слово. Даже оговорки и недоразумения, без которых не бывает живого устного слова, по-своему убедительно свидетельствуют о природе реальности как творческого события.

    Слово «с секретом» надо отгадывать. Традиция потому и жива, что еще не сказала своего «последнего слова». Ведь в устной и особенно диалогической речи слово в его привычном словарном значении изменяет себе, устраняет себя и так указывает на саму суть Пути – всеобщее самопревращение. Такова природа исконной литературной среды традиции – афоризмов, поговорок, анекдотов, т.е. литературных форм, которые очерчивают собственную границу, преодолевают себя. Между живой, пронизанной иронией и юмором беседой и рассуждением о Пути есть прямая преемственность в том, что сами понятия в китайской философии вечного становления призваны уводить за собственные пределы. Уже семантически природа основных категорий китайской мысли – «пустота», «забытье», «сокрытие» и проч. – есть именно самоизменчивость: пустота, чтобы быть собой до конца, должна опустошиться, забытье – забыться, сокрытие – сокрыться и т.д. Вот и в сознании, согласно постулатам китайской традиции, «не должно быть сознавания».

    Правда предается преданию и предается преданием, которое предается себе и… передает правду.

    И вот китайские учителя, говоря одно, не могут не подразумевать и другого, даже обратного. Оттого и всеединство Великого Пути несводимо к общим определениям, но дается только в частностях, в соскальзывании смысла в нюансы опыта, единичные «случаи», где внезапно сходится несходное.

    Речь не просто о словесном экспериментаторстве. Язык традиции, как мы увидим, очень точно, даже методически точно описывает определенную реальность, о которой современный человек имеет в лучшем случае смутное представление. Я называю эту реальность символической, потому что она доступна только символическому выражению, все предваряет, предвосхищает, но предстает зеркально-перевернутым образом всего сущего. Покой является символом движения, семя – символом плода.

    Лава бытия, марево жизни, выраженные в изменчивых понятиях и стихии устной речи, не лишены определенной структуры, некоего символического строя, подобного музыке самой природы, и этот порядок запечатлен, помимо прочего, в лаконичных письменных заповедях, которые, по сути, ничего не разъясняют и не излагают, ни от кого не исходят и ни к кому конкретно не обращены, а лишь напоминают о качествах опыта, постигаемых в практике школы. Если устная речь подобна бескрайнему бурному потоку, увлекающему сознание в неведомую будущность, то письменные заповеди традиции – кристаллы духовного опыта, выпавшие на дно этого потока и отсвечивающие вечностью.

    Есть еще один непременный атрибут духовного подвижничества в Китае – генеалогия школы, где указаны имена учителей и их учеников. Об огромной, даже исключительной значимости родословного древа в китайской традиции уже говорилось. Этот лапидарный, можно сказать, сугубо деловой документ удостоверяет преемствование духовного Пути в череде поколений. Что может человеческий ум прибавить к великому событию вечнопреемствования бодрствующего сердца? Что может он «уразуметь» в нем? Родословная – это летопись чистых событий, совершенно лишенная «идейного содержания», какой бы то ни было литературности. Это книга чистой практики, предмет которой есть, говоря словами древнего комментария к «Книге Перемен», «то, чем люди каждый день пользуются, а о том не ведают». Так в «Книге Перемен» определяется реальность Великого Пути. И с полным на то основанием: о пути, как уже говорилось, нельзя составить отвлеченного знания – его можно только пройти. Пройти сквозь пространство и время.

    В китайской традиции боевых искусств это предпочтение практики перед знанием порой выражается в самых резких формах. Так, современные учителя старинной школы Сливового Цветка (провинция Хэбэй), насколько мне известно, не имеют никаких легенд о происхождении школы и личности ее основателя и даже не рассказывают о каких-либо памятных событиях из ее истории. Судя по опубликованным материалам – еще довольно-таки скудным – о других «народных» школах Северного Китая, этот пример далеко не единичен.

    Что ж, такое положение дел можно прокомментировать старинной поговоркой китайских учителей:


    «Оперная ария – на устах, кулачное искусство – на руках».


    Извечное сосуществование, соположенность письменного и устного слова в школах боевых искусств получает более четкое оформление в универсальной для всех традиций иерархии словесных жанров: есть канон и есть комментарии к нему (как правило, имеются еще и субкомментарии). В свою очередь эта иерархия есть параллель двуединства телесной и духовной жизни, внутреннего и внешнего в нашем личном существовании. Другими словами, двуединство канона и комментариев воспроизводит структуру человеческого опыта.

    Китайская традиция в особенности настаивает на взаимопроникновении внутреннего и внешнего измерений бытия. Она утверждает, что мудрость и всякий частный опыт, сознание просветленное и обыденное не едины и едины, не смешиваются – и друг в друге пребывают. Учитель, конечно, – не ученик; он непостижим для ученика, он – хранитель таинства. Он, как говорят старые учителя ушу, «и сидит, и говорит, и держится не так, как обыкновенные люди». Но учитель живет, говоря словами древнего даосского речения, «погребенным среди людей»; ничто человеческое ему не чуждо – даже привычка к курению (многие мастера боевых искусств как раз не прочь покурить). А впрочем, что значит внешнее для того, кто живет внутренним?

    Теперь мы можем лучше понять и некоторые особенности практики обучения ушу в Китае, весьма смущающие европейцев. На Западе наука строится на ряде аксиом, которые служат основой для последовательно выводимых умозаключений, и учащийся движется от простого к сложному, имея возможность в любой момент повторить и обосновать свой мысленный путь. В школах ушу обучение начинается с отдельных и часто очень несходных упражнений, как бы очерчивающих некое внутреннее, не-мыслимое пространство жизненной правды, и лишь по прошествии долгого времени к ученику приходит понимание изначальной цельности этого пространства. Понимание чисто интуитивное, неизъяснимое, несущее в себе бесконечную глубину жизненного опыта. Мы имеем дело с движением от фрагмента к целому, или, точнее, открытием целого непосредственно в самом фрагменте.

    Поэтому учитель в традиции подвижников Пути отличается от ученика как раз не тем, что он «больше знает». Как сказал родоначальник даосизма Лао-цзы, «тот, кто занимается науками, каждый день приобретает, а тот, кто претворяет Путь, каждый день теряет». Здесь человек может быть учителем потому, что владеет секретом вечнопреемственности просветленной жизни. Разница между учеником и учителем – это разница в перспективе созерцания: ученик смотрит извне, учитель – изнутри.

    Что же такое эта «вечнопреемственность просветленной жизни»? Ответа нет. Вернее, он дается, или, что то же самое, за-дан прежде самого вопрошания. Правда сердца предвосхищает и объемлет все сущее. Великая тайна первочеловека, таящегося в глубине нашего опыта и рассеянного в предпосланных сознанию бесчисленных качествах жизни, остается неразгаданной даже для самого знающего подвижника Пути.

    Остается сказать вместе с китайскими учителями, что боевые искусства как духовная практика «следуют превращениям Неба и Земли» и сами являются прообразом неисчерпаемого изобилия бытия. В даосской школе Дикого Гуся, по свидетельству ее нынешней главы, столетней Ян Мэйцзюнь, имеется более семидесяти различных комплексов упражнений. В первоначальном комплексе тайцзицюань насчитывалось более 640 моментов «выброса внутренней силы». Незнание же (точнее, неумение правильно исполнить) даже незначительной части комплексов нормативных движений не позволяет ученику стать полноценным учителем кулачного искусства.

    Таким образом, реальность в китайской традиции понимается как Одна (в смысле сплошная) Перемена (и хуа). Этим понятием обосновывается органическая преемственность мира и человека в китайской мысли, которая всегда исходила из посылки о том, что человек пребывает в мире, а мир – в человеке.

    Речь идет, впрочем, не о субстантивном тождестве того и другого. В континууме Одной Перемены человек и природа претерпевают превращения, преодолевают себя, смыкаются по пределу своего существования. Способ бытия Перемены (неотличимой, кстати, от бесконечного ряда метаморфоз мира) и есть не что иное, как граница, сама предельность существования. Но это граница, которая обусловливает полноту бытия каждой вещи; она равнозначна «таковости», или «самоестественности» (цзы жань) всего сущего.

    По той же причине бытие Превращения есть одновременно единое и единичное, принцип единства и принцип множественности. Оно извечно проецирует себя вовне, опознается одновременно как нечто отсутствующее, сокровенное и предельно обнаженное, пребывающее в «тени» и «следе» – явленности без содержания. Оно предвосхищает формы и исчезает даже прежде, чем обретет зримый образ. Оно есть внутренний прообраз виртуальной реальности, бесконечного потока становления, семя жизни, которое неотличимо от предельной полноты жизненных свойств вещей.

    В свете философемы Превращения человек и мир, как и все вещи, вовлечены в беспредельный поток перемен; они связаны отношениями не просто подобия, а, так сказать, преображающего взаимодействия, творческой совместности. Качество всегда уникально, и вещи в китайской картине мира никогда не тождественны, но пребывают в «согласии» (хэ). В человеке, согласно философии Перемен, под внешним («человекообразным») обликом пребывает нечто совсем иное – бездонная глубина пустого, покойного, безмолвного, «чуждого человеческим понятиям» Неба, несотворенное не-единство Хаоса. Да, Хаоса, ибо китайская традиция выстроена на онтологии множества и чистого различия, предельной рассеянности, не скрываемых никаким обобщением, никаким трансцендентным принципом.

    В начале всего, согласно даосской философии, лежит хаотическое всеединство всего и вся, оно же Беспредельное. Деятельный Человек и вечнотекучий Хаос едины, конечно, не по формальному тождеству, но – в завершенности, внутренней полноте своего бытия, которая есть конкретность действия, полнота событийности сущего. Человек не утверждает себя здесь в своей антропоморфной, гуманитарной реальности. Человек и мир преемственны в общем для них истоке.

    Вездесущей средой этого непостижимого, но глубоко интимного взаимодействия человека и мира китайцы считали некий духовно-материальный субстрат всего сущего (обычно он обозначается термином ци). В своем истоке такой антропокосмический субстрат есть именно Единое ци, но, подобно реальности превращения, является также принципом множественности бытия: ци есть конкретное качество того или иного жизненного состояния и обладает самыми разными характеристиками. Ци, как и Пустота, и Небо, и само Превращение, принадлежит «внутренней реальности», которая предваряет, предвосхищает всякое бытие (хотя и не противостоит вещам как отдельная метафизическая сущность).

    Чтобы понять способ мышления, лежащий в основе практики тайцзицюань, нужно перестать мыслить в привычных нам категориях сущности, идеи, субстанции, формы, а равно логического тождества и различия. Событие утверждает подобие разного и единство бесконечного разнообразия. В его свете все сущее есть одновременно и несущее, «то» и «другое». В мире событийности нет репрезентации: в нем не в чем и нечему выражаться. В нем есть только превращение.

    Соответственно, тезис о «единении человеческого и небесного», лежавший в основе китайской традиции, вел к признанию недвойственности явленного и сокрытого, единичного действия и бесконечной действенности, формы и бесформенного. В мире нет одного-единственного «истинного» принципа или порядка, нет общей для всех меры или точки отсчета. И самое творение мира в китайской философии перемен предстает как внесение в бытие все более тонких различий. Человек в традиции – это не предмет, а отношение, сходство несходного, реальность же есть бесконечное саморазличение: время, которое позволяет «временить», и пространство, извечно опространствующееся.

    Итак, реальность как Великий Путь есть, по китайским представлениям, неисчислимо малый (но и всеобъятный!) круговорот, в котором все сущее возвращается к себе и удостоверяет себя самим актом превращения. Все есть там, где его нет, или, как сказал Гёте, «все преходящее есть подобие». Мир не просто сложен, но сложен из самого себя и в себя складывается. В свете «утонченного бытия» всего сущего все вещи накладываются друг на друга и каждая из них не просто подразумевает, но реально заключает в себе свою антитезу, свою инаковость. И более всего это присуще самому человеку, что, по китайским понятиям, дает ему действительную свободу.

    Мы можем наблюдать последствия такого взгляда на мир в склонности китайцев толковать о человеческой деятельности, превыше всего о творчестве, в категориях «заимствования» (цзе). Зачем утруждаться самому, когда можно занять то, в чем нуждаешься, у мира? Древние китайцы часто записывали тексты так называемыми «заимствованными иероглифами», создавая некое подобие тайнописи. В садовой архитектуре Китая особенно ценился прием «заимствования пейзажа» (цзе цзин), когда в виды сада включались элементы окружающей местности. И как не вспомнить выглядящие совсем как настоящие капусту из яшмы, виноград из стекла или «мясо» из бобов в китайской монастырской кухне? В тайцзицюань тоже придается большое, едва ли не исключительное, значение приему «заимствования силы» (цзе ли), т.е. использования силы противника против него самого. Конечно, для успешного осуществления этого приема требовалось прежде всего умалиться самому, полностью открыться миру. Китайская мудрость учит пользоваться не своей силой, а своей слабостью!

    Между тем «заимствование», «перенятие» иного (одновременно другого и одного, единого и единичного) бытия подразумевает и более фундаментальное событие, которое Лао-цзы называет «следованием» (шунь), а другой даосский патриарх, Чжуан-цзы, еще откровеннее «оставлением» (фан). Всеобщий путь мироздания, этот исчезающе малый круговорот от (не)себя к (не)себе, не имеет идентичности и не может держать даже сам себя. Он «оставляет все», пред-оставляет всем вещам быть тем, чем они не могут не быть. Даосское «следование» есть в действительности восполнение бытия каждой вещи в собственном само-оставлении, оно имеет моральный смысл и по справедливости должно именоваться «пособлением».

    Мир расцветает в миг самоотсутствия просветленного сердца. Даосский подвижник благословляет мир покоем самооставленности, как об этом свидетельствуют строки старинного, почти безвестного – а как иначе? – мастера тайцзицюань, воспевшего мудрость пребывания в ином:


    «Небо вечно, Земля не преходит: они не перестанут быть. Твое сердце отсутствует, я сам покоен. Умчись хоть на край мира – никто не заметит. Весенний ветер наполняет свирель на террасе харчевни»1.

    Оставить себя – значит оставить все нажитое и приобретенное, все бремя собственного «я». В даосских боевых искусствах мы имеем дело с чем-то, что бесконечно превосходит собственно «искусство», вообще всякую предметную практику с присущими ей навыками, умениями, техническим знанием и проч. Речь идет о чистой конкретности опыта,


    1 Цит. по: Ян Шанхоу тайцзицюань юнцзя чжэньцюань, с. 35.


    несводимой к тому или иному познаваемому содержанию, но всецело операциональной и потому обладающей определенным качеством, составляющей «памятный момент» в жизни.

    Отсюда, кстати сказать, и особые трудности, связанные с именованием традиции так называемых боевых искусств в Китае. Для этой традиции нет вполне приемлемого обозначения не только в европейских языках, но даже и в китайском.

    Общеупотребительный нынче термин «ушу» вошел в обиход только в последние десятилетия и притом имеет явный технический оттенок, свойственный терминологии современного спорта. В гоминьдановском Китае (20-40-е годы XX в.) и на современном Тайване принят термин «гошу» (букв. «государственное искусство»), созданный, вероятно, в подражание и одновременно в противовес японцам, которые свою национальную борьбу сумо называли «государственным спортом». В старой китайской литературе чаще всего фигурирует выражение «цюань шу», то есть «искусство кулака». Наконец, среди китайцев Юго-Восточной Азии и на Западе распространен термин «гунфу», традиционно обозначавший различные виды духовного подвижничества и, как следствие, те или иные «чудесные» способности даосских и буддийских подвижников. Еще и сегодня занятия боевыми искусствами в Китае называют «тренировкой ради гунфу» (лянъ гун). И действительно, в своих традиционных, или, как говорят в Китае, «народных» (в противоположность официальному спорту) формах ушу отнюдь не ограничивается искусством собственно рукопашного боя. В наши дни настоящий мастер традиционной школы в китайской деревне, как и раньше, – не только непобедимый боец, но также и врачеватель, даже знахарь, заклинатель духов, знаток таинственных обрядов, и его «духовные достижения» (то, что в Китае называют вэнь гун,- «культурные» или «гражданские достижения») внушают даже больший страх и почтение окружающих, нежели «боевые достижения» (у гун).

    Итак, в традиции боевых искусств Китая существует неприметная со стороны, но очень существенная грань, отделяющая истинного мастера от тренированного спортсмена. Различие между тем и другим сродни различию между электродвигателем и паровой машиной: здесь неодинаковы сам способ извлечения силы и принцип ее действия. Более того, китайские учителя упорно противопоставляют «внутреннее достижение» учителя собственно техническому мастерству. Тон задал еще Конфуций, проповедовавший «просвещенный дилетантизм» из тех соображений – совершенно резонных, надо признать, – что всякое профессиональное знание и навык разрушают духовную цельность личности и, следовательно, техническая специализация – враг добродетели, чему легко найти подтверждения в современной жизни.

    Впрочем, профессионализм не мешает моральной зрелости и добродетели в той мере, в какой он предполагает усилие совершенствования в том или ином виде практики. Сам Конфуций, кстати сказать, производил наибольшее впечатление на современников в те годы, когда он «жил на покое», целиком отдаваясь ученым занятиям и упражнениям в искусствах (что включало в себя в качестве составной части физические упражнения, в частности стрельбу из лука, и вообще здоровый образ жизни). А вот древние даосские учителя энергично настаивали на том, что настоящее свершение заключается не в какой-либо деятельности, а как раз в том, чтобы «оставить все дела». Их девиз гласил: «Ничего не делай – и все будет делаться». Ибо самоотсутствие Одного Превращения не может не замещаться бесконечным разнообразием жизни. О том же внутреннем несходстве истинной, духовной действенности и предметного делания говорят популярные поговорки китайских учителей боевых искусств:


    «Все кулачные приемы не стоят одного гунфу.

    Заниматься кулачным искусством и не заниматься гунфу - значит прожить жизнь впустую.

    Физическая сила не составляет кулачного искусства, кулачное искусство не составляет гунфу».


    Конфуциева «жизнь на покое» и даосское «недеяние» – знаки внутренней сосредоточенности и вместе с тем свободы духа. Они свидетельствуют о подвижничестве, которое есть сама жизнь, чистая действенность и потому неотделимо от любого занятия, как бы оживляет любое дело. Скользя поверх или, если угодно, между всех человеческих дел, «внутреннее достижение» ничем себя не проявляет, но обеспечивает успех. В этом смысле оно равнозначно виртуозному мастерству, почти целиком бессознательному, но безупречно эффективному. Подвижник Пути делает то, что и другие, живет «как все» – и не имеет с другими ничего общего! Даосы называли это «одно сердце, две пользы». Как сказано в старинном даосском трактате «Гуань Инь-цзы»,


    «Мудрый не отличается от других в том, что он говорит, действует и мыслит. А в том, что мудрый не говорит, не действует и не мыслит, он отличается от других людей».


    Пребывание в «Великом», то есть вездесущем, а потому несчисли-мом и «непроходимом» Пути означает способность не-делать в делании. Такое не-делание можно понять только как возобновление непреходящего, как беспредельную действенность действия.


    В наследии тайцзицюань мы рано или поздно открываем для себя практику, в которой на удивление органично и естественно соединяются методика оздоровления и омоложения, техника рукопашного боя, эстетика телесной пластики и моральное совершенствование. Но по той же причине ни один из этих аспектов не имеет самодовлеющего значения. Тайцзицюань в действительности занимаются не для того, чтобы укрепить здоровье, стать грозным драчуном, записным моралистом или ученым мужем. На самом деле эта традиция служит цели более высокой и в то же время целомудренной, даже сокровенной. Тайцзицюань дает возможность раскрыть силу жизненной спонтанности; эта практика пронизана духом легкой, как бы непритязательной и потому истинно жизненной и привлекательной свободы. Последнее слово здесь принадлежит самому человеку, не связанному застывшими нормами и формами, погруженному в стихию вольного творчества – настолько вольного, что мудрый даже «забывает о себе». Возможно же такое потому, что китайский мастер, каким бы делом он ни занимался, втайне верит, что в жизни все само собой сходится наилучшим образом и подлинная красота не может не быть одновременно истинной пользой и настоящей добродетелью.

    Первая в истории книга о тайцзицюань, опубликованная Сюй Юйшэ-ном в 1921 г., открывается словами:


    «Тайцзицюань – это наука о том, что превосходит формы. Она подчиняется закону чередования Инь и Ян, принципу взаимодействия покоя и движения и творению конфигураций силы в движениях тела. Она утверждает, что нужно полагаться только на таковость естества, а из ничего появляется нечто… Эти формы сменяются в круговом движении, и нельзя положить им конец»1.


    Мудрость, в китайском понимании, – это сама жизнь в ее бесконечном круговращении, но жизнь осознанная, до последней детали осмысленная, что значит: постигнутая в ее основании, ее «мельчайших явлениях». Искреннее доверие к жизни составляет исток стилистического единства китайской культуры, а равным образом источник по-детски чистой радости китайского художника и китайского учителя Пути. Но это доверие питается не инфантильным благодушием, а просветленностью или даже, лучше сказать, сверхчувствительностью духа, способного прозревать сами «семена» явлений, постигать неотвратимо-грядущее.

    Если попытаться дать определение той практике, которая породила традицию боевых искусств Китая, мы могли бы сказать, что имеем дело


    Сюй Юйшэн. Тайцзицюань ши ту цзе. // Чжунго гудянь усюэ мицзилу. Т. 2,с. 158.


    со своего рода духовным, как бы беспредметным деланием, «пустотной деятельностью», которая соединяет в себе созерцание и действие, и даже сверх того: созерцательность созерцания и действенность действия. В этой деятельности, или, точнее, чистой действенности, сходятся воедино жизнь сознания и тела, и она позволяет не совершать усилий, но воздействовать на окружающий мир внутренним, «сердечным» внушением, созидая пространство безмолвно-доверительных отношений между людьми. По той же причине китайский мудрец – обязательно господин жизни, обладающий всей полнотой власти в мире, хотя и употребляющий свою власть совершенно ненасильственно и даже неприметно для всего живого. В даосских книгах такая практика, знаменовавшая слияние знания и дела, именовалась «сбережением единства», ведь «следование Великому Пути» означало реализацию всей полноты человеческих свойств жизни. Такая практика лежит у истоков культуры, коль скоро культура есть не что иное как жизнь, пронизанная сознанием и сознательно прожитая.

    Великий Путь, согласно классическому китайскому определению, есть то, от чего ни один человек не может отойти ни на одно мгновение. Даосы сравнивали его с корнем (бэнъ), из которого растет, непрерывно выбрасывая из себя все новые ветви, пышное древо жизни, или с перво-предком, «высшим предком» (цзун), от которого разрастается человеческий род. Народный быт в его анонимной и спонтанной цельности есть точный образ (непредставимый, впрочем) пред-бытия Великого Единства. Человеку, согласно китайской традиции, не нужно отрекаться от детства в себе и спорить с отцом, чтобы стать мужчиной. Его призвание – идти обратным путем, возвратиться к исконной, родовой полноте своего бытия. Комментируя понятие высшего предка у древнего даосского философа Чжуан-цзы, ученый XVII века Ван Фучжи так описывает состояние общества, в котором люди безотчетно вдохновляются этим всеобъемлющим истоком:


    «Б Поднебесной не стараются навести порядок, но в ней нет никакого неустройства. Пахари сами собой пашут, ткачи сами собой ткут, ритуалы сами собой совершаются, наказания сами собой исполняются, все обретают покой в своем Небе, а милости и обиды, смерть и рождение не проистекают из какого-либо ограниченного знания».


    Итак, высшая мудрость в Китае вовсе не отрицает обыденное знание, а вездесущность и бесконечность Великого Пути не противостоят конкретным и ограниченным вещам. Более того, сама эта «мудрость Пути» находит свое обоснование именно в человеческой социальности и культурном творчестве. Отсутствие собственных метафизических или религиозных целей, ориентация на успех в обществе – одна из самых примечательных особенностей китайской традиции «духовного делания», составляющая такой разительный контраст с индийской йогой или даже средневековым христианством.

    Но если Путь объемлет как бесконечное, так и конечное, его природа предстает именно как посредование, неисчислимая дистанция между тем и другим. Эта символическая реальность – не сущность, не идея, не идеальное и не материальное, а непосредственно самое перемещение, становление, вечная между-бытность, отличие от всякого разделения, нескончаемое интермеццо, антракт, которые выглядят на поверхности жизни и как нерушимый покой, и как декорум вещей, нечто, всегда остающееся «за кадром», наконец – как чистая радость игры, в которой обретения неотделимы от потерь. Современный патриарх ушу Ли Цзымин определяет сущность традиционного боевого искусства как раз с этих позиций, когда пишет:


    «Кулачное искусство в основе своей есть превращение Единого Дыхания (буквально: Единого ци.- В.М.). Сущность его столь обширна, что не имеет ничего вовне себя, и столь утонченна, что не имеет ничего внутри себя. Она простирается за пределы мироздания и пребывает в глубине нас самих. Не восприняв сердцем то, что передается изустно, трудно ее постичь».


    Теперь не будет удивительным узнать, что в старой китайской литературе истинный смысл ушу в его качестве подвижничества-гунфу отчетливо противопоставляется как рукопашному бою, в особенности спортивным его вариантам, так и «физической культуре», различным методикам оздоровления. Мастер Сюэ Дянь начинает свою книгу о кулачном искусстве, изданную в 1934 году, с разъяснения различий между «воинским искусством» и «искусством Пути»:


    «Те, кто упражняется в воинском искусстве, заботится о позах и уповает на физическую силу. Те, кто постигает искусство Пути, заботится о питании жизненной силы и поддержании духа, движения свои направляют волей, а раскрытия внутренней силы достигают через дух…»


    А мастер Чэнь Яньлинь в своей книге о тайцзицюань (1943) прямо называет одним из главных признаков упадка ушу в современном мире распространившееся с недавних пор представление о том, что занятия ушу способствуют «укреплению здоровья».

    Как явление китайской традиционной культуры, ушу несводимо к «технике», тренировке определенных функций тела или духовного состояния. Занятия тайцзицюань требуют целостного развития человеческих способностей, что делает их действительную цель – овладение силой-цзинъ - почти недоступной для большинства современных людей, жаждущих «оздоровления» и относящихся к своему телу скорее как к техническому средству достижения этого абстрактного «здоровья». По той же причине занятия тайцзицюань по традиционным методикам не могут дать и вредных побочных эффектов, которыми часто сопровождается применение современных технизированных форм оздоровительных упражнений или медитации.

    Иностранец, знакомый с жизнью учителей традиционных школ боевых искусств (в Китае их называют «народными» мастерами в отличие от представителей официального спортивного мира), не перестает удивляться тому, как много для них значит различие между «подлинной традицией» {чжэнъ чуань) и ее неаутентичными, выродившимися ветвями. Еще более удивительно то обстоятельство, что, казалось бы, беспорядочный набор упражнений, методик и правил на самом деле обладает необычайной действенностью как система личного совершенствования и что отсутствие даже как будто малозначительных его звеньев делает неэффективным обучение, попросту говоря, не позволяет ученику сполна использовать своей жизненный потенциал.

    Эта сверхиндивидуальная полнота практики ушу и есть главный, еще далеко не разгаданный секрет старых мастеров. Ее фокусом в обществе выступает не отдельный индивид и не общество в целом, но именно школа как замкнутая, интимная, иерархически организованная и сверхличная, бесконечно продолжающаяся во времени общность. Школа как особый тип общности людей выражает особое миропонимание и сама формирует его. Попробуем определить его основные черты.

    Каков главный смысл, главная польза занятий ушу, по убеждению старых мастеров? Их ответ столь же понятен всем китайцам, насколько загадочен для европейцев: занятия ушу воспитывают в людях добродетель, и тот, кто этой добродетели лишен, ничего в ушу не добьется. «Чтить воинскую добродетель» – первейшая заповедь наследников традиции ушу.

    Словом «добродетель» в данном случае передано китайское понятие дэ, которое имеет очень мало общего с привычной нам идеей добродетели как соблюдения общепринятых норм морали. Речь идет о некоем внутреннем, лишь символически выражаемом совершенстве вещей, полноте жизненных свойств, жизненной мощи и свободе, которые выступают именно как предел каждого индивидуального существования и потому воплощают силу и среду безусловной жизненной общности.

    Мудрый «хранит втайне» свое дэ, ибо последнее не имеет частных проявлений, но по этой же причине обеспечивает «целостность природы» всего живого. Такая полнота бытия превосходит всякую данность, она есть сама сущность духовной сообщительности и потому воплощает собой неодолимую мощь жизненных превращений; «согласие» (хэ) и «все-проницаемость» (тун), или, если воспользоваться термином К. Малевича, «скважность» – главные ее атрибуты. Человек, обладающий дэ, - это обязательно господин, привлекающий к себе людей, вносящий в мир «музыку жизни» и потому незаметно подчиняющий своей (всегда бескорыстной) воле окружающих людей, ведь, как знал еще Гераклит, скрытая гармония сильнее явной. Человек дэ, говорили древние даосы, не требует поклонения себе, а люди его чтут, не доказывает свою правоту, а все ему верят, не угождает другим, а все с ним любезны, и т.д. Впрочем, и Конфуцию принадлежат замечательные слова:I


    «Человек дэ не будет одинок. Вокруг него непременно соберутся люди».


    Одним словом, человек дэ живет по пределу своего существования и, следовательно, пребывает в постоянных метаморфозах. А потому тот, кто лишен дэ, по определению не может быть учителем ушу. На этой истине китайцы настаивают с резкостъю, смущающей многих европейцев. Но мы, конечно, уже не сочтем это простым капризом.

    Нам не должна показаться прихотью и необычайная взыскательность китайских учителей в отборе учеников, которая оборачивается столь шокирующей европейцев скрытностью, и то, что может показаться высокомерием в отношениях с посторонними. Да и как могло быть иначе, если главным свойством подвижника ушу должно быть высшее дэ, не допускающее никакой привязанности к своему обособленному «я», а быть учеником в известном смысле даже важнее и ответственнее, чем быть учителем? К тому же подлинно духовная школа – это пространство «преемственности бодрствующего сердца», в котором нет места лицемерию и фальши, допускаемым и даже культивируемым публичностью. Надо сказать, что в китайских школах боевых искусств мы не увидим той подчеркнутой церемонности, которая свойственна, скажем, японцам; в этих школах царит по-семейному непринужденная и доверительная атмосфера. Даже занятия в них не имеют общего для всех распорядка: каждый ученик большую часть времени занимается по своему личному плану, а чаще просто по «велению сердца» – в соответствии со старой китайской поговоркой:


    «Делай то, что велит твое сердце. Следуй естественному в себе».


    Мы, впрочем, догадываемся, что здесь не предполагается никакой распущенности, и эта «естественность» сравнима со свободой, о которой говорили когда-то христианские подвижники: «Веруй в Бога – и делай что хочешь». В даосизме эта свобода приходит от понимания того, что «подлинность всеединства» и «обманчивые образы» вовне не совпадают, но и не противостоят друг другу.

    Такая свобода покупается ценой строжайшей дисциплины. Учащимся в школах ушу приходится неимоверно трудно, особенно на начальном этапе обучения: занятия длятся по нескольку часов каждый день, часто на голодный желудок; длительное стояние в очень неудобных стойках, развивающих «внутреннюю энергию», требует почти нечеловеческого усилия воли; от ударов, полученных в учебных схватках, болит и ноет тело, а малейшую леность и нерадение учитель тут же наказывает крепким ударом палкой или ногой: «науку кулака» приходится именно вколачивать в тело – другого языка тело не понимает.

    Еще и сегодня в Китае стойко держится убеждение в том, что всякий, обучающийся ушу, должен, говоря по-китайски, «вкушать горечь», то есть хорошенько помучиться. Ибо покой сердца взращивается благодаря великим испытаниям. И чем тяжелее испытание, тем незыблемее приходящий потом душевный покой. Этим, собственно, и определяется значение боевых искусств для духовного совершенствования: экстремальная ситуация, ощущение смертельной и притом вполне реальной опасности, создаваемые занятиями, способствовали мобилизации всех ресурсов психики и воспитанию силы духа, которая всегда проистекает из невозмутимого покоя сознания. Вся философия боевых искусств Китая содержится в лаконичной сентенции древнего даосского мудреца Чжуан-цзы:


    "В малом страхе – осмотрительность, В великом страхе – безоглядная смелость…»


    ***


    Мы уже могли заметить, что «Великое Единство», достигаемое посредством дэ, отличается особого рода неопределенностью. С одной стороны, оно пронизывает все виды человеческой деятельности и дает каждому явлению его особое, неповторимое качество: власть правителю, мудрость подвижнику, женственность женщине, детскость ребенку и т. д. С другой стороны, реализация «великого единства» бытия несводима к отдельным видам предметной деятельности, не принадлежит миру вещей.

    Подобная неопределенность в полной мере распространяется и на традицию боевых искусств. Является ли ушу воинским искусством, техникой рукопашного боя? Ответом должны быть одинаково категоричные «да» и «нет». Является ли ушу методикой оздоровления? Опять-таки и да, и нет. Является ли, наконец, кулачное искусство техникой рукопашного боя? Мы должны каким-то образом усвоить утверждение китайских учителей о том, что подлинное искусство открывается за пределами искусства, а истинное свершение таится в неосуществленном и, может быть, вовеки неосуществимом.

    Как разрешить это видимое противоречие в толковании кулачного искусства, а заодно и всей традиции духовной практики в китайской культуре? В поисках ответа на этот вопрос обратимся к понятию символической практики, руководствуясь тем соображением, что, когда мы делаем что-либо «символически», мы не только не можем, но и не чувствуем необходимости определять или показывать, что именно мы делаем. Символическое действие примиряет деятельность и покой, единичный жест и бесконечную действенность. Важно иметь в виду, что прообразом символического действия в человеческой культуре выступает ритуал, то есть действие, особо выделенное в пространстве и во времени, в той или иной мере распространяющееся на всех членов социума, и, стало быть, действие внутренне осмысленное, воплощающее человеческую социальность, требующее созерцательного взгляда. Такого рода действие как раз и послужило отправной точкой для традиционной китайской философии, всегда стремившейся объяснить, почему церемонии в человеческой жизни необходимы и действенны.

    Заметим, что обрядовое и, в широком смысле, символическое действие как раз и воплощает в себе превращение, событие, ведь оно устанавливает связь между явленным и сокрытым, присутствующим и отсутствующим. В нем заключена сила творческих метаморфоз: оно есть событие, в котором реализуется, можно сказать, со-бытийность всего сущего и всякое существование оказывается сопричастным чему-то «другому». Ритуал превосходит логику тождества и различия. В нем всякая вещь есть еще и нечто «другое», бытие держится небытием, и утверждает он всеобщность, в которой получает завершение все частное. Такой предел символического действия именовался в китайской мысли «великим превращением» (да хуа), или «одним превращением» (и хуа) мира – превращением всех превращений. Именно: путем всех путей. И гунфу – это действие, в котором претворяется всякая действенность; действие, которое по необходимости предстает не-деланием. Ибо покой и есть предельно обобщенный образ, а потому и условие всякой деятельности. Главное классическое сочинение тайцзицюань, «Рассуждение о тайцзицюань», начинается следующими словами:


    «С первого же движения тело должно быть легким и одухотворенным…»


    Все это означает, помимо прочего, что китайцев интересовали не сущности, а события, не предметность вещей, а со-бытийность предметов, не содержание сознания, а то, что происходит с сознанием, когда оно устремляется за свои пределы. Для мыслителей Китая было не столь важно знать, что такое человек и как он может познать мир. Главный вопрос китайской традиции – каково отношение человека к миру, как «используются», используют себя вещи?

    Мудреца в Китае делают мудрым не идеи, а отношение к идеям, не образ жизни, а способ отношения к жизни, не преходящие чувства, а чистая качественность переживания. Это означает, помимо прочего, что китайская мысль вообще не знает разделения мира на субъект и объект. Она ищет «применимость» (тон) и в конечном счете «великую пользу» всего сущего, функциональность всех функций, которая, вообще говоря, не имеет ничего общего с предметной деятельностью, сведением реальности к идеям и вещам. Напротив, мудрый, проникшийся вездесущей со-бытийностью бытия, не противопоставляет себя миру и потому ничего не может «знать», но его темное, действенное прозрение «проницает» (тун) все бесчисленные планы бытия, составляя их незримую ось, «вечно вьющуюся нить» подлинного существования, «небесный импульс» всех жизненных метаморфоз.

    Если реальность понимается как «Одно (то есть сплошное, вездесущее, но не повторяющееся) Превращение», то она должна обладать следующими свойствами.

    Во-первых, эта реальность есть именно со-бытийность, иначе говоря – смычка, связь, посредование, промежуток между различными моментами бытия, различными отблесками мирового всё. Великий Путь, согласно традиционной даосской формуле, всегда «пребывает между присутствием и отсутствием». В тайцзицюань, говорили старые мастера этого искусства, нужно «держать одновременно всю тьму проявлений и их единый корень».

    Во-вторых, это реальность, обладающая как бы двойным дном, некоей внутренней, сокровенной, лишь символически обозначаемой глубиной – глубиной того, что скрывается в сокрытии, теряется в утрате и, следовательно, вовек не может быть сокрыто и утеряно. Оттого же Великий Путь всегда уместен и, следовательно, выражает верх пристойности, человеческой социальности вообще.

    В-третьих, это реальность, которая вместо отвлеченной самотождественности утверждает постоянство вечнотекучести. В ее свете нет ничего «данного» и представленного, никаких застывших идей и вещей, а есть лишь про-ис-теченне мирового потока жизни с его нескончаемой чередой моментов предшествующих и последующих, предваряющих и наследующих. Событие есть новшество, опознаваемое лишь на фоне определенной серийности событий. Оно есть в конечном счете предельно тонкая вариация некоего постоянства. Оттого же усилие самоосознания, обнажая предел нашего опыта, неизбежно высветляет и присутствие Другого – Того, кто пришел первым и пребудет вечно.

    Мы можем лучше понять теперь некоторые важные особенности традиции ушу – в частности, постоянные ссылки старых мастеров на «подлинную традицию», существующую вне форм и лишенную сколько-нибудь устойчивых признаков; на деление боевого искусства, да и всех искусств, на «внутреннее» и «внешнее», «обладающее формой» и «бесформенное». Так, Цзинь Имин в своей книге «Основы кулачного искусства Удан» (1929) отмечает:


    «В кулачном искусстве существует различие между тем, что обладает формой, и бесформенным. Обладающее формой – это движения руками и ногами, стойки и повороты. Разучивая их день и ночь, их легко перенять. Бесформенное – это внутреннее постижение, о котором нельзя сказать словами. Перенять его трудно…»


    Известный тайваньский мастер тайцзицюань Лю Пэйчжун со ссылкой на «каноны кулачного искусства» с еще большей резкостью противопоставляет собственно рукопашный бой и «пестование дао»:


    «Укрепление духовного корня и движение сердца – это боевое искусство. Питание духовного корня и упокоение сердца – это пестование дао. Подлинное мастерство (гунфу) заключается в достижении наивысшей чувствительности и следовании всепроницающим превращениям, лишенным формы».


    «Непередаваемая словами» глубина кулачного искусства и есть та самая реальность Одного (т.е. сплошного, непрерывного) Превращения, которая соединяет Единое и единственное и которая не является ни идеей, ни понятием, ни даже фактом, но воплощает чистую текучесть, предельную конкретность существования, которая сама по себе беспредельна. «Превращение» (хуа) на порядок мельче и утонченнее доступных наблюдению «перемен» (бянъ) видимого мира, что и отразилось в традиционной формуле: «тысяча перемен, десять тысяч превращений». Накопление множества превращений имеет своим результатом видимую перемену. Опознание же этих микроскопических превращений как раз и требует необыкновенной чувствительности духа, о которой говорит Лю Пэйчжун.

    В конечном счете превращение есть чистое событие как различение неразличаемого, возобновление непреходящего. Оно опознается как среда, или, точнее, сам акт посредования в пустотно-наполненном пространстве зеркального взаимоотражения вещей. Речь идет, таким образом, о несчислимом различии и чистом качествовании, предваряющих все формы. В китайской традиции они обозначались целым рядом близких по смыслу понятий: «утонченность» {мяо, вэй), «семя» (цзин) вещей, уже упоминавшееся выше «проницание», «импульс» (цзи) и. др.

    Этот чистый динамизм становления пребывает вне пространства и времени, являя собой как бы состояние полной открытости несотворенному зиянию бытия, встречу отсутствующих величин, или, говоря словами чань-буддийской поговорки, «выливанию чистой воды в чистую воду».

    Обоюдная открытость всего сущего и всеобщей Открытости создает символическое, вечно отсутствующее не-пространство свободной сообщительности, или, как говорили в Китае, пространство «единого дыхания», «единой одухотворенности» (и ци) бытия, одновременно не имеющее протяженности и бесконечно глубокое. Речь идет, безусловно, о жизненном росте, произрастании как последовательном самовосполнении живого тела, ведь сфера взаимопроникновения и взаимозависимости всех вещей в самом деле составляет как бы «одно тело», хотя тело это в пределе своего существования «пустотно-всеобъятное».

    Пространство «единотелесности» этой вселенской единотелесности, согласно древнему даосскому философу Чжуан-цзы, есть также пространство претворения «одухотворенного желания» – вестника кристальной чистоты и алмазной твердости сознания. Последнее обозначалось в китайской литературе словом «сердце», и выбор термина в данном случае весьма примечателен. Сердце не просто причастно и к деятельности разума, и к жизни чувств; оно является внутренним средоточием жизненного опыта, условием гармонии тела и духа. «Сердце» есть принцип полноты и, следовательно, изначально заданной святости бытия; интуиция сердца – это ясновидение бытийных таинств.

    Вот почему именно «сердечное сознание», сердечно участливая мысль лежат в основе символического миропонимания китайской традиции. Это миропонимание, как можно видеть, опирается не на чувственное восприятие или данные умозрения, а на первичную жизненную интуицию, которая неотделима от некой безусловной, всегда заданной мысли и чувственному восприятию целостности нашего телесного присутствия в мире, но по сути предвосхищает всякий опыт и всякое знание. Вполне естественно, что такое сознание отождествлялось в Китае с «литургической смыслонаправленностью действия» (вспомним формулу Э. Левинаса) и, как следствие, с безупречно выверенным действием. Как говорил ученый XVI века Цзяо Хун, «сердце – это тело ритуала».

    Теперь не будет удивительным узнать, что, по представлениям китайских учителей, «сердце» способно как бы «вмещать в себя», охватывать собою все сущее и, строго говоря, не связано с человеческой субъективностью. Известный ученый XI века Чжан Цзай утверждал, например, что «мое я имеет пределы» (то есть индивидуальное «я» определяет себя через осознание своих границ), а вот «сердце», наоборот, «пребывает за пределами того, что есть». Как видим, китайская идея «сердечного сознания» полностью соответствует идее реальности как «одного-иного» и являет собой, скорее, «божественное желание», пребывающего в теле темной интуиции всеединства бытия.

    Таким образом, в китайской мысли природа бытия и даже строение мироздания, с одной стороны, и жизнь сердца – с другой, неожиданным образом, минуя все диалектические приемы, выработанные западной философской рефлексией, сходятся почти до полной неразличимости, или, говоря языком китайских мыслителей, пребывают в состоянии недвойственности. Подобный взгляд на природу сознания имеет как бы два основных плана.

    Во-первых, такого рода сердечное сознание уподоблялось древними китайцами пустоте чистого зеркала, выявляющего все образы мира, но не существующего отдельно от вещей. Это сознание обладает вертикальным измерением, некоей символической (то есть сокровенной) глубиной, или, если угодно, высотой. Поэтому в даосских книгах оно часто метафорически именуется «Духовной Башней» или «Волшебной Кладовой». Последнее понятие в русском языке очень удачно имеет тесную связь с понятием складывания и как разрастания, и как сложенности в себя, и даже с идеей душевного склада, определенного жизненного стиля. Всеобъятность, сложенность в себя «сердечного сознания» (а вмещает оно, повторим, живой опыт единотелесности) делает возможным покой среди всех метаморфоз и треволнений мира. Жизнь просветленного сознания, согласно китайской традиции, есть памятование об этой внутренней, вечноотсутствующей глубине опыта, «сознавание несознаваемого» (у синь чжи синь), или, что то же самое, «божественно-чистое желание» {шэнъ юй) - безусловное и бесконечное, существующее прежде всякой предметности. Этот чистый порыв духа не может выразить себя, обрести внешний образ; он имеет только преломления – бесчисленные отблески, блики, тени вечнотекучего, исчезающего прежде, чем успеет проявиться, всецело виртуального бытия вселенского Сердца.

    Во-вторых, жизнь сердечного сознания раскрывается как серия все более утончающихся метаморфоз, бесконечно сложная пульсация жизни, всепроницающий музыкальный ритм бытия. В этом мире неисчерпаемой конкретности существует только единичное, но единичность без конца сама оказывается чистым единством. Здесь чистое различие, момент самотрансформации всего сущего, бесконечно малая дистанция между присутствующим и отсутствующим предшествуют всякой статичной данности, будь то сущность, субстанция, идея, предмет или факт. В этом, собственно, и заключается смысл сердечного «бодрствования», то есть пребывания на грани несопоставимых миров, в непреходящей событийности сущего. Жизнь духа – это бесконечно малый дифференциал бытия.

    Но что делает возможным неусыпное «бодрствование», самопревращение сознания? Ответ прост: сама бытийность бытия, «таковость сама по себе» (цзы жанъ). Эта «таковость» предстает неким «промежутком», «паузой» (цзянь, си), по-срединностью, как бы ускользающей щелью бытия – реальностью совершенно конкретной, но пребывающей вне времени. Китайской «философии сердца» чуждо нигилистическое отрицание реальности. Напротив, она опирается на абсолютно непосредственный и непреложный опыт своего телесного само-присутствия. Вечно ускользающий разрыв между предшествующими и последующими моментами существования соответствует как раз нашей полной открытости динамизму жизни в его спонтанной цельности.

    Самое понятие «промежутка» указывает на эту символическую глубину само-превращения, где есть действенность, но нет субъекта и объекта действия. Таков символический, то есть вечноотсутствующий, круговорот Великого Пути, в котором актуальная «пустота» хранит в себе виртуальную полноту бытия, а внутреннее и внешнее взаимно проницают друг друга. Успех действия, согласно китайской традиции, обеспечивается способностью прозревать сокровенные «семена вещей», предвосхищающие все видимые образы.

    Абсолютный покой бодрствующего сознания неизбежно носит характер следования (инь, шунъ,суй,вэй и, юань и проч.) «тому, что всегда уже есть» (еще одна формула реальности, принадлежащая Чжуан-цзы).

    Китайская мысль требует от мыслящего субъекта не овладеть своей сущностью, сделав себя объектом критической рефлексии, а, напротив, «оставить себя» (фан) - и тем самым вернуться к «всеобъятному, как небо», истоку своего бытия. Ибо символическая реальность Пути, как уже отмечалось, всегда предвосхищает актуальные состояния. Она есть, говоря словами того же Чжуан-цзы, наш «подлинный облик», который существует «прежде нашего появления». Отсюда следует, что истинное знание в китайской традиции аффективно (потому именно «сердечно») по своей природе, его мера – чувствительность, духовная чуткость, способность откликаться на тончайшие метаморфозы бытия.

    В сущности, событие в подлинном смысле слова, то есть рассматриваемое как вариация одной бесконечно развертывающейся темы, только и может быть воспринято как нюанс, эпифеномен, мимолетный фрагмент реальности. В даосских текстах свойством Пути часто называется именно способность «внушать чувство» (цин). Комментаторская традиция толкует слово «чувство» в этой формуле как «ощущение чего-то действительного», то есть как источник внутренней уверенности в подлинности своего существования.

    Культивирование покоя души есть, конечно, способ повышения чувствительности. Точнее сказать, речь идет о выявлении в активности аффекта трансцендентного измерения. Даосский покой – это метафизика, или, лучше сказать, интрафизика чувства. Между покоем совершенного знания и активностью аффекта имеется некое внутреннее напряжение, как бы духовный трепет, которые как раз и составляет жизнь Единотелесности, сокрытый импульс Великого Пути, наконец, – исток культурного творчества. Не случайно средневековый художник Шэнь Чжоу определил эту трансцендентную чувствительность как различение между вещами (то есть воздействием) и откликом на воздействия.

    Речь идет, повторим еще раз, о чисто символическом различении различения! Мастера же кулачного искусства в Китае, описывая опыт духовного просветления, прибегали к образам развевающегося флага или колеблемого ветром пламени свечи. Ибо между-бытность есть пространство тончайших колебаний, непостижимо частое тремоло духа. В этом не-усилии саморазличения, которое равнозначно самовысвобождению духа, подвижник Пути «забывает о том, что все помнят, для того, чтобы вспомнить то, о чем все забывают».

    Бодрствующее сердце возвращает себе сокровища души – все, что предвосхищается и вспоминается в бездонной глубине вселенского сознания. И делает это в одно кажущееся со стороны неуловимое мгновение внутреннего прозрения.

    Китайский человек Пути не строит воздушных замков умозрительной мысли или чувственных фантазий. Его жизненный идеал, в отличие от культуры европейской, не есть ни познание, ни творчество. Он не стремится ни познать мир с целью повелевать им, ни оставить след в жизни, выразив себя без остатка. С гениальной простотой, достойной одной из древнейших цивилизаций мира, китайская традиция объявляет высшей целью жизни «питание», «вскармливание»… самой жизни. Мудрый, по представлениям китайцев, потому и мудр, что вкушает «от полноты жизненных свойств». Он умеет наслаждаться жизнью, не разрушая ее, но, напротив, восстанавливая ее первозданную, блаженную цельность. Эта символическая полнота бытия, лишь предчувствуемая, угадываемая сознанием, но постигаемая со всей определенностью интуицией сердца, отождествлялась в Китае с понятиями «Неба» или «небесной полноты природы». В даосских книгах утверждается:


    «Человеческое есть то, что делает людей одинаковыми. Небесное есть то, что делает каждого единственным».


    Понятие Неба по-своему тоже указывает на символическую, сокровенную глубину жизненного опыта и притом напоминает, что «единотелесность» Великой Пустоты в конечном счете неотличима от биологической данности жизни, как пустота зеркала неотделима от выявляемых в ней вещей. В книге Чжуан-цзы говорится: «Узда лошади, кольцо в носу быка – это человеческое, а четыре ноги у быка или лошади – небесное». В другом сюжете из книги того же Чжуан-цзы «небесной истиной» названо анатомическое строение бычьей туши, что, вообще говоря, и не удивительно, ведь знание, о котором толкуют даосские учителя, вырастает из живого опыта обладания телом. Тем не менее анатомия или физиология остаются здесь только необходимыми метафорами чистой имманентности жизни.

    Мудрость Пути есть непосредственно удостоверяемый опыт подлинности жизни. Ее нельзя познать, в нее надо вживаться. «Пустота не может одолеть тьму вещей», – гласит древняя даосская сентенция. В даосском трактате «Гуань Инь-цзы» Путь уподобляется огню, сжигающему вещи. Но когда сгорят все вещи, куда деваться огню? Аналогичным образом вечносущий миг пробуждения не существует помимо бесконечной череды сновидений.

    Вместе с тем это «внутреннее откровение» жизни есть именно символическая, виртуальная матрица опыта, которая предвосхищает, делает возможным все сущее.

    В даосской литературе часто говорится в этой связи о «семенах» (цзин), «утонченной истине» (мяо ли) вещей или о «небесной пружине» (тянь цзи) жизненных метаморфоз. Утверждается также, что мудрый «берет жизнь от Неба». Вот эта символически-завершенная полнота опыта, эта протометаморфоза, которая предваряет всякое бытие и открывает простор всем превращениям, именовалась в даосской традиции «подлинностью» всякого существования. Здесь же нужно искать оправдание идеи «подлинной традиции» в ушу, которая, как легко видеть, не исчерпывалась почитанием реликвий, ритуалами, канонами и прочими внешними атрибутами, но удостоверялась с неоспоримой убедительностью опытом со-общительности людей, непосредственной передачи истины, как говорили в Китае, «от сердца к сердцу».

    «Подлинность» нашего опыта как подлинно символическая практика не поддается объективации, не может стать предметом «рассмотрения». Она всегда «хранится внутри», и ее можно передать другим только «помимо слов». И чем меньше мы можем предъявить доказательств ее существования, тем больше у нас уверенности в том, что она воистину существует.

    «Подлинность» действия предвосхищает всякое свершение, раскрывает настоятельное в настоящем. Так в предгрозовом затишье мы еще отчетливее сознаем неотвратимость надвигающейся бури. Не будем уже удивляться столь частым среди ученых людей старого Китая наставлениям различать добрые и дурные наклонности души в самом их зародыше, в сокровенном «импульсе» духовной жизни. Известный конфуцианский ученый Чжу Си (XII в.) писал об этом:


    «Импульсы – это утонченные знаки деятельности. Они пребывают между решимостью действовать и грядущим действием, и уже здесь есть различие между добром и злом. Их нужно постигать в этом состоянии. Если они проявятся вовне, уже нельзя будет ничего поделать…»


    «Отрешаться от дурных наклонностей прежде, чем они проявятся вовне» – традиционное требование китайской морали. А если перейти от этой высокой этической теории к фольклору любителей боевых искусств, мы найдем в нем рассказы о гениальных учениках, которые в совершенстве овладевали мастерством, практикуя только исходную стойку – ведь она предвосхищает все прочие фигуры. Из покоя исходят все движения, поэтому статичные позы, предназначенные для медитации, считаются необходимым условием правильного действия. Сам этот покой есть универсальный жест, всеобщность Одного Превращения мира. Недаром популярные сентенции учителей боевых искусств гласят: «В одном движении пребывают все сто движений», «В одном движении движется все тело». В лексиконе боевых искусств есть и понятие «материнская форма», обозначающая некую протоформу, матрицу всех нормативных движений.

    Способность прозревать «семена вещей» предполагает особую открытость миру – столь же полную, сколь и сокровенную. Даосский мудрец уподобляется младенцу, который кормится от «Небесного истока» в себе; он отрешается от чувственного восприятия, «заваливает дыры сознания» (выражение Лао-цзы), но отверзает сердце бескрайнему простору пустоты. Он «дышит через пятки», т.е. открыт жизни «всем существом» и сделал своей питательной средой не просто космос или даже универсум, но Великую Пустоту. Он превосходит мир, не отдаляясь от него. Его необычайно чувствительное, участливое, глубоко сердечное сознание подобно зеркалу, которое вмещает в себя весь мир и весь мир освещает, высвечивает все образы, которые предстают отблесками внутреннего свечения духа, бесконечно разнообразным декорумом бытия, или, как говорили в Китае, «переменчивой иллюзией». Оттого же он полностью самодостаточен – его не смущают приобретения и утраты. Ни смена дня и ночи, ни даже череда рождений и смертей не могут поколебать покоя вечно отсутствующего сердца.

    Это сердце, живущее самопревращениями, не принадлежит даже самому себе. Его бытие – бездна метаморфоз, или, говоря языком даосов, «тысяча перемен, десять тысяч превращений». Оставляя себя, оно предоставляет всему свободу быть, все оставляет на своем месте. Это реальность, которая лишь предваряет, предвосхищает всякое существование и в любой момент времени является чем-то «уже ушедшим» или только «приходящим», грядущим. Будучи пределом изменчивости, она исчезает даже прежде, чем обретет зримый образ. Ее бытие – как «порыв ветра, вспышка молнии».

    В бытии Великого Пути, таким образом, все существует как указание, как знак, свивается в «вечно вьющуюся нить» смысла, прежде чем стать явлением. А мир расцветает в пустоте сердца, с царственной щедростью и жертвенностью отстраняющегося от мира. В этих двух положениях и состоит глубочайшее оправдание культурной традиции со всем ее письменным наследием. В даосских книгах пребывание в Великом Пути, то есть жизнь подлинная, уподобляется «скрытому возбуждению, не прорывающемуся наружу».

    Правда «сердечного сознания», в отличие от истины интеллекта или даже жизни чувств, невыразима и не нуждается в выражении. Она опознается как «смутно-безбрежный» океан забытья, мир неуловимо тонких различий. Именно: бездна Хаоса как неисчерпаемого богатства разнообразия. И это делает мудрость Пути истинно человечной, ведь человечен только разнообразный мир, а мир, сведенный к одному-единственному порядку, к отвлеченным законам и правилам, останется насквозь бесчеловечным, даже если он создан человеческим интеллектом. Вот два словесных описания такого символически-бытийствующего мира:


    «Есть нечто, достигающее завершенности в смешении всего, прежде Неба и Земли существующее. Как пустотно! Как смутно! Одиноко стоит и не изменяет себе… Оно может быть Матерью мира. Не умея дать ему имя, называю его Дао…» («Дао-дэ цзин»).

    «В пустоте и покое образы уже завершены и изобильны, словно чаща лесная. Они подобны дереву в тысячу саженей: от корня до верхушки – одно тянущееся целое» (Чэн И, XII в.).


    Событие или встреча воплощаются в обстоятельствах; они принадлежат «текущему моменту». И притом моменту, обладающему безусловным качественным своеобразием и потому памятному, даже вечно памятуемому. Бытие Великого Пути – это случай как Судьба, вечнотекучая всевременность. Иными словами, в философии Дао не время является средой раскрытия логической системы понятий (как мыслил для своей системы, например, Гегель), а, напротив, самое сообщение о реальности целиком диктуется обстоятельствами времени. Поэтому «концепции Дао» вовсе не существует, но все слова о Великом Пути указывают на одно и то же, оказываются лишь побуждением к духовному порыву.

    Подобное единение «текущего момента» и всевременности запечатлено в традиционном китайском понятии времени (щи).Главный конфуцианский канон – «Беседы и суждения» – открывается следующими словами Конфуция: «Учиться и всечасно прикладывать выученное к делу – это ли не радость?…»

    Одни переводчики толкуют наставление Конфуция в том смысле, что думающий человек должен постоянно применять плоды учения, другие полагают, что здесь говорится о возможности использовать свои познания лишь «время от времени». Оба толкования допустимы, но несколько односторонни. У основоположника китайской традиции речь идет, скорее, о «всевременном моменте» как претворении вечного Пути в изменчивых обстоятельствах существования. Собственно, лишь такая смычка личных устремлений и обстоятельств, целостного постижения и частного знания способна доставить искреннюю радость.

    Мудрость есть итог не размышлений, а жизни, и даже родовой, неизбывной жизни. Момент «духовного соприкосновения» (вспомним сказанное выше о встрече «пустоты с пустотой») вмещает в себя бездонные глубины прошлого и будущего, навевает присутствие вечно другого. И не примечательно ли, что само слово «гунфу» в китайском языке означает не что иное, как время, временную длительность, причем именно свободное время – момент духовной свободы, дарящий человеку вечность? Мгновение реализации гунфу взывает к всевременности, зияет неисповедимой полнотой бытия. В нем жизнь оказывается собранной в потаенно вьющуюся нить Великого Пути. Среди даосских наставников в Китае бытует поговорка, гласящая, что одно мгновение подлинного покоя в душе вырывает нас из-под власти времени на целый год. Обладать гунфу – значит владеть секретом бессмертия.

    Именно потому, что гунфу являет собой акт возобновления непреходящего и, следовательно, действенность, слитую с покоем вечности, действия мастера кулачного искусства спонтанны и самоценны. Они не могут быть сведены к «реакциям» на некое преходящее, единовременное явление. Их природа есть «следование изначально заданному», глубоко нравственное, ибо оно означает постоянное возобновление живой связи с миром как вселенской средой или, попросту говоря, блаженство сопричастности всеединству бытия, уподобляемой пребыванию зародыша в утробе матери. В таком случае всякое ограниченное, преходящее действие становится излишним. И здесь мы открываем еще одну грань различия между искусством рукопашного боя и гунфу как умением одерживать победу не действуя, всегда все делать «уместно» и «своевременно» и потому как бы незаметно для окружающих. «Настоящий человек не показывает себя», – гласит прекрасная китайская поговорка.

    Традиция, как в своем роде безусловная, первичная правда человека, по определению пере-даваемая, вечно преемственная, и есть не что иное как сообщительность сердец. Сообщительность, связывающая, собирающая через непреодолимую пропасть времен и расстояний. По той же причине мудрость традиции – это способность всегда быть адекватным ситуации, что значит также – всегда быть другим: быть покойным среди действующих и недостижимым среди доступных, умирать в жизни и жить в смерти. Но превыше всего – быть великим в великий момент.

    Абсолютный ритм вселенского потока жизни – вот исходная посылка духовной традиции и основа «искусства кулака» в Китае. И наука Дао зиждется не на анализе «объективной действительности», что бы ни понимать под этим словом, а на интуитивно-целостном постижении, прозрении, как бы телесном усвоении символически-прикровенной полноты бытия, и это целостное постижение жизни дает точное знание всех ее частностей. Собственно, высшее постижение Пути только и существует в конкретных моментах жизни, подобно тому, как чистое зеркало не существует вне отражаемого им мира вещей, а динамизм воображения не существует отдельно от представляемых образов.

    Этот мотив неслиянности и нераздельности пустоты и вещей присутствует уже в известной притче Чжуан-цзы о флейте Неба (см. начало II главы «Чжуан-цзы»), где реальность уподобляется «единому дыханию» (единому ци), а бытие вещей – дуплам деревьев, наполняемым вселенским ветром, и все голоса мира, не теряя своего неповторимого звучания, сливаются в могучий хор вечной жизни:


    «Великий Ком выдыхает воздух, зовущийся ветром. Изначально недвижим, бездеятелен он. Но стоит ему вдруг прийти в движение, и тотчас взволнуются, зазвучат на все лады бесчисленные отверстия природы. Разве не слышал ты этого громоподобного пения? Вздымающиеся гребни гор, дупла исполинских деревьев в сотню обхватов – как нос и рот, и уши – как горлышко кувшина, как чарка для вина, как ступка, как омут или лужа. Наполнит их ветер - и они завоют, закричат, заревут, заухают, залают. Могучие деревья шумят грозно: у-у-у! А молодые деревца жалобно откликаются им: а-а-а! При слабом ветре – гармония малая, при сильном ветре – гармония великая. Но стихнет вихрь, и все отверстия замолкают…»


    Великий Путь, как будто хочет сказать Чжуан-цзы, преломляется в индивидуальности вещей, но индивидуальности, являющей внутренний предел существования, напрямую сообщающейся с несотворенной пустотностью и потому удостоверяющей бесконечность всего сущего. Тайцзицюань, как и вся практика боевых искусств, есть не что иное, как развертывание хаотического всеединства в разнообразии мира вещей и возвращение мира к его Единому Дыханию. В рамках этого мировоззрения самое внешнее, внеположенное удостоверяет самое внутреннее и сокровенное. Мы «узнаем милого по походке». Тембр голоса очень точно выражает неопределимые в словах чувства и даже саму сущность личности.

    Тема преломления пустотной «единотелесности» бытия в конечных вещах лежит в основе китайской теории творчества. Превращение есть реальность одновременно конкретная и «пронизывающая» неисчерпаемое разнообразие качествований мира. Поэтому Дао «опустошает», «скрадывает» (выражение из трактата «Гуань Инь-цзы»), «растворяет» все вещи, тем самым возводя их к полноте существования. Действие Дао, оно же творческое превращение мира, имеет как бы две оси: метонимическую ось, или нисхождение пустотной целостности к конретности бытия (так в китайской медицине тело сводится к совокупности так называемых точек или тех же мест пустоты), и ось метафорическую, соответствующую трансцендентному порыву духа, восхождению конкретного к всеобщности бытия. В практике культуры речь идет о выявлении соотношения, даже соответствия и соответственности всего сущего в акте типизации и стилизации форм. Сеть ассоциаций, как бы пульсирующая, мерцающая в континууме всеобщих превращений, образует «одно живое тело» и реализуется только при участии безупречно ясного, внутренне выверенного, открытого мира сознания. «Без должного человека Дао не будет действовать на пустом месте»,- гласит классическое изречение. Именно действие, проникнутое сознательной волей, обретшее весомость и силу типического жеста, остается вечно памятуемым в потоке времени и оттого навеки действенным.

    Идея такого истинно символического действия, зияющего бездной «одухотворенного желания», породила понятие «категории», «типа» (пинь, гэ) - одно из важнейших в китайской традиционной культуре. Оно во многом сходно со старорусским понятием чина, обозначая и качество состояния в мировой иерархии, и внесубъективное, просветленное действие, и орнаментальность, красоту формы (но не саму форму). Строго говоря, традиция в Китае представляет собой не систему отвлеченного знания, а репертуар типовых форм, обозначающих некое качество «жизненной силы» (ци) или «конфигурации сил» (ши). Тип – это момент актуализации со-бытийности вещей, пронизывающий все планы бытия, скрепляющий исток и исход всего происходящего. Китайские художники не рисовали ту или иную реальную гору или некий обобщенный ее образ, еще менее – идею горы. Они запечатлевали на своих пейзажах определенный тип горы, момент самотрансформации ее бытия, схваченный в «темном» свете всеединства, которое снимает оппозицию внутреннего и внешнего, подобия и неподобия. Уже в XII веке китайские теоретики живописи различали более трех десятков типов горы. В тех же трактатах упоминаются до двадцати и более типов деревьев, камней, водной стихии, облаков и проч. А будущий музыкант, обучаясь игре на цитре, должен был освоить 82 нормативных аккорда, составлявших канон игры на этом инструменте. В совокупности отдельные типы создают определенное «настроение», как бы дыхание пространства, и это – тоже тип более высокого порядка. Пространство типов выстраивается по образу и подобию живого тела, в нем все равно близко и далеко, в нем действует «жизненная воля», которая и позволяет отдельным выдающимся мастерам тайцзицюань наносить удар как бы (действительно как бы!) на расстоянии.

    Итак, для восприемника китайской традиции вещи ценны не сами по себе, а поскольку они претворяются в типы и «смешиваются во всеединстве», создавая определенную атмосферу, качество ситуации, или, по сути, «единотелесность» мироздания, бесконечно большую и бесконечно малую. В этом пространстве разлита сильная аффектация, почти экстатическая радость, которая по мере разрастания и утончения деталей восприятия, другими словами – повышения духовной чувствительности, становится все более рафинированной, пустотной и в конце концов переходит в чистое веяние духа как дыхания живого тела; дыхания, которое все смиряет, уравновешивает, приводит к безупречной центрированности. В этом пространстве «вольного странствия» (ю) духа, где сознание освобождено от субъектности и сливается с самой жизнью, мы можем с детским чистосердечием, но и по-детски легкой изобретательностью играться, тешиться вещами, открывая в них новые качества и находя им новое применение. Поистине мы можем вступать в любовное общение с вещами, лишь возродив в себе детскую доверчивость, по-детски чистое доверие к жизни.

    В Китае свой канонический набор типовых форм имелся решительно во всех областях человеческой практики, будь то художественное творчество, ремесленное производство, общественная жизнь или даже сексуальные отношения. Ибо в каждом деле есть пространство игры, и каждый момент существования может быть вписан в вечносущее тело жизни.

    Соответственно, китайцы не мыслили жизнь вне символических жестов и в особенности серии типовых жестов, указывающих на (не)присутствие архетипического жеста абсолютного покоя и завершенности. Фрески в монастырях с изображением «тысячи будд» или «пятисот архатов», картины «ста лошадей», «ста кошек» и т.п. свидетельствуют о поиске непреходящего архетипического жеста в превращениях родового тела жизни. Отсюда же огромная роль знаменитых «китайских церемоний» в общественном укладе Китая, ведь всякий стильный жест публичен и призван регулировать отношения между людьми, между которыми не может быть равенства. Господство стильных форм поведения, по сути дела, превращает жизнь в нескончаемую церемонию.

    Вот лишь один пример того, как идея превращений «хаотического тела» бытия проявлялась в быте китайцев. В районе нижнего течения Янцзы в старом китайском доме повсюду – в спинках стульев, на стенах, на столах и даже табуретах – можно видеть шлифованные срезы мрамора, странным образом напоминающие пейзажные картины. Этих срезов много, что не создает впечатления однообразия: в конце концов возможности игры в опредмечивание абстрактных узоров почти не ограничены. Правда, количество этих экстравагантных деталей интерьера явно превышает эстетические потребности. Дело в их статусной роли: дорогие куски мрамора удостоверяли богатство семьи. Да и само слово «пейзаж» (букв. «горы и воды») на местном диалекте звучало почти как «есть богатство, есть достаток». Вещь к тому же практическая: на такие плиты не зазорно и усесться. Поистине в этой детали китайского интерьера внутренность природы смыкается с внутренностью человека через простор мироздания.

    Удивительная и чисто китайская придумка: открыть внутри камня образ недостижимой дали. Лучший способ высвободить дремлющие в сознании силы воображения, предаться чистой радости игры и реализовать извечный китайский идеал: «человеческой работой завершить работу Небес». Работой виртуозно-чистой, не оставляющей следов. Пейзаж на камне есть образ инаковости, он представляет то, чем не является, бесконечно изменяет самому себе. И само название «пейзаж» здесь указывает на нечто другое, носит характер шифрованного сообщения, иносказания. Таким же иносказанием, сообщением о том, что всегда отсутствует в сообщении, часто предстают и тексты тайцзицюань. Позитивистская наука, ищущая в них (или, к примеру, в даосских канонах) предметный смысл, идет по ложному пути. Эти тексты ничего не сообщают. Они приобщают.

    Арсенал традиционных школ боевых искусств тоже состоит из серий нормативных приемов и движений, носящих большей частью откровенно метафорические, цветистые названия: «белый журавль расправляет крылья», «носорог смотрит на луну», «восемь бессмертных переправляются через океан», «яшмовая дева ткет пряжу» и т. п. Иносказательность этих названий – не просто дань странному для нас эстетическому вкусу, ведь речь идет о смешении разных моментов существования в «хаотическом всеединстве», открытии вещей пустотной цельности бытия. Очень часто такие нормативные движения уподобляются повадкам животных, птиц, даже рыб и насекомых.

    Обычно с разучивания подобных типовых фигур и начинается постижение секретов «искусства кулака».

    Какую же роль в духовном совершенствовании играют эти упражнения? Мы имеем дело с обозначениями того или иного качества движения, и это качество, или образ события, запечатленные в глаголах, составляют своеобразный фокус ситуации, сердцевину типовой формы. Овладение же этими нормативными жестами, которое носит характер как бы телесного усвоения, перевода внешних образов во внутренний опыт, хранимый «памятью сердца», означает стяжание определенного качества духовности. Откровенно символическая природа названий типовых фигур указывает на несоответствие их формы и содержания, ведь внутренняя преемственность Пути может только «преломляться» в предметные образы.

    Тем самым традиционные формулы нормативного (то есть внутренне завершенного) действия выявляют опыт внутренней предельности существования и утверждают преемственность несходного (что, кстати сказать, и является лингвистической функцией метафоры). В этом качестве исполнение нормативных фигур кулачного искусства побуждает преодолевать границы своего опыта, «претерпевать превращение». Ученик в школе ушу, который разучивает, скажем, «позу медведя», не старается уподобиться медведю (задача логически нелепая и практически невыполнимая) и даже не пытается найти некую общую основу поведения человека и медведя. Скорее наоборот: он выявляет вездесущий водораздел в собственном бытии, неустранимое присутствие «другого» в своем опыте и тем самым способствует развитию своей духовной чувствительности. Мы имеем дело с фундаментальным педагогическим приемом: постижение «другого» необходимо для возвращения к самому себе.

    Но этот путь самопостижения носит характер последовательного возрастания качественной определенности опыта, открытия реального разнообразия мира. Предел чувствительности – это восприятие мира как бездны бесконечно-утонченных метаморфоз. Ибо жизнь сама по себе не хороша и не плоха, она, как сказал поэт, подробна. Не случайно акт творчества в Китае знаменовал «рассеивание» (сань) формы, растворение образов в зыби вечно-изменчивого и вечно (не)возвращающегося к себе Хаоса. В недавно опубликованных рукописях традиции тайцзицюань из Чжаобао сообщается: «В каждой фигуре силы надлежит созидать сферически-пустотную завершенность, каковая есть Беспредельное. Поэтому главное в каждой фигуре силы – вращение, дающее внутреннюю завершенность…»1.

    Ясно, что типовая позиция в практике ушу выступает как своего рода подручное средство, которое подлежит преодолению, должно быть реализовано в ходе занятий. Примечательно, что, если в японских воинских искусствах внешний образ движения обозначается иероглифом ката, то есть «статичный образ», то китайские мастера ушу говорят именно о «пути» (лу) движений или о целостной «силе обстоя-


    1 Хоу-ши тайцзицюань. 2010, с. 209-210.


    тельств», «конфигурации сил» (ши), обозначаемой лишь условно отдельными фигурами.

    Понятие ши - одно из самых оригинальных в китайской традиции. Речь идет о неком сопряжении сил – величине не столько количественной, сколько качественной. Сила в данном случае ни в чем не локализована, но проистекает из всей совокупности факторов, составляющих «текущий момент». В Китае ее уподобляли, к примеру, упругости натянутого лука или силе ветра – стихии как нельзя более мягкой и уступчивой, но способной все сметать на своем пути. В то же время эта сила-ши опознается как нечто противостоящее актуальной, преобладающей в данное время тенденции и в конечном счете воплощает стремление – всегда сокрытое, подспудное – к равновесию всех сил, к «центрированности» бытия – недостижимого в любой отдельно взятый момент времени. По сути, речь идет о чистейшем образце «логики практики» – неформализуемой, связывающей воедино субъективное и объективное, сознательное и бессознательное, свободу и заданность действия. В середине XVII века ученый Ван Фучжи называл мудрейшими тех, кто умеет «владеть временем», ибо руководит событиями тот, кто способен отстраниться от них. На второе место Ван Фучжи ставил тех, кто способен «предвосхищать время», а на третье – тех, кто действует «в соответствии с обстоятельствами времени». Первое дает человеку власть над миром, последнее – способность «избежать несчастья».

    Таким образом, понятие «силы обстоятельств» имеет прежде всего прагматический смысл, и не случайно оно занимает видное место в китайской теории управления и военной стратегии. Но это прагматика, так сказать, духовного рода: она превосходит расчет и предполагает интуитивное со-общение с «одним телом» бытия. Действие этой силы есть именно символическое (без)действие, поскольку оно всегда направлено к средоточию бытия и предстает как своего рода глубинное противотечение, еще точнее – «возвратное движение» жизни. Такая сила придает действиям внутреннюю завершенность и сама реализуется только в потоке событий, то есть является прообразом «внутренне завершенного действия» – гунфу.

    Уже во II веке ученый Цай Юн, автор самого раннего эссе об искусстве каллиграфии, писал о «девяти силовых конфигурациях письма», которые соответствуют некоей целокупной и потому неудержимой силе самого хода событий (девятка, как предельное натуральное число, обозначает здесь все множество явлений силы). «Когда конфигурация силы (ши) приходит, – пишет Цай Юн, – ее не остановить; когда сила-ши уходит, ее не удержать». Согласно Цай Юну, «девять конфигураций силы» в работе каллиграфа образуют в совокупности некую целостную матрицу духовной практики, благодаря которой обеспечивается преемственность традиции даже помимо отвлеченных идей:


    «Когда девять конфигураций силы воспроизведены по порядку, сам собою, без наставлений учителя, вступаешь в общение с мудрецами прежних времен».


    Комплексы нормативных движений в боевых искусствах Китая имеют сходный смысл: по виду мягкие, расслабленные движения призваны обеспечить преемственность духа в череде метаморфоз внешних форм и создать условия для применения смлы-цзинъ, реальное действие которой противоположно ее внешним преломлениям. Это действие, согласно классической метафоре, подобно «игле, спрятанной в вате»: оно являет предельную твердость в видимой мягкости.

    Бытование школы ушу очерчивается, таким образом, рамками стиля, который, будучи знаком возвышенной и сознательно проживаемой жизни, указывает на внутреннюю преемственность самого качества переживания. Все зримые образы оказываются только отблесками, проекциями этого сокровенного потока свободной и самоизбыточной Воли, каковой в традиции ушу и приписывается значение первичной реальности. «Воля прежде кулака», – гласит старинная сентенция наставников ушу. Воля и есть то самое семя движения, которым обеспечивается внутренняя преемственность стиля.

    Именно стиль как проекция предвечной Воли является отличительным признаком школы. Он возвещает о внепредметной, символической практике просветленного сознания, действенности всех действий. Различие (формально неразличимое!) между символической матрицей практики и ее внешними преломлениями отразилось в традиционном для китайского ушу разделении всех упражнений на два вида. Первый относится к «взращиванию внутреннего ци» и представлен, главным образом медитативными позами – как статичными, так и динамичными. Такие упражнения обычно называют «базовыми» (цзибэнь гун). К примеру, в школе Багуачжан таковым является «хождение по кругу» в фиксированной позе, в Синъицюань – «трехчастный шаг» (саньти ши), в Тайцзицюань – стоячая медитация, в школе Мэйхуачжуан (Сливового Цветка) – пять статичных стоек («столбов») и т. д.

    Отработке базовых форм китайские мастера ушу уделяют не менее половины учебного времени, ибо только она способна дать эффект «внутреннего достижения» (нэй гун), в котором, собственно, и заключается «секрет» их почти невероятных способностей: незаметным движением руки повергать на землю могучего соперника, взбегать по стене, совершать огромные прыжки и т. п.

    Второй вид упражнений составляла разного рода прикладная техника рукопашного боя. Разучивать ее полагалось только после того, как ученик усваивал «базовые упражнения». В Китае часто слышишь рассказы о том, как такой-то учитель годами обучал учеников лишь простейшим позам или исходной стойке комплекса, после чего они обретали способность действовать безупречно даже без знания нормативных движений и приемов. Типичен в своем роде рассказ о том, как мастер школы Синъицюань Го Юнынэн, живший в конце XIX века, обучал одного одаренного ученика. Он заставлял его целыми днями стоять в исходной стойке. Так минуло два года, и ученик, видя, что его товарищи уже выучили весь комплекс упражнений, стал просить учителя научить его еще чему-нибудь. Тогда Го Юнынэн подошел и внезапно ударил его по ногам с такой силой, что ученик сделал в воздухе сальто-мортале, а в следующее мгновение снова стоял как вкопанный, в исходной стойке. «Мне уже нечему учить тебя!» – воскликнул Го Юныпэн.

    Помню, позанимавшись год-полтора у учителя Линь Алуна, я сказал ему: «Я уже довольно долго занимаюсь у вас, но до сих пор не имел возможности попрактиковаться в туйшоу». В ответ учитель Линь холодно оглядел меня и сказал: «Знаете ли, иногда туйшоу занимаются так, что потом нужно неделю медитировать, чтобы прийти в себя». Очень хорошее напоминание о вреде торопливости, а равно трудности искоренения привычек, прививаемых себялюбием.

    Старые учителя кулачного искусства говорили, что гунфу не придет к тому, кто недостиг «преображения тела» (хуа шэнъ). Нередко считают, что речь идет о полной «проработанности» мышц, сухожилий, систем обращения крови и лимфы, что позволяет без усилий и с наибольшей эффективностью исполнять нормативные фигуры. В действительности смысл «преображения тела» намного глубже: подвижник ушу должен претворить в себе изначальную, несотворенную (по-китайски «прежде-небесную», то есть «преждеприродную») полноту бытия, предваряющую все сущее. Эта символическая матрица жизни и есть Великая (ибо не-пустотная) Пустота, неопределенная целостность первозданного хаоса, Беспредельное. Разумеется, она, как и сам текучий хаос, не существует отдельно от всех перемен мира.


    «Покой – сущность Беспредельного, а движение – способ существования Беспредельного,- писал в начале XX века Сунь Лутан.- Если говорить о покое, внутри нас полная пустота, отсутствуют мысли, взгляд не устремлен ни вовне, ни внутрь. Если говорить о движении, следуйте естественному вращению тела, и тогда в вас укрепится ци Беспредельного. Хотя сущность Беспредельного ускользает от нашего разумения, ее можно мгновенно постичь сердцем, ибо наше тело способно само по себе знать, что такое Беспредельное…»


    Тот, кто постиг секрет гунфу, открывает в себе присутствие неведомого «Верховного Предка», «Настоящего человека Дао», или, в терминологии учителя Линя, удивительным образом совпадающей с важным понятием у Ж. Делёза, «субъекта=Х», который не творит мир по собственной, неизбежно частной воле, но пред-оставляет всему свободу быть. Речь идет, в сущности, о чистой имманентности жизни, которая преломляется в равной мере в природный мир и в мир культуры с ее «вечно вьющейся нитью» смысла.

    Примечательно, что современные виды спортивных боевых искусств не в состоянии унаследовать стилевые признаки старых школ, и это не случайно, ведь они ориентируются на практическую эффективность приемов, технику рукопашного боя. Только в современном спорте стало возможным появление понятия «техники ушу», о котором говорится в разного рода «учебниках ушу» – вещи в старом Китае неслыханной, ибо там единственной формой бытования гунфу была именно школа как среда и путь духовного преемствования. В этих школах – как и во всех традиционных искусствах Китая – существовали только частности, конкретные превращения абсолютно конкретной со-бытийности бытия. «В кулачном искусстве, по сути, нет правил»,- гласит старинное китайское изречение. Чистая же актуальность есть нечто необъективируемое, всегда данное сознанию как «другое».

    Чтобы оценить в полной мере значение типовых форм в китайской традиции боевых искусств, попробуем определить внутренние закономерности их развития. По своим истокам форма-тип является, как уже было сказано, проекцией первозданной (по-китайски, «древней») Воли, которая сама волит себя и потому «сама себе корень». Однако импульс стилизации действительности вносит в стилизуемые формы все большую конкретность, и в конечном счете форма-тип соскальзывает в нюанс, рассеивается в мозаике неуловимо тонких различий, в царстве вездесущей конкретности, в целостности вечнотекучего Хаоса, который извечно не-возвращается к самому себе. Этим обусловлена и учительная роль нормативных комплексов движений: усвоение типовых фигур заставляет отнестись с вниманием к самым незначительным «частностям», повышает чувствительность, воспитывает необыкновенную сосредоточенность и ясность сознания. Изучение канона движений в боевых искусствах Китая есть подлинная школа духа.

    Таким образом, типовые формы в практике тайцзицюань не представляют и не призваны представлять какие-либо обособленные, статичные образы. В акте самореализации – а их бытие, напомним, есть именно событие – они преодолевают себя и как бы рассеиваются в бесконечном богатстве разнообразия жизни. Выйдя из первозданного Хаоса как неопределенного единства бытия (согласно Чжуан-цзы, «Великого Кома, выдыхающего ветер»), типовые формы, увлекаемые стилеобра-зующей волей, в конце концов снова возвращаются в неисчерпаемую конкретность Хаоса, но на сей раз – хаоса жизни, досконально эстетизированной, ставшей символом человеческого присутствия. Так даосская традиция в Китае снимала противостояние культуры и природы в конкретности человеческой практики.

    Возвращение к бесформенной пустоте означает переворот в нашем мировосприятии. Исчезает дуализм внутреннего и внешнего, присутствующего и отсутствующего, прошлого и будущего. Сознание сливается с «вечно вьющейся нитью» Великого Пути, и мастер тайцзицюань уподобляется древним мудрецам, о которых в даосских книгах сказано, что они «считали сон подлинностью, а явь – иллюзией». Ибо сон и есть прообраз вечного странничества Пути, и даосское прозрение есть не что иное, как пробуждение в неизбывности сна. Как говорит Чжуан-цзы, «есть явь и есть сон. Но есть еще великое пробуждение, после которого открываешь великий сон».

    Чуткая дрема, где все совершается непроизвольно и все-таки в полном сознании, – вот лучший образ просветленности даосского учителя.

    Самопроизвольное творчество самой жизни, освободившейся от диктата сознательной воли, и есть вершина духовного совершенства в даосской традиции. «Когда в воле нет воли – вот подлинная воля», – говорили в старину мастера кулачного искусства. Мастер тайцзицюань усваивает технические приемы школы, чтобы в конце концов прийти к «отсутствию формы». Он заботливо вылепливает свою ограниченность (ибо любая техника накладывает на нас ограничения), чтобы обрести беспредельную свободу творчества. Можно сказать, что творческая само-реализация в тайцзицюань просвечивает сквозь узор нормативных форм. «Мудрый прозрачен»,- говорил Ницше. Эти гениальные слова могли бы стать девизом всей китайской традиции.

    Момент возвращения стиля к безыскусности природы, или, что то же самое, возвращения воли к первозданной про-из-вольности, момент обретения символической полноты бытия и был тем, что в Китае называли гунфу, самореализацией без усилий. Вот этому моменту «само-обретения», дарующему вечнопреемственность пробуждения в бесконечной череде снов, непоколебимую уверенность среди вездесущих иллюзий мира, и посвящали свою жизнь старые мастера ушу.

    До сих пор речь шла о внутреннем опыте, сопутствующем традиции. Но что происходит с самой культурой и запечатленным в ней образом мира в фазе само-потери типовых форм?

    Нужно иметь в виду, что типовые формы, составляющие арсенал китайской традиции, – это результат укрупнения микровосприятий, утонченных «семян» вещей, составляющих символическую матрицу «сердечного сознания»; эти формы в действительности не имеют прототипов во внешнем мире. Однако забвение символической глубины опыта создает условия для отождествления этих форм с образами действительности. Такую радикальную переоценку образов культуры действительно можно наблюдать в Китае на рубеже Нового времени, и, как следствие, китайская культура оказывается подчиненной принципу цивилизации с ее господством технологических и идеологических систем.

    Подобное забвение традиции определило судьбу китайской культуры в последние столетия ее истории, а также особенности восприятия китайской традиции в соседних странах – Корее, Японии, Вьетнаме. Для нас важно отметить, что элементы традиционных школ кулачного искусства в сопредельных странах, да и в современном Китае все настойчивее оценивались с точки зрения либо практической пользы (в плане, например, рукопашного боя или укрепления здоровья), либо идейного содержания. Достаточно сравнить названия отдельных школ японских боевых искусств, выражающие как правило некий абстрактный принцип практики и определяющие себя как отдельный «путь» (до) совершенствования, с названиями китайских школ, неизменно конкретными и метафоричными. Нужно признать, что традиция гунфу – явление чисто китайское, не получившее развития у других народов Дальнего Востока именно вследствие различия типов цивилизаций Китая и сопредельных с ним стран.

    Итак, наследие «подлинной традиции» в боевых искусствах не сводилось ни к «физической культуре», ни к опыту медитации в собственном смысле слова. В отличие от индийской йоги китайское «искусство кулака» не культивирует то или иное состояние сознания и признает реальность этого мира. Оно, в сущности, учит тому, как лучше пользоваться жизнью. Это практика, воспитывающая человеческую социальность, пробуждающая у человека стремление к глубинному, по-музыкальному всеобъемлющему, стройному и все же неопределенному ритму творческих метаморфоз самой жизни. Идеал тайцзицюань – это необыкновенная чувствительность духа и тела, извечное бодрствование сознания, которое превосходит всякую данность опыта, будь то сон или явь, иллюзия или действительность.

    Истина человеческого совершенствования не может не быть всеобъятной: она приводит к единству покой и движение, присутствие и отсутствие, усилие и расслабление. И целью мастеров ушу было стяжание «срединного ци» (чжун ци), делающее возможным гармонию духа и тела, чувства и сознания. «Срединный путь» мастера превосходит все частное и ограниченное, а потому неприметен. Тот, кто ищет Великий Путь, должен в собственной жизни претворить родовые, вечноживые качества бытия. И так сродниться, соплотиться с Тем, кто пришел в мир первым. И вечно возвращается.

    Что же в итоге? То же, что и в начале: извечная неразделенность и все же раздельность обыденного и возвышенного, преходящего и неизбывного, ученичества и учительства. Вечное чувство волнующей близости тайны, неутолимая жажда открыть в себе «пружину одухотворенной жизни». И это знание истинного (стало быть, внутреннего) источника силы открывается лишь в полноте духовно-телесного опыта, когда ни тело, ни сознание уже не являются инструментами достижения какой-то отвлеченной цели, но обретают свободу быть.

    Так раскрывается глубокий смысл древнего, от Лао-цзы идущего изречения:


    «Дорога длиною в десять тысяч верст начинается прямо под ногами».

    Первый шаг – самый трудный, ведь он заключает в себе все последующие.


    Исторический фон, или

    Почему нельзя написать историю тайцзицюань?

    Тайцзицюань – самый совершенный, утонченнейший продукт китайской мудрости, приобретший сегодня такую популярность во всем мире, что его по праву можно считать едва ли не главным всемирным символом китайской цивилизации. И есть своя закономерность в том, что происхождение этого уникального синтеза физической гимнастики, духовной аскезы и боевого искусства остается сокрытым во мраке неизвестности, а его история предстает собранием анекдотов и цепочкой странных случайностей, которые слишком часто кажутся просто счастливыми совпадениями: кто-то кого-то случайно встретил по дороге, кто-то в самом неожиданном месте нашел бесценные древние рукописи и т. п. История тайцзицюань – вереница событий, которых вроде бы могло и не быть, но которые, как ни странно, не могли не случиться как раз в силу своей видимой и все же необычайно убедительной случайности, ибо в этой случайности отразились глубочайшие интуиции китайского мировидения.

    Великие достижения человеческого духа, а равно гений целого народа вообще невозможно уложить в определенную последовательность рутинных, обыденных фактов, из которых мы привычно составляем историю. В них всегда присутствует что-то непостижимое и невероятное, некая непрозрачная для критической мысли, но интуитивно ощущаемая глубина жизненного опыта, по необходимости облекающаяся покровом иносказаний и недоговоренностей, аллегорий и туманных аллюзий – этих словесных аналогов церемонно-обходительного, или, как точно говорится по-русски, благочинного, предупредительного поведения, т.е. поведения, одновременно упреждающего действия других и предупреждающего их, подсказывающего должный способ соответствия событиям. Эта истина не просто конкретна, она всегда является неожиданно, как бы по случаю просто потому, что она сопровождает некой виртуальной тенью весь явленный ход истории. И можно понять старых мастеров боевых искусств в Китае, с олимпийским спокойствием констатирующих исчезнование той или иной школы ушу. Что-что, а подходящий случай в этом мире не может не случиться, и, следовательно, великий путь не оставит этот мир, даже если мир от него отвернется.

    Мудрость традиции – это не столько мета-физика, учение о трансцендентных, доступных только умозрению формах, сколько, так сказать, интрафизика: она уводит наше внимание к «мельчайшему» в опыте, к «семенам» вещей, требует осветить светом сознания последнюю глубину жизни во всей ее текучей конкретности, в первозданной – и конечной! – нераздельности сознания и существования.

    В стереотипной оптике физического или умственного видения истина Великого Пути рассыпается бесконечно сложной мозаикой жизненных случайностей и нюансов. Просветленный человек живет кратчайшим промельком бытия, который короче самой короткой представимой длительности. Поэтому ему принадлежит отсутствующий промежуток, антракт, и, следовательно, его дом – вечный покой. Его «делание неделания» остается неприметным для мира, он живет, как гласит даосская формула, «погребенным среди людей». Он живет обычнее обыденного. Подвижник Великого Пути, как говорится в даосских книгах, «живет в мире сокровенно, но зримо; ни на кого не похожим, но ничем от других не отличающимся, и никто не замечает его свершений». Превыше всего он живет наоборот - ведь его мудрость «возвращения к началу» противоположна законам мирского бытия.

    Там, где речь заходит о «великом Пути», кончается всякая однозначность и доказательность суждений. Мы имеем дело с разумностью интуитивного постижения актуального всеединства, которое принципиально отличается от интеллектуальной рациональности, стремящейся объективировать, формализовать и продемонстрировать свои правила, всегда желающей поставить себя в положение стороннего наблюдателя. Практика же тайцзицюань – и вся китайская мысль – исходят из факта полной вовлеченности человека в мир. Поэтому в китайской традиции человек определяется не предметным знанием, а простейшей данностью междучеловеческой сообщительности, которая предваряет и опыт, и рефлексию. Оттого же китаец не мыслит свою жизнь без Учителя, вопрос только в том, как узнать его. Вопрос этот в конце концов решается чисто практически – посредством судьбоносного случая.

    В рамках такого мировоззрения не может быть физических, природных прототипов человеческих представлений. Китайская традиция предъявляет принципиально фантомный мир (который не нужно путать с миром фантазий); мир, который находится по ту сторону сущего и несущего, присутствия и отсутствия. Реальность этого мира дана в самом ее отсутствии. Рассказы мастеров тайцзицюань о происхождении и развитии тайцзицюань изобилуют намеками, недоговоренностями, иносказаниями, домыслами и всевозможными мистификациями, причем по большей части сознательными. Дело не только в амбициях и соперничестве школ, оспаривающих право быть законным наследником «истинной традиции». Не может быть «научной дискуссии» о том, что составляет самую сущность мудрости, дающей не просто силу, но власть и высший авторитет в обществе. Просто по определению невозможно ясно и недвусмысленно возвестить миру истину, которая требует «жить наоборот». Недаром еще Лао-цзы говорил, что «низкий человек, услышав о дао, смеется над ним. Если бы он не смеялся, то это не было бы дао». Есть тут и моральные соображения: не так-то легко решиться передать другому почти волшебное умение, которое позволяет господствовать над людьми. Здесь к отбору кандидатур нужно подходить как нельзя более взыскательно. Да подавляющее большинство людей уже в силу самих условий их жизни неспособны или не имеют возможности это умение перенять. Тайны даосской традиции охранялись столь ревностно, что в XX в. не в меру ретивых исследователей или пропагандистов тайн ушу, бывало, пытались устранить – и порой действительно устраняли – физически.

    Все это соображения, скорее, практические. Но с не меньшим основанием можно утверждать, что любая попытка описать чистую актуальность опыта (назовем это так), лежащую в основе духовного прозрения даосов, тоже будет заведомым обманом. Бывают случаи, когда молчание оказывается самым честным свидетельствованием об истине. Даосы должны молчать о своей истине и притом скрываться в глубине народной жизни. Это самосокрытие – подлинный аналог даосской мудрости как знания «мельчайшего» и самого глубокого в своей жизни.

    Выход из этой коллизии в китайской традиции давно известен: надо говорить, не говоря. Пусть древние римляне говорили: «Кто ясно мыслит, ясно излагает». Даосские учителя могли бы на это ответить: «Зато тот, кто мыслит о неясном, неясно излагает». Отсутствующая реальность выражает себя в непроизвольной тайнописи. Нет ничего правдивее «безумных речей» (классическое определение свидетельствования о Дао) даосских учителей. Безумство духовной истины посрамляет мудрость мира. Духовное прозрение уводит за горизонт видимого и понятного, проницает непостижимую толщу времен, обнимает несопоставимое. Главное свойство сердца, говорят в Китае,- «уноситься далеко». И летучая стихия устной речи, иносказательность фольклора, но и, если говорить максимально широко, внесловесная прагматика общения, непосредственное воздействие жеста укрывают тайну вечноживого в жизни и тем самым оберегают, даже питают ее.

    Строго говоря, написать «историю тайцзицюань» – задача едва ли выполнимая и даже, пожалуй, ненужная. Но можно попытаться объяснить правду мифа, составляющего предание, обосновать возможность чистого события вне хронологической закономерности, научить понимать и ценить тайну. Можно прикоснуться к чистой историчности без истории, где мы встречаемся с таинственной глубиной и первозданной мощью жизни. Это будет первым шагом к пониманию того самобытнейшего явления восточной культуры, которое скрывается за странными, чтобы не сказать анекдотически-курьезными событиями истории тайцзицюань.

    Таким образом, у нас нет необходимости срывать мифологический покров традиции тайцзицюань. И даже если бы мы каким-то чудом узнали во всех подробностях обстоятельства, относящиеся к истории тайцзицюань в ее «объективной» данности, нет никаких гарантий, что мы приблизились бы к разгадке этого удивительного феномена. Ведь мы имели бы дело только с мертвыми следами событий или их фантомами. Сущность тайцзицюань, как и свет духовной истины, заключается вовсе не в обстоятельствах, ее обставляющих. Но вот что следует подчеркнуть прежде всего: в старом Китае совершенно исключительное значение придавалось вопросу наследования искусства в череде поколений, вопросу генеалогии школы (в Китае всегда мыслившейся в категориях рода). Сам по себе этот факт многое сообщает о характере китайской культуры и притом по-своему совершенно закономерен: он является традиционной для Китая формой артикуляции духовной практики.

    Невозможно представить китайского религиозного проповедника, художника, каллиграфа, литератора, даже актера, не говоря уже о мастере боевых искусств, который не определял бы свое знание и мастерство в понятиях «родословной» своей школы. Но эта особенность китайского миропонимания еще ничего не говорит о содержании стоящего за ней опыта и даже не гарантирует обладание им. Скорее, она сообщает об особенностях мировоззрения творцов той или иной духовной «генеалогии» или даже особенностях исторической эпохи ее толкователей.

    Современные авторы тоже, разумеется, не свободны от этого простого закона. Приведем лишь один пример: самые авторитетные в КНР (по крайней мере, в последние десятилетия прошлого века) исследователи истории тайцзицюань, Тан Хао и Гу Люсинь, утверждают, что в старом Китае «правящие верхи добавляли мистический колорит народной культуре, приписывали ее достижения всяким «небожителям», «буддам» и «мудрецам», чтобы усыпить волю народа и упрочить феодальный гнет»1.


    1 Тан Хао, Гу Люсинь. Тайцзицюань яньцзю, с. 8.


    Конечно, утверждение о том, что верхи общества намеренно примешивали элемент мистицизма в здоровую стихию народной культуры, – вздорный и легко опровергаемый домысел. Но оставим идеологические клише и поговорим по существу. Кем бы ни были святые и мудрецы вокруг нас, нельзя не понимать, что правду жизни – и значит, своей жизни – каждый должен открывать сам. Эта правда может быть высвечена сознанием в любой момент времени и в любом месте. Истинное предание – всегда несказанное и даже еще не сказанное, всегда живое, переживаемое «здесь и сейчас». И, следовательно, всегда только чаемое, неисповедимое, внезапно открываемое, но именно поэтому предвосхищаемое с непреложной уверенностью подобно тому, как в предгрозовом затишье с особенной ясностью ощущается неизбежность грозы.

    Для наших целей достаточно будет перечислить основные вехи истории тайцзицюань, сопроводив этот перечень краткими комментариями. Надо сказать, что единодушия в вопросах историографии тайцзицюань нет и, наверное, еще долго не будет. Здесь сталкиваются не только самолюбия, а в наше время еще и коммерческие интересы отдельных школ, но и два очень разных подхода, два разных взгляда на немногие доступные нам исторические сведения о тайцзицюань: один из них, до последнего времени пользовавшийся в КНР полуофициальным признанием, отражает позицию школы рода Чэнь из деревни Чэньцзягоу, другой разделяется всеми остальными школами, но впервые был изложен авторитетным мастером тайцзицюань У Тунанем, а в последние годы по многим пунктам подкреплен ранее не предававшимися огласке материалами традиции тайцзицюань из местечка Чжаобао1. Надо заметить, что именно эта точка зрения преобладала в китайской литературе до образования КНР, так что версию Тан Хао и Гу Люсиня можно рассматривать и как попытку совершить «культурную революцию» в мире тайцзицюань. Правда, Тан Хао оказался на поверку не очень компетентным текстологом и весьма тенденциозным толкователем.

    Время зарождения тайцзицюань, как и большинства других достижений духовной практики в Китае, определить невозможно. Самые ранние тексты о тайцзицюань (не всеми, впрочем, признаваемые за подлинные) относятся к середине и даже началу XVIII в. По крайней мере, столетием раньше уже существовали мастера этого искусства, но сведения о них скудны и туманны. Еще раньше, в конце XIV в. (если верить


    1 Наиболее подробное, хотя далеко не исчерпывающее и по ряду пунктов спорное изложение полемики вокруг истории тайцзицюань в Китае, а также единственный на сегодня критический разбор версии школы Чэнь в отечественной литературе содержатся в работе: Милянюк А. О. Материалы к семинару Московской федерации ушу по теме «Вопросы истории тайцзицюань». М.: Стилсервис, 1999. Прочие доступные на русском языке очерки на эту тему в основном следуют версии школы Чэнь, до недавнего времени почти безраздельно господствовавшей в китайских публикациях.


    преданию), появился «Канон меча изначального всеединства», в котором на удивление точно и полно изложены принципы даосской традиции боевых искусств. И хотя документально подтверждаемая история тайцзицюань прослеживается только с середины XIX в., это не более чем формальность, скорее мешающая видеть подлинную историю интересующего нас феномена.

    Сравнительно позднее появление, или, скорее, проявление тайцзицюань на поверхности общественной жизни во многом объясняется маргинальным положением боевых искусств в позднесредневековом Китае. Это относится прежде всего к культуре образованных верхов, где центральное место занимал тип конфуцианского книжника. Тайцзицюань – продукт совсем другой культурной среды, созданной даосами и их светскими последователями, людьми, которые вели скрытный образ жизни, большей частью жили отшельниками в горах, отличались странными манерами и объяснялись (писали) на странном, непонятном для непосвященных аллегорическом языке.

    Общественная физиономия этих людей смутна и переменчива, подчеркнуто экстравагантна, к тому же они имеют свойство фигурировать в истории под разными именами, снова и снова возвращаться в мир на протяжении целых веков, что является, заметим, характерной чертой как бы фантомного существования основоположника школы. Эти люди привлекали к себе учеников, но их школы почти не имели отличительных признаков, не искали известности и, как следствие, с трудом поддаются идентификации. В этом отношении восприемники даосской традиции уже смыкались с представителями особой субкультуры так называемых «умельцев рек и озер» (цзянху шуши) - китайской разновидности людей «перекати-поле», бродяг-маргиналов с чрезвычайно расплывчатой общественной физиономией. Эти люди могли быть и разбойниками, и защитниками справедливости, отчасти торговцами, отчасти шарлатанами, магами, целителями, проповедниками, даже актерами и, конечно, мастерами кулачного боя. Все эти навыки и знания помогали им выживать в чужом и часто враждебном окружении. «Умельцы рек и озер» составляли среду крайне неопределенную, текучую, открытую всем культурным влияниям и разносившую культурные новшества в обществе, но при этом очень самобытную и замкнутую. Они были близки религиозным традициям, но не могли иметь обывательски-благодушной веры, остро чувствовали «тайну беззакония» в человеке и всегда были готовы к драке. Они, помимо прочего, имели свой непонятный посторонним жаргон, свои правила поведения и, конечно, свои профессиональные секреты. Одним словом, они находились на периферии по отношению и к конфуцианскому официозу, и к институциональным религиям. Именно эта мобильная прослойка больше всего годилась для того, чтобы распространять по всему Китаю приемы рукопашного боя и культивации жизненных сил.

    Отвлекаясь от социальных факторов, надо сказать, что существовали глубокие культурно-философские причины, делавшие невозможным прямое и открытое сообщение между мирской публичностью и мудростью Дао: последняя, напомним, представляла собой нечто «совершенно обратное» здравому смыслу обывателей и логике идеологических систем, но собственной доктрины не имевшее. Более того, как вечно отсутствующая реальность, неведомый первопре-док в нас истина Дао требовала иносказательности речи и тайнописи в тексте, присутствовала в самом скольжении смысла за горизонты общепонятных значений. С этой точки зрения неопределенность социального лица хранителей традиции боевых искусств не случайна и в своем роде существенна. Предание имеет свои внутренние коллизии. Оно, как уже говорилось, предает себя миру и предается им. Нить предания – в сущности, нить человеческой судьбы – свивается из двух очень разных, даже противоположных тенденций: стремления определить, собрать себя и стремления преодолеть, или, как говаривал В. Розанов, «распустить» себя. Первая тенденция соответствует сознанию своего несовершенства и началу нравственного долженствования (ибо в самосознании мы всегда ощущаем свою отделенность от истока жизни и, следовательно, свою ограниченность). Вторая тенденция питается избыточностью творческой аффектации, переживанием безграничной мощи жизни. Недаром традиция, как правило, требует от ее хранителей взять себе одно или даже несколько прозвищ: творчество есть уподобление Другому, измышление себя, которое должно стать реальностью. Выход предлагает игра как миметическая деятельность вплоть до пародии и саморазоблачения: традиция и требует от человека со всей серьезностью познать себя, и упраздняет, снимает свои требования.Но этот сеанс саморазоблачения, часто выглядящий шутовством и даже глумлением над святынями, не бессмыслен. Подражание, мимикрия обеспечивают и анонимность традиции перед лицом государственной машины, и неприкосновенность внутреннего искания своей подлинности, опознания «первочеловека» в себе, и, наконец, чистое удовольствие, доставляемое игрой. Высшая серьезность «претворения пути» органично сочетается со снижающим пафосом пресловутой «смеховой культуры». Двойная периферийность традиции боевых искусств предстает как бы внешней параллелью внутренней двойственности порождающего ее типа личности, причем в скрещении составляющих его тенденций есть некий гипотетический фокус, изначальная «сре-динность» бытия, некий прародитель всех живущих, который в Китае называли «изначальным обликом» каждого – бэньлай мянъму.

    Разумеется, власти всегда с подозрением и опаской смотрели на эту принципиально загадочную и неуправляемую, но отчего-то очень жизненную и авторитетную в народе околодаосскую субкультуру, не без основания видя в ней питательную почву для всякой крамолы и мятежных настроений. Тем более опасались они мастеров рукопашного боя и их умения владеть холодным оружием, ведь эти люди, особенно если учесть их огромный авторитет на местах, представляли вполне реальную угрозу для администрации. Время от времени императорский двор требовал от местных чиновников докладывать о тех, кто «самовольно называл себя учителем боевых искусств». Никаких последствий эти указы не имели. Еще и сегодня так называемые «народные» учителя ушу, наследующие традиционным школам, держатся подчеркнуто независимо и даже отчужденно от официальных властей. А власть платит им, в общем, той же монетой, делая вид, что не замечает их.

    Но некоторые свидетельства позволяют предположить, что мы как будто имеем дело с древней, богатой и разветвленной традицией. Так, в «Рассуждении о тайцзицюань», каноническом тексте, восходящем, вполне вероятно, к XVIII в., говорится, что «в мире есть очень много побочных школ», в которых нельзя научиться истинным принципам тайцзицюань. Вообще-то выражение «побочная школа» традиционно для даосизма, но все-таки примечательно, что еще во второй половине XIX в. известные нам школы тайцзицюань ограничивались двумя-тремя немногочисленными кружками.

    Здесь нужно принять во внимание, что собственно медитативная практика, овладение которой требовало колоссального времени, упорства и обширных знаний, не говоря уже о наличии знающего и заботливого учителя, была в действительности доступна лишь крайне узкому кругу подвижников, готовых посвятить постижению великого Пути всю жизнь. В народе она была практически неизвестна, знания о ней среди широкой публики ограничивались смутными слухами и легендами. Поэтому в народной среде был распространен практический рукопашный бой, которому можно научиться сравнительно быстро. «Побочные школы» всегда представляют собой попытку подменить «внутреннее достижение», работу с духовной силой чисто утилитарными боевыми приемами, в которых используется физическая сила. По той же причине в глазах образованной элиты даосская медитативная практика и боевые искусства долгое время – вплоть до последней трети XIX в. – оставались принципиально разными явлениями, и деятельность таких фигур, как Чжан Саньфэн и его немногочисленные последователи, просто не могла получить систематического освещения в местных и тем более общегосударственных хрониках.

    Остается фактом, что деятельность даосов и околодаосских мастеров боевых искусств крайне редко и, в сущности, случайно попадает в поле зрения конфуцианских ученых и чиновников, составлявших образованную и властную верхушку китайской империи. А сами даосы не чувствовали потребности в писании своей истории уже вследствие отмеченной выше невозможности перевести духовный опыт в плоскость исторической длительности и тем более исторического «прогресса». По той же причине эти люди отличались искренним равнодушием к мирской славе. Им были ведомы куда более чистые и возвышенные удовольствия, они обладали способностями, перед которыми бледнели навыки и знания любого мирского человека. Кроме того, имея за плечами богатую традицию даосской духовной практики с ее обширным лексиконом, первые учителя тайцзицюань не чувствовали необходимости создавать какие-либо программные изложения нового искусства. Они вполне удовлетворялись краткими, непонятными для непосвященных отсылками к принципам даосской медитации и эзотерическому лексикону так называемой «внутренней алхимии» (методики взращивания в себе бессмертного тела), ведь тайцзицюань есть не что иное, как продукт приспособления даосской медитативной практики к потребностям боевого искусства. А классические тексты тайцзицюань, как вообще принято в китайских духовных школах, являют собой собрание напоминательных по своему характеру наставлений, обращенных к узкому кругу посвященных.

    Чтобы не заблудиться в чаще китайского фольклора и перипетиях полемики вокруг наследия тайцзицюань, будем держаться путеводной нити сообщений письменных источников, хотя и в них, конечно, есть очень много неясного, спорного и даже, как мы увидим, вводящего в заблуждения.

    Специальные описания школ кулачного искусства (не будем говорить о традиционных видах оружия) появляются в Китае только в середине XVI в., в правление династии Мин. Впрочем, появление этих свидетельств опять-таки вызвано политическими факторами: необходимостью для тогдашних китайских властей организовать отпор набегам пиратов на морское побережье. Наибольшей известностью пользуются «Основы канона кулачного боя» военачальника Ци Цзигуана (1528-1587), воевавшего с пиратами в провинции Чжэц-зян. Этот текст представляет отдельную главу в компендиуме по военному делу, который был составлен Ци Цзигуаном около 1560 г. К боевым действиям против пиратов Ци Цзигуан привлек многих мастеров рукопашного боя, включая даже монахов Шаолиньского монастыря. В его сочинении мы находим, среди прочего, некоторые формулировки, характерные для традиции «внутренних школ», упоминания о самих школах и перечень из 32 фигур, составлявших комплекс нормативных упражнений для кулачного боя. Среди прочих упоминается школа, именовавшаяся «длинный кулак» (чан цюанъ), каковое на раннем этапе служило одним из названий тайцзицюань. Судя по древнейшим текстам тайцзицюань, это название указывало на непрерывность исполнения комплексов нормативных движений, что делало его похожим на «текущую без конца и без края реку». Впрочем, действие «жизненной воли», наполнявшей преемственность этой одухотворенной жизни, тоже должно быть «долгим».

    Отметим сразу же, что из представленного Ци Цзигуаном списка 29 фигур вошли (хотя бы по названию) в комплекс фигур тайцзицюань, выработанный кланом Чэнь в деревне Чэньцзягоу в пров. Хэнань. Ци Цзигуан описывает комплекс «длинного кулака» в понятиях близких тем, которые приняты в тайцзицюань. По его словам, в «длинном кулаке» «фигуры силы друг в друга переходят, превращения не знают предела. Это искусство очень утонченно и неизмеримо, уходит корнями в сокровенные глубины жизни. Понять его умом невозможно, и поэтому оно зовется божественным. Поговорка же гласит: «Кулачный бой нельзя познать». Движения в нем быстры, как гром: не успеваешь уши заткнуть. Вот что называется «нет ни приемов, ни поз – все свершается в мгновение ока»1.

    В одно время с Ци Цзигуаном другой литератор и военный чиновник, боровшийся с пиратами, Тан Шуньчжи (1507-1560), составил так называемый «Военный компендиум». В этой книге описаны некоторые важные принципы кулачного искусства, присущие и тайцзицюань, а также ряд известных в то время школ рукопашного боя. Сочинение Тан Шунь-чжи начинается с утверждения о том, что «в кулачном искусстве имеются фигуры силы, и благодаря им осуществляются перемены (поз)». Тем не менее, замечает далее Тан Шуньчжи, «в момент применения искусства нет установленной фигуры, все зависит от обстановки. В движениях нет установленных фигур, а в действительности фигуры имеются, и это называется «держать фигуры». В исполнении фигур есть пустое и наполненное… Применение же пустого и наполненного – дело утонченное и зависит от самого человека». Далее Тан Шуньчжи описывает репертуар приемов и правил кулачного искусства, имеющий немало общего с практикой тайцзицюань2.

    Тан Шуньчжи принадлежит еще одно любопытное сочинение, написанное им несколько ранее – в 1549 г. Оно называется «Песнь о кулачном искусстве человека дао с горы Эмэй» и содержит описание рукопашной техники некоего даоса, пришедшего с горы Эмэйшань в пров. Сычуань, где с давних пор имелись школы боевых искусств. Пришел он, заметим, с противоположного конца Китая – с его юго-западной


    1 Подробный анализ сочинения Ци Цзигуана см. в книге: Минцин ушу гуцзи цю-аньсюэ луньси, с. 46-85.

    2 Там же, с. 22-31.


    окраины. Как человек образованный, Тан Шуньчжи создал беллетристическое произведение, где красотам слога отдается безусловное предпочтение перед фактической точностью изложения, так что составить сколько-нибудь внятное представление о мастерстве загадочного даоса с горы Эмэйшань затруднительно. Но кое-какие намеки на особенности даосских школ рукопашного боя в нем все же имеются. В нем говорится, в частности, что «методы кулачного искусства Шаолинь мало известны в мире, а люди дао явили миру еще более чудесное искусство», которое «преподано в глухих горах белыми обезьянами». Этот таинственный даос, говорит Тан Шуньчжи, «внезапно выбросив вперед ногу, раскалывает валун» и «не имеет формы, тогда как другие форму имеют» (вариация на классическую тему внутренних школ ушу: «в схватке не показывай форму; тот, кто обнаружит себя, ничего не сможет сделать»). Этот даос, «вращаясь всем телом, всегда стоит прямо», «взглядом словно пронзает», «сгибается в пояснице на все лады, словно без костей», «все его тело – словно одна рука» (известное правило тайцзицюань), «кричит грудным голосом, словно лев рычит», «дышит беззвучно, хранит покой духа и ци». Закончив исполнение нормативных фигур, даос «погружается в безмолвие, хранит в себе дух и ци… сидит на циновке недвижно, как истукан»1.

    Следующая группа источников уводит нас в деревню Чэньцзягоу («деревню семейства Чэнь») в пров. Хэнань. В преданиях этого клана Чэнь сохранилось упоминание о некоем Чэнь Вантине, представителе 9-го поколения рода Чэней, переселившихся туда из пров. Шаньси. Если верить клановым хроникам и краткой саморекомендации Чэнь Вантин, последний накануне свержения династии Мин (1644 г.) уже в пожилом возрасте служил в уездной управе, занимался организацией ополчения в своей округе, а позже, выйдя в отставку, преподавал боевое искусство младшим членам своего семейства. В клановой хронике сообщается, что Чэнь Вантин «ради собственного удовольствия» составил несколько комплексов боевой гимнастики (противники версии школы Чэнь считают это сообщение позднейшей припиской) и прославился как кулачный боец в восточных областях империи. Есть также сведения, что Чэнь Вантин быд особенно силен в искусстве владения пикой.

    Правда, имеются сообщения о том, что линия Чэнь Вантина пресеклась после его смерти и возродилась лишь через два поколения. Заветы Чэнь Вантина тоже похожи на позднейшую приписку, тем более что в них Чэнь Вантин говорит о любви к даосскому трактату о медитации «Хуантин цзин» («Канон Желтого двора»). Отчего-то Чэнь Вантину хотелось иметь славу ученого даоса.


    1 Минцин ушу гуцзи цюаньсюэ луньси, с. 35-39.


    Совсем недавно обнаружились новые свидетельства о любви упомянутого Чэнь Вантина к боевым искусствам. В пров. Сычуань стала известной генеалогия местного клана Ли, который был связан брачными отношениями с кланом Чэнь из Чэньцзягоу. Если верить этому документу, некоторые члены клана Ли в конце правления династии Мин, имея ученые звания и занимаясь преподаванием конфуцианских канонов, одновременно практиковали некое «кулачное искусство Беспредельного» (уцзицюань), или, согласно более развернутому названию, «кулачное искусство 13 фигур силы и питания жизни от Беспредельного». Там же сообщается, что представители этого клана, братья Ли Янь и Ли Чжун занимались кулачным искусством вместе с их свояком Чэнь Вантином и своим мастерством «снискали себе славу во многих провинциях»1,

    Между тем примерно в одно время с Чэнь Вантином, во второй четверти XVII в., именитый конфуцианский ученый Хуан Цзунси тоже был большим любителем боевых искусств. В 1669 г. Хуан Цзунси составил поминальную надпись для мастера боевых искусств Ван Чжэн-наня, жившего на другом конце Китая – в провинции Чжэцзян. Вот начальный пассаж этой эпитафии, в которой отобразились некоторые исторические и мировоззренческие основы традиции тайцзицюань:


    «Монастырь Шаолинь известен своими боевитыми монахами. Однако в их искусстве почитается только оборона, и это позволяет противнику провести контратаку. Но есть еще так называемая Внутренняя школа, в которой покоем побеждают движение и можно легко отбросить противника. Поэтому шаолинъское искусство называется Внешней школой. Внутренняя школа произошла от Чжан Саньфэна во времена династии Сун. Санъфэн был даосский искатель святости на горе Уданшанъ. Император Хуэй-цзун призвал его ко двору, но дороги оказались непроходимыми, и он не смог прибыть. В ту ночь он во сне получил секрет боевого искуства от бога войны и на следующий день голыми руками убил сотню разбойников».


    События, о которых говорится в эпитафии, относятся к началу XII в., но к реальной истории имеют очень отдаленное отношение. Почти каждая фраза в этом тексте имеет символический подтекст, отсылающий к даосской традиции и сопутствующим ей народным легендам. Более всего поражает проводимое в нем четкое разделение, даже противопоставление между боевым искусством, вызревшим в буддийском монастыре, и боевым искусством даосов, причем первое именуется «внешним», а второе «внутренним».


    1 См. Жуань Цзичжэн. Цюань и хэ дао, с. 194-197.


    Самое деление на внешние и внутренние, а равным образом на Северные и Южные школы, глубоко традиционно для Китая и выражает на самом деле столь важный в традиционном миросозерцании примат символической, или виртуальной, реальности над материальным измерением мира, а равным образом внутренней центрированности над внешними вещами1. В даосизме «внутренними школами» считаются те, которые культивируют принципы даосской медитации, или «внутреннего достижения» (нэп гун). В отличие от чисто умственной практики буддизма даосская медитация имеет целью соединение сознания и жизни, одухотворение и очищение жизненной субстанции.

    Но разделение боевых искусств на «внешние» и «внутренние» имело и вполне наглядные признаки: во внешних школах применялась физическая сила, а боевая практика в них была ориентирована на внешний, доступный наблюдению и измерению мир вещей; практика же внутренних школ основывалась на внутреннем самоощущении и требовала покоя духа, отсутствия физического усилия.

    В эпитафии Ван Чжэннаню содержится первое упоминание о Чжан Саньфэне как основоположнике отдельной традиции боевых искусств. Правда, у Хуан Цзунси последний иероглиф в имени знаменитого даоса записан иначе, чем принято, хотя имеет то же звучание. Тот же иероглиф фигурирует в официальных источниках Цинской династии, когда в них поминается легендарный даос. Некоторые исследователи на этом основании предположили, что речь здесь идет о каком-то другом Чжан Саньфэне. Есть мнение, что в истории существовали два Чжан Саньфэна: один из них был известным даосом, знатоком секретов вечной жизни, другой – гениальным мастером боевых искусств. Возможно также, два имени отображают две ипостаси великого даоса. Подобное раздвоение свойственно, например, патриарху чань-буддизма Бодхидхарме (кит. Дамо), который в качестве религиозного проповедника и родоначаль-


    1 Подробнее об оппозиции «внутреннего» и «внешнего» в китайской культуре той эпохи см. Малявин В. В. Сумерки Дао. Китайская культура накануне Нового времени. М.: АСТ, 2001. Среди старых мастеров тайцзицюань имелось мнение, что «внутренние школы» относятся к светскому учению (конфуцианцев), противостоящему идеалам монашествующих. В шаолиньской же традиции оппозиция «внешнего» и «внутреннего» трактовалась совершенно иначе. Согласно сообщению современного даоса, боевое искусство буддийских монахов называлось «внешним» потому, что монахи «вышли из мира», тогда как «внутренний» стиль практикуется теми, кто «живет монахом, не приняв пострига», и представляет собой «обыкновенное искусство мира пыли», так что «внутренним школам» здесь отводится приниженное положение. Те же шаолиньские хроники сообщают, что бойцы «внутреннего» стиля являются заклятыми врагами Шаолиня, объясняя это обстоятельство тем, что их патриарх Чжан Сунси претерпел унижение от какого-то шаолиньского монаха. Позднее шаолиньские летописцы предприняли попытки инкорпорировать тайцзицюань в их традицию рукопашного боя, не забыв оставить завет шаолиньским бойцам не вступать в поединки с мастерами «внутренних школ» ввиду… превосходства последних в кулачном бою. См.: Чжэн Цинь. Даоцзяо юй ушу, с. 109, 118.


    ника школы кулачного боя имел одинаково звучащее, но записываемое разными иероглифами имя.

    Несоответствия в данных источниках можно объяснить позднейшим смешением двух граней личности Чжан Саньфэна1. Правда, рассказ Хуан Цзунси носит настолько откровенно легендарный характер, что достоверность его независимо от исторических обстоятельств вызывает серьезные сомнения. Странно выглядит уже имя Чжан Саньфэна, означающее буквально «три вершины». Оно совпадает с понятием, часто встречающимся в даосских книгах о сексуальных отношениях. Кроме того, о Чжан Саньфэне с таким именем больше нет никаких известий. Ни в своде из ста с лишним рассказов о божественном патроне Уданшань-ских гор, ни в собрании более чем 900 житий даосских святых, ни даже в хрониках горы Уданшань нет никаких упоминаний об этом персонаже, хотя все они были составлены спустя примерно столетие после описанного Хуан Цзунси события. Некоторые авторы полагают, что этот сунский Чжан Саньфэн появился вследствие неосведомленности самих мастеров «внутреннего искусства». Но трудно поверить, что Ван Чжэннань не слышал о прославленном Чжан Саньфэне времен воцарения минской династии, тем более что примерно за сто лет до него его предшественник по школе Чжан Сунси со товарищи ходил на поклон к легендарному даосу в Уданшаньские горы. Еще труднее поверить, что об этом выдающемся подвижнике не знал такой великий эрудит, как Хуан Цзунси.

    Надо учесть, впрочем, что Хуан Цзунси жил в начале царствования династии Цин и был преданным сторонником свергнутой маньчжурами династии Мин, которая благоволила уданшаньскому святому. Неблагонадежному ученому надо было отвести подозрения новых властей в нелояльности к ним великого даоса. По той же причине, вероятно, время жизни Чжан Саньфэна отнесено к царствованию династии Сун. Читатели же эпитафии, надо полагать, хорошо понимали, о ком в действительности идет речь. И примечательно, что, согласно одной легенде, Чжан Саньфэн учинил побоище не заурядных разбойников, а воинов северокитайского царства Цзинь, основанного племенем чжурчжэней из Маньчжурии. Прямо скажем, не лучшая рекомендация в маньчжурском Китае.

    Прежде патриарх тайцзицюань, как правило, поминался в сопровождении эпитета «легендарный», но многие свидетельства, ставшие доступными в последнее время, дают основания считать его вполне исторической личностью. Другое дело, что без ореола красочных легенд его, как всякого учителя традиции, в самом деле представить трудно, а сам он, как и положено даосу, предстает фигурой летучей, почти неуловимой. Само собой разумеется, даосский подвижник получил свое искусство


    Гун Пэнчэн. Даоцзяо синь лунь, с. 348.


    чудесным образом в вещем сне – признаке чуткого бодрствования. Миф обязан дать этому событию хотя бы символически точную датировку. Явившийся даосскому подвижнику бог войны – это божество Сюаньу, которому посвящен комплекс даосских монастырей в горах Уданшань. Тот же Сюаньу дал этим горам их нынешнее наименование. В китайском фольклоре бог Сюаньу слывет обожествленным полководцем древности Гуань Юем, а по совместительству богом северных пределов мира и богом богатства. В даосской же традиции он считается следующей после Лао-цзы реинкарнацией верховного даосского божества.

    Предание утверждает, что Чжан Саньфэн, которого звали на даосский манер Чжан-Настоящий человек или Чжан-Небожитель, пришел в Уданшань с далекой северо-восточной окраины Китая – из Ляоду-на. К тому времени ему уже шел седьмой десяток, родился же он, если верить источникам, в 1247 г. Кстати, он был сыном ученого человека и сам в молодости усердно изучал конфуцианские каноны, даже состоял на государственной службе. Конечно, Чжан-Небожитель наделяется экстравагантным обликом: он был великаном почти двухметрового роста, имел «облик черепахи и кости журавля» (оба существа были в Китае аллегориями долголетия), большие круглые глаза, необычно длинные мочки ушей (признак мудрости) и длинную, звеневшую как металл бороду. Зимой и летом он носил один и тот же халат и бамбуковую шляпу, мог проглотить за один присест огромное количество пищи или месяцами не есть вообще, запоминал любое сочинение с одного взгляда. Как многие даосы, он был неутомимый странник и якобы мог преодолевать за день по тысяче ли (двести с лишним верст). Примечательно, что на старинных портретах Чжан Саньфэн изображен иногда с посохом, а иногда с мечом. Любил Чжан Саньфэн по обыкновению даосов и пошутить со смертью: взаправду умирал, а потом на собственных похоронах восставал из гроба.

    Правда, об изобретении святым Чжаном тайцзицюань в его жизнеописаниях не говорится ни слова. Первое упоминание об этом, как оказалось, великом событии китайской истории принадлежит как раз Хуан Цзунси. Сходные суждения высказывали и другие современники Хуан Цзунси, так что к тому времени Чжан Саньфэн был уже широко известен как патрон «внутренних школ». Сообщается также, что идея тайцзицюань пришла Чжан Саньфэну в голову, когда он наблюдал поединок между журавлем и змеей (этот явно вымышленный рассказ, впрочем, не вошел в книги даже многих мастеров школы Ян). Имеется, наконец, вполне стереотипная легенда о том, что Чжан Саньфэн сам научился тайцзицюань от безымянного даоса, которого он встретил в безлюдных горах.

    Немало сведений о тайцзицюань содержится в сочинениях, приписываемых этому святому обитателю Уданшаньских гор, и в преданиях, бытовавших в Чжаобао, где издавна существовала школа тайцзицюань. В этих преданиях говорится, что Великий Предел (т. е. тайцзи) происходит от основоположника (разумеется, мифического) китайской цивилизации Фуси и охватывает все три учения Китая, которые учат тому, что (далее следует ряд синоптических формул китайской мудрости) «духовные превращения есть смысл природы и жизни, в пустотной одухотворенности постигается сиятельная добродетель, всеобщий принцип определяет состояние ци и формы, сердце пребывает в подлинных образах (букв. «следах»)» и т. д.

    Нет серьезных оснований сомневаться в существовании Чжан Сань-фэна. Другое дело, что эта колоритная личность породила столько легенд о себе и приобрела такую популярность, что соблазн объявить ее еще и патриархом даосских боевых искусств был очень велик. Первые императоры минской династии настойчиво, но безрезультатно приглашали его ко двору, и еще в 1460 г. минский государь приказал создать портрет Чжан Саньфэна и пожаловал ему целый набор витиеватых, как было принято среди даосов, титулов, среди которых главный был такой: «Подлинный человек, проникший в мельчайшее и явивший преображение». Есть сообщения, что еще в то время Чжан Саньфэн имел учеников. В его жизнеописаниях действительно есть упоминания о том, что в горах Уданшань бродили шайки бывших солдат, промышлявших раз боем. Отоголоски этих сведений присутствуют, как мы помним, в эпитафии Хуан Цзунси. Наконец, задним числом Чжан Санфэн был объявлен основоположником целой дюжины даосских школ.

    Неизвестно, как долго прожил Чжан Саньфэн. Еще в начале XVIII в. некий поклонник даосов уверял, что встречался с ним. Зато с уверенностью можно утверждать, что в горах Удан издавна существовали даосские школы боевых искусств. К началу XX в. их насчитывалось до полутора десятка. А сам Чжан Саньфэн слывет основоположником чуть ли не сотни школ боевых искусств и несчетных – по некоторым сведениям до 500 – комплексов боевой гимнастики.

    Независимо от его реальной биографии этот персонаж имеет в традиции тайцзицюань совершенно исключительное значение, которым в Китае всегда наделяется основоположник целой традиции духовной практики. Патриарх школы (цзу) выступает олицетворением ее самобытного «духа» и даже более того – самой природы духовной практики, воплощающейся, строго говоря, не в отдельном индивиде, а в определенном вечносущем состоянии и типе личности, каковым и соответствует над-временная природа школы в ее качестве среды и способа духовного преемствования.

    Можно сказать, что, если бы Чжан Саньфэна не было, его следовало выдумать, чтобы традиция тайцзицюань могла появиться на свет. Он стал полубожественным патроном даосских боевых искусств подобно тому, как Бодхидхарма занял положение патриарха всех буддийских школ ушу. Заметим попутно, что патриарху, в отличие от непосредственного учителя, невозможно подражать. Можно только добиваться, или, вернее, спонтанно открыть свое подобие его опыту. Это подобие не предполагает внешнего сходства. Духовная просветленность потому и может жить в поколениях, что являет собой чистое событие, недоступное мысли или восприятию, по сути недоступное подражанию, как гениальность у Аристотеля. Она есть неисчерпаемая конкретность, чистая изменчивость существования и потому остается иной по отношению к любой данности.

    Опыт подобия дается на самом деле через сознание своего отличия от других. Этим объясняются, как мы знаем, необходимость учителя, а равно бытующее в даосских школах правило (надо сказать, сильно затрудняющее изучение даосских генеалогий): «называть патриарха и не называть учителя». Ибо только патриарх – уникальный и неповторимый, в своей уникальности чужой любому внешнему образу, но «единый в множестве лиц» (не оттого ли его иконографический канон несет на себе неизгладимую печать иронии?), представляющий тем самым типовые, сверхличные качества бытия – является истинной целью образования в школе и, следовательно, залогом бессмертия традиции.

    Еще в начале XX в. А. Бергсон говорил о виртуальной природе памяти, которая в этом смысле не является образом чего-либо бывшего в истории, но обладает самостоятельностью и свойством продлеваться, воспроизводиться заново в потоке времени. Образ патриарха школы и есть явление этой подлинной реальности духовной жизни как чистого события. Существует временной лаг между событием и его проявлением и тем более фиксацией в сознании. Образ события никогда не совпадает с актуальным существованием и тем не менее не существует вне него, т.е. вне вечнодлящейся дифференциации, воплощенной чистой временностью. В этом смысле он носит характер фантасма, т. е. чего-то, пребывающего между присутствием и отсутствием, исчезающего без исчезновения, длящегося в самой своей сокровенности (не отсюда ли и ускользаемость образов даосов в истории?). Патриарх школы воплощает, в сущности, возможность посредования, дифференциальное отношение между бесчисленным множеством моментов (по сути, предельно коротких длительностей) существования. Ему сродни фигура «темного предшественника» отдельных и постоянно расходящихся цепочек смысла в «онтологии множественности» Ж. Делёза. Оттого же способ бытования патриарха в традиции есть непрерывное возвращение, но не просто в свой образ, а к собственному само-отличию.

    Вернемся к так называемой истории тайцзицюань, которую, как мы уже убедились, практически невозможно – да и не нужно! – отделить от ее легендарного покрова. Сын Хуан Цзунси, Хуан Байцзя, оставил интересные сведения об истории «внутренних стилей». В написанной им биографии Ван Чжэннаня он утверждает, что Чжан Саньфэн в совершенстве владел кулачным искусством Шаолиньского монастыря, но потом создал «внутренний стиль», и «тот, кто овладеет хотя бы одной или двумя его частями из десяти, победит любого шаолиньского мастера». Секрет этого стиля заключается в том, чтобы «покоем контролировать движение», «мягкостью контролировать жесткость» и «малой силой контролировать большую силу». Кроме того, внутренний стиль зиждется на пяти принципах: почтительности, которая равнозначна покою; собранности, которая равнозначна собиранию; проницаемости, которая равнозначна близости; силе, которая равнозначна внутренней мощи, и, наконец, притирании, которое равнозначно чувствованию. Отметим, что, по крайней мере, четыре принципа из пяти объясняются посредством слов-омонимов и, следовательно, их перечень во многом носит характер тайнописи.

    Хуан Байцзя приводит генеалогию внутренней школы, насчитывающую добрый десяток имен. По его словам, искусство Чжан Саньфэна получило известность в провинции Шэньси, где его главным учеником был некто Ван Цзун. Последний передал секреты «мягкого стиля» некоему Чэнь Чжоутуну из восточной провинции Чжэцзян, а самым прославленным мастером этой линии стал Чжан Сунси из города Вэнь-чжоу на восточном побережье Китая, где это искусство на протяжении какого-то времени «передавалось тайно». Взрослые годы жизни Чжан Сунси приходятся на вторую половину XVI в. (согласно некоторым данным, он умер в 1620 г. очень далеко от родины – в юго-западной области Гуйчжоу). О нем упоминает в своей книге Ци Цзигуан, отмечающий «мягкость» рукопашной техники Чжан Сунси и его манеру «бить накоротке» (и то, и другое свойственно тайцзицюань). Ци Цзигуан называет Чжан Сунси «парчовым Чжаном».

    Примечательно, что география «мягкого искусства» даосского патриарха не стеснена локальными перегородками: в короткий срок оно перекинулось на другой конец минской империи. И еще одно достойное внимания обстоятельство: ни один из упоминаемых Хуан Байцзя персонажей формально не состоял в даосской общине, т.е. традиция «внутренних школ» явно была достоянием мирских людей, хотя, скорее всего, принадлежавших к маргинальной прослойке «людей рек и озер» (как уже отмечалось, в тайцзицюань понятие «внутренней школы» трактовалось именно как указание на светский характер этой традиции). Некоторые наследники школы Ян даже настаивают на самобытности тайцзицюань, зародившейся отдельно от даосизма1.


    1 Цай Чжаоци. Во со жэныии ды тайцзицюань, с. 147. Правда, это утверждение принадлежит ревностному поклоннику буддизма.


    За покровом легенд и анекдотов, окутывающих историю «внутренних школ», иногда проглядывают реальные факты. В изданной в 1733 г. хронике города Нинбо, источнике вполне объективном и достоверном, тоже помещено описание «внешних» и «внутренних» школ кулачного боя, сходное с тем, которое дано в эпитафии Хуан Цзунси. Там же имеются сведения (в современных очерках исчезнувшие) об упомянутом выше Чжан Сунси. Последний представлен в его краткой биографии человеком учтивых манер и учителем «мягкого» стиля кулачного боя. Его искусство, как в эпитафии Ван Чжэннаню, тоже противопоставляется «внешней школе» Шаолиня, причем различие между «внешним» и «внутренним» стилями объясняется несколько иначе: первый делает ставку на стремительную атаку и сильный удар, а второй – на «контроль» над противником посредством «притирания» и следования ему: этот стиль требует применять силу «только при серьезной опасности». Однажды, повествует хроника, группа шаолиньских монахов (по-видимому, служивших при Ци Цзигуане) вызвала Чжан Сунси на поединок. Дело происходило на высокой террасе. Один из монахов стремительно набросился на даоса, но тот лишь слегка посторонился и нанес удар вдогонку, да так сильно, что монах помчался вперед, «словно пушечное ядро», перелетел через перила и расшибся насмерть. В другом эпизоде Чжан Сунси, уже будучи семидесятилетним старцем, расколол огромный валун, выставив вперед правую руку, и т.д. Версия о преем-ствовании этой линии тайцзицюань принята в традиции тайцзицюань в Чжаобао и, по-видимому, в семействе Ян.

    По преданию, Чжан Сунси имел много учеников, которые образовали так называемое южное направление тайцзицюань. Однако свидетельства о ее дальнейшей судьбе чрезвычайно скудны и смутны. Сохранилось лишь глухое упоминание о том, что представитель этой традиции некто Гань Фэнчи переехал на север и обучал тайцзицюань. Среди современных мастеров тайцзицюань одни считают, что южная традиция вымерла, другие верят, что ее наследники живы и сегодня, но никак не заявляют о себе. Правда, в самое последнее время объявились мастера, называющие себя ее восприемниками1.


    1Сюй Чжии. Тайцзицюань цяныно. В книге: Ян Чэнфу дэн. Тайцзицюань сю-аньбянь.с. 4-5. У Тунань высказал предположение, что Южная ветвь тайцзицюань сохранила в первозданной чистоте исходные принципы и формы этой традиции. О ее современных представителях см.: Ни Цзинхэ. Ван Цзун наньчуань тайцзицюань. 2009. Впрочем, эта форма тайцзицюань обнаруживает близкое родство с традицией Чжао-бао. Согласно одному мнению, тайцзицюань Ван Цзунъюэ основывалась на принципе «хаотически-изначального» вращения (хунь юань), тогда как в основе южной ветви тайцзицюань лежал принцип «четырех ровных уровней» (сы пин): головы, плеч, поясницы, коленей. Ю Сюаньдэ, Мичуань удан тайцзицюань, с. 62. Согласно сообщению современного даоса Ли Кая, называющего себя восприемником школы Чжан Сунси, техника последней основывалась на следующих принципах: «тренировка» («волей вести ци, взглядом выражать дух»), «видение» (развитие как внешнего зрения, так и внутреннего видения), «внимание» (умение внимать как ушами, так и «телесным чувствованием»), «применение» (умение действовать по обстоятельствам), «превращение» (гибкое применение технических приемов), «рассеивание» (способность контролировать ситуацию, предупреждая действия противника), «прозрение» (духовная чувствительность). Все это соответствует принципам «внутренних школ», но не обязательно обладает генетическим родством с современными формами тайцзицюань. См.: Ли Кай. Сунси нэйцзяцюань. // Лао-Чжуан, № 1, с. 55-56. Еще один наследник этой линии боевого искусства, на сей раз вполне светский человек, живет в Шанхае. Этот факт вновь напоминает о принадлежности традиции «внутренних боевых искусств» одновременно даосской общине и светскому обществу. Новейшее и наиболее полное описание генеалогий школ тайцзицюань, идущих от Чжан Саньфэна, см.: Оуян Сюэчжун. Тайцзицюань ды юань юй лю (Происхождение и эволюция тайцзицюань). // Тайцзицюань юаньлю чжи ми, с. 199-208.


    К сожалению, мы не имеем конкретных сведений о том, что представляла собой «внутренняя школа» в конце правления минской династии. Нет даже уверенности в том, что искусство Чжан Сунси действительно имело отношение к тайцзицюань. Сын Хуан Цзунси, Хуан Байцзя, оставил рассуждение о «внутреннем» стиле, но его описание мало напоминает современные формы тайцзицюань, хотя присущие «внутренней» школе Южного Китая принципы мягкости и «притирания» позволяют говорить о ее родстве с тайцзицюань. Впрочем, Хуан Байцзя, по его признанию, перестал заниматься кулачным боем и никому не передал свое мастерство.

    Сам по себе принцип «взращивания ци» – этой таинственной основы и жизни, и сознания – является общим достоянием боевых искусств Китая. Тем не менее нельзя отрицать наличия тесной связи между шао-линьским боксом и «жесткими» формами «работы с ци» (цигун). Недаром в шаолиньской традиции тело уподобляется «железному дереву». Многие современные мастера тайцзицюань убеждены, что «внутренний» стиль предполагает отказ от применения физической силы и ведение схватки исключительно посредством так называемой «воли», т.е. психического или даже духовного воздействия.

    Уже с начала XX в. прочно укоренилось мнение о том, что оппозиция внутренних и внешних школ боевых искусств во многом следует водоразделу между даосской и буддийской линиями духовного совершенствования. Не следует забывать и о том, что иерархия «внутреннего» и «внешнего» в духовной практике – важнейший принцип всей китайской культуры.

    Но вернемся к истории тайцзицюань. Упомянутые сочинения Хуан Цзунси и Хуан Байцзя и некоторые другие источники указывают на широкое распространение боевых искусств в тогдашнем китайском обществе, однако литературные источники хранят почти полное молчание об этом предмете. Это означает лишь одно: занятия рукопашным боем еще не привлекли внимания образованной элиты Китая. Правда, в 1727 г. императорским указом чиновникам на местах предписывалось докладывать начальству об известных им мастерах боевых искусств, которые «самочинно называют себя учителями». Никаких последствий это туманное распоряжение иметь, конечно, не могло.

    В конце XVIII в. один из редких еще энтузиастов боевых искусств среди ученых людей, Чан Найчжоу, составил иллюстрированное описание некоторых упражнений из этой области1. Заметим, что Чан Найчжоу был родом из уезда Сушуй в пров. Хэнань, расположенного не так уж далеко от монастыря Шаолинь. Описанные Чан Найчжоу позы и движения имеют очень мало общего с тайцзицюань, но в его книге излагаются общие для физической культуры Китая принципы и правила, например: акцент на медленных и плавных движениях, важность укрепления ци, идея контроля движений посредством покоя и проч.

    Долгое время единственным местом в Китае, о котором было достоверно известно, что там в XVIII в. существовала традиция тайцзицюань, оставалась деревня Чэньцзягоу, расположенная все в той же Хэнани и притом недалеко от шаолиньского монастыря. Но в последнее время появляется все больше данных о наличии самостоятельной традиции тайцзицюань в поселке Чжаобао (пров. Хэнань), который находится всего лишь в 2,5 км к северу от Чэньцзягоу.

    Мастера тайцзицюань из Чжаобао считают родоначальником своего искусства Чжан Саньфэна, а ключевую роль в становлении традиции тайцзицюань отводят восприемнику искусства знаменитого даоса по имени Ван Цзунъюэ (известному также под другими именами). Ван Цзунъюэ – еще один столь же важный, сколь и загадочный персонаж истории тайцзицюань. Именно ему приписывается создание четырех важнейших классических сочинений, в которых систематически обосновывается соединение рукопашного боя с принципами даосской медитации. Имя Ван Цзунъюэ похоже на имя Ван Цзуна – главного ученика Чжан Саньфэна, о котором упоминает Хуан Байцзя. Существует даже предположение, что знак «юэ» в его имени соотносится с именем знаменитого полководца Юэ Фэя, упорно пытавшегося отвоевать у чжурч-жэней захваченные ими северокитайские земли (в истории последних десятилетий правления минской династии известны случаи принятия такого имени)2. В таком случае понятно, что в источниках цинского времени это имя записывается без последнего знака: так издателям было спокойнее. Добавим, что в традиции Чжаобао его учителем именуется даос по имени Юнью, т. е. Странствующий в облаках.

    В местной хронике XVIII в. упоминается некий отшельник и мастер духовного совершенствования по имени Ван Цзунъюэ, который жил к северу от Янцзы во времена династии Юань. Однако большинство источников относят время жизни этого человека (или человека с этим


    1 Перевод книги Чан Найчжоу вместе с частью иллюстраций опубликованы в книге: Боевые искусства. Китай, Япония. Сост. В. В. Малявин. М.: АСТ, 2002, с. 127-137.

    2 Тайцзицюань юаньлю чжи ми, с. 167.


    именем) к XVIII в. и называют его жителем провинции Шаньси, где он якобы зарабатывал на жизнь преподаванием конфуцианских канонов, т.е. принадлежал к низам ученого сословия. В самом конце того же столетия он переехал в Хэнань: сначала в Лоян, а оттуда еще дальше на восток – в город Кайфэн. Это означает, помимо прочего, что путь его странствий пролегал неподалеку от Чэньцзягоу и Чжаобао.

    В самых ранних текстах тайцзицюань упоминается некий «наставник из Шаньси». А Тан Хао в начале 30-х годов обнаружил рукопись, где некий Ван из Шаньси именуется мастером владения мечом и пикой, занимавшимся этим искусством на протяжении сорока с лишним лет. На этом основании Тан Хао и представители традиции Чэньцзягоу пришли к мнению, что Ван Цзунъюэ обучился тайцзицюань в их деревне и потом написал свои сочинения. Тем не менее предания Чэньцзягоу не содержат никаких упоминаний об этом, судя по всему, выдающемся мастере «внутреннего» кулачного искусства, да и сами сочинения Ван Цзунъюэ, за исключением «Песни о рукопашном бое», в Чэньцзягоу не были известны. К тому же в клане Чэнь было принято передавать кулачное искусство только его членам, и трудно поверить, что его люди сделали исключение для какого-то случайного прохожего (в этом отношении традиция Чэньцзягоу разительно отличается от обычаев и поселка Чжаобао, и всех даосских школ Северного Китая, среди которых было принято передавать искусство не сыну, а особо отмеченному милостью Неба ученику). Одним словом, Ван Цзунъюэ и Чэньцзягоу явно не сходятся в единый сюжет.

    Прежде наследники «кулачного искусства» Чэньцзягоу выделяли среди учеников Ван Цзунъюэ некоего Цзян Фа, торговца соей, который якобы и принес тайцзицюань в их деревню (эта версия совершенно не согласуется с приведенными выше сведениями о Ван Цзунъюэ). Подобно Чжан Саньфэну, Цзян Фа тоже в молодости изучал кулачное искусство Шаолиня, но потом – опять-таки случайно – встретился с Ван Цзунъюэ и упросил последнего взять его в ученики. В чжаобаоском предании Цзян Фа приписываются три основополагающих «песенных наставления» о тайцзицюань. К песнопениям приложены комментарии, которые состоят в основном из суждений, приписываемых Ван Цзунъюэ (см. раздел переводов).

    Мастера из Чжаобао считают своим патриархом даоса Чжан Сань-фэна. Они полагают, что не кто иной, как Цзян Фа и был наставником Чэнь Вантина в боевом искусстве. Последний, утверждают они, похоронил своего учителя у северо-западной окраины Чэньцзягоу, где были густые заросли, в которых водились хищные звери, а временами прятались разбойники. Могила великого мастера боевого искусства была призвана сделать это место более безопасным. Еще в начале XX в. потомки Чэнь Вантина совершали на ней поклонения1. Мастера из Чэньцзягоу, напротив, считают Цзян Фа «слугой» Чэнь Вань-тина. В новейшем издании их версии истории тайцзицюань Цзян Фа назван «помощником Чэнь Вантина в создании тайцзицюань».

    Существует еще одна версия биографии Цзян Фа, согласно которой Цзян Фа случайно встретился с Чэнь Чансином, проходя через Чэнь-цзягоу, и передал ему искусство тайцзицюань. В таком случае становится, по крайней мере, понятно, почему Ян Лучань, обучавшийся позднее у Чэнь Чансина, ввел в обиход форму, совсем не похожую на комплексы Чэньцзягоу, но имевшую много общего с традицией Чжаобао. По свидетельству преемника Ян Лучаня во втором поколении Ли Жуйдуна, его учитель утверждал, что Ян Лучань более 30 лет учился у Чэнь Чанси-на, перенял «истинную традицию умного совершенствования внутренних школ из Уданшаня» или просто «истинную традицию внутренних школ» и считал бы великим бесчестьем для себя, если бы это искусство было утрачено. Первоучителями тайцзицюань Ян Лучань считал Ван Цзунъюэ и Цзян Фа2. Кроме того, Ян Лучань, согласно преданию его школы, получил знание о «теории кулачного искусства» от чжаобао-ского мастера Чэнь Цинпина, что еще больше сближает линию семейства Ян с тайцзицюань из Чжаобао.

    В последние годы в северном Китае обнаружены другие традиции боевого искусства, родственные тайцзицюань, и все они тоже возводят себя к даосским школам в горах Уданшань. К настоящему времени таковых выявлено около двух десятков. Почти все они на протяжении столетий передавались тайно в общинах даосов и лишь в середине XX в. получили публичную известность. Вот краткие характеристики некоторых из них. Они расширяют наши представления о культурной почве, на которой произросло искусство тайцзицюань3.

    1. Ладонь Восьми Триграмм Инь и Ян (Инь-ян багуачжан).

    В практике школы различается «внутренняя сокровенность», относящаяся к тренировке ци, и «внешняя сокровенность»: нормативные позы и движения. Взращивание ци считается основой, удар – его практическим применением. Имеется 8 комплексов движений по 36 ударов, или «конфигураций ладоней», в каждой. Принципы практики: одухотворенность движений, единство движения и покоя, неисчерпаемость превращений, пустота содержит в себе наполненность, наполненность


    1 Юань Баошань. Удан чжаобао тайцзицюань дацюань, с. 4. Имеются сведения, что потомки Чэнь Чансина до сих пор хранят в доме собрание сочинений о тайцзицюань, восходящее к концу XVIII в. Его содержание имеет много общего с текстами, имевшими хождение в школах Чжаобао и семьи Ян. См.: Оуян Чжунсюэ. Тайцзицюань ды юань юй лю, с. 207.

    2 Чжао Бинь и др. Ян-ши тайцзицюань чжэньчуань, с. 218-219. Тайцзицюань юаньлю чжи ми, с. 76.

    3 Чжэн Цинь. Цзин-Чу ушу, с. 47-57.


    скрывает пустоту, мягкость одолевает твердость, противника можно контролировать посредством воздействия на его жизненные точки.

    2. Кулак Чистого Ян (Чунъянцюанъ). Основоположником школы считается знаменитый даос Люй Дунбинь. Предана огласке в 1971 г. жителем г. Учан Лю Динго, получившим это искусство от даоса из Уданшаньских гор. Практика школы основывается на теориях даосских магических квадратов Хэту и Лошу, понятиях трех сфер, применении шести суставов (щиколотки, колени, бедра, плечи, локти, запястья) и девяти правилах: сердце, воля, ци, сила, движение, живость, опускание, мягкость, одухотворенность. Основа практики – приемы медитации, сила тренируется посредством укрепления Киноварного поля.

    3. Кулак Великого Согласия (Тайхэцюанъ). Школа получила известность благодаря жителю г. Ухань Чжоу

    Чжунмину, который получил посвящение в 1967 г. от своего деда по матери, ведшего жизнь «людей рек и озер». В практике этой школы принято «в занятиях кулачным боем сначала тренировать стойки, в тренировке стоек сначала тренировать ци, в тренировке ци сначала тренировать волю». В стойках соблюдаются принципы взаимодействия Инь и Ян, скручивания и «обращенности к небу», чему соответствуют наставления: «растяжение и сжатие в паху, текуч как море и реки, небу возжигаешь благовония». Существуют также правила «волей вести ци, посредством движения ци выполнять стойки, быстрые и медленные движения друг с другом сообразуются, жесткое и мягкое друг друга восполняют».

    4. Кулак Пяти Стихий Школы Сокровенного (Сюанъмэнъ усинцюань).

    Родоначальником школы считался божественный покровитель Уданшань Великий Император Сокровенной Воинственности (Сюанъу Дади), в земной жизни полководец Гуань Юй – тот самый, который, по преданию, научил искусству тайцзицюань Чжан Саньфэна. Школа была открыта миру жителем Ухани, наследовавшим ее от предков по материнской линии. В арсенале школы использованы многие понятия даосской космологии, различаются «три импульса движения», «пять соответствий», знаки «пяти стихий», «пять позиций», «пять ударов», «восемь действий». Нормативные движения состоят из пяти комплексов, носящих имена животных. Каждый комплекс насчитывает 12 фигур.

    Добавим, что некоторые традиции боевого искусства Уданшаня имеют характер как бы прикладного применения принципов даосской медитации, например: «Искусство меча от школы Внутреннего эликсира» (Удан даньпай цзянъшу), «Боевое искусство школы Чистого Покоя» (Цинсюйпай угун) и др.

    В Уданьшань сохранились и некоторые ранние формы тайцзицюань, не вполне отделившиеся от собственно даосской практики. Такова например, традиция тайцзицюань Облачного домика (Юньфан тайцзицюань; облачным домиком даосы называли горную обитель для медитации). До последнего времени искусство этой школы существовало только в устном предании. Ее главный принцип – «обнимать срединность, хранить одно» (бао чжун, шоу и), причем исходная поза соответствовует срединности, а заключительная – единице как вертикали. В практике школы различаются внутренняя и внешняя (физическая) сила, причем первая порождается токами ци, а вторая задействована в «точке приложения силы»1.

    Есть сведения о существовании линии тайцзицюань, восходящей непосредственно к Чжан Саньфэну. Школа эта к настоящему времени насчитывает 14 поколений2. Бытующие в ней предания добавляют некоторые красочные штрихи к образу Ван Цзунъюэ. Сообщается, что последний оставил жизнь даосского подвижника и занялся торговлей зерном, много странствовал и в конце концов встретил Цзян Фа. К тому времени Ван Цзунъюэ был уже стар и поручил преподавание своей дочери, чем и объясняют некоторые отличия в практике тайцзицюань из Чжаобао и Чэньцзягоу. Отсюда одно из старинных названий школы Чжаобао: «кулачное искусство старшей девушки»3.

    Поскольку все современные школы тайцзицюань вышли с Севера – из провинций Хэбэй и Хэнань – есть основания полагать, что в центральном Китае сохранились и более архаичные ответвления этой традиции, еще не ставшие публичными. Китай велик, скрыться и прожить незамеченным в его обширных горных массивах или не менее обширной людской массе совсем нетрудно.

    Как бы там ни было, формирование традиции тайцзицюань в ее современном виде приходится на вторую четверть XIX в. Наибольшую роль в нем сыграли мастер Ян Лучань (1799-1872) и его ученик У Юйсян (1812-1880), а также братья и некоторые другие родственники последнего. Ян Лучань был уроженцем городка Юннянь в пров. Хэбэй, в молодости занимался «внешними стилями», а позднее учился у мастера Чэнь Чансина (1771-1853), в Чэньцзягоу, куда он, по версии рода Чэнь, отправился батрачить (по другим сведениям, Ян Лучань был состоятельным человеком). Время обучения Ян Лучаня у Чэнь Чансина (или Чэнь Цинпина в Чжаобао) приходится примерно на 20-40-е годы XIX в. Согласно одной легенде, Ян Лучань перенял секреты боевого искусства


    Чжэн Цинь. Цзин-Чу ушу, с. 57.

    2 Даомэнь мичуань удан чжан-цзу тайцзицюань, с. 12-13.

    3 Там же, с. 17.


    Чэнь Чансина, подглядывая с товарищем за его занятиями. По другой легенде, Чэнь Чансин сам передал Ян Лучаню свое искусство после того, как Ян Лучань самоотверженно ухаживал за будущим учителем, когда тот тяжело заболел (странно, однако, что у великого мастера не нашлось более преданных помощников среди его родни).

    Как родоначальник прочих школ тайцзицюань, Чэнь Чансин считается в Чэньцзягоу одним из выдающихся мастеров местной традиции боевого искусства. Однако, как уже отмечалось, между тайцзицюань кланов Чэнь и Ян существуют значительные, до некоторой степени даже принципиальные расхождения. Эти различия объяснимы, если допустить, что Чэнь Чансин (и, вероятно, его отец) учился тайцзицюань в Чжаобао, что и утверждают тамошние учителя. В Чэньцзягоу, таким образом, Чэнь Чансин был в известном смысле белой вороной, и некоторые косвенные указания на этот счет в источниках действительно имеются. Кстати сказать, «неофициальные» контакты между школами Чэньцзягоу и Чжаобао имели место и позднее. Так, автор главного теоретического сочинения о тайцзицюань из Чэньцзягоу Чэнь Синь поддерживал дружеские отношения с мастером тайцзицюань из Чжаобао Ду Юйванем (Ду Юаньхуа) и опубликовал в своей книге некоторые полученные от него материалы.

    Ян Лучань со временем вернулся на родину, где стал обучать вновь усвоенному искусству жителей округи и приобрел немало учеников. Новый стиль кулачного искусства – видимо, по контрасту с распространенными в тех местах прежде школами рукопашного боя – прозвали опять-таки «мягким». Близким учеником Ян Лучаня стал его земляк У Юйсян, который с детства был приобщен к боевым искусствам, ибо в его семье издавна передавались по наследству какие-то приемы кулачного боя. Учился он и в Чжаобао у мастера Чэнь Цинпина. Семейство У имело немалое состояние, держало две чайные лавки в уездном городе Гуанпин, а У Юйсян и его братья были заметными фигурами в обществе местной образованной элиты и обладали высокими учеными званиями. Братья У Юйсяна даже сделали завидную служебную карьеру. Есть сообщение о том, что Ян Лучань арендовал у семейства У аптеку. Он был человеком строгих нравов, но довольно радушным и к тому же, как мы уже знаем, очень хотевшим передать свое искусство позднейшим поколениям, так что он брал в обучение посторонних, и через некоторое время преподававшийся им стиль кулачного искусства, который прозвали «мягким стилем», получил широкое распространение в его родной округе. Правда, по не вполне ясным причинам (по мнению некоторых – вследствие заносчивого нрава У Юйсяна) Ян Лучань поручил обучение У Юйсяна своему сыну Ян Баньхоу, прославившемуся твердым характером и бесстрашием.

    Впоследствии Ян Лучань был вынужден покинуть родные места. По некоторым сведениям, он убил в поединке некоего буддийского монаха (знакомая история). У Юйсян с помощью своего старшего брата, служившего в Пекине, помог Ян Лучаню бежать в столицу, где тот устроился на службу к одному влиятельному чиновнику. Так начался новый этап распространения секретного прежде боевого искусства.

    У Юйсян имел пять сыновей, но ни один из них не преуспел в боевых искусствах. Его истинным преемником стал племянник по материнской линии и тоже земляк Ли Июй, руке которого и принадлежат древнейшие из сохранившихся списков классических сочинений по тайцзицюань. Один из этих списков был подарен Ли Июем его собственному племяннику по материнской линии и ученику Ма Тунвэню в 1867 г., а другое собрание текстов, датированное 1881 г., было завещано ученикам из рода Хао, которые создали отдельную традицию тайцзицюань, так называемое тайцзицюань стиля У.

    В своем «кратком предисловии» к позднейшему своду Ли Июй сообщает, что в 1852 г. в некой соляной лавке в уезде Уян (пров. Хэ-нань) были найдены «изначальные наставления» в искусстве тайцзицюань. Правителем Уяна в то время был не кто иной как старший брат У Юйсяна У Чэнцин, который и передал рукопись заехавшему к нему младшему брату, причем известно, что по дороге У Юйсян останавливался в деревне Чэньцзягоу, где недолго занимался боевыми искусствами. Время было тревожное, вокруг Уяна рыскали крупные повстанческие отряды, и, по свидетельству местного хрониста, лишь решительные военные приготовления У Чэнцина спасли город от нападения мятежников. Заметим попутно, что Уян имел некоторое отношение к легендам о знаменитом даосе Чжан Саньфэне: в тех местах имелась «пещера бессмертного Чжана», где якобы жил Чжан Саньфэн, а местные жители считали его своим земляком и рассказывали о нем немало легенд. К тому же в 1844 г. появилось печатное издание составленного еще в начале XVIII в. полного собрания сочинений Чжан Саньфэна, что сделало его имя известным широким кругам читающей публики.

    Но самое интересное сообщение, относящееся к уянской находке, обнаружилось в упоминавшихся выше хрониках клана Ли, где утверждается, что с конца XVIII в. члены семейства Ли держали в Уяне соляную лавку, а впоследствии открыли там школу боевых искусств. Согласно преданиям этого клана, Ван Цзунъюэ был учеником мастера рукопашного боя из этого клана Ли Куанлиня.

    В первоначальном тексте предисловия к «рукописям из соляной лавки», переданным Ма Тунвэню, родоначальником тайцзицюань назван Чжан Саньфэн. В позднейшем же списке Ли Июй предлагает другую версию. Он заявляет: «Неизвестно, кто был основателем тайцзицюань.

    Тонкости и применение этого искусства досконально описал Ван Цзунъ-юэ. Позднее оно было передано людям семейства Чэнь из Чэньцзягоу в Хэнани, а те довели его до духовной просветленности и передавали по наследству множество поколений»1.

    Упомянутому здесь Ван Цзунъюэ Ли Июй и приписывает авторство древнейших сочинений о тайцзицюань, не сообщая никаких сведений об этом вроде бы самом важном в истории тайцзицюань человеке. Он упоминает лишь, что Ван Цзунъюэ был уроженцем провинции Шань-си. Имя этого персонажа подозрительно напоминает имя Ван Цзуна – главного ученика Чжан Саньфэна, упоминаемого Хуан Байцзя. Наконец, в текстах школы Чжаобао в качестве учителя во втором поколении упоминается некий Ван Линьчжэнь из Шаньси – весьма возможно, тот же Ван Цзунъюэ под другим именем. Согласно некоторым не слишком заслуживающим доверия сведениям, Ван Цзунъюэ зарабатывал на жизнь преподаванием конфуцианских канонов, т.е. принадлежал к низам ученой элиты. В последнем десятилетии XVIII в. он жил все в той же Хэнани: сначала в Лояне, откуда он переехал на восток провинции – в город Кайфэн. Это означает, помимо прочего, что путь его странствий пролегал в непосредственной близости от Шаолиня и Чэнь-цзягоу.

    Как бы там ни было, именно в сочинении Ван Цзунъюэ впервые систематически обосновывается соединение рукопашного боя с принципами даосской медитации на базе учения о «внутренней силе». Впрочем, Ли Июй признается, что добавил к наставлениям старых учителей собственные суждения.

    Отметим, что наследники традиции семейства Ян и Чжаобао минимизируют роль братьев У и Ли Июя в распространении тайцзицюань, скептически относятся к их познаниям и мастерству, а в Чжаобао Ли Июй вообще считается изменником и вором, выкравшим классические тексты тайцзицюань из дома своего учителя в Чжаобао (чем и объясняются все его странные недомолвки по поводу находки рукописей в соляной лавке).

    Существует еще одна, гораздо более полная версия истории тайцзицюань, изложенная в рукописях рода Сун. В начале XX в. были известны два сборника этих текстов: один принадлежал Сун Шумину, другой У Тунаню, который получил книгу от своего друга и впоследствии снял с нее шесть копий. Сам Сун Шумин называл себя наследником древнейшей ветви тайцзицюань, передававшейся в его роду уже 17 поколений.

    В этой линии основоположником тайцзицюань назван чиновник Чэн Линси, живший еще в VI в. Спустя шесть веков его потомок Чэн Би рас-


    Цит. по: Тан Хао, Гу Люсинь, ук. соч., с. 10.


    ширил полученный им по наследству комплекс упражнений, присвоив ему название «Метод девяти малых небес». В число патриархов тайцзицюань включают также известных даосов танской эпохи Сюй Сюаньпина и Ли Даоцзы и даже патриарха всего даосизма Лао-цзы. В традиции тайцзицюань из Чжаобао, обладающей, по-видимому, наиболее древними записями об этом искусстве, принято считать, что Великий Предел произошел от «истока Неба и Земли, а Лао-цзы установил учение о нем». Последнее было воспринято его знаменитым учеником, начальником пограничной заставы Инь Си и передавалось «мириадами божественных небожителей трех миров». Чисто китайская манера: считать источником искусства мировой порядок в целом, а его словесное оформление приписывать основоположнику соответствующего предания. Но если в Лао-цзы едва ли возможно опознать первого мастера тайцзицюань, то в отношении танских даосов, особенно Ли Даоцзы, подобные предположения кажутся вполне обоснованными. Примечательно, что все эти люди, включая Чэн Линей, были уроженцами провинции Аньхуэй, где и позднее боевые искусства были в большой чести и где сложился наиболее известный стиль «военных» постановок в китайском театре.

    Сюй Сюаньпину приписывается создание комплекса тайцзицюань из 37 фигур, именуемого также «длинным кулаком» по аналогии с китайским названием Янцзы – Длинная река, которая «безостановочно и без конца катит свои воды». Эту линию и унаследовал в XVI в. некто по имени Сун Юаньцяо, от которого Сун Шумин получил свое искусство. Предание рисует Сун Юаньцяо эдаким «вольным даосом» – великаном с волосами до бедер, добывавшим пропитание продажей хвороста.

    В сборнике Сун Шумина, кстати сказать, упоминаются и Чжан Сун-си, и многие другие мастера «внутренних школ» его времени. Вместе с Сун Юаньцяо они ходили в горы Уданшань за наукой и там получили от некоего старого даоса секрет «духовного достижения».

    Что касается Ли Даоцзы, то он считается создателем комплекса так называемого Прежденебесного (сянъ тянь) тайцзицюань (тоже из 37 фигур, что соответствует комплексу «длинного кулака»). Этот комплекс дошел до наших дней, его и сегодня преподает учитель Линь Алун. Как все великие даосы, Ли Дао-цзы имел немало экстравагантных привычек, ходил в рваном халате, подолгу не принимал пищи и прославился необыкновенным долголетием: свидетельства о его жизни встречаются на протяжении более четырех веков, вплоть до конца правления династии Сун. Согласно версии Сун Шумина, именно он передал свое «искусство дао» Чжан Саньфэну в горах Уданшань.

    Известному даосу Чэнь Туаню приписывается создание стиля «Шести полюсов и Восьми законов» (Люхэ бафа). Этот стиль в 30-х годах XX в. преподавал уроженец провинции Ляонин У Чицзуй, передавший его своим ученикам в Гонконге.

    Еще один стиль тайцзицюань под названием «36 приемов искусства жизненных точек» преподавал в 30-х годах XX в. некто Хуа Цаоюань в провинции Хунань. Основоположником этого стиля он называл даосского подвижника Фэн Июаня. Наконец, в последние годы в провинции Шаньси и в других районах Китая обнаружены неизвестные ранее стили и школы тайцзицюань.

    Но вернемся к Ли Июю. Его нарочито лаконичная, полная таинственности и как будто намеренных недоговоренностей манера повествования в своем роде удивительна и… вполне традиционна для Китая. Никак не разъясняемые сообщения о чудесных находках, брошенные как бы мимоходом оценки, откровенные умолчания и режущие глаз противоречия порождают множество недоуменных вопросов, на которые у исследователей до сих пор нет ответа. Очень похоже на то, что история с находкой рукописи в безвестной соляной лавке выдумана братьями У, пожелавшими таким образом скрыть тот факт, что они обманным путем заполучили эти манускрипты, которые следовало держать в секрете. Правда, рукописи предназначались для узкого круга учеников, но в данном случае сама аура таинственности, окружавшая их, поднимала авторитет ее владельцев. Учитывая, что У Юйсян учился у Ян Лучаня и Чэнь Цинпина и по крайней мере с первым имел натянутые отношения, есть все основания предполагать, что у У Юйсяна были причины скрывать истинное происхождение таинственных манускриптов из соляной лавки. Сделать это было удобнее всего, приписав приоритет в хранении искусства тайцзицюань роду Чэнь из Чэньцзягоу (этими рукописями как раз не владевшему).

    Немало вопросов вызывают и пояснения Ли Июя. Остается непонятным, почему он ограничивается кратким похвальным отзывом о никому не известном Ван Цзунъюэ и ни единым словом не поминает Ци Цзигуа-на и Чан Найчжоу, своего земляка-хэнаньца, жившего совсем недалеко от Чэньцзягоу? Почему он ограничивается лишь глухим упоминанием о прекрасно известной ему традиции тайцзицюань в Чэньцзягоу и вовсе умалчивает о школе тайцзицюань в Чжаобао, тексты которой, как показывает внимательное чтение его сочинений, были ему известны? Наследники традиции Чжаобао, как уже говорилось, считают Ли Июя плагиатором и предателем, нарушившим клятвы верности, данные им учителям, и выдавшим за свои, к тому же переписанные с ошибками, полученные в Чжаобао тексты. В свете новейших находок вызывает недоумение и тот факт, что Ли Июй ничего не сообщает о хозяевах соляной лавки в Уяне, которые принадлежали скорее всего к клану Ли и были причастны, как теперь известно, к становлению традиции «внутренних» боевых искусств.

    Если оставить за скобками неистребимые в Китае ревность и соперничество между семьями и школами, остается предположить, что Ли Июй считал преподанную ему форму тайцзицюань совершенно особой традицией боевого искусства. Но в таком случае как следует понимать то обстоятельство, что вслед за упоминанием о Ван Цзунъюэ он говорит о тайцзицюань семейства Чэнь? И надо ли понимать его слова так, что Ван Цзунъюэ лично передал свое искусство семье Чэнь или тут был какой-то разрыв во времени? Почему он не следует версии представителей школы Чэнь, которые утверждают, что таинственный Ван Цзунъюэ сам научился боевому искусству в Чэньцзягоу? Наконец, почему в более раннем тексте он заявляет, что основоположником тайцзицюань был Чжан Саньфэн, а позднее без объяснения причин утверждает, что родоначальник тайцзицюань неизвестен?

    На эти вопросы до сих пор нет убедительных ответов. Скорее всего, эти умолчания и неясности в большинстве случаев объясняются тем, что Ли Июй и сам не имел точного представления о том, как все происходило на самом деле, включая даже анекдотическую историю с «находкой» рукописей в неведомой соляной лавке. Как все люди, китайцы склонны мистифицировать события или, по крайней мере, придавать им ауру загадочности. Незнание, представленное как умолчание, может сойти за высшее знание. Такое умолчание тем более уместно и даже позволяет найти достойный выход из затруднений там, где приходится выбирать между двумя очень разными и решительно не поддающимися согласованию версиями истории тайцзицюань. Достаточно сказать, что сегодня наследники тайцзицюань из Чжаобао вообще отрицают за боевым искусством из Чэньцзягоу право считаться школой тайцзицюань.

    Остается заключить, что Ли Июй попытался предложить неуклюже составленную компромиссную версию истории тайцзицюань, которая могла бы претендовать на статус официальной. Он постарался согласовать и прерогативы Ван Цзунъюэ (молчаливый поклон традиции Чжао-бао), и претензии Чэньцзягоу, и даже заслуги сычуаньского клана Ли (упоминание о соляной лавке). В результате он только еще больше запутал дело. Что же касается изменившегося отношения Ли Июя к Чжан Саньфэну, то нельзя не напомнить, что ранее предисловие было написано при жизни Ян Лучаня, и открытое игнорирование роли знаменитого даоса могло вызвать неудовольствие этого мастера, несомненно, считавшего себя наследником «внутреннего кулачного искусства», созданного Чжан Саньфэном. Когда же Ли Июй писал свое предисловие во второй раз, руки у него были развязаны.

    Но интересно все-таки, что ключевой момент в становлении традиции тайцзицюань предстает наложением смутных, плохо согласующихся друг с другом совпадений, домыслов и недомолвок. Действительная история тайцзицюань словно намеренно замалчивается, скрыта в тумане полуправд и умолчаний. И как раз в этом отношении она с поразительной точностью соответствует своему предмету – той необъяснимой и недоказуемой способности «побеждать силу слабостью», той пронзительной, но неуловимой силе бодрствующего духа, которые и составляют единственный и вечный секрет даосского гунфу. Поистине рождение тайцзицюань должно было остаться скрытым от взора позитивистского, неверующего исследователя, как непостижимо для поверхностного, плоско-рационалистического ума действие внутренней силы, применяемой мастером тайцзицюань.

    Как бы там ни было, редакторская – но с изрядным элементом творчества – деятельность У Юйсяна и Ли Июя создала корпус основополагающих, в своем роде канонических, сочинений о тайцзицюань. Сличение этого собрания тектов, сохраненных в школе У, с классическими текстами семейства Ян позволяет говорить о более позднем происхождении последних. Впрочем, речь идет о двух версиях единой традиции. А вот в Чэньцзягоу все эти сочинения, за исключением «Песни о рукопашном бое», не были известны. На этом основании некоторые знатоки тайцзицюань, в частности У Тунань, утверждают, что в Чэньцзягоу изначально практиковали технику так называемого «пушечного удара» (то, что сейчас составляет вторую часть традиционного комплекса тайцзицюань стиля Чэнь), а техника собственно тайцзицюань была привнесена в Чэньцзягоу извне.

    Различия рукописных традиций обусловили и несовпадение взглядов мастеров стиля Чэнь и других стилей по многим вопросам истории тайцзицюань. Надо признать, что позиция школы Чэнь, склонной вовсе отрицать существование Чжан Саньфэна и в лучшем случае лишь глухо упоминать о Ван Цзунъюэ, представляется довольно уязвимой. Но и в других версиях истории тайцзицюань немало неувязок и неясностей. Взять хотя бы фигуру «первоучителя» (согласно чжаобаоскому преданию) Цзян Фа, которого в школе клана Чэнь принято называть более уничижительным именем Цзян Ваши. В Чжаобао он выступает учеником Ван Цзунъюэ (известного в этой школе под именем Ван Линь-чжэня), а в версии рода Ян – непосредственным учителем Чэнь Чан-сина, что не согласуется с чжаобаоской хронологией. В традиции же школы Чэнь Цзян Фа отводится место слуги и ученика Чэнь Вантина. Согласно версии учителей из Чжаобао, Ван Цзунъюэ жил во второй половине XVI в. и передал Цзян Фа свое искусство в 1596 г., когда тому было 22 года1. Прочие школы относят время жизни Цзян Фа к середине XVII в. или даже позже.


    Чжэн Жуй, Тань Дацзян. Удан чжаобао тайцзицюань сяоцзя, с. 5.


    Но помимо конкретных обстоятельств истории тайцзицюань существуют и более общие вопросы, например: каковы глубинные исторические причины оформления традиции тайцзицюань именно в это время?

    Пока мы можем сказать лишь, что имеем дело с весьма сложным процессом выделения тайцзицюань из лона китайской культуры в качестве отдельной традиции (или, как сказали бы некоторые китайские мастера, ее проявления на поверхности общественной жизни) и в то же время соединения разных сторон культурной практики – оздоровительной гимнастики, методов медитации, боевого икусства, отчасти медицины – в одно нераздельное целое. Китайская традиция различает два начала, или, скорее, два жизненных и творческих стиля или даже два душевных состояния: «гражданское», или «культурное» (вэнь) и «боевое», «военное» (у). Оппозиция «гражданского» и «военного» начал пронизывала в Китае решительно все стороны общественной жизни от управления государством до театральных представлений, причем первому отдавался приоритет перед вторым. Искусство тайцзицюань, как можно видеть, в частности, из текстов семейства Ян, являло собой в глазах ее приверженцев идеальное сочетание «гражданского» и «военного» принципов и притом именно «культурное» выражение воинственного духа. Недаром мастера тайцзицюань из Чжаобао в седьмом поколении Чэнь Цинпина (1795-1868) почтительно называли «учителем кулачного искусства культурного и военного начал»1. В этом качестве оно не могло не стать наглядной иллюстрацией жизненного идеала китайской элиты и, более того, основополагающих принципов китайской стратегии2.

    Некоторые современные исследователи делают попытки связать появление тайцзицюань с модернизацией китайского общества. Так, американский исследователь Д. Уайл склонен видеть в стремительном взлете популярности тайцзицюань с конца XIX в. признаки зарождающегося национализма3. Утверждение чересчур категоричное. Нельзя забывать, что до падения старого режима тайцзицюань оставалось достоянием мизерной горстки людей, не имевших желания сделать свое искусство общеизвестным и тем более общедоступным. По сей день тайцзицюань остается – и не может не быть таким – искусством, по сути, личностным и элитарным, что не мешает ему быть по своему пафосу и мотивациям всечеловеческим.


    1 Чжэн Жуй, Тань Дацзян. Удан Чжаобао тайцзицюань сяоцзя, с. 7.

    2 В «народных» школах ушу разделение на «военные» и «культурные» аспекты мастерства имеет особый смысл: под «военной» практикой понимается собственно боевое искусство, тогда как к «культурному» началу относятся формы практики, имеющие отношение к духовному воздействию, как то: магические обряды, знахарство, гадания и проч.

    3 Wile, D.Lost T'ai Chi Classics from the Late Ch'ing Dynasty. Albany:State University of New York Press 1996, р. 76.


    Нередки в современной литературе и попытки связать тайцзицюань с патриотическими настроениями и борьбой Китая против западных колонизаторов. Вот что, например, пишет американский автор китайского происхождения У. Ляо о Ян Лучане, призванном в Пекин преподавать тайцзицюань столичной знати. Цитирую дословно: «Не желая учить маньчжуров, учитель Ян нарочно изменил формы тайцзи, превратив их в комплекс медленных, чисто внешних движений и совершенно утаив внутреннюю философию и умственную дисциплину, которые являются ключом к тайцзи»1. Нет нужды пояснять, что кажущиеся плавность и замедленность (понятие, по сути, бессмысленное) движений в тайцзицюань не имеют ничего общего с желанием утаить сущность этой одухотворенной гимнастики. Зато в суждении У. Ляо явно проглядывает желание как-то объяснить очевидные различия в стиле тайцзицюань Ян Лучаня и клана Чэнь, от которого Ян Лучань якобы получил свое искусство. Наконец, мнение У. Ляо попросту не соответствует историческим фактам: в числе близких и бесспорно авторитетных учеников Ян Лучаня был и монгол, и маньчжур Цюанью, который передал свое искусство монголу У Тунаню, патриарху современного тайцзицюань.

    Но мы можем отметить один примечательный факт: быстрый рост популярности тайцзицюань и возникновение его современных форм объясняются прежде всего ростом интереса к нему в среде столичной знати. В последней трети XIX в.- возможно, вследствие общей милитаризации китайского общества после Тайпинского восстания и Опиумных войн – в придворных кругах распространяется мода на боевые искусства, аристократы наперебой приглашают к себе мастеров этого дела – людей из простонародья и притом предосудительного, с точки зрения ученой элиты, рода занятий и поведения. Прежде непреодолимые сословные перегородки начинают рушиться, возникают странные сцепления аристократических и народных потоков культурной жизни. Налицо не столько «модернизация» общества, сколько эрозия и распад традиционной культуры. Появляются новые ответвления и в только что сложившихся школах Ян Лучаня и У Юйсяна. Правда, присущие им элитизм и скрытность еще в полной мере сохраняют свое значение. Лишь с падением монархии школы тайцзицюань становятся действительно публичными. Более того, энтузиасты тайцзицюань в новых условиях стремятся придать их практике статус «государственного искусства», т.е. как бы разновидности национального спорта. У Гунцзао в своей книге 1935 г. писал, что присущая старым мастерам тайцзицюань скрытность была помехой развитию их великого искусства. Это на-


    1Waysun Liao, T'ai Chi Classics. Boston – London: Shambala, 1990, р. 13. У. Ляо, надо заметить, следует мнению Тан Хао и Гу Люсиня.


    блюдение подвигло У Гунцзао на публикацию факсимиле полного свода классических текстов тайцзицюань, которым владела его семья.

    История тайцзицюань с конца XIX в. удостоверена подробными документальными свидетельствами, что не стало препятствием для появления огромного числа анекдотов, порой совершенно фантастических, о знаменитых мастерах тайцзицюань. Напомним, что этот фольклорный покров традиции ушу есть не просто следствие неких сверхъестественных свойств китайских боевых искусств, но выражение самой природы духовной просветленности, недоступной объективации, но преломляющейся в церемонно-обходительные жесты, в очевидный, но ускользающий декорум жизни, превыше всего – в типовые моменты человеческой деятельности. Особого рода двуединство, или, если угодно, взаимопроникновение духа и тела, актуального и реального измерений опыта соответствует природе этих типов как синтеза мысли и чувства, опыта и представления. Путь совершенствования и есть не что иное, как посредование, связь между актуальностью существования и тем, что уже отлилось в понятия и идеи. Типизация есть средство и сама среда единения того и другого.

    Как бы там ни было, именно в последние десятилетия XIX в. практика тайцзицюань достигает теоретической зрелости и, по-видимому, прочно усваивает себе наименование «Кулак Великого предела» вместо принятых прежде названий: «долгий кулак», «прежденебесный кулак», «тринадцать фигур», «тридцать семь фигур» и проч. «Мягкий» стиль боевого искусства, повторим еще раз, идеально соответствовал жизненным ценностям образованной верхушки китайского общества. Один из ученых мужей в Пекине с восторгом отозвался об искусстве Ян Лучаня: «Ян нападает и отходит с одухотворенной стремительностью, в пустоте и наполненности неизмерим, телом ловок по-обезьяньи, руками словно вращает шар, весь он – как вращающаяся сфера Великого Предела»1.

    В столице Ян Лучань получил прозвище «Ян-Великий Предел» (Ян-Тайцзи). И процитированный отзыв, и прозвище Ян Лучаня, по мнению Д. Уайла, свидетельствуют о том, что название «Великий Предел» для нового стиля кулачного искусства было тогда еще в новинку. Может быть, так оно и было в столице. Но в действительности термин «тайцзицюань» фигурирует уже в древнейших рукописях, посвященных этому искусству.

    Не слишком заметную, но очень важную роль в распространении тайцзицюань сыграл мастер Сун Шумин, который называл себя восприемником древней традиции, восходящей к Ли Даоцзы и Сюй Сюаньпину.


    Цит. по: Ван Чжиюань. Ян-ши тайцзицюань цюаньши. Лилунь пянь, с. 18.


    Итак, тайцзицюань стала гласной и в значительной мере открытой практикой с падением в Китае старого режима. Авторы книг о тайцзицюань 20-30 х годов прошлого столетия неизменно подчеркивают, что «государственное искусство» (го шу - так называли тогда традиционные боевые искусства, в том числе тайцзицюань) могут служить отличным средством укрепления духа народа и «спасения государства», а потому их следует всячески пропагандировать. Но «кулачное искусство» вышло на поверхность общественной жизни в своем традиционном виде – как сплоченная и дисциплинированная школа, в которой ученик наследует искусство учителя через непосредственное общение с ним. В традиционной школе, как высшей форме духовной практики, наследуется некая необъективируемая конкретность опыта, имеющая одновременно актуальное, реальное и виртуальное измерения. Эту реальность нельзя помыслить, но как раз поэтому ее невозможно постичь без правильного и последовательно применяемого метода мышления. Она невыразима в слове, но как раз поэтому требует очень разборчивого употребления слов и пространных пояснений. Она имеет чисто духовную природу – и потому именно засвидетельствована в миру чисто материальными фактами: генеалогией школы, сухим перечнем аутентичных мастеров школы в каждом поколении.

    Генеалогия в тайцзицюань, вообще говоря, может основываться на разных критериях. В одних случаях, как в семействе Чэнь из Чэнь-цзягоу и некоторое время в семье Ян из Юнняня, школа строго ограничена семейными рамками; в других, как было принято в Чжаобао, учеников с самого начала подбирали из числа жителей своей деревни, наделенных подходящей «небесной природой»; т.е. прирожденными способностями, в третьих выбор учеников вообще не был ограничен какими-либо предварительными правилами. С выходом старых школ на свет публичности прежние ограничения почти сразу же перестали действовать. Одновременно сам принцип непосредственной передачи мастерства от учителя к ученику и сопровождавшие его общественные условности, вроде обряда приема в ученики, составления родословной школы и т.п., быстро превращаются в анахронизм. Стремительный рост числа любителей тайцзицюань и интенсивные контакты между ними заставили многих сомневаться в эффективности и даже уместности старых предписаний.

    В настоящее время в наиболее модернизированных обществах – прежде всего в странах Запада, в меньшей степени на Тайване – старый уклад школы практически перестал существовать. Становится все более очевидным, что традиция тайцзицюань живет, должна жить не ритуальным декорумом, а личным постижением ее принципов каждым ее приверженцем.

    Несомненно, быстрый взлет тайцзицюань связан со сложными процессами, происходившими в китайском обществе в переломный период его истории. Но видеть в нем только признак роста национального самосознания или какой-либо другой привычной черты общественной модернизации было бы чрезмерным упрощением. До некоторой степени тайцзицюань можно считать элитарной и значительно более систематизированной параллелью распространившимся с XVI в. религиозным движениям нового типа – синкретическим и светским по своему характеру, представляющим собой плод рефлексии на традицию, делающим акцент на личном совершенствовании и в этом смысле заслуживающим названия посттрадиционных. Это сходство остается, впрочем, чисто функциональным. Тайцзицюань не является религией, но обнажает, если так можно выразиться, экзистенциальные предпосылки веры.

    При всей популярности тайцзицюань в современном мире речь не идет об очередной разновидности столь модных ныне оздоровительных практик или спорта. Тайцзицюань всегда несет в себе вызов современному техницизму и наглядно свидетельствует о большой жизненности духовных основ традиции в условиях даже самого высокоразвитого информационного общества. Тайцзицюань – убедительный образец не вполне еще осмысленной, не освоенной, но, как чувствуется, прочной связи традиции и современности. И можно лишь приветствовать то обстоятельство, что по мере того, как уходят в небытие социальные формы, поддерживавшие традицию тайцзицюань в прошлом, на передний план выходит ее собственно духовное содержание, и все больше внимания привлекают к себе условия, способы и плоды духовной просветленности, к которой ведет это великое искусство освобождения жизни силой самой жизни.

    Разумеется, синкретическая природа тайцзицюань дает о себе знать в многообразии форм этого искусства в современном мире. Наряду с традиционной, довольно элитарной, формой тайцзицюань в рамках школы и личного наследования ученика учителю, широко распространены массовые комплексы тайцзицюань как оздоровительной гимнастики, а также спортивные ее формы, предназначенные для публичных соревнований. Тайцзицюань может служить основой для коммерческих зрелищ и представлений. В частности, ее элементы широко используются в современной хореографии и в киноиндустрии. В этих массовых, спортивных и зрелищных разновидностях тайцзицюань от духовной сущности этой традиции не осталось почти ничего, но все-таки и они напоминают о великих и вечных задачах человеческого совершенствования, которому верно служит это не столь древнее, как может показаться, и все же во все времена не-современное искусство.


    Что такое Великий Предел?


    Великий Предел – одно из фундаментальных понятий китайской культуры. Оно восходит к древним комментариям на «Книгу Перемен», где сказано, что «перемены содержат Великий Предел», а от Великого Предела происходят все силы и ритмы вселенной: Два Начала (Инь и Ян), Четыре Образа (четыре времени года, четыре стороны света, Небо и Земля, солнце и луна), Пять Фаз мирового круговорота (четыре стороны света плюс центр), Восемь Триграмм (они же восемь направлений) и проч. Великий Предел, таким образом, обозначает некое первичное единство универсума, в котором уже имеются качества и различия, но еще нет количественного измерения, или, как сказано в одном из толкований к «Книге Перемен», «есть различие, но нет форм».

    По определению классического комментатора канонов Кун Инда (VII в.), Великий Предел соответствует состоянию, когда «Небо и Земля еще не разделились, изначальное ци составляет одно целое, и это есть Великое Начало, оно же Великое Единство». Другое распространенное толкование определяет эпитет «великий» как обозначение чего-то «наивысшего» и начала мироздания, слово же «предел» относится к некоему вселенскому «концу», к чему-то, что «не имеет ничего после себя», но, согласно одному уточнению, «возвращает к исходному началу». Понятно, что в круговороте Великого Пути конец совпадает с началом, исход есть исток. Оттого же Великий Предел соотносится с полнотой, всеобъ-ятностью, самодостаточностью, гармонической завершенностью, закругленностью, свойственными сфере.

    Заметим, что в даосской традиции понятие Великого Предела включено в довольно сложную, четырехступенчатую (любопытная аналогия с гностицизмом) схему мирового творения, которая включает в себя стадии Великой Перемены (еще нет ци), Великого Истока (начало ци), Великого Начала (начало форм) и Великой Простоты (начало материальной субстанции). Великий Предел в этой схеме соответствует переходу от первой ко второй стадии космогенеза.

    Как бы там ни было, даосизм, а вслед за ним классические школы тайцзицюань утверждают, что до появления вещей мир проходит три последовательные стадии своей эволюции: сначала Беспредельное, или пустотная небытийность, затем Великий Предел, он же «изначальное ци», а Великий Предел в свою очередь определяется как «матерь Инь и Ян», причем ритмическое взаимодействие Инь и Ян составляет природу Великого Предела. Из взаимного порождения и уступления Инь и Ян происходят все вещи. Феноменологически нам представлен здесь путь от «мельчайшего и сокровенного» к «явленности» природных образов.

    Последовательность стадий в нем не хронологическая, а бытийная: в известном смысле все они существуют одновременно.

    Древнейшее изображение Великого Предела, восходящее, согласно традиции, к даосу ханьской эпохи Хэшангуну, имеет вид концентрических кругов, разделенных на два полукруга: черный (начало Инь) и белый (начало Ян). К этому добавляется схема Пяти фаз мирового круговорота и пустые круги, обозначающие соответственно изначальный покой и полноту творения мира. В наиболее известной схеме Великой Предела, приписываемой даосскому ученому Чэнь Ту-аню (X в.), белые и черные полукруги в концентрических кругах разнесены в разные стороны, что указывает на спиралевидное вращение Великого Предела. Вот как определял Чэнь Туань смысл Великого Предела:


    «Два Начала – вот Великий Предел, Великий Предел – вот Беспредельное. Два начала еще не разделились, светлое и темное еще не обособились, вверху еще не светятся солнце и луна, внизу еще не обрели форму горы и потоки, в Едином ци перемешаны все энергии – вот почему это зовется Великим Пределом. Это и есть мой образ, существующий прежде моего рождения».


    У Чэнь Туаня понятия Беспредельного (у цзи) и Великого Предела разделяются еще нечетко: различие между ними не сущностное, а, скорее, функциональное. Сам Чэнь Туань называл свою диаграмму картой Беспредельного, и лишь позднее она получила название «карта Великого Предела» (рис. 1).

    Схема Чэнь Туаня читается снизу вверх: внизу находятся два пустых круга, обозначающие Беспредельное-Великий Предел и рождение сущего из несущего (вечноотсутствующей полноты бытия); над ними располагается схема Пяти мировых фаз, еще выше – концентрические круги Инь-Ян в их чередовании, а высшее положение занимает круг, обозначающий высшую стадию даосского совершенствования: «возвращение духа в пустоту» (об этом см. в следующей главе). Диаграмма Чэнь Туаня была заимствована конфуцианскими учеными, которые видели в ней схему мирового творения, но прочитывали ее сверху вниз в порядке «поступательного» процесса космогенеза и антропогенеза. Даосский мотив врастания человека в «великую пустоту» они заменили конфуцианским мотивом выделения человека из космоса.

    Как можно видеть, карта Великого Предела имела отношение не только к космологии, но и к антропологии. Не случайно известный ученый XI в. Чжоу Дуньи, адаптировавший карту Великого Предела к конфуцианской традиции, толковал Беспредельное и Великий Предел в категориях духовного состояния человека. Он писал:



    «Когда наше сердце пребывает в полном покое и не имеет мыслей, явления мира еще не проступили наружу, то это Беспредельное. А когда это сердце еще не проявило себя и держит в себе свою сиятельную, ничем не омраченную суть, то это Великий Предел».

    В последующее время в даосской литературе все отчетливее проводится различие между Великим Пределом и Беспредельным, упоминаемое и в классических сочинениях тайцзицюань. Начальная фраза «Суждения о тайцзицюань» (именуемого также «Каноном тайцзицюань») гласит: «В Беспредельном рождается Великий Предел» (в оригинале предлог отсутствует, и в западных переводах обычно говорится «рождается из Беспредельного», что, как мы увидим чуть ниже, неточно). Данная сентенция восходит к более лаконичной формуле «Суждения о Великом пределе» Чжоу Дуньи: «Беспредельное – а Великий Предел».

    Вообще говоря, Беспредельное в китайской традиции обозначает первозданную цельность бытия, не имеющую свойств и атрибутов, или, согласно традиционной формуле, нечто «хаотически-смешанное, пустотное и не имеющее образов». Китайские ученые средневековья понимали его природу на удивление по-разному. Так, Шао Юн в X в. определял Великий Предел как «единое», которое выделяет из себя дух. Спустя два столетия авторитетнейший конфуцианец Чжу Си называл Великий Предел «принципом всех вещей мироздания».

    В некоторых преданиях впереди Великого Предела еще ставится «пустота-небытие» (сюй у), считающаяся в даосизме изначальной реальностью. В таком случае «небытие» обозначается пустым кругом, а Беспредельное – кругом с точкой в центре. Что же касается Великого Предела, то он есть пребывающий в Беспредельном первичный импульс мирового движения (впрочем, еще один влиятельный мыслитель, Лу Сяншань, вообще отрицал понятие Беспредельного). Речь идет не о последовательных этапах космогенеза, а о двух сторонах одного целого. Недаром У Тунань называл Великий Предел «самоочевидной сутью Беспредельного» 1.

    Что касается импульса Великого Предела, то он имеет сложную природу, ибо включает в себя и действие, и реакцию, представляя собой некую динамическую структуру, или, можно сказать, пространство резонанса. Именно эти отношения резонанса, «воздействия-отклика» (ганъ-ин), составляющие саму природу жизни и предшествующие отдельным вещам, лежат в основе искусства тайцзицюань. Согласно «Песни о Великом Пределе», одному из ранних сочинений в традиции тайцзицюань, Великий Предел соответствует «всепроницающему отклику в цельности единого ци». Как показывает схема Великого Предела, являющая образ раскручивающейся-скручивающейся спирали, динамическая матрица Великого Предела предстает как движение одновременно к «предельно малому, ничего не имеющему в себе» и «предельно великому, ничего не имеющему вовне себя».

    Это наблюдение принципиально важно для понимания природы удара в тайцзицюань, которое носит характер воздействия изнутри вовне и извне вовнутрь; действие Тайцзи как самоопустошение есть одновременно взрыв и резкое сжатие (в традиции Сун Шумина то и другое выражаются соответственно терминами чжан и мяо).

    Самое исполнение нормативных комплексов в боевых искусствах Китая осмыслялось в категориях космогенеза, движения от Беспредельного к Великому Пределу и обратно, и в этом движении, в конечном счете – в неразличении Беспредельного и Великого Предела – достигаются полнота и завершенность практики кулака как внутреннего, символического по своей сути действия. Мастер школы Синъицюань Бао Дин (1865-1942) описывает эти состояния в следующих словах:


    1 Ян Шаохоу тайцзицюань юнцзя чжэньцюань, с. 232.


    «Беспредельное: жизнь человека – великая пустота, нет борьбы, нет соперничества, воля помрачена и естественна, и нет никаких следов.

    Великий Предел: ум-обезьяна пришел в движение, возникают формы кулачного искусства: действие и покой, пустое и полное, твердое и мягкое, движение вверх и вниз».

    Другой знаменитый мастер ушу, патриарх школы Багуачжан Ли Цзымин характеризует Беспредельное и Великий Предел следующим образом:


    «Когда в сердце полная пустота и нет ни форм, ни образов- это Беспредельное. Когда как будто есть движение, а движения нет, вот-вот что-то явится и ничего не появляется – это Великий Предел».


    В основе всех бесчисленных метаморфоз, пронизываемых Великим Пределом, лежит взаимодействие двух космических сил: Инь и Ян. Первая соответствовала тьме, покою, холоду, сокрытию, правой стороне, женскому началу, пустоте; вторая – свету, движению, теплу, явленности, левой стороне, мужскому началу, наполненности и т.д. Взаимодействие Инь и Ян раскрывается как бесконечная перспектива взаимозамещения полярных величин, в которой значимо не столько содержание оппозиции, сколько сама парность качеств и понятий. Таким образом, в Великом Пределе бытия все в равной мере присутствует и отсутствует, все настолько же изменчиво, насколько и постоянно. Как сказано в той же «Книге Перемен», «то Инь, то Ян – это и есть Путь».

    В традиции «кулачных искусств» Китая имеется «школа Беспредельного» (Уцзицюанъ), сравнительно малоизвестная. Почему же наиболее знаменитая и утонченная школа боевого искусства в Китае соотносится именно с Великим Пределом? Дело, очевидно, в том, что мы имеем дело с практикой динамической медитации, культивирующей покойное движение и деятельный покой. Великий Предел есть принцип взаимодействия оппозиций, некое чистое, еще не имеющее предметного содержания различие. И эта реальность, строго говоря, не является производной от Беспредельного, но сосуществует с ним, представляет, так сказать, конкретность его бытия, обеспечивая преемственность бесформенного и форм.

    В литературе крайне скупо освещен вопрос о том, каким образом Беспредельное оборачивается Великим Пределом. А между тем вопрос этот крайне важен для понимания сущности тайцзицюань. В самом общем виде речь идет о преобразовании поступательного движения в возвратное: наличная сила, всегда действующая изнутри вовне, достигнув известного предела, под действием всемирного тяготения принимает форму движения по кругу. Великий Предел и есть момент этого превращения чистой первичной силы в круговое, или, точнее, сферическое движение. Это преображение, соответствующее творению мира, отчасти воспроизводится в самом комплексе тайцзицюань. Исходная стойка соотносится с состоянием Беспредельного (это относится и к другим «внутренним» школам боевых искусств), а первое движение всего комплекса – это удар пэн, который соответствует как раз преображению поступательного движения в возвратно-круговое. В старейших школах тайцзицюань – школе Чэнь и Чжаобао – удар пэн считается изначальным и базовым, порождающим все прочие движения (в тайцзицюань из Чжаобао роль основополагающей фигуры всего комплекса приписывается «облачным рукам», представляющим наиболее полный образ сферического движения пэн).

    Действие творящей силы универсума осуществляется, как легко понять, по спирали, являющей акт мирового превращения как одновременного раскручивания, движения вперед и скручивания (возвращения) мировой силы. В полном виде стереометрия Великого Предела соотносится с двойной спиралью – образом мирового круговорота в единстве его развертывания и свертывания и, следовательно, в состоянии полной уравновешенности, динамического покоя. В этом смысле природа Великого Предела есть взаимная обратимость пространства и точки, что в китайской традиции выражается ее уже упоминавшимся определением: «так велико, что ничего не имеет вовне себя, и так мало, что ничего не имеет внутри себя».

    Кроме того, символология Великого Предела указывает на слоистую структуру бытия, в котором имеется сокровенная глубина – общая тема мистических традиций мира. Мир, согласно даосским представлениям, имеет как бы второе дно, два этажа; он не столько сложен, сколько сложен из себя и в себя складывается. В китайском фольклоре аналог двойной спирали до некоторой степени представлен в символике тыквы-горлянки, являющей собой как бы две вложенные друг в друга полусферы и потому служившей в Китае прообразом универсума и полноты бытия. Стереометрия движения в тайцзицюань всегда являет образ двух вращающихся в противоположных направлениях сфер, причем внутренняя, или малая, сфера имеет приоритет над сферой внешней и явленной: их соотношение в Китае уподобляли отношениям «матери» и «ребенка», составляющим одно тело. «Материнская» фигура, из которой происходят все прочие, – важное понятие в боевых искусствах Китая. Нетрудно догадаться, что присутствие противоположно направленного движения внутри движения явленного соответствовало «утонченности» (мяо) в практике боевых искусств1.



    Совершенно закономерно, что в традиции тайцзицюань особенной популярностью пользовалось изображение Великого Предела, предложенное знатоком «Книги Перемен» Лай Чжидэ (рис. 2).

    Оно было опубликовано в 1602 г. и первоначально называлось «Карта сущности и применения чисел мировых превращений». В диаграмме Лай Чжидэ Инь и Ян имеют вид спиралевидных полей, развертывающихся из точки в центре круга и свертывающихся в нее. Этот фокус развертывания-свертывания мирового круговорота и представляет Великий Предел в собственном смысле слова. Кроме того, Лай Чжидэ указал соответствия разных фаз спиралевидного вращения Пяти мировым стихиям. Большое преимущество его схемы заключается в том, что она наглядно демонстрирует «двойное» действие Дао как раскрытия-сокрытия или развертывания-свертывания в динамике мировой событийности. Принципы диаграммы Лай Чжидэ были известны мастерам тайцзицюань в Чжаобао: в старых текстах этой традиции говорится о том, что «Инь и Ян, будучи разделенными, составляют два предельных начала, а, соединяясь, сходятся в срединности» и что «согласие Инь и Ян сопрягается с Пятью стихиями». Примечательно, что именно


    1 Подробнее о символизме двойной спирали в китайской традиции см.: Малявин В.В. Сумерки Дао. Китайская культура на пороге Нового времени. М.: АСТ, 2002.


    диаграмму Лай Чжидэ приводит в своей известной книге представитель школы тайцзицюань из Чэньцзягоу Чэнь Синь в качестве иллюстрации действия Великого Предела. Чэнь Синь использует ее для обоснования своей концепции действия внутренней силы как «раскручивающейся нити». Эта концепция получила широкое хождение в западной литературе, но наследники тайцзицюань из Чжаобао решительно ее опровергают, а также отрицают ее связь с диаграммой Лай Чжидэ1.

    Наиболее же известная эмблема Великого Предела имеет вид круга, разделенного 8-образной линией на две части – черную и белую, причем на черной половине имеется белая точка, а на белой – черная. Подобная линия не раз привлекала внимание художников и философов. Одни считали ее эталоном изящества, другие – активности и силы, третьи видели в ней знак внутреннего фокуса, не имеющего пространственных координат, другими словами – знак полной самодостаточности и покоя2. В китайском контексте она напоминает прежде всего о спиралевидной форме круговорота Великого Предела. Китайские мастера тайцзицюань говорят в связи с траекторией движения ци о точках «складывания», «свертывания» (чжэде), соответствующих инфлексии. Мы вновь сталкиваемся с идеей внутренней, или символической, глубины, характеризующей событие. О том же напоминают точки противоположного цвета на черном и белом поле эмблемы Великого Предела: они указывают на присутствие силы Ян в глубинах силы Инь и наоборот. Поэтому они соответствуют «малому» (т.е. только зарождающемуся, набирающему силу) Инь или Ян. Кривая линия, разделяющая круг Великого Предела, являет собой спроецированный на плоскость образ складчатости бытия, а равным образом двойной спирали и ее разнонаправленного кругового движения, которым обсновывается «покой внутри движения, движение внутри покоя». Положение этой спиралевидной линии может быть различным: вертикальное положение указывает на движение влево, горизонтальное положение – на движение вправо. Наконец, эмблема Великого Предела может прямо изображаться в виде раскручивающихся и скручивающихся спиралей.

    Отдельные сегменты Великого Предела, как уже было сказано, имеют свои числовые значения, а также соответствия среди космических сил и ритмов. Центр круга соответствует Земле, сверху (на Юге) от нее располагается Огонь, справа (на Западе) – Металл, снизу – Вода, слева – Дерево, и эти пять знаков образуют схему круговорота Пяти стихий мироздания. Последовательность этих пяти стихий или, точнее, фаз мирового круговорота имеет два порядка: порядок «взаимного порождения» (Дерево – Огонь – Земля – Металл – Вода) и обратный порядок «взаимного подавления»: Дерево подавляет Землю, Земля подавляет


    1 Ци Цзяньхай. Тайцзицюань цзицзи хэ ляньдань шу чжи аоми, с. 54-56.

    2 Делёз Жиль. Складка. Лейбниц и барокко. М.: Логос, 1998, с. 27 и ел.


    Воду, Вода подавляет Огонь, Огонь подавляет Металл, Металл подавляет Дерево. Черная, или иньская, половина круга соответствует отходу и «формам Земли», а белая – движению вперед и «образам Неба».

    Наконец, определенные позиции по внешней окружности соответствуют Восьми Триграммам – основным графическим символам «Книги Перемен». У триграмм тоже есть два порядка их расположения: «порядок Фуси», обозначающий состояние универсума в его изначальном покое и равновесии, и «порядок Вэньвана», соответствующий динамике мирового процесса. Восемь триграмм обладают множеством пространственных и временных характеристик. Так, триграмма Кунь соответствует в традиционном лунном календаре китайцев новолунию, а в годовом цикле – зимнему солнцестоянию; триграмма Цянь – полнолунию (т.е. 15-му числу каждого месяца) и летнему солнцестоянию; триграмма Чжэнь – третьему числу месяца и весеннему равноденствию; триграмма Гэнь – началу зимы и 23-му числу месяца; триграмма Сюнь – началу осени и 16-му числу месяца; триграмма Дуй – началу лета и 10-му числу месяца. Кроме того, триграммы соотносились с определенными часами суток (китайцы делили сутки на 12 двухчасовых отрезков) и даже периодами внутри каждого часа.

    Таким образом, схема Великого Предела не только сообщает об основных стадиях и силах мирового творения, но и сводит воедино важнейшие классификационные системы китайской картины мира. В сущности, она содержит в себе основы универсальной науки о мироздании, которая способна определять решительно все мировые явления, а также связи между ними. В традиции тайцзицюань она позволяет классифицировать и определить природу поистине всех аспектов практики духовного совершенствования и рукопашного боя. Отметим некоторые важные в свете этой практики аспекты теории Великого Предела.

    Исходное состояние мира, к которому подвижник Дао возвращается благодаря духовной практике, соответствует тому, что в даосизме именуется «пустотой и небытием». Таков предел мировых перемен как извечного самоотсутствия. Следующая стадия творения – так называемое Единое ци, пронизывающее весь мир. Из Единого ци выходят Два начала и все многообразие вселенной.

    Переход от первоначальной неопределенности силы в Беспредельном к динамике возвратно-сферического движения в Великом Пределе, согласно некоторым толкованиям, воплощен в понятиях «скручивания нити», «тянущейся нити», которые составляют неизменный принцип («матерь») движений в тайцзицюань.

    Появление Двух начал соответствует «разделению» как универсальному свойству движения и оппозиции Инь и Ян, имеющих в практике тайцзицюань необычайно широкий спектр значений. Так, фактору Инь соответствуют выдох, мягкость, пустотность, собирание силы, закрытие, отход, сгибание, легкость, сжатие, покой, защита, закругленность, внутреннее и проч., а фактору Ян – вдох, твердость, наполненность, испускание силы, открытие, наступление, распрямление, тяжесть, растяжение, движение, нападение, прямизна, внешнее. Нужно иметь в виду, что оппозиция Инь и Ян присутствует в любом состоянии и явлении, причем обе силы способны выделять из себя еще более частные оппозиции Инь и Ян, и каждая из сил, достигнув предела своей утонченности, преображается в силу противоположную.

    В итоге мировой процесс имеет вид последовательного раздвоения первозданного единства, достижения предела разнообразия и возвращения к первозданной цельности. Комплекс нормативных движений тайцзицюань в целом отражает этот процесс. Последний не сводится к повторению круговорота. Он, согласно даосской теории, имеет свое эволюционное содержание: интеграцию начал Огня и Воды, благодаря которой в теле подвижника Дао зарождается эликсир бессмертия.

    Ян Чэнфу, наиболее авторитетный знаток тайцзицюань в школе рода Ян, трактует Великий Предел как воплощение высшей целостности и полноты практики тайцзицюань. «Карта Великого Предела, – заявляет он, – означает взаимное порождение Инь и Ян, взаимное восполнение жесткого и мягкого, тысячу перемен и десять тысяч превращений мироздания. От него и пошло искусство тайцзицюань».



    Канон тайцзицюань, как известно, состоит из так называемых 13 «конфигураций силы», которые включают в себя восемь способов применения силы (ба фа) и пять видов шагов (у бу). Первые, конечно, ассоциируются с Восемью Триграммами (со всеми их коннотациями, см. рис. 3), а вторые – с Пятью мировыми фазами.

    Согласно преданию уданского тайцзицюань, «фигуры силы» относятся как раз к конфигурациям триграмм, цифра же 13 обозначает формы применения силы, важные части тела и способы удара.

    В теории тайцзицюань из Чжаобао, а также стиля Ян-У упомянутые выше соответствия между триграммами, способами удара, космологическими величинами и проч. выглядят следующим образом:

    Удар пэн: триграмма Кань (Огонь), внутри наполненность; сторона света: СЗ; среди Пяти фаз – Вода.

    Удар люй: триграмма Ли (Вода), внутри пустотность; сторона света: Ю; среди Пяти фаз – Огонь.

    Удар цзи: триграмма Чжэнь (Гром); внизу сила, сторона света: В; среди Пяти фаз – Дерево.

    Удар анъ: триграмма Дуй (Водоем), вверху недостаток; сторона света: 3; среди Пяти фаз – Металл.

    Удар цай: триграмма Цянь (Небо), три сплошные линии; сторона света: СЗ; среди Пяти фаз – Металл.

    Удар ле: триграмма Кунь (Земля), три прерывистые линии; сторона света: ЮЗ; среди Пяти фаз – Земля.

    Удар чжоу: триграмма Гэнь (Гора), прочная основа; сторона света: СВ; среди Пяти фаз – Земля.

    Удар као: триграмма Сюнь (Ветер), внизу разрыв; сторона света: ЮВ; среди Пяти фаз – Дерево.

    Среди пяти шагов шагу вперед соответствует Вода и Север, шагу назад – Огонь и Юг, повороту влево – Дерево и Восток, повороту вправо – Металл и Запад, а неподвижной стойке – Земля и Центр1.

    Кроме того, триграммам и сторонам света в китайской медицинской теории соответствуют определенные органы тела, каналы циркуляции ци и соматические точки. Каждая триграмма имеет и определенное значение в области межчеловеческих отношений. Это обстоятельство прочно вплетает практику тайцзицюань в общую традицию китайской медицины, личного совершенствования и общественной практики. Ниже указаны основные значения Восьми триграмм:

    Цянь: творчество, крепость, небо, металл, отец, голова, крайнее Ян.

    Кунь: свершение, уступчивость, земля, мать, живот, крайнее Инь.

    Чжэнь: возбуждение, движение, гром, первый сын, ступня, малое

    Кань: погружение, опасность, вода, второй сын, уши, малое Ян.

    Гэнь: стояние, незыблемость, гора, третий сын, ладонь, крайнее Инь.

    Сюнь: уменьшение, проницание, ветер, первая дочь, бедро, малое Ян.

    Ли: смычка, выявление, огонь, вторая дочь, глаз, малое Инь.

    Дуй: разрешение, радость, водоем, третья дочь, рот, крайнее Ян.

    Названия триграмм, как легко заметить, присвоены им отнюдь не произвольно, но определяются их графической композицией. К примеру, триграмма «огонь» являет образ Инь, пребывающий внутри ян, ведь огонь горяч, светел и активен, но внутри пуст. Напротив,


    Ван Пэйшэн. Тайцзицюань ды цзяньшэнь хэ цзицзи цзоюн (Оздоровительное и бовое значение тайцзицюань). Пекин: Жэньминь жибао, 1987, с. 152.


    вода, по видимости мягкая и уступчивая, не поддается сжатию и способна смести все на своем пути, так что в соответствующей триграмме мы видим силу Ян, скрытую в стихии Инь. В триграмме Чжэнь (гром) нижняя, начальная линия символизирует Ян, то есть деятельное начало, последующие же черты представляют начало Инь: гром, таким образом, символизирует потенцию, первичный импульс и заряд творчества, в дальнейшем рассеивающийся. В свою очередь триграмма Гэнь (гора) символизирует твердость и активность вверху и мощный покой внизу. Столь же закономерны и имена других триграмм.

    С точки зрения энергетического тела триграмме Цянь соответствовала голова, триграмме Кунь – живот, триграмме Кань – меридиан почек, триграмме Ли – меридиан сердца, триграмме Сюнь – семь первых позвонков позвоночного столба, триграмме Гэнь – семь шейных позвонков, триграмме Чжэнь – правый бок, а триграмме Дуй – левый.

    Особые связи существуют между триграммами и суставами человеческого тела. Так, Восемь Триграмм соответствуют восьми суставам четырех конечностей и четырех больших пальцев на руках и ногах. Остальных суставов в теле насчитывается ровно 64, и они соответствуют, разумеется, 64 гексаграммам – наиболее полным символам «Книги Перемен». Считается также, что из Киноварного поля – фокуса жизненных сил в теле – расходятся в разные стороны 64 канала циркуляции ци.

    По преданию, триграммы были изобретены легендарным родоначальником китайской цивилизации Фу Си, который создал их, «созерцая вверху образы в небесах, а внизу наблюдая узоры зверей и птиц». Фу Си приписывается и первоначальный порядок расположения триграмм, где триграмма Цянь, символизирующая Ян, находится на юге, полярно противоположная ей триграмма Кунь – на севере, а остальные располагаются в порядке постепенного убывания и нарастания сил Инь и Ян. Таким образом, схема Фу Си, как уже говорилось, являет образ «изначального», нормативного состояния универсума в его нерушимой целостности и покое.

    Отсчет триграмм согласно развертыванию, или эволюционному движению, мира ведется сначала сверху вниз по левой стороне круга, а затем сверху вниз по правой стороне. В таком случае порядок триграмм соответствует натуральному ряду чисел. Графически же линия движения имеет 8-образную, спиралевидную форму, каковая и является традиционным символом «действия Пути» (рис. 4).

    Положение триграмм по схеме Фу Си обозначало состояние «предшествующего Неба», или «прежденебесное», то есть символическую реальность, существующую «прежде форм», как бы предвосхищающую все сущее. Существовала еще одна, приписываемая древнему царю Вэнь-вану схема расположения триграмм, которая выражает состояние их динамического взаимовытеснения и относится к бытию «последующего Неба», или «посленебесного», то есть миру форм и биологической эволюции, влекущей все живое к смерти.



    Цель даосского подвижника заключалась в том, чтобы повернуть вспять естественные процессы жизни, или, говоря точнее, «в поступательном движении обрести движение попятное», другими словами – от «посленебесного» бытия возвратиться к «прежденебесному» и обрести вечную жизнь в животворной утробе Матери мира. Однако состояния «предшествующего» и «последующего» Неба не являются метафизическими сущностями или субстанциями: они опознаются лишь в функциональном взаимодействии, и их отношения подчиняются принципу не-двойственности противоположностей. По сути, речь идет о состояниях, обусловливающих и дополняющих друг друга: «прежденебесное» выступает как «исток» видимого мира, а последний придает законченность чисто символическому бытию Пустоты.

    Известно, что диаграмма Великого Предела вместе с прилагающимися к ней схемами Пяти мировых фаз, Восьми триграмм и так называемых «магических квадратов» служила теоретической основой для обоснования соответствий между движениями в тайцзицюань, практикой духовно-соматического совершенствования (в даосизме имевшей целью взращивание в теле эликсира бессмертия) и всей структурой мироздания. Принцип же этой соотнесенности выражен в парности, или, точнее, в отношениях зеркальной взаимодополняемости явлений и событий, включая парные связки самих триграмм, что сближает структуру «Книги Перемен» с современной теорией квантового поля.

    Насколько можно судить по публикациям текстов линии тайцзицюань из Чжаобао, древнейшие сочинения этой традиции содержали описания принципов попарного соединения триграмм и их связи с круговоротом Пяти стихий. Сведения на этот счет содержатся, в частности, в тексте «Конфигурации силы тайцзицюань», который помещен в начале сочинения Ван Боцина «Тайное искусство тайцзи», составленное, по преданию, в 1728 г. В соответствии с общими принципами даосского мировоззрения в этих текстах проводится различие между «прежденебесным» измерением, или «сущностью», тайцзицюань, соотносимых с внутренним состоянием, и «посленебесным» измерением, или «пользой», относящихся к боевому применению Великого Предела. Согласно Ван Боцину, «разговор о прежденебесном сводится к самоотсутствующему (у), а если обратиться к посленебесному, то нужно смотреть на внутреннее достижение» (гунфу). «Прежденебесный» аспект тайцзицюань воплощается в «тринадцати приемах», как то: сфера (Срединность-Земля), верх и низ, наступление и отход, раскрытие и закрытие, выход и вход, поднятие и опускание, нападение и защита. «Посленебесный» аспект представлен «тринадцатью конфигурациями силы»: пятью движениями тела (движение вперед и назад, поворот влево и вправо, стояние в центре) и восемью способами применения внутренней силы. «Прежде-небесное» измерение практики соответствует противотечению и «возвращению к истоку», в нем доминируют действия, требующее большего усилия, в определенном смысле противоестественные: выход одолевает вход, раскрытие одолевает закрытие, поднятие одолевает опускание, нападение одолевает защиту. «Посленебесное» измерение следует естественному порядку «порождения» и обеспечивает владение стратегической инициативой, или, как говорят в Китае, «обладание импульсом и потенциалом ситуации». Оно предусматривает последовательность ударов, принятых в практике «толкающих рук» (туйшоу): удар пэн порождает удар люй, из удара цзи происходит удар анъ, удар локтем навлекает удар плечом. Нетрудно уже догадаться, что «прежденебесное» измерение представлено в порядке расположения триграмм по Фу Си, а «посленебесное» – в расположении триграмм по Вэнь-вану.

    Вообще же говоря, наступление и отступление соотносятся с Четырь-мя Образами и малыми Инь и Ян; раскрытие и закрытие соотносятся с триграммами Цян и Кунь и соединением Неба и Земли; выход и вход соотносятся с триграммами Кань и Ли и единением Огня и Воды; движение вверх и вниз соотносится соответственно с триграммами Чжэнь и Сюнь и распространением цив теле; нападение и защита соотносятся с триграммами Гэнь и Дуй и духовной восприимчивостью1.

    Вот еще несколько примеров принятых в боевых искусствах Китая попарных комбинаций триграмм.

    Триграмма Цянь соответствует «прямой силе», или жесткости в руках, а триграмма Кунь – мягкости. Вместе они обозначают совокупность кулачных приемов. Триграммы Ли (пустота в груди, грудь) и Кань (наполненность внутри, живот) относятся к «среднему полю» тела, то есть к туловищу, и обозначают «приемы корпуса». Пара триграмм


    1 Ци Цзяньхай. Тайцзицюань цзицзи хэ ляньдань ту чжи аоми, с. 136.


    Чжэнь (слитность бедер) и Гэнь (прямая шея) относятся соответственно к «нижнему» и «верхнему» полям тела. То же касается пары триграмм Дуй (легкая, невесомая голова) и Сюнь (пустота в стопе).

    В «Каноне Внутреннего достижения» (Нэйгун цзин), имевшем хождение среди мастеров внутренней школы ушу Синъицюань, по крайней мере, с начала XIX века, значения отдельных пар триграмм толкуются следующим образом.

    Цянь-Кунъ: голова и плечи подражают Небу и берут от него качества жесткости и рассеяния. Колени и ступни подражают Земле и берут от нее качества покоя и устойчивости.

    Толкование гласит: «Свойства Инь и Ян соединяются в гармонии. Ци распространяется во все четыре конечности. В покое этого состояния присутствуют и инь, и ян, но нельзя узреть его следов. Движение в этом состоянии кажется необычайно мягким, но в действительности оно в высшей степени твердо. Мягкое и жесткое безупречно восполняют друг друга. Выставив руку, прежде смотришь в пасть тигра1 и сначала применяешь физическую силу, чтобы рука приняла правильное положение. Затем поясница свободно опускается вниз. Когда приходит подлинное ци, оно наполняет копчик в точке чанцян. Тогда втягивается анус, и ци направляется вверх к темени, а затем через переносицу опускается в Киноварное поле».

    Дуй-Сюнъ: спина расслабленная и живая – таков смысл Дуй. Пах подобран и наполнен – таков смысл Сюнь.

    Толкование гласит: «Голова должна стоять прямо и быть соединенной с плечами, а спина выпирает. Это называется «сила прямого стояния» (чжи ли), которую не следует путать с «силой поперечного движения» (хэндун ли). Первая сила – наполненная, вторая – пустотная. Но обе они используются совместно».

    Чжэнъ-Гэнъ: дыхание все проницает, действие триграммы Чжэнь-гром неизмеримо; грудь все в себя вмещает и высится незыблемо, как триграмма Гэнь-гора.

    Толкование гласит: «В человеке движение Чжэнь – это упокоение ног, а грудь пуста. В этом состоянии внутри твердость, а снаружи мягкость. Дыхание осуществляется в Едином ци и определяет открытие и закрытие. Открытие и закрытие – это выпад или отход, движение корпуса вперед или в сторону. Сила высокого шага – в ступне, сила среднего шага – в сухожилиях, сила низкого шага – в спине. Такова истина самоестественности».

    Ли-Канъ: «Смысл этого соотношения чисто внутренний, его можно постичь мыслью, но нельзя передать в словах. Сердце и почки – символы Огня и Воды; Вода должна подняться вверх. Огонь должен опуститься вниз. Огонь и Вода должны проникнуть друг в друга, тогда родится


    1 «Пасть тигра» – пространство между указательным пальцем и отставленным большим пальцем.


    подлинное ци, дух постепенно будет продлевать себя, откроется высшее разумение. Разве это ограничивается только силой-цзинь?»

    Как мы уже знаем, указанные выше значения триграмм следует поставить в контекст двойственного движения – развертывания и свертывания – сферы Великого Предела. Развертывание как эволюционное по природе движение изнутри вовне принято называть «поступательным» (шунъ), а свертывание, или инволюционное движение вовнутрь, именуется «попятным», или «обратным» (ни). Именно последнее воплощает сущность духовной практики в даосизме как возвращение в «прежденебесное» состояние эмбриона и овладение секретом вечной жизни. «Возвратное» движение осуществляется согласно расположению триграмм по Фу Си в порядке убывания их числовых значений, начиная с триграммы Чжэнь-Гром (4) через триграммы Ли-Огонь (3), Дуй-Водоем (2) и Цянь-Небо (1), после чего импульс, двигаясь «вспять» или способом «свертывания» по волнистой линии, переходит на позицию триграммы Кунь-Земля (8), затем проходит через триграммы Гэнь-Гора (7), Кань-Вода (6) и Сюнь-Ветер (5). Что касается уже известных нам значений восьми основных видов удара в тайцзицюань, то они соответствуют расположению триграмм в схеме Вэнь-вана, причем движение начинается от нижней точки с триграммы Кань-Вода (единица и удар пэн) и осуществляется по часовой стрелке.

    Не следует переоценивать значения приведенных здесь схем: тайцзицюань постигается только реальным опытом. Но кратко описанный здесь структурный каркас служит прочной теоретической основой тайцзицюань, содержит строгие критерии классификации различных аспектов этой практики и вносит свой вклад в копилку универсальной «науки перемен», значение и пользу которой еще предстоит проанализировать и оценить в свете всей совокупности доступных данных.


    ГЛАВА ВТОРАЯ ТЕЛО

    Вступительные замечания

    Разговор о принципах тайцзицюань удобнее начать с изложения правил, относящихся к движениям отдельных частей тела и внутренним ощущениям, которые их сопровождают. Это не означает, что данные правила являются важнейшей или даже существенной частью практики и тем более теории тайцзицюань. В действительности они не имеют самостоятельного значения, и руководствоваться ими в познании принципов тайцзицюань крайне рискованно. Они – только следствия или признаки внутреннего состояния – расслабленности, или, еще точнее, бодрствования сознания, которое и составляет подлинную цель и смысл занятий тайцзицюань. Но выполнение их закладывает необходимые предпосылки для духовной свободы, а попутно дает надежные ориентиры для правильного самоконтроля.

    Заметим, что китайская традиция и, в частности, китайская медицина вообще не придают сколько-нибудь серьезного значения человеческой анатомии и не склонны считать физическое тело самостоятельной реальностью. В центре их внимания находятся, скорее, психосоматические аспекты телесной жизни, «тонкое» тело, взятое как сгусток или поле жизненных сил – реальность динамическая, пребывающая в постоянных превращениях, почти неосязаемая, близкая по свойствам жидкой среде, но явственно ощущаемая и притом прежде всего в моменты соприкосновения с другими людьми.

    Поистине мы реальны настолько, насколько соотносимся, соотносим себя с другим человеком. И недаром китайская мысль всегда интересовалась не тем, что есть человек, но тем, как люди относятся друг к другу. Именно по этой причине физическое тело, физиология оказываются в китайской науке о человеке неотделимыми от душевной и духовной жизни личности. Более того, физические характеристики предстают в китайской традиции видимыми знаками внутреннего состояния и имеют значение, привлекают к себе внимание лишь в этом качестве. Закономерно поэтому, что тело в китайской культуре никогда не отделяется от текучести жизненного актуального опыта, от пребывания в реальном времени. Оно выступает, или, точнее, воспринимается, как пространственно-временной континуум, являя в этом качестве подлинный прообраз универсума, или, согласно традиционной формуле, «малое Небо и Землю».

    Высказанные здесь замечания помогают понять едва ли не самую важную особенность практики тайцзицюань и, главное, традиционного языка ее описания. В литературе о тайцзицюань, как и во всей традиции духовного совершенствования в Китае, принято проводить различие между предметными (одновременно физическими, психическими и идеальными) формами этой практики и ее подлинной основой, своего рода символической матрицей, или тем, что существует «выше форм». Речь идет, как мы уже знаем, не о некой метафизической, доступной только умозрению реальности, но, напротив, о чистой имманентности жизни как сокровенного «семени» вещей, условии возникновения всего сущего, которое не может быть схвачено в эмпирическом опыте и невыразимо в слове. Не будучи метафизической по своей природе, эта реальность не существует отдельно от физического мира, но является его условием, делает возможным его существование. Речь идет, скорее, о виртуальной реальности, которая чревата актуальным бытием, всегда неотвратимо грядет. Ключевые понятия лексикона тайцзицюань относятся как раз к этому уровню бытия. Большинству из них очень трудно, если вообще возможно, приписать то или иное предметное содержание. В других случаях мы имеем дело с малопонятными метафорами. Что означает, например, такое наставление: «накапливай духовную силу, как натягивают лук, испускай силу, как стрела слетает с лука»? Ответ может дать только непосредственно телесная практика, и он заведомо будет бессловесный!

    Более того, виртуальная матрица мира должна обладать внутренней глубиной, вторым дном, в котором исчерпывают себя даже метафорические именования истины. Сфера может сжиматься до точки, которая в конечном счете переходит (читай: достигает завершенности) в самоотсутствие. Опять мы сталкиваемся со странной китайской истиной: все есть то, чем оно не является. Впрочем, отмеченное только что представление о трех уровнях мира (внешнем, внутреннем и внутреннейшем) имеется во многих духовных традициях и, возможно, отражает малоизвестные современной науке законы мироздания.

    И теория, и практика тайцзицюань очень последовательно прилагают этот образ мира к человеческому бытию. В тайцзицюань человек рассматривается как единое целое и подлинный микрокосм. Рассматривать физические аспекты этой практики в отрыве от духовного состояния практикующего – прием чрезвычайно искусственный и способный породить множество заблуждений. Правда, в учебных целях он в известной степени полезен и в этом качестве не противоречит требованиям традиции. Ибо занятия тайцзицюань требуют неукоснительного соблюдения множества очень подробных правил телесного движения и состояния, хотя эти правила, повторим еще раз, имеют значение не сами по себе, но лишь как выражение определенного духовного опыта.

    Истинным мастером тайцзицюань становится тот, кто достиг состояния, когда «в правилах уже нет правил». Но как раз по той же причине правила физического движения неотделимы от духовного состояния, только в его свете имеют смысл и могут принести свои плоды. Как гласит старинная поговорка мастеров ушу, «большой мастер не может обойтись без правил». Вот почему старые школы тайцзицюань настаивают на тщательном, безукоризненно точном соблюдении этих, казалось бы, очень мелочных, а нередко, на взгляд новичка, попросту бессмысленных требований к движениям рук и ног, поворотам корпуса, положению головы и проч. И опять-таки: хотя занятие тайцзицюань начинается с разучивания правильных движений и стоек, последние имеют в своем роде непреходящее значение для практики тайцзицюань. Ими необходимо поверять духовный опыт и на более высоких ступенях совершенствования. Даже перейдя к применению духовной силы, нужно вновь и вновь сверять свое внутреннее состояние с положением тела и его частей.

    Итак, тело в китайском понимании – это пространство взаимопроникновения и динамического единства физических, соматических, психических и духовных аспектов существования. В тайцзицюань четко различаются внешнее, материальное тело (шэнь) и тело как внутреннее ощущение органического и даже сверхорганического единства (ти). Самое понятие сознания в Китае обозначается словом «сердце», сводящим в нераздельное единство разум и чувство, отчего китайская традиция признает только эмоциональный разум и разумное чувство. Человеческое своеволие, всякие психические комплексы попросту не принимаются ею в расчет и в случае их проявления устраняются без всякой жалости. Самое же «сердечное сознание» ассоциировалось китайцами с кровью, так что вместе с токами крови сознание, по китайским представлениям, наполняет все тело. Как следствие, «телесное сознание» является для китайцев фундаментальной, самоочевидной реальностью нашего опыта. Сильный аффект не помрачает, а, напротив, обостряет такое сознание.

    Однако же кровообращение в организме является лишь материальным коррелятом циркуляции более утонченной, невещественной, пребывающей «выше форм» субстанции – так называемой ци, которая обычно обозначается в западных языках словосочетаниями «жизненная энергия», «жизненная сила», «энергетическая конфигурация», даже «дух» (в русской литературе приняты также термины «пневма», реже «эфир»). Система циркуляции ци напрямую соединяет человеческое тело с космосом и даже с тем, что ему предшествует – «пустотным небытием» (стой у) как источником всего сущего.

    Китайское понятие личности во многих отношениях игнорирует привычные нам физические, интеллектуальные и психические рамки человеческой индивидуальности. Как беспредельное поле Единого ци (отождествлявшегося, кстати, с Великим Пределом), оно утверждает преемственность между телом индивида, родовой общностью и метафизической реальностью, именовавшейся в Китае «телом Дао», «телом Будды», одним словом – неким «единым телом» мироздания, которое представляет как раз предел бестелесности, изначальную пустотность бытия.

    Отсюда некоторые странные для европейца особенности практики тайцзицюань: китайский мастер не проводит четкой границы между своим телом и окружающим миром, ибо действует в живом пространстве «единотелесности», так что его «сердце» способно проницать и охватывать весь мир и даже сообщаться с тем, что находится вне пределов видимости; он проецирует свою «жизненную силу» вовне, даже в произвольно заданную точку пространства и, соответственно, умеет наносить «духовный», или «энергетический», удар (как бы) на расстоянии. Умение превозмочь («забыть») границы своей психо-физической индивидуальности является необходимым условием владения жизненной силой.

    Тайцзицюань развивает совершенно особый, во многом противоположный обыденному сознанию способ восприятия и осознания мира, в котором исчезает противостояние субъекта и объекта, себя и других. В усвоении этого «перевернутого» сознания, собственно, и заключается главная трудность занятий тайцзицюань. Но усвоить его нужно прочно и бесповоротно вплоть до автоматического отключения рефлексов агрессии в случае враждебного поведения окружающих.

    В свете сказанного можно оценить и некоторые важные особенности лексикона тайцзицюань. Подобно тому, как в практике тайцзицюань физическое и духовное чудесным образом проницают друг друга именно в своих крайних проявлениях чистой вещественности и чистой духовности, наличия и отсутствия, основные понятия тайцзицюань как бы продолжаются, отражаются друг в друге, подобно граням одного вселенского кристалла бытия или, если воспользоваться известной буддийской метафорой, бусинкам одного ожерелья. Какое бы понятие мы ни взяли- «расслабленность», «покой», «одухотворенность», «пустота», «живость», «прямота», «сферичность» и т.п., – каждое из них охватывает решительно все аспекты и философии, и практики тайцзицюань и способно доставить полное знание об этом искусстве.

    Это обстоятельство создает особые отношения между опытом и чтением, вообще свойственные китайской традиции: чтение должно слиться с реальным переживанием, с глубинным ритмом самой жизни, преобразиться в дыхание, но в то же время практический опыт должен поверяться чтением классических текстов тайцзицюань. Нельзя думать, конечно, что одно без остатка укладывается в другое. Между словом и событием всегда есть зазор, который толкает нашу мысль вперед и понуждает нас к свободе. Смысл даже одной фигуры, говорили старые учителя тайцзицюань, невозможно исчерпать и многими тысячами слов. А высшие стадии совершенствования, как принято считать, «познаются в молчании»: цельность бытия невыразима в слове. Не будем забывать, однако, что интуиция бывает плодотворной, лишь когда она базируется на богатом и продуманном опыте, а равным образом на методически выверенных размышлениях. «Молчаливое познание» – это награда за многолетние самоотверженные усилия. Но к ней ведет прямая, каждому доступная дорога. Дело за малым – пройти ее самому.


    Голова


    Голова рассматривается в тайцзицюань как истинная глава тела, «предок всех энергетических каналов» организма, и поэтому ее правильному положению, а также связанным с ней жизненным функциям – зрению, слуху, дыханию, питанию – придается особенно большое значение.

    Главное требование, касающееся положения головы, состоит в том, что голова должна всегда стоять безукоризненно прямо и притом совершенно без усилия, без напряжения шейных мышц, словно она «подвешена» в воздухе. Данное правило, хотя оно и зафиксировано в классических текстах, может породить некоторые недоразумения. Его не следует понимать буквально. Речь идет о норме самосознава-ния, внутреннего ощущения, не имеющей точных внешних признаков. Не нужно стремиться к состоянию, когда голова как бы держится или, еще того хуже, болтается на свисающей сверху веревке. Она стоит «прямо, как по отвесу» благодаря внутренней силе-цзинь, поднимающейся снизу и достигающей верха головы, или «Небесных врат», где, согласно даосской традиции, находится верхнее Киноварное поле, вместилище чистейшей духовности. Должно быть ощущение, будто «голова пронзает небо». Чэнь Синь остроумно перетолковывает образ веревки, на которой «подвешена» голова: эта веревка, заявляет он, как бы тянет ее вверх. Но важно также не перестараться в этом восходящем движении: ощущение вытянутости ни в коем случае не должно сопровождаться физическим или умственным усилием. Здесь, как и в прочих аспектах практики тайцзицюань, нужно придерживаться правила: «как будто есть и как будто нет».

    Речь идет о важнейшей норме внутреннего состояния, проистекающей из полного мышечного и психического расслабления. Правильное состояние в тайцзицюань обязательно предполагает постоянное ощущение (совершенно ненасильственное) присутствия внутренней силы в верхней части головы, что, например, Чэнь Синь считал важнейшим условием достижения мастерства. Считается, что в макушке пребывает «одухотворенный импульс» (лин цзи) человеческой жизни. Действие «одухотворенного импульса» предполагает, помимо прочего, полное расслабление мышц шеи и лица. Важно ощущать линию, связывающую точку аньмэнъ (на задней стороне шеи у основания черепа) и точку чанцян в области копчика. Не следует, впрочем, добиваться того, чтобы ци создавало давление в области темени: любая натуга только повредит внутреннему состоянию. Речь идет именно об ощущении «пустотности» внутри и о восходящем движении внутренней силы.

    Выражение лица должно быть естественным, умиротворенно-радостным. На первом этапе занятий нужно учиться расслаблению мышц лица и избегать столь привычных в нашем общении с окружающими разного рода гримас и нарочитых выражений чувств. Тем более нельзя хмуриться или морщить лоб – это явные признаки внутренней напряженности. Улыбка в даосизме – это знак не столько хорошо усвоенной социальности (в конце концов всегда репрессивной), сколько внутреннего расслабления и радостного самочувствия жизни. Заниматься тайцзицюань нужно именно с улыбкой. У мастера тайцзицюань выражение лица может довольно разительно меняться, но происходит это совершенно естественно, вследствие спонтанных перемен во внутреннем состоянии, и специально тренировать такие перемены во внешнем облике не нужно и даже вредно.

    Важнейшей частью лица являются глаза – подлинные «врата духа», как принято называть их в Китае. Во взгляде выражается цельность и сосредоточенность человеческого сознания, через него действует «одухотворенная воля» – главное оружие мастера тайцзицюань. «Дух собирается в глазах», «дух исходит из сердца, а глаза – побеги сердца», – гласят китайские поговорки. А посему куда устремляется взгляд, там и пребывает сознание.

    Вообще говоря, взгляд должен быть постоянно устремлен прямо перед собой, но без нарочитого вглядывания. Правило тайцзицюань гласит: «Если глаза смотрят ровно, воля будет пряма». Взгляд должен быть как бы всеобъятным: «глаза созерцают все шесть путей», гласит старинная поговорка. Разумеется, глаза должны смотреть на мир совершенно естественно, без усилия. Этот взгляд, как и все аспекты внутреннего состояния в тайцзицюань, тоже имеет свои особенности, требующие известной тренировки. В частности, он ни в коем случае не должен быть фиксирован на каком-либо отдельном предмете, но в то же время должен согласовываться с общим движением тела и особенностями его положения в данный момент времени. Старинные наставления гласят: «с движением глаз движется все тело», «взгляд соответствует движениям рук, взгляд охватывает четыре стороны». Обычно он обращен на указательный или большой палец выставленной вперед руки. Не следует, однако, придавать этим рекомендациям статус обязательного правила. Взгляд может быть одновременно рассеянным, даже невидящим.

    В целом взгляд согласуется с внутренней динамикой тела, выражает сосредоточенность и бодрость духа, без чего не может быть и действия внутренней силы, но в то же время несколько расфокусирован и устремлен вдаль, не «цепляется» за окружающие предметы, а как бы проходит сквозь них. Внутренняя свобода – первое и, в сущности, единственное правило.

    Обычно движение глаз согласуется с положением выставленной вперед руки, но фиксировать на ней взгляд не нужно. Опять-таки в момент испускания внутренней силы взгляд может быть устремлен на конкретный палец руки (обычно указательный или средний) или даже определенную точку тела, но без фиксации на ней. Подобная манера смотреть позволяет развить и хорошо сознавать боковое зрение. Упомянутая расфокусированность взора касается также и своего внутреннего самообраза: взгляд должен как бы охватывать все сочленения тела и вмещать в себя все тело как единое целое. В таком случае наше зрение предстает образом внутреннего расслабления – на самом деле мобилизующего, – которое только и позволяет владеть волей и внутренней силой. Интересная, но труднообъяснимая закономерность медитативного состояния в даосской традиции заключается в том, что именно полная поглощенность внутренним (т. е. обращенным вовнутрь) взором является условием свободного и притом проницающего вгляда, обращенного на внешний мир.

    Настоящие мастера тайцзицюань умеют применять внутреннюю силу непосредственно взглядом, ибо взглядом устанавливается прямая духовная коммуникация. В литературе о тайцзицюань можно встретить немало рассказов о том, как учителя тайцзицюань одним взглядом не позволяют окружающим приблизиться к себе или, наоборот, неотразимо притягивают их к себе (в этом случае нужно уметь чувствовать связь между точкой инътан в переносице и Киноварным полем) или заставляют кружиться и сгибаться всем корпусом.

    Что касается слуха, то он тоже должен чутко улавливать все звуки вокруг, особенно за спиной, и достигается эта способность тоже расслаблением слухового аппарата, отсутствием нарочитого вслушивания. Тренировать слух можно двумя способами: полностью расслабляясь для того, чтобы улавливать звуки, доносящиеся со всех сторон, или вслушиваясь в один звук для того, чтобы развивать свое внимание.

    Губы должны почти касаться друг друга, что соответствует их естественному положению, и во всяком случае их нельзя плотно сжимать, ибо это требует усилия. Кончик языка поднят, смотрит вверх и почти касается верхнего неба: согласно даосской традиции, такое положение языка обеспечивает циркуляцию ци по переднему центральному меридиану и обилие во рту слюны – одной из важнейших питательных субстанций в даосской духовной практике. Недаром китайский иероглиф «жизнь», «жизненность» состоит из знаков «вода» и «язык». Частое глотание слюны, согласно древним заветам даосов, укрепляет жизненные силы организма.

    Свое правило существует и для подбородка. Последний должен быть как бы слегка втянут назад и ни в коем случае не выставлен вперед. Такое положение подбородка обеспечивает концентрацию внутренней силы.

    Наконец, шея считается одной из самых уязвимых частей тела, и ее следует особенно внимательно защищать. Разумеется, шея должна стоять совершенно прямо, чтобы «верх и низ были прошиты одной нитью». Для расслабления шеи большое значение имеет чувство двух соматических точек: аньмэнь в основании тыльной стороны шеи и чанцян в области копчика. Обе они связаны с продольными мышцами спины.


    Руки

    Руки – наиболее подвижная и чувствительная часть тела, в которой, согласно китайской медицинской теории, присутствуют все энергетические каналы организма. Вполне естественно, что они служат главной средой и средством нанесения «энергетического» удара.

    Движения рук в практике тайцзицюань оцениваются прежде всего с точки зрения наличия в них трех суставов, или этапов движения внутренней силы. Имеются в виду плечо, локоть и запястье. Та же концепция трех уровней или стадий действия «энергетических конфигураций» относится к ладони и отдельным пальцам. Естественно, каждый сустав имеет свой особый маневр в применении силы, но относящиеся к ним правила выражают одно общее требование расслабления, т.е. достижения максимально естественного состояния, что обеспечивает большую подвижность каждого сустава.

    Правильные движения рук и способность применять внутреннюю силу зависит прежде всего от правильного положения плеч и умения их расслабить. Расслабление плеч – одно из самых трудных заданий в практике тайцзицюань, но, не постигнув этого искусства, невозможно расслабить и локтевой сустав, и запястье, и пальцы. Плечо, будучи расслабленным, должно «побуждать» (цуй) жизненную силу устремляться в руку. Напряженность в плечах или так называемые «вздернутые плечи» – один из самых больших и притом трудноустранимых пороков в практике боевых искусств. Он делает невозможным сосредоточение ци в Киноварном поле и, как следствие, применение одухотворенной силы. Только расслабленность в плечах делает возможным расслабленность в локте и запястье. Добиться ее можно лишь упорной и длительной тренировкой, дающей понимание взаимодействия пустоты и наполненности, жесткости и мягкости. Особенно полезно концентрировать внимание на ямочках в плечах. Поднимая руку, нужно следить за тем, чтобы не вздернулось плечо. Желанный результат внешне выражается в не слишком броских признаках, а именно в «опущенных» и «ровных» плечах, что является одним из главных требований к стойке в тайцзицюань. «Если плечи ровные, корпус будет прям», – гласит афоризм мастеров тайцзицюань.

    Расслабленность плеча дает ощущение открытости, проходимости ци в энергетических каналах руки. Сила как бы передается от «корневого» сустава вовне: плечо «ведет» локоть, локоть «ведет» запястье, а запястье «ведет» ладонь и пальцы. Это правило касается и отклика (не будем говорить «реакция») на атаку противника. При этом именно предельная мягкость в плечах способна в любой момент обернуться необыкновенной твердостью, ибо, согласно труднообъяснимой жизненной логике, «твердость выходит из мягкости» и расслабление является лучшим средством духовного сосредоточения. И напротив: постоянно прилагаемое усилие как раз и делает невозможным отмобилизоваться в нужный момент. Плечо может служить местом применения силы-цзинъ при непосредственном контакте с противником (так называемый удар као). Разумеется, при исполнении комплексов движений или в рукопашной схватке плечи всегда находятся на одном уровне и движутся согласованно.

    Аналогичным образом локти должны быть всегда обращены вниз или даже, как принято говорить в традиционных школах тайцзицюань, «свисать», «тянуть вниз» (чуй). При любых обстоятельствах локоть не должен быть выше запястья, ибо в таком случае ци и внутренняя сила не достигнут ладони. В то же время нельзя прижимать локоть к корпусу, ибо это тоже означает усилие и потерю расслабленности. «Локти не пристают к бокам» – гласит старинное правило. В равной мере локти нельзя растопыривать, отводя их слишком далеко от корпуса: это делает стойку чрезвычайно уязвимой, а удар в область подмышки очень опасен.

    Считается, что оптимальное расстояние между локтем и корпусом должно соответствовать «ширине кулака». На ближней дистанции локоть тоже может служить местом применения силы (так называемый «удар локтем» – чжоу).

    Главное требование к запястью состоит в том, что в момент испускания внутренней силы оно должно «просесть» (цзо), т. е. без усилия опуститься вниз до устойчивого положения. Тренировать «проседание» запястья следует, слегка растягивая и сокращая мышцы руки в ходе ее вращательного движения вокруг своей оси. При этом главную роль играют пальцы рук: запястье расслабляется наилучшим образом тогда, или, еще точнее, сразу же после того, как мы распрямим пальцы рук. Легко почувствовать, что в момент «проседания» запястья ци наполняет ладонь и достигает кончиков пальцев. В тайцзицюань стиля Чэнь таково основное упражнение сообразно принципу «скручивания нити по спирали», при этом внимание должно быть сосредоточено в точке лаогун в центре ладони (эту точку иногда называют «матерью» ладони). В расслабленном же состоянии ладонь выступает как бы продолжением руки. Расслабленное и легко скручивающееся запястье, вообще говоря, обеспечивает должное чередование мягкости и жесткости в движениях всего тела. Таково же главное условие занятий с мечом.

    Общее правило для ладони и пальцев гласит: «Ладонь слегка расправлена, пальцы слегка согнуты». Отличный пример знаменитой «центрированности» – главного правила в практике тайцзицюань. Именно указанное положение ладони и пальцев обеспечивает их наибольшую расслабленность. Низ ладони вообще считается «корнем» в применении должной силы. Нередко пальцы, как воплощение пустоты духовной чувствительности, играют подготовительную роль в контакте, устанавливая контроль над противником и как бы нащупывая точку применения силы. Кроме того, распрямление пальцев, как уже говорилось, тесно связано с энергетизацией запястья и низа ладони. В известном смысле пальцы ведут за собой ладонь подобно тому, как гусеница сначала вытягивает вперед голову, а потом подтягивает за ней свое тело.

    В момент удара, когда рука вылетает вперед по спиралевидной траектории, ладонь из «пустой» мгновенно становится наполненной и твердой, причем внутренняя сила должна проникнуть и в пальцы согласно правилу тайцзицюань: «сила-цзинъ достигает четырех кончиков» (имеются в виду четыре конечности). Воля должна быть устремлена на кончики пальцев. В этот момент действительно появляется ощущение, как будто из кончиков пальцев выползает гусеница. Тренировать «превращение» ладони и пальцев удобнее всего, исполняя фигуру «обмахнуть рукой колено» (лоси аобу).

    В целом пальцы должны полно и точно отображать все аспекты внутреннего состояния. Как гласит поговорка мастеров тайцзицюань, «все десять пальцев связаны с сердцем». Что же касается конфигурации ладони и способов удара ладонью, то в разных школах тайцзицюань и даже у разных мастеров одной школы они неодинаковы и чрезвычайно разнообразны. Чэнь Синь в своей книге перечисляет 16 способов применения ладони в рукопашном бою. Кроме того, различаются до 36 пороков в применении ладони. Разумеется, все технические приемы подчиняются общему принципу соблюдения «срединности», избегания крайностей в движениях: пальцы не должны быть ни растопырены, ни плотно прижаты друг к другу, а ладонь должна быть расслабленной, мягкой и как бы пустой, но не дряблой, что как раз и позволяет ей внезапно стать твердой и наполненной. Другими словами, в соответствии с принципом Великого Предела ладонь может пребывать в двух состояниях: «пустом» и «наполненном», причем указательный палец часто служит воображаемым центром ладони.

    Переход ладони от мягкости к твердости сопровождается изменением ее конфигурации: пальцы, которые в «мягком» состоянии находились в несколько согнутом, лишенном силы положении, распрямляются и наполняются энергией до самых кончиков. Некоторые старые мастера называют первое положение ладони «пальцы в форме цветка орхидеи» (ланьхуа чжи), причем ведущая роль отводится указательному пальцу. Второе же, боевое положение ладони часто называют «рука красавицы» (мэйжэнь шоу). Эта традиционная метафора обязана своей популярностью на Западе Чжэн Маньцину – знаменитому китайско-тайваньскому мастеру, ученику Ян Чэнфу, в последние десятилетия преподававшему тайцзицюань в Америке.

    Нет нужды напоминать, что все движения ладони сопровождаются ее вращением вокруг своей оси. Таково обязательное условие применения силы-цзинъ. Это вращательное движение в свою очередь является продолжением вращения всей руки вокруг своей оси, а также вращения поясницы, которая и дает импульс вращению всего тела.

    Что касается пальцев, то, согласно китайской медицине, в них присутствуют все меридианы тела, так что ладони с пальцами заключают в себе полную информацию о психосоматическом состоянии личности (отсюда важность касания именно ладоней в человеческом общении). Основные соответствия между пальцами и органами, а также частями тела указаны в приведенной здесь таблице1:



    Конфигурация ладони и пальцев имеет в тайцзицюань особое значение: «форма – в ладони», гласит классическая сентенция, т.е. внутреннее состояние и наличие силы-цзинъ проявляются в форме ладони и пальцев. Хотя ни рука, ни тем более пальцы не являются в тайцзицюань самостоятельными источниками движения, именно положение пальцев и в особенности их кончиков определяет направление действия «воли» и выброса внутренней силы. Как говорят мастера тайцзицюань, «пальцы указывают все восемь направлений».

    Расслабленность ладони и пальцев и их наполненность энергией проявляется в том, что пальцы расправлены, но не вытянуты и слегка разжаты, хотя средний и безымянный пальцы могут быть неплотно прижаты друг к другу, что соответствует гармонии Инь и Ян, а мизинец может быть немного согнут; «пасть тигра», т. е. пространство, образуемое большим и указательным пальцами, имеет округлую форму. В плане взаимодействия Инь и Ян, пустоты и наполненности большой палец может противостоять всем остальным и представлять отдельный центр силы. Указательный и средний пальцы, как правило, служат проводниками внутренней силы, и именно на них чаще всего концентрируется внимание при исполнении комплексов тайцзицюань. «Если ци достигает третьего пальца, она достигнет всех пальцев»,- утверждает Чэнь Синь. При движениях назад и вниз точкой испускания силы часто служит мизинец. Что касается безымянного пальца, то он обычно играет вспомогательную роль, «сопровождая» удар.

    Нет нужды пояснять, что упомянутое выше вращательное движение руки и ладони является в своем роде универсальным прообразом всех видов движения. Это позволяет мастеру тайцзицюань как бы распределять действие силы-цзинъ, посылая ее посредством воли в нужный «кончик» тела. Что касается пальцев, то здесь следует прежде всего обращать внимание на соответствие между большим пальцем и мизинцем, внутренней и внешней сторонами ладони в контексте взаимных переходов «пустого» и «наполненного».

    Кроме того, при разных положениях ладони разные пальцы играют ведущую роль в применении силы-цзинь. Так, при вертикально стоящей и вывернутой вперед ладони, ведущим является средний палец; при «косой», т.е. наклоненной на 45 градусов, ведущими являются безымянный палец (если ладонь обращена вверх) или мизинец (если ладонь обращена вниз). В общей же сложности в тайцзицюань различаются девять положений ладони.

    В более широком смысле каждый палец имеет в практике тайцзицюань свою особенную функцию. Большой палец вообще должен быть на одном уровне с кончиком носа и тем самым служить показателем равновесия, центрированности всей стойки. Это в особенности касается моментов испускания внутренней силы. Указательный палец как бы указывает, «нащупывает» направление движения, он – флагман общей телесной конфигурации. Средний палец, связанный с меридианом сердца (сознания), выступает главным проводником внутренней силы и знаком внутренней воли. Безымянный палец более всего задействован в восходящих движениях, а мизинец – в нисходящих.

    Кулак в тайцзицюань применяется сравнительно мало, и делается это, естественно, в соответствии с общими принципами «внутреннего достижения». Прежде всего, не следует сильно сжимать кулак, лишая себя возможности применить силу-цзинъ. Вплоть до момента испускания внутренней силы кулак тоже расслаблен. Его тыльная сторона должна составлять одну линию с внешней стороной локтевого сустава, а траектория движения кулака при ударе подчиняется общему принципу «скручивания нити». Различается шесть конфигураций кулака, каждому из которых соответствует определенный способ применения внутренней силы-цзинъ.

    При ударе вертикально поставленным кулаком (большой палец вверху) сила-цзинъ находится в мизинце.

    При ударе горизонально стоящим кулаком (ладонь обращена вниз) сила-цзинъ находится в основании среднего пальца.

    При ударе кулаком вниз сила-цзинъ направляется во второй сустав среднего пальца.

    При ударе кулаком вверх сила-цзинъ находится в основании того же среднего пальца.

    При вращательном ударе кулаком сила-цзинъ находится в основании большого пальца.

    При рубящем ударе, направленном вниз, сила-цзинь находится в безымянном пальце в том случае, если большой палец находится сверху, и в указательном пальце, если кулак обращен вниз.

    В тайцзицюань применяется и еще одна конфигурация ладони и пальцев, имеющая форму «крючка» (гоу): второй-пятый пальцы собраны как бы в щепоть, и кончик большого пальца соприкасается с верхним или средним суставом среднего пальца (так принято, в частности, в стиле Ян; в других школах бывает так, что к большому пальцу примыкают только указательный и средний пальцы). В таком случае внутри щепотки образуется как бы наполненная, энергетизированная пустота – прообраз неистощимой центрированности, упоминаемой уже Лао-цзы; ладонь и пальцы расслаблены, а точка испускания внутренней силы находится в основании тыльной стороны ладони. Выброс силы становится возможен благодаря сгибанию ладони вовнутрь. Кроме того, «крючок» представляет собой эффективный способ развития энергетической силы основания ладони и пальцев, а также перехода от мягкости к жесткости.


    Корпус

    Правила, касающиеся положения туловища, очень тесно связаны между собой, ибо ни одно из них невозможно выполнить без соблюдения всех остальных, и только совместное их исполнение позволяет достичь требуемого уровня расслабления тела.

    Требование, предъявляемое к груди, гласит: грудь должна быть «вмещающей» (хань), причем данное слово записывается сходными по смыслу и одинаково звучащими, но разными по начертанию иероглифами. Это правило – одно из древнейших и наиболее фундаментальных: оно стоит на первом месте в перечне восьми правил позы и движений тела, составленном У Юйсяном. Но запрет «выпячивать грудь» фигурирует уже в тексте о «внутренних школах» Хуан Байцзя.

    В Китае «пустотно-вместительная грудь» – главный признак одухотворенного состояния уже с древних времен. Отсутствие же расслабления делает невозможным циркуляцию ци в теле. Достичь такого состояния можно лишь благодаря длительной тренировке, и на первых порах следует избегать крайностей. Первым делом нужно научиться не поднимать плечи. Ни в коем случае нельзя грудь выпячивать, чего часто требует военная выправка в армиях Запада: такая поза являет собой верх напряженности. Однако не следует и искусственно убирать грудь вовнутрь, выставляя вперед плечи. При правильной позе плечи действительно несколько выступают вперед, но ориентироваться нужно все-таки не на внешнюю форму, а на внутреннее состояние.

    «Вместительность» предполагает ощущение пустоты и мягкости в груди, ее как бы уступчивости, словно там имеется «глубокая пещера» (Чжу Датун). Прикосновение к груди мастера тайцзицюань порождает ощущение, что вы проваливаетесь в пропасть. Мастера тайцзицюань способны принимать на грудь практически любой удар противника. При правильном положении груди становится возможным диафрагмен-тальное дыхание, а сама грудь полностью вписывается в общее движение тела.

    Отдельно следует обращать внимание на впадины по обеим краям груди, отделяющие ее центральную часть от плечевых суставов. Нужно добиваться полного расслабления мышц в этой области и ощущения, будто по этим ложбинам «стекает вода». В таком случае удар противника тоже как бы проваливается в пустоту.

    Положение груди жестко коррелируется с конфигурацией спины, которая соответствует началу Ян (тогда как грудь и живот представляют иньскую сторону тела). В тайцзицюань (за исключением школы Чэнь) очень большое значение придается правилу «вытянутой», «вздыбленной спины» (ба бэй). Речь идет вовсе не о приподнятой, т.е. сутулой спине, что свидетельствует о мышечном напряжении, а, напротив, о полном расслаблении мышц, их «опадании» вниз, что позволяет ци свободно устремляться вверх по Срединному меридиану позвоночного столба. Еще в даосском каноне «Чжуан-цзы» говорится, что у подвижников Дао «позвонки вздыблены». В противоположность пустотной груди в спине есть ощущение наполненности и тепла, что соответствует афоризму «ци прилипает к спине». Таков один из важнейших симптомов правильного внутреннего состояния. Подчеркнем, что «пустотность» груди совершенно естественно влечет за собой «вздыбленность» спины. Возможно, было бы точнее говорить не о «вздыбленности» спины, а о ее «округлости»: спина должна напоминать по форме «панцирь черепахи» (Чжу Датун).

    Во всяком случае, спина есть то место, где действие ци ощущается особенно сильно, и недаром среди мастеров тайцзицюань бытуют поговорки: «сила проходит через спину (в данном случае употреблен знак ли, представляющий родовое понятие силы)» и «ци прилипает к спине». Еще известный мастер школы Синъицюань XVIII века Ли Лонэн оставил на этот счет наставление:


    «Когда грудь вогнута, открыты передний и задний каналы (жэнь-май и ду-май), и ци достигает темени. В средней части ци проницает сердце и почки, а в нижней части тела наполняет Море ци (точку цихай) и достигает точки юнцюанъ в ступнях».


    Согласно некоторым интерпретациям, грудь и спина соотносятся друг с другом как пустое и наполненное, ибо грудь, относящаяся к передней стороне тела и к началу Ян, должна «опустошать» себя, чтобы вмещать в себе воздух при вдохе или пищу. Спина же, наоборот, относясь к тыльной стороне тела, становится Ян и выделяет из себя силу. Вместе они составляют триграмму Ли (Огонь), обозначающую пустоту внутри полноты и соответствующую сердцу1.

    Совершенно исключительное значение в тайцзицюань имеет поясница. «Господин – в пояснице»,- гласит классическая сентенция в литературе о тайцзицюань. В другом классическом тексте говорится, что «поясница и позвоночник – первый господин тела». Еще один старинный афоризм (в оригинале рифмованный) указывает на соотнесенность макушки и поясницы как главный признак правильного состояния: «Положение тела – это только макушка и поясница».

    Базовое движение поясницы есть вращение вокруг своей оси. Классическая метафора уподобляет поясницу «тележному колесу». Именно поясница определяет положение как верхней, так и нижней частей тела, а ее вращение, будучи источником скручивания корпуса и конечностей, дает импульс действию духовной силы и позволяет распределять точки ее применения. Это же движение задает ритм взаимных переходов «пустых» и «наполненных» мест тела: именно в скручивании поясницы сокрыт принцип чередования того и другого. Одним словом, поясница обеспечивает связанность верха и низа тела и, соответственно, цельность внутреннего состояния. Правда, нужно следить за тем, чтобы вращение поясницы не становилось самодовлеющим движением. Его источником является все-таки область копчика.

    Старые мастера советуют «непрестанно следить за разрывом в пояснице» и отмечают, что «жизнь и воля исходят из разрыва в пояснице». Чжу Датун отождествляет понятие «разрыва» здесь с пустотностью: поясница должна «как бы отсутствовать» в себе. Как источник круговорота Инь и Ян, поясница есть высшее воплощение само-отсутствующей реальности Пути. Большинство современных мастеров приписывают «разрыву в пояснице» вполне конкретный анатомический смысл, отождествляя его с пространством между двумя почками на уровне 2-3 позвонка, где находится основание заднего энергетического меридиана. Оно же соответствует местопребыванию Великого Предела, охватывающего Инь и Ян, стихии Воды и Огня в их единстве2.

    Еще один смысл «разрыва в пояснице» заключается в том, что таз должен «просесть», а позвонки одновременно как бы подняться вверх, так что в пояснице сзади, в области почек, где находятся «Врата жизни», ощущается своего рода разрыв или пустота, которую заполняет ци.

    Если говорить конкретнее, требования к правильному положению поясницы сводятся к трем пунктам:


    Ван Чжиюань. Ян-ши тайцзицюань цюаньши, с. 53. Цянь Тимин. Тайцзи нэйгун синьфа цюаньшу, с. 169-170.


    Во-первых, поясница должна быть «расслабленной», что делает ее подвижной, «живой» и дает свободу скручиванию тела в разных его измерениях.

    Во-вторых, поясница должна быть «опущенной», что дает возможность иметь плотный контакт с землей и обеспечивает устойчивость любой стойки.

    В-третьих, поясница должна «стоять прямо», что обеспечивает правильное положение верхней части тела.

    Последнее правило подразумевает также, что поясница принимает на себя вес верхней половины тела, и только правильное, выверенное ее положение делает возможным сосредоточение ци в нижней части живота (в нижнем Киноварном поле), а также правильное функционирование всех органов и жизненных систем тела. Данное правило также истолковывается посредством графических символов «Книги Перемен»: опускание ци в живот делает его вместилищем жизненной силы, что соответствует наполненности почек. Почки соответствуют триграмме Кань (Вода), являющей образ наполненности в пустоте. Они – врата жизни и источник движения ци в теле.

    Разумеется, требование расслабленности распространяется также на живот. Это необходимо для правильного дыхания и концентрации жизненной силы. В «Тайных поучениях о тринадцати конфигурациях силы» говорится: «Если грудь и живот расслаблены и покойны, ци воспрянет свободно». Между тем в расслабленном состоянии живот несколько убран вовнутрь, что способствует концентрации ци в нижней части живота. Правило гласит, что живот «снаружи поджат, внутри расслаблен».

    Чрезвычайно большое значение в практике тайцзицюань придается также положению ягодиц и копчика (вэйлюй) - одного из энергетических центров тела, получившего в даосской литературе название «кость небожителей» (сянъгу). Копчик должен быть «центрирован и прям», что вытекает из фундаментального требования к положению всего корпуса, а именно: точка байхуй в темени и точка хуйинь в промежности должны находиться на одной линии по вертикали (возможно, этим обстоятельством объясняется то, что в традиции боевых искусств наибольшее значение придается основанию копчика, тогда как в даосской медитативной практике ведущая роль отводится его оконечности).

    Несоблюдение правила «центрированности и прямизны» автоматически влечет за собой все прочие недостатки позы: опущенная голова, вздернутые плечи, напряженный живот и проч. Именно копчик как точка центрированности дает импульс вращению поясницы, а с ней всего корпуса. «Движение начинается с копчика», – гласит важное правило тайцзицюань. Поэтому «чувству копчика» в практике тайцзицюань придается первостепенное значение.

    Главное требование к тазобедренному суставу заключается в том, чтобы «вобрать зад» (цзянъ гу). Ван Бо даже находит в этом требовании эстетический мотив: отставленный назад копчик, по его мнению, делает некрасивой всю осанку. Между тем такая манера как раз очень характерна для современной моды и, несомненно, прививается современной практикой социализации с присущими ей стремлением привлечь внимание окружающих и одновременно чувством стыда за свой, как выражался М.М. Бахтин, «материально-телесный низ». Цивилизация противопоставляет наше сознание жизни тела.

    Примечательно в таком случае, что именно преодоление поверхностной и условной социальности открывает путь к внутреннему достижению.

    Итак, занятия тайцзицюань будут эффективны лишь в том случае, если копчик будет постоянно «вобран вовнутрь». Здесь тоже нужно избегать излишнего усердия, ибо в том случае, когда таз чрезмерно выставлен вперед, корпус лишается опоры, и вся стойка оказывается неустойчивой. Необходимо на собственном опыте найти правильную позицию копчика (всегда все же вобранного по сравнению с привычной позой). Эта позиция соответствует «центрированности и прямизне» (чжун чжэн), а по сути – динамическому равновесию всего тела и позволяет явственно ощутить смычку упомянутых выше верхней (в макушке) и нижней (в промежности) соматических точек. Как гласит старинная сентенция, «если копчик центрирован и прям, дух достигает макушки».

    Точка «центрированности и прямизны»- это подлинный фокус и физического, и энергетического, и в не меньшей степени духовного аспектов организма. Он проявляется в ощущении незыблемой, «прочной, как камень», основы всех движений. Сошлемся еще раз на свидетельство Ли Лонэна:


    «Когда таз подобран, янское ци легко поднимается вверх, это еще называется открытием центрального канала».


    Менее известным, но не менее важным является правило «стекающих ягодиц» (лю тань, лю гу), т.е. состояние полной расслабленности таза дает ощущение, как будто ягодицы «стекают вниз». При этом, согласно Чжу Датуну, следует, как и в каждом действии в тайцзицюань, различать «янский» и «иньский» аспекты этого приема. Первый относится к передней стороне, или линии, «стекания» (нелокализуемой анатомически, но опознаваемой жизненной «волей»). Второй аспект соответствует задней стороне этой линии опускания таза. Секретное наставление старых мастеров тайцзицюань гласило: «Нападая, сосредоточиваешься на янском стекании. Возвращаясь, сосредоточиваешься на иньском стекании»1. По мнению Чжу Датуна, «стекание ягодиц» наилучшим образом способствует достижению расслабленности поясницы.

    С указанными правилами, касающимися копчика и поясницы, неразрывно связаны некоторые технические приемы, относящиеся к паху. Последний непосредственно представляет «центрированность и прямоту» всей стойки. Правильное положение паха как раз и рождает ощущение «округлости» (сферичности) и «пустотности». Последнее понятие целиком относится к внутреннему состоянию. Первое же имеет и некоторые внешние характеристики: бедра должны как бы укутывать, укрывать собою пах (общее правило самозащиты в боевых искусства Китая), и поэтому при передвижении они несколько подвертываются вовнутрь. При этом возникает ощущение втянутости ануса (в китайской литературе говорится о «подтягивании» или «сжатии» ануса). Одновременно нужно добиваться полной расслабленности бедер и ягодиц: те и другие должны быть «мягкие, как вата». В состоянии расслабления, достигаемого опусканием таза, пах должен ощущаться как бы «открытым», что в свою очередь обеспечивает легкость, «одухотворенность» движений ног.

    Что касается состояния втянутости ануса, то оно сродни ощущению, которое мы испытываем, когда начинаем или прерываем мочеиспускание. Наконец, по обеим сторонам нижней части живота имеются углубляющиеся к низу впадины, которые по-китайски именуются просто «канавками». Одновременно со «стеканием ягодиц» и «поднятием ануса» эти впадины при передвижении тоже следует как бы «втягивать» (си шоу) в себя.

    Выполнение всех этих правил позволяет достичь предельной концентрации ци в области Киноварного поля. Последнему соответствует нижняя часть туловища, которая находится ниже воображаемой линии, соединяющей пупок и точку «Врата жизни» между почек. Непосредственно над нижним Киноварным полем находится так называемое «Море ци» (ци хай) - также нелокализуемое анатомически место скопления ци организма. Это ци в теле действует по принципу насоса или, если воспользоваться классическим образом Лао-цзы, кузнечных мехов: чем больше мы сдавливаем насос или мехи, тем больше воздуха (ци) из них выходит. Сжатие Киноварного поля осуществляется, как видим, со всех четырех сторон: живот вобран вовнутрь настолько, что «прилипает к копчику», копчик тоже подобран, анус втянут, а мышцы груди и живота в расслабленном состоянии как бы «тянут вниз».

    Еще одно важное правило формулируется как «охваченность паха» или «скученность паха» (го дан, коу дан). Подобно другим правилам, оно


    Чжу Датун, Сюэ Сюин. Тайцзи нэйгун цземи, с. 138


    не имеет точной физической формы, но предполагает сочетание как будто очень разных ощущений: раскрытости (расслабленности) бедер и их завернутости вовнутрь, что как бы «запечатывает» низ живота, где скапливается «прежденебесное» ци. Прием «охватывания паха» можно эффективно применять только при соблюдении требований «подвешенной головы» и безупречной прямизны стойки. Впрочем, все правила должной позы друг друга обусловливают и как бы друг из друга вытекают.

    Только правильное положение копчика и таза делает возможным полное расслабление поясницы и, следовательно, свободную циркуляцию ци. При этом, как все явления в тайцзицюань, сама расслабленность предстает в двух видах: иньском и янском. Первый соответствует пределу уступчивости, втянутости паха и копчика и, в широком смысле, пустотности самоотсутствия, поэтому он не имеет отличительных свойств даже во внутреннем опыте. Янское расслабление имеет активную природу и выражается в опыте саморасширения до способности вместить в себя весь мир. Не будем забывать: Великий Предел есть нечто «столь малое, что не имеет ничего внутри себя, и столь великое, что не имеет ничего вовне себя». Он есть в конечном счете равновесие центростремительного и центробежного движений.


    Ноги

    Нижние конечности, как и руки, имеют три сустава, по многим параметрам соответствующие суставам рук. Если в руках наибольшее значение имеют плечи, то в ногах главенствующую роль играют бедра. Только расслабленность бедер позволяет направить внутреннюю силу-цзинь в коленный сустав и в ступни.

    Как и плечи, бедра лишь с большим трудом поддаются расслаблению, и какого-либо надежного приема, позволяющего постепенно достичь этой цели, не существует. Вращение бедрами не дает желаемого результата. Чжу Датун предлагает сосредоточиться на слегка выступающих концах бедренных костей и волей вести ци сверху вниз по воображаемой линии. Нужно помнить, что расслабленность бедер почти полностью зависит от умения расслаблять поясницу, «опустить таз» и иметь «округлость в паху» (юань дан). Последнее является особо важным симптомом расслабленности в области таза, а также того, что ци опустилось в Киноварное поле. Отметим, что расслабленность бедра позволяет явственно ощутить коленный сустав. Последний как бы оплывает под невесомой тяжестью сознания и посылает силу-цзинь дальше вниз.

    Вслед за бедрами нужно расслаблять колени. Это требование тем более важно, что коленные суставы особенно страдают от излишнего напряжения и в наибольшей степени подвержены заболеваниям. Исполняя фигуры тайцзицюань, не следует садиться так низко, что бедра оказываются ниже коленей, или в момент нанесения удара выставлять колено впереди основания ногтя большого пальца ноги: в обоих случаях создается излишняя нагрузка для коленей и теряется центрированность стойки. Расслабленное колено должно без напряжения принимать и пропускать через себя вес тела: оно как бы «оплывает» под его тяжестью, но и отличается большой подвижностью.

    Некоторые мастера учат, что колено, носок и нос должны находиться на одной линии по вертикали. Впрочем, не следует и передвигаться на прямых ногах: внутренняя сила может выйти только при слегка согнутом коленном суставе. У Тунань советует присмотреться к тому, как цапля способна целый день стоять на одной ноге и не уставать: эта стойка явно указывает на отсутствие ощущения веса и тяжести в ногах. Таков секрет правильной тренировки коленного сустава.

    Вслед за коленом следует уделять специальное внимание расслаблению щиколотки, соответствующей в китайской анатомии внутренней силе запястья. Но в энергетике тела она имеет гораздо большее значение, чем запястье, поскольку напряжение в щиколотке не позволяет пройти в тело силе-цзинь, идущей от ступни. Кроме того, напряженность в щиколотке не дает возможности расслабить и ступню. Расслаблять же щиколотку нужно в тот момент, когда ступня ставится на землю: делать это нужно, совершенно не прилагая физического усилия. В щиколотке должно быть ощущение теплоты и наполненности.

    Наконец, совершено исключительная роль в гимнастике внутренней силы принадлежит ступням. Последние, согласно классической сентенции, являются «корнем силы»: подобно корню дерева, они придают устойчивость всей стойке и являются исходной точкой действия силы-цзинь в теле. Важность ступней определяется тем, что в месте контакта тела с землей совокупная сила тяжести тела, включая импульс силы, идущий от возможного противника, благодаря расслаблению всех суставов достигает земли и возвращается назад, устремляясь вверх, в виде внутренней силы. Разумеется, обе ступни должны быть полностью расслаблены, причем их состояние характеризуется очень живым, динамичным взаимодействием «пустых» и «наполненных», иньских и янских мест. Правильное занятие тайцзицюань дает ощущение пу-стотности, и в то же время живой наполненности в центральной части ступней, где находится соматическая точка юнцюань.

    В практике тайцзицюань различаются три основные части стопы: пятка, средняя часть (по-китайски именуемая «ладонью ступни»), где находится точка юнцюань, и пальцы. Опора на пятку не позволяет добиться полного расслабления. Наибольшее значение имеет средняя часть стопы: именно от точки юнцюань (что значит «клокочущий источник) внутренняя сила поднимается по спиралевидной траектории вверх. Однако физический вес тела должен приходиться на собственно физический центр стопы в ее вогнутой части. Стопа должна ставиться на землю плавно, мягко, расслабленно, как бы вкрадчиво. «Наполнение» стопы происходит в тот момент, когда она вступает в соприкосновение с землей, причем в большинстве школ тайцзицюань оно обычно осуществляется по прямой линии от пятки к носку. Этому движению обычно соответствует испускание внутренней силы. Возможно, разумеется, и обратное движение – с носка к пятке. Пик наполненности приходится на то время, когда стопа полностью находится под весом. При этом пятка находится на одной линии с копчиком. «Пустая» стопа соответствует снятию физической нагрузки, и ее «опустошение» в большинстве случаев осуществляется в обратной последовательности от пальцев к пятке по траектории: слева направо и назад.

    В классической литературе встречается утверждение о том, что ступни «должны быть выгнуты, как спина», а пальцы ног должны «вгрызаться в землю». Многие понимают эти суждения как правила исполнения тайцзицюань и считают их противоречащими принципам этого искусства. В действительности речь идет об ощущениях, сопровождающих выброс силы-цзинь, которая движется по спиралевидной траектории. Во всяком случае ступни должны так плотно контактировать с землей и, следовательно, прочно стоять на ней, что воля как бы пронизывает землю на «целый вершок» или даже больше под ногами.

    Старые мастера говорили, что при движении в тайцзицюань должно быть такое ощущение, будто идешь по залитому водой рисовому полю и ноги вязнут в иле. Согласно другой популярной поговорке, должно быть ощущение, будто ступаешь по мягкому ковру или вате. «Хождение по облакам» – популярная формула в даосской ритуальной и медитативной практике. Все эти сравнения указывают одновременно на прочность «корня» в стойке и плавность, легкость, расслабленность всех движений, как если бы мы плавали в воде. Такое состояние – верный признак обостренной духовной чувствительности.

    Шаги в тайцзицюань случае не могут быть произвольными и хаотичными. Они должны строго соответствовать не только их установленной форме и последовательности, но и правилам ориентации. Но разговор о технических аспектах постановки ног и шагов выходит за рамки этой книги.


    Общаястойка


    В китайской традиции человеческое тело рассматривается как микрокосм, и теория тайцзицюань в полной мере унаследовала это представление. «Небо и Земля – это большой Великий Предел, а человек – это малый Великий Предел»,- гласит классическое изречение. В текстах школы Ян говорится, что в теле человека сердце является господином и воплощением Великого Предела (вместе с Единым ци), глаза соответствуют Двум Началам, голова – Небу, ноги – Земле, четыре конечности – Четырем Образам, а сам человек, его внутренности и внутренний самообраз – Трем Стихиям. В онтологическом же плане жизненный опыт позволяет человеку «сообщаться с небесным» в себе, его тело равнозначно пространству между Небом и Землей и в пределах Шести полюсов вселенной, а его девять отверстий тела, пять внутренних органов и двенадцать основных сочленений «все сообщаются с небесным ци». Подобная система ассоциаций давала китайцам практически неограниченные возможности для классификации и систематизации мировых явлений.

    Уже нетрудно угадать главный принцип, предъявляемый традицией тайцзицюань к внутреннему состоянию. Это принцип внутренней цельности и полноты, выраженный в формулах: «полнота единого ци», «единение всего тела», причастность к «хаотически-изначальному ци» (хуньюанъ ци) и т. п. Следствием соблюдения этого принципа являются «взаимная проницаемость верха и низа» и полная синхронность движений поясницы и конечностей. «Двигать рукой и не двигать поясницей – это не тайцзицюань», – гласит старинная поговорка.

    В соответствии с известной нам природой реальности как «таковости» бытия, одновременно единой и единичной, цельность телесного присутствия в тайцзицюань представляет собой всеединство, совместность множества регистров вселенской гармонии, данные в… самоотсутствии. Эта цельность артикулируется волей, которую нельзя «собрать в кулак». Ван Юнцюань удачно определил ее природу как «преображающее согласие» (хуа хэ).

    У китайской концепции преемствования «человеческого» и «небесного» есть и гносеологический (познавательный) аспект. Тайцзицюань требует изменить сам характер нашего восприятия мира, а именно: перестать полагаться на чувственное восприятие, которое как будто доставляет материал для выработки понятий (самое распространенное и самое ложное представление о природе познания на Западе) и возродить в себе исконное, непосредственное, чистое знание мира, которое дано нам от природы и предваряет рефлексию и раскол мира на субъект и объект, сознание и жизнь, дух и материю. Такое протознание именуется в даосской литературе одновременно «помрачением» и «просветленностью», а также «забытьём» или «великим сомнением» (ибо как можно знать то, что стоит до знания?) Но речь идет о все том же «телесном сознании», которое в текстах школы Ян, например, прямо именовалось «телесным знанием».

    Соответственно, в практике тайцзицюань нужно различать ее физическое, предметное измерение (по-китайски именуемое «то, что ниже форм», син эр ся) и измерение невидимое, лишь духовной интуицией воспринимаемое: «то, что выше форм» (син эр шан). «Физика» тайцзицюань исходит из ее «метафизики» и определяется ею. Речь не идет о параллелизме умозрительного и материального миров. Реальность в тайцзицюань есть «пустота» как наиболее общий, всевместительный образ мира. В этом смысле она равнозначна высшей гармонии (хэ) бытия. Отсюда подлинно бытийная значимость схватки в тайцзицюань – этого идеального образа бытия, уже освобожденного от его предметности; бытия как «духовного соприкосновения», говоря словами Чжуан-цзы. Такая схватка, разумеется, не имеет формы и являет себя в одном неуловимом мгновении. Но ею держится мир. Соответственно, в китайском мировоззрении бытие вещей определяется и предваряется протобытием чистой соотносительности.

    Классическое описание идеального контакта содержится в рассказе об удивительном поваре, который разделывал быков, не касаясь их ножом. В своей работе повар полагался не на органы чувств, а на «духовный порыв» в себе, его нож и туша быка как бы исчезали друг для друга в их вечно грядущей «встрече», рассеивались в музыкальном ритме самого бытия.

    Не будет удивительным узнать, что в тайцзицюань придается большое значение преемственности внутреннего и внешнего аспектов движения. Первое соотносилось с движением ци и силы-цзинъ в организме, второе – с движениями физического тела. Первое имеет в основе своей сферическую траекторию, как бы свертывается-развертывается бесчисленными витками мировой спирали и притом наполняет «каждое мельчайшее место» (вэй) тела или, можно сказать, требует необыкновенно тонкого знания телесной топологии. Образ этого движения отличается поэтому бесконечным разнообразием и непостижимой сложностью (вообще характерной, как отмечал еще Лао-цзы, а в Европе И. Фихте, для нашего самосознания). В даосской литературе оно обозначается словом юнъ (круговорот) или словосочетанием юнъ хуа (вращение-преображение).

    Что касается внешнего движения (дун), то оно предстает спрямленным, угловатым, доступным разделению на части. Именно внутреннее движение жизненной субстанции тела порождает ощущение «полноты», «легкости», «одухотворенности», которые являются важнейшими качествами внутреннего состояния в тайцзицюань. Это движение как бы устраняет физическую тяжесть: в тайцзицюань двигаться нужно так, словно «ступаешь по илистому полю», «идешь по мягкому ковру» или «плывешь в воде». (В мировом фольклоре действительно распространено мнение, что душа «плывет» или «летит».)

    В рукописях семейства Ян мы встречаем попытку описать природу и соотношение этих двух форм движения (см. с. 430 наст, изд.):


    «Нельзя познать корень наших движений, не вникая мыслью в исток нашего сознания и чувствования… От внутреннего движения происходит сознательность, а от внешнего движения происходит чувствительность. Без внутреннего движения нет и чувствительности, без внешнего движения нет и сознательности. Когда внутреннее движение достигает предела, оно переходит в движение внешнее. Когда чувствительность обретает полноту, появляется сознательность. Усвоить связь внешнего движения и сознательности легко. Усвоить связь внутреннего движения и чувствительности трудно».


    Вследствие уже известных нам принципов китайского мировоззрения, китайская медицина не придавала большого значения физической анатомии и делала акцент на сочленениях и каналах циркуляции ци и крови, обеспечивающих жизнедеятельность организма. Соответственно, органы человеческого тела представляют, согласно медицинской теории Китая, определенный тип энергии, жизненное качество, пронизывающие весь организм и пребывающие также во внешнем мире (в специальной литературе их принято называть «орбитами»). Различались также органы (например, так называемый «тройной обогреватель»), которые вообще не имели анатомических прототипов.

    Что касается строения тела, то в традиции боевых искусств Китая, как мы уже могли видеть, последнее было принято делить на девять основных частей или уровней, каждый из которых тоже включает в себя три части. Таковы, в частности, ступни, колени и бедра на ногах, а на руках – ладони, локти и плечевой сустав. Туловище и голова тоже разделяются на верхнюю, среднюю и нижнюю части.

    Немалое значение для практики тайцзицюань имели также различные материальные субстанции тела. Так, кости являются местом конденсации ци. Прочные кости обеспечивают безупречное функционирование почек, что в свою очередь делает возможной насыщенность организма жизненной энергией. Не меньшую роль играют сухожилия – главные проводники внутренней силы, которую используют мастера тайцзицюань. Сухожилия должны быть растянуты, ибо от этого зависит сила удара. Традиционно скелет уподобляли луку, а сухожилия – стреле, слетающей с него. Кожа есть место раскрытия, испускания внутренней силы, она должна быть мягкой и чувствительной. Волоски на коже в момент выброса внутренней силы должны как бы торчать и обладать качеством «одухотворенности». Мышцы имеют меньшее значение, и их тренировка состоит, собственно, в их расслаблении. Расслабленность мышц делает возможным свободное течение крови и ци в организме.

    Что касается крови, то именно она считалась в Китае носителем сознания и материальным коррелятом ци.

    Если говорить о правильной стойке, то самые ранние предписания на этот счет относятся к XVII веку. Ученый того времени Хуан Байцзя упоминает, например, о четырнадцати пороках в занятиях кулачным искусством:

    Отсутствие собранности. Вялые движения. Отсутствие центрированности. Вздернутые плечи. Тяжелый шаг. Выпяченная грудь. Слишком прямая стойка. Нетвердая стойка. Растопыренные локти. Удар согнутой рукой. Перекошенные плечи. Искривленная поясница. Расставленные в стороны руки. Вытянутые вперед руки.

    К этому классическому перечню часто добавляют такие ошибки позы: «наклоненная голова и скрученная шея», «по-кошачьи выгнутая поясница», «сутулая спина», «втянутая в плечи голова». Особенно большими пороками считаются наклоненный в ту или иную сторону корпус и поднятые плечи, что свидетельствует о большом физическом и духовном напряжении. Не изжив эти недостатки, невозможно достичь мастерства в тайцзицюань.

    Однако главным злом в тайцзицюань является так называемый «двойной вес» (игуан чжун), который может относиться и к ногам, и к рукам. Этот порок означает равномерное распределение веса на обе ноги, отсутствие различения между иньскими и янскими, пустыми и наполненными частями тела и, как следствие, полную потерю подвижности, причем внешняя неподвижность дополняется отсутствием внутреннего динамизма, без которого не может родиться и внутренняя сила. Наличие «двойной тяжести» лишает занятия тайцзицюань всякого смысла. Заметим, что источник этого порока находится в человеческом сознании, физические предметы всегда имеют только один центр тяжести и способны к вращению. А корень этого порока – в неспособности «оставить себя», эгоистическом желании всем владеть и все подчинять своим желаниям.

    Перейдем к позитивным определениям правильной стойки. Пожалуй, важнейшим принципом и правильной позы, и правильного состояния является то, что в нашем контексте можно назвать центрированностью (чжун). Последнее понятие, чаще всего, но не совсем точно переводится буквально как «середина», «срединность», Особенно примечательны слова Лао-цзы, который говорит о пользе «удержания центрированности», что служит источником неисчерпаемой жизненной силы. Центрированность часто упоминается в сочетании с понятиями «согласия» (хэ) и «выправленности» (чжэн). Так, в конфуцианском каноне «Постоянство в центрированности» (Чжун юн) центрированность определяется как «великая основа Неба и Земли», а согласие – как «высший путь Поднебесного мира».

    Нетрудно видеть, что центрированность и согласие в китайской традиции есть название всеединства, представленного в многообразии явлений жизни и в особенности в круговороте, взаимном замещении сил Инь и Ян, что уже в «Книге Перемен» именуется «высшим благом». Единство бытия в китайской мысли, таким образом, не сводится к логической однородности. Оно предстает, скорее, совместностью и даже взаимопроникновением противоположностей в мировом круговороте. Оно есть именно Путь, превращение, которое «проницает» все планы бытия. Оттого же оно включает в себя духовный аспект, соответствующий способности сознания вместить в себя целостность бытия.

    Просветленность сознания в китайской традиции равнозначна его способности к «самоопустошению» и возобновлению себя в череде мировых превращений. Такое бытийственное «благо» превосходит условности общественной морали. Высшая добродетель, говорит Лао-цзы, не кажется добродетелью.

    Итак, центрированность в китайской традиции относится одновременно к бытию и к сознанию, притом сознанию с особенной ясностью сознающему, непрерывно бодрствующему. Соответственно, в тайцзицюань правильное положение тела выражалось в понятии «центрированность-прямизна» (чжун чжэн), или, в более точной формулировке, «центрированная устойчивость» и даже, точнее, в требовании «быть устойчивым в центрированности» (чжун дин), что есть важнейшее свойство Великого Предела.

    Это понятие не следует путать с физическим равновесием (разумеется, желательным и необходимым в практике тайцзицюань), а равным образом физическим центром тяжести или вертикальной осью тела. «Устойчивость в центрированности», будучи реальностью динамической по своей природе, относится к миру «выше форм» и не может быть достигнута без участия сознания. Она является реальностью, скорее, виртуальной и относится к целостной конфигурации поединка, в то же время представляя цельность телесно-психического бытия человека. В этом качестве она относится к динамизму мира в его непроявленном, неопределимом состоянии и является условием всякого превращения.



    По этой же причине именно центрированность делает возможным исполнение комплекса нормативных движений и испускание внутренней силы. Она обеспечивает необыкновенную подвижность мастера тайцзицюань, его внутреннюю расслабленность и способность чувствовать противника «изнутри», ведь центрированность пребывает всюду (рис. 5).

    Что же касается устойчивости, то У Гунцзао определяет ее как «полную упокоенность и незыблемость». Отсюда известное требование к стойке в тайцзицюань, выраженное в классическом афоризме: «стоишь, как весы». Однако покой в положении тела, как уже легко видеть, не имеет ничего общего с физической неподвижностью. Напротив, он исполнен внутреннего динамизма, о чем напоминает, помимо прочего, традиционное для тайцзицюань сравнение правильной стойки с натянутым луком или, вернее, пятью луками: ощущение натянутого лука должно быть в четырех конечностях и в корпусе.

    В китайской традиции, как мы уже знаем, середина (центрированность) соотносится с Землей и, следовательно, воплощает идеал устойчивости, незыблемости. В тайцзицюань же «центрированная устойчивость» считается «корнем», основой всех поз и движений. Она же выступает средоточием, фокусом схватки, владение которым позволяет контролировать противника. Умение сосредоточиваться («удерживать») на виртуальном «срединном канале», проходящем по позвоночнику, является главным условием нанесения «духовного» удара. Отсюда главное требование в тайцзицюань: «никогда не отходить от центрированности Земли». Как в очередной раз подсказывает последнее суждение, в тайцзицюань мы всегда имеем дело не со статичной позой, а с движением, причем движением в постоянном контакте с противником и требующем постоянного бодрствования, взбадривания духа. В текстах школы Ян об этом сказано так:


    «Никогда не забывай о пояснице и макушке, переде и заде. Трудно удерживать Срединную Землю и не отходить от нее».


    В тайцзицюань «центрированность-прямизна» является не только базовым, исходным для всех стоек, но и самым естественным положением тела. Оно же есть наглядное воплощение моральной чистоты и в этом смысле – венец человеческой социализации. Так тайцзицюань на свой лад подтверждает столь характерную для китайской культуры неразрывную смычку природы и культуры.

    Между тем точное значение «центрированной устойчивости» в тайцзицюань определить нелегко. Оно не равнозначно ни физическому равновесию, ни ощущению прямизны спины (одно из требований правильной стойки) и представляет собой, скорее, виртуальное средоточие, точку абсолютного покоя в движении. «Центрированная устойчивость» ничему не соответствует в привычках, прививаемых обыденной жизнью. Проще всего определять ее по линии, соединяющей верхнюю и нижнюю соматические точки при условии вобранности копчика. Поэтому важнейшим ее симптомом является отчетливое и притом постоянное ощущение соматической точки хуйинь в промежности. Чувство этой точки позволяет фиксировать для себя прямую стойку и так контролировать правильность исполнения фигур. Только «центрированная устойчивость» позволяет испускать внутреннюю силу. Однако, повторим, «центрированная устойчивость» – реальность виртуальная, которая может отклоняться от собственно физической оси тела, проецироваться вовне.

    Мастерство в тайцзицюань есть не что иное, как способность при контакте мгновенно осознавать присутствие центрированности. Для этого важно уметь локализовать импульс движения в пояснице. Но нужно следить за тем, чтобы источником движения не становился корпус.

    Внутренним коррелятом к «центрированности и прямизне» выступает принцип ань шу, что означает «покой и расправленность». Имеется в виду расправленность, отсутствие напряжения, зажатости во всех членах тела и жизненных системах организма, отчего тело наполняет чувство приятного отдохновения. «Покой и расправленность» обеспечивают необычайную подвижность и живость тела, мгновенное перемещение импульса силы из одной точки тела в другую. В этом состоянии расслабление тела и покой сознания уже практически невозможно отделить друг от друга.

    Другим универсальным правилом внутреннего состояния в тайцзицюань является понятие «расслабленности», которое соответствует не дряблости и безволию, а, напротив, вершине бодрствования и сосредоточенности сознания. «Как будто расслаблен, а на самом деле не расслаблен», – гласит известная формула тайцзицюань. Каких-либо надежных объективных критериев расслабленности не существует, и специально тренировать ее не рекомендуется: фиксация внимания на необходимости расслабиться способна, наоборот, усилить напряженность в теле. Расслабления надо добиваться непосредственно в практике тайцзицюань, ибо только в контексте соблюдения всех правил стойки свет сознания, обращенный на отдельные места тела, способен привести их к расслаблению. Первостепенное значение имеет расслабленность основных суставов тела: ступней, щиколоток, коленей, бедер, поясницы, плечей, локтей, ладоней, а также макушки.

    Содержание указанных принципов раскрывается в ряде понятий, составляющих устойчивые формулы. В школе Чжаобао такая формула включает в себя 8 понятий, в школе рода Ян, в значительной мере наследовавшей этой линии тайцзицюань, приняты 10 принципов. Формула из «восьми слов» в школе Чжаобао имела следующий вид:


    «Легкость, одухотворенность, мягкость, живость. Центрированность, прямизна, выровненность, сферичность».

    Нижеследующее изложение этих принципов следует в основном данной формуле1.

    1. Легкость (цин). При исполнении тайцзицюань тело должно быть «легким, как ласточка», а движения естественны и расслабленны, «словно летишь по воздуху», шаги подвижны и быстры, ноги ступают по земле плавно и легко, «как ходит кошка», в движении никогда не теряется равновесие, и все они безупречно выверены и согласованы. «Легкость» предполагает прежде всего отсутствие напряжения и усилий. Все тело должно быть как одно целое и пронизано «единой энергией», каждое движение находит отклик и продолжение во всех прочих движениях, начальное же, архетипическое движение – это вращение поясницы. Нужно строго соблюдать правило «трех внешних согласований»: движения бедер согласуются с движениями плечевых суставов, колени скоординированы с локтями, а ступни с ладонями. В школе Ян подчеркивается важность еще двух принципов: «верх и низ друг за другом следуют» и «внутреннее и внешнее друг с другом согласуются».

    2. Одухотворенность (лин). Этот принцип служит наиболее общей характеристикой состояния тела в перечне пяти принципов тайцзицюань у Ли Июя и имеет отношение к духовной чувствительности, своего рода интуиции. По определению Лю Жуя, одухотворенность есть «ясность ума и безупречное соответствие, не знающее помех». Она обеспечивает безукоризненную согласованность сознания и телесных движений. Это согласие выражено в формуле: «Одухотворенность сердца


    1 См. Хоу Эрлян. Хэ ши тайцзицюань цзин и, с. 41-43; Ян Чэнфу. Тайцзицюань шиюн фа, с. 51-57; Лю Жуй. Удан Чжаобао тайцзицюань, с. 13-20.


    соответствует действиям рук». Та же способность позволяет упреждать действия противника. Достигается она благодаря «безмятежному покою сердца».

    Наконец, одухотворенность порождает способность непрерывной изменчивости, которая не проявляется во внешнем облике и потому остается загадкой для непосвященного. Эта чувствительность, согласно классической сентенции, не дает «опуститься на тело перышку или сесть на него мухе». В канонических текстах сказано: «если маленький, то будешь одухотворен, а если большой, то будешь неуклюж». Речь идет о том, что способность «сжаться», как бы убрать форму движений вовнутрь дает преимущество и в скорости, и в силе удара. Мастер тайцзицюань «отсутствием формы контролирует все формы». Среда одухотворенности есть пустота, и оба понятия часто употребляются вместе. В классических текстах фигурирует словосочетание «пустотно-одухотворенный» (сюй лин). В одном из самых древних текстов говорится: «все тело пронизано пустотой», т.е. предстает отсутствующим, лишенным субстантивности. Такое ощущение есть следствие реального покоя духа.

    3. Мягкость (жуанъ). Известный даосский принцип гласит: «мягкостью одолевай твердость». Мягкость является результатом полного расслабления тела и свободной циркуляции в нем ци. Мягкость означает, кроме того, невозможность для противника найти точку своего воздействия в схватке сообразно изречению из «Дао-Дэ цзина»: «носорогу некуда воткнуть свой рог, тигру некуда вонзить свои когти». А все дело в том, что мягкость, по сути дела, являет предел изменчивости (проявляющейся в поведении как уступчивость, обходительность). «Мягкий» человек свободнее жесткого, всегда опережает его в своих действиях и обладает гораздо большим диапазоном возможностей в ведении поединка.

    4. Живость, оживленность (хо). Этот принцип означает чрезвычайную подвижность всех членов тела, проистекающую из общей расслабленности тела и беспрепятственной циркуляции ци в организме. Живость – другое название для фундаментального в китайской традиции принципа «превращения» (хуа), и она – главное условие победы в рукопашном бою.

    5-6. Центрированность и выправленность (чжун чжэн). Об этих понятиях уже шла речь выше. В физическом плане данная формула указывает на безукоризненно прямую и уравновешенную стойку – прямую и устойчивую, «как столб». Так называемое «столбовое стояние» – один из базовых приемов медитации, принятых во «внутренних школах» китайских боевых искусств. Но надо помнить, что правильная поза есть лишь выражение, или, лучше сказать, признак, правильного внутреннего состояния. Не случайно определение «центрированный и выправленный» имеет в китайской традиции явственный моральный смысл и прямизна соотносится с праведностью. «Центрированный и выправленный – благородный муж», гласит китайское изречение. Согласно другому афоризму, «когда человек прям, у него и письмо прямо». В любом случае правильная поза есть признак общей внутренней расслабленности тела, обеспечивающей полную взаимную проницаемость (тун) функциональных систем организма и в своем предельном виде равнозначной «пустоте и самоотсутствию». Об этом идеальном состоянии, когда физическое тело ведомо токами ци и даже как бы растворяется в них, сказано в начальной строке, кажется, самого древнего сочинения в традиции тайцзицюань – «Песне о передаче тайны»: «Все тело пронизано пустотой». Разумеется, оба вышеуказанных принципа предполагают соблюдение множества конкретных правил и требований. Отметим важнейшие из этих норм.

    «Центрированность и выправленность» означает прежде всего сохранение (динамического) равновесия в каждом моменте движения независимо от конкретной позиции, обстоятельств поединка и способов применения внутренней силы. Этому требованию соответствуют, в частности, следующие правила:

    Во-первых, кончик носа, выступающее вперед колено и ноготь большого пальца передней ноги должны находиться на одной вертикали.

    Во-вторых, макушка и центр тяжести в любой момент движения тоже должны находиться на одной вертикальной линии.

    В-третьих, затылок, копчик и пятка задней ноги тоже должны находиться на одной вертикальной линии.

    В любом случае «срединная линия» является важнейшим ориентиром в практике тайцзицюань. По ней выверяются шаги, положение ступней, разворот корпуса и направление удара. В движениях тайцзицюань этому требованию соответствует правило: «первым начинает двигаться копчик».

    7. Выровненностъ (пин). Это свойство движений и позы имеет отношение к духовному покою и равновесию, которые обеспечивает естественное, ровное и размеренное обращение ци в организме, устойчивость стойки и, соответственно, плавность и выверенность телесных движений. В медицинском каноне Китая «выровненность» называется главной чертой здорового человека. Данный принцип относится к положению всех частей тела, а равным образом к движениям и дыханию.

    8. Сферичность (юань). Великий Предел есть не что иное, как вращающаяся в разных измерениях сфера с ее взаимными превращениями Инь и Ян, отчего все движения в тайцзицюань осуществляются по сфере. Сфера есть прообраз непрерывности, неисчерпаемости, гармонической завершенности, внутренней полноты и самодостаточности. Круговращение сферы лежит в основе исполнения любой фигуры, и оно же является прообразом динамической целостности тела в движениях тайцзицюань. Внутренняя сила всегда действует по сфере, или, точнее сказать, спирали. Разумеется, сфера имеет своим истоком или прообразом микросферу – бесконечно малую точку, в которой вращение и превращение уже неотделимы от постоянства. «Каждое место в теле – это Великий Предел»,- гласит глубокомысленный афоризм мастеров тайцзицюань. Сфера находит свое завершение в фокусе круговорота, и все движения в тайцзицюань имеют своим прообразом это исчезающе малое средоточие, обладающее, тем не менее, огромным потенциалом силы. В этом качестве сфера уже смыкается с первозданным хаосом, спонтанным «смешением всего и вся», откуда в действительности и проистекает подлинная сила жизни – сила по сути взрывная, действующая изнутри наружу по сферической траектории и потому имеющая большое преимущество перед силой физической, всегда действующей извне. Наконец, круговорот универсальной сферы (одновременно макрокосма и микрокосма) устанавливает соположенность «поступательного» и «возвратного» движения в действии внутренней силы и «отсутствия формы» в тайцзицюань. Именно принцип сферичности содержит возможность безграничной действенности в каждом действии.

    Одним из важных проявлений принципа сферичности в стойке является уподобление тела натянутому луку. Это ощущение создается правильным положением груди, спины и таза. Туго натянутому луку нередко уподобляют и четыре конечности тела, а также корпус. В практике тайцзицюань большое значение имеют три уровня сферы, создаваемой движением тела вокруг своей оси: верхний уровень соответствует рукам, средний – пояснице, нижний – тазу и бедрам.

    В школе Ян выделяют еще одну важную черту правильного внутреннего состояния: «наполненность» (манъ), т. е. ощущение наполненности тела жизненной энергией и сопутствующее ему чувство удовлетворения и радости.

    К приведенному списку следует добавить еще два важных принципа. Во-первых, понятие «проницаемости», «сообщительности» (тун), которое с древности считалось главным свойством дао. В тайцзицюань оно относится, конечно, к проницаемости тела как пустотного пространства, но также к взаимной сообщительности сознания и жизненной силы ци. Ван Юнцюань относит его также к способности «проницать» волей и ци окружающее пространство, включая тело (жизненное пространство) противника.

    Второй принцип, специально выделяемый Ван Юнцюанем, – это «рассеивание» (санъ), которое в Китае издревле соотносилось с письмом и творчеством вообще. Ван Юнцюань определяет «рассеивание» как «дополнительное расслабление», т.е. внутреннюю глубину духовного высвобождения. «Рассеивание» является, таким образом, фактом чисто духовного состояния.

    Для сравнения приведем свидетельство современного мастера Чжан Цюаньляна (школа У) о своем учителе Ван Пэйшэне. Чжан Цюаньлян выделяет пять основных качеств практики тайцзицюань, свойственные его учителю.

    Во-первых, одухотворенность всех движений, благодаря которой движения тайцзицюань завораживают взор, «словно прекрасный пейзаж».

    Во-вторых, скрытность, пронизанность движений «пустотным самоотсутствием», «пустотой и покоем», которые приводят к гармоническому единству мягкость и жесткость, Инь и Ян, движение и покой.

    В-третьих, стремительность движений, напоминающих вспышку молнии, так что «тело – река, руки – всплески волн на воде, удар легок и подвижен, как дуновение ветра».

    В-четвертых, готовность к риску, даже приверженность ему, причем сам облик мастера и его манера передвигаться способны внушать окружающим страх.

    В-пятых, приверженность к уразумению приобретенного опыта и обширная эрудиция1.

    Кроме того, в школе Чжаобао существует правило «четырех следований», которое означает: корпус следует движениям глаз, руки следуют движениям корпуса, ступни следуют движениям бедер, движения пальцев ног следуют обстановке2.

    В школе Ян самостоятельное значение приписывается также принципам «пустоты и покоя» (сюй цзин), в которых воплощается средняя ступень мастерства, соответствующая «применению воли, а не физической силы-ли» и «отсутствию формы». На этой ступени, согласно пояснению Ян Чэнфу, «в пустом постигается наполненность, в движении постигается покой». Впрочем, смысл «пустоты и покоя», продолжает Ян Чэнфу, невозможно объяснить словами, учащийся должен познавать его на собственном опыте. Отсюда же проистекают важнейшие правила рукопашной схватки в тайцзицюань: не вступать в конфронтацию с противником, всегда «следовать» его движениям и не допускать «прерывания воли».


    1 Ю Гунбао. Ин сюй ю сян, с. 400-401.

    2 Ци Цзяньхай. Тайцзицюань цзицзи хэ ляньдань шу чжи аоми, с. 218; Лю Жуй. Удан Чжаобао тайцзицюань, с. 28.


    Дыхание

    Дыхание в тайцзицюань имеет особое значение, ибо оно является важной частью «работы с ци» и призвано укреплять эту основу жизнедеятельности организма. Важность дыхания подчеркивается поговоркой старых мастеров тайцзицюань: «если умеешь (правильно) дышать, будешь одухотворенным и живым». В практике тайцзицюань как части даосской традиции дыхание имеет особенный смысл и назначение: оно является способом возведения так называемого «посленебесного» ци материального мира к «прежденебесному ци», составляющему сущность жизни и сознания. Рассматривать его только в категориях анатомии и физиологии – большая ошибка.

    С древности дыхание рассматривалось китайскими подвижниками Дао как способ «вывести из себя старое и привлечь новое» (речь идет, разумеется, о ци). Конкретные же методы дыхания уходят корнями в даосскую практику взращивания в теле «эликсира бессмертия». Даосы создали очень подробную теорию дыхания, в которой отдельно рассматриваются его «четыре признака»: вдох и выдох, ци, токи воздуха (ветер) и даже покашливание. Здесь речь пойдет лишь о конкретных методиках дыхания, соответствующих начальным ступеням освоения тайцзицюань.

    Общие принципы дыхания для духовного совершенствования были выработаны еще в древности: дыхание того, кто посвятил себя постижению Дао, должно быть «продолжительным, глубоким, плавным, ровным, медленным». В таком случае вдох и выдох могут растягиваться на длительное время – до минуты и более, дыхание становится бесшумным и никогда не прерывается. Скрытность дыхания дает большие преимущества в рукопашной схватке, поскольку позволяет скрыть от противника свое состояние и намерения. Вдыхать нужно обязательно через нос, а выдыхать можно также через рот, что становится необходимостью при боевом применении тайцзицюань. Губы и зубы неплотно, без усилия прикрыты, кончик языка поднят вверх и едва касается верхнего неба. Соблюдение этих правил делает возможным циркуляцию ци в голове. Согласно наставлению Ян Чэнфу, «рот как будто открыт, но не открыт, как будто закрыт, но не закрыт, выдыхаешь через рот, вдыхаешь через нос». Дыхание должно быть согласованным с общим ритмом внутреннего состояния и динамики ци. На первых порах полезно следить за тем, чтобы вдоху соответствовало «опустошение», движение ци вверх, а в схватке – нейтрализация атаки противника, тогда как выдох сопровождается внутренним «наполнением», опусканием ци и нанесением удара. Вдоху соответствует растяжение позвоночника, выдоху – его сжатие, что тесно связано с ритмом накопления и испускания внутренней силы.

    Как можно видеть из перечня принципов правильного дыхания в даосизме, совершенствование в дыхании означает здесь постепенное устранение собственно физиологических параметров дыхательного процесса.

    Китайцы различают несколько видов дыхания. Естественное дыхание осуществляется легкими и концентрируется в грудной клетке. Но традиция тайцзицюань, следуя древним принципам психофизической практики даосов, требует, чтобы дыхание включало в себя сжатие и расширение диафрагмы. При этом в Киноварное поле опускается, собственно, не физическая субстанция воздуха, а так называемое «подлинное» или «прежденебесное» ци - субстрат мировой жизни. «Послене-бесное» ци поднимается вверх и выводится из организма через нос или рот. Точка взаимообмена двух видов ци обычно именуется местом их «соединения», взаимной «проницаемости» (тун).

    Ясно, что дыхание, как и прочие правила внутреннего состояния в тайцзицюань, требует присутствия «воли», т.е. осуществляется сознательно и в физиологическом плане позволяет сделать вдох и выдох чрезвычайно плавными и растянутыми во времени, выдержать паузу между ними и в соответствии с требованиями практики тайцзицюань сделать работу легких необычайно мягкой и легкой. Цель такого дыхания – накопление и очищение ци в нижней части живота, т. е. в Киноварном поле, откуда она растекается по всему телу. В нем уже активно задействуется точка Врата жизни (минмэнь), где сконцентрировано «изначальное ци» тела.

    Разумеется, дыхание должно быть неразрывно связано с соблюдением всех правил, касающихся правильной позы и внутреннего состояния. Только полное расслабление тела позволяет концентрировать ци в Киноварном поле. По этой же причине процесс дыхания должен протекать сознательно и сознанием регулироваться. Практиковать «глубокое» дыхание можно в любом положении, но обязательно в состоянии полного расслабления. Обязательным требованием является отсутствие волнения и негативных аффектов, ибо «от испуга ци улетучивается», «гнев причиняет вред почкам» и т. д.

    Благодаря такому сознательному дыханию область живота вначале очищается от энергетического шлака и становится «пустой», отчего в животе может раздаваться характерное бурчание, похожее на то, которое бывает «на пустой желудок». В конечном же счете живот вновь наполняется чистым ци.

    На начальной стадии обучения предпочтительнее следовать естественному способу дыхания, который еще называют «поступательным» (шунъ) или обыкновенным. Этот способ поначалу наилучшим образом способствует внутреннему расслаблению. Заключается он в следующем: при вдохе грудь становится совершенно расслабленной и «пустой», воздух в теле «ведется волей», и содержащееся в нем ци благодаря расширению и сжатию диафрагмы проникает через последнюю. Таким образом, ци «наполняет» живот, который раздувается. При выдохе живот так же естественно убирается вовнутрь.

    Другой способ дыхания, каковой и имеет наибольшее употребление в практике тайцзицюань, называется «обратным» (ни). Он исполняется в соответствии с теми же принципами, что и «естественное» дыхание, но прямо противоположным образом: при вдохе живот убирается вовнутрь так, что создается впечатление, будто «живот приклеивается к нижней части спины». При выдохе же живот снова выступает вперед, или, точнее, возвращается в исходное положение. Искусственно выпячивать живот не следует. Переходить к методу «обратного» дыхания следует, лишь досконально усвоив физические параметры нормативных движений в тайцзицюань, в противном случае внимание будет рассеиваться. «Обратное» дыхание в наибольшей степени способствует укреплению внутренней силы и более всего эффективно в парных упражнениях и в боевом поединке, тогда как «естественное» дыхание применяется, главным образом, в лечебных целях и для общего укрепления ци.

    Ритм дыхания, как уже говорилось, имеет отношение к чередованию «раскрытия» и «закрытия» в действии внутренней силы, хотя в разных школах и даже у разных мастеров одной школы корреляция того и другого выглядит по-разному и в принципе не поддается регламентации. В разных школах тайцзицюань выброс силы сопровождается определенными звуками (в некоторых школах их насчитывается от трех до пяти или даже восьми видов), которые удостоверяют и одновременно увеличивают внутреннюю концентрацию. Характер выкрика зависит от того, куда направляется сила: вниз, вперед или вверх. Звуковая волна сама по себе обладает большой поражающей силой именно в поле ци, отчего она воздействует в наибольшей степени на внутренние органы. Правильно направленный выкрик может оказаться в схватке очень эффективным приемом. В любом случае владение «энергетическими выкриками» приходит совершенно естественно, спонтанно и тоже не поддается теоретическому описанию. Нужно лишь иметь в виду, что испускание силы приходится на момент перехода от одного состояния к другому.

    На первых порах тренировать испускание внутренней силы проще на выдохе (соответственно, в момент возвращения живота в естественное положение) и излете «закрытия». В любом случае циклы вдоха и выдоха должны соотноситься с циркуляцией ци. Заметим, что при «обратном» дыхании живот не должен выпячиваться. Он возвращается в прежнее положение и становится твердым в соответствии с правилом: «снаружи напряжен, внутри расслаблен». Впрочем, на этот счет мастера тайцзицюань придерживаются разных точек зрения.

    Высшим ступеням мастерства в тайцзицюань соответствует особый вид внутреннего дыхания, который именуется обычно «прежденебес-ным», «утробным» дыханием или дыханием «небесного круговорота» (ци). Освоить его можно, долгое время совершенствуясь в методике «обратного» дыхания. Собственно, прогресс в даосской медитации и означает постепенный переход от «внешнего» дыхания к циркуляции «истинного ци» в теле, берущей свое начало от «врат жизни» в пространстве между почками. Внешнее же дыхание как бы замирает.

    Способ «утробного» дыхания уходит корнями в древнюю даосскую традицию «вскармливания жизни» посредством уподобления подвижника Дао зародышу в материнском чреве, который получает питание для тела помимо органов дыхания (древние даосские руководства даже предписывают практиковать «утробное» дыхание в позе человеческого эмбриона). В этом случае дыхание посредством дыхательных органов сводится практически на нет, и дышит все тело через его поры и основные соматические точки, а средой и субстратом дыхания является «изначальное», или «подлинное», ци, которое, согласно китайской медицинской теории, составляет подлинную, пре-натальную основу жизни человека, наполняет все тело и конденсируется в костном мозге.


    ЦИ Икитайскаяантропокосмология


    Уже самые ранние сочинения о тайцзицюань заканчиваются заявлением о том, что искусство Великого Предела служит тому, чтобы «люди могли продлить свои годы, украсить себя долголетием». Иными словами, отцы-основоположники тайцзицюань видели в ней разновидность личного совершенствования, заключающегося в «питании жизни», а собственно боевые аспекты этого искусства считали не более чем «верхушками мастерства».

    Мастер из Чжаобао Ду Юаньхуа в своей книге «Истинная тайцзицюань», изданной в середине 30-х годов XX в., приводит слова своего учителя:

    «Это кулачное искусство изначально предназначено для того, чтобы совершенствоваться и взращивать в себе ци, оно – основа долгой жизни и неувядаемой молодости. А боевые схватки – дело побочное».

    Итак, цель тайцзицюань – не просто физическая тренировка и тем более не натаскивание себя на драку, пусть даже спортивную, а пестование, очищение и укрепление жизненных сил, жизненного потенциала своего тела, благодаря чему совершенно естественно, без специальных усилий можно обрести телесное здоровье и духовную бодрость. Соответственно, немалая часть классических текстов о тайцзицюань посвящена именно методам укрепления жизненных сил тела. Мастерство же рукопашного боя есть только побочный продукт целостного – одновременно физического, соматического, психического и духовного – совершенствования личности, в котором так называемая «работа с ци» (цигун) занимает центральное место.

    Термин ци - одно из самых употребительных и одновременно самобытных понятий китайской мысли и культуры. Он не имеет даже приблизительных аналогов в европейских языках (чего не скажешь, впрочем, о современных концепциях микромира, имеющих немало сходного с китайской теорией ци). В западной литературе это понятие передается очень разными словами: «жизненная сила», «энергия», «эфир», «пневма», «дыхание» и даже «дух». Все эти переводы довольно неудачны. Дело в том, что ци в китайской традиции наделяется свойствами некой жизненной квинтэссенции и одновременно единого информационного поля мироздания, оно есть, помимо прочего, среда и средство сообщительности вещей, в том числе среда распространения «энергетического» удара, не знающего физических преград. В качестве «единого ци» оно указывает на всеобщий духовно-материальный субстрат мировых превращений. В человеческом же теле оно составляет субстрат его «духовной силы», «духовного жара». Показательно, что современные мастера тайцзицюань и цигун часто подчеркивают именно виталистские качества ци, толкуя это понятие как «жизненный инстинкт», «врожденные свойства» жизни. В западной литературе распространено более педантичное и абстрактное определение, принадлежащее исследователю китайской медицины М. Поркерту: «энергетические конфигурации».

    В современном начертании знак ци являет образ пара, поднимающегося над (жертвенным) рисом, что внушает мысль о питательных, животворных испарениях, связывающих мир живых и мир мертвых. В древних же даосских сочинениях он записывался иероглифом, представлявшим комбинацию знаков «солнце» и «огонь» и указывал, скорее, на нелокализуемый, но вездесущий «жар» мировой жизни. Позднейшее начертание этого знака выражает более сбалансированную идею питательной «жаркой влаги». В даосской литературе принят и еще один способ начертания этого иероглифа, являющий сочетание знаков «небытие» и «огонь». Этот термин напоминает о том, что основой ци является «пустота и небытие», и называть его субстанцией не совсем точно. Заметим, что в Китае огонь ассоциировался с сердцем, так что понятие «огонь несущего» имело тесную привязку к деятельности сознания и духа. Согласно даосскому афоризму, «дух действует, полагаясь на ци». Понятия духа и ци составляют устойчивую пару в даосских текстах.

    Ци - ключевая, наиболее универсальная категория традиционной китайской науки. Именно она обосновывает всестороннюю преемственность человека и космоса и даже отдельных частей человеческого тела и природного мира, представляющих собой как бы микро- и макрокосм. «Человек пребывает в ци, а ци пребывает в человеке», – гласит старинная китайская сентенция. По той же причине ци - термин на редкость многозначный, используемый в самых разных контекстах. В древних даосских сочинениях о личном совершенствовании можно прочитать:

    «Корень Неба и Земли – это Единое ци великой пустоты…»

    «Дао рождает Единое ци из пустоты-небытия, из Единого ци рождаются Инь и Ян, а из Инь и Ян совместно рождаются Три Силы (имеются в виду Небо, Земля, Человек. – В.М.)».

    В исходном состоянии ци являет собой как бы всеобщий пространственно-временной континуум, среду и одновременно силу жизненных метаморфоз. В этом качестве оно лишено формы и именуется «единым ци», «изначальным ци», «ци изначального всеединства» и т.п. Согласно популярному определению, ци - это «вещь с двумя сущностями», т.е. ци есть животворное единение полярных величин. Даосская традиция в присущей ей манере различала три предметно неразличимые измерения ци: ци «великого Ян», «великого Инь» и «срединного согласия». Все трое составляли «ци великого согласия», порождающее все сущее.

    По традиционным представлениям, «единое ци» управляется «принципом» (ли), который не является абстрактной сущностью и не имеет идеальной формы. Древние китайцы находили его прообраз в затейливом узоре на яшме, т. е. в целостности некоего паттерна или диспозиции, т.е. все той же «конфигурации». Китайский «принцип» выражает идею онтологии множественности, единого как единственности всего сущего и в этом смысле стоит в одном ряду с понятием «конфигурации силы», «силы обстоятельств» или «потенциала ситуации» (ши).

    Очень важный постулат практики тайцзицюань заключается в том, что чередования различных аспектов бытия (пустоты и наполненности, мягкости и жесткости, Инь и Ян и т. п.), а равно все изменения обстановки в ходе схватки, все отдельные моменты действия рассматриваются как проявления «единого принципа» (ибо главное свойство «принципа» – его преемственность в мировых изменениях). Это правило распространяется на все ведущие школы «внутреннего направления» боевых искусств Китая.

    В свете подобной «стихийной диалектики» единого в китайской мысли не будет удивительным узнать, что ци в Китае мыслилось как среда и стихия мировых перемен, взаимодействия между вещами, она же среда духовной сообщительности, стихия духовной чувствительности. Даосская традиция требует от подвижника Дао «слушать не ушами, а токами ци». В этом смысле ци тоже является не столько сущностью, сколько качеством существования, функциональной природой вещей, условием всякой соотнесенности. Вполне естественно поэтому, что в китайском языке ци обозначает, с одной стороны, единое поле взаимодействия всего сущего (Единое ци, отождествляемое с Великим Пределом) и, с другой стороны, качество того или иного психического и духовного состояния (китайская мысль не проводит четкого различия между тем и другим).

    Аналогичным образом понятие ци указывает на свойства различных жизненных систем организма, всякой аффектации и самого процесса жизнедеятельности. Ци как первичный жизненный аффект сохраняет преемственность с субъективно окрашенным психическим вохбужде-нием. В современном китайском языке, например, слово «сердиться» означает буквально «произвести ци». В этом качестве термин ци широко используется в китайской медицине и традиционной антропокосмо-логии для описания физиологических процессов в организме и душевных состояний человека.

    Каждый орган и функциональная система тела имеют свое ци. Структурной же основой для описаний (всегда обосновывающих глубинную преемственность между человеком и природным миром) служили графические символы «Книги Перемен» и сопутствующая им наука чисел. Как сказано в одном средневековом комментарии к канону даосской алхимии «Цань тун ци», «Тело человека имеет образцом Небо и подобно Земле, присущий ему порядок наполнения и опустошения ци и крови полностью подобен творческим переменам Неба и Земли».

    Как напоминает только что процитированное суждение, для китайцев сознание («сердце») пребывает в токах крови, которая считалась своего рода материальной «опорой» ци, тогда как ци предстает ее как бы виртуальной параллелью, и его циркуляция определяет обращение крови в теле. Как говорили в Китае, «ци – это водитель крови, а кровь следует ци». Ци и кровь, по китайским представлениям, относятся друг к другу, как Ян и Инь. Соответственно, свободное кровообращение и то, что можно назвать внутренним ощущением своего тела, по китайским представлениям, способствовали обострению и прояснению сознания. Ту же роль играл и аффект. По крайней мере, даосизм отстаивал тезис о том, что человек должен не столько воспитывать свои чувства, сколько воспитываться чувством.

    Естественно, что в терминах традиционной китайской науки сущность «внутреннего достижения», или гунфу, сводится к умению укреплять свою «жизненную энергию» (ци) и управлять ее действием. Уже в самом раннем трактате о кулачном искусстве – «Каноне совершенствования мышц», приписываемом легендарному основоположнику чань-буддизма Бодхидхарме,- утверждается, что совершенствование в технике рукопашного боя означает прежде всего накопление ци, а достигается эта цель посредством «обретения Срединного пути»:


    "Пусть ци будет оберегаемо внутри и не рассеивается вовне. Когда ци собрано, внутренняя сила собирается сама собой. Когда ци в достатке, сила сама собой достигает всюду…»


    Не будем сейчас углубляться в рассмотрение природы этой таинственной «энергии жизни». Достаточно сказать, что ци рассматривалось как жизненный субстрат всякого организма, так что исчезновение, «рассеивание вовне» ци было равнозначно смерти. Соответственно, целью духовного подвижничества в даосизме было увеличение полученных от рождения запасов ци в организме.

    Кулачное искусство как один из способов «претворения Пути», разумеется, не было исключением. Как гласит старинная поговорка китайских учителей, «прежде чем заниматься рукопашным боем, научись медитации».

    Тайцзицюань, подобно всем школам боевых искусств в Китае, ставит акцент на пестовании и удержании в себе «единого ци», которое обеспечивает необычайную чуткость духа и цельность внутреннего состояния, а также безупречную преемственность между ним и внешней формой движений. Оно же, наконец, является прообразом «единого ци мироздания».

    Если говорить конкретнее, «работа с ци» в даосской традиции и в тайцзицюань включала в себя два основных измерения: во-первых, подвижник Дао должен был стремиться к непроизвольно удерживаемой цельности и концентрации ци в теле, каковой обладает, например, младенец, не ведающий психических комплексов и стрессов. Уже в «Дао-Дэ цзине» говорится о необходимости «полной сосредоточенности ци», каковая является условием предельной мягкости (отсутствия усилия) тела и духа; во-вторых, ци в своей основе есть «хаотическое начало» (хунь юань) всего сущего. Оба эти измерения указывают на принцип телесно-духовной цельности, не позволяющей терять жизненные силы. Очевидно, что «концентрация ци» идет рука об руку с мягкостью и внутренней полнотой духа.

    Популярная заповедь китайских боевых искусств гласит:


    «Внутри развивай Единое ци, снаружи тренируй мышцы и сухожилия».


    Собственно, все внешние движения в кулачном искусстве считались не чем иным, как спонтанным выражением внутреннего действия ци:«ци ведет тело», гласит важный афоризм тайцзицюань, и этот импульс движений, естественно, невозможно свести к фиксированным образам. В стихотворном наставлении школы Багуачжан говорится:


    «Внутренняя сила кружит в глубине в равновесии твердого и мягкого.

    Дух наполняет все тело – форма ци безупречна».


    Отметим это выражение: «кружит в глубине». Такова природа самого Дао, этого Великого Пути, как вездесущего, но непостижимо малого круговорота, взаимного перехода актуальных и виртуальных качеств существования. Эта бесконечно малая дистанция «пространства сре-динности» или действия «утонченного принципа» соответствует пределу всех вещей и всегда предстает как Иное по отношению к любой данности. Именно «владение ци» составляло секрет мастерства в традиции боевых искусств Китая, что резко отличает ее от боевых искусств, сложившихся в Корее и Японии. Тем не менее, строго говоря, речь идет не о «владении», а об умении открыться этой первозданной и неотразимой мощи самой жизни, доподлинно жить ею. Назначение человека в мире, согласно даосской традиции, в том и состоит, чтобы позволить этой силе беспрепятственно действовать.

    На практике китайские учителя различают два вида работы с ци: «взращивание ци» (ян ци), имеющее общий соматический эффект, и «тренировка ци» (лянъ ци), связанная с боевым применением ци. В тайцзицюань, как говорилось выше, эти аспекты практики соотносятся между собой как «сущность» (букв. «тело») и ее «применение», и они строятся на разных принципах. «Взращивание ци», соответствующее собственно даосской медитации, представляло собой «возвратное», «попятное» движение, «переворачивание» естественных процессов, в известном смысле – попытку превзойти, «перехитрить» порядок природного мира (в даосских текстах по этому поводу говорится о «краже небесных сил»; согласно некоторым разъяснениям, мы имеем дело с определенной криптограммой, и речь идет о сходно звучащем слове «переворачивания небесного порядка»). Что касается «тренировки ци», то речь шла о выведении вовне духовной силы, воздействии на внешний мир, соответствовавшем эволюционному и притом энтропийному процессу мироздания.

    В любом случае достижение названных целей требовало умения, как говорили в Китае, «погрузиться в покой» (жу цзин) ради того, чтобы достичь полной свободы циркуляции ци и в конечном счете, как выражался Ницше, высвобождения «великой мудрости тела», спонтанной телесной интуиции. Вот как описывается стяжание духовного покоя в одном из классических текстов в китайской литературе о боевых искусствах (он относится к традиции школы Синъицюань):


    «Сердце утвердится – дух будет безмятежен; будет безмятежен дух – сердце упокоится. Дух очистится – не будет вещей; не будет вещей – ци будет проходить. Будет проходить ци – исчезнут образы; исчезнут образы – сознание станет просветленным. А если сознание будет просветленным, дух и ци будут сообщаться друг с другом, и все вещи возвратятся к своему корню».


    Ученику следует войти в состояние полной отрешенности от мыслей и чувств, когда «прекращается тщетная работа ума», «нет ни своего я, ни других», сознание подобно «пустой лодке в безбрежном море», и подвижник «прозревает свою одинокость». Такое состояние соответствует Беспредельному (у цзи) - первозданной, хаотически-неопределенной и потому как бы пустотной цельности бытия. Только в этой пустоте ци может свободно растекаться, «бурлить-плескаться» в теле. В стихотворном наставлении старых мастеров школы Багуачжан мы встречаем более подробное изложение этой темы:


    «Если форма сферична, а тело цельно, внутренняя сила сама укрепится.

    Тренируй дух, веди ци и владей им неотступно. Чтобы обрести Единое ци хаотического начала, пестуй свой корень.

    Чтобы жесткость и мягкость были едины внутри, положись на движение ци».


    Действие ци в виде ощущения горячего потока, пульсирующего и струящегося в теле по неведомым путям, легко опознает на собственном опыте каждый, кто на занятиях ушу в течение некоторого времени строго выполнял предписания китайских мастеров. Кроме того, присутствие ци в человеческом организме сегодня регистрируется специальными приборами. Однако ощущение внутреннего тепла, достигаемое в моменты расслабления, равнозначного сосредоточенному покою духа и тела (надо заметить, только в отдельные моменты), не есть непосредственный образ его действия или его природа, а только косвенное свидетельство его присутствия.

    В тайцзицюань большое значение имеет традиционная классификация видов ци по их происхождению. Важнейшим из них является так называемое «прежденебесное ци», называемое также «изначальным» (юань ци), «подлинным» (чжэнъ ци), «внутренним» или «срединным» (чжун ци). Это ци, полученное человеком в момент зачатия из организма матери в пренатальный период (до начала легочного дыхания), составляет, так сказать, неприкосновенный запас его жизненных сил. Оно определяет физические и психосоматические характеристики личности, и его нужно пополнять за счет производных, более поверхностных видов ци, получаемых из внешнего мира.

    Считается, что исток «прежденебесного ци» пребывает между почками – там, где в теле человека находятся «врата жизни». В китайской медицине оно имеет и более узкий смысл. Согласно медицинскому канону Китая «Нэй цзин», «подлинное ци - это распространяющееся по энергетическим каналам и меридианам всего тела ци внутри каналов». Таким образом, этот субстрат жизни наполняет все тело и делает возможным жизнедеятельность организма. Согласно традиционному мнению, «человек Дао» отличается от простых людей тем, что его восемь «чудесных меридианов» раскрыты и наполнены «янским ци», дающим долгую жизнь. Между прочим, именно свободная циркуляция ци по энергетическим каналам тела составляет подлинный смысл классического изречения: «следуй велениям сердца».

    Другой вид ци, именуемый «ци водных долин» (шуйгу ци), попадает в организм в результате усвоения пищи и обмена веществ и циркулирует в нем вместе с токами крови и лимфы.

    Важным источником поступления ци в организм является дыхание, которое позволяет переводить содержащееся в воздухе ци в Киноварное поле, откуда оно распространяется по телу.

    Наконец, имеется еще лишенное всякой индивидуальности ци, которое составляет единый субстрат мироздания и обусловливает преемственность между человеческим существованием (как физическим, так и духовным) и природными процессами.

    Китайская медицина и гигиена проводит также различие между «питательным» ци, которое находится внутри энергетических каналов, и ци «защитным», относительно пассивным, которое присутствует в мышцах и соединительных тканях. Это различие отчасти напоминает столь важные для китайского миропонимания оппозиции «внутреннего» и «внешнего», а также «сущности» и «применения».

    Главной задачей «работы с ци» в тайцзицюань является опускание посредством расслабления и покоя этого движителя жизни в область нижнего Киноварного поля и далее в промежность, после чего ци может достигнуть центральной части ступни. Это «опускание ци» – непременное условие применения внутренней силы. Оно достижимо только при правильном дыхании и полном покое сознания, отсутствии «суетных мыслей».

    Добавим, что действие ци в организме имеет определенные пространственные и временные корреляции согласно Восьми триграммам и прочим факторам традиционной китайской антропокосмологии. Основные корреляции выглядят следующим образом:

    Север: час цзы (23-1), меридиан желчного пузыря, малый Ян на ноге, переход от триграммы Кунь к Чжэнь.

    Северо-северо-восток: час чоу (1-3), меридиан печени, недостаточное Инь на ноге, переход от Чжэнь к Ли.

    Восток-восток-север: час инь (3-5), меридиан легких, избыточное Инь на руке, триграмма Ли.

    Восток: час мао (5-7), меридиан толстой кишки, светлый Ян на руке, переход от Ли к Дуй.

    Восток-восток-юг: час чэнь (7-9), меридиан желудка, светлый Ян на ноге, триграмма Дуй.

    Юго-юго-восток: час сы (9-11), меридиан селезенки, избыточное Инь на ноге, переход от Дуй к Цянь.

    Юг: час у (11-13), меридиан сердца, малое Инь на руке, переход от Цянь к Сюнь.

    Юго-юго-запад: час вэй (13-15), меридиан тонкой кишки, избыточный Ян на руке, триграмма Сюнь.

    Юго-запад-запад: час шэнь (15-17), меридиан мочевого пузыря, недостаточное Инь на ноге, переход от Сюнь к Кань.

    Запад: час ю (17-19), меридиан почек, малое Инь на ноге, триграмма Кань.

    Запад-запад-север: час сюй (19-21), меридиан перикарда, недостаточное Инь на руке, переход от Кань к Гэнь.

    Северо-северо-запад: час хай (21-23), меридиан тройного обогревателя, малый Ян на руке, переход от Гэнь к Кунь.

    Указанные корреляции сами по себе требуют пространного комментария, но сейчас важнее обратиться к практическим аспектам «работы с ци», которые легли в основу практики тайцзицюань.


    Соматические основы духовной практики


    Итак, тайцзицюань есть именно целостная практика личного совершенствования, в которой собственно духовное измерение играет главенствующую роль, а кулачное искусство есть только следствие или прикладное применение внутреннего состояния. Главным средством и средой этого совершенствования служит ци как импульс и субстрат всякой жизни, а главным «секретом» тайцзицюань, ее уникальным «ноу-хау» является умение извлекать из ци особого рода силу жизни, совсем непохожую на силу физическую. Это обстоятельство отличает тайцзицюань от собственно даосской традиции, где сложные системы медитации имеют целью взращивание в теле подвижника Дао его бессмертного зародыша. Отличается тайцзицюань и от «внешних», вышедших из шаолиньской традиции школ боевого искусства тем, что требует полностью положиться на действие «изначального ци» помимо физического усилия и аффектации.

    Поскольку основа внутренней силы включает в себя духовный аспект, она не только не действует без присутствия сознания (хотя бы в виде пассивного синтеза на уровне телесного опыта), но и может быть напрямую контролируема и направляема сознанием. Правда, при соблюдении одного условия: этот «контроль» сознания в действительности имеет характер не мобилизации сил, а, так сказать, санкции, высвобождения всех потенций жизни, предоставления всему сущему пространства жизненного роста, или, говоря шире, – свободы быть, что значит по сути: само-отсутствие, «самоопустошение» всего. На извечный же вопрос западной мысли: кто будет сознавать сознание и воспитывать воспитателя, китайцы отвечают с простотой вековечной мудрости: устраните сознание и воспитателя и дайте сознанию сознаться, а воспитателю воспитаться. Мудрый, повторим, не воспитывает чувства, а воспитывается Чувством.

    Отмеченные здесь постулаты обосновываются также тем, что среда действия ци есть тело как нераздельная целостность, стало быть, тело пустотное, лишенное анатомии, пустотелое, каким и предстает тело в китайской медицине. Оно состоит из каналов циркуляции ци в организме и находящихся в этих каналах соматических точек, точнее, «отверстий» (сюэвэй), через которые можно влиять на токи ци. Последнее мыслится прежде всего как Единое ци, непосредственно и безусловно связывающее индивидуальную жизнь с безбрежным потоком вселенской жизни.

    При всем его своеобразии личное, или, лучше сказать, духовно-соматическое, совершенствование в тайцзицюань опирается на древнюю традицию даосской практики, нередко именуемую «внутренней алхимией». Основы последней изложены в сочинении «Чжоу и цань тун ци» (Единение трех сил по «Книге Перемен»), составленном, по преданию, даосом Вэй Бояном еще во II в. н.э. Речь идет об очищении и сублимации жизненных сил организма, имеющих целью возвращение к «корню» своей жизни, что было равнозначно обретению в себе «эликсира долгой жизни», на языке даосской традиции – «внутреннего эликсира» (нэп дань).

    В самом общем виде смысл духовной алхимии заключался в соединении двух основных начал жизни – Огня и Воды, или, согласно другому толкованию, встрече «поднимающегося дракона и опускающегося тигра». Кроме того, практика совершенствования в даосизме означала совместную реализацию подвижником Дао своей «природы» (син) и «жизни» (мин). Естественно, принципы даосской медитации иллюстрировались и истолковывались в категориях антропокосмической схемы «Книги Перемен».

    Здесь различались три начала или «три сокровища» человеческого тела, которые дают человеку жизненную силу во всех ее проявлениях. Таковы «семя» (цзин), «жизненная сила» (ци) и «дух» (шэнь). Процесс личного совершенствования в даосизме заключался, собственно, в том, чтобы преобразить семя в ци, а ци в дух, т.е. представлял собой последовательное одухотворение материального субстрата мироздания или возгонки пассивного начала Инь в активное и творческое начало Ян. Дух же в конечном счете должен возвратиться в свое изначальное состояние «пустоты-небытия». Тем самым подвижник Дао возвращается, говоря языком китайской традиции, к своему «изначальному облику», существующему даже прежде его предков. Так он достигает вечного блаженства. Эти стадии совершенства часто поминаются в старинных сочинениях по тайцзицюань, хотя их конкретный смысл далеко не всегда удостаивается внятного разъяснения. В тайцзицюань из Чжаобао фигурирует еще один, высший, уровень совершенства: «возвращение в Беспредельное».

    В триаде семя – ци - дух первое начало составляет, так сказать, наиболее грубый, пассивный субстрат жизни, ци является его двигательной силой, а дух – «господином» жизни, т.е. регулирующей инстанцией. Наличие в китайской антропологии и картине мира трех факторов обеспечивает органическое единство всех сил мироздания и представляет разительный контраст с господством бинарных, по сути антагонистических, оппозиций в европейской мысли Нового времени.

    Указанные уровни совершенства соотносятся также с приведенной в первой главе «картой Великого Предела» (или «картой Беспредельного») по Чэнь Туаню. Читая эту карту сверху вниз, мы следуем «поступательному» порядку бытия, т.е. порядку космогенеза, мировой эволюции. Личное же совершенствование воплощается в «возвратном», «противоприродном» движении бытия и предполагает движение снизу вверх.

    Первый этап совершенствования – «превращение семени в ци» – обычно представлен физическими упражнениями и предполагает «преображение тела» (хуа шэнь), т.е. достижение безупречного здоровья и, следовательно, полноты телесного чувствования, расслабленности всех членов и спонтанной «центрированности и прямизны» во всех позах и движениях. Подвижник должен обрести как бы «новое тело» и, в сущности, новую жизнь. В мужчинах материальным воплощением «семени» является главным образом семенная жидкость, что подвигло даосов на разработку изощренной сексуальной практики, позволявшей преобразовывать выделяемое семя в более тонкие субстанции.

    В карте Великого Предела по Чэнь Туаню этап «питания семени» соответствует нижнему пустому кругу, обозначающему природный субстрат жизни – «Сокровенную Родительницу» (стань пинъ). В человеческом теле он соотносится с точкой Врата жизни (мин мэнъ) между почками. Здесь, по китайским представлениям, находится источник «прежденебесного ци», порождающего внутреннюю силу -цзинь в теле.

    В категориях собственно внутренней алхимии первостепенное значение имеет требование собирать и активизировать ци в так называемом Киноварном поле – не поддающемся анатомической локализации месте, которое находится ниже пупка на расстоянии в две фаланги указательного пальца, а в поперечном сечении тела на расстоянии примерно трех частей от передней стороны и семи частей от задней стороны. В вертикальном измерении центр Киноварного поля располагается на оси, соединяющей точку байхуй в темени и хуйинь в промежности. В целом это место приблизительно соответствует физическому центру тела.

    Собирание ци в Киноварном поле достигается в основном посредством медитации и диафрагментального дыхания. Необходимо учиться посредством духовного бодрствования удерживать центр тяжести в низу живота, опускать туда ци (точнее, позволить ему опуститься) и удерживать его там. Однако главная роль здесь, как всегда в даосской практике, отводилась не какому-либо усилию, а умению «погрузиться в покой», достичь полного расслабления, который равнозначен пику бодрствования. В состоянии полного духовного покоя и внутренней цельности ци самопроизвольно «опускается» в Киноварное поле. Покой обеспечивает безупречную цельность внутреннего состояния и полную естественность всех движений, которые проистекают из спонтанных «превращений ци».

    Концентрация ци в Киноварном поле делает возможным его действие, которое обозначалась в даосской традиции словосочетанием гу дан, что в контексте тайцзицюань означает «бурлит-плещется», «вскипает неудержимо». Первое понятие в нем указывает на активность ци, его «будирование», второе означает неудержимое распространение ци (субстанции жидкой, вязкой) вовне, как волны расходятся по воде от взрыва. Ци имеет как бы взрывчатую природу, «распирает» тело изнутри, разливается как вскипающая вода. В современной даосской школе Лунмэнь техника гу дан, тесно связанная также с «утробным дыханием», выражается в непроизвольной и резкой, почти конвульсивной вибрации живота и всего корпуса. Некоторые даосские источники сообщают о раздающемся в это время в животе характерном бурчании. В то же время в литературе о тайцзицюань, в частности, в текстах Ян Чэнфу гу дан соотносится со свободной циркуляцией ци по всему телу. Подчеркнем, что «подлинное ци» движется по телу именно в противоположном естественным процессам направлении, отчего траекторию его движения невозможно проследить. Это движение свертывания, ухода в глубину, подобно направленному вовнутрь взрыву. Выброс внутренней силы вовне есть проекция, зеркальное отражение этого центростремительного движения.

    Обычно говорят, что ци в Киноварном поле непроизвольно вращается: у мужчин слева направо, у женщин – справа налево. Отсюда изречение старых мастеров тайцзицюань: «Ци – как колесо, поясница – как колесная втулка». Кроме того, концентрация ци в Киноварном поле сопровождается появлением жара в нижней части живота и в спине («ци прилипает к спине»), а также покалыванием в ряде мест тела: за ушами, в ладонях и проч. Это и есть «внутренний огонь», который служит очищению и возгонке жизненной субстанции. Импульс же вращения и циркуляции ци в организме традиционно именовался в даосской литературе «сокровенным импульсом» (сюань цзи) или «одухотворенным импульсом» (лин цзи) круговорота ци.

    Накопление и укрепление ци в организме осуществляется посредством циркуляции, или, точнее, сознательного ведения ци по определенным траекториям. «Волей веди ци, а посредством ци движется тело»,- так старинное наставление определяет уровни контроля над собой. Отметим, что в даосских текстах четко различаются внешнее, чисто физическое движение (дун) и внутреннее движение, или «ведение» (юнь, син) ци, не имеющее количественных параметров. Это движение есть лишь внутренняя, виртуальная длительность сознания.

    Итак, действие ци обязательно предполагает присутствие сознания, точнее – по-сердечному чувствительного сознания, как бы непрестанного бодрствования духа; ведь ци - это не только энергетическая конфигурация, но определенное качество, целостная конфигурация состояния. Поскольку действие ци всегда есть «уход в глубину», оно предстает в образе круга, или, точнее, спирали, сворачивающейся вовнутрь в движении самопотери, самосокрытия. Сфера есть самый точный образ пустоты и покоя. Отсюда следует, что «работа с ци» требует совершенно особого усилия воли, именно – усилия расслабления, упокоения сознания, которое таким образом приобретает свойство всеобъятности, все-вместимости.

    Расслабление (сун), упокоение, или «погружение в покой» (жу цзин), и, наконец, единение с пустотой составляли три последовательных этапа духовного совершенствования в даосской медитации и практике даосских школ боевых искусств. В соматическом же плане «опускание ци» завершается тем, что «ци входит в кости», точнее, конденсируется в костном мозге. Так создается среда действия «внутренней силы», обеспечивается иммунитет организма и необыкновенная духовная чувствительность мастера тайцзицюань. Таково же условие свободного проистечения ци, о котором сообщает максима тайцзицюань: «делай то, что велит сердце». Эта мудрость, конечно, не имеет ничего общего с субъективным произволом. Даосская работа с внутренним состоянием исключает какое бы то ни было «усилие сознания», ибо такое усилие, как и усилие физическое, мышечное, только создаст преграды для течения ци.

    Такого рода чуткий, в высшей степени сознательный покой, или верховная цельность Единого ци, раскрывается во взаимопереходе полярных величин – пустотного и наполненного, мягкого и жесткого, неподвижности и движения, движения поступательного и возвратного и т.д. Но эта игра взаимозамещения оппозиций указывает и на некую сокровенную преемственность между различными, даже полярно противоположными моментами существования.

    Недаром действие ци китайские учителя сравнивали с «вечно вьющейся нитью», пронизывающей все тело, «ожерельем, пронизанным одной нитью» или «стелющейся парчой».

    Главный момент в практике тайцзицюань сводится к метаморфозе как постоянно возобновляющемуся «возврату к истоку» – тому, что именовалось «свертыванием», или «складыванием» (чжэде), движения. В практике тайцзицюань это возвратное, или «свертывающееся», движение осмысляется как последовательное сжатие, сокращение сферы вращения тела или перевод внешнего движения во внутреннее, так что физическая сфера как бы втягивается в исчезающе малое средоточие круговорота, преображаясь в символическую, или виртуальную, сферу. Современный представитель традиции Чэньцзягоу Чэнь Сяован выделяет пять стадий такого совершенствования, которое завершается достижением баланса Инь и Ян и предела расслабления1.

    Таким образом, в свете Великого Предела движение обладает внутренним измерением, неким, таким сказать, внутренним образом, которое прикровенно творится (именно: не-творится) со-присутствием разнонаправленных тенденций «раскрытия» и «закрытия», «поднятия» и «опускания», «выхода вовне» и «погружения вовнутрь», причем «погружение», «опускание», «движение вспять» соответствуют «прежденебесной» ориентации, а «поднятие», «проявление», «поступательное движение» – ориентации «посленебесной».

    Другими словами, в Едином ци действие всегда сопрягается с противодействием, так что импульс удара, как гласит одно из универсальных правил кулачного искусства, распространяется одновременно в противоположные стороны. Здесь кроется еще одна причина того, почему движение в кулачном искусстве Китая всегда осуществляется по образу сферы, ведь в сфере приводятся к согласию разнонаправленные движения.

    Пути движения ци в даосской медитации именуются «малым круговоротом небес» (сяо чжоутянъ) и «большим круговоротом небес» (да чжоутянъ). «Малый круговорот небес» соответствует движению ци согласно «посленебесному» порядку. В практике тайцзицюань он выглядит следующим образом: из нижнего Киноварного поля ци проходит через точку в промежности хуйинъ, после чего поднимается вверх по заднему центральному каналу думай. На этом пути главными рубежами или «заставами» (гуань) выступают область1 вэйлюй у основания позвоночника (у копчика) и цзичжуй, соответствующей «вратам жизни» в области почек. После того, как ци поднимется через сяцзи, оно может концентрироваться в среднем Киноварном поле, которое находится в области груди. В категориях даосизма наступает этап возгонки ци непосредственно в дух. Для этого ци должно подняться в верхнее Киноварное поле в области мозга. В тайцзицюань на этом этапе наибольшее значение придается третьей опорной (в лежачем положении) точке тела у основания черепа (там, где голова, согласно китайскому обычаю, покоится на подголовнике). Она именуется юйчжэнь.

    Переход ци в верхнее Киноварное поле соответствует его превращению в духовное начало, или, точнее, в «подлинный дух» (чжэнъ шэнь). Подчеркнем, что шэнь в китайской традиции имеет соматическую природу, это – чистейший экстракт жизни. Классические формулы приписывают ему свойство «достигать всего без усилия», а также «покоиться в движении и двигаться в покое» в отличие от материальных вещей, которые «не покойны в движении» и «не движутся в покое». Действие духа есть непостижимая стремительность и внезапное озарение, «прозрение одинокости».

    Одно из главных правил тайцзицюань гласит: «в пустоте духовная сила возводится к верхушке» (вариант: «в пустотной одухотворенности духовная сила у верхушки»). Согласно другим классическим изречениям, «дух проницает все звенья (тела) до самого верха». Таков эффект общей «центрированности» тела и безупречно прямого положения головы. В даосской медитации ци должно подниматься в верхнее Киноварное поле. В тайцзицюань, как видим, речь идет о духовной силе. Более того, людям пожилого возраста во время занятий тайцзицюань нужно избегать прилива ци в голову, поскольку это чревато кровоизлиянием в мозг.

    Согласно даосской традиции, из верхнего Киноварного поля ци непроизвольно стекает (даосы говорили, «как дождь проливается из облаков») по энергетическим каналам через переднюю часть головы в рот, где скапливается в виде Яшмовой Воды (слюны), а затем, двигаясь по переднему энергетическому каналу жэньмай, вновь опускается в Киноварное


    1Здесь и далее речь идет не столько о соматических точках, различаемых в китайской медицине, сколько о более широкой области «тонкого тела», опознаваемого внутренними ощущениями.


    поле. Восходящее движение ци соответствует «прежденебесному» бытию, а нисходящее – «посленебесному», или эволюционному.

    Основные принципы циркуляции ци и сопутствующие ей состояния в практике боевого искусства описаны, например, в классическом сочинении школы Синъицюань «Канон внутреннего достижения» (Нэйгун цзин). Описание это далеко не так подробно, как принято в даосских руководствах по медитации. Там говорится:


    «Ци гармонизировано и ровно, сила расслаблена и собрана. Сначала вдох, потом выдох, то входит, то выходит. Сначала поднимается, потом опускается, то воспаряет, то стелется.

    Внутри есть Киноварное поле, туда приходит и там собирается ци. На вдохе входит, на выдохе выходит, не сопровождай это звуками».


    В комментарии к этому пассажу читаем:


    «Дыхание исходит из сердца. Когда сердце покойно, дыхание гармонизировано. На вдохе сила-цзинь должна расслабляться, на выдохе воля сосредоточивается и следует движению ци, а сила тоже должна сосредоточиться. В пределе расслабления обретается высшая точка сосредоточения.

    «Поднимается» означает: на вдохе подлинное ци мысленно поднимается к верху головы. «Опускается» означает: подлинное ци, поднявшись, опускается. «Воспаряет» означает: подлинное ци, следуя воле, восходит вверх. «Стелется» означает: подлинное ци скрывается глубоко внутри»1.


    Вообще говоря, во «внутренних школах» ушу бытует много разных схем циркуляции ци в теле, и указанные выше являются лишь наиболее простым и общеизвестными ее образцом. Некоторые учителя утверждают, что ци должно циркулировать сразу по двум параллельным схемам, поднимаясь одновременно и по заднему, и по переднему каналам, а затем опускаясь по центральной оси тела. В любом случае порядок обращения ци в теле относится к области доверительных наставлений учителя.

    Разумеется, человеческое тело во всех случаях уподобляется Восьми триграммам (аналогом Восьми триграмм могла служить даже центральная часть лица). Так, трем уровням спины (копчик, поясница, шея)соот-ветствуют триграммы Кунь, Сюнь и Дуй, трем уровням передней стороны


    1 Юй Чжицзюнь. Чжунго чуаньтун ушу ши, с. 315-316.


    (в последовательности сверху вниз) – триграммы Ли, Гэнь, Чжэнь, макушке головы соответствует триграмма Цянь, основанию корпуса – триграмма Кань.

    В «большом круговороте небес» описанная циркуляция ци дополнялась его обращением в конечностях: от Киноварного поля ци спускается к точке юнцюань (в середине ступни), затем двумя путями поднимается к плечам, оттуда растекается в руки, достигая точки лаогун (в середине ладоней), после чего по внутренней стороне рук поднимается к шее и в голову. «Большой небесный круговорот» соответствует «прежденебесному» состоянию. Ощущение жара здесь возникает сначала в конечностях и только позднее распространяется на корпус.

    Ведение ци по траекториям малого и большого «небесных круговоротов» составляло основу «внутреннего достижения» мастера боевого искусства. В каждой школе «внутреннего достижения» была принята своя методика и свой порядок этого процесса. Собственно, самобытность школы как раз и определялась наличием собственной системы «внутреннего достижения». В большинстве современных школ тайцзицюань специально тренировать эту способность не принято. Считается, что она проявляется сама собой в ходе занятий.

    Вопрос о том, почему «работа с ци» допускает такое разнообразие методов – возможно, безграничное – этих своеобразных матриц духовной практики, является одним из ключевых для понимания природы даосского подвижничества, но пока не имеет даже предварительного ответа. В тайцзицюань и в других направлениях даосских боевых искусств медитация практикуется обычно в упрощенном виде так называемого «столбового стояния» (чжанъ чжуан), воспитывающего бодрствование духа в расслаблении и не требующего сложных технических приемов. Такая статичная медитация является подлинным источником мастерства во «внутренних школах». Недаром старинные поговорки мастеров «внутренних школ» гласят: «Изучать боевые искусства и не практиковать столбовое стояние – все равно, что шарить вслепую»; «Сто боевых приемов не стоят одного столбового стояния». Практиковать медитацию нужно обязательно под присмотром опытного учителя и в сочетании с другими формами занятий.

    Классические сочинения по тайцзицюань изобилуют отсылками к понятиям и образам даосской «внутренней алхимии», но эти упоминания слишком лаконичны и фрагментарны, чтобы по ним можно было составить сколько-нибудь полное представление о содержании и роли «работы с ци» в практике тайцзицюань. Например, в текстах школы Ян мы встречаем краткое описание принципов гармонизации Огня (сердце) и Воды (почки), которое составляет ядро даосского совершенствования:


    «Принцип возвратного движения Инь и Ян можно выразить в двух словах: Вода и Огонь. Огонь устремляется вверх, а вода течет вниз. Если Огонь поместить под Водой, то станет возможным их возвратное движение. Однако этого нельзя достичь без соблюдения определенных правил. Например, если налить воду в кувшин и поставить его на огонь, то вода нагреется от огня и не только не потечет вниз, но станет испаряться. А огонь, который может только распространяться вверх, не сможет подняться выше днища кувшина и, таким образом, будет стеснен, в то время как вода, которой надлежит опускаться вниз, тоже не будет иметь выхода. Вот что имеется в виду, когда говорят о согласии воды и огня, которое представлено гексаграммой Цзицзи (После Завершения). Это и есть принцип возвратного движения. Если же огонь сможет подниматься вверх, а вода – опускаться вниз, то они все равно окажутся разъединенными, что представлено в гексаграмме Вэйцзи (Прежде Завершения)».


    В данном случае нам представлен негативный пример того, как согласование Огня и Воды становится невозможным и, следовательно, духовная практика не достигает своей цели. Каким же образом она становится возможной? Вернемся к классической книге Вэй Бояна. Согласно этому канону «духовной алхимии», гексаграммы Небо (Цянь, № 1) и Земля (Кунь, № 2) суть «врата Перемен и отец-мать всех гексаграмм». Эи две гексаграммы возглавляют все символы «Книги Перемен», поскольку они представляют в наиболее чистом виде силы Ян и Инь. В даосской литературе они уподобляются плавильному тиглю и огню, его нагревающему, о чем напоминает приведенная выше цитата. В некоторых даосских гимнастических комплексах первые две фигуры соотносятся как раз с триграммами Неба и Земли, как бы задающими условия всему процессу духовной «возгонки» жизни. Воссоздание этих первичных триграмм в теле подвижника и было конечной целью даосской медитации.

    Среди других гексаграмм Вэй Боян выделяет 29-ю и 30-ю гексаграммы, соответствующие триграммам Вода и Огонь. Прочие триграммы уподобляются мехам плавильного горна, которые делают возможным превращения Единого ци в круговороте раскрытия-закрытия, соответствующего дыханию «одного тела» Дао. Большинство гексаграмм в традиции духовной алхимии даосов обозначают отдельные периоды суток и лунного месяца. Например, 3-я гексаграмма соответствует началу дня, 4-я – его концу, 63-я – началу последнего дня месяца, а 64-я – его концу и т. д.

    Восстановление первозданной чистоты Инь и Ян осуществлялось в даосской практике посредством освобождения силы Инь из плена Ян в триграмме Огня и силы Ян из плена Инь в триграмме Воды. В даосской литературе этот процесс описывается как соитие девушки и юноши или взаимодействие тигра и дракона, ртути и свинца, солнца и луны, а в организме человека – сердца и почек, дыхания и крови. Его схематической моделью служил круг Восьми триграмм по Вэнь-вану (в «по-сленебесном» порядке), где триграмма Огня занимает позицию Юга, а триграмма Воды – позицию Севера.

    Основные факторы «духовной алхимии» даосизма наглядно представлены на так называемой «карте просветленного сердца», составленной в X в. даосом Пэн Сяо. Диаграмма Пэн Сяо имеет форму круга, в центре которой находится Земля – срединный элемент мировых превращений. На первом и втором кругах от центра обозначены положения остальных четырех фаз вселенского круговорота и четырех времен года (нередко их изображали в виде мифических животных – аллегорий четырех сторон света). Среди пяти стихий особенное значение придавалось Металлу и Дереву, соответствующим Западу и Востоку, а также триграммам Ветер и Небо. Иньская черта в триграмме Ветер соответствовала «выделению дерева», а янская черта в триграмме Небо – «семени металла». Взаимодействие этих двух сил рождало в теле даосского подвижника «новое Ян», которое давало ему возможность обрести вечную жизнь.

    В четвертом, пятом и шестом кругах схемы Пэн Сло указаны соответственно периоды суток, годового цикла и лунного месяца с соответствующими им гексаграммами. Северу (он находится внизу) соответствует 24-я гексаграмма (Повторение). По направлению движения часовой стрелки элемент Ян последовательно возрастает в левой части круга и убывает в правой. Полный оборот сил Инь и Ян именовался в даосской традиции «периодом прогрева» (хо хоу).

    В седьмом круге обозначены 28 «лунных домов» небесного экватора.

    Примечательно, что на схеме Пэн Сяо триграммы Огня и Воды поменялись местами: это обозначает произошедший между ними обмен Инь и Ян, восстанавливающий первозданную чистоту жизненных сил. Такой обмен имеет вид перемещения триграммы Вода на Юг, а триграммы Огонь – на Север, причем срединная иньская черта гексаграммы Огонь должна переместиться вверх на полкруга через запад, а срединная ян-ская черта триграммы Вода должна опуститься вниз через Восток. Так заново воссоздаются триграммы Небо и Земля, причем первая оказывается на севере, а вторая – на юге.

    Указанные перемещения оказываются иллюстрацией уже известной нам даосской идеи «повертывания вспять» естественного течения жизни. Как гласит даосская сентенция, «движение вслед природе ведет к рождениям и смертям, а движение вспять ведет к бессмертию». В данном случае «попятное движение» символизируется также противоестественным опусканием вниз силы Ян и движением вверх силы Инь. Этим объясняется то обстоятельство, что в схеме Пэн Сяо использовано расположение триграмм по Вэнь-вану, а триграмма Вода должна оказаться над триграммой Огонь. Примечательно, что в таком случае графически обмен срединными чертами между триграммами дает гексаграмму № 11 Процветание – символ блестящей будущности. «Когда Вода вверху, а Огонь внизу, это называется предельным равновесием», – гласит даосская формула. Противоположное же соотношение указанных триграмм приводит к гексаграмме № 12 – Упадок.

    Так символы «Книги Перемен» позволяли наставникам Дао создавать систематические и притом по-своему убедительные описания путей и методов личного совершенствования. И еще одно примечательное обстоятельство: приведенные выше теоретические построения, касающиеся духовной практики даосизма, подтверждают главенствующую роль Воды, или женского начала, в создании эликсира бессмертия.

    «Превращение семени в ци, а ци в дух традиционно именовалось путем «Девяти возвращений и Семи круговоротов» по числу основных метаморфоз, которые переживал на своем пути к вечной жизни подвижник Дао. Указанная трехступенчатая схема совершенства была принята и во многих других областях духовной практики – достаточно вспомнить традиционное деление китайских живописцев на «умелых», то есть копирующих внешние образы, «утонченных», способных передать внутреннюю глубину переживания, и «одухотворенных», т.е. наполняющих свои творения полнотой жизни.

    Отметим попутно, что идея трех уровней духовного опыта и практики является, по-видимому, одной из универсальных основ традиционного миропонимания: достаточно вспомнить учение о трех уровнях существования – внешнем, внутреннем и внутреннейшем, или природном, небесном и духовном – у Э. Сведенборга, три уровня духовного совершенства в мистическом исламе и т. д.

    Если говорить подробнее, то во «внутренних» школах ушу, в соответствии с даосской традицией, один только первый этап совершенствования – «превращение семени в ци» - разделяется на шесть ступеней:

    «Тренировка себя» – подготовительная фаза, знаменующая «погружение в покой». Она включает в себя простейшие упражнения на расслабление.

    «Гармонизация эликсира» – начальный этап саморегуляции, в том числе углубление и гармонизация дыхания.

    «Порождение эликсира» – момент спонтанного рождения ци в нижнем Киноварном поле.

    «Совершенствование эликсира» – ведение ци по «малому круговороту», сопровождающееся его очищением.

    «Запечатывание котла» – сбережение в целости накопленного ци.

    «Закалка эликсира»: на этой стадии «изначальное семя» полностью превращается в «изначальное ци» и из нижней части живота (триграмма Кунь) поднимается к темени (триграмма Цянь), затем в виде «сладкой росы» (слюны) опускается изо рта в среднее Киноварное поле. Этой стадии соответствуют стойки Беспредельного и Великого Предела. В традиции даосской внутренней алхимии она описывается как пестование духа в оболочке ци и возвращение к своему «изначальному облику, существующему до рождения».

    В практике тайцзицюань «питание семени» соответствует физической тренировке в «посленебесном», предметном измерении жизни. Это, разумеется, не отрицает преемственности духа и тела и ведущей роли первого в исполнении нормативных движений тайцзицюань. Популярная сентенция гласит: «Дух управляет ведением, ци управляет движением, поясница управляет телом». Другая формула напоминает: «Когда дух сосредоточен, а ци собрано, тело не будет распадаться». Однако в данном случае удержание тела и сознания в целостности означает, что движение носит характер возвращения, ухода в глубину, самосокрытия: движение возводится к покою, звучание – к тишине, всякое явление – к его символическому семени.

    Говоря в категориях карты Великого Предела, теперь начинается этап возвращения к «подлинному духу», чему соответствует «возвращение к истоку Пяти видов ци». Данный этап представлен схемой взаимопревращений Пяти фаз, которая в даосской традиции носит название: «Пять видов ци обращаются к Изначальному». Чэнь Туань в пояснениях к своей «Карте Беспредельного» подчеркивает важность покоя для всех пяти видов ци, соответствующих пяти мировым стихиям:


    «Когда тело неподвижно, семя устойчиво, Вода обращается к Изначальному. Когда сердце неподвижно, ци устойчиво, Огонь обращается к Изначальному. Когда подлинная природа пребывает в покое, тогда душа надежно схоронена, и Дерево обращается к Изначальному. Забудь чувства, забудь ощущения, и Металл обратится к изначальному. Когда эти четыре стихии пребывают в покое и согласии, тогда воля установлена твердо, и Земля обращается к Изначальному. Вот что значит: «пять видов ци обращаются к Изначальному».


    Завершение данного этапа символизируется концентрическими кругами, разделенными на черные и белые половины. Данная эмблема очевидным образом иллюстрирует «взаимное восполнение» Инь и Ян, но имеет и эзотерический смысл: описанное выше совмещение Огня и Воды, которое, согласно Чэнь Туаню, создает «святую утробу», т.е. зародыш вечной жизни в теле подвижника.

    На этом этапе требуется полностью запечатать органы внешнего восприятия и «отвратить сердце от всего внешнего». Если глаза перестанут смотреть, а уши слушать, семя само собой вернется в почки. Если язык перестанет ощущать вкус, дух сам собой вернется в сердце. Если нос перестанет обонять, материальная душа сама вернется в легкие. Если конечности перестанут двигаться, воля сама вернется в селезенку. В таком случае семя, ци, дух, душа и воля сольются в «едином ци», которое соберется в верхнем Киноварном поле1. Признаком овладения этим высшим этапом собственно органического совершенствования является необычайно высокий лоб и как бы вздувшееся темя, характерные для иконографии даосских небожителей. На этой ступени совершенства важно чувствовать связь между точкой иньтан в переносице и точкой юйчжэнъ у основания шеи сзади.

    Что касается третьего этапа совершенствования – «превращения духа и возвращения в пустоту», – то он имеет больше символическую значимость и целиком относится к духовному состоянию. Вообще говоря, дух в даосской литературе отождествляется с сиянием и пределом жизненного динамизма, абсолютной скоростью. В главном медицинском трактате Китая «Канон внутреннего» говорится:


    «Дух от себя духовен, уши его не слышат, в глазах сияние, сердце разверзается, а воля летит прежде. Это знание без условий, прозрение самодостаточное, словами его не выразить. Смотреть на это извне – только плодить недоумения. Дух сиятелен и мчится, как ветер и облака».


    Не менее примечательно суждение Чжоу Дуньи, который противопоставляет вещи и дух следующим образом: вещи или движутся, или покоятся, тогда как дух «двигается, не двигаясь, и покоится, не покоясь». Вещи имеют, таким образом, формальную, статичную идентичность, тогда как дух становится собой, преодолевая себя. Он есть, по Чжоу Ду-ньи, сущность перемен.

    Напомним, что традиционно семя считается «основой», ци - «дви-жительной силой», а дух – «господином». Обычно полагают, что «дух движется, оседлав ци», однако точнее говорить, что дух «стремительно перемещается сам по себе и ведет за собой ци». Взгляд есть способ действия и проявления духа. Недаром и в Китае, и в России говорят: «в глазах сверкают молнии».

    В соответствии с общим разделением на «прежденебесное» и «после-небесное» измерения мира даосская традиция проводит различие между «изначальным» и «познающим» духом. Первый дан человеку от рождения


    1 Лю Сычуань. Удан Саньфэн тайцзицюань, с. 47.


    и некоторыми китайскими авторами ассоциируется с подсознанием. Скорее, перед нами сознательность как таковая, условия всякого со-знавания. Второй вид духовности вторичен и связан с познавательными способностями индивидуального сознания. Цель занятий тайцзицюань заключается, помимо прочего, в полном раскрытии потенциала «изначального духа».

    Как можно было заметить, в деятельности духа большую роль играет так называемая «воля» (и), которой послушно действие ци. Воля есть «способ действия», «функция» духа. Попыткой описания высшей стадии совершенствования является, например, такое высказывание из уже цитировавшейся книги Чэнь Синя:


    «Подлинное ци, поднимаясь от ног, вращается в меридианах думай и жэньмай, как тележное колесо. Все четыре конечности прочны, как скалы, суетные мысли больше не появляются. Небесный импульс действует сам по себе».


    Таким образом, внешние, физические действия в мастере тайцзицюань проистекают из свободной циркуляции ци в его теле, эта циркуляция становится возможной благодаря присутствию одухотворенной «воли», действие же воли есть не что иное, как саморасслабление, самовысвобождение, по-китайски – «самоопустошение», возвращающие к «таковости» бытия.

    Мы имеем дело, так сказать, с чистой эффективностью, непроизвольно точными действиями, несущими в себе бесконечную действенность. Мы открываем для себя, что, как гласит еще одно смелое изречение учителей тайцзицюань, «тысячи перемен и десятки тысяч превращений соотносятся единственно с волей». И остается еще под вопросом, насколько вообще возможна речь от имени самоизменчивой перемены или от лица своего «изначального образа» или «высшего предка», проницающего и вмещающего в себя, как «одно тело» (разумеется, пустотное) все сущее в мире? Кто может претендовать на право говорить так? Современный даосский автор Лю Сычуань полагает даже, что тех, кто достиг стадии «превращения духа», в самом Китае имеются считанные единицы.

    Может быть, вследствие видимой парадоксальности многих положений духовной практики даосизма и большого груза ответственности, лежащей на плечах тех, кто претендует на звание учителя тайцзицюань, мастера этого искусства, как правило, не распространяются о смысле и содержании высших этапов личного совершенствования в даосизме. И надо признать, что молчание китайских учителей не есть только следствие их скрытности, ведь принципы китайского миросозерцания поистине требовали постулировать существование символической, «вечно отсутствующей» реальности, которая и делала возможной иерархию ступеней внутреннего совершенства. На высших ступенях совершенствования мы переходим «от наличного к отсутствующему», наша речь поневоле становится аллегорической и иносказательной, и донести ее истинный смысл до слушателя,' тем более малосведущего, становится крайне затруднительно. Поэтому в традиции тайцзицюань эта речь имела смысл лишь в контексте реального опыта и была обращена только к членам школы.

    Тем не менее мы уже имели возможность отметить параллели между стадиями даосской медитации и совершенствованием в тайцзицюань. Эти параллели носят устойчивый и довольно систематический характер. Поэтому даосская «работа с ци» (цигун) и практика тайцзи на самом деле друг друга дополняют. Не случайно в традиции «внутренних школ» боевых искусств тоже приняты трехступенчатые схемы совершенствования, которые соответствуют процессу очищения жизненной субстанции от «семени» до Пустоты. Так, старые учителя говорят о трех уровнях мастерства (гунфу).

    Первый уровень: «закаливание» (букв. «перемены», «улучшение») костей, то есть укрепление физического тела с тем, чтобы кости стали «прочными, как железо и камень», а тело «могучим, как гора Тайшань». Само понятие «перемены» (и) в данном случае относилось к взаимным превращениям сил Инь и Ян.

    Второй уровень: «закаливание сухожилий», то есть растягивание сухожилий, поскольку именно так мы укрепляем в себе внутреннюю силу-цзинъ. Если первый этап совершенствования подобен закладке фундамента дома, то второй соответствует «возведению стен».

    Третий уровень: «очищение костного мозга», что означает аккумуляцию ци в костном мозге и его беспрепятственную циркуляцию по всему телу. Так достигается одухотворенность телесной субстанции организма и «возвращение духа в пустоту».

    Третий этап имеет особенно большое значение в традиции «внутренних школ» ушу, где костный мозг считается продуктом конденсации и кристаллизации ци. Если головной мозг управляет движениями тела, то состояние костного мозга определяет уровень «телесного знания», а точнее сказать, одухотворенной чувствительности, которая является главным и единственным «секретом» мастера тайцзицюань.

    Еще одну схему совершенствования на основе сублимации ци предлагает современный мастер Ху Чжуаньюнь, восприемник традиции тайцзицюань из Чжаобао. Начальный этап, согласно Ху Чжуаньюню, соответствует овладению базовыми навыками медитации, т. е. удержание хотя бы на короткое время покоя сознания, внутренняя самодостаточность, ровное и медленное дыхание.

    Второй этап – это достижение полного душевного покоя, когда и сознание, и тело, и дыхание оказываются «забытыми», как бы отсутствуют, а в теле возникает безостановочное движение ци. На этой стадии нужно добиться полной расслабленности и отдохновения духа, что позволяет гармонизировать действие ци и силы-цзинь. Ху Чжуаньюнь разъясняет природу такого состояния в следующих словах: «Безмятежность, отсутствие свойств, пустота и отсутствие, а подлинное ци этому следует».

    Высшая стадия предполагает полный контроль над физиологическими характеристиками тела, резкое снижение потребности в еде и сне, переход к «утробному дыханию» и проч1.

    В заключение зададимся в очередной раз вопросом: насколько теория внутренней алхимии даосизма совпадает с реальной практикой тайцзицюань? Нет сомнения, что система даосской медитации (ее нередко называют даосской йогой) служила теоретической моделью для практики тайцзицюань и других «внутренних школ» боевых искусств.Тесная смычка между тем и другим особенно характерна для ранних этапов развития китайского ушу. Тем не менее очевидны и существенные различия между этими двумя традициями. Важнейшие из них определены тем обстоятельством, что тайцзицюань есть форма, так сказать, динамической медитации и имеет вполне конкретное практическое применение. Оно сориентировано на человеческую социальность и представляет собой, по сути, искусство человеческого общения в его первозданном (или, если угодно, высшем), свободном от социальных условностей виде. Поэтому оно требует приобретения особенных навыков, получаемых чисто практическим путем. Мастера тайцзицюань, подобно художникам, едва ли в состоянии последовательно и внятно рассказать о природе своего мастерства. Но в любом случае остается фактом, что наставники даосского цигун не могут без длительных занятий достичь высокого уровня в тайцзицюань, и наоборот.

    Вопрос о связи даосских боевых искусств с собственно даосскими методами совершенствования имеет аналоги и в других традициях. Например, отношение между дзэн-буддизмом и искавшими в нем теоретическое обоснование школами боевых искусств в Японии тоже является предметом острых дискуссий2. Пока мы можем сказать лишь, что этот вопрос допускает большое разнообразие личных точек зрения. Можно заметить лишь, что учение о двуединстве «сущности» и «применения» предоставляло удобную и притом универсальную методологическую основу для объяснения взаимосвязи «внутренней работы с ци» и внешних форм боевых искусств. Известный мастер школы Синъицюань Го Юныпэнь предложил такое, по-своему убедительное в контексте китайской


    1 Ху Чжуаньюнь. Удан хуньюань тайцзицюань, с. 18-19.

    2 Подробнее см: Боевые искусства. Китай, Япония. Сост. В.В. Малявин. М.: АСТ, 2002, с. 250 и далее.


    традиции объяснение связи между «основой» и «применением» в практике боевых искусств:


    «Движения сердца в упрочении духовного корня – это искусство боя. Покой сердца в питании духовного корня – это искусство Дао».


    Гораздо чаще в старой китайской литературе можно встретить суждение о том, что «сущность» практики тайцзицюань – это чисто внутренняя работа «укрепления ци», тогда как действие внутренней силы относится к «практическому применению» этого искусства. Во всяком случае, нам придется найти объяснение тому по видимости парадоксальному факту, что «внутренняя работа» с жизненной энергией порождает направленную вовне, распространяющуюся подобно взрыву в жидкой среде и потому имеющую огромное поражающее действие силу-цзинъ.


    Состояние и стратегия Великого Предела


    Имея некоторое представление об основных стадиях личного совершенствования в даосизме, посмотрим, какие черты и принципы духовного состояния соответствуют им в практике тайцзицюань. Это состояние предстает как безупречное внутреннее единство, телесно-духовная цельность, а также известный параллелизм формы и бесформенного в практике тайцзицюань, причем последнему, как бытию «семян» вещей, принадлежит приоритет.

    Уже начальная фраза главного канона тайцзицюань гласит, что «в каждом движении нет ничего, что не двигалось бы», и, следовательно, все движения тела сливаются в едином, всепроницающем и все-временном сверхдвижении, или, лучше сказать, протодвижении, своего рода архетипическом жесте, подобном сидячей или лежачей позе Будды – того, кто, прозрев, свершил свой путь и пребывает в незыблемом покое. Но в тайцзицюань покой обретается в кинестетическом единстве, своего рода динамическом синтезе телесной практики. Фигурирующие в китайских текстах термины семантически отсылают к образу свободно вращающегося или сгибающегося тела, все суставы или звенья которого, подобно бусам в ожерелье, как бы нанизаны на одну нить и свободно пропускают через себя жизненный импульс.

    С этим наблюдением согласуются самые ранние характеристики «внутренних школ» боевых искусств в китайских источниках. В «Черновом своде истории династии Цин» мы встречаем, например, сообщение о том, что «предел искусства» в рукопашном бое имеет две особенности: во-первых, «дух проницает все тело» и, во-вторых, «ци и тело нераздельны… внутри тело наполнено (ци), внешний облик покойно безмятежен. Такой не дрогнет, когда на него нападают»1. По свидетельству же У Тунаня, старые учителя давали тайцзицюань такую общую оценку: «превосходит образы, учит пребывать в центре круговорота. Противник не знает меня, только я знаю противника»2.

    Пребывание в центре круговорота и отсутствие идентичности может означать только, что принцип Великого Предела предполагает слоистую природу бытия-события. Все сущее сосуществует со своим антиподом, истинное действие вмещает в себе противодействие, мир складывается в себя, прозрение реального возвращает к истоку опыта. Вот почему истинное действие всегда действует наоборот. Двойная спираль Великого Предела предвосхищает все ограниченные образы и действия, и поэтому действующий сообразно Великому Пределу всегда опережает, упреждает того, кто действует от своего субъективного знания.

    Говоря о недуальности «формы» и «бесформенного» в практике тайцзицюань, мы должны принять основополагающее для китайского миропонимания положение о сосуществовании и притом нераздельности двух измерений бытия: мира «посленебесного», или предметного, и мира «выше форм», или «прежденебесного». Второе измерение выступает в качестве своего рода символической матрицы первого и как бы предвосхищает мир вещей подобно тому, как семя виртуально уже содержит в себе плод. Реальность «прежденебесного» имеет характер поля или чистой структуры, в которой нет отдельных вещей, а есть только соотношения, взаимодействия, чистая сообщительность действий. Другими словами, оно соответствует всеединству, пустотной цельности «единого тела», которая, однако, равнозначна чистой качественности превращения (по необходимости данного в неисчерпаемом множестве превращений). Эта пустота есть «упрямый факт» вездесущности превращения, ей свойственна алмазная твердость. Таково же пространство «изначального ци» мироздания, условие двигательной силы мировых превращений, высвобождающее бесконечное богатство разнообразия бытия. Эта реальность превосходит протяженность и длительность, или, вернее, предшествует им и предопределяет их. Она предстает предельной конкретностью существования и имеет волновую природу наподобие электромагнитного излучения. Поэтому она обладает свойством «проницать» (тун) все планы бытия; ее сущность есть именно со-бытийность миров вселенной, чистая сообщительность как предел и условие всех сообщений.

    Вполне закономерно природой «изначального ци» в Китае считалась «великая», т.е. все в себя вмещающая и все предваряющая, «пустота».


    1 Цит. по: Юй Чжицзюнь. Чжунго чуаньтун ушу ши, с. 337.

    2 Там же. Первая фраза восходит к текстам из собрания Сун Шумина (см. с. 393 наст, книги). Вторая фраза представляет собой популярный афоризм китайской стратегической мудрости, восходящий к военному канону «Сунь-цзы».


    «Изначальное ци» представляет собой лишь условие материального мира; как бесконечно малый промежуток между сущим, она находится «вне вещей», или, точнее, составляет их внутренний предел, тем самым определяя их бытийственный потенциал. Она есть сама соотнесенность всего сущего, фокус мирового круговорота и поэтому, как говорится в классических даосских текстах, не может не «внушать доверия». Превращения «изначального ци», или Беспредельного, создают чистое различение, оно же Великий Предел, а из него появляются тончайшие качества, эссенции вещей, из которых выходят все вещи. Венец же творения – одушевленные существа, обладающие способностью воспроизводить свои родовые черты и обеспечивать продолжение жизни.

    Эта матрица всякого со-общения имеет свой превосходящий мир вещей, чисто символический порядок. Так называемые фигуры (цзя), или, точнее, «конфигурации сил» (щи) в тайцзицюань обозначают качества отношений, присутствующих во всеединстве «хаотически-изначального ци». Они указывают на момент превращения формы, представляющего определенный тип бытия – нечто совершенно конкретное и вместе с тем надвременное, вечносущее. Вот почему спонтанность практики в тайцзицюань и в китайском мировоззрении вообще подчинена символическому распорядку первичной сообщительности: чем больше в ней свободы, тем больше в ней внутренней определенности.

    В человеческом теле, помимо внутреннего движения ци, имеется только один физический коррелят действия «изначального ци», или, если угодно, первозданного кинестезиса жизни: спиралевидное скручивание конечностей и корпуса вдоль своей оси. Это значит, что «верх и низ должны быть связаны друг с другом», составляя как бы «одну скручивающуюся нить». Все тело должно быть «упокоено в центрированности» (чжун дин), а между движениями отдельных суставов рук и ног и даже головы, как уже говорилось, должны иметь место строгие соответствия. Эта общая слитность и центрированность всего тела представляет собой не статичное состояние, а динамическое равновесие. В тайцзицюань, согласно классическому афоризму, в каждый момент времени нужно удерживать равновесие сил подобно «коромыслу весов». Движение всего тела не прекращается ни на мгновение, но именно поэтому движение в тайцзицюань неотделимо от покоя и не требует физических усилий. Вращение же поясницы, которая должна быть «подвижной, как тележное колесо», обеспечивает прочную связь (именно: «сообщительность» – тун) верха и низа, которые как бы продолжаются друг в друге. Общий результат такого движения – безупречная цельность телесного и духовного состояния, которое только и может обеспечить полное расслабление и естественность всех действий.

    Это кинестетическое единство тела требует соблюдения некоторых простых правил, как то: «первым начинает двигаться копчик», т.е. область «ворот жизни», а при движении «тело следует шагам». Следует приучить себя к тому, что руки вообще не играют самостоятельной роль в движении и как бы отсутствуют.

    Между тем упомянутая цельность состояния не есть некая предметная или формальная данность, доступная количественному измерению. Если бы она была таковой, то непременно предполагала бы разделенность мира на субъективное и объективное, материальное и идеальное измерения и просто перестала бы соответствовать своему названию. Отсюда проистекает особая расплывчатость, двусмысленность относящихся к ней понятий. Эти понятия существуют как бы в двух измерениях и по видимости отрицают сами себя. Более того, в этом самоотрицании они утверждают существование наряду с предметным миром уже упоминавшейся выше беспредметной, виртуальной и символической реальности, которая не является, однако, в каком бы то ни было смысле реальностью идеальной, умопостигаемой. Не имея ни идеи, ни сущности, ни субстанции, она недоступна описанию в понятиях рефлексивной мысли и, следовательно, инструментальному использованию.

    Такова и есть реальность абсолютной перемены – события, которое никогда не равно самому себе, но составляет нашу подлинную природу и присуще нам более всего другого. Именно потому, что превращение никогда не равно себе, всегда превосходит себя, выходит за собственные рамки, реальность – реальность жизни прежде всего – есть чистый динамизм бытия.

    Эту особенность даосского лексикона легко заметить уже по формулировкам отдельных стадий совершенствования, где сущность «семени», ци и «духа» заключается как раз в самом моменте их превращения в реальность более высокого порядка. В этом смысле даосские понятия имеют символическую природу. Сущность же духа в особенности определяется как превращение, которое «не знает меры» и «неисчерпаемо». Вместилище духа, по китайским представлениям – это сердце (точнее, «сердечное», «по-сердечному чувствительное» сознание), природа же сознания есть не что иное, как его собственный предел, метаморфоза и, следовательно, «не-сознание». Духовное просветление, не устают повторять даосские учителя, предстает как несознательность в сознании, оно высекается соприкосновением одного и другого и балансирует на их грани, что графически выражается 8-образной линией эмблемы Великого Предела. На этой линии, как в микросфере Великого Предела, разделение и единение, актуальное и виртуальное становятся концептуально и практически неразличимыми, но различаются символически.

    Это наблюдение имеет и эпистемологическое измерение, ибо чем больше «сердечное сознание» отсутствует в себе (какой парадокс!), тем яснее оно осознает чистое различение, предвосхищающее мир, и, следовательно, тем чувствительнее оно и, значит, тем больше в нем духовной бодрости и свободы. По-другому и не может быть, если сознание определяет себя по своему пределу. Отсюда различие между беспредметным и как бы отсутствующим, чисто функциональным по своей природе сознанием (так называемым «изначальным духом», юань шэнь) и сознанием предметным, обремененным знанием, устанавливающим соответствия между субъективным и объективным измерениями бытия (то, что в даосской традиции именовалось «познающим духом», ши шэнь). Предел же просветленности совпадает с изначальной природой, «корнем» духа. Между само-сознающим сознанием и сознанием предметным нет противоречия по той простой причине, что первое не имеет предметного содержания. Просто подлинное сознание предваряет и обусловливает сознание обыденное, хотя последнее склонно замыкаться в созерцании своей постулированной идентичности и отрицать существование просветленного духа.

    Другую важную оппозицию составляют «знание сердца» (синь чжи) и «знание тела» (шэнь чжи). Последнее соответствует врожденной, но загадочной для рассудка способности тела самостоятельно реагировать на грозящую ему опасность. Роль этих видов знания неодинакова на разных ступенях мастерства. На первых порах нужно учиться переводить сознание в план телесного опыта, способствуя тем самым повышению телесной чувствительности. В дальнейшем эта телесная чувствительность должна претвориться в просветленность духа.

    Если же говорить в целом, внутреннее состояние в тайцзицюань подчиняется принципу, так сказать, «утвердительного отрицания», в котором реальность утверждается через ее отрицание. Когда «в теле нет тела», тело становится пустым и… полностью проницаемым для токов ци. Когда «в сердце нет сердца», в сердце воцаряется пустота, и в этой пустоте может свободно действовать сила творческих превращений жизни. Но по той же причине «пустота не пуста и потому она есть подлинная пустота». Самое различие между техникой удара и мастерством во внутренних школах боевых искусств основывается на этой иерархии «формы» и «бесформенного», в которой первое возводится ко второму, после чего исчезает сама оппозиция внутреннего и внешнего, предметного и беспредметного. Как гласит популярная поговорка мастеров боевых искусств в Китае, «начинаешь с наличия кулака, а кончаешь отсутствием кулака»…

    Мы можем понять теперь, что просветленность духа в даосизме равнозначна предельно утонченной чувствительности, что и обеспечивает неразрывное единство тела и сознания в тайцзицюань. Подлинная основа всей практики «внутренних школ» в Китае – это отношение «воздействие-отклик» (ганъ-ин), существующее прежде индивидуальной рефлексии и психической реакции. Речь идет о самой природе жизни, ее базовом инстинкте (что подтверждается новейшими исследованиями в биологии). В рукописях школы Ян встречается попытка разработки этой темы посредством утверждения преемственности между «ощущением» и «знанием» (сочетание этих слов в современном китайском языке соответствует понятию интуиции). У Гунцзао разъясняет эту важнейшую тему следующим образом:

    «Тело способно ощущать воздействие, а сердце способно сознавать происходящее. Когда есть воздействие, непременно будет отклик, и, следовательно, всякое движение и покой относятся к воздействию. Всякий отклик в свою очередь порождает воздействие, а воздействие вновь порождает отклик. Истина всепроницающего воздействия и есть утонченный смысл (тайцзицюань). Она относится к области сокровенно-мельчайшего и доступна только совершенному применению. Приступая к занятиям «толкающие руки», нужно обращать внимание исключительно на воздействие и сознавание. Когда способности воздействия и сознавания станут одухотворенными, тогда превращения достигнут высшей утонченности и постигнешь неисчерпаемое»1.


    Действие силы, применяемой в тайцзицюань, имеет характер взрыва: всякое воздействие (прикосновение) тотчас – точнее, прежде, чем это касание станет предметом рефлексии, – навлекает выброс силы-цзинъ, которая проистекает из целостной конфигурации тела. Но это возможно лишь в случае полной открытости сознания миру или, говоря языком даосов, «соответствия переменам». Последние, заметим, в своем пределе предстают «непостижимо-утонченными», свершающимися в одно неуловимое для рефлексии мгновение.

    Осознание реальности воздействия-отклика – фундаментальный факт всей китайской цивилизации, объясняющий решительно все ее особенности, порой столь странные для европейца. Чувствительность китайцев вообще на порядок выше, чем у европейцев. Но здесь не место развивать эту тему. Отметим пока, что средой такого взаимного проницания форм и «сверх-форменного» является сфера. Принципом же такого взаимоотражения (отчего все явления в китайской традиции имеют статус «тени») является подобие. Реальность в китайской традиции определялась как «Одно подобие» (и жу), т.е. одно как иное (русское «иное» родственно немецкому Ет, французскому ип и т.д.), или, можно сказать, «одно как таковое».

    Китайцы полагали, что человек как микрокосм «подобен» мирозданию, а, к примеру, письмо и все творчество человека тоже есть не что иное, как подобие (жу) духовного состояния их создателя. Даже поклоняться божествам, согласно завету Конфуция, следовало так, «как будто


    У Гунцзао. Тайцзицюань цзин и, с. 20.


    они присутствовали», и эти слова выражают не скепсис, а непоколебимое убеждение первого китайского философа в том, что реальность есть именно безусловное, бесподобное подобие. Ее природа выражена в классической формуле, чрезвычайно популярной среди китайцев: «как будто так, а не так». Более же всего китайские учителя предостерегали от приписывания своим представлениям статуса точных аналогов или слепков действительности, и даже, «удерживая срединность, нельзя пребывать в срединности».

    Из приведенных формул можно заметить, что самопревращение, или, если угодно, самоуступление вещей как раз освобождает от гнета внешних форм и, как следствие, дает свободу самовыражения, позволяет управлять ситуацией. В «Песне о передаче тайны» – быть может, древнейшем сочинении в традиции тайцзицюань – начальные строки гласят:


    «Без формы, без образа,

    Все тело пронизано пустотой…»


    В самопревращении удостоверяется попятное движение, возвращение всего сущего к своему истоку, «семени», «корню». Как раз в этом смысле ее опять-таки можно назвать реальностью символической, являющей собой виртуальный прообраз вещей, как бы предвосхищающей собой мир. Пребывание «у истока вещей» дает привилегию скрытно «давать всему быть» и в известном смысле направлять движение мира. Так в притче древнего даосского философа Чжуан-цзы от одного «неуловимого» движения ножа повара в структурообразующей точке туши быка, точке «срединности» вся туша мгновенно и без видимой причины распадается, «как ком земли рушится на землю». Это выражение, надо думать, возникло не случайно. Оно указывает, что саморассеивание в данном случае есть акт благотворный, восстанавливающий изначальную цельность бытия.

    Когда мы переходим к высшим стадиям совершенства, превосходящим уровень собственно психосоматики, на передний план выходит так называемая «воля» (и). Традиционно последняя определяется на редкость расплывчато – как «то, что исходит из сердца» или «движение сердца». Определения, предлагаемые современными авторами, не менее невнятны. Так, один из них определяет волю как «умственную деятельность центральной нервной системы в коре головного мозга»1. В современной китайской литературе это понятие обычно передается словами инянь (думание) или иши (сознание). Еще у Чэнь Синя встречается сочетание


    1 Ван Чжиюань. Ян-ши тайцзицюань цюаньши. Лилунь пянь,с. 113. Определение заведомо неверное, если учесть, что в классических текстах тайцзицюань встречается выражение «воля всего тела».


    «намерения-мысли» (и сы). Западные исследователи переводят его словами «ум» (mind) или, как К. Деспё, «мысль» (реnsее), что явно ошибочно, поскольку речь не идет об интеллекте или мыслительном процессе.

    Значение данного понятия, как и всех других в даосском лексиконе, следует выводить, конечно, из его общего культурного контекста. Речь в действительности идет о неком имманентном динамизме жизни, спонтанном устремлении, предваряющем всякую предметность опыта и знания и в условиях полной слитности внутреннего и внешнего, духовного и материального аспектов существования, их со-вовлеченности в поток «единого ци» обладающем безупречной действенностью. В китайской мысли было принято различать в человеческом опыте то, что «еще не проявилось» и, следовательно, не может быть предметом объективного знания (между прочим, одно из обозначений «центрированности»), и «уже проявившимися» чертами душевного состояния и мышления. Последние в идеале составляли область мирового согласия (хэ). Рассматриваемая «воля» относится к первой категории душевных актов. Она относится к символическому, или виртуальному, измерению бытия, а потому предвосхищает и проницает весь мир вещей.

    Согласно традиционной формуле, «в воле ценно отдаленное», т.е. она устремляется за горизонт видимого, вообще предметного мира и по этой же причине недоступна для эмпирического или умозрительного знания. Тем не менее, в соответствии с уже известными нам принципами китайской психо-антропо-космологии, эта спонтанная воля имеет, как выражается Чэнь Синь, свое «подобие» в предельной явленности мира, взятого как целое, в полноте чувственного восприятия. Очень многое в «секретах» тайцзицюань определяется как раз тем, что мы можем «знать», «воспринимать» эту волю, не имея о ней сколько-нибудь ясного объективного представления. По словам Чэнь Синя, воля присутствует в кисти каллиграфа, причем в его письме проявляется качество его воли1. Одним словом, в воле – в строгом соответствии с уже известной нам интрафизикой самопревращения и подобия – мы пребываем как раз там, где нас нет. Да и сама воля подчиняется этому принципу: «когда в воле нет воли – вот подлинная воля»,- гласит популярное даосское изречение.

    Здесь уместно сделать небольшое философское отступление. Дело в том, что китайская традиция не знает одного фундаментального порока западной мысли: стремления непременно приписать сознанию предметное содержание и рассматривать его как статичную данность. Если на Западе сознание предстает как своего рода контейнер, содержимое


    Чэнь Синь. Чэнь ши тайцзицюань туцзе, с. 138.


    которого можно исследовать, то коренная метафора сознания на Востоке – это, скорее, поток, свободно изливающийся из перевернутого сосуда. Это сознание всецело функционально, его природа – встреча, со-бытийность всего сущего. Оттого же сознание как воля в тайцзицюань не мыслится отдельно от кинестезиса тела в его цельности, но оно всегда превосходит актуальное состояние, увлекает за грань наличного и понятного. Тем самым оно может «вести» тело. В практике тайцзицюань это означает, что «воля» устанавливает связь с инобытием, «иным-как-одним», предвосхищает и приуготавливает переход в новое состояние, обновление опыта. Если, к примеру, актуальное состояние воплощает «пустотность» или «закрытость», то воля ведет к «наполненности» и «открытости» и т.д. И если комплекс нормативных движений усвоен до автоматизма, то и воля действует без усилия, спонтанно, продолжая быть моментом неустанного бодрствования духа.

    Тайцзицюань отчасти разделяет общую установку медитативной практики даосизма на обращенность воли «вовнутрь», в энергетические центры тела: нижнее, среднее и верхнее Киноварные поля. Подобно духу, воля должна быть «вобрана вовнутрь». Вместе с тем воля должна двигаться вместе с жизненной энергией. В этом пункте «воля» в тайцзицюань заметно отличается от «воли» в даосской медитации. Последняя строго фиксирована в одной точке, а «воля» в тайцзицюань динамична и подвижна, как динамично телесное бытие. В значительной мере она есть просветленная духовной чувствительностью телесная интуиция, «неслышное повеление» бытия, которое «таково само по себе» (см. «Дао-Дэ цзин», гл. 21). Роль воли в практике тайцзицюань описывается в ряде кратких изречений: «Воля ведет ци, а тело следует за ци»; «куда воля достигает, туда и ци достигает»; «сначала воля, потом кулак», «сначала воля, потом тело». Повторим еще раз: воля относится к некой виртуальной реальности, предвосхищающей мир вещей, идей или образов. Это внутреннее измерение опыта обозначается в даосской литературе терминами «сокровенное» (сюанъ), «чудесное» (мяо), «утонченно-неприметное» (вэй), «семя» (цзин) всего сущего и т. д. В книге средневекового даосского ученого Ли Даочуня «Чжун хэ цзи» (Собрание сочинений о срединности и согласии) он описывается в следующих словах:


    «Непостижимое и неведомое, беззвучное и лишенное свойств, имя ему – неприметно-утонченное. Только оно есть утонченный корень совершенной подлинности. Кто способен узреть его, сможет познать импульс, все предваряющий».


    Сходными фразами изобилуют и старинные сочинения о тайцзицюань. В мире «сокровенно-утонченного» нет ничего предметного, и, следовательно, в нем нет общих истин и объективных правил. Его нельзя «знать» и, следовательно, им нельзя владеть. Им можно только пользоваться, позволяя всему сущему пользовать себя, пред-оставлять всем вещам свободу быть собой. «Самое чудесное в тайцзицюань – пустотой и покоем одержать верх над противником, – писал известный мастер Сюй Чжии. – Поэтому в тайцзицюань на самом деле правилом является отсутствие правил»1. Именно отсутствие формальных стандартов и норм позволяет в полной мере соблюсти принцип внутренней цельности одухотворенной жизни: воля, ци и внутренняя сила составляют три «внутренних соответствия», которые являются внутренним аналогом отмеченных выше трех «внешних соответствий». В конечном счете воля непосредственно продолжается в телесных движениях.

    Коль скоро бодрствующее сознание находит себя в превращении, ускользании от себя, его бытие принадлежит области – а точнее сказать, исчезающей границе – посредования между присутствием и отсутствием. Таков истинный смысл «срединного пути», культивировавшегося китайской традицией духовного совершенствования. Сознание не должно быть ни чрезмерно активным, облекаясь предметным содержанием, ни помраченно-спящим. Оно не должно отказываться от своей миссии бодрствования; дух должен скользить по гребню событий. Чэнь Синь пишет по этому поводу:


    «Сердце не должно слишком усердствовать, ибо в таком случае оно чересчур стеснит себя. Сердце не должно ничем пренебрегать, ибо в таком случае оно будет слишком вялым. Поэтому нужно пребывать между наличием сердца и его отсутствием».


    Самоустранение как способ утверждения себя, или, точнее, «подлинности» своей жизни, – вот главный и, пожалуй, самый загадочный для европейцев принцип даосской мысли. Однако он утратит свою загадочность, если мы примем во внимание, что для китайской мысли предельной реальностью является не что иное, как превращение и что это превращение предстает общей границей или, можно сказать, средоточием всех индивидуальных существований, само по себе оставаясь, разумеется, «пустотой-небытием». Поэтому главный принцип общения в китайской традиции есть сведение формы к не-форме, или, точнее, умение возвести форму к бесформенному, быть «не-формой по отношению к любой форме». Речь идет, конечно, не о каком-то волшебном исчезновении тела (хотя в Китае не обходилось без фольклорных баек на эту тему).


    Сюй Чжии. Тайцзицюань цяныно, с. 58-59.


    Недоразумения рассеются, если мы вспомним, что реальность Пути есть неуловимо быстрое скольжение, переход полярных противоположностей, а также действительного и виртуального измерений бытия друг в друга вплоть до их неразличимости (при сохранении сознания чистой предельности существования). Мы реально присутствуем в мире, но круговорот превращений нельзя свести к предметной данности и зафиксировать. Некоторые суждения учителей тайцзицюань указывают на то, что телесная форма существует, просто она остается неприметной, или, точнее, неопознаваемой. Вот характерное в своем роде высказывание:


    «Снаружи мягок, внутри тверд, в мягкости присутствует твердость. Внутренняя сила не плавает вверху, тело не проявляется вовне. Дух упокоен, ци опущено, духовное достижение накапливается внутри. Внезапно скрываешься, внезапно открываешь себя, эти переменчивые видения невозможно оценить»1.


    Добавим, что выражение «переменчивые видения» или «переменчивые иллюзии» (бянь хуанъ) часто употреблялось в Китае для обозначения природы живописных образов. Однако оно, как нам уже известно, занимает важное место и в китайской военной стратегии, восходя к идее взаимного перетекания «пустого» и «наполненного» в стратегически сильной диспозиции.

    Сказанное выше о самотрансцендировании тела в его волевом модусе нашло свое, пожалуй, наиболее четкое выражение в известной тенденции мастеров тайцзицюань: «В руке нет руки, в каждом месте есть рука». Это означает, во-первых, отсутствие физического усилия и как бы устранение тела, обладающего анатомией, и, во-вторых, состояние полного расслабления, выявляющего абсолютно естественное (можно сказать: суперестественное) движение, идущее от внутренней циркуляции ци и по видимости совпадающее с полным покоем. Однако, строго говоря, речь пока не идет о высшей стадии мастерства, соответствующей полному само-отсутствию.

    Подытоживая содержание этого раздела, мы можем сделать два очень важных для понимания китайского мировоззрения вывода.

    Во-первых, коммуникация по-китайски всегда имеет стратегическую природу, носит характер поединка, но без личной враждебности и даже с презумпцией непременного морального превосходства победителя. Ведь в китайской стратегии побеждает тот, кто достиг наибольшей чувствительности и, следовательно, нравственной сознательности.

    Во-вторых, общение по-китайски всегда протекает в контексте иерархии, отношений учителя и ученика, старшего и подчиненного. Всякий


    Шэнь Шоу. Тайцзицюань вэньцзи, с. 566.


    момент существования несет в себе «небесную ось» усиления качества, преображения биологической жизни в интенсивно проживаемую одухотворенную жизнь.

    Оба эти принципа вполне наглядно и даже, можно сказать, с блистательной утонченностью проявляются в практике тайцзицюань. Бросается в глаза прежде всего главенствующая роль церемонно-демонстративной уступчивости в поведении даосского мастера боевых искусств. Например, «культурное» начало в тайцзицюань, воплощавшее покой медитативного сознания, в глазах знатоков было совершенно необходимым условием эффективности его «военного» начала, т.е. боевого применения.

    Главный же принцип поединка выражен в формуле: «оставь себя, следуй за другим», что вовсе не предполагает ни самоотречения, ни пассивного следования за противником. Данная формула на самом деле ставит задачу овладения стратегической инициативой в удержании контроля над точкой «встречи», точкой реального контакта, или, точнее, со-общительности участников поединка. Более того, освобождение от ограниченности индивидуального сознания и навязываемых им условностей и привычек высвобождает ресурсы врожденного каждому телесного сознания и резко повышает духовную чувствительность, что как раз и дает решающее преимущество в боевом поединке. «Оставить себя», «не иметь формы» означает в действительности непрерывно перерастать, оставлять позади свои позы и позиции, так что последние оказываются только проекцией, тенью, «обманчивой видимостью», не передающей истинных намерений мастера рукопашного боя, каковых, впрочем, и не имеется. Мастер тайцзицюань умеет «соответствовать импульсу перемен», который действует «сам по себе», совершенно спонтанно и всегда предшествует внешней форме движения. По той же причине его движения заведомо двусмысленны и носят характер провокации: его поза или, к примеру, выставленная нога может быть приготовлением и к нападению, и к обороне, а защитное действие руки в зависимости от развития схватки может завершиться разным видом удара. Эта неистощимая изменчивость внешних форм в тайцзицюань становится возможной благодаря присутствию в покое внутренней глубины не-желания, ибо сознание этой глубины позволяет подвижнику Дао преодолеть его поверхностную, чисто индивидуальную идентичность и жить вечнопреемственностью духа.

    Канон тайцзицюань требует от мастера этого искусства такой утонченной уступчивости, при которой на него не может даже «опуститься перышко и сесть муха». Прикосновение к мастеру тайцзицюань действительно порождает ощущение, что ты «проваливаешься в пустоту».

    Ясно, что указанная «уступчивость» на самом деле носила характер противотечения, обратного движения, «возвращения к истоку». Уже в «Дао-Дэ цзине» сказано, что мудрый «движется обратно всем вещам» итак достигает «Великого успеха» (или «великой легкости»). Секрет мудрого стратега в том, чтобы схватить движение мира в его совокупности, которая всегда действует наперекор всем частным тенденциям. Вот почему быстрее всех движется тот, кто покоится.

    Подчеркнем, что высвобождение, казалось бы, чисто природных способностей в акте «само-оставления» не отрицает морали, но, наоборот, закладывает прочную основу для этических отношений. Обязательным условием мастерства в тайцзицюань считается обладание «добродетелью» (дэ). Последняя означает внутреннее совершенство вещей, полноту бытия, соответствующую претворению Пути. Мастерство и даже стратегическая мудрость в тайцзицюань глубоко моральны по существу уже потому, что предполагают полное «оставление себя», преодоления субъективной идентичности и себялюбия. Но превыше всего практика тайцзицюань сущностно моральна потому, что в ней принципом отношений между людьми оказывается фактор дифференциации, или, говоря по-другому, бесконечно делимое, но неустранимое расстояние между партнерами в коммуникации.

    Примечательно, что в толковом словаре Канси (конец XVII в.) понятие кулачного искусства (цюань) в традиционной для Китая манере объясняется через сходно звучащее слово «власть», «управление» (цюанъ), означавшее контроль над ситуацией благодаря умению согласовывать и находить оптимальное соотношение различных сил, удерживать их равновесие. Такая власть подразумевает способность подняться над своей частной точкой зрения и опереться на некое всеобъемлющее, приемлемое для всех видение, что является, несомненно, очень ценным качеством для любого политика. То же определение кулачного искусства дает Чэнь Синь, прибавляющий к нему несколько поясняющих слов. «Кулак – это управление, – пишет Чэнь Синь. – Им меряется соотношение вещей и опознается легковесное и весомое».

    Кажется, боевое искусство может служить настоящим испытанием серьезности наших помыслов. В таком случае победа в поединке достается тому, кто способен тоньше чувствовать свою соотнесенность с противником и, следовательно, обладает моральным преимуществом. По той же причине он способен в наибольшей степени служить общему благу.

    Тайцзицюань, таким образом, позволяет решить задачу соединения элитарной морали добродетели с демократической моралью человеческого достоинства. Уважение ко всякой личности, выраженное в требовании самоумаления, самооставления, сочетается здесь с необходимостью нравственного совершенствования и иерархией духовных состояний. Нравственно более возвышенный человек в свете принципов тайцзицюань с неизбежностью занимает и более высокое положение в системе властных отношений.

    Возвращаясь к боевым аспектам тайцзицюань, отметим, что, например, в текстах школы Ян мастерство в поединке прямо соотносится с умением выявлять, так сказать, дифференциалы отношений с противником. «Тот, кто овладел искусством схватки,- говорится там,- может вникнуть в меру вершков, дюймов, сотых и тысячных долей в движениях рук». Уровень мастерства в данном случае определяется способностью осознавать все более маленькие расстояния в пространстве схватки. Суждение вполне закономерное, поскольку уровень сосредоточенности сознания определяется способностью все более тонкого различения. Подлинное же гунфу дается только тому, кто достиг сверхчувствительности освобожденного сознания и умеет концентрироваться ни на чем, т. е. на дистанции, которая короче самой короткой протяженности и длительности, доступной осознанию. Такое сознание, пробудившееся к вездесущей граничности бытия, способно быть мерой несоизмеримого.

    Но почему «искусство кулака» имеет характер именно удержания равновесия в соположенности (именно: центрированности) отдельных факторов поединка? Потому что и бытие просветленного сознания, и действие ци, и, наконец, порядок всего мироздания носят характер круговорота, или, точнее, вращения двойной спирали, в котором сосуществуют противоположно направленные движения, так что эволюция, центробежная сила и движение вовне всегда уравновешиваются инволюцией, центростремительной силой и движением вовнутрь, раскрытие всегда сопровождается сокрытием. Чуть выше своего определения «кулачного искусства» Чэнь Синь описывает весь мировой порядок в категориях кругового движения. «Небо и Земля – это один великий круговорот, – заявляет он. – Но такому же круговороту подчинена и жизнь человеческого общества с его циклами хозяйственной жизни, обучения, сменой поколений и даже чередования периодов спокойствия и смуты. Наконец, жизнь каждого человека тоже созидается циклами совершенствования, ведущими к познанию истока своей природы». И Чэнь Синь заключает: «Круговорот, имеющий форму, не сравнится с круговоротом, лишенным формы, а бесформенный круговорот не сравнится с отсутствием круговорота. Вот божественный круговорот!»1 Это суждение прекрасно иллюстрирует высказанную в начале этой главы мысль о трех уровнях реальности: внешней, внутренней и внутреннейшей, равнозначной вечному самоотсутствию. Отсутствием, однако, держится мир.

    Итак, круговорот предполагает взаимное замещение и, следовательно, взаимную нейтрализацию полярных начал. В нем Инь присутствует в Ян, покой – в движении, наполненность – в пустоте, сокрытие – в раскрытии, и наоборот. Именно об этом акте обоюдной нейтрализации


    Чэнь Синь. Чэнь ши тайцзицюань туцзе, с. 134.


    свидетельствует парадоксальный, самоотрицательныи язык даосских канонов, который в Китае прозвали «темным» и «безумным». Но нейтрализация здесь означает преодоление оппозиций ради возвращения к высшему, лишенному идентичности, пустотному и именно поэтому всеохватывающему единству (оно соответствует также источнику смысла в языке). Властвовать – значит определять и контролировать оппозиции от имени такого единства и, значит, управлять скрытно.

    Подобная позиция дает очевидное преимущество в стратегической инициативе. Оно позволяет применять любой маневр, не отождествляя с ним своих подлинных намерений, и в то же время на ходу менять его статус, превращая провокацию в реальное действие, а реальному действию придавая характер провокации. Обманные и подлинные маневры чередуются и в конечном счете сливаются до неразличимости в этом круговороте стратегического действия, обрекая противника на пассивное реагирование и распыление сил ввиду незнания направления главного удара. В таком случае концентрация сил в точке удара в сочетании с его внезапностью гарантированно приносит успех. Именно на этих принципах (если говорить конкретнее, на взаимных подстановках «пустых» и «наполненных» аспектов боевой диспозиции) строится стратегия в китайском военном каноне «Сунь-цзы»1. Но на этих же принципах основываются действия мастера тайцзицюань в боевом поединке.

    Как видим, духовное совершенствование, стратегическая мудрость, мораль и физическое здоровье составляют в китайской традиции одно органическое целое. Счастливое совпадение! Тайцзицюань – один из самых утонченных, самых совершенных продуктов этой поразительной цельности китайского миросозерцания.


    Подробнее см.: Китайская военная стратегия. Сост. В. В. Малявин. М.: АСТ,


    ГЛАВА ТРЕТЬЯ СИЛА

    Общая характеристика внутренней силы


    Центральным и наиболее самобытным понятием в тайцзицюань является понятие цзинъ. Оно обозначает определенный вид силы, а умение эту силу применять, собственно, и составляет главный «секрет» искусства Великого Предела, о котором так охотно пишут китайские авторы. Ничего особенно секретного в действии этой силы, конечно, нет, но она действительно на первых порах кажется европейцам чем-то загадочным и непостижимым – хотя бы потому, что понятие цзинъ не имеет в европейских языках даже приблизительного аналога. Соответственно, западная мысль и вся западная цивилизация неспособны различить или опознать ее действие в человеческой деятельности. Западная традиция различает только физическую силу и духовное воздействие в его многообразных формах, а понятие цзинъ в соответствии с общими установками китайской мысли и культуры имеет и физический, и духовный аспект. Поэтому в западной цивилизации, включая науку, сила предстает или проявлением общих физических закономерностей природного мира, или атрибутом субъективной воли.

    В мысли и культуре же Китая сила-цзинъ, с одной стороны, строго подчинена объективным закономерностям природы, но с другой стороны, не может действовать без участия сознания и вообще требует вполне определенного физического и духовного состояния. Понятие о ней есть, пожалуй, самая убедительная иллюстрация традиционной китайской идеи «единения человеческого и небесного».

    За пределами школ ушу действие силы-цзинъ можно наблюдать лишь в исключительных ситуациях, в мгновения смертельной опасности, требующие от человека предельной концентрации сознания и мобилизации всех сил. Тайцзицюань учит пользоваться этими неопознанными, но глубоко естественными возможностями человеческого тела и духа в любое время.

    Сила-цзинъ неразрывно связана с действием животворной стихии ци. Собственно, она есть не что иное, как эффект действия ци. Соответственно, истоки этой силы кроются в безмерной мощи мировой жизни Показательна сама семантика этого понятия. Знак «цзинь» встречается, например, в словосочетаниях «сильный ветер» или «упругий лук», то есть указывает на качество упругости. Чтобы резко распрямиться и пустить в полет стрелу, лук должен согнуться. Между тем источник силы, сопряженной с упругостью, натяжением, сгибанием, скручиванием и т. д., не может быть локализован. Такая сила проистекает из целостной конфигурации (физического) тела, то есть из самого качества данного состояния, и установить местонахождение ее источника, даже ввести ее в цепь причинно-следственных связей крайне затруднительно, если вообще возможно. Сила согнутого лука или ветра – это как бы чистый эффект без конкретной причины и притом наделенный огромной действенностью. Стрела, без усилия спущенная с лука, обладает убийственной силой. Мягкий ветер, превратившись в ураган, рушит дома и вырывает с корнем деревья. А все дело в том, что в действии лука или ветра задействован весь потенциал их физического состояния.

    Вот это умение не столько полностью мобилизовать свой потенциал, сколько, так сказать, самому полностью мобилизоваться, что требует, как ни странно это звучит, полного расслабления, и составляет главный «секрет» тайцзицюань. В традиции тайцзицюань подобная «сила бессилия» иногда именуется «прежденебесной силой» или «изначально данной» силой. Эта имманентная сила жизни есть то, что остается после того, как оставлены все усилия. Надо понимать, что высшая цельность опознается только как самоотсутствие. Сила-цзинъ требует внутреннего пространства само-уступления, само-оставления.

    Между тем, когда мы говорим о вовлеченности в действие «всего тела», мы должны понимать, что это невозможно без активного участия сознания. Конечно, при стрельбе из лука очень важны качества и лука, и стрелы. Но не меньшее значение имеет и духовное состояние стрелка. Мастера боевых искусств часто поминают рассказ о древнем полководце Ли Гуане, который однажды принял камень за крадущегося тигра и, объятый чувством смертельной опасности, что было силы выпустил стрелу из лука. Наконечник стрелы вонзился в камень! Удивленный Ли Гуан снова изо всех сил пустил стрелу в камень. Стрела просто отскочила от камня. По физическим параметрам состояние Ли Гуана в первом и втором случае, вероятно, было практически одинаковым. По своему эффекту эти моменты отличались друг от друга, как небо и земля.

    И еще одно важное обстоятельство: если сила-цзинь порождается «всем телом», то нельзя допускать напряжения его отдельных частей. Такого рода сила проистекает, как ни странно, из общего расслабления тела. Старые китайские учителя без труда нашли теоретическое объяснение этому необычному свойству используемой ими силы. Они трактовали последнюю как способ «применения» ци, каковое составляет «сущность» жизни. Соответственно, она должна взращиваться не физическими тренировками, а внутренним упокоением, каковое есть способ «очищения сердца», а также различными методами «питания ци», одним словом – всей совокупностью методик совершенствования, именуемой гунфу. Чем расслабленнее (скажем пока так) внутри последователь Дао, тем больше он сосредоточен; чем он мягче и уступчивее, тем резче и жестче действует его внутренняя сила и т. д.

    Примечательно, что в прошлом, да нередко и сейчас, слово гунфу записывалось сходным сочетанием знаков, означавшим время, причем время, свободное от повседневных дел, время досуга с его обещанием свободы и покоя вечности. Гунфу - это всевременность не-делания, делающая возможными все перемены и свершения в мире.

    Вследствие необходимости отличать силу-цзинь от физической силы (ли) мы называем ее, учитывая высказанные выше замечания о ее природе, «внутренней силой», что, кстати говоря, буквально соответствует часто употребляемому китайскими авторами словосочетанию нэп цзинь. В отдельных случаях удобнее характеризовать эту силу как «духовную» или «целостную», поскольку ее действие требует присутствия сознания и проистекает из целостной конфигурации тела.

    Добавим, что понятие силы-цзинъ является общим достоянием традиции боевых искусств Китая и широко употребляется не только во «внутренних» школах – Синъицюань, Багуачжан – но также в шаолиньском боксе и родственных ему школах. Правда, мастера тайцзицюань утверждают, что в шаолиньской традиции культивируется «твердая, янская» сила-цзинъ (что предполагает, в частности, необычайную твердость ладони и пальцев), тогда как в тайцзицюань применяется «мягкая», функционально «иньская» и притом невидимая со стороны сила.

    Понятие «функционально иньской» силы напоминает о том, что природа силы-цзинъ есть все-таки янское начало, чистая действенность. Недаром в популярном выражении сила-цзинъ уподобляется «игле в вате». Мастера тайцзицюань иногда мыслят эту силу как своего рода агрегатное состояние организма, наподобие электрического заряда, и уподобляют ее выброс «стряхиванию» с себя накопленного потенциала (эти выражения – только метафоры, своего рода faute de mieux, что характерно для импровизаций устной речи вообще и языка тайцзицюань, в частности). Существует рассказ о мастере тайцзицюань, который зарабатывал на жизнь плетением корзинок и невольно оставлял на своей продукции заряд внутренней силы. Покупателей, дотрагивавшихся до сплетенной им корзины, отбрасовало назад, как от удара током.

    В традиции Сун Шумина, к примеру, сила-цзинь рассматривается как единая в трех видах: «внутренняя сила», пребывающая в месте сосредоточения ци - Киноварном поле, сила, пронизывающая тело в состоянии его «пустотной одухотворенности», и сила, как бы облекающая тело и защищающая его от удара извне наподобие «железной рубашки» (сам термин, впрочем, принадлежит шаолиньской традиции)1. Чем выше мастерство, тем дальше вовне распространяется внутренняя сила. Сун Шумин различал пять уровней действия силы-цзинь: кости, сухожилия, кожа, волоски на коже, волосы на голове.

    Старые мастера отмечают, что люди, не имеющие опыта реального расслабления и тем более занятий тайцзицюань, не в состоянии отличить физическую силу от силы-цзинъ2. Обе формы силы действительно сосуществуют – часто непроизвольно – в реальной практике, и некоторые знатоки тайцзицюань, как мы увидим ниже, даже пытаются совместить их в ударе.

    Наконец, даже для искушенного любителя тайцзицюань понимание природы силы-цзинь затруднено тем, что в классических текстах, да и в современных китайских исследованиях цзинъ не всегда четко отличается от физической силы (ли). В классических сочинениях последнее понятие нередко выступает в качестве наиболее общего, родового понятия силы. В книге Чэнь Яньлиня, например, читаем: «Когда ци опущено, дыхание гармонично. Когда сила расслаблена, косная сила убывает»3. Нередко можно встретить словосочетание цзинь-ли. У Цзунчжоу начинает свою книгу о внутренней силе с утверждения: «Сила-цзинъ - это сила-ли»4. Бывает и так (в частности, в рукописях чжаобаоской тайцзицюань, в поучениях Ян Чэнфу), что даже понятие цзинъ употребляется с эпитетом «косная», т.е. фактически относится к физической силе. Еще чаще китайские авторы противопоставляют «внутреннюю силу-ли» и «внешнюю силу-ли», по сути отождествляя первую с силой-цзинь. Вот как описывает указанную оппозицию один современный мастер:


    Сун Шмин учэн гунфу шо цзеси. М1р://тГо.дт§ЬиаопНпе.сот/тГо/тГо 9агс36168.Ыт

    2 Чэнь Яньлинь. Тайцзицюань дао, цзянь, гань, саньшоу хэбянь, с. 37

    3 Там же, с. 25.

    4 У Цзунчжоу. Тайцзицюань нэйцзинь, с. 1.


    «Сила бывает внутренней и внешней. Внешняя сила проистекает из усвоения питательных веществ и представляет собой косную (букв, «тупую») силу. Внутренняя же сила – это сила преждене-бесного внутреннего ци, и она является подлинной основой силы-цзинь. Подлинная сила-цзинь проистекает из насыщенности тела ци и кровью и наполненности внутренней энергией (ци). Токи ци обязательно рождают движение, а из этого движения рождается сила-цзинь»1.


    Современные китайские учителя тайцзицюань, надо признать, испытывают немалые затруднения, когда пытаются описать природу силы-цзинь. У Цзунчжоу связывает ее с деятельностью центральной нервной системы, головного, спинного и костного мозга, не проясняя природу этой связи. Иногда цзинъ называют «подсознательной силой» (Чжу Датун) или даже ищут ее истоки в стихии бессознательного. Аналогии явно неудачные. Еще чаще силу-цзинъ отождествляют с той или иной разновидностью ци. Характерно в своем роде описание природы силы-цзинь, предлагаемое Цянь Димином:


    «Внутренняя сила-цзинь не есть нечто мистическое, она является результатом совершенствования семени, ци, духа и духовной интуиции (лин). Мы раскрываем в себе потенциал скрытой в нас энергии и собираем его воедино, получая новую энергию. Поэтому сила-цзинь – это новая энергия, открываемая нами в своем теле»2.


    Описание, надо признать, довольно беспомощное. Ряд западных авторов, в частности К. Деспё, тоже определяет силу-цзинъ как «энергию». Однако такое отождествление создает нежелательную путаницу понятий, да и по существу неверно, поскольку цзинь есть именно сила, эффект действия энергии и по своей природе существенно отличается от последней. В английской литературе данное понятие обычно переводится словосочетанием «внутренняя сила» (internal force) или просто словом «сила». Между тем в классических текстах тайцзицюань и в разъяснениях многих современных мастеров содержатся очень точные, в своем роде исчерпывающие определения природы силы-цзинь, вытекающие из ясного понимания условий и принципов ее действия.

    В процитированном выше суждении Цянь Димина упоминается одна важная особенность силы-цзинь: последняя имманентна течению жизни как таковой, в известном смысле есть как бы конденсат телесной


    1 Даомэнь мичуань удан чжан-цзу тайцзицюань, с. 27-28. Ли Тинцюань. Тайцзи туйшоу яолунь, с. 112-115. Интересно, что в классическом тексте «Рассуждение о тайцзицюань» понятие ли употребляется также в смысле усилия, прилежания в учебе.

    2 Цянь Димин. Тайцзи нэйгун синьфа цюаньшу, с. 330.


    энергии, который «испускается» (фан), «извергается», «раскрывается» (фа), даже как бы «выплескивается» в боевом контакте. Это «испускание» силы требует присутствия сознания, но опять-таки особого рода: речь идет о сознании совершенно упокоенном, освобожденном… от самого себя (ибо от чего еще сознанию освобождаться?)

    В некоторых книгах о тайцзицюань, написанных даже и большими мастерами, действие «внутренней силы» описывается почти целиком в физических или даже механических терминах сферы, оси, точки приложения силы, подобно точке действия рычага, и т. п. Такого рода описания могут создать у неискушенного читателя впечатление, что успех в тайцзицюань обусловлен чисто физическими, внешними факторами вроде правильного выбора позиции, правильного вектора удара и т.п. Конечно, эти обстоятельства имеют огромное значение, и без них применить «внутреннюю силу» невозможно, однако подлинный «секрет» тайцзицюань – правильное внутреннее состояние, которое достигается благодаря длительным и притом правильно выполняемым занятиям.

    В зависимости от их происхождения различаются две категории силы-цзинь: заимствованная и самопорожденная. Последняя легко вбирает в себя первую и в практике тайцзицюань имеет несравненно большее значение. Условием же порождения и применения силы-цзинь является полное расслабление духа и тела, что создает среду полной проницаемости, «пустотности». В состоянии полного расслабления и повышенной духовной чувствительности, когда возникает ощущение присутствия ци в ступнях, а тело как бы сжимается, сокращается под собственной тяжестью, «внутренняя сила» как раз и может без усилия идти вверх. Согласно традиционной теории, ее «корень» – ступни (точнее: точка юнцюанъ), где потенциал ци превращается в разновидность силы. Последняя стремительно перемещается вверх к ладоням (или любому другому месту ее приложения), и действие ее носит как бы взрывной характер. Один из мастеров тайцзицюань поясняет: «То, что ограничивается мышцами плеч и спины, – это физическая сила, а то, что распространяется во все четыре конечности, – это сила-цзинъ».

    Строго говоря, среда распространения внутренней силы – пустота между костями (суставы, сочленения) и сухожилия, чей силовой потенциал увеличивается по мере их растяжения (напомним: вакуум – идеальная среда для взрыва). Речь идет о силе, генерируемой пустотой и обходящей (проницающей) твердые тела. Поэтому траектория движения силы-цзинь всегда воспроизводит сегмент сферы и в целом имеет спиралевидную форму. «Сила-цзинь накапливается благодаря кривизне»,- гласит классическое изречение мастеров тайцзицюань.

    Поскольку сила-цзинъ генерируется всем телом и это тело пронизывает, она имеет в нем глубокие корни, движется по потенциально бесконечно свертывающейся-развертывающейся траектории. В известном смысле она представляет собой агрегатное (но воплощенное в жизненном динамизме!) состояние тела. Отсюда выражение «долгая сила-цзинь» (чан цзинъ). В боевых схватках обычно применяется «короткая сила» (дуанъ цзинъ), действующая в короткий промежуток времени. Эта последняя обладает большой убойной силой, но быстро обрывается (точнее, переходит в агрегатное состояние) и поэтому остается вторичной по отношению к «долгой силе».

    Еще одно примечательное понятие – «сила на один дюйм» (цунь цзинъ). Речь идет о силе, действующей на расстоянии дюйма (название условное) при вхождении в контакт с противником и притом опережающей действие физической силы.Иными словами, сила-цзинъ способна как бы непроизвольно взрываться при соприкосновении с жизненным пространством противника.

    Легко видеть, что спиралевидное движение силы-цзинь самым тесным образом связано с принципом складки и теорией двух сфер – внешней и внутренней, или большой и малой. Китайские учителя в своих объяснениях этой теории указывают на то, что в любом движении по кругу мы одновременно вращаемся вокруг центра круга и вокруг собственной оси, причем внутреннее вращение предстает как обратное внешнему. Об этом принципе вращения двух сфер или двойной спирали уже говорилось выше в связи с понятием «ось Пути».

    Таким образом, движение по спирали подразумевает совместность и даже нераздельное единство движения поступательного и возвратного, что, как нам уже известно, является важнейшим положением и космогонической теории, и духовного совершенствования в даосизме. В одном малоизвестном сочинении о тайцзицюань из линии Сун Шу-мина действие силы-цзинъ описывается в категориях динамического равновесия разнонаправленных действий: «Плечо оттягивается назад, рука вытягивается вперед. Корпус оседает назад, сила-цзинъ вылетает вперед»1.

    Надо заметить, что здесь мы имеем дело с общими принципами культурной практики Китая, характерными также для изящных искусств. Сила-цзинъ, или, если взять другое популярное, но столь же малопонятное в категориях западной мысли китайское понятие – «конфигурация силы», «сила обстоятельств» (ши), есть основополагающая категория также и художественного творчества в Китае. Ученый Чэн Яотянь (1725-1814) оставил пространное описание действия принципа двух сфер и взаимодействия пустоты и наполненности в практике каллиграфии. Вот что говорится в его эссе под примечательным названием «О конфигурации сил (ши) в письме»:


    См. «Песнь о попятном вращении» в книге: Юй Чжицзюнь. Чжунго чуаньтун ушу ши, с. 339.


    «Путь письма – это круговое движение в пустоте… Письмо исходит от кисти, кисть движется пальцами, пальцы, движутся запястьем, запястье – локтем, а локоть – плечами. Когда все они движутся вправо, тело поворачивается влево, а когда верхняя часть тела поворачивается вправо, это происходит потому, что нижняя часть тела поворачивается в обратном направлении. Когда нижняя половина тела наполнена, она позволяет верхней половине вращаться в пустоте. Но и в верхней половине тоже есть своя наполненность, так что наполненность левой стороны порождает пустоту в правой… Пустота делает явленными формы, а наполненность – семя форм. Точно так же наполненность плеча, локтя и запястья позволяет вращаться в пустоте частям тела, которые принадлежат им. Наполненность всего тела сходится с пустотой в центре круговорота. Вот почему пустота в пальцах есть также их наполненность»1.


    Как видим, речь идет о силе, которая порождается противодви-жением, противотоком разнонаправленных процессов и несводима к какой-либо «данности». Она есть результат превращения самотождественного состояния в со-стояние, сопряжения разных, даже несоизмеримых сил. В известном смысле, она присутствует именно там, где с виду отсутствует. Такое понимание силы, кстати сказать, было знакомо и китайским мастерам каллиграфии, среди которых бытовала поговорка: «сила использования кисти пребывает не в силе. Когда пишешь с силой, письмо умирает»2. В свое время У Тунань противопоставлял видимые движения тайцзицюань и внутреннюю силу как ограниченность формы и бесконечность превращения: «Поза – это способ, а сила-цзинь – это превращение. Способы исчерпывают себя, превращения же неисчерпаемы»3.

    Такая сила тела, воплощая равновесие разнонаправленно вращающихся сфер, в конечном счете – всеединство бесчисленных превращений, хотя и превосходит в силу своего громадного потенциала любое действие ограниченной и механической физической силы, но совершенно не требует мышечного или волевого напряжения. Эта сила, повторим еще раз, предполагает полную взаимную проницаемость отдельных частей тела при наличии четкой артикуляции и обостренного осознания каждой из них. Китайские учителя, желая отделить силу-цзинъ от поверхностной и чисто механической физической силы-ли, нередко прямо называют ее «целостной» или «подлинной» (цюанъ, чжэнъ) силой.