Оглавление

  • Пролог
  • Часть 1 Перед бурей
  • Часть 2 Операция «Молния»
  • Часть 3 Заря победы
  • Часть 4 Операция «Аврора»

    Ветер с востока (fb2)


    Александр Михайловский, Александр Харников
    Ветер с востока

    Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior)


    Цикл Александра Михайловского и Александра Харникова

    АНГЕЛЫ В ПОГОНАХ


    Путь в Царьград

    Афинский синдром

    Встречный марш


    Рандеву с «Варягом»

    Петербургский рубеж

    Мир царя Михаила


    Однажды в октябре

    Время собирать камни

    Вся власть Советам!


    Крымский излом

    Прорыв на Донбасс

    Ветер с востока

    Пролог

    «Будет и на нашей улице праздник» – сказал в нашей истории Сталин, выступая 6 ноября 1942 года на торжественном заседании в честь 25-й годовщины Октябрьской революции. А в этой реальности такой праздник уже наступил. Немцы не дошли до Сталинграда, а были разбиты в Крыму, на Донбассе и под Питером.

    А все началось с того, что эскадра кораблей Российского флота, отправившаяся в 2012 году к берегам охваченной войной Сирии, неожиданно перенеслась в начало 1942 года к берегам Крыма, практически полностью захваченного немцами. Держался лишь героический Севастополь, да в результате дерзкой десантной операции был освобожден Керченский полуостров.

    Командующий эскадрой адмирал Ларионов ни минуты не колебался – вмешаться в войну против нацистов или остаться нейтральными. И уже с первой волной Евпаторийского десанта морские пехотинцы из будущего вышли на берег и вступили в схватку с врагом.

    А потом были бои за освобождение всего Крыма, разгром сил люфтваффе на южном фланге советско-германского фронта, уничтожение нефтепромыслов в Плоешти и терминалов с горючим в Констанце.

    Пришельцы из будущего вышли на связь с Верховным Главнокомандующим Вооруженными силами СССР Сталиным, который в качестве своего личного представителя послал в Крым генерала Василевского. Так была спланирована наступательная операция, целью которой был полный разгром немецких захватчиков на юге страны.

    А далее – бесконечные бои с войсками немецкой группы армий «Север» под Ленинградом, прорыв части эскадры из будущего через черноморские проливы, Средиземное море и Атлантику, кишащую немецкими подлодками, в Баренцево море, где на подступах к Мурманску сражался с врагом молодой, но зубастый Северный флот СССР. Война продолжалась…

    Часть 1
    Перед бурей

    15 февраля 1942 года, полдень. Мурманск. Сводная эскадра особого назначения. Гвардейский ракетный крейсер «Москва»


    Дошли. Обогнули охваченную войной Европу, оставив позади изумленных итальянцев, разъяренных немцев, до смерти напуганных англичан и ничего не понявших американцев. Хмурым зимним утром эскадра особого назначения вошла в Мурманск.

    Первым, вслед за эскортным сторожевиком, на внутренний рейд вошел гвардейский ракетный крейсер «Москва» кроме Андреевского флага несущий и вымпел главкома РККФ. Этот факт сам по себе был способен вызывать фурор. Но вслед за «Москвой» у бочек пришвартовались «Североморск» «Ярослав Мудрый» «Сметливый» также несущие на своих мачтах Андреевский флаг. Все это вызывало у очевидцев ощущение какого-то сюрреализма. Рядом с этими кораблями лидеры «Ташкент» и «Харьков» под флагами РККФ казались небольшими и совершенно обыденными, хотя их корпуса тоже были раскрашены футуристическим цифровым камуфляжем.

    Практически одномоментно Северный флот обрел совершенно другие качество и мощь. До прихода особой эскадры его силы состояли всего лишь из эсминца типа «Новик» дореволюционной постройки «Валериан Куйбышев» и четырех эсминцев «семерок» советской постройки: «Грозный» «Громкий» «Гремящий» «Сокрушительный» Еще два «новика» – «Карл Либкнехт» и «Урицкий» – находились на долговременном ремонте на 402-м заводе в Молотовске.

    За всем этим парадом внимательно наблюдали не очень доброжелательные глаза с борта британского легкого крейсера «Нигерия» который должен был выйти в море вместе с обратным конвоем QP-7 еще два дня назад, но задержался под предлогом неисправности машин.

    Этот факт показывал, что, возможно, не все ладно в датском королевстве, ибо и сроки прихода особой эскадры в Мурманск, и сама информация об эскадре держались в строжайшем секрете и были известны только узкому кругу лиц в штабе СФ. В данный момент Британская империя после скоропостижной смерти ее премьера Уинстона Черчилля находилась в тяжелом положении. Сменивший его лидер оппозиции Клемент Эттли не обладал таким политическим капиталом, как усопший Уинни, и формула антигитлеровской коалиции – «США и Британия плюс СССР» – стремительно превращалась в «США и СССР плюс Британия»

    И не надо быть кадровым офицером Роял Нэви, чтобы понять, что русские привели сюда это соединение с неизвестной до конца боевой мощью только лишь для того, чтобы полностью обезопасить от немецкого воздействия трассу северных конвоев.

    Этой зимой русская армия уже изрядно потрепала вермахт под Москвой и на юге, а русский флот мощным ударом разгромил сунувшихся в Черное море итальянцев, потопив два линкора и принудив к капитуляции крейсер. Причем английской разведке так и не удалось установить, каким образом русским удалось почти одновременно уничтожить два огромных и мощных итальянских корабля. Пугала как сама неизвестность, так и то, что в следующий раз на месте итальянских могли оказаться британские линкоры.

    Кроме того, англичане знали, что американцы будут с большей охотой иметь дела с тем партнером, который покажет большую платежеспособность. Именно русские, а не британцы сейчас правили бал. Лиссабонская бойня легла на репутацию британского флота несмываемым черным пятном. И там тоже были замешаны эти, появившиеся однажды ниоткуда корабли под Андреевским флагом. Надо было что-то делать. Но слишком мало имелось достоверной информации, слишком хорошо русские берегли свои секреты. Любопытные и настырные островитяне были готовы использовать любую возможность для того, чтобы сунуть свой длинный нос не в свое дело. Урок Лиссабона ничему их не научил.

    Сразу же после того, как «Москва» встала к бочке, от пристани отошел адмиральский катер. Командующий Северным флотом контр-адмирал Головко торопился на встречу со своим флагманом. Но спокойно поговорить им не дали. Действительно, где-то что-то в штабе флота сильно «текло»

    Сперва на «Москве» а потом и на других кораблях особой эскадры взвыли сирены воздушной тревоги. Несколько секунд спустя отозвались «Ташкент» и «Харьков» а вслед за ними сигнал об опасности подхватили стоящие на рейде советские и английские эсминцы, а также силы ПВО Мурманска. Последними зашевелились англичане на «Нигерии»

    С севера, со стороны Баренцева моря, и с северо-запада, со стороны линии фронта, к Мурманску, скрываясь за облаками, приближалось несколько больших групп германских самолетов. Категорическое требование Гитлера «уничтожить любой ценой» оставалось в силе. Еще два часа назад, когда тральный караван только вышел навстречу эскадре, германский агент, работавший в Мурманске, успел передать шифрованное сообщение. Работа радиопередатчика была запеленгована, но радист при попытке ареста застрелился.

    Его сигнала давно уже ждали. Примерно неделю назад большая часть немецкой авиации, действующей в Арктике, была сосредоточена на передовых авиабазах Банак и Хебуктен. Первоначальный план операции «Морской сокол» предусматривал атаку эскадры в открытом море. Но гидросамолеты Не-115С, вылетавшие на разведку из Тромсе и Билле-фиорда, либо ничего не находили, либо бесследно исчезали.

    Теперь же, когда эскадра была обнаружена, не оставалось ничего иного, как попробовать уничтожить ее массированным налетом прямо в Мурманске, находящегося в пределах досягаемости немецких самолетов. В налете участвовали пять групп бомбардировщиков и торпедоносцев. Со стороны Баренцева моря базу атаковала группа торпедоносцев Не-111Н6 в количестве сорока шести машин, а со стороны Норвегии на город заходили три группы дальних бомбардировщиков Ю-88А4 – по тридцать шесть машин каждая, и группа из сорока двух пикирующих бомбардировщиков IO-87D.

    Немецкому командованию в Арктике, еще не знающему о катастрофах коллег на Черном море, казалось, что этих сил с лихвой хватит на то, чтобы уничтожить наглых русских. «Птенцы Геринга» летели навстречу своей судьбе. Им казалось, что летя над облаками, они полностью невидимы и неуязвимы.

    Но это было не так. Первая группа «юнкерсов» идущая к городу на большой высоте, была обнаружена за двадцать пять минут до их подхода к цели. Именно это и стало причиной объявления тревоги. С кормовой площадки «Москвы» в небо поднялся вертолет ДРЛО. Как только он набрал высоту, советскому командованию полностью стал ясен замысел противника. Вертолет снова опустили на место, а прибывший в ГКЦ «Москвы» контр-адмирал Головко тут же начал отдавать команды.

    Все четыре «семерки» и единственный «новик» разместили так, чтобы они имели возможность поставить заслон торпедоносцам с помощью главного калибра. К ним же присоединились лидеры «Ташкент» и «Харьков» Дистанцию и направление на цель каждому кораблю диктовали с «Москвы» Николай Герасимович решил пока поберечь зенитные ракеты, и на эскадре особого назначения поднялись к небу стволы универсальных орудий и зенитных шестиствольных автоматов АК-630. ПВО города по команде контрадмирала Головко должно было поставить на пути немецких самолетов плотный заградительный огонь.

    Обычно налеты на главную базу Северного флота происходили следующим образом. Немецкие бомбардировщики, приглушив моторы, подходили к городу со снижением. Пока бойцы ПВО занимали свои позиции, а командиры лихорадочно рассчитывали установки для стрельбы, все уже заканчивалось. Немцы успевали сбросить бомбы и, понеся минимальные потери, выйти из зоны огня зениток.

    Но сегодня все было по-другому. Бойцы заняли свои места у орудий заранее, а установки для стрельбы рассчитывались совсем в другом месте и передавались на зенитные батареи уже в готовом виде.

    Первой вступила в бой «Москва» чья башенная установка АК-130 по дальнобойности лишь немногим уступала зенитным ракетным комплексам.

    Немецкие бомбардировщики еще только готовились пробить облака и выйти на цель, когда она закашляла пятиснарядными очередями. Стотридцатимиллиметровый зенитный снаряд с радиовзрывателем, наведенный на цель АСУ с радиолокационным наведением – для самолета штука страшная.

    Первая же очередь точно накрыла ведущую девятку «юнкерсов» уничтожив в числе прочих и бомбардировщик командира группы. Но эти четыре сбитых и два поврежденных бомбардировщика были только началом, заставившим асов люфтваффе потерять всю самоуверенность. Следующая очередь проредила еще одну девятку, потом еще. «Юнкерсы» начали нести потери еще до того, как увидели цели. Где-то километрах в восьми от бухты небо прочертили дымные черные полосы – следы падающих самолетов, заканчивающиеся в белых снегах тундры.

    Спустя несколько минут к голосу «Москвы» подключились две АК-100 «Североморска» и одна – «Ярослава Мудрого» Бомбардировщики стали падать чаще, но их было еще много, и они упорно рвались к цели.

    И тут, на рубеже пяти километров, по целеуказанию с борта «Москвы» к зенитному огню кораблей эскадры особого назначения подключилась и зенитная артиллерия ПВО Мурманска. Это была сплошная стена разрывов, которую надо было или пробивать, или отступать. Потеряв до половины участвующих в налете самолетов, немецкие асы отступили, сбросив бомбы, не долетев до цели.

    Такая же судьба ждала и группу более тихоходных пикирующих бомбардировщиков, которые были рассеяны и отогнаны заградительным зенитным огнем еще на подходе к Кольскому заливу.

    Последними к Мурманску подошли торпедоносцы Хе-111Н6. Их встретила стена огня, на этот раз с советских лидеров и эсминцев. Эскадра особого назначения участвовала в отражении этой атаки, лишь передавая данные для стрельбы. На этот раз сплошная стена разрывов встала на море, и, потеряв два десятка машин, эта группа прекратила атаку и, сбросив в море торпеды, повернула на свой базовый аэродром Бардурфосс. Операция «Морской сокол» с треском провалилась, а арктическое соединение люфтваффе понесло большие потери и надолго потеряло боеспособность.

    Советское же командование, после недолгого организационного периода, намеревалось полностью взять под свой контроль арктические воды. Требовалось полностью обезопасить советских рыбаков, ведущих в этих водах лов рыбы, а также обеспечить безопасное прохождение северных конвоев. Чтобы немцы не скучали, советское командование решило провести предложенную товарищем Сталиным операцию «Мгла» о которой будет рассказано чуть позже.

    Свои выводы сделали и наблюдавшие за избиением люфтов англичане. Хотя им и было абсолютно непонятно, как русские сумели без потерь отразить массированный налет такого большого количества бомбардировщиков, но они сделали вполне определенный вывод – применение авиации против русских кораблей малоэффективно. Разведку его величества ждала большая работа, и не меньшие разочарования.

    Немцы же на своих аэродромах с ужасом подсчитывали потери. Они поняли, что время полного господства в воздухе в Заполярье безвозвратно прошло. От новых русских кораблей надо было держаться подальше. Немецким войскам в Норвегии и их командующему генералу Дитлю предстояли веселые денечки…


    16 февраля 1942 года, 00:05. Северо-Западный фронт, 45 км от Валдая. Позиции 202-й стрелковой дивизии, напротив немецких шверпунктов Кневицы и Лычково

    Зима 1941/42 годов была самой холодной в России первой половины XX века. Но зима в России – это не только холод, метели и глубокие снега. Зима в России – это еще и длинные ночи. Такими ночами, при умении, можно творить настоящие чудеса, которым позавидует даже опытный цирковой престидижитатор.

    Все началось с того, что в первых числах февраля на прифронтовой станции Любница выгрузились шесть окрашенных белой маскировочной краской диковинных гусеничных машин, в которых даже опытные солдаты с трудом распознавали самоходные зенитки. Так или иначе, но вскоре этот район стал для и без того потрепанного люфтваффе чем-то вроде Бермудского треугольника. Немецкие самолеты, которые, на их горе, заносило в тот район, исчезали без следа. Попытки командования II армейского корпуса вермахта выяснить обстановку с помощью разведгрупп также не увенчались успехом. Потерпели фиаско и эсэсовские разведчики из дивизии «Мертвая голова»

    Еще раньше советские войска прекратили активные действия против зажатой в Демянском котле немецкой группировки, лишь продолжая укреплять оборону Командующий окруженными войсками генерал пехоты граф Вальтер фон Брокдорф-Алефельд был в недоумении. Он понимал, что большевики что-то замышляют, но что именно? Он чувствовал подвох. Генерал Горбатов, недавно сменивший на посту командующего Северо-Западным фронтом вялого и безынициативного Курочкина, явно готовил новое наступление. Отсюда и затишье на фронте, и те меры, которые русские предпринимали в своем тылу для того, чтобы скрыть подготовку к внезапному удару. Но где именно и какими силами?

    Немецкое командование не знало, да и не могло знать, что при подготовке операции «Центавр» для обеспечения режима секретности и скрытности развертывания войск использовался 1-й истребительный батальон вновь сформированной контрразведки СМЕРШ. Ставки были очень высоки, и советское командование не собиралось рисковать.

    Станция Любница – это единственное место рядом с фронтом, где русские могли выгружать свои войска прямо из эшелонов. Обращение к люфтваффе с просьбой массированной бомбежки пристанционного района вызвало у собеседников лишь нервный смех. После всех неудач последнего месяца действующие на Восточном фронте бомбардировочные эскадры понесли большие потери в самолетах и опытных летчиках, и таким образом были сильно обескровлены. Кроме того, в командовании люфтваффе опасались, что массированный налет приведет лишь к повторению Воронежской трагедии. И кстати, что это за дыра Lubnica и почему это ее надо так срочно бомбить? Тем более что по приказу фюрера большая часть боеспособной авиации стянута под Смоленск для отражения возможного русского наступления на центральном направлении. «Крепость Демянск» же это дыра третьестепенного значения, на крики из которой можно не обращать особого внимания. Тем более что в тот момент, когда не хватает буквально всего – самолетов, летчиков, горючего и боеприпасов. Снабжают их там по воздуху, и пусть будут этим довольны.

    Попытки же окруженных войск подвергать окрестности подозрительной станции обстрелам корпусной артиллерии привели к катастрофическим результатам. Огонь можно было вести только наугад и по квадратам, поскольку ни артнаводчик с рацией, ни самолет-корректировщик так и не смогли проникнуть в интересующий немцев район. Даже при отсутствии противодействия противника, такая стрельба – просто напрасная трата снарядов. А со снарядами у окруженной группировки была большая проблема. Ведь каждый выстрел к 150– или 105-миллиметровым пушкам везли самолетами из Пскова. Хорошо, если это было при отсутствии противодействия противника. На самом же деле противодействие было, да еще какое.

    Немецкие батареи, открывавшие огонь по станции, мгновенно подавлялись невероятно точным и концентрированным огнем тяжелой русской артиллерии. А в ночь на десятое февраля, при попытке транспортной авиации люфтваффе установить воздушный мост с окруженной группировкой, внезапному артиллерийскому удару подверглись оба действующих аэродрома в Демянском котле. По данным немецких звукометристов, из района той самой станции Любница вели огонь 180-миллиметровые железнодорожные транспортеры.

    Сверившись с полученными данными, командование окруженных немецких частей с ужасом поняло, что с этой позиции советская тяжелая артиллерия способна простреливать весь «котел» насквозь. На аэродроме Демянск было уничтожено и повреждено двадцать четыре транспортных самолета Ю-52, а на аэродроме Пески – восемь. Оба летных поля были приведены в полную негодность, уничтожены и повреждены почти все поступившие по воздушному мосту грузы. Погибло большое количество раненых солдат и офицеров, приготовленных к отправке в тыловые госпитали.

    Воздушный мост рухнул. В последующие дни немецкая транспортная авиация ограничивалась лишь сбрасыванием грузов на парашютах по ночам, не рискуя совершать посадку в кольце окружения. О вывозе раненых и получении подкреплений больше не могло быть и речи. Кроме того, грузовые контейнеры, сброшенные со значительной высоты, сильно разбросало на местности, что затрудняло поиск и сбор грузов.

    На следующую ночь огневой налет был предпринят уже непосредственно по штабу II АК в Демянске. Полтора десятка тяжелых снарядов с дьявольской точностью угодили и в само здание, в котором располагался штаб, разнеся его вдребезги, и перепахали ближайшие окрестности.

    А дальше начался террор. Тяжелыми снарядами большевики не разбрасывались, но каждый подвергшийся обстрелу объект был для немецкой группировки действительно ценен. Добивало немцев и то, что последний снаряд в серии обязательно был агитационным. Он лопался в воздухе над покрытыми воронками руинами уничтоженного объекта и разбрасывал сотни тонких бумажных листков, на которых вместо призывов к пролетарской солидарности и сознательности, обычных для большевистского агитпропа, жирным готическим шрифтом была отпечатана только одна фраза: Ihr werdet aile sterben! – «Вы все умрете!»

    Отчаянная попытка отбить Любницу силами моторизованной дивизии СС, предпринятая в период с одиннадцатого по тринадцатое февраля, не привела ни к чему, кроме катастрофических потерь. Бесплодные атаки голодных солдат – в тридцатиградусный мороз, без поддержки артиллерии и авиации, на заранее подготовленные рубежи – были просто самоубийственны.

    Несколько случайно уцелевших к началу февраля «троек» и бронетранспортеров были сразу же подбиты русскими орудиями ПТО, и дальнейшие атаки вдоль дороги Демянск – Любница велись уже в пешем строю. Исступленные атаки прекратились только после того, как командир дивизии «Мертвая голова» обергруппенфюрер СС Теодор Эйхе, знаменитый своей службой в Дахау, получил тяжелое ранение во время артиллерийского обстрела штаба дивизии. К тому моменту оставшихся в строю эсэсовцев едва ли хватило на полнокровный батальон, и командованию окруженного корпуса пришлось срочно стягивать на том направлении все свои резервы и укреплять оборону. В сложившейся обстановке удар большевиков от Любницы на Демянск становился почти неизбежным.

    Два дня немецкое командование лихорадочно перегруппировывало свои силы, стягивая к селу Лужино собранную с миру по нитке кампфгруппу. Но русские молчали, ограничиваясь плотными, но эпизодическими артиллерийскими налетами по отдельным скоплениям немецких войск. Никто не знал: сколько они успели перебросить туда пехоты, сколько танков, сколько артиллерии. В ОКХ эту операцию советских войск посчитали широкомасштабным блефом, призванным отвлечь внимание от центрального направления. И даже когда в ночь на шестнадцатое февраля началась операция «Центавр» никто из немецких генералов так и не сумел понять ни ее истинного смысла, ни цели.

    Чуть в стороне от поселка Лычково, превращенного немцами в опорный пункт, в воздухе, едва слышно жужжа, кружился покрытый черной краской беспилотник. В семи километрах от этого места у поселка Липняги на опушке леса под раскинутой маскировочной сетью притаились два заляпанных известкой в целях маскировки грузовика-кунга. Дирижировал там всем хозяйством капитан Лютый Петр Андреевич, командир взвода артиллерийской разведки сводного артдивизиона Отдельной тяжелой механизированной бригады особого назначения. И контрбатарейная борьба с использованием станции «Зоопарк» – это он, и раздолбанные вдрызг немецкие аэродромы и штабы – это тоже он.

    Но то была только увертюра, главная симфония еще не прозвучала. В эту ночь капитану Лютому предстояло дирижировать настоящим симфоническим оркестром в составе приданного 1-й Ударной армии сводного арткорпуса РВГК, имеющего на вооружении сто сорок четыре 203-мм гаубицы Б-4, сто сорок четыре 152-мм гаубицы-пушки МЛ-20. Четыре 180-миллиметровых железнодорожных артиллерийских транспортера, имеющих дальнобойность до сорока пяти километров, находились в резерве и были готовы вступить в дело после отдельной команды.

    Беспилотник закончил работу, отлетел чуть в сторону, чтобы не попасть под мчащиеся к цели снаряды. Положен последний мазок на картину маслом, и теперь схема вражеских укреплений и артиллерийских позиций, выявленная с помощью инфракрасной камеры, стала известна советскому командованию. Теперь должны были заговорить пушки и гаубицы.

    Первый стокилограммовый 203-мм осколочнофугасный снаряд, сердито что-то пробормотав в воздухе, воткнулся в землю с небольшим недолетом до намеченного в качестве первой цели деревоземляного укрепления у моста через реку Полометь. Огромный столб мерзлой земли поднялся в небо, возвестив о начале операции «Центавр»

    Небольшая поправка, и следующий снаряд черед две минуты вместе с мерзлой землей швырнул в небо обломки бревен и куски человеческих тел. А дальше заработали все три полка артиллерии особой мощности. От восьми дюймов не защищали перекрытия в три, шесть и даже в девять накатов. Толстые бревна ломались как спички, промерзшая земля покрывалась огромными воронками.

    Что им дерево и земля – на Карельском перешейке такие гаубицы крушили финские доты, сложенные из огромных глыб гранита и бетона, превращая их в переплетенные стальной арматурой куски железобетона. Недаром финны называли эти орудия «Сталинскими кувалдами»

    Пушки-гаубицы МЛ-20 тем временем прошлись огненной метлой по линии окопов и поставили огневой заслон на дороге, ведущей к Лычково из Ямниц. Там было замечено какое-то подозрительное шевеление. Через полчаса артиллерийская стрельба стихла, и из советских окопов беззвучно поднялись цепи 87-го полка 26-й стрелковой дивизии. В атаку шли молча. По ним никто не стрелял, некогда мощные укрепления, отбившие не один яростный штурм, превратились в подобие лунного пейзажа. По немецким укреплениям прицельно, с корректировкой, было выпущено более двух тысяч восьмидюймовых и около десяти тысяч шестидюймовых снарядов. Красноармейцам нужно было лишь смотреть под ноги, стараясь в полном мраке не навернуться в воронку и не переломать себе ноги.

    Четвертьчасовая пауза была необходима для того, чтобы пехота заняла обработанный «богом войны» кусок вражеских укреплений, в небе над целью сменили друг друга на вахте два беспилотника, а на артиллерийских позициях расчеты пробанили и охладили стволы орудий. Так сказать, на всякий случай.

    А потом началась вторая артподготовка, на этот раз по Лычкову, чуть более длинная – минут на сорок – сорок пять. Опять огонь велся «по-зрячему» с корректировкой, и до полного прекращения шевелений с немецкой стороны. Занимали руины шверпункта уже части 202-стрелковой дивизии из состава 1-й Ударной армии. Последней, третьей частью этой ночной симфонии был разгром и захват несколько меньшего по размеру шверпункта Кневицы, после чего 202-я дивизия продвинулась еще на семь – десять километров к югу от линии железной дороги и начала занимать оборону по удобным естественным рубежам.

    Собственно, все это была уже чистая забава, поскольку к часу ночи 87-й стрелковый полк у деревни Белый Бор перерезал и оседлал единственную дорогу, по которой в район шверпунктов Лычково – Кневицы могла поступить помощь противнику. Приданные полку саперы сразу же начали взрывать в мерзлой земле толовые шашки, намечая изломанную линию траншей. В воздухе замелькали лопаты и киркомотыги. К рассвету очнувшихся немцев тут встретит подготовленная и усиливающаяся с каждым часом линия обороны. Любая попытка немецкого командования наличными силами снова заблокировать железную дорогу Валдай – Старая Русса обязательно нарвется на соответствующий отпор.

    Операция «Центавр» прошла вполне успешно, а вот намеченная на вторую половину марта немецкая операция по деблокированию группировки могла уже и не состояться по причине отсутствия необходимых для этого сил и средств. РККА получила прямой транспортный коридор к Старой Руссе и возможность быстро нарастить свою группировку южнее озера Ильмень. А вот вермахт продолжал удерживать, пусть и важный, но все же второстепенный узел шоссейных дорог, для которых у Красной армии имелись пути-дублеры. Это был первый гвоздь в крышку гроба Группы армий «Север» Но на тот момент эту истину никто, кроме разработчиков операции «Молния» и Верховного Главнокомандующего, не понимал.


    16 февраля 1942 года, 17:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина

    Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, и. о. начальника Генштаба Василевский Александр Михайлович, генерал-майор Бережной Вячеслав Николаевич.


    – Товарищи, – сказал вождь, – судя по донесению товарища Горбатова, операция «Центавр» завершилась успешно. Настолько успешно, что Лев Захарович Мехлис рвется на Северо-Западный фронт, выявлять приписки и карать обманщиков. Что вы на это скажете, товарищ Бережной?

    – Пусть едет, товарищ Сталин, – пожал плечами командир отдельной тяжелой мехбригады осназа, – ничего такого, что могло бы подтвердить его подозрения, он не увидит.

    – Хорошо, – кивнул Сталин, – мы вас поняли и верим вам. Мы попросим товарища Мехлиса, чтобы он пока никуда не ездил, чтоб не трепать напрасно нервы товарищу Горбатову. А что нам скажет товарищ Василевский?

    – Наши железнодорожные части уже приступили к ремонту полотна и станционного хозяйства, поврежденного немцами. Саперы в двухдневный срок должны завершить ремонт железнодорожного моста через реку Полометь. Считаю, что нам удастся выдержать график подготовки и провести «Молнию» раньше, чем немецкое командование сумеет адекватно отреагировать на случившееся. Кроме того, операции «Гобой» и «Игла» запланированные на двадцать третье февраля и с учетом даты, отвлекут внимание противника от Псковского направления.

    – Вы уверены, что немцы не перебросят под Ленинград силы из-под Смоленска? – спросил Сталин, медленно прохаживаясь по кабинету. – Может, лучше для начала ударить на Псков, а уже потом проводить операции местного значения, добивая противника?

    – Никак нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – у немцев, а точнее, лично у Гитлера просто навязчивая идея насчет нашего наступления на Смоленск. В конце концов, именно здесь мы украли у него Гейдриха и фон Клюге, и именно сюда он стягивает остатки своих резервов. Нашей разведке удалось узнать, что новым командующим Группы армий «Центр» назначен рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, которого Гитлер считает самым надежным своим соратником. В ответ на возможные протесты Кюхлера о том, что началось наше наступление на Ленинград и он не может оставаться без резервов, Гиммлер и Гитлер просто прикажут ему замолчать, предложив обойтись собственными ресурсами. А поскольку усилить 18-ю армию можно только за счет шестнадцатой…

    – Я вас понял, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – конечно, после того, как Калигула назначил своего коня сенатором, мир уже ничем нельзя удивить. Но, товарищ Бережной, как вы думаете, значит ли это назначение Гиммлера, что Гитлер сейчас в таком же отчаянии, в каком он был в вашей истории летом 1944 года? Ведь фронт все еще под Москвой, а не под Варшавой?

    Генерал-майор Бережной пожал плечами.

    – Я не специалист и плохо разбираюсь в психологии Гитлера и ему подобных. Могу сказать лишь одно. Все происходит слишком быстро, и поражения врага следуют одно за другим. Гитлер вообще неуравновешенный тип, в свое время отравленный газами и дважды контуженный. Ситуация, при которой он станет совсем неадекватным, вполне возможна, и мы в любой момент должны быть к этому готовы.

    – Что вы имеете в виду? – заинтересовался Сталин.

    – Сумасшедший Гитлер, – ответил Бережной, – считая, что высшее командование вермахта готово ему изменить, вполне может инициировать в Германии новую «ночь длинных ножей» Это может сильно помочь нам на завершающем этапе войны. Но, спятив окончательно, Гитлер может развернуть на наших оккупированных территориях самый настоящий геноцид. Вот это очень плохо. И назначение Гиммлера командующим группой армий «Центр» – это сигнал о том, что такое развитие событий вполне возможно.

    – Товарищ Сталин, – голос Бережного дрогнул, – в случае такого развития событий я предлагаю нанести по фашистской Германии удар возмездия имеющимися в нашем распоряжении спецбоеприпасами. Уверен, что товарищ Ларионов в этом меня поддержит.

    Сталин, помрачнев, покачал головой, а потом сказал:

    – Мы обдумаем ваше предложение, товарищ Бережной. Но в первую очередь мы должны думать не о возмездии, а о том, как быстрее освободить наш народ и нашу землю от фашистского рабства. Мы очень рассчитываем на вашу помощь и поддержку в этом деле. Ведь вы и ваши товарищи всего за какие-то сорок дней сумели внести в дело нашей Победы неоценимый вклад.

    – Итак, товарищи, – Сталин подошел к столу и что-то записал в блокноте, – план операции «Молния» должен быть выполнен в те же сроки и в том же объеме, как и намечалось ранее. На сегодня все. Вы свободны, товарищи.


    19 февраля 1942 года, 00:35. Мурманск, аэродром Ваенга, 2-й гвардейский (72-й) смешанный авиационный полк Северного флота

    Днем 18 февраля на аэродроме Ваенга приземлились два прибывших из Архангельска транспортника ТБ-3, из которых под наблюдением сотрудников НКВД были выгружены полтора десятка больших деревянных ящиков. Через час после прилета «туберкулезов» на том же аэродроме приземлился пассажирский ПС-84 с двумя десятками секретных специалистов на борту, которых немедленно поселили в отдельный барак, возле которого опять же стояли бойцы НКВД.

    Еще сутками ранее на аэродром Ваенга из мурманского порта привезли столитровые железные бочки, на которых какой-то шутник краскопультом под трафарет нанес надписи большими белыми буквами: «ТС-1. Яд – не пить» и череп с костями для вящей доходчивости. Ну, не надо никому знать, особенно в кишащем англичанами и американцами Мурманске, что ужасно секретные буквы ТС-1 обозначают самый обыкновенный керосин, только тщательно очищенный. А так, почему бы слегка и не потроллить коллег из «союзных разведок» – пусть попытаются выяснить состав этой «ужасной дряни»

    А специально выделенные товарищи, откомандированные во вновь сформированный СМЕРШ из ведомства Лаврентия Павловича, пусть посмотрят, кто, кому и какие вопросы будет задавать в связи со всем происходящем. И в самом деле, товарищи Сталин и Берия весьма интересуются – есть ли у нас в доме «кроты» и где именно они водятся?

    И вот уже неделю аэродромная команда выравнивала и трамбовала взлетно-посадочную полосу, доводя ее длину до двух тысяч метров. Смысл всех этих действий был изначально малопонятен. Ходили слухи, что СССР закупил в Америке тяжелые четырехмоторные бомбардировщики В-17, и аэродром готовят для приема именно этих самолетов. Но действительность была фантастичнее любых даже самых невероятных слухов.

    Дело в том, что все эти события были лишь прелюдией перед осуществлением основной части операции под кодовым наименованием «Мгла» решение о проведении которой было принято девятью днями ранее. Выходящие на новый уровень советско-американские отношения требовали бесперебойного функционирования трассы арктических конвоев. Именно этой цели и служила переброска на Север Эскадры особого назначения. Немцы в Норвегии должны быть тише воды, ниже травы. И для этого у Северного флота теперь были все возможности.

    Но, чтобы снять все опасения американских партнеров о безопасности грузов, нужно было выбить из рук Гитлера еще один козырь. И этим козырем был притаившийся где-то в норвежских шхерах линкор «Тирпиц» В принципе, особого стратегического значения он уже не играл. Стоит ему лишь высунуть нос из Тромсе, где он сейчас отстаивался, и находящаяся поблизости «Москва» тут же успокоит его двумя-тремя своими «Вулканами» Судьба двух итальянских линкоров, сгинувших в Черном море, еще у многих на слуху. И пусть немцы строят свои корабли куда качественнее, чем итальянцы, но подрыв проникающей боеголовки в погребах уконтропупит даже такого монстра, как «Тирпиц»

    Но все это теория, а для гарантии безопасности конвоев «Тирпиц» надо прихлопнуть уже сейчас. Другие крупные немецкие корабли, которые были направлены Гитлером на север, пока находятся в длительном ремонте после полученных ими повреждений и будут отсутствовать на Арктическом ТВД от двух до четырех месяцев. А потом милости просим, господа, приходите на наше Баренцево море по одному и с вещами. Но «Тирпиц» при всем при том надо выводить из игры уже сейчас, не дожидаясь, пока в Арктике развернутся основные события. Пусть в Берлине побесятся, а в Лондоне и в Вашингтоне задумаются.

    В сложившихся условиях выполнить такую задачу способна только авиация будущего, а точнее, истребители-бомбардировщики МиГ-29К. По плану операции «Мгла» пара этих машин должна была, взлетев с аэродрома в Кратово, совершить промежуточную посадку в Ваенге, где дозаправиться, подвесить по четыре КАБ-500Кр и вылететь к Тромсе, где в данный момент отстаивается главное пугало Третьего рейха. В дальнейшем аэродром Ваенга, наряду с аэродромами в Саках и Кратово, становился одной из трех опорных баз для действий Авиационной группы особого назначения на Советско-германском фронте.

    Ровно в ноль тридцать минут ночи 19 февраля 1942 года у ВПП авиабазы Ваенга зажглись огни посадочных прожекторов. Как бы в ответ им, в черном вечернем небе низко над горизонтом вспыхнули две яркие точки. Еще несколько минут, и при полном обалдении местной аэродромной команды, по ВПП один за другим в серебристых вихрях снежной пыли промчались два стремительных стреловидных силуэта. Как только последний самолет остановился в конце полосы, прожектора тут же погасли.

    Летный состав 2-го гвардейского смешанного авиаполка, разбуженный непонятным шумом, выскочил из бараков, но не смог разглядеть ничего, кроме смутной суеты и мелькания ручных фонарей в двух стоящих на отшибе капонирах. Тем более что товарищи, по привычке называемые особистами, попросили летчиков не любопытствовать, а идти и досматривать сны. Кто там делает и что, это не их ума дело. Когда будет надо, то все и все узнают.

    Тем временем прибывшие спецрейсом специалисты извлекали из деревянных ящиков длинные, как гвозди, корректируемые противобункерные бомбы и подвесные топливные баки, а также заправляли основные и подвесные баки керосином под пробку. Сделав свое дело, эти самолеты сюда уже не вернутся. С тремя ПТБ им вполне должно хватить топлива прямо до Кратово, и еще останется кое-какой запасец. А здесь в Мурманске с рассветом должен начаться самый настоящий ад.

    Получивший нахлобучку от Гитлера Геринг погонит своих асов в новые самоубийственные атаки. Но это уже работа для совсем других летчиков, в том числе и прославленных асов 2-го гвардейского (72-го) смешанного авиаполка Северного флота. Поэтому пусть товарищи летчики спят спокойно – завтра у них будет трудный день.

    Ровно в четыре часа тридцать минут капитан Гуссейн Магомедов оторвал свой МиГ-29КУБ от ВПП Ваенги и пошел на взлет. Вслед за ним поднялся и МиГ-29К старшего лейтенанта Сергеева. Набор высоты до эшелона в пятнадцать тысяч и курс на Тромсе. Следом за ними взлетел и ПС-84 с аэродромной командой на борту. Только курс они взяли в другую сторону – их ждала Москва.

    На заднем сиденье кабины МиГ-29КУБ сидел не простой пассажир, а сам командующий Авиацией дальнего действия и доверенное лицо Сталина генерал-майор Александр Евгеньевич Голованов. Он обязан был зафиксировать результаты бомбометания и лично доложить о них Верховному. Голованову Сталин доверял, и его доклад мог оказать влияние на очень многое в разработке вооружений, в первую очередь для авиации дальнего действия.

    Ну, не могли советские дальние бомбардировщики накрывать свои цели сплошным ковром тяжелых фугасок. Самолетов, способных нести тяжелые авиабомбы на большие расстояния, было не больше сотни, а одной авиагруппой осназа войну не выиграть. Да, в Кратово уже переоснащают один Пе-8 двигателями М-82 с высотными нагнетателями. Но ему нужно будет соответствующее вооружение, чтобы сотня советских Пе-8 по боевому воздействию не уступала тысячам американских летающих крепостей.

    Перед самой войной в СССР уже велись работы по созданию дистанционного управляемого оружия. Можно вспомнить неудачную королевскую зенитную ракету, за которую он сел, как растратчик, или вполне удачный вариант переделки устаревшего бомбардировщика ТБ-3 в дистанционно управляемый самолет-«брандер» В пятисоткилограммовую бомбу оборудование для дистанционного телеуправления от ТБ-3 не влезет. Но, как обещали разработчики, с бомбами весом от двух тонн и выше можно попробовать поработать.

    Сказать честно, Александр Евгеньевич эту идею воспринял положительно. Дело оставалось за испытанием. Тут и подвернулся тот самый «Тирпиц» чтоб он был неладен. Несчастливое название для немцев. Береговую батарею под Констанцей, носившую то же название, МиГи уже разбомбили. Теперь настала очередь линкора.

    От Мурманска до Тромсе по прямой всего-то около пятисот километров. Ну, а линия фронта, считай, вообще рядом. Поэтому оба МиГа сперва взяли курс на север, намереваясь по широкой дуге обогнуть мыс Нордкап, чтобы раньше времени не всполошить немецкое ПВО.

    Во время полета пилоты молчали. Говорить было не о чем – надо было работать. Норвегию обогнули благополучно. Специалисты службы радиоперехвата на «Москве» доложили, что об обнаружении советских самолетов вражеских сообщений не поступало. В пять утра, примерно в сотне километров от цели, оба МиГа форсировали двигатели, и зашли на цель в пологом снижении обгоняя свой собственный звук. КАБы положено бросать с высоты не больше пяти километров. Этот прием, уже столько раз применявшийся нашими летчиками против немцев на юге, делал их первую атаку абсолютно внезапной и неотразимой. Зимняя ночь в Арктике может быть либо звездной и морозной, либо такой же морозной, но метельной. Третьего не дано. Сейчас как раз был первый вариант. Колючие звезды, пляшущие в небесах всполохи северного сияния и видимость – миллион на миллион.

    Там внизу спали ничего не подозревавшие фрицы на «Тирпице» спал в своей каюте первый и последний командир линкора капитан цур зее Фридрих Карл Топи. Дремали дежурные расчеты зенитных батарей, дубели от мороза на своих постах наблюдатели, вслушивались в тишину полярных просторов немецкие звукометристы. Но ни звука не доносится с небес. А смерть уже рядом. Помните, фрицы, 22 июня – тогда ваши летчики тоже убивали спящих…

    Когда до «Тирпица» оставалось всего восемь километров, корректируемые бомбы отделились от своих держателей и нырнули вниз. Били дуплетом. Бомбы, сброшенные капитаном Магомедовым, были нацелены в район носовых башен ГК А и В, старший лейтенант Сергеев ударил по кормовым башням С и D. Именно там удар относительно небольших по калибру пятисоткилограммовых корректируемых бронебойных авиабомб мог вызвать детонации боекомплекта.

    Бомбы приближаются к цели, направляя свой полет движениями рулей. Потом, почти одновременно, видны четыре яркие вспышки на палубе «Тирпица» А еще мгновение спустя носовая часть линкора превратилась в настоящий вулкан. Только одна бомба из четырех ударила в палубу сразу за барбетом башни Bruno, разворотив элеваторы, прошила наискосок подбашенное отделение, и лопнула в снарядном погребе. Взрыв полного боекомплекта разорвал переборки, подкинул башню Bruno вверх и вызвал вторичную детонацию в башне Anton. Из трех других бомб одна поразила боевую рубку, вторая – крышу башни D, третья – пробила палубу в кормовой части, и взорвалась под килем, вызвав хотя и значительные, но не смертельные повреждения.

    Но вот взрыв двух полных погребов ГК – это уже не лечится. Линкор «Тирпиц» повалился на левый борт и лег на грунт с креном в сорок пять градусов, выставив на поверхность часть палубы и надстройки.

    Немецкие зенитчики спохватились лишь спустя несколько минут, паля из всех стволов в белый, то есть в черный свет как в копеечку. Но, как говорит народная цыганская пословица, поздно запирать конюшню после того, как мы в ней уже побывали. Auf Wiedersehen…

    Тот из немецких моряков, кто не был убит сразу, захлебнулся в кромешной темноте от хлынувшей внутрь ледяной воды. Из двух тысяч шестисот человек экипажа спастись удалось лишь двумстам тридцати двум матросам и пятнадцати офицерам. Погибли командир корабля, старший офицер и главный механик. Еще двадцать восемь человек из числа спасенных впоследствии скончались в госпитале от переохлаждения. «Тирпиц» же восстановлению не подлежал и годился лишь на патефонные иголки…

    Увидев внизу яркую вспышку капитан Магомедов по СПУ вызвал пассажира:

    – Товарищ генерал-майор, цель поражена. Разрешите вместо второго захода атаковать запасную цель!

    Генерал-майор Голованов еще раз посмотрел вниз и принял решение. Действительно, делать второй заход на груду металлолома, в которую превратился германский линкор, не имело никакого смысла. Особенно, если учесть цену, а точнее, бесценность каждой такой управляемой бомбы. В то же время посадка самолета с бомбами на борту абсолютно исключена. Для того чтобы с пользой освободиться от бомбового груза, который стал излишним, и был составлен список запасных целей.

    Генерал-майор подумал и сказал в СПУ:

    – Курс на Турку, товарищ капитан. Тем более что это нам почти по пути. Порадуем господина Маннергейма, утопив у него последний броненосец береговой обороны – как там его, «Вяйнемяйнен» Пусть радуется, как и его союзник – Гитлер.

    Ровно в шесть тридцать пять оба МиГа благополучно приземлились на аэродроме в Кратово. Операция «Мгла» была выполнена на сто пятьдесят процентов. В пучине полярных вод исчезло вечное пугало британского флота, а в гавани Турку перевернулся кверху дном финский броненосец. Капитан Магомедов и старший лейтенант Сергеев были награждены орденами Ленина, а советские разработки корректируемых планирующих бомб получили поддержку руководства страны. Новому оружию авиации дальнего действия быть.

    В Европе же царили совсем другие настроения. Гитлер в очередной раз проистерил перед своими бонзами в «Вольфшанце» По итогам двухчасового разноса гросс-адмирал Эрик Редер переехал в тюрьму «Моабит» а командующим немецким флотом был назначен гросс-адмирал Дениц, «папа» всех немецких подводников.

    Велика была также и растерянность первого лорда британского Адмиралтейства сэра Дадли Паунда. Русские опять умудрились незаметно снять с шахматной доски еще одну немецкую фигуру причем на этот раз ферзя. Что он теперь должен докладывать новому премьеру Клементу Эттли?

    Как в новых условиях должен действовать Роял Нэви, ослабленный после сражения у Лиссабона и потерь на Дальнем Востоке? Все шло по какому-то жуткому плану составленному в Москве. И в Лондоне буквально кожей ощущали, что Британии в этом плане совсем не было места. Разбуженный русский медведь вылезал из берлоги и под красным знаменем коммунизма намеревался прошагать по всей Европе.

    В Вашингтоне Рузвельт, узнав об уничтожении «Тирпица» только удовлетворенно хмыкнул и поставил галочку в лежащем на столе блокноте.

    – Дядя Джо держит слово, – сказал американский президент своему помощнику, – кажется, с ним можно иметь дело.

    Время стремительно неслось вперед, словно горная лавина, и остановить ее уже было невозможно.


    22 февраля 1942 года, полдень. Нью-Йорк. Джулиус Роберт Оппенгеймер, профессор Университета Бэркли (Калифорния)

    И зачем только я послушал эту глупую Китти, которая настояла, чтобы я поехал с ней в этот проклятый Нью-Йорк. Но как известно, женщина может своим нытьем заставить любого мужчину сделать именно то, что ей хочется. Тем более, если эта женщина – твоя супруга. Спорить в подобных случаях просто бесполезно.

    Единственно, что меня утешило – в Нью-Йорке был в это время мой старый знакомый, физик-эмигрант из Германии Лео Сциллард, который вместе с Ферми занимается «цепной реакцией» Чертовски интересная штука, надо обязательно поболтать об этом с Лео.

    В Нью-Йорк мы отправились поездом, поскольку сейчас, из-за войны, введены не только карточки на продукты, но и ограничения на продажу бензина и резины для автомобиля. Просто смешно – радио и газеты ежедневно призывают граждан Соединенных Штатов пользоваться личной автомашиной только для поездок на работу. А также рекомендуют брать попутчиков, чтобы экономить бензин. Вон, в сегодняшнем номере «Нью-Йорк таймс» к примеру, написано, что «каждое незанятое место равносильно тому, что оно занято японцем» Бред какой-то!

    Тут же в газете напечатаны не менее бредовые заметки, вроде этой: «Супруга подала на развод из-за того, что ее муж, обожая бифштексы, съел всю говядину, которая была получена на семью по карточкам» А вот заметка про таинственное убийство какого-то полковника Лесли Гровса, занимавшегося в военном министерстве строительными подрядами. Репортер полагает, что это дело рук мафии – ворочая огромными деньгами, этот полковник наверняка имел дело с «крестными отцами» и не смог поделить с ними украденные у налогоплательщиков деньги. Обычная история. Такова судьба всех тыловых крыс.

    Перечитав хронику боевых действий, я задумался. Сводки с фронтов не очень радовали, но все же… Джерри, например, напирали на русских, но те не оставались в долгу и давали им сдачи. Совсем недавно авиация русских каким-то образом дотянулась до Норвегии и вдребезги разбомбила там самый мощный немецкий линкор «Тирпиц» Говорят, этот людоед Адольф до сих пор в шоке. Это был самый сильный нацистский корабль на сегодняшний день, брат-близнец того самого «Бисмарка» который перепугал до смерти британцев год назад и потребовал для своего уничтожения целой британской эскадры.

    На Тихом океане, после позора Перл-Харбора, джапы продолжают теснить наших доблестных морских пехотинцев, как чума расползаясь от острова к острову. Уже пала британская крепость Сингапур, японский флот нацелился на Яву. Вопрос с нашими войсками на Филиппинах остается открытым, но похоже, они уже выдыхаются.

    Я бросил на стол газету. Конечно, надо сделать все, чтобы победить нацистов и их японских союзников. Но британцы пока сидят безвылазно на своем острове и воюют с немцами и итальянцами в Северной Африке. Причем похоже, этот хитрый лис Роммель переигрывает их вчистую. Тем временем в Азии японцы договорились с королем Таиланда – так теперь стали называть Сиам, и уже лезут в Индию, отчего англичане трясутся от ужаса, опасаясь, что «жемчужина британской короны» безвозвратно уплывет из их жадных рук.

    Только русские всерьез воюют с нацистами, в обледеневших степях и засыпанных снегом лесах одну за другой перемалывая дивизии гуннов и нанося им огромные потери. В газетах пишут о страшных сражениях в тридцатиградусные морозы, когда голая кожа в одно мгновение пристает к промерзшей танковой броне. Если честно, то я симпатизирую этим русским. И не только потому, что они воюют против нацистов, поставивших своей целью истребить всех евреев в мире. Мне нравятся их политические взгляды.

    Нет, я, конечно, не член коммунистической партии, но многие мои друзья – коммунисты. Даже родной брат Фрэнк недавно сказал мне, что собирается вступить в компартию. И при этом все мои знакомые коммунисты – глубоко порядочные люди. К тому же некоторые реформы нашего нынешнего президента были очень похожи на те, о которых говорили мои «красные» приятели.

    Даже моя Китти, второй муж которой погиб, сражаясь с нацистами в Испании, тоже, кажется, коммунистка. Впрочем, ложась с ней в постель, я меньше всего думаю о ее политических взглядах. Мы с ней поженились в ноябре 1940 года, и в мае 1941 года у нас родился сын, которого мы назвали Питером. Я ни о чем не жалею. Вот и сейчас я смотрю на нее и не могу нарадоваться.

    Прибыв в Нью-Йорк, мы расположились в одной небольшой, но уютной гостинице на Манхэттене. Китти думала отвести меня в Метрополитен-музей и посмотреть на небоскребы на Уолл-стрит, но я хотел немного отдохнуть, и она одна умчалась делать покупки. Я же позвонил по телефону, который мне сообщил в телеграмме Лео Сциллард, и сообщил тому о своем приезде.

    Через полчаса он был у меня. Правда, приехал не один. С ним был незнакомый мне мужчина – среднего роста, плотный, с улыбкой на лице и свежим шрамом над левой бровью. По манерам держаться и по не скрываемой под обычным костюмом строевой выправке, мне стало ясно, что приятель Лео, назвавшийся Майклом, военный. Он, правда, этого и не скрывал. По его акценту было понятно, что мой новый знакомый – иностранец. Действительно, Майкл оказался русским офицером, который воевал против джерри в Крыму и после ранения на фронте и излечения был направлен в командировку в США.

    В октябре прошлого года наш президент распространил на Россию действие закона о ленд-лизе, и русские прислали специальную комиссию, которая должна была вместе с нашими военными определить – что им нужно в первую очередь для войны с нацистами. Одним из членов этой комиссии был и капитан Михаил Крылов. Или Майкл, как он просил называть себя на американский манер.

    Мы поговорили о боевых действиях против немцев, о том, как нацисты истребляют мирное население на захваченной ими территории. То, что рассказал Майкл, меня потрясло. Я, конечно, уже знал из сообщений нашей прессы о расстрелах евреев и пленных, которые практикуют джерри, но одно дело прочитать об этом в газете, другое – услышать от человека, который видел все эти ужасы своими глазами.

    У меня сжались от гнева кулаки. По натуре я человек добрый, иногда даже слишком, но тут я не выдержал:

    – Надо разбомбить всех этих мерзких нацистов, да так, чтобы ни один из них не уцелел! – воскликнул я. – Если их не остановить, они погубят весь мир!

    Майкл вздохнул и как-то странно посмотрел на меня. Немного помолчав, он перевел разговор на более мирную тему. Из этого я сделал вывод, что все, что нам известно о зверствах джерри, чистая правда.

    Тут пришла Китти, а вслед за ней вошел бой в гостиничной ливрее, неся пакеты с покупками. Похоже, что Китти все-таки совершила свой большой поход по нью-йоркским универмагам.

    Она с ходу включилась в нашу беседу. Майкл, несмотря на то что был военным, оказался галантным кавалером. Он просто очаровал мою супругу. Китти даже начала строить ему глазки, но заметив мой неодобрительный взгляд, стушевалась и стала вести себя более сдержанно. Ну, в самом деле, ей не надо забывать, что она далеко не девочка, а солидная замужняя женщина.

    Уловив заминку в разговоре, Майкл предложил совершить сегодня вечером небольшую морскую прогулку. В гавани Нью-Йорка, неподалеку от Статен-Айленда мы должны были пересесть на уже переданный советскому военно-морскому флоту спасательный катер и отправиться на нем в небольшой – три-четыре часа – прибрежный вояж, не отходя далеко от самой гавани. Погода была хорошая, и мне захотелось подышать свежим морским воздухом в компании приятных мне людей. Лео, кстати, тоже решил присоединиться к нам. Китти, естественно, мы брать с собой не стали – я знал, что ее сильно укачивало, к тому же женщина на борту корабля – это плохая примета.

    На такси мы быстро добрались до гавани и там пересели на паром, который регулярно ходил до Статен-Айленда. Мы благополучно доплыли до острова и там поднялись на борт советского корабля. Признаюсь честно, мне было волнительно познакомиться с теми, кто уже успел повоевать с нацистами, – а судя по наградам и лицам моряков, которые нас встретили, им уже довелось понюхать пороху. Майкл о чем-то переговорил по-русски с капитаном, катер отдал швартовы и вышел в море.

    Стоя на палубе, я с гордостью смотрел на остров Либерти и взметнувшую в небо факел статую Свободы – славный символ нашего государства. Но тут ко мне подошел Майкл и, взглянув на меня, спросил, не холодно ли мне, после чего пригласил в кубрик, где можно было выпить горячего чаю или чего покрепче. Вообще я не любитель спиртного, но подумав, решил, что рюмка виски или хорошей русской vodka сегодня бы мне не помешала.

    Лео уже был в кубрике и с интересом рассматривал военный журнал на русском языке, где были фотографии трофеев, захваченных у нацистов, и снимки военной техники русских на фоне нескончаемых колонн немецких военнопленных, уныло бредущих в русский тыл. Должно быть, им очень не хотелось попасть прямиком в Сибирь. Но в Россию их никто не звал, так что они получили то, что заслужили.

    Были там и фотографии тех их приятелей, которым повезло куда меньше. Горы трупов в серых шинелях, которых русские собрали со всей округи, чтобы захоронить в братских могилах. Как сказал Майкл, глядя на эту кучу мертвых джерри, «кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет»

    Тыкая пальцем в журнал, Лео начал задавать вопросы, и Майкл стал нам рассказывать о новой русской военной технике. Причем оказалось, он неплохо разбирался не только в военном деле, но и в физике. В том числе знал он и о последних открытиях в области строения ядра атома и в квантовой теории. Удивительно, этот русский капитан спокойно рассуждал о таких вещах, о которых в Америке знает не каждый университетский профессор!

    Меня разбирало любопытство – что это за военный такой, и откуда он знает то, что является пока тайной за семью печатями?

    Майкл, заметив мой недоуменный взгляд, неожиданно подмигнул мне:

    – Джулиус, вы удивлены? – спросил он. – Вы думаете про себя – откуда простой русский капитан столько знает – не так ли?

    Я вынужден был сознаться, что действительно ломаю голову, пытаясь разгадать эту загадку.

    – Дружище, – сказал мне Майкл, подмигнув, – как говорил принц датский Гамлет: «There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy» – Потом он вдруг стал необычайно серьезным и произнес: – А что, если я скажу вам, Джулиус, что уже существуют двигатели, работающие на энергии деления ядра атома?

    Я ошарашенно посмотрел на Майкла, не понимая, то ли он шутит, то ли говорит всерьез. Лео тоже бросил рассматривать журнал и начал прислушиваться к нашей беседе.

    А Майкл тем временем продолжил:

    – Мистер Оппенгеймер, в СССР уже построен реактор, в котором выделяемая во время цепной реакции энергия деления ядра атома совершает работу, достаточную для того, чтобы неограниченно долго двигать в толще воды с огромной скоростью большую подводную лодку. Подводную лодку, которой не надо заправляться топливом, и которой не требуется всплывать на поверхность, для того чтобы глотнуть воздуха, так как она способна добывать кислород прямо из морской воды. Подводную лодку, дальность которой не ограничена ничем, кроме границ суши и моря.

    – Не может этого быть! – не сговариваясь, воскликнули мы с Лео. – При нынешнем уровне науки такой двигатель и такую подводную лодку просто невозможно построить в этом мире!

    – А если он был построен не в этом мире? – с усмешкой посмотрел на нас Майкл.

    У меня подкосились ноги. Я понял, что или этот странный русский капитан так неудачно шутит, или… Поверьте, кроме физики я занимался еще кое-чем. Например, в 1933 году выучил санскрит и перечитал всю «Бхагават-гиту» В этой священной книге индуистов я узнал о множественности миров, о путешествии во времени и пространстве. И то, что говорил мне сейчас этот странный русский…

    Внезапно появившееся в Черном море корабельное соединение под Андреевским флагом, стремительные, как молния, таинственные самолеты, за наделю поставившие на колени люфтваффе, неуязвимые танки, которым не страшны снаряды немецких пушек, и армейские офицеры, по уровню знаний физики превосходящие нашего профессора…

    – Майкл, – сказал я, облизывая пересохшие вдруг губы, – скажите мне, ради всего святого – вы пришли к нам из будущего?

    Капитан как-то странно посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло даже что-то вроде уважения.

    – Да, Джулиус, – спокойно ответил он, – вы правильно догадались, я, точнее мы, из будущего. Мы уже бросили свой меч на весы войны, и теперь крах нацизма произойдет быстрее, чем это случилось в нашем прошлом. Многие из тех, кто погибли в той истории, которую мы знали, останутся живы, и это заставляет нас сражаться еще яростнее.

    – Майкл, – взмолился я, – скажите мне, какое оно это будущее?

    Русский капитан печально посмотрел на нас, и только сейчас я понял, что перед нами сидит смертельно уставший человек.

    – Джулиус, Лео, а вы уверены, что хотите это знать? – спросил он нас. Мы с Лео закивали головами, и Майкл продолжил: – В этом будущем, господа физики, по всему миру работают атомные электростанции, производящие огромное количество энергии, по северным морям плавают ледоколы с атомными двигателями, способные расколоть любые льды. В этом будущем ученые могут заглянуть в такие тайны, в которые даже такие гениальные физики, как вы, Джулиус, и вы, Лео, еще не заглядывали.

    И в то же время в этом будущем по всему миру миллионы людей живут впроголодь, а ваша страна развязывает войны ради выгоды кучки дельцов с Уолл-стрит. Да что там мир, в самой Америке, если вы помните времена Великой депрессии, сотни тысяч людей теряют работу и умирают с голоду. И все это под сенью статуи Свободы и звездно-полосатым флагом. Немыслимое богатство одних и немыслимая нищета других – вот что такое мир нашего будущего.

    Мы с Лео ошарашенно молчали, та горечь, с которой говорил этот русский, свидетельствовала о его искренности.

    – Ради всего святого! – воскликнули мы оба. – Мы хотим знать, как это все получилось! Позвольте нам познакомиться с вашими знаниями.

    – Джулиус, – сказал мне русский капитан, – вы должны понять, что поведав о нашем существовании и о тех открытиях, которые будут совершены в будущем, мы уже просто не имеем права вас отпустить назад. Тем более что там, в вашем прошлом, вы уже создали для Америки оружие страшной разрушительной силы, которое она попыталась использовать для достижения мирового господства. А когда вы стали протестовать против этого, то вас обозвали «красным» и выкинули вон как подозрительный элемент. Ну, а ваши ученики, не испытывавшие таких сомнений, продолжали делать для Америки одну бомбу разрушительнее другой.

    – Что, была еще одна война? – спросил я. – Между Америкой и Советами?

    – Да нет, – отмахнулся Майкл, – бог миловал. Но еще неизвестно насколько. Сейчас советское правительство осознает угрозу, которую несет военное применение секретов атома, и намерено избежать ее любым путем.

    – Вы хотите сказать… – начал было Лео, но Майкл перебил его:

    – Да, мистер Сциллард, вы совершенно правы, мы можем предложить вам лишь одно. Или вы получаете доступ ко всем знаниям будущего и вместе с советскими учеными работаете над их мирным применением. Только при этом вы будете вынуждены до конца дней своих находиться под контролем наших спецслужб, дабы не сообщить доверенное вам кому-то постороннему, или…

    Я даже вспотел от всего услышанного.

    – Но как же моя жена? – спросил я. – Ее я тоже никогда не увижу?

    – Нет, почему, мы все прекрасно понимаем, – спокойно ответил мне Майкл, – вы сейчас напишете ей письмо, мы перевезем ее и вашего малыша к вам, и вы будете жить вместе, как обычная советская семья, – он усмехнулся, – а вот с Джин вы уже вряд ли увидитесь…

    Я чуть не поперхнулся от неожиданности – откуда Майкл знал о моей любовнице? Потом, вспомнив, что он из будущего, и, следовательно, наше прошлое и настоящее ему хорошо известно, успокоился.

    – Я готов, Майкл, пусть будет так. Как доктор Фауст, я готов отдать свою душу за знания, которые не известны еще никому в этом мире. Станьте же моим Мефистофелем!

    Лео с одобрением посмотрел на меня и кивнул, словно соглашаясь с моими словами.

    – Хорошо, – сказал нам капитан из будущего. – Только мы не губим души, а спасаем их. В этом мире вашу совесть уже никогда не будет мучить мысль о трехстах тысячах мирных японцев, заживо сгоревших в атомном пламени ради того, чтобы Америка смогла продемонстрировать всему миру свои ядерные мускулы, – Майкл посмотрел на часы. – Ну, а сейчас мы выйдем на палубу и будем ждать, когда всплывет атомная подводная лодка, на которой мы отправимся в Россию. Там вы узнаете всё…


    22 февраля 1942 года, полночь. Ленинградская область. Северо-Западный фронт, 11-я армия РККА. разъезд Крюково

    Командир ГОТМБ-1 осназ РГК генерал-майор Бережной

    Вот и кончился наш недолгий тыловой отдых. Техника прошла полную ревизию и средний ремонт. Стоящие на вооружении бригады Т-34 и КВ перевооружились на новую удлиненную 76-мм пушку, а новобранцы, прибывшие вместо убитых и раненых, прошли первичные тренировки. Бригада стала еще сильнее и сплоченнее. Леонид Ильич говорит, что бойцы рвутся в бой. Что есть, то есть, наш отдых уже всем изрядно поднадоел, и люди просто рвутся в бой.

    Четыре дня назад первые подразделения бригады начали грузиться в эшелоны на станции Кубинка. Это танкисты и мотострелки. Артиллеристы убыли для поддержки отвлекающих операций раньше. За сутки до начала погрузки основной части бригады бойцам в клубе показали нарезку из фильмов про блокаду Ленинграда. Куски леденящей душу хроники из наших архивов и то, что снимали фронтовые операторы в этой реальности. Теперь все уверены, что нас отправляют именно туда – освобождать от блокады колыбель революции. Это и так, и не совсем так. Конечный замысел операции «Молния» предусматривает снятие блокады Ленинграда, но только как составную его часть.

    На самом же деле замысел ее гораздо шире и подразумевает нанесение группе армий «Север» такого же тяжелого поражения, как то, что уже понесла группа армий «Юг» У нас есть еще месяц, пока вермахт, истощенный летне-осенним рывком на восток, окончательно не восстановит свою боеспособность. Мы воспользовались этим фактором во время проведения «Полыни» воспользуемся им и сейчас. Как там учил Суворов: маневр, быстрота и натиск. Ну, и огонь, конечно, причем максимальный.

    Поскольку скрытность передвижения – это наше все, то техника вывозится из Кубинки в специальных вагонах-обманках, где вокруг платформы с танком или самоходкой, сооружен дощатый макет теплушки. Для разведки противника мы по-прежнему находимся в Кубинке. Чтобы в ведомстве Канариса ничего не заподозрили, по мере того как наша бригада оставляет базу, на ее место переводятся выводимые на переформирования и пополнения танковые части Западного фронта. Потрепаны они сильно, некоторые танковые батальоны существуют лишь на бумаге, поскольку в них не осталось ни одного танка. Здесь они будут ремонтироваться и пополняться. А до тех пор, пока не получат новую технику, в танковом парке будут стоять закрытые брезентом фанерные макеты. Мы же идем на фронт для того, чтобы побеждать.

    Сейчас на разъезде Крюково военные железнодорожники организовали временную станцию разгрузки. Благо что от морозов земля звенит, как железо, и рельсы со шпалами на нее можно класть без балласта. Все это, конечно, временно. Придет весна, и здешние болота поплывут, как кисель. Но мы не собираемся ждать до весны.

    Полночь. Тусклые огоньки светомаскировочных фонарей. Тяжелый паровоз ФД, окрашенный известкой в белый цвет, фыркает, будто не верит, что дотянул свой груз до конечной станции. В первом эшелоне со мной следует штаб бригады и первая рота комендантского батальона. Остальные составы с техникой вытянулись в нитку от самой Кубинки до этого разъезда, расположенного в десятке километров от Старой Руссы.

    Раз прибыли, значит надо идти знакомиться с местным начальством. Времени на сантименты нет – как всегда сроки сосредоточения предельно жесткие. Даже если противник узнает о нашем присутствии в этих лесах и догадается об его истинном смысле, из-за отсутствия времени у него не останется никакой возможности принять соответствующие меры. Ну а дальше, как говорится, смелость города берет.

    Эшелон только-только остановился, а вдоль насыпи уже вытянулась цепочка одетых в белые полушубки сотрудников НКВД, вышколенных теперь уже старшим майором Санаевым. Вот ведь как оно бывает – прошло всего полтора месяца, как мы воюем вместе с этими людьми, а нам они уже как родные. Не деды – братья. Большая часть из них была с нами с Евпатории, меньшая – присоединилась к нам в лагере под Армянском, остальные – в Кубинке. Последних сейчас бьет мандраж – это их первая операция в составе мехбригады осназа. Они еще не испытали пьянящего чувства победы.

    Кстати, по внешнему виду станции видно что, недавно на ней разгружались эшелоны. Снег истоптан конскими копытами, забросан заиндевевшими комками навоза, и покрыт следами гусениц артиллерийских тягачей и танков. Насколько мне известно, бригада Катукова убывает к месту сосредоточения раньше нас. Также понятно, что совсем недавно тут выгружался артполк РВГК и, возможно, не один. Старая Русса – это ключ, который откроет ворота, в которые хлынут части Красной армии, и окончательно разгромят Группу армий «Север»

    К штурму города командование РККА готовится основательно. По плану сюда должны быть переброшены артиллерийские части, высвободившиеся после завершения активной фазы операции «Центавр» Тут советские сверхтяжелые гаубицы Б-4 должны будут, как орехи, колоть немецкие укрепления. Ведь при наличии наших систем управления огнем и корректировке с помощью беспилотников, потребность в количестве орудий и в боеприпасах падает сразу на два порядка.

    Не успели мы с Леонидом Ильичом отойти от вагона на несколько шагов, как нарвались на «комитет по встрече» Командующий 11-й армией генерал-лейтенант Василий Иванович Морозов внешне был очень похож на киношного генерала Серпилина в исполнении артиста Папанова. Такой же трагической, как и в кино, была и его судьба в начале войны находящейся под его командованием 11-й армии.

    Утром 22 июня на не успевшую развернуться армию обрушилась немецкая 3-я танковая группа генерала Гота, наступавшая с севера через Вильнюс на Минск. А в тылах армии вспыхнуло антисоветское восстание литовских националистов, и частей бывшей буржуазной литовской армии. Кстати, не все литовцы оказались гнидами. Около четырех тысяч бойцов и командиров вышли из окружения вместе с остатками 11-й армии, и в дальнейшем составили костяк 16-й Литовской стрелковой дивизии, ставшей в нашей истории Краснознаменной, и получившей почетное наименование Клайпедской.

    Рядом с ним был командующий Северо-Западным фронтом генерал-майор Горбатов. Нередкий сейчас случай, когда подчиненный старше званием, чем начальник. Вот, например, еще, во время проведения второй части операции «Полынь» маршал Буденный, командовавший 1-м конно-механизированным корпусом, подчинялся генерал-лейтенанту Василевскому. И ничего.

    Генерал-майор Горбатов личность весьма примечательная. Был посажен при Ежове в 1938-м, освобожден из заключения в ходе бериевской реабилитации в марте 1941-го. В начале войны командовал 25-м стрелковым корпусом. После его разгрома под Витебском генерал вместе со сводной маневренной группой еще четыре дня удерживал Ярцево. Потом был тяжело ранен и эвакуирован в Москву.

    После излечения с 1 октября 1941 года командовал 226-й стрелковой дивизией на Харьковском направлении. Дивизия отличалась дерзкими маневренными действиями. Потом, в середине января по нашей наводке был из комдивов переведен сразу в командующие Северо-Западным фронтом. Вот так просто, раз – и в дамки. Хотя товарищ Сталин больше судил не по нашим словам, а по тому боевому пути, который этот человек прошел в нашей истории. Для того, чтобы операция «Молния» увенчалась таким же успехом, как и «Полынь» было необходимо, чтобы Северо-Западным фронтом командовал человек той же формации, что и осуществлявшие «Полынь» генералы Василевский с Рокоссовским. Горбатов же для этой роли подходил почти идеально. Мы с ним оба дерзкие и удачливые, что называется – два сапога пара.

    Сошлись мы в двух шагах от насыпи.

    – Здравствуйте, товарищи генералы, – сказал я, по очереди пожимая им руки. – Я командующий 1-й гвардейской тяжелой механизированной бригадой осназа, генерал-майор Вячеслав Бережной. А это мой заместитель по политчасти и правая рука – бригадный комиссар Леонид Брежнев.

    – Здравствуйте и вы, товарищ Бережной, – пожал мне в ответ руку командующий 11-й армии, – скажите, а операция «Центавр» – это была ваша идея?

    – Решение принимал лично товарищ Сталин, – ответил я, – а идея была моя. Без разблокирования транспортных путей в направлении Старой Руссы планируемое нами в дальнейшем наступление просто не могло состояться.

    Генералы переглянулись, а потом Василий Иванович Морозов сказал:

    – Мы тут с товарищами сразу об этом догадались. Уж больно все аккуратно было сделано. Не наш стиль. У нас если наступление, так это свежие маршевые роты со штыками наперевес на пулеметы пустить, авось кто-нибудь да и прорвется, – он посмотрел на Горбатова, – это я не про тебя, Александр Васильевич, говорю, ты как раз не из этих. А тут и дорогу от немцев освободили, и людей потеряли мало. – Генерал-лейтенант Морозов снова пожал мне руку. – Не могу вас не поблагодарить, Вячеслав Николаевич, нам эта железная дорога была нужна как воздух.

    – Не стоит благодарить, – ответил я. – А на будущее стоит помнить, что при наших наступлениях немцы всегда стараются удерживать за собой опорные пункты с проходящими через них коммуникациями. Так было со Славянском на юге, так было со шверпунктами Лычково – Кневицы, ликвидированными при проведении операции «Центавр» Таким же опорным узлом, только для шоссейных дорог, является Демянск.

    А самое главное то, что подобную же роль для немецкой обороны играют укрепления, возведенные ими вокруг Старой Руссы. Через них проходит стратегически важная для нас железная дорога Валдай – Старая Русса – Дно – Псков.

    Я достал из планшета лист бумаги с директивой Верховного и отдал ее генералу Горбатову.

    – Должен вам сообщить, что концентрирующиеся под Старой Руссой одна механизированная и одна танковая бригады осназа, а также 1-й и 2-й кавалерийский корпуса не будут участвовать в операции «Вега» по освобождению Старой Руссы, а должны уйти в глубокий рейд в направлении Дно – Псков. Задача 11-й армии и поддерживающих ее частей Северо-Западного фронта состоит в том, чтобы как можно скорее уничтожить обороняющую Старую Руссу немецкую 18-ю пехотную дивизию и обеспечить нашим резервам прямой доступ с помощью железной дороги к Псковскому плацдарму. Товарищ Сталин считает, что «концерт должен состояться точно по расписанию»

    Прочитав директиву, генерал Горбатов кивнул и, сложив бумагу вчетверо, спрятал ее за отворот полушубка.

    – Получив сообщение о вашем прибытии, я ожидал что-то подобное. Ваша бригада, Вячеслав Николаевич, совсем не штурмовая, а, как бы это сказать, мобильная. Вот штурмовые батальоны, которые к нам тоже перебрасывают с юга – это совсем другое дело. Ну что же, так даже лучше. Как дойдете до Пскова, так передайте привет генерал-полковникам Георгу Кюхлеру и Эрнсту Бушу.

    – По нашим данным, штаб 16-й армии расположен на станции Дно, – заметил я. – Если все пойдет, как надо, то уже через несколько часов после начала операции эта армия будет обезглавлена. В настоящий момент главной задачей при разгрузке частей осназа на разъезде Крюково и переброске их на плацдарм за рекой Полнеть, а также в сосредоточении у деревни Вороново, является полная скрытность.

    Эшелоны будут прибывать по ночам вплоть до ноля часов двадцать пятого февраля. Об истинной цели операции до ее начала вы не имеете права говорить даже начальникам своих штабов. Для всех, кроме нас троих, это должен быть только штурм Старой Руссы, и только. Должен вам сказать, что в Москве всей информацией по стратегическому замыслу операции владеют лишь два человека. Это исполняющий обязанности начальника Генерального штаба генерал-лейтенант Василевский и Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин.

    То, что по этому поводу будут думать прочие армейские начальники, не должно иметь для вас никакого значения.

    – Понятно, – кивнул генерал Морозов, – каждый солдат должен знать свой маневр. Но кроме него больше никто. Поскольку о районе сосредоточения вашей бригады нас предупредили заранее, инженерно-саперный батальон уже проложил просеку и подготовил ледяную гать через реку Полнеть.

    Обернувшись, командующий 11-й армией махнул рукой, и от ожидающей в стороне кучки командиров, загребая валенками снег, к нам подбежал плотный низенький тип в белом командирском полушубке.

    – Вот, – сказал командарм Морозов, – это командир того батальона, майор инженерной службы Жерехов. До завершения сосредоточения вашей бригады на исходных позициях передаю его батальон в ваше распоряжение. Если что не так, то пусть исправляют…


    23 февраля 1942 года, ночь. Ленинградская область, 54-я отдельная армия РККА. Линия фронта под Синявино. Операция «Игла»

    Пятьдесят четвертую отдельную армию с полным правом можно было бы назвать забытой. Дальний медвежий угол советско-германского фронта; местность, не приспособленная для ведения активных боевых действий: реки, леса, болота, бездорожье… Скверное снабжение и сильная, противостоящая ей группировка немецко-фашистских войск, осаждающая Ленинград. Выстроенные немцами долговременные оборонительные сооружения на шлиссельбургско-синявинском выступе не оставляли советской пехоте никаких шансов на прорыв.

    Но однажды все изменилось. В битве, развернувшейся далеко на юге, без остатка сгорели две полевых и одна танковая армии вермахта. Еще одна армия была вдребезги разгромлена и, потеряв командующего, отошла к стенам Харькова.

    Результатом этой эпической битвы стало то, что немецкому командованию пришлось решать, чем заткнуть дыру протяженностью почти в пятьсот километров и возместить потери личного состава в триста тысяч солдат и офицеров. Резервов не было, все, что ОКХ сумело накопить к середине января, было отдано Гудериану и бесславно сгорело в кровавой бойне под Чаплинкой. Части, спешно переброшенные из Франции на Восточном фронте, буквально за несколько дней вымерзали от лютых морозов, да и сколько их было в этой самой Франции? На фронт были брошены учебные батальоны пехотных дивизий, но и этого оказалось мало. Тогда командующий группой армий «Юг» пошел с шапкой по соседям – подайте, мол, нищему на пропитание…

    На пропитание подали, но за счет снятия боеспособных частей, в первую очередь с Ленинградского направления, которое в ОКХ считалось спокойным. Собранные с миру по нитке двести тысяч немецких солдат вытянулись редкой цепочкой шверпунктов от Днепропетровска до Херсона. Еще примерно столько же окапывались по линии берега от Херсона до Варны и далее до турецкой границы.

    Черноморский флот, который уже провел успешные десанты в Керчи, Феодосии, Евпатории, внушал немецкому командованию ужас грядущих поражений. Поэтому береговая линия Черного моря укреплялась, так же как и линия фронта. А тут еще Гитлеру попала вожжа под хвост, и он, напуганный советским механизированным осназом, стал обирать уже обобранных, создавая так называемый «смоленский резерв» на случай внезапного советского наступления в полосе труппы армий «Центр» Здесь взвод, там рота, тут артиллерийская батарея. С миру по нитке… На все стоны командующего 18-й полевой армией вермахта генерала от кавалерии Георга Линдеманна, из Берлина следовал только один ответ: «У вас спокойный участок фронта»

    Но ничто не вечно под луной. В начале февраля командующего 54-й армией генерала Ивана Федюнинского вызвали в Москву к товарищу Сталину. Кроме Верховного Главнокомандующего в знаменитом кабинете присутствовали еще два человека: и. о. начальника Генштаба генерал-лейтенант Василевский и «личный враг Гитлера» генерал-майор Бережной. Поговорили хорошо. Командующему 54-й армией был представлен план операции «Игла» целью которой был захват станции Мга, важного для немцев логистического узла, и жесточайшее требование советского командования соблюдать этот план с немецкой пунктуальностью. Чтоб выполнить все предписанное, и при этом без особых лишних потерь, армия должна была прорвать долговременную оборону 1-го АК вермахта и продвинуться вперед на десять километров.

    При этом генерал-майор Бережной больше молчал, сказав только один раз, что если Федюнинский возьмет Мгу, то вся Шлиссельбургско-Синявинская группировка повиснет в воздухе. Других дорог там нет, так что придется немцам или отступать через болота, или сдаваться.

    Для выполнения поставленной задачи 54-ю армию усилили не только обычными маршевыми пополнениями, но и четырьмя прибывшими с юга саперноштурмовыми батальонами, гвардейским минометным полком РВГК и отдельной артгруппой осназа в составе двух батарей Нона-С и дивизиона установок ТОС-1М «Солнцепек» ПВО обеспечивала батарея из шести машин «Панцирь-С»

    Вы скажете, что двенадцать Нон-С – это немного… Но если учесть, что в боекомплект самоходок вместе с обычными осколочно-фугасными снарядами и 120-мм минами входили и корректируемые снаряды «Китолов» а также мины «Грань» то помощь была весомая. Штурмовые батальоны с помощью маневрового паровоза и нескольких блиндированных вагонов протолкнули к самой линии фронта, а вот всю технику пришлось выгружать в Войбокало и вести к фронту своим ходом. Тридцать километров вдоль железной дороги – это полтора часа хода.

    Глубокой ночью от станции Войбокало к линии фронта вдоль железной дороги по глубокому снегу шла колонна невиданной ранее боевой техники, размалеванной белыми маскировочными полосами. Тяжелые, 50-тонные «Солнцепеки» и их транспортно-заряжающие машины, созданные на шасси танка Т-72, плавно раскачивались на ухабах, как тяжелые крейсера. Напротив, легкие, авиадесантируемые самоходки 2С9 Нона-С и их кашеэмки с системами артиллерийской разведки и целеуказания подпрыгивали на буграх, как непоседливые школьники на переменке. Кроме них в колонне шли шесть зенитных самоходок «Панцирь-С» на танковом же шасси, а также радиолокационная станция обнаружения 1РЛ-123Е для ЗРПК «Панцирь-Cl» несколько грузовиков «Урал» с боеприпасами и четыре БТР-80 с бойцами НКВД на броне.

    Колонна из девяноста единиц боевой техники растянулась почти на четыре с половиной километра. Выступив из Войбокало в восемь часов вечера, уже до полуночи колонна была на исходных позициях перед ПГТ Апраксино.

    Гвардейский минометный полк РВГК ушел к фронту без разгрузки. В километре от линии фронта, у берега реки Черная военные железнодорожники положили триста метров временных железнодорожных путей. Вот с этой позиции и ударят по врагу знаменитые «Катюши» БМ-13. А потом, отстрелявшись, сразу обратно, и будто не было там никого. Отсутствие видимой подготовки к наступлению, стягивания артиллерийского кулака, концентрации резервов должны были обеспечить операции полную внезапность. Две свежие стрелковых дивизии в резерве у Федюнинского есть, только они не подтянуты непосредственно к фронту, а сидят в эшелонах в Волхове. Сразу же после захвата Мги, уже в следующую ночь, они будут переброшены к месту событий и сразу с колес вступят в бой. Мгу надо будет удерживать во что бы то ни стало.

    На временном КП 54-й армии, расположенном напротив Апраксино, в нетерпении прохаживался Иван Иванович Федюнинский. Артиллерии осназа он в деле еще не видел и потому сомневался. Бойцы штурмовых батальонов уже были в окопах и ждали своего часа. С точки зрения классической военной науки операция выглядела авантюрой. Но немцы отбили уже две «классические» попытки деблокировать Ленинград, в которых наши войска понесли большие потери.

    Ровно в полночь в блиндаж спустился командир дивизиона «Солнцепеков» подполковник Остапенко Андрей Юрьевич, который по совместительству был и командующим артгруппой. Отдав генералу честь, он сказал:

    – Товарищ генерал-майор, у нас все готово. Разрешите поздравить фрицев с праздником?

    – С каким еще праздником? – встрепенулся Федюнинский, который, честно говоря, с того самого вызова в Москву спал не более двух часов в день.

    – С нашим, товарищ генерал-майор, с двадцать третьим февраля, – ответил подполковник.

    – Ах, с нашим праздником… – Федюнинский немного помолчал. – Поздравьте. Но первыми должны быть ленинградцы, а потом уже вы. Только когда будете поздравлять, поздравьте горячо, с огоньком, я слышал, что вы это умеете…

    Когда секундная стрелка пересекла рубеж, отделяющий 22 февраля от 23-го, где-то вдалеке заиграли багровые отсветы. Установленные у поселка Пески направляющие для запуска 300-мм реактивных снарядов почти одновременно отправили в полет до цели тысячу трехсоткилограммовых смертоносных «поздравлений» Объектом их внимания стали укрепления вокруг станции Мга, а также укрепленные поселки Горы и Келколово, расположенные на господствующих над местностью высотах.

    Запущенные реактивные снаряды были еще в воздухе, когда со стороны 54-й армий в небо взмыли первые НУРСы «Солнцепеков» Повинуясь введенной в компьютер программе, ТОСы за десять секунд выбросили в небо первую серию из четырехсот тридцати двух ракет. Линия фронта озарилась отблесками адского пламени. Тем временем ТЗМ приступили к перезарядке «Солнцепеков» Следующими немцев «поздравляли» гвардейцы-минометчики РВГК, отработав по объятым дымом и пламенем вражеским позициям из своих БМ-13. Их «подарок» был не менее горяч. Они не могли вести прицельный огонь, но уцелевшие немецкие солдаты, которые попытались занять свои места в окопах, попали под огненный каток «Сталинских органов» Праздник удался – горело все. Когда штурмовые батальоны пошли в атаку ожившие огневые точки были уничтожены корректируемыми минами и снарядами, выпущенными Нонами-С.

    Дело в том, что все немецкие укрепления в этих краях были построены из местных материалов, те есть из дерева. Дзоты, которые надежно защищали от огня советской легкой артиллерии, сейчас горели погребальными кострами.

    Уже без четверти час генералу Федюнинскому сообщили, что фронт прорван, а специально подготовленные к ночному бою штурмовые батальоны, заняв Апраксино, быстро продвигаются вперед. При этом уже закончившая перезарядку артгруппа осназа сопровождает их, подавляя очаги сопротивления.

    Сняв трубку полевого телефона, Федюнинский назвал пароль и отдал короткий кодированный приказ. Раз фронт прорван так быстро и войска продвигаются вперед быстрее графика, то, пока немцы не очухались, можно выдвигать «резервы на колесах» прямо ко Мге. Это тоже было предусмотрено одним из вариантов плана. Пока первый эшелон дойдет от Волхова до Мги, пройдет как минимум четыре часа.

    Еще нужно учесть время на прохождение команды и подготовку. К этому моменту или штурмовые батальоны захватят Мгу, или операция провалится. Зато если еще до рассвета удастся посадить в оборону две свежие дивизии, то это будет означать полный успех операции. Отдав все необходимые указания, генерал-майор приказал перебазировать НП вперед – туда, где идет бой.

    В шесть часов утра к заваленному обломками и телами в мышастых шинелях перрону станции Мга прибыл первый эшелон с резервами. Здание вокзала ярко пылало, и от этого было светло, как днем. На территории станции и в прилегающем к ней поселке еще были слышны звуки перестрелки, но все понимали, что это уже конвульсии вражеского гарнизона.

    Штурмовые батальоны вели бой за Келколово и Гору. Артгруппа осназа, сказавшая свое веское слово в ходе сражения, расстреляла два боекомплекта, выделенных на эту операцию, и оттянулась на исходные позиции. Но дело свое она сделала. Праздник удался. Две батареи Нон-С с практически нетронутым боекомплектом остались во Мге. Кроме всего прочего, эти орудия могли вести огонь 120-мм минами от полкового миномета образца 1938 года, а значит, имели возможность пополнять боеприпасы из местных источников. А этот миномет и в своем несамоходном исполнении был для немцев далеко не подарком.

    К рассвету понесшие большие потери штурмовые батальоны выбили наконец противника с Горы, получив прекрасный, господствующий над местностью наблюдательный пункт для артиллерии. Подошедшая следом пехота тут же начала окапываться на выгодных для обороны рубежах. Начинался новый день, и до прорыва блокады оставалось буквально полшага. Но прежде чем эти полшага будут сделаны, немцы должны будут растратить свои силы в бесплодном штурме своих же бывших оборонительных рубежей, которые займут советские пехотинцы. Их уже готовились встретить. Трофейные команды собирали на захваченных позициях противника брошенное оружие, в первую очередь – пулеметы. Они могли стать хорошим подспорьем для обороняющихся.

    Немецкий натиск будет ослаблен еще и тем, что по соседству 2-я Ударная и 52-я Отдельная армии начали свою наступательную операцию. Теперь немецкие генералы в штабах группы армий «Север» и 18-й полевой армии будут ломать голову какой же из двух ударов главный, а какой – отвлекающий.


    23 февраля 1942 года, ночь. Новгородская область, 2-я Ударная армия РККА. Линия фронта в районе Чудово. Операция «Гобой»

    В начале января 1942 года со 2-й Ударной армией начали происходить странные пертурбации. Сперва был отменен приказ о проведении Любанской наступательной операции, а сама армия, получив приказ сдать фронт в районе поселка Мясной Бор частям 52-й армии, начала сосредотачиваться во втором эшелоне, сразу за частями 59-й армии в районе станция Большая Вишера. Десятого января командующий до сего момента армией генерал-лейтенант Соколов был отозван в распоряжение кадров центрального аппарата НКВД, откуда он, собственно, и пришел в войска. Лихой пограничник оказался никудышным военачальником.

    Вместо него, неисповедимыми для простых смертных путями господними, на должность командующего 2-й ударной армией был назначен бывший командир 241-й стрелковой дивизии полковник Черняховский, которому, впрочем, 15 января было присвоено очередное воинское звание генерал-майор. Там, под Большой Вишерой, находясь в резерве, 2-я ударная укреплялась как кадрово, так и материально. Она получала снабжение не в пример лучше, чем имела в болотах волховского правобережья.

    Двадцать второго января в состав армии был включен вновь сформированный 13-й кавалерийский корпус, которому были также переданы 160-й и 162-й отдельные танковые батальоны, после чего корпус стал называться конно-механизированным. Прибывшие по отдельности 6-й, 44-й, 108-й, 203-й отдельные гвардейские минометные дивизионы были переформированы в 31-й гвардейский минометный полк.

    В начале февраля к ним присоединился 24-й гвардейский минометный полк, вооруженный сорока восемью установками залпового огня БМ-13. Гаубичнопушечный артиллерийский кулак армии составляли 18-й и прибывший позже 442-й пушечные артполки, вооруженные каждый тридцатью шестью 152-мм пушками-гаубицами МЛ-20 и 839-й гаубичный артполк, вооруженный таким же количеством гаубиц Д-30.

    Тем временем происходящие на юге эпические события вытягивали из германской группы армий «Север» последние резервы. В середине января срочно снялись с позиций и были переброшены на юг последние механизированные соединения немцев. Пехотные части вермахта тоже не избежали изъятия части средств усиления, и теперь противостоящие 2-й ударной армии немецкие дивизии имели значительный некомплект личного состава и техники.

    В начале февраля в штаб 2-й ударной армии была передана шифровка из Генштаба, согласно которой части армии пришли в движение, скрытно выдвигаясь в прифронтовой район. Одновременно частями НКВД была проведена операция прикрытия, имитирующая активную погрузку войск на станции Большая Вишера и их отправку по железной дороге в направлении Москвы. А в ночь с 20-го на 21 февраля в адрес 2-й Ударной армии прибыли и обещанные Черняховскому лично Сталиным особые части непосредственной поддержки.

    Выгрузившиеся в Большой Вишере восемнадцать огромных, как дом, самоходных установок «Мста-С» произвели на артиллерийских командиров Красной армии ошеломляющее впечатление. Кроме них прибыла батарея зенитных самоходок, эшелон с восемнадцатью РСЗО «Торнадо» и их транспортно-заряжающими машинами, а также десять танков Т-72, удивившие уже местных танкистов. Командующий армией знал, что эти силы будут находиться в его распоряжении ровно сутки с момента начала операции. Обеспечив массированный огневой удар по противнику и обозначив свое присутствие, части осназа должны скрытно отойти на станцию погрузки, для того чтобы в дальнейшем вступить в бой на другом участке фронта.

    Одновременно с выгрузкой в Большой Вишере бронетехники на аэродром базирования 704-го ближнебомбардировочного полка, вооруженного самолетами Ил-2, были переброшены шестнадцать винтокрылых машин разных типов и штурмовой батальон особого назначения под командованием подполковника Василия Маргелова.

    И вот наступила «ночь перед Рождеством» Где-то далеко на юге шли бои, и немецкое высшее командование, купившееся на ложную активность советских войск под Москвой, готовилось отражать воображаемое наступление на Смоленском направлении. Тут же, на Волховском фронте, в полночь с 22-го на 23 февраля немецкие солдаты были в полном неведении о своей дальнейшей судьбе, а части РККА застыли в напряжении, готовясь перейти в наступление.

    За четверть часа до полуночи с аэродрома 704-го ближнебомбардировочного полка поднялись в воздух все шестнадцать вертолетов. В восьми Ка-29 в полной боевой готовности находилось сто сорок четыре бойца. В небо взметнулись рельсовые направляющие БМ-13, пусковые трубы «Торнадо» и стволы гаубиц. Бойцы стрелковых частей в окопах, с вечера сменившие бойцов 59-й армии, докуривали последнюю самокрутку перед боем, а кавалеристы в последний раз проверяли амуницию и седловку.

    И вот ровно в полночь тишина над Волховом была разорвана грохотом гаубиц и жутким воем реактивных установок. В отличие от прошлой версии событий, Черняховский не раздергивал артиллерию по батареям, а танки по взводам. Огневой удар был нанесен мощным огневым кулаком и по самой важной цели. Девяносто шесть машин БМ-13 одномоментно выбросили по немецким укреплениям в районе прорыва более полутора тысяч реактивных снарядов калибра 132-мм, смешивая с землей первую и вторую полосы обороны. Между прочим, каждая такая установка одним залпом накрывала территорию площадью около семи гектаров.

    Тем временем гаубичные полки, управляемые с командного пункта артдивизиона осназа, открыли огонь по находящейся в глубине немецкой обороны станции Чудово, где располагался штаб 215-й пехотной дивизии. Одновременно с этим дивизион «Тайфунов» выпустил по расположенному на станции Любань штабу 1-го армейского корпуса двести шестнадцать 300-мм реактивных снарядов.

    Вертолетная группа пересекла линию фронта в районе станции Грузино в тот самый момент, когда южнее, у железнодорожного моста на западном берегу Волхова бушевал шквал огня и земля сотрясалась от ярости «катюш» Именно поэтому появление шестнадцати вертолетов в немецком тылу осталось незамеченным для немецкого ПВО.

    К Любани они подлетели через двадцать минут, когда перезарядившиеся с ТЗМ «Торнадо» второй раз отработали по станции. Последовавший за этим десант и точечные удары с барражирующих в воздухе вертолетов огневой поддержки поставили на управлении 1-м армейским корпусом немцев жирную точку.

    К трем часам ночи, сделав еще три рейса, вертолеты доставили на любанский плацдарм еще четыреста тридцать бойцов штурмового батальона. При этом они вывезли на «большую землю» обратными рейсами семьдесят шесть своих раненых и пятнадцать убитых бойцов и командиров, а также доставили в распоряжение штаба армии двадцать четыре пленных штабных офицера различной степени важности. Среди попавших в плен этой ночью был и командующий 1-м армейским корпусом генерал пехоты Куно фон Бот. В тяжелом состоянии его обнаружили наши бойцы под развалинами здания, в котором располагался штаб корпуса.

    До рассвета на любанский плацдарм по воздуху вертолетами были переброшены еще 44-й отдельный лыжный батальон и две четырехорудийные батареи, вооруженные пушками Ф-22 УСВ. Орудия были перевезены под вертолетами на внешней подвеске, лошадей и ездовых пришлось оставить на аэродроме. Очистив Любань от остатков немецких штабных и тыловых частей, высадившийся советский десант начал готовиться к длительной обороне в полном окружении.

    На линии фронта, после того как замолкли разрывы «катюш» на какое-то время наступила относительная тишина, нарушаемая лишь частыми залпами советских гаубиц, беглым огнем бьющих по станции Чудово. Но так продолжалось недолго. Минуты через три из советских окопов поднялись пехотные цепи, и загремело громкое «ура».

    На самом же деле, пока на немецком берегу бушевал шквал разрывов, одетые в белые маскхалаты бойцы 39-й,40-й,41-й,42-й и 43-й отдельных лыжных батальонов, без криков, по-тихому перевались через бруствер и, добежав до берега Волхова, по-пластунски поползли по льду.

    Поднявшиеся же в атаку «пехотные цепи» изображали полторы тысячи сделанных из соломы чучел, обряженных в шинели и шапки-ушанки третьего срока носки. С немецкого же берега эта атака и это «ура» выглядели вполне грозно и убедительно, вызвав шквальный огонь всех огневых средств, что уцелели при артподготовке и могли стрелять в направлении советских окопов.

    Это-то и было нужно советскому командованию. Маневрирующие по правому берегу Волхова танки Т-72 один за другим подавили уцелевшие немецкие доты и дзоты осколочно-фугасными снарядами, после чего участь первой, да и второй линий обороны была решена, поскольку подкравшиеся незаметно бойцы лыжных батальонов ворвались в немецкие окопы.

    В небо взметнулись красные ракеты, и через реку густыми цепями пошла советская пехота. Тем временем выполнившие свою задачу и засветившиеся на данном участке фронта подразделения ГОТМБ-1 осназа РГК под покровом темноты начали оттягиваться в направлении станции Большая Вишера. Последними с позиций уходили установки «МСТА-С» успевшие подавить управляемыми снарядами «Краснополь» несколько опорных пунктов в глубине немецкой обороны. Самое главное было сделано – 215-я пехотная дивизия была частично отброшена и частично уничтожена, и к рассвету взявшие Чудово части 327-й и 366-й стрелковых дивизий начали закрепляться на достигнутых позициях, выстраивая фронт в южном направлении.

    Тем временем советские саперы настелили на льду Волхова деревянные гати и начали переправу на левый берег сначала вводимого в прорыв 13-го кавалерийского корпуса, включающего в себя два танковых батальона, а потом и полков реактивной и ствольной артиллерии. Основной проблемой для 2-й Ударной армии был находящийся на правом фланге хорошо укрепленный шверпункт в Киришах. Правда, это была проблема местного значения, поскольку с потерей немцами Чудова и Любани, окопавшаяся там 254-я пехотная дивизия лишалась связи со своими войсками и отдавалась на милость люфтваффе, которое в последнее время было и так малонадежно.

    С наступлением рассвета операция продолжалась. Введенный в прорыв кавкорпус, встречая по пути вялое сопротивление немецких гарнизонов, быстро продвигался к Любани.

    Бронепоезд, подтянутый немцами со стороны Тосно для штурма внезапно захваченной станции, неожиданно напоролся на огонь советской артиллерии, а потом его в полном составе проутюжил 704-й легкобомбардировочный полк на штурмовиках Ил-2. Будь это два-три самолета, как до того часто практиковали советские командиры, то немцы отделались бы легким испугом. Но тут на них в атаку пошли все двадцать находящихся на тот момент в строю самолетов, выпустившие в цель сто шестьдесят реактивных снарядов РС-82. Не все они пришлись на долю бронепоезда, изрядно досталось и немецкой пехоте, чью атаку он поддерживал.

    Немецкие истребители, вылетевшие на перехват советских штурмовиков, вместо них наткнулись на вертолетную группу, совершавшую очередной рейс к Любанскому плацдарму И тут «мессершмитты» быстро поняли, что даже неуклюжие с виду, внешне напоминавшие пузатых майских жуков, транспортные вертолеты, способны ловко крутиться на месте, увертываясь от атак, и при этом больно кусаться из своих четырехствольных пулеметов винтовочного калибра. А что касается сопровождающих их стройных и сверхманевренных, как хищные осы, ударных вертолетов, то даже единичное попадание снаряда из его поворотной 30-мм пушки превращало «худого» в тучу обломков.

    Тем временем в штабе 18-й армии, расположенном на станции Сиверская, кипела работа и плавились мозги. Поднятые в неурочный срок с мягких постелей немецкие штабные офицеры во главе с командующим 18-й армией генерал-лейтенантом Георгом Линдеманном, решали задачу буриданова осла – какой из двух большевистских ударов главный, а какой отвлекающий. С одной стороны, перехват коммуникаций в районе Мги делал вполне реальной прорыв блокады Ленинграда в самые ближайшие дни, но с другой стороны, на направлении Чудово – Любань количество сил, задействованных большевиками при наступлении, было в разы больше.

    Эти колебания и привели к тому, что в момент, когда немецкое командование опомнилось и начало стягивать силы для отражения советского прорыва, части 2-й Ударной армии уже установили связь с любанской группировкой и перешли к обороне на линии Трегубово, Сенная Кересть, Кривино, разъезд Полянка, Любань, и дальше по руслу реки Любань. Выдвинувшаяся следом 59-я армия заняла оборону по реке Тигода.

    Таким образом, советское командование загнало 61-ю, 269-ю и 254-ю немецкие пехотные дивизии в узкий, шириной всего двадцать километров, лишенный коммуникаций аппендикс, вытянувшийся от Киришей до уже взятой советскими войсками Мги. Все это, при категорическом приказе Гитлера «Ни шагу назад» создавало командованию 18-й армии дополнительную головную боль. Тем более что непосредственно у стен Ленинграда в такую же ловушку в Синявинском мешке попали 374-я, 227-я и 223-я пехотные дивизии.

    Командование группы армий «Север» начало скрести по сусекам, пытаясь собрать силы на то, чтобы восстановить положение. Ради этого еще раз была ограблена 16-я армия, а также взяты резервные части и полицейские батальоны из оккупированной немцами Прибалтики.

    Но скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается, Советское командование готовило эту операцию полтора месяца, а вот немцам пришлось мастерить свой ответ на коленке, в условиях крайнего дефицита сил и средств. В результате завязались затяжные, как застарелая зубная боль, оборонительные бои в районах Мги, Любани, Полянки и Трегубова, то есть везде, где немцы имели под рукой коммуникации для переброски резервов. Но все это для немцев было уже безнадежно.

    В отличие от прошлого раза, этот вариант Любанской операции был подготовлен куда лучше. Советское командование не ставило перед войсками нереальных задач, а сами войска имели за спиной восстановленную железную дорогу, а не узкие болотистые тропки. Артиллерия при этом не испытывала недостатка в снарядах, а пехота и кавалерия – в патронах, продовольствии и фураже. Успевшие окопаться советские войска, под истеричные приказы Гитлера восстановить положение, отбивали не поддержанные бронетехникой немецкие атаки, перемалывая и без того скудные резервы группы армий «Север»

    А не растраченные на этот раз на юге советские резервы продолжали все сильнее и сильнее менять стратегический баланс в пользу Красной армии. Назревал коренной перелом в войне. Основные события, ставящие точку в зимней кампании 1941/42 годов, должны были развернуться чуть позже и несколько южнее. Для того чтобы узнать о приготовленном для них командованием Красной армии сюрпризе, немцам оставалось подождать всего несколько дней.


    24 февраля 1942 года, поздний вечер.

    Молотовский судостроительный завод № 402

    «ТАНКИ РЕШАЮТ ВСЁ» – вот что было написано на красном транспаранте, растянутом поперек цеха, отданного судостроительным заводом под производство опытной бронетехники. Прочитав транспарант, Берия покачал головой и полюбовался на стенгазету, где кроме статьи о передовиках производства была заметка «Освобождена Мга! Ура, товарищи!» и, попросив сопровождающих остаться на месте, прошел дальше один в это работающее в три смены царство рабочих, кующих оружие победы. В цеху лязгало, свистело, гремело. Завод, после остановки строительства линкора «Советская Белоруссия» перешедший на достройку подводных лодок, а с начала войны в основном выпускавший небольшие корабли типа «морской охотник» снова менял свой профиль.

    Первый танк, стоявший в углу цеха, показался Лаврентию Павловичу очень похожим на Т-34. Похожим, да не очень. Более короткий, чем у Т-34, корпус, крупная башня, сдвинутая к центру, что позволило перенести люк механика-водителя с лобового листа на крышу корпуса. Покряхтев, генеральный комиссар госбезопасности вскарабкался на броню и заглянул в открытый командирский люк. Точно, это он, средний танк Т-44, который на 75 % должен был быть совместим с уже освоенной промышленностью тридцатьчетверкой, но в то же время был лишен ее детских болезней и недостатков.

    Так уж сложилась жизнь, что главный советский чекист по совместительству был пусть и не состоявшимся, но инженером. И вот сейчас, когда товарищ Сталин назначил его ответственным за выпуск «новых образцов техники» это инженерное образование очень помогало в работе. Самым главным сейчас для Страны Советов было пресечь распустившийся пышным цветом технический авантюризм и идиотизм и направить конструкторскую мысль по единственно верному пути. А еще должна была быть унификация, унификация и еще раз унификация. Сменив модель, танковые заводы должны были, не останавливаясь, гнать на фронт танки. Возможно, что в этой войне танки действительно решали всё. После потерь минувшего лета и осени танков нужно было много, очень много.

    Нельзя сказать, что в цеху никто не заметил появления неожиданного гостя. Но кто и что скажет человеку, чей портрет известен всем и каждому! Просто стоящий у одного из рабочих на подхвате фэзэушник молнией метнулся вглубь цеха, и не успел Лаврентий Павлович спрыгнуть с брони, как, на ходу вытирая руки ветошью, к нему подошел сам хозяин этого железного царства.

    – Здравствуйте, Николай Федорович, – запросто поздоровался Берия и кивнул в сторону танка, с которого только что слез: – Это Т-44?

    – В принципе да, – ответил Николай Федорович Шашмурин, – только по документам машина проходит как Т-42.

    – Погодите, погодите, – заинтересовался Берия, – вроде танк с таким наименованием уже был? Или я ошибаюсь?

    – Был, – подтвердил конструктор, – только тот пятибашенный стотонный монстр помер, даже не родившись, и мы сочли возможным позаимствовать его название.

    – Очень хорошо, – Берия стал обходить танк по кругу. – Как я понимаю, подвеска торсионная? – генеральный комиссар госбезопасности попинал сапогом гусеницу.

    – Да, товарищ Берия, торсионная, – кивнул конструктор, – практически без изменений взятая с серийного танка КВ-1. За счет изменений в трансмиссии и того, что Т-42 в полтора раз легче, чем КВ-1, надежность ходовой части значительно увеличилась.

    – Очень хорошо, – Берия задрал голову, – пушка 85 миллиметров, но это не зенитка, которая была в задании, или я не узнаю орудия?

    – Это танковая и противотанковая пушка Ф-30, спроектированная товарищем Грабиным и прошедшая заводские испытания еще год назад, – ответил танковый конструктор, – за все это время ГРАУ так и не удосужилось провести ни государственных, ни тем более войсковых испытаний. У товарища Кулика любимый противотанковый калибр – 45 миллиметров, а все остальное имеет «избыточную бронепробиваемость» Даже 57-миллиметровую пушку ЗИС-2 с производства сняли. Наверное, некоторые товарищи хотят, чтобы наши противотанкисты рубили немецкие танки саперными лопатками.

    – С товарищем Куликом и прочими его коллегами мы поговорим отдельно, – криво усмехнувшись, сказал Берия, – но сейчас, товарищ Шашмурин, очень хорошо, что столь нужная нам машина уже изготовлена. Скажите, этот танк готов к испытаниям?

    – Да, товарищ Берия, – кивнул конструктор, – готов.

    – Очень хорошо, – сверкнул стеклами пенсне Берия. – Со мной прибыли танкисты, так что завтра с утра и приступим. Сначала здесь, потом в Кубинке. Фронт ждет новую технику. И, кстати, что это у вас за транспарант в цеху? Типа «танки решают всё»

    – Товарищ Берия, – устало сказал Шашмурин, – люди недоедают, работают по двенадцать часов в день. Они должны быть уверены, что делают очень важное дело. Немцы, скорее всего, сейчас готовят свой ответ на наши КВ и Т-34. Но когда они увидят это, – он похлопал по броне Т-42, – и наши новые тяжелые танки, то сказать им будет уже нечего.

    – С этого момента поподробнее, пожалуйста, – оживился Берия, – у вас что, и тяжелый танк готов?

    – К сожалению, нет, – вздохнул конструктор, – тяжелый танк под условным названием «НС» под танковое орудие 107 мм ЗИС-6 товарища Грабина полностью готов у нас пока только в чертежах. По расчетам машина выходит массой между сорока пятью и пятьюдесятью тоннами, и поэтому до получения форсированного танкового дизеля в семьсот пятьдесят – восемьсот лошадиных сил мы занимаемся этим проектом, так сказать, по остаточному принципу.

    Для этого проекта главное – мощный двигатель и надежная, устойчивая трансмиссия. В противном случае это будет не танк, а ползающая по полю боя со скоростью черепахи мишень для вражеских орудий. Для этой машины пока отрабатываются отдельные технические решения, вроде монолитной отливки башни и лобовой части корпуса, которые мы планируем применить и при дальнейшей модернизации Т-42. Но кроме танков у нас готовы и другие боевые машины, о которых так просили товарищи из тяжелой механизированной бригады генерал-майора Бережного…

    – Ну, и что же вы молчали, – оживился Лаврентий Павлович, – показывайте, показывайте, что у вас тут еще есть!

    – Пожалуйста, – Николай Федорович Шамшурин обогнул Т-42, и они с Берией оказались перед машиной, сильно смахивающей на БМП-2 своим острым носом-«стамеской» и длинной тонкой пушкой с дульным тормозом в небольшой башне.

    – Знакомьтесь, товарищ Берия, боевая машина пехоты, наиболее близкая по справочным ТТХ к БМП-2 наших потомков. Каюсь, не желая изобретать велосипед, делали ее со справочником в руках, по возможности используя местные комплектующие. Двигатель – дизельный В-2В от тягача «Ворошиловец» трансмиссия и механизмы поворота – от Т-34, все доработано с учетом замечаний уже известных вам товарищей. Пушка наша, автоматическая, авиационная – НС-37У, со стволом, удлиненным до восьмидесяти калибров. Боевая масса машины с десантом в одно отделение – около пятнадцати тонн.

    Берия застыл перед боевой машиной пехоты как вкопанный.

    – И это вы успели сделать всего за месяц…

    Николай Федорович Шашмурин устало вздохнул.

    – Еще раз повторяю: мы фактически скопировали переданный нам готовый проект, приспособив его под уже производящиеся в СССР комплектующие. Самое трудоемкое было сделано за нас и до нас, а нам оставалось лишь списать все без помарок, если вам будет угодна подобная школьная аналогия. При заводских испытаниях в условиях местной архангельской зимы машина показала результаты по проходимости значительно выше средних. Плевать она хотела на любые сугробы. Что же касается боевой машины пехоты как боевого инструмента, то ни у одной армии в мире сейчас нет ничего подобного.

    Берия молча обошел вокруг машины, потом посмотрел на конструктора:

    – Вы сказали, что она уже сама ездит?

    – И стреляет, – кивнул тот, – так что сейчас, для того чтобы выявить и устранить огрехи, для этой машины в первую очередь необходимо провести полный цикл государственных и войсковых испытаний.

    Берия кивнул.

    – Испытания в Кубинке мы вам обеспечим, а в войска ваши изделия в первую очередь поступят вашим старым знакомым. Если они дадут добро, будем считать, что и войсковые испытания прошли успешно. Это все?

    – Из полностью готовых изделий пока все, – сказал Николай Федорович.

    – А это что? – Берия показал в сторону нескольких облепленных рабочими корпусов, внешне весьма напоминающих БМП без башни.

    – Это наш следующий этап, – ответил конструктор, – на основе уже готовой ходовой части БМП мы решили изготовить самоходную 122-мм гаубицу, самоходную противотанковую 85-мм пушку с орудием Ф-30 от танка Т-42 и самоходные зенитные установки в вариантах: с двумя пушками НС-37У или четырьмя авиационными пушками ВЯ-23. Для упрощения производства и обслуживания в войсках мы хотим добиться наибольшей унификации различных изделий. Поэтому оставляя ходовую часть у отделения механика-водителя абсолютно неизменной, мы меняли только конфигурацию башни и боевого отделения.

    – Это вам даже очень хорошо хочется, – потер руки Берия, – даже очень хорошо. А то у нас некоторые товарищи любят оригинальничать, кто во что горазд. Вам бы сюда некоторых на обучение… Что-то еще, товарищ Шашмурин?

    – Пока все, товарищ Берия, – пожал плечами конструктор, – тяжелые самоходные установки под пушку-гаубицу МЛ-20 калибром 152 миллиметра, противотанковую пушку Ф-42 калибром 107 миллиметров и безбашенную установку под гаубицу Б-4 калибром 203 миллиметра планируется делать на едином шасси уже после завершения государственных испытаний среднего танка Т-42… И только потом мы будем готовы сделать по-настоящему тяжелый танк прорыва.

    – Единое шасси – это вы хорошо придумали. – Генеральный комиссар госбезопасности принялся протирать платком свое пенсне. – Мало ли что еще сконструируют наши артиллеристы или ракетчики. Не вдаваясь в подробности, скажу, что не вас одного, как это там у них говорят, «озадачили»

    – С единым шасси – это не я придумал, – честно признался Шашмурин, – товарищи подсказали. У них там, в будущем, такая штука в ходу, называется «единая боевая платформа» Получается как бы три весовых категории: легкая, единая с БМП, в пятнадцать-двадцать тонн весом; средняя, единая с танком Т-42 в двадцать пять – тридцать тонн весом; и тяжелая, единая с тяжелым танком, в тридцать пять – пятьдесят тонн весом…

    – Тем лучше, – кивнул Берия, возвращая пенсне на место, – как там говорится, умный учится у других, а дурак – на своих ошибках? – главный чекист СССР пожал конструктору руку. – Значит, так… Завтра с утра, Николай Федорович, с двумя вашими готовыми изделиями я жду вас на заводском полигоне. Там и поговорим. Надеюсь, хорошо поговорим…


    25 февраля 1942 года, 21:05. Севастополь, Северная бухта

    Ударное соединение Черноморского флота в составе крейсеров «Молотов» и «Красный Крым» эсминца «Адмирал Ушаков» и всех четырех БДК, с недавно сформированным ударным механизированным полком морской пехоты на борту, покидало Северную бухту Севастополя. Эскорт соединения составляли эсминцы-«новики» еще дореволюционной постройки: «Железняков» «Шаумян» «Дзержинский» «Незаможник» – и построенные уже в советское время эсминцы серий «7» и «7-У» «Бодрый» «Бойкий» «Безупречный» «Бдительный» «Свободный» «Способный» «Смышленый» «Сообразительный»

    На борту каждого эсминца помимо штатной команды находилось по усиленной штурмовой роте морской пехоты. Каждая такая рота состояла из ста двадцати пяти бойцов, специально обученных с учетом опыта боев в Сталино и Славянске и вооруженных пистолетами-пулеметами Шпагина, самозарядными винтовками Токарева и автоматическими винтовками Симонова.

    Огневую поддержку штурмовым группам должны были оказывать два трофейных пулемета МГ-34 на одно отделение, полученных Черноморским флотом после разбора трофеев, оставшихся от 11-й армии вермахта. Ротный взвод огневой поддержки включал в себя четыре батальонных 82-мм миномета БМ-37 и столько же тяжелых 12,7-мм пулеметов ДШК, переведенных с колесного хода на трехногие станки, изготовленные на Севастопольском 201-м морзаводе по образцу станков от пулемета НСВ.

    Задачей ударного соединения Черноморского флота в ходе запланированной на 26–28 февраля 1942 года операции «Черноморский экспресс» было внезапным ударом захватить и полностью уничтожить инфраструктуру румынского порта Констанца, восстановительные работы в котором после рейда, проведенного Черноморским флотом 10 января, были в самом разгаре. По данным советской разведки, на разбор завалов в Констанцу румыны согнали большое количество советских пленных, в основном из числа тех, что еще в самом начале войны попали в знаменитое окружение под Уманью. После ухода из Черного моря эскадры особого назначения румынское и немецкое командование стало потихоньку расслабляться и даже позволило себе снять некоторые части береговой обороны на усиление других участков фронта. А вот это безобразие советское командование решило полностью пресечь.

    Страх получить еще один десант в мягком Черноморском подбрюшье должен был сковать высшее немецкое командование не меньше, чем ужас перед рейдами знаменитой тяжелой механизированной бригады генерала Бережного. Таким образом, операция «Черноморский экспресс» приобретала еще и характер очередной показательной порки вермахта, а заодно и румынской армии.

    Кстати, с точки зрения стратегии и геополитики «Черноморский экспресс» должен был стать для засевших в Проливах турок очевидным напоминанием о том, что все они смертны, а русские только-только начали показывать, на что они способны. Не Констанцей единой, как говорится…

    Покинув пределы оборонительных минных полей Севастопольской базы, где-то в 21:35 по московскому времени соединение развернулось в походный трехколонный ордер. Среднюю колонну под флагом командующего ЧФ вице-адмирала Ларионова возглавлял эсминец особого назначения «Адмирал Ушаков» как корабль соединения, имеющий самое совершенное радиолокационное и акустическое оборудование. За ним следовал крейсер «Молотов» а в середине ордера находились все четыре БДК. Замыкал колонну крейсер «Красный Крым»

    Эсминцы сопровождения составили правую и левую колонны ордера, причем старички «новики» замыкали походный порядок. Крейсерская скорость соединения по плану составляла восемнадцать узлов, время в пути – девять с половиной часов.


    26 февраля 1942 года, 05:15 СЕ. Констанца

    На ближних подступах к Констанце ударное соединение начало готовиться к десантированию, перестраиваясь из походного порядка. Флота у румын не осталось еще с прошлого визита советских кораблей, восстановить береговые батареи румыны тоже не успели, так что, повинуясь командам с нащупывающего минные поля «Адмирала Ушакова» эсминцы направились вслед за ним прямо в гавань. В воздух с «Адмирала Ушакова» поднялся вертолет дальней радиолокационной разведки, а на крымском аэродроме в Саках изготовилась к вылету переброшенная туда с вечера авиагруппа особого назначения в составе всех десяти Су-33. В общем, визит лисы в курятник со словами: «Не ждали?»

    В предутренней тьме орудийные залпы советских кораблей прозвучали громом с ясного неба. Одновременно с первыми выстрелами на «Адмирале Ушакове» включили систему радиоэлектронного подавления, а городская телефонная станция была выведена из строя артиллерийским огнем в самом начале вторжения.

    Тем временем все двенадцать эсминцев подошли к пирсам и под прикрытием пулеметно-артиллерийского огня разом выбросили в порту десант. На флангах, у городков Текиргол на юге и Лумина на севере, с БДК высадились по два батальона механизированного полка морской пехоты. При первых лучах восходящего солнца танки БТ-7В с десантом на броне с двух сторон начали обходить Констанцу, блокируя город со стороны суши. В самом городе штурмовые роты морской пехоты под прикрытием корабельной артиллерии завязали бой с румынским гарнизоном и охраной импровизированных лагерей для пленных и жандармерией.

    Единственно, чего им не хватало для правильного ведения уличного боя с точки зрения военной науки конца XX – начала XXI века, было отсутствие у них на вооружении ручных, подствольных и станковых гранатометов. Попытки использовать в качестве подствольника советский 37-мм миномет-лопату наталкивались на крайнюю громоздкость этого девайса для данного применения, довольно большую отдачу и невозможность произвести выстрел при малых возвышениях ствола для стрельбы по настильной траектории. Хотя, как говорят, на безрыбье и рак рыба, и некоторое количество таких минометов у бойцов штурмовых рот имелось.

    Но и без этих дополнительных средств усиления советская морская пехота быстро задавила плохо организованное сопротивление гарнизона Констанцы, и к полудню, выйдя на западную окраину города, соединилась с механизированным полком морской пехоты, занявшим оборону по линии объездной дороги.

    Свою роль сыграло и то, что пригнанные на работы советские военнопленные, размещенные во временных лагерях как раз на западной окраине города, взбунтовались при приближении советских танков и тем самым окончательно дезорганизовали оборону города. Бежать разбуженным конвоирам и остаткам разбитого гарнизона сразу стало некуда. Пленных тут не брали.

    Фактически адмирал Ларионов повторил схему вполне удачно прошедшей Евпаторийской операции. Единственным отличием была значительно меньшая неразбериха. Иной была и задача. Город надо было удерживать в течение двух-трех суток, а потом, произведя обратную амбаркацию, эвакуировать десант в Севастополь. За это время было необходимо по возможности отправить на Большую землю всех освобожденных советских военнопленных, а также захваченных при штурме немецких и румынских специалистов, привлеченных к восстановительным работам.

    Кроме того, саперы должны были подготовить к взрыву все восстановленные портовые сооружения, НПЗ, железнодорожный вокзал и депо, а также все имеющиеся в городе каменные строения, в которых находились казармы и государственные учреждения. Привет, так сказать, маршалу Антонеску.

    Поэтому захватившая город морская пехота сразу после завершения зачистки Констанцы от остатков гарнизона начала окапываться, отрывая по линии объездной дороги сплошную траншею. А БДК в сопровождении четырех эсминцев-«новиков» взяв на борт около двухсот раненых десантников и более двух тысяч освобожденных пленных, пошли в свой первый челночный рейс на Севастополь. Обратно из Севастополя через сутки они должны были доставить боеприпасы для продолжения операции, саперов и взрывчатку для минирования в Констанце. При отсутствии в распоряжении румынского командования механизированных частей, держаться под прикрытием корабельной артиллерии десантники могли очень долго.

    Разрозненные попытки румынской авиации и отдельных истребительных частей люфтваффе атаковать десант и флот пока не приносили ничего, кроме потерь. Me-109 и Хе-112 – это все, что немецко-румынское командование могло задействовать для ударов с воздуха. Перебазирование в Румынию бомбардировочных эскадр, хоть с Восточного фронта, хоть с Греции или Крита, требовало не менее недели. Также дополнительного времени требовал сбор к Констанце всех находящихся на территории Румынии боеспособных частей румынской армии. Времени, которого у немецко-румынского командования уже не было.

    Слова, которыми в телефонном разговоре, случившемся по этому поводу, обменялись Адольф Гитлер и румынский диктатор (кондукатор) маршал Ион Антонеску, никогда не публиковались ни в немецких, ни в румынских словарях. Особую пикантность этой истории придало то, что в Констанце попала под удар советского десанта и бесследно сгинула группа высококвалифицированных немецких инженеров, прибывшая пять дней назад в Констанцу для скорейшего проведения пусконаладочных работ на местном НПЗ. Бензиновый голод, продолжавший терзать фашистскую Германию, с каждым днем лишь усугублялся. И конца ему пока видно не было.

    Советский вождь, напротив, получив известие об успешном начале операции, находился в наилучшем расположении духа и, поздравив адмирала Ларионова, попросил его лишь:

    – Не поддавайтесь эйфории, товарищ Ларионов, и не зарывайтесь. Как говорил Владимир Ильич Ленин, лучше меньше, да лучше.

    Лучший друг советских физкультурников знал, о чем говорил. Зимняя кампания 1941/42 годов, начавшаяся контрнаступлением Красной армии под Москвой и продолжившаяся разгромом группы армий «Юг» должна завершиться еще одним сокрушающим ударом по немецко-фашистским захватчикам. Вызволить из блокады Ленинград и на полную мощь использовать для достижения победы его промышленный потенциал – вот та задача, которая в первую очередь стоит сейчас перед РККА.

    А Констанца… Констанца – это всего лишь отвлекающий удар и полигон для отработки «современных» высокотехнологических десантных операций. Когда-нибудь Красной армии пригодится и этот опыт. Поэтому, выполнив задачу, десантное соединение должно отойти, по возможности без потерь…


    26 февраля 1942 года, вечер. Восточная Пруссия. Объект «Вольфшанце» ставка фюрера на Восточном фронте

    Присутствуют: рейхсканцлер Адольф Гитлер, рейхсмаршал Герман Геринг, глава ОКБ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, министр вооружений Альберт Шпеер, министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, министр пропаганды Йозеф Геббельс


    Возмущенные вопли рейхсканцлера оглушили всех приглашенных к нему на аудиенцию. Истерика фюрера была вызвана неблагоприятным развитием событий на фронте. С самого начала кампания на Востоке пошла не так, как планировалось. Но в последнее время высшее руководство рейха было окончательно сбито с толку.

    Немецкой разведке никак не удавалось установить место будущего зимнего наступления большевиков, последнего перед началом весенней распутицы. А в том, что такое наступление неминуемо, не сомневался никто. По данным абвера, после завершения наступления под Москвой и ликвидации окруженных частей группы армий «Юг» у большевиков оставалось еще достаточно резервов для того, чтобы осуществить как минимум одну наступательную операцию фронтового масштаба. Но пока ничего подобного не происходило, Красная армия перегруппировывалась и чего-то выжидала. И чем дольше длится предгрозовое затишье, тем ужасней будет грядущая буря. Вопрос «где» становился для Гитлера ключевым. Вермахт, понесший в Восточной кампании ужасные потери и теперь вытянувшийся в нитку от Херсона до Петербурга, был не в состоянии отразить русский удар наличными силами без дополнительных резервов.

    К тому же немецкая армейская разведка неожиданно обнаружила, что из поля их зрения исчезла тяжелая механизированная бригада генерала Бережного, сыгравшую роковую роль в окружении немецких армий под Сталино. Исчезла, растворилась, растаяла в воздухе, а в ее полевом лагере как-то вдруг внезапно обнаружилась отведенная с Волховского фронта 4-я танковая дивизия, не имеющая в своем составе ни одного танка.

    – Вы идиот, Кейтель! – кричал Гитлер на начальника Верховного командования вермахта. – Большевики готовят наступление, но вам даже не дано понять – где именно. Русские в который раз бьют ваших генералов, а вы только разводите руками! Как долго это будет продолжаться?! Что могут означать русские удары под Петербургом, приковавшие к себе столько наших резервов?! Что может означать, черт вас побери, русский десант в Констанце? Линдеманн просит подкрепления, Антонеску просит подкреплений, фон Бок тоже просит подкрепления. Если дела так пойдут и дальше, Кейтель, то скоро у нас уже не останется резервов для того, чтобы их можно было перебросить к месту прорыва русских по их отвратительным дорогам.

    – Мой фюрер, – попытался оправдаться Кейтель, – измученные голодом и холодом немецкие солдаты сражаются как львы, отражая бешеный натиск большевистских орд.

    – Сколько у вас боеспособных танков, Кейтель?! – крикнул Гитлер, наставив на своего фельдмаршала указательный палец. – Двести, сто, десять, или ни одного? Или вы думаете, что я не знаю истинного положения дел? Большевики творят на фронте все, что хотят, потому что вы, мои генералы, не сумели подготовиться к зимней кампании. Вы обещали мне лично и всему немецкому народу взять Москву в сентябре и закончить войну Вы, а не немецкие солдаты, по полной программе обделались в России, и теперь вы же говорите мне, что не можете предугадать направления следующего русского удара! Где ваши коллеги: Манштейн, Гудериан, Клейст, Гот? Они разгромлены русскими! Кто мне говорил, что Красная армия – это колосс на глиняных ногах? Где ваша хваленая разведка, где ваш сухопутный адмирал Канарис? Вы, Кейтель, постоянно дезинформировали меня, и теперь Германия вынуждена вести тяжелую изнуряющую войну на уничтожение. Молчите, Кейтель? Молчите и дальше… Думаю, что на скамье подсудимых военного трибунала вы будете более разговорчивыми!

    Пока ошарашенный Кейтель прилагал все силы, чтобы не грохнуться в обморок, Гитлер повернулся к Толстому Герману, следующему фигуранту разноса.

    – Скажите, Геринг, почему я ежедневно получаю с Восточного фронта жалобы на неоправданную пассивность люфтваффе? Почему наши солдаты порой сутками не могут увидеть над головой немецкий самолет? И что это за история с прекращением полетов к нашим окруженным солдатам под Демянском? Что значит «неоправданный риск» Семь наших дивизий, в том числе дивизия СС, взяты русскими в кольцо и гибнут из-за отсутствия боеприпасов, продовольствия и медикаментов, а вы говорите о неоправданном риске! Раненые немецкие солдаты умирают прямо в госпиталях из-за невозможности обеспечить им соответствующий уход, а храбрые немецкие летчики отказываются лететь за ними в Демянск. Второй армейский корпус удерживает важнейший узел шоссейных дорог, Геринг, а вы отказываете его доблестным солдатам в помощи!

    – Мой фюрер, – заплывшая жиром туша рейхсмаршала возмущенно колыхнулась, – мы прекратили помощь Демянску только после того, как потеряли там больше сотни транспортных самолетов. Оба аэродрома на Демянском плацдарме разбиты русской артиллерией, а в воздухе свирепствуют их ночные истребители. Надо учесть, что часть наших сил отвлечена на помощь 9-й армии Модели, которую русские точно так же зажали в Ржевской мышеловке.

    Кроме того, русские неоднократно наносили бомбовые удары своими новейшими бомбардировщиками по аэродромам под Псковом и Смоленском, с которых осуществляются полеты нашей транспортной авиации к Демянску и Ржеву. При этом, как докладывают зенитчики, эти самолеты совершенно невозможно сбить, потому что летают они быстрее скорости звука.

    Оправдания Геринга только сильнее разозлили Гитлера.

    – Что значит, что вы потеряли больше сотни самолетов? Вы болтун и бездельник, Геринг. Почему русские, а не немецкие самолеты летают быстрее скорости звука? Где прославленный гений немецких авиаконструкторов, где наши «Мессершмитты» «Фокке-Вульфы» «Хейнкели» и «Юнкерсы» Где ваша воздушная разведка? Если эти тупицы из абвера не могут ответить на вопрос, где начнется русское наступление, то почему этот ответ не могут дать пилоты люфтваффе? Чем занимается эскадрилья Ровеля, Геринг? Где вообще само люфтваффе?

    Почему немецкие солдаты в окопах на Восточном фронте вдруг оказались один на один с большевистскими ордами? Почему русские смогли высадить десант в Констанце, а вы не смогли направить против них ничего, кроме нескольких истребителей? Возьмите бомбардировочные части из Италии и с Крита и перебросьте туда хоть что-нибудь! Русские, укрепившиеся в Констанце, угрожают нефтеносному району Плоешти, так что этот десант должен быть сброшен в море любой ценой. Берите, где хотите и кого хотите, хоть с Восточного фронта, но поддержите румын, которые штурмуют сейчас русские полевые укрепления вокруг Констанцы.

    Начните перебазирование немедленно. Чтобы через неделю русский десант был уничтожен вместе с их Черноморским флотом. Вам ясен приказ, Геринг?

    – Так точно, мой фюрер, – вытянулся в струнку рейхсмаршал, машинально пряча за спиной свой украшенный драгоценностями жезл.

    – То-то же, – проворчал немного успокоившийся Гитлер и посмотрел на министра иностранных дел: – Вы, Риббентроп, так до сих пор и не смогли добиться того, чтобы наши японские союзники начали наступление против России на Дальнем Востоке. Вместо этого они начали совершенно не нужную нам войну с США. А для нее очередь должна была подойти позже.

    Теперь же из Сибири к Сталину дивизия за дивизией идут свежие подкрепления. Это ваш провал, Риббентроп, и вам за него отвечать. Теперь, когда наши солдаты сражаются и умирают на Восточном фронте, вы должны надавить на всех наших союзников в Европе. Пусть свои войска на восток пошлют Италия и особенно Испания. Намекните Франко, что долг красен платежом, и поэтому раз немецкие солдаты помогли ему справиться с испанскими большевиками, то теперь он должен помочь нам справиться с русскими большевиками.

    Озаренный неожиданной мыслью, Гитлер, до этого бегавший по кабинету, вдруг остановился как вкопанный:

    – Кстати, пригрозите шведам вторжением наших войск, пусть вступают в наш антикоминтерновский пакт. Кейтель, достаньте из своих архивов план «Поларфукс» И намекните этим вечным нейтралам, что нельзя бесконечно отсиживаться, прикрываясь своим нейтралитетом. Сейчас, когда решается судьба Европы, потомки викингов не могут безучастно смотреть, как лучшие сыны Германии гибнут в сражениях с большевиками.

    Кто не с нами, Риббентроп, тот против нас. Сейчас, когда русский большевизм и англо-американская плутократия готовы удушить арийскую цивилизацию, не может быть нейтральных и безучастных. Объявите шведам, испанцам и португальцам, чтобы они побыстрее определились со своей позицией в этой великой битве. Следующий год будет решающим для судеб рейха и Европы. Вам все ясно, Риббентроп?

    – Да, мой фюрер, мы немедленно займемся выполнением вашего поручения, – ответил министр иностранных дел рейха, уже попавший в историю благодаря заключению пакта, получившего его имя.

    – Теперь вы, Йозеф, – с Геббельсом Гитлер был уже не так официален, – нам нужна самая неистовая пропаганда, направленная на датчан, голландцев, бельгийцев и прочих норвежцев, по злой иронии природы числящихся арийскими народами. Нам требуется возместить наши потери на Восточном фронте, и немцев уже не хватает. Именно поэтому нам нужны добровольцы. Причем добровольцы не только для вспомогательных войск, но и в части ваффен СС, которые формирует рейхсфюрер Генрих Гиммлер.

    Не забывайте про латышей, эстонцев и литовцев. Пусть они и недочеловеки, но ненавидят русских, а значит, мы тоже можем и должны их использовать. Пообещайте им, что после войны мы признаем всех солдат СС истинными арийцами – тех, кто выживет, конечно. И не морщитесь так, Йозеф, вы же знаете, обещание, данное унтерменшу, ничего не значит. Тем более что ставить эти части ваффен СС мы будем на самые опасные участки фронта, предварительно повязав их всех кровью русских пленных.

    Такую же активную пропаганду, Йозеф, вы должны развернуть среди французов и поляков. Пусть думают, что они тоже смогут стать когда-нибудь рядом с нами, истинными арийцами. Ха! Чем больше их погибнет на Восточном фронте, тем больше жизней немецких солдат мы сохраним. Не забывайте то, что я только что говорил, и пусть знают в Европе: Германия в России сражается не только за германскую расу, но и за всю европейскую цивилизацию. Поэтому вся Европа должна напрячь свои силы в борьбе с азиатскими ордами. Те, кто не вступит добровольно в ваффен СС, будут мобилизованы для работы в германской промышленности. Сейчас, когда остро не хватает рабочих рук, на счету каждый.

    Я говорю это и для вас, Альберт, к первому апреля у вас должна быть готова программа: когда и сколько рабочих вы сможете задействовать в интересах рейха. Если французские, чешские, бельгийские, голландские заводы и так работают на нас, то рабочих надо будет всего лишь перевести на казарменное положение. Если же нет, то вы вольны распоряжаться этими предприятиями и рабочей силой по своему усмотрению. К черту адвокатов, журналистов, художников, писателей и театральных критиков, если они не немцы. Никто в Европе не имеет права бездельничать, когда немецкая армия истекает кровью на Востоке. Пусть все запомнят: война с большевизмом – это тотальная война… Все наши силы должны быть брошены на Восток!

    После этих слов у Гитлера пересохло в горле, потому что он вдруг замолчал и обвел выпученными глазами присутствующих. Кейтель, первым сообразивший, что случилось, пшикнул из стоявшего на столике сифона воду в стеклянный стакан и подал его фюреру. Гитлер сделал несколько глотков, благодарно кивнул фельдмаршалу и махнул рукой:

    – На сегодня все, господа, вы свободны. И вы, Кейтель, тоже. Идите и думайте – что вы еще можете сделать полезного для рейха и немецкого народа. Я вас больше не задерживаю…


    26 февраля 1942 года, поздний вечер. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего Сталина

    Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, генеральный комиссар ГБ Берия Лаврентий Павлович, начальник Генштаба Василевский Александр Михайлович


    – Товарищи, – Верховный Главнокомандующий медленно, чуть вразвалку прошелся по кабинету, – что мы имеем на текущий момент? Начнем с вас, товарищ Василевский, докладывайте.

    – Товарищ Сталин, – начал свой доклад начальник Генерального штаба, – обстановка на фронтах следующая… Отвлекающие операции, проводимые в полосе 54-й и 2-й Ударной армий, вызвали перегруппировку частей группы армий «Север» в нужном нам направлении. По данным радиоперехвата, генерал-полковнику Кюхлеру, командующему группой армий «Север» верховным германским командованием было отказано в передаче части резервов от группы армий «Центр» Противник обеспокоен переброской на Западный фронт части наших сил, высвободившихся после завершения операций на юге и выводимых из Ирана. Согласно плану проведения зимней кампании, мы всячески демонстрируем передислокацию войск в направлении Москвы. Но при этом, напротив, тщательно скрываем как отвод потрепанных соединений в тыл, так и переброску свежих сил в направлении Валдая или Тихвина.

    – Вы полагаете, что кампания по дезинформации немецкой разведки удалась? – спросил Сталин, прохаживаясь по кабинету.

    – Так точно, товарищ Сталин, – подтвердил Василевский. – Более того, немецкое командование даже не остановило передислокацию на юг части сил, снятых для усиления разгромленной группы армий «Юг» чему, скорее всего, способствовала и отвлекающая операция Черноморского флота в Констанце. В результате Мгу и Любань сейчас остервенело штурмуют части, снятые из-под Ленинграда, а также полицейские и охранные батальоны, переброшенные из Прибалтики. В отсутствие у противника механизированных частей, сражения за Мгу и Любань приобрели позиционный характер, эдакие маленькие вердены. Немцы имеют мизерные результаты при огромных потерях в живой силе. Нашим же войскам позволяет держаться не только осознание правоты своего дела, но и своевременная разведка и нормальное снабжение продовольствием, боеприпасами и медикаментами по действующим железнодорожным веткам.

    Сталин загадочно улыбнулся в усы.

    – Товарищ Мерецков жаловался в ЦК на вас, товарищ Василевский, что вы отстранили его от планирования и проведения наступательных операций этих двух армий. Мы понимаем, что это было вызвано вашим стремлением сохранить режим секретности при планировании и подготовке операции, но скажите, что нам ответить товарищам из ЦК, беспокоящимся, как бы товарища Мерецкова не постигла судьба генерала Козлова и адмирала Октябрьского?

    Вместо Василевского ответил Берия:

    – Мы знаем о таких опасениях, товарищ Сталин. В связи с тем, что товарищ Мерецков был привлечен к планированию и проведению нескольких крайне неудачных для РККА операций, в отношении него проводится негласная проверка органами госбезопасности на предмет выяснения – были ли эти неудачи следствием измены Родине, или же товарищ Мерецков по своим деловым и моральным качествам просто не соответствует своей высокой должности. И в том и в другом случае, товарищ Василевский со мной в этом полностью согласен, было бы верхом легкомыслия допускать товарища Мерецкова к разработке операций, даже косвенно связанных с подготовкой к действиям по плану «Молния»

    – Так точно, товарищ Сталин, – поддержал Берию Василевский, – освобождение Крыма и успешно осуществленный план «Полынь» уже поставили вермахт в крайне тяжелое положение и приблизили нашу окончательную победу не менее чем на полгода. План «Молния» к осуществлению которого в настоящее время все готово, может иметь для сроков завершения войны и конечного рубежа продвижения не меньшее значение, чем «Полынь» Действия противника, обнаруженные нашей разведкой, говорят о том, что наш замысел остается неизвестен противнику, и тот до сих пор ожидает нашего наступления на Смоленск и начала ликвидации блокированной в Ржеве группировки генерала Моделя.

    – Я понимаю ваше желание не рисковать, – задумчиво сказал Сталин, – также мне известно и то, что наше преимущество над немцами, связанное с наличием подготовленных резервов, может закончиться в самое ближайшее время.

    Гитлер просто зарвался и, начав войну против СССР, не рассчитал наличия живой силы, запасов топлива и ресурса техники. В тот раз наши командиры не смогли грамотно воспользоваться этим обстоятельством и, за исключением контрнаступления под Москвой, бездарно растеряли все преимущества. Этого ни в коем случае не должно повториться. Кроме того, мы не сможем выиграть всю войну с помощью техники бригады товарища Бережного, какой бы мощной и совершенной она ни была. Товарищ Берия, вы только что вернулись из Молотовска, как там продвигается работа у товарища Шашмурина?

    – Вот, – Берия раскрыл большую кожаную папку, достал из нее стопку фотографий и передал их Сталину. – Танк Т-42, в прошлой жизни известный как Т-44. Вооружен 85-мм танковой пушкой конструкции Грабина, бронирование относительно Т-34 усилено в самых поражаемых местах. По комплектующим и технологиям на восемьдесят процентов совместим с Т-34, на десять процентов с КВ-1. Готов к массовому производству. Прошел заводские испытания, в настоящий момент моим распоряжением направлен на полигон в Кубинке. Обкатку машины на заводском полигоне производил имеющий боевой опыт экипаж, прибывший на завод вместе со мной. Отзывы о танке самые превосходные.

    – Красавец, – сказал Сталин, перебирая фотографии, – думаю, что при массовом появлении этих машин на фронте немецкие танкисты будут неприятно поражены. Это все?

    – Нет, товарищ Сталин, не все, – Берия вытащил из папки новую пачку фотографий. – К государственным испытаниям готова полностью изготовленная из советских комплектующих боевая машина пехоты образца 1942 года. То есть БМП-42. Прототипом для этой машины послужила компоновочная схема и обводы корпуса разработанной в конце 70-х годов советской БМП-2. Двигатель от тягача «Ворошиловец» ходовая и трансмиссия от Т-34, пушка НС-37, забракованная нашими авиаторами как слишком мощная и имеющая чрезмерную отдачу. Но как показали первые испытания, для пятнадцатитонной машины, твердо стоящей на гусеницах, эта пушка подходит как нельзя лучше. Экипаж машины два человека – водитель и командир-наводчик. В десантном отделении помещается восемь стрелков. Единственный минус машины – из-за низкого потолка десантного отделения стрелки желательно должны быть вооружены оружием, имеющим длину без примкнутого штыка не более одного метра.

    – Очень хорошо, – только и смог сказать Сталин и повторил: – Это просто очень хорошо. А вы как думаете, товарищ Василевский?

    – Я тоже так считаю, товарищ Сталин, – согласился начальник Генерального штаба РККА. – В Крыму я видел такие машины в действии и думаю, что они очень пригодятся нашей Красной армии при проведении наступательных операций. Все части РККА мы ими вооружить не сможем, но вот механизированные и танковые соединения осназа должны получить такую технику обязательно. В механизированных частях на один танк – три-четыре БМП, а в танковых – наоборот. В бригаде Бережного ресурса трофейных полугусеничных транспортеров должно хватить только на одну операцию…

    Сталин опять прошелся по кабинету.

    – Товарищ Василевский, вы же планировали после завершения плана «Молния» развернуть бригады товарищей Бережного и Катукова в полноценные механизированный и танковые корпуса осназа?

    – Так точно, товарищ Сталин, планировали, – подтвердил Василевский.

    – Ну, вот и хорошо, – кивнул Сталин. – Товарищ Берия, вы уверены, что новый танк и БМП пройдут государственные испытания без особых замечаний? Подумайте хорошенько, такие машины нам очень нужны, и чем быстрее мы приступим к их производству, тем будет лучше.

    – Да, товарищ Сталин, – немного подумав, кивнул Берия, – риск внесения изменений в конструкцию на ходу стоит упреждающего развертывания производства.

    Сталин снова прошелся по кабинету.

    – Очень хорошо, товарищи. Тогда есть мнение чертежи и прочую техдокументацию срочно отправить в Сталинград. Танки будем делать на тракторном, а БМП на судоверфи… Кстати, товарищ Василевский, сколько техники понадобится для оснащения одного танкового и одного механизированного корпуса осназа?

    Василевский прокашлялся.

    – Для комплектования механизированного корпуса потребуется двести сорок танков и пятьсот десять БМП, для танкового корпуса наоборот. Кроме танков и БМП при комплектовании понадобятся самоходные зенитные установки, гаубицы и противотанковые пушки, а также большое количество грузовых автомобилей или гусеничных транспортеров для обеспечения снабжения соединения.

    Сталин кивнул:

    – Совершенно верно, товарищ Василевский. Товарищ Берия, так как обстоят дела у товарища Шашмурина с разработкой самоходных орудий и зенитных установок?

    – С использованием шасси БМП-42 разрабатываются 122-мм самоходная гаубица, 85-мм самоходная противотанковая пушка, гусеничный транспортер и два вида ЗСУ, – ответил Берия, доставая из своей, казалось, бездонной папки фотокопии эскизов и фотографии находящихся в работе корпусов.

    – Хорошо, товарищ Берия, – кивнул Сталин. – Значит, пока пусть завод освоит выпуск БМП, а потом его будет можно переключить на производство другой самоходной техники. Есть мнение, что, по аналогии с тем вариантом истории, гитлеровцы к середине июня соберутся с силами и попробуют перехватить у нас стратегическую инициативу. Этого ни в коем случае нельзя допустить.

    Поэтому к тому времени мы должны будем иметь в резерве как минимум полностью оснащенные два танковых и два механизированных корпуса осназа. Это не считая прочих танковых и механизированных частей, которые тоже нуждаются в пополнении новой, качественной техникой. Имейте это в виду, товарищи, мы ни в коем случае не должны снова отдать инициативу немцам. Любой ценой нужно будет выяснить направления их ударов и разгромить их ударные группировки. Вам все ясно, товарищи?

    – Так точно, товарищ Сталин, – кивнул генерал-лейтенант Василевский, – мы приложим к этому все усилия.

    – Приложите, – сказал Сталин и повернулся к Берии: – А вас, товарищ Берия, я попрошу взять под свой особый контроль процесс испытаний и принятия на вооружение любой новой техники, а не только танков, БМП и самоходных орудий. Надо сделать так, чтобы принятию на вооружение и внедрению в производство по-настоящему хороших образцов не мешали бы ничьи интриги, замешанные на шкурном интересе и узковедомственном эгоизме, – Сталин кивнул в сторону заваленного книгами стола: – А то я тут читаю – столько полезного загубили наши интриганы, что волосы дыбом встают. Как говорится, не танком единым должна быть выиграна война. Тому же осназу и штурмовым батальонам крайне нужны единый пулемет, автомат и гранатомет. Кроме того, нужно обратить внимание на авиацию, а то, как мне доложили, товарищ Яковлев в личных интересах слегка превысил полномочия порученца товарища Сталина. Вы поняли меня, товарищ Берия?

    – Так точно, товарищ Сталин, – ответил лучший менеджер всех времен и народов, – я немедленно займусь этим вопросом.

    Вождь аккуратно сложил фотографии и чертежи новой бронетехники в папку, сказав:

    – Товарищи, спасибо, на сегодня всё.

    Часть 2
    Операция «Молния»

    28 февраля 1942 года, полночь.

    Новгородская область, Северо-Западный фронт, 11-я армия РККА, поселок Вороново

    Командир ГОТМБ-1 осназ РГК генерал-майор Бережной


    Я лежал и курил в темноте. Простите, нервы разыгрались. Рядом, обняв меня, сопела в плечо Алена. Она только что сказала мне:

    – Слав, знаешь, кажется, я беременна.

    Сказала так просто, как будто для нее это обычное дело – быть беременной.

    Теперь, после завершения операции, Алену надо демобилизовать. Беременной женщине не место на фронте, даже в медсанбате. Очень жаль, что невозможно сделать это сейчас, слишком поздно она мне это сказала. А еще через шесть-семь месяцев у меня здесь появится сын или дочь. Мое продолжение, которое будет ответственно за все, что я не смог или не успел сделать. Я уже почти забыл все то, что было в прошлой жизни, все подернулось туманом и стало нереальным, как давно виденное кино. Там у меня уже были жена и выросшие взрослые дети, но теперь до них так же далеко, как до соседней галактики.

    Иногда мне кажется, что я родился прямо на «Кузнецове» когда надевал свою снарягу перед знаменитой охотой на Манштейна. И прошло-то всего ничего, меньше двух месяцев, а оглядываешься назад и думаешь: ни хрена себе, ребятки, сходили за хлебушком.

    Я осторожно освободился из Аленкиных объятий, встал с постели и стал быстро одеваться. За занавеской, на печи беспокойно завозились хозяева. Накинув бушлат, я вышел из избы на мороз и полной грудью вдохнул чистый зимний воздух. Возле избы, переминаясь на морозе, стоял парный пост. У одного часового «калаш» у другого ППШ. В последнее время Санаев при охране места дислокации стал прибегать к смешанному комплектованию караулов. Откозыряв командиру, бойцы, как мне показалось, с завистью посмотрели на тлеющую в моей руке папиросу. На посту им курить не положено, вот сменятся, тогда в караулке и подымят вволю.

    Все вокруг кажется затихшим и замершим. Но это впечатление обманчиво. Сегодня, после наступления темноты, сюда, в район сосредоточения бригады, прибыли последние части бригады, обеспечивавшие прорыв на вспомогательных направлениях. Самыми последними были выведенные из-подо Мги две батареи Нон-С. Части, участвующие в прорыве на Любань, и «Солнцепеки» соединились с нами еще сутками ранее.

    Плацдарм между Старой Руссой и Ильменем сейчас кишел тщательно замаскированными войсками, и только пониженная активность люфтваффе и бдительность лыжных батальонов СМЕРШа не дают немецкому командованию вскрыть нашу дислокацию.

    Тут и наша механизированная бригада, наконец получившая новую технику, бригада Катукова, пополненные и усиленные легкими танками Т-60, гвардейские кавалерийские корпуса Исы Плиева и Павла Белова. Сила немалая, тем более что приготовившаяся штурмовать Старую Руссу 11-я армия генерала Захарова также пополнена и усилена выведенными с юга штурмовыми батальонами. Все готово к тому, чтобы ровно через сутки попробовать еще раз изменить историю.

    Никаких шапок набекрень, никакого разбазаривания резервов, только точные и сильные удары по самым уязвимым для противника местам.

    Докурив папиросу, бросил ее в сугроб. Возвращаться в постель к Алене не хотелось. Сразу за хатой под завесой маскировочных сетей стояли штабные кунги. Разведка, связь, оперативный отдел. Чувство какого-то внутреннего беспокойства само понесло меня в ту сторону. Может, мне просто захотелось очутиться среди людей, занятых своим делом, а может, я слишком перенервничал перед началом операции.

    Разведка и связь – это альфа и омега при планировании военной операции любого масштаба. Если ты не имеешь понятия о замыслах и действиях противника и не имеешь связи со своими подразделениями, не владеешь обстановкой и не можешь ими управлять, то никакой ты не полководец, а самый обыкновенный дилетант. Трагедия сорок первого года по большей части и была замешана на таком дилетантизме. Части Красной армии сражались каждая сама по себе, не зная положения противника, своих соседей справа и слева, а также обстановки в тылу. И то, что при этом бойцам и командирам сорок первого фактически удалось сорвать немецкую «Барбароссу» вечная им слава и вечная память. Но мы так воевать не будем, просто не имеем права. Не наши еще не целованные мальчики должны ложиться в мерзлую землю за свою Советскую Родину и товарища Сталина, а их белокурые бестии должны толпами подыхать за фюрера и фатерлянд…

    В оперативном отделе мне сразу же предоставили журнал донесений. Обстановка в частях, доклады наблюдателей, еще неделю назад выдвинутых к линии фронта на направление прорыва, донесения разведывательных и диверсионных групп из вражеского тыла. Вроде бы все нормально, все готово, подразделения на своих местах, и нет никаких признаков, что немцы разгадали наш план. Но все-таки тревога не отпускает. Может, это просто я старею? Меньше чем через сутки наша бригада, «гремя огнем, сверкая блеском стали» опять рванет во вражеские тылы – добывать стране чести, а себе славы.

    От успеха этой операции зависят жизни сотен тысяч ленинградцев: женщин, детей и стариков. Говорят, с высот у Мги просматриваются немецкие позиции на двадцать километров во все стороны, и вытащенные туда вопреки всем канонам полки артиллерии РВГК месят немцев непрерывным огнем днем и ночью от поселка Ивановское до Шлиссельбурга включительно. И это приводит немцев в бешенство, заставляя раз за разом штурмовать позиции Федюнинского. Но танков у них нет, а осадная артиллерия не очень эффективна против развитой системы полевой обороны. Тем более что с возвышенности ее позиции видны как на ладони. Да и с контрбатарейной борьбой в 54-й армии все более-менее налажено. Сейчас, и на 54-ю армию под Мгой, и на 2-ю Ударную армию под Любанью немцы давят изо всех своих сил, бросая в атаку резервы, которые Кюхлер смог наскрести по сусекам со «спокойных» участков фронта. Сейчас ему не до деблокирования Демянского котла и не до вызволения из западни его доблестных сидельцев. Похоже, эти семь дивизий уже списаны как неизбежные жертвы войны.

    По данным радиоперехвата и сведениям наших разведчиков, в эти две горячие точки стянуты даже полицейские и охранные части. А это значит, что завтра, когда мы вступим в игру, противник сперва какое-то время будет очень сильно удивлен, а потом его измотанным непрерывными атаками частям, после спешной переброски на новый участок фронта, придется опять выполнять невыполнимые приказы своего командования, типа «любой ценой восстановить положение»

    И вот тогда-то Федюнинский с Черняховским, используя нерастраченные резервы своих армий и их выгодное положение, смогут одним мощным ударом прорвать блокаду Ленинграда и разгромить осаждавшие город на Неве части вермахта.

    Надо подумать, как одновременно с командующим группой армий «Север» Кюхлером и командующим 16-й армией генералом Бушем нейтрализовать и генерала Линдеманна, командующего 18-й армией. Мы, дети XXI века, никогда не пренебрегаем ударами по штабам. Немецкая армия во главе с командующим и без оного, по силе сопротивления – это две совершенно разные субстанции. Всех немецких командующих не переловишь, но к этому надо стремиться.

    А потом, сдавив 18-ю армию кольцом окружения, мы начнем уничтожать ее медленно и мучительно – так же, как немцы уничтожали наши части, окруженные в «котлах» под Смоленском и Вязьмой, и как они планировали уничтожить все население Ленинграда. Долг платежом красен, и до начала выплаты этого долга осталось уже меньше суток.

    Пока я читал документы, дежурные офицеры нацедили мне в кружку из термоса крепкого сладкого чаю и сделали бутерброды с колбасой. А вот это лишним не будет. Надо будет сейчас как следует подкрепиться и еще раз пройтись по всем пунктам завтрашней операции. И сделать это надо именно сию минуту, ибо когда войска выйдут на исходные позиции, то менять что-либо будет уже поздно.


    28 февраля 1942 года, поздний вечер. Новгородская область, Северо-Западный фронт, 11-я армия РККА, район поселка Вороново

    С наступлением темноты вдоль всей линии фронта, дугой охватывающей Старую Руссу, от деревни Нагово на севере до деревни Утошкино на юге, постепенно стала разгораться артиллерийская канонада. Редкий, но мерный обстрел передовых позиций ни в коем разе не должен был вызывать у противника подозрений. Последние дней десять такое тут случалось регулярно, и немцы привыкли.

    Параллельно с артиллерийской канонадой начинались пулеметные дуэли, имеющие своей целью выявить систему пулеметного огня в обороне противника. Примерно за полчаса до полуночи обстрел стихал, чтобы на следующую ночь начаться вновь.

    Действующая после наступления в районе Лычково – Выдерцы железная дорога позволяла 11-й армии дышать полной грудью и не экономить снаряды. Но на этот раз на участке фронта в районе Вороново огонь, пусть и редкий, но велся последними управляемыми снарядами, имеющимися в боекомплектах самоходчиков, танкистов и мотострелков, пришедших на эту войну из другого мира.

    Задача была поставлена – взломать вражескую оборону, не привлекая к прорыву внимания вражеского командования и перепахивая все артогнем крупных и особо крупных калибров. С целью дезориентации вражеского командования, советские разведовательно-диверсионные группы, часть из которых была подтянута почти непосредственно к линии фронта, с наступлением темноты приступили к нарушению проводной связи между полками и штабами 81-й и 18-й пехотных дивизий, а также между дивизиями и штабом 16-й армии вермахта. В используемом немцами радиодиапазоне завыла, заголосила широкополосная система постановки помех, причем аппаратура была уже местного производства. Фиг вам, херрен генерален, а не нормальная радиосвязь на этой войне. Вой помех в наушниках немецких радистов смешивался с грохотом разрывов советских тяжелых снарядов и мин.

    В основном этот огонь был беспокоящим. Гаубичный снаряд, пролетевший двенадцать – пятнадцать километров, мог угодить в блиндаж или пулеметное гнездо лишь случайно. Но на направлении прорыва мехбригады осназа, чудесным для немцев образом прямо в цель попадали каждый второй снаряд или мина. С другой стороны фронта советские диверсанты – щелк, щелк, щелк! – резали немецкую проводную связь, изымая десятки, а порой и сотни метров провода, и ставили на пути у германских связистов минно-взрывные ловушки типа «растяжка»

    Отважные советские десантники, в той истории героически, но бесполезно погибшие в десантах под Вязьмой и Демянском, в этом варианте истории, пройдя дополнительную разведывательно-диверсионную подготовку, стали для германского командования настоящей головной болью, наряду с пресловутым генералом Морозом и не менее знаменитым русским механизированным осназом.

    Тем более что в январе-феврале 1942 года, когда в немецких тылах впервые массово появились советские РДГ, лишних частей, которые можно было бы снять с фронта для поимки диверсантов, у немецкого командования не было. Немногочисленные же полицейские части, сформированные из изменников Родины, после кровавого разгрома так называемой Локотьской республики, при одном упоминании о советских диверсантах впадали в ступор, и их начинала бить мелкая дрожь. Ибо попавших в их руки изменников советский спецназ вешал на месте после недолгого разбирательства. Поэтому и действовали советские диверсанты в немецких тылах уверенно и решительно. Сейчас, получив по радио сигнал «готовность ноль» они начали резать связь, отлавливать посыльных и пускать под откос поезда с немецкими войсками и техникой.

    Таким образом, последняя, завершающая советская наступательная операция зимней кампании 1941—42 годов началась. Но об этом пока никто не знал, за исключением ее разработчиков и непосредственных исполнителей. Примерно через час после того, как начался беспокоящий огонь вдоль линии фронта, на направлении главного удара 11-й армии на Старую Руссу наконец-то заговорили подтянутые сюда особо крупные калибры, а штурмовые батальоны приготовились к рывку вперед.

    Тем временем в районе Вороново непосредственно к линии фронта вышли и передовые части мехбригады осназа. Когда в небо взметнулись ленточные заряды системы дистанционного разминирования «Тропа-2» немецкая сторона линии фронта представляла собой жуткое зрелище. Вывернутые наизнанку воронки на месте блиндажей и выжженные дотла пулеметные гнезда, развороченные взрывами амбразуры дзотов.

    Как только стихла серия взрывов на минных полях и проволочном заграждении, уцелевшие к тому времени немецкие солдаты увидели выдвигающиеся из леса, расположенного сразу за советскими окопами, размытые силуэты длинноствольных тяжелых танков, окрашенных в бело-зеленый зимний камуфляж.

    Снабженные противоминными тралами десяток Т-72 с ротой десанта на броне должны были окончательно расчистить проходы в минных полях и создать условия для ввода в прорыв основных сил. Следом за ними, можно сказать, гусеница в гусеницу, двинулись в прорыв так же облепленные десантниками двадцать КВ-1 и столько же Т-34-76, принадлежавших все тому же танковому батальону мехбригады осназа.

    Генерал-майор Бережной в этот момент находился на наблюдательном пункте стрелкового полка, державшего оборону под Вороново весь последний месяц. Сейчас он вслушивался в разгоревшуюся со стороны Старой Руссы артиллерийскую канонаду, наблюдая одновременно за форсирующими нейтральную полосу танками подполковника Деревянко.

    – Ну, товарищи, с почином нас! – сказал он командиру 1-й гвардейской танковой бригады генерал-майору Михаилу Катукову и командующим 1-ми 2-м гвардейскими кавалерийскими корпусами генерал-лейтенантам Павлу Белову и Иссе Плиеву.

    – Одиннадцатая армия Василия Морозова тоже начала свою партию как по нотам, – сказал Бережной. – Стрельба и взрывы в районе Старой Руссы, штурм которой начали войска армии, как и планировалось, должны были скрыть начало основной операции.

    Войска в прорыв вводим согласно предварительному плану, – продолжал он, – сперва идут мои орлы, а следом за ними танки товарища Катукова. Мы с ним будем бить немцев двумя кулаками. За нами, двумя колоннами пойдет кавалерия. У вас, товарищи, тоже все по плану… – генерал-майор Бережной еще раз прислушался к звукам боя и со вздохом сказал: – Ну, все, кажется, нам пора… По коням, товарищи.

    Тем временем первые танки Т-72 дошли до линии немецких окопов, и в редкую винтовочно-пулеметную перестрелку влилась частая автоматная трескотня. Несколько выстрелов почти в упор из противотанковых «колотушек» были просто проигнорированы, не БМП, чай. А пару минут спустя пушки были вмяты танковыми гусеницами в мерзлую землю.

    На исходных позициях мехбригады, прогреваясь, истошно взревели дизеля БМП-3 и трофейных полугусеничников. Несколько минут спустя в тон им отозвались «тридцатьчетверки» и КВ-1 первой гвардейской танковой бригады.

    А канонада под Старой Руссой все не утихала. Наоборот, к голосу шестидюймовых пушек-гаубиц МЛ-20 добавился хриплый рев восьмидюймовых гаубиц Б-4, со всей дури крушащих немецкие шверпункты. На остальных же участках фронта, в том числе и под Вороново, артиллерийский огонь почти одновременно затих, как бы намекая немецкому командованию, что все это «жу-жу-жу» было лишь для отвода глаз, а главная цель наступающих – Старая Русса.

    Тем временем, отрезанный от связи со своим командованием, был полностью уничтожен узел немецкой обороны в деревне Нагово. Тем самым 81-я пехотная дивизия оказалась рассеченной надвое. Еще четверть часа спустя советские танки перерезали железную и шоссейную дороги Старая Русса – Новгород, а вошедшие в прорыв вслед за танками Бережного и Катукова кавалеристы превратили узкий пролом фронта в широкую кровоточащую рану Первый гвардейский кавалерийский корпус генерал-лейтенанта Белова, сразу после ввода в прорыв, повернул на юг, отрезая обороняющуюся в Старой Руссе 18-ю пехотную дивизию вермахта. Второй гвардейский кавкорпус, напротив, свернул на север и, вдоль дороги Старая Русса – Новгород, нацелился в тылы блокирующей Ленинград 18-й армии противника.

    Дальше, как это обычно бывало у генерала Бережного, счет пошел не на часы, а на минуты. Задача была проста, как мычание – через десять часов после прорыва фронта и за час до рассвета головная застава бригады должна была войти во Псков и захватить врасплох штаб группы армий «Север» Пятью часами ранее, в глухую зимнюю полночь, та же судьба должна была постигнуть штаб 16-й немецкой армии, расположенный на железнодорожной станции Дно. Теперь все – успех или неудачу – решало время, выиграть которое можно было только за счет организации.

    Поэтому часть заброшенных в немецкий тыл РДГ, с задачей заранее разведать пути движения, стояла сейчас цепью живых маяков, не дающих передовому механизированному батальону гвардии майора Рагуленко сбиваться с дороги в хитросплетении просек и проселков. Эти люди были способны идти вперед, и только вперед. А уже вслед за ними катилась бронированная лавина советских механизированной и танковой бригад. Ночь, снегопад, даже метель – что может быть лучше для советского механизированного рывка по немецким тылам?

    К десяти часам вечера стало очевидно, что удар мехбригады осназа пробил немецкий фронт на всю глубину оперативного развертывания. План «Молния» сработал, и судьба группы армий «Север» была предрешена.


    1 марта 1942 года. Час ночи. Станция Дно

    Станция жила своей обычной прифронтовой жизнью – принимала и отправляла воинские эшелоны, составы со снарядами и санитарные поезда. И вдруг на подъездных путях внезапно появились русские танки. Шок сменился ужасом, а ужас – паникой.

    Артиллерийская канонада грохотала в семидесяти километрах восточнее. Зарницы, словно молнии, метались по горизонту. Но дислоцированный на станции штаб 16-й немецкой армии чувствовал себя в полной безопасности, так как никаких сообщений о прорыве русскими фронта не поступало, а «греметь посудой» русские пробовали уже не один раз.

    Собственно говоря, вот уже три часа ни от 18-й, ни от 81-й дивизий не поступало никаких сообщений. Но непрекращающийся артиллерийский огонь русских внушал командующему 16-й армией генерал-полковнику Эрнсту Бушу надежду, что немецкие войска удерживают свои рубежи. На всякий случай генерал-полковник приказал собрать сводную кампф-группу из солдат тыловых учреждений: писарей, обозников, а также выздоравливающих из числа раненых. Надо было срочно погрузить весь это сброд в вагоны и отправить в качестве подкрепления в Старую Руссу. Опытному вояке было совершенно очевидно, что если большевики сумеют овладеть этим, пусть и не самым значительным городом, то перед ними откроется возможность для удара во фланг и тыл блокирующей Петербург 18-й армии. Такого развития событий необходимо было избежать любой ценой. Только вот ему мешало в этом лишь одно – нехватка резервов и боеприпасов. Шестнадцатую армию ограбили дважды. Нет, даже трижды.

    Первый раз это было осенью, когда ОКБ собирало ударный кулак для наступления на Москву. Второй раз генерал-полковник Буш был ограблен в конце января, когда понадобились резервы для заделывания огромной бреши, образовавшейся после краха группы армий «Юг» Третий раз – неделю назад, его грабил уже собственный командующий группой армий «Север» генерал-полковник фон Кюхлер. Русские начали наступление под Петербургом, и опять понадобились резервы для блокирования новых прорывов. И вот сейчас – русское наступление под Старой Руссой. Как раз там, где вермахт полностью обескровлен и обезжирен.

    Генерал-полковник Буш только что связался со своим начальством, тем самым командующим группой армий «Север» генерал-полковником фон Кюхлером, и сделал при этом два взаимоисключающих поступка. Он заявил, что завтра утром русское наступление непременно будет отбито с большими потерями для противника, а далее командующий 16-й армии попросил у начальства подкреплений. Первое его заявление было воспринято с пониманием и поддержкой, а вот второе вызвало у генерал-полковника фон Кюхлера нотки протеста.

    – Эрнст, – сказал командующий группой армий «Север» – вы думаете, только вам одному тяжело?

    Постарайтесь продержаться с тем, что у вас есть, снимайте войска со спокойных участков фронта. У меня резервов нет.

    – Но, Георг… – попробовал возразить командующий 16-й армией.

    – Никаких но, Эрнст! Я же сказал – резервов нет! Хайль Гитлер! – резко возразил ему фон Кюхлер и бросил трубку.

    – Хайль Гитлер! – машинально ответил генерал Буш коротким гудкам, абсолютно не понимая, что именно он должен сейчас предпринять для достижения победы… Резервов нет, связь с дивизиями пропала, обстановка неизвестна, отход без приказа равносилен измене и влечет расстрел, несмотря ни на какие прошлые заслуги. Связисты тоже ничем не могут помочь. В эфире на немецких частотах царит настоящая свистопляска, а проводная связь изрезана диверсантами в клочья.

    Но семьдесят километров до линии фронта – это семьдесят километров. И поэтому лично для себя генерал Буш посчитал, что он находится в полной безопасности. Отдав распоряжение дежурному офицеру немедленно доложить, когда будет восстановлена связь со штабами дивизий, генерал-полковник уже было направился в спальный вагон своего штабного поезда. Но заснуть ему в эту ночь так и не довелось.

    Стрельбу, которая внезапно вспыхнула на восточной окраине пристанционного поселка, немцы сперва посчитали каким-то недоразумением, на худой конец набегом группы дерзких диверсантов-лыжников, о которых все уже были наслышаны. Но когда среди пулеметных и автоматных очередей несколько раз громко выстрелила пушка немалого калибра, боевой клич «русские диверсанты!» тут же сменился паническим воплем: «Русские танки!»

    А вот и они – черные силуэты (они же были вроде выкрашены в белый маскировочный цвет?) в ночной темноте, стреляющие то из автоматической трехсантиметровой пушки, то из десятисантиметрового орудия главного калибра. Единственная боеспособная и бодрствующая часть на станции – это зенитчики. Но и им необходимо время, чтобы привести стволы своих «эрликонов» и Flak-36 в горизонтальное положение и прицелиться.

    Но этого времени им как раз никто давать и не собирается. Пулеметные очереди, орудийные выстрелы, гусеницы давят пушки вместе с расчетами. Русская пехота, кажется, повсюду и ведет редкий, но точный огонь по мечущимся в лучах прожекторов немецким солдатам. А с восточной окраины на станцию врываются все новые и новые русские танки, которые сплошной колонной идут и идут дальше на запад, на Порхов и Псков.

    Очнувшийся от ступора и пока никем в этой суете не замеченный, генерал Буш бросился в вагон к связистам. Надо немедленно предупредить начальство, сообщить о русском прорыве генералу фон Кюхлеру. Они там, во Пскове, еще ничего пока не подозревают. И лишь потом можно будет разбираться, где, чего и как было упущено, и что это за русский внезапный прорыв в стиле лихих рейдов полугодовой давности танкистов Клейста, Гудериана, Гота и Гепнера.

    Но никого и ни о чем генерал Буш предупредить уже не успел. В вагоне у связистов кисло воняло сгоревшим порохом, аппаратура была вся изрешечена пулям и осколками, провода искромсаны умелой рукой, а на полу повсюду валялись живые еще или уже мертвые штабные связисты. Генерал понял, что тут явно поработали русские диверсанты, так как танков поблизости видно не было. Вдобавок ко всему в спину оцепеневшему от такого ужасного зрелища немецкому генералу уткнулось что-то твердое, и хриплый голос с рязанским акцентом произнес:

    – Хенде хох, герр генерал, и без глупостей…

    Эрнст Буш был обезоружен, а его руки связаны за спиной. В таком виде, нахлобучив до ушей ему фуражку на голову, русские солдаты вывели его на мороз и повели куда-то на окраину села.

    Бой уже закончился. Уцелевших и побросавших оружие немецких солдат русские сгоняли в кучу, как баранов. Генерал впервые видел такую форму и в первый раз столкнулся с русскими, которые действовали с такой уверенностью и решительностью. Весь бой на станции длился меньше пяти минут, а сопротивление уже было подавлено, и основные силы противника без задержки ушли на запад. А там находились ничего не подозревающий штаб группы армий «Север» тылы и склады. Генерал Буш уже кое-что начал подозревать и подумал, что если все обстоит именно так, то его сейчас же расстреляют… Но пока он понял лишь одно – что его жизни ничто не угрожает…

    По взмаху руки одного из солдат большая грузовая автомашина остановилась рядом с ним, в кузове открылась дверь, и генерала Эрнста Буша грубо втолкнули в небольшой, ярко освещенный штабной фургон. Едва он оказался внутри, как машина тронулась с места.

    – Доброй ночи, герр Буш, – обратился к нему на довольно хорошем немецком языке невысокий худощавый человек с волевым лицом профессионального военного. – Кто вы такой, мы уже знаем, так что давайте знакомиться. Я – генерал-майор сил особого назначения Вячеслав Николаевич Бережной.

    Услышав это, Буш вздрогнул. Дело в том, что о русском осназе и его командире генерале Бережном среди германских генералов уже ходили жутковатые легенды, имеющие под собой вполне реальные основания. Манштейн, Гудериан, Гот… Рассказывали, что похищение Гейдриха и генерал-полковника Клюге тоже было делом рук головорезов генерала Бережного.

    Неделю назад немецкая разведка потеряла из виду как самого его, так и его овеянную жуткой славой механизированную бригаду. Потом их находили, снова теряли, и снова находили совсем уже в другом месте. И вот наконец русский осназ в полном составе неожиданно объявился здесь, ночью, в глубоком немецком тылу. Это была железная лавина, неудержимо рвущаяся на запад.

    Эрнст Буш понял, что группа армий «Север» обречена, так же, как после прорыва этой же бригады из Крыма была обречена группа армий «Юг» Тут даже нет своего Гудериана, который с двумя свежими танковыми дивизиями мог хотя бы попытаться затормозить эту массу танков. Пока группа армий «Центр» догадается прийти на помощь, все уже будет кончено. Кроме того, наступит русская весна, и все здесь утонет в грязи и болотах. До следующей зимы. А лично для него, генерала Буша, все уже кончено раз и навсегда. Теперь ему на собственной шкуре придется узнать, что такое ужасный русский плен.

    Немецкий генерал поднял голову и задал, может быть, немного глупый в данной ситуации вопрос:

    – Герр Бережной, скажите, а что со мной будет дальше?

    В ответ он увидел улыбку на лице русского генерала. Похоже, что никакого «дальше» у генерала Буша уже не будет. Его ждал русский плен, черное небо и белый сибирский снег, чистый воздух лесоповала и строй таких же, как он, пленных высших офицеров вермахта. И ожидание неизбежного разгрома Германии, который, как понял Буш, неизбежен, как утренний восход солнца.


    1 марта 1942 года, 01:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина

    – Товарищ Сталин… Товарищ Сталин, – Поскребышев старался будить вождя по возможности осторожно, опасаясь вызвать неудовольствие Красного монарха. – Товарищ Сталин, проснитесь.

    – Да, – нехотя раскрыл глаза Верховный Главнокомандующий, – в чем дело?

    – Вы просили разбудить, – осторожно сказал секретарь, – радиограмма от товарища Бережного…

    – И что там? – Сталин рывком сел на кушетке. – Читай.

    Поскребышев развернул бланк радиограммы, с треском сорвав бумажную заклейку секретного отдела, и, откашлявшись, произнес:

    – «Линию фронта форсировали согласно плану. Внимание противника отвлечено штурмом Старой Руссы, вследствие чего тот был застигнут врасплох и серьезного сопротивления не оказал. В час ночи выходом на коммуникации захвачена станция Дно, где был разгромлен штаб шестнадцатой армии. В ходе боя захвачен генерал Буш. Генерал Линдеманн в Пскове, пока ничего не подозревает, противодействие противника рейду практически отсутствует. Продолжаем операцию по плану. Генерал-майор Бережной»

    – Так, – сказал Сталин, надевая сапоги, – значит, у товарища Бережного все получилось?

    – Так точно, товарищ Сталин, – послушно подтвердил Поскребышев, – все получилось…

    – Вот, а кое-кто не верил… – вождь вышел в кабинет и подошел к висящей на стене карте советско-германского фронта и минут пять изучал обстановку. – Позвони Василевскому и Берии, – сказал он. – Думаю, что в эту ночь они тоже не спят, так что пусть едут немедленно. Будем ковать железо, пока горячо. И вызови ко мне товарища Голованова.

    После того как руководитель секретариата вышел, Сталин подошел к письменному столу и зачем-то подвигал по кругу три стоящих на краю обыкновенных швейных наперстка.

    – Так, значит, вот оно как, – пробормотал вождь себе под нос, – наперстки, полезная вещь, надо запомнить.


    1 марта 1942 года, 02:15. Ленинградская область, город Порхов

    Забывшаяся тяжелым сном после очередного трудного военного дня страна еще не знала, что в два часа десять минут ночи советские танки вошли в Порхов. Посты фельджандармерии на въезде в город были расстреляны в упор из бесшумного оружия людьми, одетыми в обмундирование, очень похожее на полевую форму войск СС, и умерли почти мгновенно. Из подъехавшего к посту легкового автомобиля вышел чем-то похожий на итальянца человек в щегольской офицерской шинели и, сунув правую руку за отворот, с кошачьей ловкостью вытащил длинноствольный пистолет с глушителем и – хлоп, хлоп, хлоп – мгновенно завалил всех трех фельджандармов. Три выстрела – три трупа. Секунду спустя с остановившегося чуть поодаль полугусеничного транспортера прямо на снег начали спрыгивать люди в белых камуфляжных куртках, осматривая позиции фельджандармов. И вот он сигнал – все чисто.

    Капитан Бесоев посмотрел на часы – два часа пятнадцать минут, Порхов – это еще один промежуточный финиш. А за поворотом дороги уже рычат моторы танков и БМП. Железная лавина мехбригады осназа катилась на запад, не останавливаясь ни на мгновение. Несколько минут спустя разведчики уже вытряхивали из теплой постели жирного порховского коменданта и его шлюху из местных. Страшен ночной набег диверсантов, заранее знающих, где и что находится. Но еще страшнее, когда они чувствуют у себя за спиной силу накатывающейся в ночи железной лавины.

    У Порховского отделения ГФП сначала пристрелили из бесшумной снайперки стоящего под фонарем часового, а потом, бросив внутрь пару светошумовых гранат, взяли всех находившихся внутри здания живьем. Повязали скотчем в интересных позах и оставили прямо на рабочих местах дожидаться коллег из СМЕРШа. Адреса, пароли, явки, провокаторы, осведомители, сочувствующие «новому порядку» – ведомству товарища Берии все это будет очень интересно.

    С расквартированной по соседству айнзацкомандой, напротив, обошлись без всяких церемоний. Как говорится – без суда и следствия! Заряд из «Шмеля» в выбитое ударом локтя окно – и деревянный, еще дореволюционной постройки домик вспыхнул, как факел.

    А город уже дрожал от слитного шума моторов и лязга гусениц. Голова механизированной колонны, растянувшейся почти на пятнадцать километров, уже вползала в Порхов. Разбуженные этим неистовством металла и заревом пожара горожане тихонько выглядывали в щели меж ставен и никак не могли понять, то ли это Красная армия вернулась, то ли опять немцы куда-то свои танки перебрасывают. И почему именно ночью, а не днем? А танковое стадо все шло и шло, и нежно звенели чудом уцелевшие в окнах стекла, а также чайные сервизы в старинных, еще дореволюционных буфетах.

    Утром огромная страна проснется и услышит ликующий голос Левитана: «От Советского Информбюро…»


    1 марта 1942 года, 02:40. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина

    Ни Василевский, ни Берия в эту ночь действительно не спали. Каждый из них по своим каналам внимательно следил за ходом битвы, развертывающейся под Старой Руссой. К половине третьего стало ясно, что не только бригадам Бережного и Катукова удалось прорвать фронт, но и Северо-Западный фронт генерала Горбатова сумел окружить Старую Руссу и, при поддержке тяжелой артиллерии и минометов, начать ее штурм.

    Корректировщики артполков РВГК особой мощности шли вместе со штурмовыми батальонами, и по их наводке огромные гаубицы Б-4 и пушки-гаубицы МЛ-20 в пыль разносили огневые точки немцев. В прошлой реальности до такой тактики Красная армия дошла только к Будапешту, Вене и Берлину, а тут – почему бы и нет. Опробованная при штурме Сталино и Славянска, под Старой Руссой смычка «царицы полей» и «бога войны» была доведена до совершенства. А где-то шли по вражеским тылам кавалеристы Павла Белова и Иссы Плиева.

    Удара под основание прорыва можно было не опасаться, узкий прокол с первых же часов превратился в зияющую рану Дальше все упиралось в разблокирование проходящей через Старую Руссу железной дороги и восстановление по ней движения поездов. И самое упорное сопротивление фашисты оказывали как раз в районе железнодорожного вокзала, и там же советские войска были наиболее скованы в применении знаменитых «сталинских кувалд»

    Обо всем этом и доложил Верховному смертельно уставший и хронически не высыпающийся Василевский. Держали его на ногах только осознание своей причастности к еще одной грандиозной победе и то природное упорство, с которым русский мужик держится на ногах в страду лишь потому, что один такой день кормит целый год.

    Лаврентий Берия был утомлен и вымотан не меньше начальника Генштаба, но в общем-то недоумевал, почему и его вызвали на это ночное совещание в узком кругу. Его основной деятельностью уже давно была не борьба с изменниками и вредителями, а разработка и внедрение в производство новых видов вооружения, появившихся в РККА вместе с пришельцами из будущего. В настоящий момент Берия занимался не только Шашмуриным с его «бронированной семейкой» но и автоматом АК с подствольным гранатометом, пулеметом ПК, аналогами реактивного гранатомета РПГ-7 и реактивного огнемета «Шмель» вакуумными и напалмовыми бомбами, будущим истребителем Ла-5 и многим другим.

    Под его руководством работали десятки институтов, сотни лабораторий, тысячи ученых, и только единицы из них знали конечные цели и задачи. Конечно, все это было очень важно, но практически ничего из вышеперечисленного еще не было готово к практическому применению. За одним маленьким исключением. Вот об этом исключении и зашла речь, когда в кабинет Сталина вошел чуть запоздавший генерал-майор Голованов.

    – Товарищ Василевский, – неожиданно спросил Сталин, отвлекшись от обсуждения планов развития наступления, – если Гитлер решит деблокировать окруженную под Ленинградом группировку силами группы армий «Центр» то каким именно путем будет осуществляться переброска его механизированных войск?

    – Товарищ Сталин, – ответил генерал-лейтенант, – расстояние от Смоленска, где сосредоточены резервы группы армий «Центр» до Пскова составляет примерно триста пятьдесят километров. По дорогам – в полтора раз больше. Пусть даже немецкие танки и лучше наших, довоенных, но такое расстояние своим ходом по зимнему бездорожью им не преодолеть.

    Соответственно, можно ожидать железнодорожных перевозок через Витебск, Невель, Новосокольники с выгрузкой в пятидесяти или тридцати километрах от станции Дно. Например, в Дедовичах. И уже оттуда наступление механизированных частей на Дно и Псков. Это чуть ли не единственный маршрут с юга на север, прочие коммуникации в этом районе в основном имеют направление запад – восток. Для удара непосредственно по Пскову немцам придется добираться аж через Прибалтику. Кроме того, скоро весна, а реки, являющиеся для нас естественные рубежами обороны, тоже текут с востока на запад…

    – Очень хорошо, – кивнул Верховный Главнокомандующий, – значит, если мы нарушим немецкие перевозки от Витебска к Дедовичам, то никакого удара во фланг Бережному у немцев не получится?

    – Так точно, товарищ Сталин, – кивнул Василевский, – с началом немецкой перегруппировки мы планировали резко увеличить активность наших разведывательно-диверсионных групп в районах железнодорожных узлов Невель и Новосокольники…

    – Отлично, – кивнул Сталин, – но этого недостаточно, так можно лишь замедлить и ослабить удар, но не предотвратить его. У нас есть средство куда лучше, – вождь повернулся к Берии, – Лаврентий, ты говорил, что твои люди закончили работу по этому, как его, напалму…

    – Так точно, товарищ Сталин, закончили, – подтвердил «лучший менеджер всех времен и народов» – только наши специалисты говорят, что это оружие эффективно лишь при значительных концентрациях войск противника.

    – Концентрацию войск противника мы создадим, – Сталин подошел к висящей на стене карте, – вот тут, в окрестностях Невеля, наши диверсанты взорвут мосты севернее станции и создадут пробку. Когда железнодорожный узел будет забит немецкими войсками, наши летчики устроят оккупантам настоящие Содом и Гоморру. Слышите, товарищ Голованов? Авиагруппа особого назначения подавит на станции зенитную артиллерию, после чего задача вашей дивизии – сжечь эту станцию вместе с немцами в пепел. Чем больше их там соберется, тем сильнее будет эффект…


    1 марта 1942 года, раннее утро. Псков

    Утро 1 марта 1942 года выдалось для генерал-полковника фон Кюхлера полным хлопот. Как раз в стиле древнекитайского проклятия: «Чтоб ты жил в интересное время» Где-то на востоке, в районе Старой Руссы глухо грохотали тяжелая артиллерия русских, здесь же в Пскове, в месте дислокации штаба группы армий «Север» было тихо, подозрительно тихо. Псков находился в глубоком тылу, в ста пятидесяти километрах от линии фронта. И лишь глухое ворчание «сталинских кувалд» подсказывало его жителям, что фронт еще есть и Красная армия пока еще воюет.

    Древний Псков, построенный по типичному для древних славян принципу основания крепостей при слиянии двух рек, видел многое за свое тысячелетнее существование. Под его стенами побывали литвины князя Ягайло и немецкие крестоносцы, в злосчастную двадцатипятилетнюю Ливонскую войну его осаждали войска польского короля Стефана Батория, а чуть позже мушкетеры и драгуны шведского короля Густава Адольфа.

    А сейчас по улицам древнего русского города мерно вышагивали обутые в подкованные сапоги патрули оккупантов. Ночь. Новый порядок. Комендантский час. Любого застигнутого вне своего жилища горожанина ждал в лучшем случае арест и заключение в концлагерь, а в худшем – расстрел. Концлагерь, кстати располагался тут же, на восточной окраине города у поселка Кресты. «Оставь надежду всяк сюда входящий» – опутанный колючей проволокой забор, бараки, пулеметные и наблюдательные вышки… Все как положено, для полноты привычной картины не хватает только крематория.

    Но не каждый концлагерь мог похвастаться таким замечательным техническим творением сумрачного германского гения. В большинстве лагерей трупы казненных и погибших от голода и болезней узников просто закапывали. В зимнее же время, когда мерзлая земля требовала даже не лопаты, а лома с киркой, тела погибших просто складывали в жуткую поленницу Кажется, в античности это и называлось гекатомбами.

    Охрану по периметру лагеря несли литовские националисты. Не то сейчас время, чтобы отвлекать немецких солдат, которых и так не хватает на фронте, на охрану концлагерей.

    Разведгруппа капитана Бесоева, свернув с Ленинградского на Крестовское шоссе, проскочила концлагерь в Крестах не задерживаясь. Легковая машина неизвестной марки не привлекла к себе внимания часовых. Тем более что следовавший за ней полугусеничный транспортер был вполне немецким и нес опознавательные знаки дивизии СС «Мертвая голова» находившейся в составе 16-й армии вермахта.

    Следом за ними с разрывом в десять минут в ордере походной колонны следовал передовой батальон гвардии майора Рагуленко с приданной в его состав танковой ротой. А товарища Слона хлебом не корми, дай чего-нибудь раздавить. К тому же танк Т-72 и БМП-ЗФ под немецкую технику не маскируются никак – слишком длинные у них стволы орудий.

    При виде приближающейся танковой колонны, когда в ночной полутьме стали уже видны силуэты боевой техники, охрана в концлагере всполошилась и забегала. Но было уже поздно. Головная «семьдесятдвойка» прибавила газу и, вырвавшись вперед, прорвала проволочное заграждение и сбила лобовой броней угловую пулеметную вышку. Крутой разворот на месте, и вот уже танк идет вдоль Крестовского шоссе прямо по линии проволочного заграждения. С хрустом ломаются деревянные столбы, а колючая проволока собирается перед танком эдакой гармошкой.

    С треском на землю рухнула еще одна вышка. Когда буйствуют сорок две тонны и восемьсот лошадей силы, то лучше не попадаться на пути.

    – Вторая рота, – скомандовал комбат, – противник слева. Охрану в плен не брать. За Родину, ребята, за Сталина! Остальные роты прямо.

    Вторая рота в первом батальоне за глаза числилась «янычарской» и была укомплектована людьми, преданными своему командиру, но бедовыми по характеру, в том числе и прошедшими через немецкий плен… Таких же им подобрали и сержантов с инструкторами. Майор Рагуленко знал, что уж эти выполнят его распоряжение «пленных не брать» без всякого сомнения.

    В то время как танки и БМП-ЗФ первой роты повернули направо, двигаясь в направлении вокзала, следующие за ними десять полугусеничных тягачей проскочили через сорванную «колючку» и, как много раз до того делали на учениях, сбросили десант.

    Охрана концлагеря не была обучена противодействию «механизированному, хорошо вооруженному противнику силами до роты» А вот в бригаде Бережного во время переподготовки тема освобождения пленных хоть и не была основной, но все же несколько раз отрабатывалась на занятиях. К тому же одно дело охранять истощенных безоружных людей, по сути живые трупы, и совсем другое – столкнуться во встречном ночном бою с хорошо укомплектованными, оснащенными, тренированными и донельзя злыми советскими бойцами. К тому же за полгода войны и за два месяца специальных тренировок ставшими настоящими профессионалами, повидавшими всякое. Встреча с такими, как они, в бою для любой западной армии – это полный кирдык.

    А тут даже была не армия, а просто литовские националисты из отрядов «Гележинас вилкас» («Железный волк», мобилизованные Третьим рейхом для борьбы с большевизмом. Всякое подобие организованного сопротивления было сломлено в первую же минуту, когда меткий выстрел снайпера из темноты заставил заткнуться оживший на дальней вышке пулемет. Всего и дел-то – не суетиться и целиться чуть выше и правее вспышек пламени. Не надо даже никакого ПНВ.

    Дальше пошла просто резня, о которой потом вам не смогут рассказать даже ее непосредственные очевидцы, потому, что человеческий мозг устроен так, что просто не сохраняет такие воспоминания в памяти, чтобы потом не спятить. Если кто-то говорит, что помнит все свои рукопашные, то этот человек, мягко говоря, выдает желаемое за действительное.

    Чисто военный итог этой схватки выражался сухими цифрами. Потеряв трех человек убитыми и двенадцать ранеными, рота уничтожила пятьдесят два охранника и освободила более полутора тысяч заключенных. Тем временем, раз уж тревога была поднята, танкисты и первая – третья роты батальона майора Рагуленко устроили хорошенький кордебалет на железнодорожном вокзале. Те из немцев, кто сумел выжить, запомнят этот «танковый биатлон» надолго.

    Вообще-то Псков – это узел железных дорог: на Остров – Вильнюс, на Ригу, на Ленинград и на Старую Руссу. По линии Остров – Псков – Сиверская шло основное снабжение осаждавшей Ленинград 18-й армии генерала Линдеманна. Эшелоны с боеприпасами, продовольствием, зимним обмундированием – туда, и санитарные составы, и вагоны с награбленным из музеев и царских дворцов имуществом – обратно.

    И в эту-то кашу, когда диспетчера и так не знают, как разрулить трафик, вломился в своем фирменном стиле с неполным батальоном и приданными десятью «семьдесятдвойками» гвардии майор Слон. Там, собственно, и воинских частей на станции не было, а были возвращающиеся к месту службы выздоравливающие из госпиталей и солдаты, прибывающие из учебных подразделений – сборная солянка. Как раз про такие команды, только на советской стороне фронта, писали «одна винтовка на пятерых»

    Так вот, тут картина была такой же, только стороны поменялись местами. Прорвались советские танки, а безоружные немецкие солдаты пытались от них спастись, кто как мог. Ну и санитарные поезда, естественно, куда же без них. Только, конечно, тут никто пленных раненых гусеницами не давил и врачей с медсестрами не насиловал.

    Минуты за две до того, как начался шум на железнодорожной станции, к зданию штаба группы армий «Север» подкатила легковая машина в сопровождении полугусеничного транспортера. Если бы охрана успела понять, что происходит, и занять оборону, то возможно, разведчикам пришлось бы отступить и дожидаться подхода «больших парней с большими пушками» Но все обошлось, и они успели.

    Стрельба в районе концлагеря, расположенного в двух с половиной километрах от штаба, хоть и привлекала внимание, но не была чем-то из ряда вон выходящим. К тому же она быстро утихла. Поэтому начальник караула даже не разбудил отдыхающую смену… Придет время, и немцы будут пугаться тени от куста и дуть на воду. Но сейчас они пока еще считают себя юберменшами и покорителями Европы, к тому же находящимися в глубоком тылу. Поэтому и захват штаба группы армий «Север» советским осназом прошел легко и свободно.

    Надо, конечно, помнить, что подразделение капитана Бесоева было обучено в совсем другие времена и совсем под других противников. Новички же, вступившие в бригаду после боя под Евпаторией, по своим морально-деловым и боевым качествам ничем не уступали ветеранам и требовали лишь практической обкатки.

    Вспомните советского разведчика Николая Кузнецова. То-то же. Нахальство – второе счастье, а смелость берет города.

    Короче, генерал-полковник Георг фон Кюхлер, прикорнувший на уютном диване после резкого разговора с командующим 16-й армии, проснулся от того, что в грудь ему уткнулся ствол автомата.

    – Вставайте, герр генерал, вы мой пленник, – отстраняя солдата, на неплохом немецком языке сказал ему молодой офицер в пятнистом мундире, чем-то похожем на мундир ваффен СС. – Сейчас сюда подъедет мой командир, генерал Бережной, и я думаю, что вам будет, о чем с ним поговорить. Должен вам также сообщить, что механизированная бригада особого назначения, в которой я имею честь служить, только что освободила Псков. Вверенные вам силы дезорганизованы и подавлены, и еще до рассвета будут пленены или уничтожены. Честь имею!

    Немецкий генерал-полковник, кавалер Железного креста 1-й и 2-й степени, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, награжденный медалью в память об оккупации нацистами Мемеля 22 марта 1939 года, награжденный британским орденом Рыцаря Справедливости ордена Святого Иоанна, стоял посреди собственного кабинета в расстегнутом мундире и с болтающимися у колен подтяжками, обезоруженный и до конца еще не пришедший в себя. Он понимал только то, что если большевики вдруг начали воевать так, то для Германии уже все кончено. Безумный ефрейтор завел немецкий народ в ловушку, из которой нет выхода.

    А за окнами занимался тусклый серый рассвет. И гремел над огромной страной голос Левитана: «От Советского Информбюро…» Скоро эту новость узнают и в Берлине, Риме, Стокгольме, Лондоне, Вашингтоне и Токио. И тогда на немецкую армию и на него лично ляжет несмываемый позор такого поражения. Он бы застрелился, если б мог, только оружие у него отобрали, а вешаться или вскрывать вены – это не по-солдатски. Теперь ему до конца придется испить эту горькую чашу позора.


    1 марта 1942 года, вечер. Старая Русса

    Генерал Горбатов вместе с сопровождающими его штабными шел по Старой Руссе. Темнело. В южной части города еще громыхал бой, ухали орудия и заливались длинными очередями пулеметы. Но здесь, в районе железнодорожного вокзала, все уже стихло. Среди воронок и разбитых станционных строений бойцы штурмовых групп уже разожгли небольшие костры из валяющихся повсюду обломков вагонов и ящиков, и по очереди грелись возле них.

    В сторонке аккуратными рядами лежали убитые – отдельно наши, отдельно немцы. Похоронная команда уже начала свою скорбную работу, стараясь не пропустить никого из погибших. Седой пожилой сержант откинул в сторону брезент, и генерал Горбатов снял папаху. Жизнями этих мужиков, среди которых были русские, татары, украинцы, белорусы, казахи, узбеки, армяне, оплачена победа над группой армий «Север»

    С одной стороны, побед без потерь не бывает. Но в память генерала Горбатова запали слова генерала Бережного, сказанные позавчера: «Наша армия должна иметь возможность расстреливать противника с безопасного расстояния. Не мы должны заваливать своими трупами немецкие позиции, а как раз немцы должны отважно тысячами умирать под нашими пулеметами за своего любимого фюрера и рейх. Если им так нравится героическая смерть во имя фатерлянда и за будущие поместья с русскими рабами, то кто мы такие, чтобы им в этом мешать? Пусть идут на смерть, вперед и с песней»

    Собственно на железной дороге и на обломках моста через реку Полнеть работали саперы и бойцы железнодорожного батальона, стремясь как можно быстрее восстановить движение по временной переправе. Рядом с мостом, восстановление которого тоже уже началось, рельсы временно укладывались прямо поверх армированного клетями из бревен специального ледяного моста. Самое главное – как можно скорей, пока немецкое командование не очухалось, пустить первый поезд в направлении станций Дно и Псков. Находящиеся сейчас в резерве на станции Валдай стрелковые бригады должны быть срочно переброшены на запад для развития успеха и закрепления результатов операции.

    Чуть в стороне от железнодорожных путей экипаж штурмового танка КВ-2 чинил сбитую в бою гусеницу. Танкистам помогали несколько бойцов штурмового взвода. Еще несколько человек варганили немудреный ужин из пшенных концентратов НЗ и мяса убиенной немецкой обозной лошади. Тылы, как это всегда бывает в наступлении, отстали, а конина, тем более в зимнее время, еще долго сохранит свою пригодность к пище. Аж до самой весны.

    Кашевар следил за булькающим в котле мясным варевом, время от времени помешивая его поварешкой. Удары кувалды, загоняющей пальцы в гусеничные траки, перемежались с громким русским матом, без которого, как известно, не совершается ни одно великое дело.

    Махнув танкистам рукой, чтоб не отвлекались на начальство и продолжали заниматься гусеницей танка, генерал Горбатов подошел к КВ. Даже в слабых отсветах костра было видно, как испещрена его бронированная шкура следами попаданий немецких снарядов и пуль из противотанковых ружей. Часть их была уже заварена и грубо зашлифована. Но этот бой добавил немало новых отметин. Если бы не до предела слабая для такой массы трансмиссия, эта машина стала бы кошмаром на гусеницах для врага. И хоть таких танков в Красной армии оставались считаные единицы, именно на них отрабатывалась тактика будущих сражений. Несмотря на все свои недостатки, ничего подобного этому танку не было ни в одной из армий мира.

    Именно этот тяжелый механизированный штурмовой батальон, выгруженный из эшелона в Пыталово перед самым началом наступления, и решил исход боя за станцию. Вся идея была построена на взаимодействии тяжелого, неуязвимого для немецкой противотанковой артиллерии танка КВ-2 и взвода специально обученной пехоты. Танк огнем своей крупнокалиберной пушки должен подавлять огневые точки противника, а бойцы штурмового взвода не должны были подпустить близко к танку немецких отморозков со связками гранат, а уж тем более с ведрами бензина. Особый упор делался именно на взаимодействие солдат и бронетехники при штурме населенных пунктов и укрепленных позиций.

    После того как первая волна атакующих под прикрытием артиллерийского огня затемно сумела форсировать реку и отбросить противника от берега, саперы тут же приступили к наведению ледово-бревенчатых переправ через замерзшую Полнеть в районе взорванного железнодорожного моста. К полудню залитые водой гати уже могли выдержать вес 55-тонных танков. Тяжелые КВ-2 вместе с пехотой наконец пошли в бой.

    Именно этому батальону удалось разгромить глубоко эшелонированный узел немецкой обороны вокруг вокзала и обеспечить успех всей операции. При этом один танк все-таки немцы сожгли, и восстановлению он не подлежал. А еще один вышел из строя по причине поломки трансмиссии из-за излишней спешки мехвода, и две машины получили боевые повреждения, вполне устранимые в полевых условиях. Примерно сопоставимыми были и потери батальона в живой силе: из двухсот пятидесяти бойцов, числившихся в строю до боя, тридцать пять человек погибли и семьдесят восемь были ранены.

    С рассветом отведенный от линии соприкосновения с противником и отдохнувший батальон продолжит зачистку узлов сопротивления немцев в южной части Старой Руссы. Сражение за город, точнее за то, что от него осталось, еще не завершено.

    «Это отдавать города было легко, – подумал Горбатов, – а брать их у немцев обратно очень трудно»

    Еще многим и многим советским бойцам и командирам придется сложить головы для того, чтобы товарищ Левитан мог торжественно объявить на всю страну: «От Советского Информбюро! После упорных и кровопролитных боев наши войска разгромили противника и полностью освободили древний русский город Старую Руссу»

    Генерал Горбатов тогда еще не знал, что это был первый механизированный штурмовой батальон такого типа. После успеха боев в Старой Руссе, когда именно эта часть смогла решить задачу, поставленную перед 11-й армией и всем Северо-Западным фронтом, создадут еще множество подобных механизированных батальонов прорыва. Конечно, они уже будут вооружены принципиально иной техникой. Но тактика останется той же, что была отработана в последних боях.

    А впереди было еще много таких городов. И враг еще успеет поумнеть и заматереть. Но именно сейчас в зимнюю кампанию 1941/42 годов был заложен фундамент будущих побед. Именно эти стриженые вчерашние мальчишки, которых лишь случай уберег от смерти во время бессмысленных наступлений и плена в безнадежных окружениях, именно они, вооруженные самым лучшим на свете оружием, сокрушат фашизм, пройдут всю Европу из края в край и водрузят красное знамя на берегах Атлантики, для того чтобы больше никогда на земле Европы не началась очередная мировая бойня.

    А он, генерал Горбатов, будет ими командовать. Северо-Западный фронт, затем Прибалтийский, потом 2-й Украинский, потом 1-й Пиренейский – и так до скал Гибралтара. И тогда народы Европы смогут сами решать, без заокеанского дяди, что есть хорошо, что есть плохо, и навечно забыть о том, что такое война.

    Но все это и у него, и у них еще впереди… А пока новый бой, новые победы и новые потери…


    2 марта 1942 года, раннее утро. Станция Сиверская, штаб 18-й армии вермахта

    В ночь с 1-го на 2 марта на правом берегу Невы, за плацдармом у Невской Дубровки немецкими наблюдателями была обнаружена подозрительная активность советских войск. В ночи стучали топоры саперов, рычали двигатели и лязгали гусеницы тракторов и танков. Это насторожило немецкое командование. Началась переброска войск на помощь 1-й пехотной дивизии, державшей оборону против советского плацдарма.

    Собственно командование 18-й армии событиями последних нескольких дней было деморализовано и дезориентировано. Прорывы русских на Мгу и на Любань оказались хорошо спланированными отвлекающими ударами, в пользу чего говорило быстрое закрепление на выгодных рубежах и, несмотря на наличие значительных резервов, отсутствие попыток развить дальнейший успех. Кстати, захват высот в районе Мги и расположенного там железнодорожного узла поставил находящийся в Шлиссельбургско-Синявинском выступе 28-й армейский корпус на грань поражения. И хоть формально немецкие части там не были окружены, но уже почти неделю подвоз к ним всего необходимого был ограничен. Русская артиллерия открывала огонь даже по отдельным грузовикам. Ведь в самом узком месте, напротив Невской Дубровки, коридор был шириной всего около пяти километров.

    Несколько попыток отбить Мгу не привели ни к чему, кроме огромных потерь. Русские, имеющие в своем тылу действующую железную дорогу, вцепились во Мгу мертвой хваткой и с каждым часом совершенствовали оборону, наращивая там свою группировку Еще тяжелее обстановка была под Любанью. Там к Ленинграду угрожала прорваться свежая армия, которая опять же, наступая вдоль железной дороги, имела нормальное снабжение и пополнение. Она тоже закрепилась на выгодных рубежах и отбивала одну немецкую атаку за другой.

    По данным разведки, в резерве у молодого русского командарма Черняховского оставался еще целый кавалерийский корпус. А русский кавкорпус, усиленный к тому же легкими танками и введенный в прорыв в той ситуации, когда немецкие танковые и механизированные части из-за огромных потерь в технике практически перестали существовать – это по-настоящему страшно.

    Все это было пока просто неприятно – до самого вчерашнего дня. Вчера русские, внезапно объявившись в глубоком немецком тылу, взяли Псков. Генерал-полковник Кюхлер, непосредственный начальник Линдеманна, или погиб или попал в плен. То же самое можно сказать и о командующем 16-й армией генерал-полковнике Буше. Его штаб русские разгромили походя – во время движения походной колонны от Старой Руссы к Пскову.

    Новые русские механизированные части, выходя в рейд, движутся быстро, очень быстро. Кажется, Сталин опять достал из рукава свой любимый джокер, который один раз уже принес ему победу на юге. А когда в игре находится джокер, молчать вынуждены даже козыри.

    Линдеманн еще раз посмотрел на карту с нанесенными на ней обозначениями предполагаемого расположения русских войск. Они вызывали даже не пессимизм, а тихую панику. Связь с группой армий «Центр» потеряна окончательно, русские уже перерезали обе рокадные дороги, изолируя 18-ю армию под Ленинградом. По сообщениям авиаразведки, от Пскова их танки движутся на север к Ивангороду и Ямбургу Пару часов назад последний раз вышел на связь гарнизон Гдова – города, расположенного на полпути к Финскому заливу Разгромленные остатки левого фланга 16-й армии в беспорядке отступают к Новгороду, который русские почему-то называют Великим. Какой он Великий – в Германии даже обычная деревня выглядит куда культурнее.

    Где сейчас находятся части правого фланга 16-й армии, отброшенные на юго-запад, не знает, наверное, и сам дьявол. Но это должно быть интересно командованию группы армий «Центр» Короче, одним сильным ходом на этой огромной шахматной доске большевики поставили его армии шах, с последующим матом в три хода.

    Связавшись с Берлином, командующий 18-й армией получил только одно вполне ожидаемое указание: удерживать занимаемые позиции, без приказа не отходить, ждать помощи.

    Только какая, к черту, помощь? Сейчас еще можно, если немедленно начать отход с занимаемых позиций, быстро закрепившись под Ямбургом, не дать большевикам захлопнуть мышеловку и создать условия для отвода 18-й армии в направлении на Ревель. Но увы, такого приказа отдать генерал Линдеманн не мог. Все прекрасно помнили печальную участь командующего 18-м армейским корпусом графа фон Шпонека, тоже отступившего без приказа и спасшего корпус от окружения и уничтожения. Теперь этот талантливый командир и честный генерал сидит в тюрьме Моабит, и ему грозит расстрельный приговор.

    Кроме того, наличие значительных резервов во вторых эшелонах русских армий может означать то, что в ближайшее время ими планируется возобновить наступление. Причем как раз в тот момент, когда немецкие части начнут отход к Ямбургу Чем это все может закончиться, генерал знал – всеобщей неразберихой, переходящей в панику, и бегством. Дороги будут забиты отступающими, на плечах которых повиснут русские кавалеристы. Немецким войскам придется бросить обозы и тяжелую технику.

    Все это генерал Линдеманн уже видел прошлым летом. Только тогда это были русские солдаты, спасавшиеся от победоносных частей наступающего вермахта. Тем более что 38-й армейский корпус под Новгородом уже наполовину охвачен русскими легкими кавалерийскими частями, и если дать ему приказ на отход, то это ни к чему, кроме полного разгрома, не приведет.

    Помощь в виде удара во фланг прорвавшейся русской группировке может оказать только группа армий «Центр» имеющая значительные резервы, в том числе и боеспособные механизированные части. Ведь в ОКХ русского наступления ожидали именно на центральном направлении.

    Но что сможет сделать в такой ситуации эсэсовец Генрих Гиммлер? Георг фон Линдеманн задумался. «А что я сам мог бы сделать, чтобы помочь 18-й армии?» Ровным счетом ничего. От Смоленска до Пскова семьсот пятьдесят километров, до Ленинграда – почти тысяча. Никаких крупных соединений, которые можно было бы развернуть на север, в этих забытых богом местах нет. Для того чтобы принять решение, погрузить танки и солдат в эшелоны, перевезти их в достаточном количестве под Псков и Дно, выгрузить, накопить, заправить и загрузить боеприпасами и бросить в бой, у Гиммлера уйдет не меньше месяца.

    Генерал еще раз посмотрел на карту За этот месяц большевики смогут как следует укрепиться. А через месяц наступит весна, все поплывет, и тогда ни о какой маневренной войне речи уже не может быть. Соответственно, и помощь к 18-й армии не подойдет. А тут еще и явная подготовка большевиков к прорыву блокады. Если это произойдет, то стратегическое положение 18-й армии станет совсем невыносимым. Уже не она будет давить на Ленинград, а русские войска в Ленинграде, получив подкрепления, станут давить на нее. Так, может быть, так и сделать? Немецкий генерал склонился над картой с карандашом, но продумать пришедшую в голову мысль ему не удалось…

    Где-то далеко на севере загремела нарастающая с каждой минутой артиллерийская канонада.

    Встревоженный фон Линдеманн еще не знал, что в северной столице русских часы отсчитали последние минуты до начала операции «Искра» Еще два дня назад, по каналу, пробитому ледоколом в невском льду, на позиции между мостом Лейтенанта Шмидта и Дворцовым мостом, напротив Медного всадника, буксиры привели крейсера «Максим Горький» и «Киров» Для уменьшения их осадки, из топливных танков откачали почти весь мазут, а на берег выгрузили все, что не нужно было для ведения артиллерийского огня главным калибром. За счет этого осадка кораблей уменьшилась почти на метр. В 05:55 стволы 180-миллиметровых орудий главного калибра крейсеров поползли вверх.

    Ровно в 06:00 оглушительный грохот орудийного залпа возвестил ленинградцам о начале прорыва блокады. Восемнадцать 180-миллиметровых «чемоданов» ушли в сторону немецких позиций в район поселка Ивановское. По той же цели били и орудия батареи № 1 Научно-исследовательского морского артиллерийского полигона, в том числе и единственное в СССР 16-дюймовое (406-мм) экспериментальное орудие Б-37, каждый снаряд которого весил 1186 килограммов. Как раз для этой операции для «самой большой кувалды СССР» была изготовлена партия из двадцати пяти опытных осколочно-фугасных снарядов, несущих по 450 килограммов специальной тротил-гексоген-алюминиевой смеси. Взрыв одного такого снаряда делал в мерзлом грунте воронку глубиной в десять и радиусом в тридцать метров. По тем же целям били и расположенные на высотах у Мги полки РГК. Дал один залп и полк гвардейской реактивной артиллерии, вооруженный установкой БМ-13.

    Одновременно по целям в Урицке и Красном Селе, а также по позициям и тылам 212-й и 68-й пехотных дивизий вермахта из Торгового порта открыли огонь двенадцатидюймовки линкора «Октябрьская Революция» и две башни линкора «Марат» а также тяжелые орудия «хранителей Ораниенбаумского пятачка» – фортов «Красная Горка» и «Серая Лошадь»

    Несколькими минутами позже советские орудия и минометы загрохотали уже по всему фронту, уничтожая заранее разведанные цели на позициях немцев и в тылу врага. Особенно впечатляли единичные разрывы 16-дюймовых снарядов, сотрясающие землю на километры вокруг и выбрасывающие в небо подсвеченные огнем столбы земли высотой с десятиэтажный дом. Там, под тяжелыми снарядами советских морских орудий, сейчас умирали немецкие солдаты.

    Выйдя из штабного вагона и в отчаянии наблюдая это феерическое зрелище, Георг Линдеманн еще не знал, что за ним и его штабом тоже уже пришли. С южного направления на предельно малой высоте к станции Сиверская уже приближалась авиагруппа особого назначения. На этот раз под крыльями Су-33 были подвешены не авиационные кассетные боеприпасы XXI века, а стандартные для этого времени ФАБ-500 и экспериментальные стокилограммовые зажигалки, начиненные местной версией напалма.

    Именно по причине меньшей мощности применяемых боеприпасов для уничтожения штаба 18-й армии были задействованы все десять Су-33. Еще два МиГ-29К должны были выйти к цели чуть позже и произвести контрольную съемку результатов бомбометания.

    Удар идущих со скоростью звука бомбардировщиков оказался неожиданным для немецкого ПВО. Грохот, стремительные острокрылые силуэты, мелькнувшие в небе, и вслед за ними сплошная полоса разрывов, накрывшая станцию. И вспыхнувший при этом яростный, неистовый пожар, охвативший не только личный поезд генерала Линдеманна, но и стоящие на запасных путях эшелоны с топливом и боеприпасами.

    Штаб 18-й армии вместе со своим командующим погиб почти мгновенно. Были уничтожены находящиеся в вагонах армейские запасы горючего, снарядов и патронов, огромные потери в живой силе и технике понесла находившаяся на свою беду на станции 18-я мотодивизия, являющаяся главным мобильным резервом армии.

    Пожар на станции бушевал несколько часов. В огне сгорело все, что могло гореть. Потеряв командующего и штаб, 18-я армия на время превратилась в своего рода «всадника без головы»


    2 марта 1942 года, раннее утро. Ленинград

    Советская артиллерия еще выпускала снаряд за снарядом, перенеся огонь вглубь обороны противника. А в серой предрассветной мути над окопами, окаймляющими измученный, но непобежденный Ленинград, уже зазвучало громовое «ура» Матерящейся волне пехоты в рыже-серых шинелях нужно было пробежать по перепаханному снарядами полю два километра, чтобы соединиться со своими товарищами, наступающими от Мги. Атаку поддерживало несколько танков КВ-1, производства Кировского завода. Но даже они вынуждены были сбавить ход перед полосой земли, вдоль и поперек изрытой во время артподготовки. Участок три километра по фронту и километр в глубину огнем морской и сухопутной артиллерии был превращен в лунный пейзаж.

    Чуть больше месяца назад генерал-лейтенант Хозин неожиданно был снят с должности командующего Ленинградским фронтом и убыл в распоряжение Главного управления кадров Наркомата обороны. Вместо него приказом Верховного Главнокомандующего был назначен бывший командующий 5-й армией генерал-лейтенант артиллерии Говоров Леонид Александрович. Практически на полгода раньше, чем в прошлой версии истории. Перед убытием в Ленинград генерал-лейтенант Говоров имел длительную беседу с Верховным Главнокомандующим. Три часа с глазу на глаз за закрытыми дверями. О том, что именно поведал советскому генералу товарищ Сталин, точно никто не знает. Но вышел Леонид Александрович из того кабинета изрядно уставшим, но просветленным. Теперь он знал, что мы обязательно победим, только сделать это надо быстрее и с меньшими потерями.

    К задаче нанести решающее поражение группе армий «Север» Сталин подошел серьезно. Именно поэтому генерал Хозин, пухлый любитель сочных телеграфисток и водки, поехал в глубокий тыл, на ничего не значащую, фактически интендантскую должность. А в Ленинграде его сменил генерал Говоров, волевой и грамотный командующий, артиллерист от бога, умеющий переломить в свою пользу самую безнадежную ситуацию. Артиллерия при проведении операции «Заря» решала многое, если не все.

    Базирующийся в Кронштадте Балтфлот был до особого распоряжения передан в полное подчинение Ленинградскому фронту. Именно командующий фронтом решал – по какой цели и сколько снарядов должен выпустить тот или иной корабль.

    Одновременно с прибытием генерала Говорова на ленинградские аэродромы перелетели две эскадрильи самолетов-корректировщиков артиллерийского огня Су-2. Несколько таких машин под прикрытием истребителей сейчас кружились над полем боя. И пусть им было еще очень далеко до беспилотников из будущего, но свою роль дирижеров огненного концерта они выполняли успешно.

    Командир 1-й пехотной дивизии, державший оборону напротив Невского пятачка, понял смысл всего происходящего и срочно направил к месту предполагаемого прорыва несколько свежих батальонов пехоты из резерва. Но не успели немецкие пехотинцы пройти и треть пути, как попали под ураганный артиллерийский огонь из Ленинграда и с высот у Мги, что заставило их рассыпаться и залечь. «Чемоданы» крейсеров туда уже не долетали, поэтому с правого берега Невы работала артиллерия Невской оперативной группы. Из района Мги били орудия артиллерии 54-й армии, а из района Колпино орудия 55-й армии. Треугольник: Невская Дубровка – Мга – поселок Ивановское превратился для солдат вермахта в настоящий огненный мешок.

    Чуть позже со стороны Ленинграда к месту прорыва, чтобы поддержать огнем пехоту, подошел бронепоезд «Балтиец» вооруженный среди прочих одним 130-мм орудием, снятым с легендарной «Авроры» Его огонь был направлен против частей 122-й пехотной дивизии вермахта, пытавшихся контратаковать прорывающиеся советские войска с юга, от Ям-Ижоры в направлении поселка Ивановское.

    В призрачном свете занявшегося утра серые шинели немецких пехотных цепей были хорошо видны на фоне белого снега. По параллельной ветке к Ям-Ижоре выдвинулся бронепоезд «Народный мститель» обстрелявший атакующие немецкие цепи с фланга и тыла. Несмотря на этот убийственный обстрел, немецким солдатам несколько раз удалось сойтись врукопашную с защитниками Ленинграда и солдатами 54-й армии. Но сегодня был не их день, и эти схватки только увеличили счет немецких потерь, не принеся атакующим ощутимого результата. Примерно к полудню стало ясно, что блокада прорвана, войска 54-й и 55-й армии соединились, а Шлиссельбургско-Синявинская группировка немецких войск полностью окружена и изолирована.

    Линия фронта проходила в десяти – двенадцати километрах южнее железной дороги Мга – Ленинград, которая полностью контролировалась частями РККА. Несмотря на ожесточенные контратаки немецкой пехоты, Красной армии удалось успешно перейти к обороне, не дав противнику восстановить положение. Еще не стихли бои, а железнодорожные и саперные батальоны уже приступили к ремонту путей. Вместе с железной дорогой в город должна была прийти жизнь.

    Одновременно с прорывом блокады, после массированного обстрела немецких позиций в районе Петергофа и Красного Села 12-дюймовыми орудиями линкоров и фортов с Ораниенбаумского плацдарма, вдоль берега Финского залива навстречу друг другу ударили части Приморской оперативной группы войск и 42-й армии. Флотская артиллерия стреляла не жалея снарядов, что называется, на износ стволов. Шквал огня и металла буквально перепахал немецкие позиции. Весящие почти полтонны 12-дюймовые фугасные «чемоданы» выворачивали из земли, разносили вдребезги немецкие укрепления.

    В ночь на 2 марта, по приказу тогда еще здравствующего генерала Линдеманна, находящаяся в резерве в районе Красного Села дивизия СС «Полицай» начала переброску в район Нарва – Ямбург (Кингисепп). Дело в том, что по расчету немецких штабистов, к полудню туда должны были выйти танки бригады Катукова с десантом на броне. Таким образом, 50-й армейский корпус, оборонявшийся на этом участке, в решающий момент оказался без оперативных резервов.

    Находящиеся же на направлении главного удара 42-й армии и Приморской оперативной группы войск 68-я и 212-я пехотная дивизии были сильно измотаны и обескровлены в боях и изрядно «раскулачены» для ликвидации многочисленных прорывов немецкой обороны. И потому, не выдержав артобстрелов и натиска советской пехоты, немцы отошли до линии Пушкин – Красное Село – Оржицы. К полудню бои затихли и здесь. Советские и немецкие войска, обессиленные боями, торопливо окапывались на новых позициях. Советские – закрепляя успех сегодняшнего дня, немцы – стремясь предотвратить новые поражения.

    В наступившей вдруг тишине стала слышна далекая канонада на западе, востоке и на юге. Для немецких солдат и офицеров это был очень плохой знак – они были полностью окружены. Под ударами советских войск к исходу 2 марта лишенная централизованного управления 18-я армия разделилась на несколько почти не связанных между собой частей.

    Тридцать восьмой армейский корпус в районе Новгорода был с одной стороны полуокружен Гвардейским кавалерийским корпусом Белова, а с другой стороны – 2-й Ударной армией Черняховского. Приказа на отход 38-й корпус не получил и вряд ли получит, вследствие чего уже через несколько дней он окажется в глубоком тылу советских войск.

    Если учесть тот факт, что всю последнюю неделю самые боеспособные части 38-го АК были сосредоточены против 2-й Ударной армии, активно ее атакуя, то можно себе представить, какое отчаяние вызвал у немецких солдат прорыв в их глубокий тыл советской кавалерии. Несмотря на это, корпус еще сохранял боеспособность и некоторое время мог сражаться в полном окружении.

    В районе Киришей были полностью окружены остатки разгромленной 254-й пехотной дивизии вермахта, а в районе Шлиссельбург – Синявино – части 1-й, 374-й, 227-й, 223-й пехотных дивизий. И если судьба 254-й дивизии должна была решиться уже в ближайшее время, то Шлиссельбургско-Синявинская группировка могла еще некоторое время посопротивляться.

    Основная же часть 18-й армии, состоящая из остатков 1-го, 28-го и 50-го армейских корпусов, оставаясь на ближних подступах к Ленинграду пыталась выполнить директиву ОКХ «Об удержании существующих позиций» Временным командующим 18-й армией был назначен командир 50-го армейского корпуса генерал кавалерии Филипп Клеффель.

    В районе Ямбурга (Кингисеппа) дивизия СС «Полицай» и присоединившаяся к ней чуть позже сборная кампфгруппа с переменным успехом вели маневренные бои с танковой бригадой Катукова за контроль над железной дорогой Гатчина – Кингисепп – Нарва– Таллин. Теперь это была «дорога жизни» 18-й армии. У нее есть шанс, что если в ОКХ очнутся, дав разрешение на отход, эта дорога позволит немецким войскам, хотя бы частично сохранив боеспособность, отступить в Прибалтику.

    Советское же командование могло констатировать, что хотя осада с Ленинграда и не была снята, но кольцо вражеской блокады оказалось разорванным, и город теперь имел прямое транспортное сообщение с Большой землей. Потери – примерно десять тысяч бойцов и командиров убитыми и тридцать тысяч ранеными – были сочтены советским командованием сравнительно умеренными.

    Шел двести пятьдесят третий день войны…


    3 марта 1942 года, утро. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина

    Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, генеральный комиссар ГБ Берия Лаврентий Павлович, начальник Генштаба Василевский Александр Михайлович


    С утра Верховный Главнокомандующий находился в особенно приподнятом настроении, появившемся после прослушивания утренней сводки Информбюро. Левитан, сообщивший стране о прорыве блокады Ленинграда, был особенно хорош. Страна, только сутки назад узнавшая об освобождении Старой Руссы и Пскова, теперь ликовала при известии о прорыве блокады Ленинграда.

    – Товарищ Василевский, – сказал вождь, – докладывайте. Как дела у товарищей Говорова, Федюнинского, Черняховского, Горбатова и Бережного?

    – Товарищ Сталин, – начал генерал-лейтенант Василевский, – если сказать просто, то немцы попались. Основную роль в успехе операций по прорыву блокады Ленинграда и окружению основных сил группы армий «Север» сыграли мероприятия по стратегической дезинформации противника, внушившие вражескому командованию ложную уверенность в том, что наше генеральное наступление начнется в полосе Западного фронта и станет продолжением контрнаступления под Москвой.

    – Товарищ Жуков, – заметил Сталин, – тоже считал, что наступать придется именно его фронту. И это правильно – в противном случае он бы не смог так хорошо сыграть свою роль перед некоторыми товарищами, в лояльности которых мы, честно говоря, теперь сомневаемся. Но, товарищ Василевский, продолжайте. Ваша мысль о важности сохранения в тайне наших стратегических планов и проведения мероприятий по дезинформации противника нам понятна. Скажите, что собирается предложить Генштаб. Ведь окруженные немецкие армии – это что-то вроде тигра, пойманного за уши. И не дать немецким солдатам вырваться из окружения – это отдельная и очень важная задача.

    – Мы, товарищ Сталин, уже думали над этим вопросом, – ответил Василевский, – поскольку противник растерян и пока не оказывает почти никакого давления на Псков и на Дно, мы предлагаем развернуть бригаду генерала Бережного в общем направлении на Лугу, в тыл основной группировки 18-й армии. На смену частям осназа туда уже начали прибывать стрелковые бригады из резерва фронта. Также для развития и закрепления успеха мы можем использовать дислоцированные сейчас в районе Москвы две резервные армии полного штата: 44-ю и 47-ю, которые в январе-феврале 1942 года были выведены из Ирана.

    Первоначально планировалось использовать эти части для освобождения Крыма. Но товарищи Бережной и Ларионов оставили их без работы. Сорок четвертая армия приняла участие в завершении разгрома 1-й танковой армии противника. Но серьезных потерь в ходе операции она не понесла и в пополнении не нуждается.

    Передислокация двух этих армий в зону ответственности Западного фронта была отчасти вызвана стремлением создать мощный резерв, а отчасти стремлением дезинформировать противника. Части 44-й армии мы предлагаем перебросить на Ленинградский фронт к товарищу Говорову, а дивизиями 47-й армии укрепить Северо-Западный фронт товарища Горбатова, который уже начал занимать оборону по линии Старая Русса – Дно – Псков.

    – Очень хорошо, – Сталин прошелся по кабинету, – товарищ Василевский, если я вас правильно понял, вы считаете, что если мы используем эти две резервные армии при ликвидации окруженных немецких частей, то успех операции будет гарантирован?

    – Да, товарищ Сталин, – ответил генерал-лейтенант Василевский – мы в Генштабе так считаем. В любом случае одна из наших основных задач – не дать немецкой группировке, осаждавшей Ленинград, вырваться в Прибалтику Судя по тому, что происходит в настоящий момент под Ленинградом, приказ на отход от Гитлера пока еще не поступил, и вряд ли такой приказ вообще будет. Позиции танковой бригады Катукова вчера безуспешно атаковали всего лишь дивизия СС «Полицай» и сводная, собранная с миру по нитке кампфгруппа.

    Сегодня с утра атаки не возобновились, а противник занял оборону по восточному берегу реки Луги. Остальные немецкие части спешно укрепляют свои позиции, очевидно готовясь к боям в полном окружении.

    Напротив, в расположении частей противника, расположенных во втором эшелоне группы армий «Центр» авиаразведка засекла действия, которые не могут трактоваться иначе, чем подготовка к переброске механизированных войск и пехоты железнодорожным транспортом на другой участок фронта. По данным агентурной разведки, по всей цепи станций от Смоленска до уже предсказанных нами как исходный рубеж для наступления Дедовичей, интендантская служба срочно развертывает полевые пункты по обеспечению перебрасываемых войск горячим питанием. У немцев война войной, но обед пока еще строго по расписанию.

    На данный момент немецкое командование ведет себя точно так, как мы и предполагали два дня назад. Шок и неверие в произошедшую катастрофу сейчас сменились запоздалыми лихорадочными действиями, имеющими целью восстановление исходного положения на фронте.

    Мы, например, не уверены, что задача переброски на исходные позиции 2-й танковой армии до начала весенней распутицы в принципе решаема, даже при отсутствии противодействия с нашей стороны. А противодействовать переброске войск противника мы будем изо всех сил, используя как авиацию, так и диверсионные действия на вражеских коммуникациях.

    – Хорошо, – сказал Сталин после некоторого молчания, – есть мнение, что переброска 44-й и 47-й армий на Ленинградский и, соответственно, Северо-Западный фронты, а также удар механизированной бригады товарища Бережного в тыл осаждающих Ленинград немецких войск позволят быстрее ликвидировать немецкую группировку и ускорить нашу окончательную победу над фашистскими захватчиками.

    – Так точно, товарищ Верховный Главнокомандующий, – ответил Василевский, устало улыбнувшись, – мы немедленно выполним решение Ставки.

    – Выполняйте, – задумчиво сказал вождь, машинально шаря по столу в поисках своей знаменитой трубки. Вот уже больше месяца железная воля этого человека боролась со старой дурной привычкой и понемногу ее побеждала.

    Немного помолчав, Сталин спросил:

    – Товарищ Берия, вы что-то хотите нам сказать?

    – Так точно, товарищ Сталин, – ответил генеральный комиссар госбезопасности, – я не силен в стратегии и не взялся бы командовать не то что фронтом, но и даже обычным батальоном, но в людях я разбираюсь, – тут Берия неожиданно улыбнулся. – Это я по поводу назначения Гиммлера командующим группы армий «Центр»

    С этой стороны нас ждет еще немало приятных моментов. Мои сотрудники, совместно с подчиненными товарища Василевского, уже разрабатывают планы стратегической дезинформации противника, в которых немалая роль отводится именно этому человеку.

    Но это еще не все. Есть и неприятные моменты, которые могут быть связаны с личностями наших некоторых генералов. Конечно, кое-кого мы наказали по всей строгости закона, а иные честным трудом в местах лишения свободы искупают свою вину перед народом. Но все равно человеческую натуру не переделаешь, и головокружение от успехов неизбежно. Из усвоенного мной прошлого варианта истории следует, что как раз такое головокружение и шапкозакидательские настроения у некоторых товарищей и привели СССР к стратегическому поражению в весенне-летней кампании 1942 года.

    Мы не должны повторить ошибок прошлой реальности, тем более что мы о них уже знаем. Германия и работающая на нее Европа пока еще превосходят СССР по возможностям промышленного производства. Я и мои сотрудники твердо уверены, что Гитлер, восстановив резервы, неизбежно запланирует новое крупное наступление на одном из участков советско-германского фронта. Наша основная задача – разгадать время и место нанесения немецкого удара и суметь подготовиться к нему.

    Сталин мгновенно посерьезнел и спросил:

    – А вы что скажете по этому поводу, товарищ Василевский?

    – Мы полностью согласны с товарищем Берией, – ответил начальник Генерального штаба, – шапкозакидательские настроения среди некоторых наших товарищей присутствуют. Многие командиры и генералы до сих пор пренебрежительно относятся к разведке и не знают, да и, если сказать честно, знать не хотят о том, что происходит у противника прямо у них под носом. Они считают, что немецкая армия уже разгромлена и деморализована. Но это далеко не так.

    Неизбежная оперативная пауза, которая возникнет в конце марта из-за весенней распутицы, даст немецкому командованию возможность выйти из шока и привести себя в порядок. Мы сейчас не можем знать, что думают Гальдер, Кейтель и сам Гитлер, но мы знаем примерно, в каком направлении они будут мыслить. Им нужны две вещи: во-первых, реванш за поражения, понесенные этой зимой, а во-вторых, нефть, дефицит которой может самым серьезным образом сказаться на боеспособности их армии. Удары, нанесенные в январе по германской нефтяной индустрии, оказались очень тяжелыми. И сейчас немецкая военная машина снабжается горючим, что называется, прямо с колес.

    К примеру, 1-й воздушный флот, части которого были нацелены на поддержку группы армий «Север» сразу же после освобождения нами Пскова, из-за нехватки авиабензина, был вынужден снизить свою активность до минимума. И так везде…

    – Как сообщили наши товарищи в Америке, – добавил Берия, – нефтяная компания «Стандарт Ойл» не собирается возобновлять поставки горючего для Третьего рейха через Лиссабон. Показательная порка, которую товарищ Верещагин устроил американским танкерам, возымела свое действие, и Рокфеллеры больше не хотят рисковать ценным имуществом. Так что определенная фора у нас есть. Мы тоже думаем, что Гитлера потянет на запах нефти. Хотя не исключены и другие варианты.

    – Очень хорошо, – сказал Верховный Главнокомандующий, – только не спускайте глаз с этого мерзавца. Ну, и с некоторых наших товарищей, которые так любят помахать шашками. На сегодня все, все свободны. До свиданья.


    3 марта 1942 года, поздний вечер. Дорога Псков – Луга

    Генерал-майор осназа Вячеслав Николаевич Бережной

    Мы снова на марше. На разбитой фронтовой дороге покачивается штабной кунг, а за окнами воет мартовская метель. Погода та самая, наша, когда немцы носа не высунут из своих гарнизонов. А мы, неугомонные, идем вперед, оставляя позади километр за километром. Впереди, скорее всего, новые бои. То, что нам с малыми потерями удалось взять Псков, удивило даже меня. Расслабились немцы, расслабились. Теперь, наверное, больше так уже не будет. Хотя кто его знает.

    Мы оставили Псков на кавалеристов Исы Плиева и стрелковых бригад, прибывающих из резерва Ставки. И, воспользовавшись паузой для технического осмотра и дозаправки техники, поздно вечером 3 марта, по приказу Верховного выступили в направлении Луги. Попавшего в капкан зверя надо добить. Где-то далеко впереди глухо ворчала канонада, шли бои. Там сражались и умирали советские воины.

    Именно там решалась судьба сражения, карта которого лежала сейчас передо мной. Гвардейский кавкорпус генерала Белова, взяв Шимск, обошел с юга озеро Ильмень и начал охват с фланга и тыла позиций 38-го АК вермахта. Входящий в состав 2-й Ударной армии 13-й кавкорпус генерал-майора Гусева ударил не от Любани на Тосно, как предполагало немецкое командование, а двинулся от станции Сустье Полянка к узловой станции Еглино. Там он сегодня в полдень и перешел к обороне основной своей частью, разбросав по округе конные разъезды. С этого момента немецкие части в районе Новгорода оказались в так называемом техническом окружении… То есть сплошного кольца вокруг них еще не было, но все основные транспортные магистрали оказались надежно перехваченными.

    Командующий корпусом генерал пехоты Фридрих Вильгельм фон Хаппиус, попробовал развернуть 58-ю пехотную дивизию фронтом на северо-запад и выбить из Еглино советских кавалеристов. Но несколько поспешных атак окончились неудачей. Последние десять дней эта дивизия провела в таких же изнуряющих атаках на советские позиции под Сустьем и Спасской Полистью и теперь была укомплектована личным составом от силы на треть от своей штатной численности. К тому же 158-й артполк, входящий в ее состав, не смог оказать атакующим огневую поддержку, поскольку в ходе ряда безуспешных попыток ликвидировать Любаньский выступ были истрачены практически все боеприпасы.

    Нынешнее положение немцев можно было сравнить с произошедшей в прошлом варианте истории Харьковской катастрофой Красной армии в начале лета 1942 года. И результат, скорее всего, будет тот же – техническое окружение и последующая попытка вывести из котла хотя бы часть личного состава при полной утрате материальной части. И не факт, что немцам удастся это, ибо их бредущая по лесным тропам пехота сильно уступает в маневренности нашей кавалерии.

    Но хуже всего было положение другой дивизии корпуса, занимавшей позиции в районе Новгорода – 250-й пехотной, она же – «Голубая дивизия» испанских добровольцев. Оказавшиеся в мешке испанцы потеряли последний шанс снова увидеть родину В Россию их никто не звал, и пощады франкистам ждать не приходилось. Тем более что передовые разъезды двух советских кавкорпусов уже должны были встретиться и, оседлав проселочные дороги, сформировать фронт окружения. А вслед за кавалерией вскоре должна подтянуться и пехота.

    Прямо перед нами обстановка не менялась уже больше суток – с того момента, как была прорвана блокада и части Ленинградского фронта соединились с войсками, находящимися на Ораниенбаумском плацдарме. На левом от нас фланге, в междуречье Луги и Нарвы, периодически продолжались попытки немецкого 50-го армейского корпуса пробить коридор в Прибалтику через боевые порядки танковой бригады Катукова. Не имея возможности держать сплошной фронт, Михаил Ефимович одним батальоном занял Кингисепп, блокировав тем самым железнодорожный узел, а остальными частями начал маневренную войну по своим правилам с превосходящим его по численности противником. Целью этой игры в кошки-мышки был не захват и удержание какой-либо территории, а нанесение противнику максимального ущерба в живой силе и технике, выход из-под ответного удара и последующая атака в другом месте.

    Подобным же образом в октябре бригада Катукова остановила и заставила попятиться танкистов Быстроходного Гейнца под Мценском. Сейчас же надежды немцев вырваться из мешка под Ленинградом тают с каждым часом, но при этом потери бригада Катукова несет тяжелые, по большей части из-за недостаточного количества пехоты и отсутствия в составе бригады самоходной артиллерии. Как говорится, товарищи генералы, делайте выводы. Для глубоких прорывов и рейдов пригодны только механизированные части, где органически сочетаются танки, мобильная пехота, самоходная артиллерия и такое же ПВО, а также мощный автопарк, способный снабдить все это хозяйство топливом и боеприпасами.

    Позади нас, в пятнадцати – двадцати километрах южнее линии Псков – Дно – Старая Русса – Холм развертывается Северо-Западный фронт под командованием генерала Горбатова. Насколько мне понятно из сводок, кавалеристы Исы Плиева выдвинуты в качестве боевого заслона к Острову на юге и к Печорам – на самой границе с Эстонией – на западе. Если немцы начнут наступление большими силами, то Плиев должен будет, не ввязываясь в затяжные бои, определить направление главного удара, а затем отступить за линию обороны Северо-Западного фронта. В настоящий момент он у Горбатова занимается что-то вроде силовой мобильной разведки.

    Сегодня днем перед нашим выходом из Пскова мы с товарищами немного поговорили… Ну, в общем, провели обмен опытом. Просто удивительно, год вроде еще не сорок четвертый и не сорок пятый, а командиры уже вполне компетентны и все понимают. Скажу честно, это в основном их и только их победа, а мы тут сработали только как детонатор, инициировавший процесс.

    Еще когда мы стояли под Москвой, Александр Михайлович Василевский шепотом и по секрету поделился словами Сталина, сказанными в тот момент, когда вождь прочел положенный ему на стол список возможных «гинденбургов» проходящих сейчас службу в РККА на разных должностях. Потому и Горбатов оказался на Северо-Западном фронте вместо Курочкина, и Черняховский на 2-й Ударной вместо Власова, и Говоров попал на Ленинградский фронт на полгода раньше. Кстати, Горбатов в наше время выше командарма так и не поднялся – слишком уж он был самостоятелен и резок на язык. Но тут он вместе с Говоровым – победоносные командующие фронтами, решившие главную задачу операции. А Сталин, что бы о нем ни говорили, уважает как раз именно тех, кто умеет добиваться реального результата.

    Кстати, как говорит армейское «шу-шу-шу» про самого Александра Михайловича, маршал Шапошников уже после того, как выйдет из нашего госпиталя в Евпатории, станет начальником Академии Генштаба, а исполняющий его обязанности генерал-лейтенант Василевский будет окончательно утвержден в должности начальника ГШ. Скорее всего, это правильно. Теория – это его призвание.

    Есть у Бориса Михайловича при всех его достоинствах один маленький недостаток, полностью отсутствующий у Василевского. Нельзя при планировании операции не учитывать наличие транспортных коммуникаций и личности исполнителей. Такие ошибки дорогого стоят. Война-то не на картах идет, а на местности, а местность – штука суровая, ошибок не прощает.

    Загнали тогда 2-ю Ударную по уши в болота, где вместо путей снабжения – две тропки. Вот и получили в итоге Мясной бор и тысячи трупов. А тут еще Власов, не к ночи будь помянут.

    А сейчас сменили Власова на Черняховского, сдвинули полосу наступления на двадцать километров к северу, оседлав железную дорогу, и вместо трагедии 2-й Ударной получили вполне успешное наступление.

    После Луги, где нас, скорее всего, ждет 285-я охранная дивизия – если ее еще не сняли под Мгу или Любань, – мы пойдем на Гатчину А вот там уже начнутся настоящие танцы с саблями. Будем отсекать 50-й корпус от 28-го. Как сказал мой НШ, «пополам, потом еще раз пополам, потом еще… и так пока противник не будет тонко нашинкован» По дороге полюбуемся на то, что осталось от Сиверской и от штаба Линдеманна. Там, говорят, хорошо поработала наша авиация.

    Все-таки сидит во мне диверсант. Старшие командиры противника в полосе моей операции должны быть или пленными, или мертвыми. Врожденный немецкий пиетет в отношении начальства и чинопочитание имеют свою обратную сторону в виде полной утраты инициативы при непредвиденном изменении обстановки и потере связи. До получения первого осмысленного приказа сверху нижестоящее командование будет находиться в полном ступоре. Ничего, нам так проще. Правда, получив накачку из Берлина, немецкие генералы начнут метаться как наскипидаренные, но как правило, к этому моменту уже ничего изменить нельзя. Вот так.

    Сворачиваю карту и зеваю. Невыносимо хочется спать. Я заметил, что во время операций отсутствие нормального сна – это главная проблема. Времени в сутках катастрофически не хватает, и я все опасаюсь, что случится что-то важное как раз тогда, когда ты спишь. Вот и сейчас, пусть даже мы и на марше, но где-то впереди головной дозор уже мог столкнуться с немецким заслоном. Поднимаю глаза. Напротив меня так же героически сражается со сном, по-бабьи положив подбородок на ладони, Алена. По ней видно, что и она гордится мной, и любит, и немного жалеет. Как говорится, все сразу.

    В груди становится горячо. Господи, все мы под тобой ходим! Впереди еще многие месяцы войны, хотя мы и будем изо всех сил стараться сделать ее как можно короче. Господи, если меня убьют, пусть у нее все будет хорошо!


    4 марта 1942 года, 02:15. Станция Луга Майор осназа Сергей Александрович Рагуленко

    В Лугу, где располагался штаб немецкой 285-й охранной дивизии, мы ворвались около двух часов ночи. К нашему счастью, укрепления на въезде в город были противопартизанскими – обычный блокпост фельджандармерии, сложенный из мешков с песком, усиленный двумя пулеметными гнездами. На этот раз без боя не обошлось. Немцы уже знали, что с юга к ним сегодня мог прийти только веселый полярный зверек, то есть мы. Едва головная машина приблизилась к немецкой заставе метров на сто, как оба пулемета блокпоста ударили по ней длинными очередями. Немного погодя к ним присоединился припаркованный чуть поодаль полугусеничный БТР. По броне моей командирской машины противно зацокали пули. Ну, если нас тут так встречают…

    – Кандауров, – скомандовал я своему наводчику, – заткни их!

    Старший сержант у меня мастер: два 100-мм осколочных снаряда – два разбитых вдребезги пулеметных гнезда. Правда, пылающий, как факел, БТР, который после первого нашего ответного выстрела попытался развернуться и удрать, это была уже не его работа. Следующая за нами машина приняла чуть влево, выйдя на встречную, и всадила немецкой жестяной коробке 100-мм осколочный снаряд в борт. Извращенцы. Там же броня такая, что со ста метров ее мосинка пробивает. А уж после нашего главного калибра… Кому-то довелось видеть консервную банку, по которой рубанули топором? Так вот, этот немецкий БТР был точь-в-точь как та консервная банка.

    Но мы не поперли дальше парадным ходом. Кто так поступает, тот до Победы не доживет и Александерплац не увидит. Засядет в руинах блокпоста какой-нибудь арийский герой с противотанковой гранатой или «теллер» миной, и большего вам уже не надо.

    Машины остановились метрах в двадцати от цели, за пределами дальности броска противотанковой гранаты, и матерящиеся парни в белых маскхалатах под прикрытием орудий и пулеметов попрыгали на снег – размять ноги.

    Пара выстрелов в блокпост, короткая перестрелка, и путь дальше был свободен. Против регулярной армии, вооруженной артиллерией и минометами, годятся только траншеи полного профиля, и никаких баррикад. Основные потери фрицам нанес третий снаряд, тот самый, который раскурочил бронетранспортер. Его осколки хлестнули по героям рейха с обратной директрисы в незащищенные спины. Да и было там этих героев не больше отделения, и ни у кого из них противотанковых гранат и мин не нашлось.

    Обидно, однако – зря, выходит, останавливались, но береженых и бог бережет. А нам надо двигаться дальше. Смотрю на карту – блокпост немцы устроили там, где дорога проходит меж двух озер и раздваивается – левый путь ведет прямо в центр города на железнодорожную станцию, а правый обходит Лугу по восточной окраине и снова соединяется с трассой на Гатчину километрах в пяти севернее станции.

    Нам налево. Докладываю обстановку генералу и получаю добро. Пехоту на броню, в голову колонны становится приданный батальону Т-72. Подбить его из местного ПТО – это все равно, что подстрелить слона из мелкашки. Но отдаю на всякий случай приказ смотреть в оба и вперед. Наша артиллерийская стрельба наверняка уже переполошила весь немецкий курятник, и теперь те, кому положено, спешат навстречу, а остальные с визгом удирают в сторону Гатчины, и нам их уже не догнать.

    Танк лобовой броней сворачивает в сторону обломков бронетранспортера, и вот мы снова идем дальше, готовые в любой момент вступить в бой. Но ничего пока не происходит.

    У въезда в город на железнодорожном переезде через линию Луга – Новгород еще один блокпост, пара больших грузовиков и суета вокруг них. Мне это не нравится, и ради разнообразия я приказываю открыть по противнику огонь первыми, не дожидаясь, пока они изготовятся. Один из грузовиков вспыхивает, как факел, от второго немцы прыснули во все стороны, словно тараканы. А вот и ПТО – при ярком свете видно, что к грузовикам прицеплены две небольшие пушки, которые немцы сейчас лихорадочно отцепляют и пытаются развернуть в нашу сторону. А вот фиг вам! Очередь из автоматической пушки, следом несколько пулеметных, и уцелевшие фрицы начинают, отстреливаясь, отходить, бросая такой важный рубеж обороны, как железнодорожная насыпь.

    Сборная солянка, что с них возьмешь: местные полицаи, пехота – небось, маршевая рота со станции, противотанкисты тоже сами по себе – переброшенные с фронта «на усиление» Читал я в мемуарах наших ветеранов, как в 1941 году немцы легко сбивали передовыми отрядами вот такие наши сборные заслоны. Сейчас происходило то же самое, только наоборот. Плюс на нашей стороне была родная земля, а значит, проводники из местных партизан, темное время суток и свирепствующий вовсю генерал Мороз.

    Наши, в свою очередь заняв эту позицию, выпустили в небо несколько немецких же осветительных ракет, в изрядном количестве захваченных нами во Пскове, и немного постреляли отступающим фрицам в спину, в том числе не только из наших АК-74 и советских СВТ-40, но и из трофейных пулеметов МГ-34. В магниево-белом свете серое фельдграу на фоне снега – очень хорошая мишень, а били мои ребята прицельно, на выбор. Так что далеко не все немцы, отступившие с позиции, смогли укрыться между домами.

    Вступив в город, я приказал десанту спешиться. Впереди техники я пустил веером пеший дозор из бойцов, пришедших с нами из XXI века. У них – спецподготовка, персональная связь, ПНВ и «ксюхи» с ПБС, что давало им дополнительный шанс в скоротечных ночных стычках на городских улицах. И поэтому хоть скорость нашего передвижения теперь значительно снизилась, но небольшие группы противника наши дозоры находили и уничтожали раньше, чем противник в свою очередь сам мог обнаружить их. А уже затем вперед двигались приданные танки и БМП…

    Когда мы уже почти достигли городского вокзала и нам осталось пройти всего пару кварталов, вспыхнула заполошная пальба правее и чуть позади нас. Это второй батальон, обходящий город по объездной дороге, начал сбивать немецкие посты на восточной окраине Луги. Шума было предостаточно, растерянность от внезапного ночного нападения переросла в панику…

    Скажу одно – штаб 285-й охранной дивизии мы застали в момент лихорадочной погрузки всего ценного на имеющийся в наличии транспорт.

    Могу представить себе: я командир немецкой охранной дивизии, барон Вольфганг Мориц фон Плотто, и вдруг меня среди ночи будят и орут в ухо: «Герр генерал, русские в городе!» – или: «Русские танки прорвались!»

    И тут следом пушечная стрельба из калибров, наводящих на мысль даже не о танках, а о чем-то размером с крейсер. И при этом большая часть дивизии не охраняет тыл, как ей это положено, а не спеша и со вкусом перемалывается в мясорубке под Любанью. Нужно добавить к этому растерянность от внезапного ночного нападения и от той скорости, с которой приближается стрельба. А потом лязг гусениц совсем рядом, орудийный выстрел, от которого вылетают стекла из окон, и русский танк-монстр, как картонки одну за другой давящий припаркованные у штаба легковые машины.

    Немцы – прекрасные солдаты, но от неожиданности и непредвиденных действий противника они впадают в ступор, и вывести их из этого состояния можно только хорошим пинком. Генерал-лейтенант, лихорадочно застегивая мундир, с ужасом смотрел на перебегающих внизу русских солдат в белых зимних балахонах и на разбросанные на снегу тела немецких воинов. Начальник штаба дивизии подполковник Герхард фон Арнтзен выбил оконное стекло и открыл по русским солдатам огонь из МП-40. Затем был взрыв и темнота. Навсегда.

    Но это, так сказать, лирика. Труп немецкого генерала в залитом кровью мундире мы нашли в развалинах его штаба, когда бой уже кончился. А от начальника его штаба осталась только фуражка с вышитой монограммой GA. Истинный ариец, блин, с автоматом решил повоевать против взвода наших орлов, поддержанного БМП-3.

    Бригада ушла вперед, обойдя город по восточной объездной дороге. А наш батальон остался удерживать Лугу как важный узел коммуникаций. Ну и зачистка, само собой, вкупе с восстановлением советской власти.

    Поставив нам эту задачу, генерал-майор добавил, что именно через нас может попробовать вырваться из окружения на соединение с главными силами испанская добровольческая «Голубая дивизия» и что товарищ Сталин будет очень доволен, если мы окончательно прищучим здесь этих «борцов с большевизмом» отправленных Франко в Россию… Очень многообещающее заявление – батальон против дивизии. Хотя где наша не пропадала. Пусть эти испанцы дадут мне пару дней на подготовку, и тогда еще надо посмотреть, кто кого. А быстрее у них и не получится, потому что пешим порядком от Новгорода к Луге – это налегке два-три дня. А если с обозом, то и все четыре-пять. Да еще кавалеристы Белова у испанцев на хвосте повиснут. Людей бы еще подбросили, окопы копать, но думаю, что так и так успеем! Или я не майор Слон?


    4 марта 1942 года, ночь. Станция Луга Сергеева Дарья Васильевна, 22 года, воспитатель детского дома

    Мамочки родные, страшно-то как! Сама я уже устала бояться, но детишки плачут тихо-тихо. Прижались, как птенчики, друг к другу от холода, а мне снова становится страшно. Все мы уже, считайте, что мертвые. Наши на фронте снова начали наступление, у фашистов большие потери, и для их госпиталя нужна кровь, детская кровь. Так хочется жить, а еще больше хочется, чтобы жили эти детишки. Проклятые фашисты! Проклятые немцы! Сколько они людей уже убили и все им мало! А деток отбирали специально, все белокурые и синеглазые – «арийская кровь» говорят.

    В вагоне темно, только чуть тлеют угли в буржуйке. Холодно. Второй день вагон стоит на станции Луга. От пожилого немецкого солдата, который вчера вечером приносил нам еду и немного говорил по-русски, я узнала, что наши прорвали фронт под Старой Руссой и освободили Псков. По нему было видно, что этот немец был сильно напуган.

    – Фройлян Дарья, – сказал он, беспокойно оглядываясь, – наша армия окружена, ваши войска взяли Псков и Дно. Я простой солдат, фройлян, и воевал с вами еще в ту войну. Фройлян Дарья, я… – в этот момент позади него раздались чьи-то шаги, и немец, умолкнув, быстро сунул мне ведро с жидким супом и мешок с несколькими буханками черного хлеба. Дверь вагона-теплушки захлопнулась. Через тонкое дерево было слышно, как подошел еще один немец. Я затихла, стараясь не дышать. В школе по немецкому языку у меня было только «хорошо» и «отлично» Живой разговор, конечно, отличается от того, что нам преподавали, но немцев я все-таки понимала…

    – Дай закурить, Курт, – сказал подошедший. – Ты должен мне еще две сигареты.

    – Помню, Франц, – отозвался немец, который со мной разговаривал, – Держи пока одну. Давай скорее, пока Ворчун не видит.

    Было слышно, как чиркнула и зажглась спичка.

    – О чем ты болтал с этой русской, Курт? – спросил Франц, очевидно сделав одну или две затяжки. – Неужели договорился с ней по-доброму? У меня давно не было женщины, так, может, ты и за меня замолвишь словечко? У меня есть одна надежно припрятанная железная корова…

    – Заткнись, Франц, – беззлобно ответил Курт. – Эта русская девочка так похожа на мою Лотхен…

    – А ты у нас сентиментален, – засмеялся немец, которого звали Францем, – хотя, может, ты и прав. Многие местные больше похожи на истинных арийцев, чем некоторые наши – например, этот засранец Петер.

    – Да ну его, – ответил тот, которого звали Куртом, – лучше скажи, что нам сегодня сорока на хвосте принесла?

    – Плохи наши дела, Курт, – Франц сплюнул, – прибежали наши, те, что успели унести ноги из Пскова. Сейчас этих парней допрашивают в ГФП, но наболтать всякого они успели…

    – Ну, – нетерпеливо переспросил Курт.

    Ответ Франца последовал так тихо, что я едва расслышала:

    – В Пскове не просто русские, Курт. В Пскове их танковый осназ. Это тот самый, который расколошматил 11-ю армию, а потом мимоходом раздавил кампф-группу быстроходного Гейнца. Начальство в панике, пакует чемоданы…

    – Откуда они там взялись? – удивленно спросил Курт.

    – А черт их знает! Парни говорят, что эти проклятые русские просто появились из темноты перед самым рассветом. Кто не успел убежать – был тут же убит. Это уже не те деревенские увальни, с которыми мы имели дело летом, – Франц сплюнул. – Ну ладно, пошли, а то Ворчун Шульц опять разорется.

    Лейтенант говорит, что у командования уже есть приказ – завтра утром расстрелять всех пленных и заложников, поджечь город и отступать на север к основным силам. Против русских танков мы тут не продержимся и получаса. Так что я думаю, что зря все-таки мы принесли еду этим русским. Все равно утром их расстреляют…

    – Это же дети, Франц, – ответил Курт.

    Честно говоря, этот пожилой дядечка нравился мне все больше и больше, несмотря на то что он был немец.

    – Это унтерменши! – убежденно сказал Франц. – Ты думаешь, что они принесут еду твоим детям, если и в самом деле когда-нибудь ворвутся в рейх, как об этом кричит их пропаганда?

    Что ответил Курт, я уже не слышала, потому что, подобрав свои ведра, немцы пошли дальше вдоль вагонов, и их голоса уже не были слышны.

    Я села на пол. Зачем я их подслушивала? Не знаю, наверное, просто женское любопытство и желание узнать хоть что-нибудь. Ведь немцы старались держать нас в полном неведении… Теперь я знала, что жить нам оставалось всего лишь до утра. Надежды, что придут наши и спасут, у нас не было никакой. Но комсомолка не должна предаваться отчаянию. До утра еще было время, а значит, оставалась и надежда…

    Я собрала вокруг себя плачущих детей, как могла, успокоила их. Прижавшись друг к другу, мы постарались уснуть. Хорошо, что они не понимали того, о чем разговаривали немцы.

    Проснулись мы глубокой ночью. Где-то совсем рядом шел бой. Стреляли не только из винтовок и пулеметов, но и из пушек, причем близко. При каждом таком выстреле старый вагон вздрагивал, и с потолка сыпалась какая-то труха. Случилось невероятное – нас вот-вот должны были освободить. И было бы совсем обидно погибнуть за минуту до спасения. Бабушка, темный человек, говорила, что Бог помогает тому, кто сам стремится себе помочь.

    – Мамочки! – взвизгнула я. – Дети, быстро на пол, под нары!

    Едва только мы растянулись на холодных досках, как по вагону простучала пулеметная очередь – будто палкой провели по забору. Потом еще раз, и еще. Пули крошили доски примерно на уровне моего пояса. Если бы мы не легли на пол…

    Взрыв снаряда где-то совсем рядом… Вагон качнуло, и мы услышали жуткий нечеловеческий вопль умирающего человека. Топот ног, ругань по-немецки, и где-то уже совсем неподалеку шум моторов и пулеметные очереди.

    Теперь пули летели вдоль вагона и значительно ниже. Я лежала, сжав зубы, и молча просила Бога, в которого я никогда не верила: «Только бы никого не задело, Господи, только бы никого не задело. Прошу Тебя – они же еще дети, Ты же их почти спас. Господи, ну еще немножко…»

    Прогремел еще один выстрел из пушки, еще один разрыв снаряда, теперь уже не у нашего вагона, а значительно дальше. Немцы отступали, только слышно было, как где-то совсем рядом стонет умирающий.

    Теперь выстрелы и топот ног с другой стороны. Мимо нашего вагона проехал танк… Еще один выстрел из пушки, только теперь кажется, что прямо над самым ухом. Вагон вздрагивает, сверху опять сыплется всякая дрянь. И вдруг, к моему удивлению, внезапно наступает тишина.

    Неужели бой закончен и мы живы? Мотор танка работает где-то рядом, и я слышу, что кто-то совсем близко говорит по-русски…

    Вскакиваю, бегу к двери и начинаю отчаянно колотить в нее кулаками и ногами:

    – Товарищи, родненькие, выпустите нас, пожалуйста! Мы наши, русские, советские, выпустите нас!

    Я стояла, кричала, колотила, снова кричала и снова колотила, пока наконец дверь со скрипом не сдвинулась в сторону, и я от неожиданности чуть не упала наружу. В глаза мне ударил яркий электрический луч, а в затхлую духоту вагона ворвался свежий морозный воздух.

    Я зажмурилась и только повторяла:

    – Товарищи, миленькие, тут дети, дети тут, пожалуйста, миленькие, товарищи…

    – Да поняли мы уже, поняли, – пробасил чей-то голос, – не немцы, чай. Давай их сюда, – и тут же, похоже, куда-то в сторону: – Товарищ лейтенант, здесь дети в вагоне, санинструктора позовите.

    Открыв глаза, я увидела… Ужас! Лица солдат, столпившихся у вагона, были размалеваны косыми черными полосами. С непривычки на них было страшно смотреть. Прямо черти какие-то, вырвавшиеся прямиком из пекла.

    А еще мне показалось, что все они были буквально увешаны оружием с ног до головы. Но на их шапках я увидела красные звездочки, а значит, несмотря на устрашающий вид, это были свои. На перроне валялись убитые немцы, и это было хорошо. Они хотели убить невинных детишек и меня саму, а теперь уже никому не причинят зла.

    Так вот ты какой – ужасный осназ, подумала я, подавая из вагона детишек, одного за другим, вниз, в руки наших солдат. По моим щекам текли слезы, и я никак не могла остановиться. Но это было не стыдно, ведь я же женщина, мне можно и поплакать…


    4 марта 1942 года, утро. Станция Луга

    Сергеева Дарья Васильевна, 22 года, воспитатель детского дома

    Ну, вот и кончились мои страдания. Бойцы, которые спасли меня и моих деток от верной смерти, действительно оказались из механизированной бригады особого назначения, подчиненной лично товарищу Сталину. Молодые, крепкие парни, вооруженные до зубов и видевшие на войне всякое, приняли меня и моих детишек как родных. Говорят, что люди на войне черствеют. Это неправда, наш советский боец наоборот – становится еще более чутким ко всем слабым и беззащитным. Надо было видеть, как осторожно бойцы брали на руки самых маленьких, как они боялись их уронить или сделать нечаянно больно. И как в ответ детки доверчиво прижимались к своим спасителям. Одно лишь слово «наши» заставило оттаять маленькие сердца.

    Нам выделили протопленное еще немцами помещение начальника станции, где я и мои детки смогли наконец согреться, туда же бойцы принесли чистых, не завшивленных матрасов из немецкой караулки. После того как детей накормили – правда, еды для начала им дали немного, после длительной голодовки это опасно, – их уложили спать. Впервые с момента нашего пленения детки заснули спокойно, не голодные, в тепле и под защитой наших бойцов. Развязав платок, прикорнула рядом и я, тут же провалившись в глубокий черный сон без сновидений.

    Но поспать от души мне так и не пришлось. Под утро меня разбудил боец осназа, красноармеец или командир, не знаю. Ну, не разбираюсь я в их званиях. Подождав, пока я окончательно проснусь, этот товарищ сказал, что со мной хочет побеседовать начальство. Помню, что как раз в это время в той стороне, где Ленинград, началась сильная артиллерийская стрельба.

    Идти, правда, пришлось совсем недалеко. Рядом со зданием вокзала стояла большая машина, вроде грузовая, а на самом деле как дом на колесах. У машины стоял часовой, но когда мой провожатый сказал ему несколько слов, тот пропустил меня внутрь без проволочек.

    В кузове машины, похожем на маленькую комнату, сидели два командира. Один из них сразу мне понравился, высокий и чернобровый. Улыбнувшись и подмигнув, он назвался бригадным комиссаром Леонидом Ильичом Брежневым. Второй, хмурый, сильно уставший, чернявый, похожий больше не на русского, а на кавказца, сказал, что он старший майор госбезопасности Иса Георгиевич Санаев.

    Посмотрев на меня, он сказал, чтобы я ничего не боялась и говорила ему все как есть. Потом товарищи командиры начали задавать мне вопросы. Их интересовало то, как жили детки в немецком лагере под Вырицей. Оказывается, товарищ Сталин отдал приказ – тщательно документировать все зверства, которые творили и творят на нашей земле фашистские нелюди. Это, чтобы потом, после Победы, судить всех виновных судом народа и покарать их строго и справедливо.

    Прикрыв глаза, я начала вспоминать все, что с нами было, и рассказывать товарищам командирам. Сначала про то, как летом 1941 года наш детский дом пытался уехать в Ленинград из-под Пскова, но по дороге пассажирский состав разбомбили в районе Луги. Часть детей погибли, а оставшихся в живых красноармейцы посадили на полуторки, которые шли в Ленинград.

    Но далеко нам уехать не удалось. Где-то в районе Вырицы 30 августа 1941 года нас догнали немецкие мотоциклисты. Они расстреляли наши полуторки, убив больше половины ехавших в них детишек. Оставшиеся в живых разбежались по кустам. После того как немцы уехали, я собрала тех, кто уцелел, и повела дальше пешком.

    Нас поймали через два дня. Немцы к тому времени уже заняли все деревни и поселки вокруг. Их патрули отлавливали детей, запирали их на ночь в сараи, а днем выводили к железной дороге и заставляли сидеть на насыпи, когда по рельсам шли поезда с горючим и боеприпасами. Это они делали для того, чтобы наши самолеты не бомбили немецкие составы. Тех, кто пытался сбежать, немцы избивали палками, а некоторых детишек постарше расстреляли.

    Потом, когда уже стало холодно и дети начали замерзать, сидя на насыпи, немцы отправили всех уцелевших в детский концентрационный лагерь. Он находился в бывшем доме отдыха на берегу реки Оредеж. Большой двухэтажный каменный дом превратили в жилой барак, а рядом, в деревянном коттедже жили немцы и комендант лагеря.

    – И что же вы там делали, Даша? – спросил у меня комиссар Брежнев, давно уже переставший улыбаться и с трудом сдерживая себя слушавший мой рассказ. – Просто жили?

    – Если бы, – мне стало даже смешно, хотя при воспоминании о тех днях у меня сердце кровью обливалось. – У немцев просто так не посидишь. Для начала они нас всех остригли наголо и поместили в бараки, где были старые ржавые железные койки с какими-то бумажными матрацами, без подушек и без одеял. А потом нам сказали, что мы должны работать, если хотим жить.

    – И где вас заставляли работать? – хриплым, простуженным голосом спросил меня Иса Санаев.

    – Ну, где прикажут, там и работали, – ответила я. – Из лагеря нам выходить запрещалось. На работу нас гоняли под конвоем. Дети старше десяти лет должны были работать под надзором немецких солдат: в овощехранилище, в лесу – где прикажут.

    К обеду всех нас приводили в лагерь. Мы усаживались за длинные деревянные столы. Три раза в день нам выдавали турнепсовую похлебку, едва подбеленную мукой, иногда с кусочком протухшей конины.

    Детки быстро научились сначала съедать жидкость – это было первое, потом гущу – это было второе. А на третье они сосали маленький кусочек хлебца как конфету. Все были голодными, но надо было идти на работу, потому что если не выполнишь определенную норму, то тебя лишат пайки.

    – А если кто-то все же не выходил на работу? – спросил комиссар Брежнев. Он сидел за столом с окаменевшим лицом, и было видно, как по его щекам ходили желваки.

    – Отказы от работы принимались за саботаж против германского правительства. Норму должен выполнять каждый рабочий. Не исполняющий норму будет привлечен на более длительную работу, обложен штрафом или арестован, так говорил нам комендант лагеря, – ответила я.

    – А как вас наказывали? – спросил меня старший майор Санаев.

    – По-разному, – сказала я, – чаще всего били плеткой и сажали в бункер. – Заметив вопросительный взгляд комиссара Брежнева, я добавила: – Это такой погреб в бараке, где всегда было холодно и спать приходилось на голой земле.

    – Даша, а тебе приходилось попадать в этот бункер? – спросил меня комиссар.

    – Да было один раз, – ответила я ему. – Помню, как работая на картошке, мы решили взять несколько картофелин для малышей. Когда возвращались мимо немецкой комендатуры, несколько немцев вышли и стали нас обыскивать. За украденную картошку нас и отправили в холодный бункер. Помню тот ужас, когда мы ожидали, что с нами теперь будет, думали, что самое худшее. Но вскоре нас выпустили и погнали на работу, ведь наш труд был нужен германскому командованию.

    А у самых маленьких немецкие врачи брали кровь для своих раненых офицеров. Я слышала, как они говорили между собой, что детская кровь самая лучшая. Приезжали они в лагерь раз в неделю, а если было много раненых – то и чаще. А детки были голодные, кровь плохо у них шла, и врачи за это давали им пощечины… Как раз из-за крови меня с детишками и хотели отправить в Смоленск, немцы говорили, что ждут там большого советского наступления и что будет много раненых.

    – А откуда ты это знаешь? – спросил меня товарищ старший майор.

    – В школе у меня по немецкому были только пятерки, – ответила я, – а потом, сами понимаете, товарищ старший майор…

    – Понимаю, – кивнул он и спросил: – А кто из немцев больше всех лютовал?

    – Был там такой Бруно или Адольф – так его звали, имя у него двойное, – сказала я и тут же вспомнила перекошенное от злости лицо этого изверга. – Он ходил по лагерю, такой весь холеный, в пенсне и с кожаной плеткой, и, как стервятник, выискивал тех, кого можно было наказать за малейшее нарушение. Бруно-Адольф стегал плеткой даже самых маленьких деток и приговаривал при этом: «Швайн! Русиш швайн!»

    Старший майор не спеша разложил передо мной несколько фотографий немцев и попросил меня посмотреть – нет ли среди них Бруно-Адольфа.

    Я этого гада сразу узнала. Ткнула в фотографию пальцем и сказала:

    – Вот он, товарищ старший майор, я его морду на всю жизнь запомнила.

    А потом я спросила:

    – Товарищ старший майор, а вы его найдете?

    – Уже до нас нашли, девочка, – недовольно буркнул Санаев, – пристрелили этого Бруно-Адольфа наши бойцы вот здесь совсем рядом, сегодня ночью. Хотел удрать на машине, но от наших ребят еще никто не уходил. Жаль, что так вышло, надо было за все злодейства публично повесить этого Бруно-Адольфа на первом же столбе.

    – А еще была такая надзирательница, звали ее Вера – русская была, сволочь, – сказала я и покраснела. Ну, не люблю я ругаться вслух, а тут не выдержала. – Помню, как утро у нас начиналось с того, что по бараку бежит надзиратель Вера в черной форме с широким ремнем, осматривает постель, и кто провинился, того нещадно бьет плеткой. Некоторые детки, застудившие почки, писались по ночам. Но разве можно было их за это так избивать?

    Когда эта Вера пробегала по бараку, все стояли вдоль стены, прижавшись, каждому из деток хотелось, наверное, врасти в эту стенку, скрыться в ней. Так все ее боялись, так было страшно. Некоторые прятались еще до обхода. Помню, как к Рождеству Вера всех заставляла учить на немецком языке песню о елочке «О, Танненбаум» а кто плохо запоминал, била плеткой.

    И потом голодные детишки развлекали немецких солдат и офицеров, распевая эту песенку. А те гоготали и бросали им под ноги кусочки колбасы и сало. Им было смешно наблюдать, как бедные детки бросались на пол и совали в свои рты немецкие объедки.

    Тут я не выдержала и расплакалась, как маленькая.

    Товарищ Брежнев дал мне стакан воды и начал успокаивать:

    – Даша, ты больше ничего уже не бойся. Немцев прогнали, и мы больше никогда вас им не отдадим. А всех виновных мы обязательно накажем. И эту сволочь Веру мы найдем. Она за все ответит.

    – Товарищ Сергеева, – добавил старший майор, – вот распишись в протоколе. Мы записали все, что ты нам рассказала. А теперь, девочка, иди к своим деткам. Отдохни. А мы будем дальше освобождать нашу землю от таких вот Бруно-Адольфов и разных там Вер. Спасибо тебе за помощь и до свидания.

    – Спасибо и вам, товарищ комиссар и товарищ старший майор, – сказала я. – Желаю вам дойти до Берлина и добить там фашистов, чтобы о них больше никогда и нигде слышно не было.

    – Иди, иди, – махнул рукой старший майор и повернулся к комиссару: – Ты, Леня, только Бережному не говори о том, что Даша сейчас рассказала. А то он и так уже на пределе. Будет лютовать так, что эту самую проклятую Восемнадцатую армию всю здесь закопаем.

    – Да знает он уже, Иса, – отмахнулся комиссар.

    – Просто знать – это одно, Леня, – ответил старший майор, – а вот так, как рассказала Даша… Через душу – это совсем другое. Не знаю, не знаю.

    Выйдя из машины, я поспешила к своим любимым деткам. Пусть пока они поспят, отдохнут и как можно быстрее забудут все то, что им пришлось пережить в немецком плену. Теперь все будет хорошо.


    4 марта 1942 года, утро. Дорога Сиверская – Гатчина

    На рассвете головные подразделения гвардейской механизированной бригады осназа сбили заслоны 18-й мотодивизии вермахта и, обойдя разгромленную два дня назад авиаударом железнодорожную станцию Сиверская, двинулись в направлении Гатчины. Впервые с начала войны и вермахту и РККА был продемонстрирован мастер-класс наступательной операции с использованием танков, мотопехоты, самоходной и реактивной артиллерии, БПЛА и систем радиоэлектронной борьбы.

    Гатчина была выбрана целью удара не только потому, что там дислоцировался временный штаб 18-й армии – теперь им стал штаб 50-го армейского корпуса, но и потому, что этот узел коммуникаций в окрестностях Ленинграда служил фашистам главным логистическим узлом. Именно в Гатчине по большей части осуществлялась перевалка грузов из железнодорожных вагонов на автотранспорт, именно там, а не в Сиверской, находилось интендантское управление 18-й армии, и именно в окрестностях Гатчины располагались склады армейского подчинения.

    Главной особенностью построения оборонительных порядков немецких войск в окрестностях Ленинграда было то, что все их рубежи были ориентированы для обороны фронтом на север. О том, что противник может подойти с юга, до самого недавнего времени никто и не задумывался. Как и о том, что механизированная часть большевиков может за одну ночь пройти больше двухсот пятидесяти километров и с ходу вступить в бой. Теперь немцы уже знали, что может, но толку от этого знания для них было мало…

    Когда в два часа ночи в штаб армии поступило паническое сообщение из Луги о прорыве в город крупной механизированной части, предпринимать что-то было уже поздно.

    Конечно, генерал кавалерии Филипп Клеффель пытался предпринять отчаянные меры. Были срочно подняты по тревоге дислоцированные в окрестностях Сиверской батальон моторизованной пехоты и батарея 75-мм пушек из 18-й механизированной дивизии. Кстати, это было все, что оставалось в армейском резерве после потерь в предыдущих боях и растаскивания на заплатки командованием армии и вышестоящим начальством.

    Этой, с позволения сказать, кампфгруппе был отдан запоздалый приказ занять позиции у деревни Выра, там, где дорога Луга – Гатчина пересекала речку Вырку. Успей они вовремя, возможно, немецкому командованию удалось бы выиграть час или два. Тем более что со стороны Гатчины к рубежу Вырки уже спешили подкрепления. Но реакция немецких генералов безнадежно запоздала. Механизированная бригада осназа передвигалась по дорогам вчетверо быстрее, чем механизированные соединения РККА, с которыми немцы имели дело прежде.

    Когда немецкие солдаты еще грузились в деревне Межно в свои «бюссинги» первый танк бригады уже проследовал через Выру. Как говорится, поздно запирать конюшню, из которой уже украли лошадь. Ситуация для немцев получилась даже хуже, чем если бы они попытались укрепиться на месте или просто отступить.

    Второй батальон мехбригады под командованием гвардии майора Франка, следовавший сразу за головным танковым дозором, у деревни Выра свернул направо и двинулся по дороге в сторону Сиверской. Русские и немцы неизбежно должны были столкнуться лоб в лоб.

    Было около шести утра, по местным понятиям для марта еще глубокая ночь. Встречный ночной бой на узкой дороге – это страшно. Особенно в том случае, когда противник не выдает себя светом фар, поскольку пользуется приборами для ночного вождения. Сколько советских стрелковых полков и батальонов уничтожили таким образом танкисты германских панцерваффе!

    Но в этот раз карта для немцев легла плохо. Майор Франк был заранее предупрежден, что по дороге навстречу ему движется противник. В тот момент над районом операции в воздухе находились два беспилотника бригады и один Су-33, работающий как высотный разведчик. Приближалась развязка трагедии всей 18-й армии.

    В шесть часов семь минут утра на полдороги между Вырой и Межино, там, где дорога огибает холм, в полной темноте противники столкнулись, внезапно сойдясь на дистанции около пятидесяти метров. Командир немецкого батальона, дремавший в кабине водителя, успел увидеть лишь пульсирующее пламя на дульном срезе автоматической пушки. Спустя секунду несколько тридцатимиллиметровых осколочно-фугасных снарядов разорвали его машину на части.

    Вторая БМП в колонне приняла вправо и очередью из автоматической пушки поразила грузовик, следующий за головным. А потом положила один 100-мм осколочно-фугасный снаряд в хвост колонны. На дороге вспыхнул еще один факел.

    С этого момента начался форменный ад. Застигнутые врасплох немецкие водители, пытаясь развернуть свои машины, сталкивались, попадали под пушечные и пулеметные очереди, их сталкивали в кювет лобовой броней и давили гусеницами. Единственная пушка, которую расчет под командой не потерявшего голову фельдфебеля вручную попытался развернуть на дороге, была разбита очередью автоматической пушки.

    Немецкие солдаты были опытными бойцами, прошедшими французскую кампанию и лето сорок первого года. Но сейчас против них играли ночь, внезапность нападения и превосходящая огневая и броневая мощь противника. Ведь истребляющие их БМП-3 по огневой мощи и броневой защите превосходили любой танк вермахта, существовавший в 1942 году. Если бы пехота смогла занять оборону, а артиллеристы успели бы развернуть свои орудия, то разговор мог получиться совсем иным, но… Советский командир, грамотно пользуясь более высокой подвижностью своего соединения, застал противника в самое неудобное для того время и в самом неудобном месте.

    Вот так и делается победа, когда используя разные тактические приемы, своим войскам создаются все преимущества, а противнику не оставляют никакого шанса.

    Не выдержав этого побоища, остатки немецкой пехоты обратились в бегство. Им нужно было перевалиться через кювет и со всех ног мчаться через поле к спасительному, близкому – всего метров пятьсот – лесу. Это был самый очевидный, но в то же время самый безнадежный путь. Зажглись фары БМП и трофейных полугусечных тягачей, в небо взлетели немецкие же осветительные ракеты, и солдаты вермахта в своих серых шинелях на фоне ослепительно-белого снега оказались живыми мишенями в этом тире.

    Пулеметы ПКТ, «Печенег» и трофейные МГ-34, автоматические пушки БМП-3, автоматы АКС морских пехотинцев из XXI века и самозарядные винтовки СВТ-40 их коллег из 1942 года; минут десять сплошной прицельной стрельбы людьми, которые не были приучены тратить патроны попусту – одним словом, бойня.

    А против них действовали маузеры Каг-98 и МР-40 унтеров и офицеров. Хорошая подсказка снайперам, или точнее, старшим стрелкам, которые в осназе были в каждом отделении. С автоматом? Размахивает руками и командует? Вали его, гада!

    Короче, до леса не добежал никто. Батальон имел потери в виде одного убитого шальной пулей и пятерых раненых. Среди брошенного бегущими хлама были подобраны семь исправных пулеметов, десять пистолетов-пулеметов и четыре легких полевых 75-мм орудия LelG-18.

    Сказать честно, комбата-2 просто душила жаба бросать вот так, в чистом поле, готовую к действию и исправную боевую технику, к которой к тому же имелись снаряды. Его смешанная русско-немецкая натура говорила, что кашу маслом не испортишь, а огневой мощи слишком много не бывает. И что прежде чем пусть в дело невосполнимые БМП-3, лучше сначала раскрыть врагу позиции трофейных пушек и лишь после исчерпания их возможностей выкладывать на стол козыря.

    Жаба победила, причем с разгромным счетом. Ведь задачей второго батальона было, пройдя через Сиверский, выйти в район Вырицы и, заняв там оборону, не допустить контрудара со стороны частей 28-го немецкого армейского корпуса во фланг основным силам мехбригады, атакующим Гатчину. Через полчаса короткоствольные пушки-«окурки» были прицеплены к тягачам, десант был изгнан на крыши, а все свободные места в десантных отделениях загружены ящиками со снарядами. После чего батальон двинулся дальше, стремясь увеличенной скоростью наверстать упущенный график.

    Тем временем основные силы бригады, легко сминая выставляемые против них заслоны, приближались к Гатчине. Временному командующему 18-й армией надо было решать – снимать ли дополнительные силы из-под Ленинграда, и в каком количестве.

    Но времени ему на это не дали. Ровно в семь ноль пять, дивизион МСТА-С, развернувшийся у той самой деревни Выра, открыл огонь по цели на территории Гатчины, идентифицированной как штаб армии или штаб корпуса. А нефиг было собирать в одном месте все штабные машины и пищать оттуда морзянкой в десяток раций, да так, что слышно было аж в Москве.

    Разведывательная аппаратура, висящая в контейнере под крылом Су-33, вообще все видит. Так что тщательнее надо, господа генералы, тщательнее. Когда в окрестностях штаба армии рвутся русские «чемоданы» командующему сразу становится не до стратегических построений, и он, если его еще не накрыло шальным фугасом, тут же стремится сменить позицию, перебравшись в более надежное место. При этом возникает определенное количество как потерь ценных штабных офицеров, так и нелюбимого немцами, но неизбежного бардака.

    Пока все переберутся, расположатся, наладят связь, противник, если он не дурак, конечно же попробует изменить диспозицию в свою пользу. Положение усугубилось и тем, что спустя десять минут к налету артиллерии мехбригады осназа подключились орудия крейсеров Балтфлота, которые к утру 4 марта уже успели вернуться на свою якорную стоянку в Торговой гавани. На максимальной дальности они доставали центр Гатчины. Имевшие меньшую дальнобойность 12-дюймовки линкоров пока молчали. Их время придет позже.


    4 марта 1942 года, утро. Ленинградский фронт. Окрестности Красного Села. Временный НП 42”й армии на высоте у поселка Дудергоф

    Только что рассвело. Генерал-лейтенант Говоров через стереотрубу обозревал поле сражения, которое должно было начаться с минуты на минуту. В глубине немецкой обороны, за Гатчиной, там, где Киевское шоссе огибает поросшую лесом возвышенность, из-за леса у села Никольское в серое небо поднимались несколько столбов жирного черного дыма. У немцев там что-то горело, и горело хорошо. Потом из-за леса на Киевском шоссе появились герои дня…

    – Раз, два, три, четыре, пять… – вполголоса считал генерал Говоров покрытые бело-зелеными пятнами приземистые коробочки. Одновременно с их появлением в окрестностях Большого Гатчинского дворца взметнулись в небо дымные султаны разрывов фугасных снарядов примерно шестидюймового калибра. Там, по достоверным данным разведки, в правом крыле на первом этаже располагался штаб 50-го армейского корпуса и временный штаб 18-й армии вермахта.

    Две минуты спустя, почти на пределе дальности, по той же цели из Торговой Гавани отработали главным калибром крейсера Балтфлота. Надо было намекнуть немецким штабистам, что бессмысленно прятаться в подвал, а лучше попробовать сменить дислокацию. Все, скоротечная операция «Гатчина» началась.

    Когда сутки назад генералу Говорову сообщили план этой операции, то он сначала посчитал ее откровенной авантюрой. Механизированная бригада, пусть и полного штата, атакует, по сути, целую армию… Но бригада Бережного подчинялась не Ленинградскому фронту, а напрямую Ставке, и у товарища Сталина на эту операцию были свои резоны. Тем более что Ленинградскому фронту для завершающего этапа по снятию блокады тоже были выделены дополнительные силы.

    Из-под Москвы под Ленинград по «зеленой улице» уже были переброшены 157-я, 236-я стрелковые дивизии и 74-я бригада морской пехоты, ранее входившие в состав 44-й армии. Выгруженные в районе Красного Села, эти части должны были составить ударный кулак, с помощью которого будет нанесен удар навстречу прорывающейся к Ленинграду бригаде Бережного.

    Вчера генерал выбрал время и съездил на станцию глянуть на выгружающееся пополнение. В основном это были уже обстрелянные, уверенные в себе бойцы, принимавшие участие сначала в Феодосийском десанте, а потом в уничтожении окруженной армии Клейста. Они собственными глазами видели, как сдаются окруженные немцы, и этот опыт стоил дорогого. Да и экипированы прибывшие были очень даже неплохо: теплые, не сковывающие движений «осназовские» бушлаты, поверх которых были надеты белые маскировочные чехлы. Такими же матерчатыми чехлами были обшиты каски, а вместо шапок-ушанок имелись вязаные круглые шапочки по типу лыжных, хорошо подходящие для ношения вместе со шлемом. Командиры своей экипировкой ничем не выделялись среди бойцов, если не считать кубари и шпалы в петлицах. Вооружены прибывшие были тоже по принципу «кашу маслом не испортишь»

    Особо бросалось в глаза наличие двойного комплекта пулеметов во взводах, включая ДШК на новых треногих станках и имеющиеся в каждой роте взводные штурмовые группы, полностью вооруженные автоматами ППШ. Было видно, что для того, чтобы добить попавшего в капкан фашистского зверя, Ставка отдала Ленинградскому фронту лучшие части.

    Сейчас вся эта сила, две дивизии и бригада, уже выдвинуты на исходные позиции для атаки в передовые окопы, где сменили утомленных полугодовой битвой за город Ленина и истощенных блокадой бойцов 42-й армии. Так что Ленинградскому фронту было чем ударить навстречу штурмующей Гатчину мехбригаде осназа. Осталось совсем немного.

    Тем временем бой, за которым генерал Говоров наблюдал через стереотрубу, развивался по своим законам. Танки начали сходить с шоссе, развертываясь в боевой порядок, а на окраинах Гатчины, в районы поселка Большие Колпаны, куда и было нацелено острие ударной группировки, началось шевеление гитлеровцев, которые стали лихорадочно окапываться. Кроме того, с высоты НП было заметно оживление во второй линии окопов 121-й и 68-й пехотных дивизий противника. Немцы явно занимались своим любимым занятием – собирали сводные камфгруппы для отправки на угрожаемый участок. Бисмарк называл это «попытками настричь шерсти со своих яиц» но кто же из немцев сейчас помнит про Бисмарка. Он им и в Россию советовал не соваться ни в коем случае. И вот надо же, второй раз за полвека, и на те же грабли.

    Когда от ударной группировки мехбригады, развернувшейся в боевой порядок, до немецких позиций у Больших Колпанов осталось всего километра два, от Никольского беглым огнем по немцам ударили самоходные 120-миллиметровые минометы. По крайней мере, генерал Говоров, посчитал минометами эти маленькие юркие машины с круто задранными вверх стволами. В том, что огонь по немцам ведется именно минами, тоже не было никаких сомнений. Уж больно характерная, почти отвесная, траектория падения снарядов. Говоров, кадровый артиллерист, в этом не сомневался. Только ни о чем подобном он никогда раньше не слыхал.

    В огневом налете участвовали две батареи – двенадцать машин, и ад на недостроенных немецких позициях продолжался минут пятнадцать. За это время на поле боя трофейные полугусеничные тягачи на расстоянии примерно километра от немецкого переднего края сбросили десант и отступили в тыл, а танки с ходу начали бить прямой наводкой по каким-то только им известным целям. Немецкие солдаты стали покидать позиции и отходить в тыл…

    И их можно было понять. На доблестных солдат вермахта неудержимо прут малоуязвимые для немецкого ПТО два десятка тяжелых танков КВ-1 и столько же средних Т-34. Причем все русские танки вооружены новыми длинноствольными пушками.

    Но и это еще не все. Вместе с уже знакомыми немцам советскими танками вперед движутся еще какие-то неизвестные машины. Среди них были и такие монстры, рядом с которыми даже КВ кажутся недомерками. На перекресток у Больших Колпанов нацелилось не менее семидесяти советских танков разных типов и до тысячи человек пехоты. Пехоты, хорошо обученной и одетой в зимнюю маскировочную одежду. Надо очень сильно напрячь зрение, чтобы заметить отдельного бойца.

    А еще ураганный обстрел из минометов и пушек, страшный вой мин, свист снарядов и грохот разрывов, переворачивающих небо и землю. Своя легкая артиллерия молчит, ибо на почти необорудованных позициях ей досталось не меньше, чем пехоте. Ржут раненые кони, задрала колесо в небо перевернутая пушка. Все тяжелые батареи при этом нацелены на Ленинград, и чтобы развернуть громоздкие орудия на сто восемьдесят градусов, для которых к тому же не было тягачей, нужно много времени, которого у немецких артиллеристов как раз и не было. Еще совсем немного, и советские танки, ворвавшись на огневые позиции, уничтожат их. Вот они неумолимо надвигаются железной стеной, и нет от них никакого спасения.

    Неизвестно, кто первый из немецких солдат, вскочив, помчался в тыл, петляя, как заяц, но вскоре таких были уже десятки. От блокпоста фельджандармов на железнодорожном переезде в Малых Колпанах по беглецам ударил пулемет, чуть позже к нему присоединился второй. Попав меж двух огней, бегущие с поля боя немцы залегли, чтоб больше уже никогда не подняться. Смерть была со всех сторон. Часть беглецов попыталась отойти с шоссе вправо и укрыться в развалинах деревни. Нескольким из них посчастливилось, подняв руки, своевременно сдаться в плен, бормоча о том, что, дескать, когда-то они голосовали за коммунистов.

    Тем временем минометный обстрел перекрестка прекратился, советские танки и мотострелки сблизились с немецкими позициями на критические двести метров, и самоходным минометам было уже пора менять позиции. Говоров понял, что еще несколько минут, и Бережной ворвется в Гатчину всем своим бронированным кулаком. Наступил тот момент, когда немецкое командование находится в достаточной степени на взводе, чтобы от отчаяния начать делать глупости. Ведь в вагонах на станции и пристанционных пакгаузах хранятся армейские запасы продовольствия, амуниции и боеприпасов, без которых немецкие солдаты превратятся в толпу голодных оборванцев. Смутить, сбить с толку и нанести разящий удар – сейчас или никогда.

    – Георгий Федотович, – сказал Говоров стоящему рядом с ним командующему артиллерией Ленинградского фронта генерал-майору Одинцову, – пора. Давайте, как договаривались, с дымком.

    Одинцов снял трубку полевого телефона, связывающего НП и штаб артиллерии.

    – Иванов! Зрители в сборе, начинайте концерт, вариант «Сосна»

    – Вас понял, товарищ генерал, вариант «Сосна» – ответил Иванов и отключился.

    Подобно нервным импульсам, по телефонным проводам помчались команды, приводящие в действие сложный план артподготовки. Сведенная в единое целое артиллерия Ленинградского фронта разом выдохнула в первом залпе сотни снарядов, через несколько секунд обрушившихся на передний край противника. Даже крейсера отвлеклись от обстрела Большого Гатчинского дворца и окрестностей штаба армии, чтобы отсыпать «гостинцев» немецким воякам.

    Среди снарядов, засыпавших немецкие позиции, каждый третий был дымовым. Вскоре между Пушкиным и Красным Селом расплылось бесформенное серое облако, скрывающее все происходящее там от глаз немецких наблюдателей. Кроме того, фронт тут установился совсем недавно – всего два дня назад, – и немцы еще не успели привести инженерные заграждения к своим обычным стандартам. Тут не было ни сплошных минных полей, ни линий проволочных заграждений и прочих фортификационных изысков. Они успели лишь отрыть первую и вторую линию траншей и оборудовать пулеметные гнезда. А пулемет – это альфа и омега пехотной обороны. Именно пулеметчики наносят наступающим цепям самое большое опустошение, прижимая атакующих к земле и заставляя устилать каждый метр поля боя своими телами. Но если пулеметчик не видит ни цели, ни местности, ни даже линии горизонта, то его эффективность резко падает.

    Когда советская артиллерия перенесла огонь вглубь немецкой обороны, то немецкие солдаты, занявшие свои места в окопах, до рези в глазах вглядывались в серое дымное облако. Видимость в десять– двадцать метров – слишком малая для пулемета. На такой дистанции уже эффективны ручные гранаты и пистолеты-пулеметы штурмовых групп.

    Немцы не знали, что сразу же после того, как немецкие позиции затянуло дымом, советские части разом поднялись из окопов и быстрым размашистым шагом, молча, без криков «ура» пения гимнов или стрельбы двинулись в сторону немецких позиций. Впереди шли штурмовые группы, за ними следом остальная пехота, выставившая перед собой токаревские самозарядки с примкнутыми штыками.

    Противники увидели друг друга одновременно с расстояния тех самых пятнадцати метров. В немецкие окопы и в пулеметные гнезда градом полетели тяжелые «феньки» А отдельные выстрелы немецких карабинов утонули в безумном реве, где слилось все: и «ура» и «полундра» и самый забористый русский мат. Сразу после взрыва гранат первую траншею затопила людская волна. Пленных не брали, и даже успевший поднять руки немецкий солдат тут же падал, прошитый очередью из ППШ, проколотый штыком или с головой, раскроенной саперной лопаткой.

    Бой сразу же переместился во вторую траншею. Часть подкреплений немцы уже успели отправить под Гатчину, но больше половины солдат, предназначенных для формирования кампфгрупп, были еще на месте.

    Через полчаса генералу Говорову доложили, что в результате ожесточенного боя атакующие советские войска понесли потери, но полностью прорвали фронт противника. Почти не встречая сопротивления, 157-я стрелковая дивизия форсированным маршем продвигается в направлении Гатчины, где ведут бой на уничтожение вражеского гарнизона механизированные батальоны бригады Бережного.

    Танковый батальон той же бригады обошел Гатчину по объездной дороге и сейчас движется по Киевскому шоссе навстречу авангарду 157-й дивизии. Сражение было выиграно, командование противника явно потеряло управление войсками и не предпринимало каких-либо осмысленных действий. Восемнадцатая армия вермахта, утратив штаб и интендантскую службу, прекратила свое существование как боевая организованная единица, превратившись в десятки окруженных и изолированных друг от друга групп, капитуляция которых была лишь вопросом времени.

    Часть 3
    Заря победы

    5 марта 1942 года, вечер. Восточная Пруссия. Объект «Вольфшанце» Ставка фюрера на Восточном фронте

    Присутствуют: рейхсканцлер Адольф Гитлер, рейхсмаршал Герман Геринг, глава ОКБ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, рейхсфюрер СС и командующий группой армий «Центр» Генрих Гиммлер, министр пропаганды Йозеф Геббельс


    – Мой фюрер, – дрожащим от волнения голосом сказал Кейтель, – сегодня днем была окончательно потеряна связь с двадцать восьмым армейским корпусом. Последнее сообщение, полученное нами в час дня, гласило, что со стороны Гатчины к Ульяновке подходят русские тяжелые танки. Потом связь прервалась. Мы предполагаем, что генерал артиллерии Херберт Лох и его штаб геройски пали в бою за рейх. Никаких достоверных данных о том, что командование корпуса попало в плен, у нас нет.

    – Кейтель, что это! Разгромлена еще одна моя армия, а вы говорите об этом так, будто потеряли на улице ваш кошелек, в котором пусто, как и в вашей голове! – Гитлер орал и брызгал слюной. – Как вы вообще могли пропустить очередное успешное наступление большевиков?! Как вообще такое могло случиться?! Еще три дня назад вы уверяли меня, что в недельный срок восстановите положение под Псковом. А теперь сообщаете, что большевики не только сняли осаду с Ленинграда, но и уничтожили две наших армии! Две армии ветеранов, прошедших Польшу, Францию, летне-осеннюю кампанию в России! Вы понимаете, чем нам грозят такие невосполнимые потери в солдатах и офицерах, уже имеющих боевой опыт? Молчите, Кейтель?! Вам нечего сказать! Сколько мы уже безвозвратно потеряли наших солдат с начала русской кампании?

    – Примерно около миллиона солдат и офицеров, мой фюрер, – заметил Гиммлер, мрачно нахохлившийся за столом, словно сыч, – причем большая часть этих потерь пришлась на период с декабря прошлого года по настоящий момент.

    Гитлер резко обернулся.

    – Да, Генрих, ты прав, мы действительно понесли большие потери. Необъяснимо большие. Ты можешь что-либо еще сказать по этому вопросу? Ведь мы не просто терпим поражения – каждое наступление русских стоит нам одной, а то и двух армий!

    Гиммлер, как талантливый актер, немного помолчал, подчеркивая драматизм ситуации.

    – Мой фюрер, с контрнаступлением русских под Москвой мне уже все понятно. Там мы просто зарвались, как наши генералы, шагавшие победным маршем на Париж в ту войну. Как и французы в четырнадцатом, русские подтянули последние резервы и начали контрнаступление, отбросив наши войска примерно на столько же – на сто километров. Не нужно было тогда рваться к Москве из последних сил, и все было бы нормально.

    Мы, немцы, всегда побеждали, опираясь на тщательную подготовку и точный расчет. Войска в обороне в землянках и блиндажах куда лучше переносят холод, чем те же солдаты, находящиеся в чистом поле. Лично побывав на Восточном фронте, я понял, что такое Россия и как жестока и беспощадна к нам, немцам, эта суровая холодная земля. Немецкие солдаты, сражающиеся там за будущее нашего рейха – настоящие герои.

    – Продолжайте, Генрих, – кивнул Гитлер, – а вы, Йозеф, слушайте внимательно. Ведь именно вам придется объяснять германскому народу, как и почему так обгадились их генералы.

    – Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – я не армейский офицер и не имею опыта командования войсками. Поэтому как только я был назначен командующим группой армий «Центр» то сразу начал подбирать себе нужных специалистов. Разумеется, мой фюрер, все офицеры, привлеченные мною для сотрудничества, являются стопроцентными арийцами и преданными идее национал-социализма членами партии. При этом все они начали свою службу с нижних чинов и понимали то, что не всегда понимали титулованные ничтожества, кичащиеся своим происхождением. Сказать честно, мне не хотелось разделить судьбу Манштейна, Клейста или несчастного Гота.

    – Почему вы называете его несчастным, Генрих? – заинтересованно спросил Гитлер.

    – Его нет ни у нас, ни у русских, это уже известно точно, – ответил Гиммлер. – Также известно, что штаб семнадцатой армии был застигнут врасплох и полностью уничтожен в скоротечном ночном бою механизированной бригадой генерала Бережного. У этого большевика просто безумная страсть к нашим генералам.

    Начиная свои операции, он в первую очередь стремится тем или иным способом уничтожить или взять в плен наших командующих и тем самым нарушить управление войсками. Но сейчас разговор не об этом…

    – А о чем же, Генрих? – нервно переспросил Гитлер.

    – Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – отчаявшись искать причину поражений в наших собственных генералах, я решил обратить внимание на русских. Конечно, следственная комиссия, выявляющая случаи измены, разгильдяйства, халатности и непрофессионализма в рядах нашего армейского командования, продолжает свою работу. Но этой рутиной я попросил заняться партайгеноссе Мюллера. Тем более что большая часть следственных бригад и так состоит из его людей.

    Если заговор генералов существует, то люди Мюллера его выявят, по крупинкам просеяв ту кучу навоза, которую представляет собой наш прославленный генералитет. Меня же в первую очередь интересовал вопрос, который вы, мой фюрер, только что задали генерал-фельдмаршалу Кейтелю. Почему русские, совершенно не блиставшие в ходе летне-осенней кампании тысяча девятьсот сорок первого года, вдруг, совершенно неожиданно для нас, начали побеждать с таким разгромным счетом…

    – Ну, и к чему пришли эти ваши расово чистые специалисты? – спросил Гитлер, нервно меряя шагами кабинет. – Генрих, вы же понимаете, что для рейха ответ на этот вопрос может быть жизненно важен.

    – Поражение под Москвой было вполне объяснимо, – сказал Гиммлер, – как я уже говорил, моя следственная бригада сделала вывод, что мы просто зарвались. Но вот потом начались события, необъяснимые с точки зрения материалистических взглядов на окружающий мир.

    – Что вы имеете в виду, Генрих? – встрепенулся Гитлер.

    – Два месяца назад, вечером четвертого января, – мрачно начал Гиммлер, – наша воздушная разведка засекла в Черном море авианосец под Андреевским флагом. Связь с разведчиком почти немедленно прервалась. Все дальнейшие невероятные события, которые можно было задокументировать, детально изложены в докладе, находящемся этой папке.

    Могу сказать лишь одно: ни один из кораблей так называемой эскадры Ларионова не был построен ни на одной верфи мира. Этого мира. Американская версия продержалась дольше всего, но совсем недавно и оттуда были получены совершенно достоверные сведения, что ничего подобного на верфях США не строилось.

    Мой фюрер, невозможно скрыть постройку авианосца трехсотметровой длины, особенно в Америке, где из-за продажной и болтливой прессы все и все знают обо всех. Это было бы нонсенсом.

    Но самое главное не в кораблях, а их боевых возможностях. Исходя из опыта летчиков люфтваффе, которые несколько раз пытались атаковать эту эскадру и в базе, и в походе, можно сказать, что если бы в Перл-Харборе седьмого января вместо эскадры Киммеля находилась бы эскадра Ларионова, то адмиралу Нагумо пришел бы конец. Американцы же таких сверхвозможностей не демонстрируют, даже когда речь идет об их жизни и смерти.

    И так во всем, начиная с самолетов, демонстрирующих удивительную скорость, дальность полета и огневую мощь, и кончая неуязвимыми для нашего ПТО тяжелыми танками. Но это все, что называется, железо. Прошлым летом мы разгромили большевиков, даже несмотря на то, что в их распоряжении уже были тяжелые неуязвимые для нас танки типа КВ и Т-34, которые ведомство Канариса, между прочим, преступно прозевало.

    На стороне вермахта были боевой опыт, тщательное планирование и организация операций, высокий воинский дух и уверенность в победе. В то время как противник был растерян, дезорганизован и откровенно слаб духом. Доказательством тому являлись миллионы русских, находящихся сейчас в нашем плену. Меня интересовало – стали ли русские после четвертого января воевать по-другому? Ответ, который дала моя комиссия, был однозначным: да, стали!

    Гиммлер перевел дух.

    – Мой фюрер, самые большие чудеса показывает все та же механизированная бригада Бережного. Их тактика не просто копирует немецкую, в ней есть нечто, что делает ее на голову лучше нас. Но дело не только в тактике, которой у большевиков не было еще совсем недавно, и даже не в начавшейся в самых верхах большевистского руководства перетасовке генералов.

    Собрав воедино все факты, я обратился в Анненербе за разъяснением. Ответ был довольно пространным, но трактуемым однозначно. В данном случае мы имеем дело с пришельцами извне, не настолько чуждыми нам, как уэллсовские марсиане, но все-таки во многом иными, чем обыкновенные русские. Также есть сведения, что об этом факте кое-что знают и в Лондоне и в Вашингтоне. По нашим сведениям, британский Боров скончался от удара как раз в тот самый момент, когда начальник СИС делал ему доклад по все той же эскадре адмирала Ларионова…

    – Говорите яснее, Генрих, – обеспокоенно сказал Гитлер, – я вас не понимаю.

    – Мой фюрер, – бесстрастно сказал Гиммлер, – адмирал Ларионов, генерал Бережной, а также все их офицеры, солдаты, матросы, корабли, самолеты, танки, боевые машины для перевозки пехоты и все прочее – все они пришли в наш мир из будущего. В этом будущем нет Третьего рейха. Он был разгромлен, смят, уничтожен, повергнут в прах союзом Советской России, Великобритании и США, и русские считают себя главными победителями в той войне. Именно этот дух грядущей победы, который сейчас так стремительно утрачивает вермахт, есть у каждого русского, который хотя бы раз соприкоснулся с пришельцами. Не заметить это могут только слепцы. Мой фюрер, Сталин уже заранее знает, что победит, и теперь со всем своим азиатским коварством будет играть с нами, как кот с мышью. Жестоко и неумолимо он будет загонять нас в угол, из которого нам уже не будет выхода. Мой фюрер, мы должны или найти какое-то гениальное решение, или опять уйти в небытие…

    Гиммлер закончил говорить, и наступила гробовая тишина. У всех присутствующих появилось чувство, что перед ними разверзлась бездонная пропасть. Путь, которым они так уверенно шли за фюрером, вел их прямиком в ад. За своим столиком тихонько попискивала стенографистка. Особенно неуютно было Кейтелю, который, в отличие от молодой девушки, понимал, что он-то совершенно точно может не дожить до конца Третьего рейха. Так сказать, в целях сохранения государственной тайны.

    – Генрих, вы абсолютно уверены в том, что сейчас сказали? – нервно спросил Гитлер, когда прошел первый шок.

    – Мой фюрер, – спокойно ответил Гиммлер, – стопроцентную гарантию дать невозможно. Но это единственная версия, более или менее разумно объясняющая все происходящее. В версию большевиков о том, что они втайне от всех обогнали все мировые державы по уровню техники, я просто не верю.

    – Генрих, а как же их новые танки Т-34 и КВ? – взвился Гитлер. – Они тоже ведь были сделаны втайне от всего мира, и наша разведка их прозевала.

    – Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – эти танки – совершенно другой случай. В них гениальные технические находки сочетаются с низкой общей культурой проектирования и производства, что влечет за собой крайне низкую надежность и живучесть русской техники.

    В начале кампании много новых русских танков оказались брошенными из-за массовых технических неисправностей и элементарных поломок, говорящих как о крайне низком техническом уровне производства, так и недостаточной грамотности механиков-водителей. По этому поводу у меня есть заключение инженеров фирмы Порше, исследовавших захваченные нами образцы.

    С бригадой же генерала Бережного все совершенно иначе. Его совершенная с нашей точки зрения техника не ломается. По крайней мере, нами не были зафиксированы такие случаи. Хотя, по заключению комиссии, состоявшей из опытных офицеров панцерваффе, одна установка на средний танк длинноствольной пушки калибром в десять сантиметров должна была повлечь за собой множество пока еще не решенных проблем. А ведь в этой бригаде есть танки с пушкой калибром в двенадцать сантиметров. Такое для нас вообще удивительно! Непонятен и смысл такого авангардизма, когда, по мнению все тех же офицеров, для решения любых разумных задач в современных условиях хватило бы пушки калибром в семь с половиной сантиметров, или в крайнем случае – восемь-восемь.

    – И к какому же выводу пришли эти ваши специалисты? – спросил Гитлер.

    – Мой фюрер, – сказал Гиммлер, – вывод может быть только один – они там все такие. Наши офицеры опасаются, что это понимание войны пришельцы будут внушать местным большевикам. Это же касается авиации и флота, только в значительно большей степени. Например, конструкторы Вилли Мессершмитта, занимающиеся у нас в Германии реактивными истребителями, говорят, что самолеты пришельцев демонстрируют недоступный для нас сейчас технический уровень, примерно соответствующий будущему тысячелетию.

    – Хорошо, Генрих, – Гитлер устало опустился в кресло, – вы меня убедили. Скажите, что мы должны сделать, чтобы победить в этой невыносимо тяжелой борьбе с большевизмом? То, что вам удалось узнать, только увеличивает нашу ответственность за будущее немецкого народа. Большевики, получившие в свои руки такую мощь, не остановятся ни перед чем, чтобы превратить в развалины всю Европу. Будущее цивилизации в наших руках.

    Гитлер презрительно посмотрел на Кейтеля:

    – Не стойте, как болван, фельдмаршал, партайгеноссе Гиммлер только что подтвердил вашу невиновность. Наконец выдохните и, будьте любезны, принесите мне воды.

    – Ну, Генрих, – Гитлер снова посмотрел на Гиммлера, – скажи мне – мы можем что-нибудь предпринять, или сопротивление бессмысленно?

    – Мой фюрер, – ответил Гиммлер, протирая платком пенсне, – как я уже говорил, у большевиков крайне слабая промышленная база и мало хороших инженеров. Поэтому мы надеемся, что они не сумеют в полной мере воспользоваться достижениями своих потомков. Для этого им понадобится не меньше десяти лет. Десятком танков и самолетов, какими бы совершенными они ни были, войну не выиграть…

    – Генрих! – взвизгнул Гитлер. – Вы же сами сказали, что один раз они выиграли эту войну с Германией без всяких подсказок извне. Что может помешать проделать им это еще один раз?

    – Мой фюрер, – ответил Гиммлер, – по некоторым имеющимся у нас сведениям, англосаксы ударили Германии в спину, высадив во Франции несметные армии с Британских островов. Германия, как и в ту войну, была вынуждена сражаться на два, или даже три фронта. В первую очередь мы любой ценой должны предотвратить такое развитие событий… Если мы будем уверены, что не получим удар в спину, то сможем, объединив против угрозы большевизма силы всей Европы, полностью сосредоточиться на борьбе с Советами.

    – Что вы имеете в виду, Генрих? – встрепенулся Гитлер. – Вы же знаете, что у нас не хватит сил, сражаясь с большевиками на Востоке, одновременно провести десантную операцию против Англии.

    – Мой фюрер, – ответил Гиммлер, – я думаю, что нам и не потребуется там высаживаться. После весьма своевременной смерти Черчилля британское правительство ослабло духом. Я предлагаю объявить англосаксов арийским народом и, используя влияние наших сторонников, вернуть на трон вашего доброго друга, бывшего короля Англии Эдуарда VIII, сделать премьером одного из наших многочисленных почитателей и, наконец, склонить Англию к выходу из войны и ее вступлению в Антикоминтерновский пакт. Еще раз повторяю, то, что было безумием в мае сорок первого года, становится абсолютно реальным сейчас, после смерти британского Борова. Мы же понимаем, что это настоящая трагедия, когда Германия и Великобритания, две арийские страны, вынуждены сражаться друг с другом за интересы московских жидобольшевиков и нью-йоркских плутократов.

    – Хорошо, Генрих, – было видно, как Гитлер повеселел, – в какие сроки вы планируете осуществить эту… э-э-э-э… дипломатическую операцию?

    – Поскольку определенные круги в Лондоне уже и так встревожены столь неожиданными успехами Сталина, то думаю, что к началу летней кампании на Восточном фронте нам уже нечего будет беспокоиться об ударе в спину и о бомбардировках наших промышленных центров. К тому моменту мы должны будем объединить вокруг себя всю Европу и, объявив священную войну против большевизма, погнать эти толпы недочеловеков в кровавую мясорубку Восточного фронта. В конце концов, у нас в лагерях сидит вся французская, голландская и бельгийская армии. Поставим их перед выбором – или расстрел, или Восточный фронт. В конце концов, даже такие солдаты лучше, чем никакие.

    Гитлер пригладил растрепавшиеся волосы.

    – Генрих, это замечательная идея! Возможно, что такой ход действительно спасет Германию. Дикие восточные варвары просто не выдержат натиска западной цивилизации и падут, несмотря на все их ужасные танки и самолеты. Но вот скажите, что нам делать с Америкой? Пока янки помогают русским, мы не можем спать спокойно.

    Гиммлер вскинул голову блеснув стеклами пенсне.

    – Мой фюрер, с Соединенными Штатами Америки все гораздо сложнее. Нападение Японии на Перл-Харбор привело их в такую ярость, что они не успокоятся, пока не вбомбят японцев обратно в средневековье. Франклин Делано Рузвельт, сильный духом, но слабый телом, за лишних десять лет жизни продаст душу самому дьяволу, или тому же Сталину, что в принципе одно и то же.

    По нашим данным, у пришельцев очень хорошая медицина, и старина Фрэнки уже получил предложение, от которого нельзя отказаться. Увы, нам нечего предложить ему, а посему Америка для нас пока недосягаема. Мы, конечно, будем стараться решить и эту задачу, но не ждите скорого успеха. Скорее уж наши солдаты встретятся с японской армией где-нибудь на Урале. Без плацдарма и непотопляемого авианосца в виде Британских островов Америка нам не опасна. И эту проблему вполне можно пока отложить на будущее.

    – Очень хорошо! – воскликнул Гитлер. – Я утверждаю ваш план, Генрих, приступайте!

    Гиммлер кивнул, и фюрер повернулся к Геббельсу:

    – Йозеф, вы все слышали. Немедленно разверните самую активную пропаганду по вопросу принадлежности британцев к арийской расе, о едином европейском рейхе и о кровавой сущности жидобольшевиков и плутократов. При этом не жалейте ни елея, ни дерьма. Ну, вы поняли.

    – Да, мой фюрер, – кивнул Геббельс. – Министерство пропаганды сделает все так, как вы сказали.

    – Ну, а вы, Кейтель, – сказал Гитлер, недовольно посмотрев на генерал-фельдмаршала, – должны через неделю положить мне на стол план летней кампании. Удара второй танковой армии на Дно я пока не отменял. Мы должны попытаться спасти все, что возможно. Весь мир должен увидеть, что немцы своих не бросают. Всем войскам, находящимся в окружении, приказ держаться до последнего солдата и ждать, когда их деблокируют.

    Вы, Герман, назначаетесь ответственным за скорейший ввод в строй реактивных истребителей. Делайте, что хотите, но у Германии должна быть своя скоростная авиация. На этом пока все, господа. Я верю в нашу победу!


    5 марта 1942 года, поздний вечер. Деревня Раковно в десяти километрах восточнее города Луга Майор осназа Сергей Александрович Рагуленко

    Почти сутки испанская «Голубая дивизия» она же 250-я пехотная дивизия вермахта, подобно упорному дятлу, долбилась в оборонительные позиции нашего батальона. Дорога от Новгорода до деревни Раковно, находящейся примерно в девяти километрах от центра Луги, стала для благородных донов настоящей дорогой смерти. Выбитая в предыдущих боях до примерно трети полного состава, испанская дивизия растянулась на марше в длинную нитку. Когда первые испанские части уже уперлись в наши передовые позиции на правом берегу одноименной речки, последние подразделения только-только покидали Новгород. Ориентиром им служила узкая накатанная лента дороги, сойдя с которой, человек проваливался в снег по пояс, а то и по уши.

    Зима 1941/42 годов была особенно сурова и безжалостна к пришельцам с теплого Иберийского полуострова. Метели, морозы, глубокие снега. А в общем-то, их сюда никто и не звал.

    Позицию у деревни Раковно я выбрал для главного оборонительного рубежа потому что здесь, пересекая одноименную речушку почти в одной точке сходились шоссейная и железная дороги из Новгорода в Лугу Правый фланг позиции у меня упирался в слияние речки Раковны и реки Луги, а левый фланг упирался в деревню Сырец, через которую проходила объездная проселочная дорога. Вот, собственно, опорный пункт на левом фланге и был главной фишкой позиции. Для того чтобы просто пройти к мостам, испанцам понадобилось бы примерно два – два с половиной километра идти по совершенно открытой местности на расстоянии около восьмисот метров от наших позиций у Сырца. При том количестве пулеметов, которое имелось у нас на вооружении, это было самоубийством.

    Там же, у Сырца, были сосредоточены и шесть из десяти имевшихся в наличии БМП-3 моего батальона. Еще три боевые машины занимали временную передовую позицию, выдвинутую примерно на полтора километра от мостов прямо по главной дороге, там, где у озера Гольтяево входит в лес шоссе Новгород – Луга. В случае же если противник начнет выдвигаться к мостам по линии железной дороги, то гарнизон временной позиции должен был быстро отступить к Раковно, предварительно поставив на боевой взвод несколько размещенных вдоль дороги МОНок.

    Если же испанцев не удастся удержать на основной позиции, примерно в полутора километрах позади Раковно протекала еще одна похожая речка со странным названием Удрайка. В случае чего, там у нас с генералом Августином Муньос Грандесом ожидался второй раунд «корриды»

    В принципе, несмотря на почти пятнадцатикратное численное превосходство, я испанцам не завидовал.

    Вступать в бой их дивизия будет вынуждена по частям, прямо с марша по зимней дороге без возможности отдохнуть и обогреться. А с левого фланга их колонны уже начали беспокоить конники генерала Белова на маленьких лохматых монгольских лошадках. Ну, и партизаны, само собой.

    Сами по себе эти небольшие отряды из десятипятнадцати человек, вооруженные в основном дедовскими охотничьими ружьями и трехлинейками, регулярным частям испанцев большой угрозы не представляли. Их роль заключалась в другом.

    Взаимодействуя с нашим батальоном, беловскими кавалеристами или севшими испанцам на хвост частями 52-й армии, местные лесовики, знающие каждую просеку, каждый ручей и даже пень, становились глазами и ушами регулярной Красной армии. Так что испанским фашистам надо было поторапливаться, пока их прямо на дороге не начали рвать на части.

    Один такой отряд вышел и в наше расположение. Командовал им некто с никнеймом Дед Семен. Угу, если я не буду бриться полгода и отпущу такую же рыжую бороду лопатой, то тоже стану «дедом» без каких-либо дополнительных усилий. На двадцать четыре бойца и Фросю-повариху в отряде имелось восемь винтовок Мосина, две СВТ-40, дюжина гладкоствольных охотничьих двустволок и однозарядных берданок и четыре револьвера системы Нагана. Кроме того, имелся один пулемет «Максим» без щитка, установленный на сани со смирной рыжей лошадкой. Такая вот северная «тачанка» в зимнем варианте.

    Судя по отсутствию в отряде трофейного оружия, даже завалящего «вальтера» или винтовок Каг 98, которых вокруг как грязи, никаких особых героических подвигов отряд не совершал, а лишь занимался вопросами собственного выживания.

    И что мне прикажете с ними делать? Ни от его «максима» ни от бойцов с допотопным оружием в предполагаемом бою толку никакого не предвиделось… Разве что заманить в засаду головной кавалерийский дозор испанской колонны. Правда, для этого дела весь отряд был не нужен, хватало и саней с пулеметом, а также троих-четверых самых бедовых из этих горе-партизан.

    Пойти вызвались сам Дед Семен, один из молодых партизан по прозвищу Васька-балалаечник и, что самое удивительное, Фрося-повариха. Дед у пулемета, Василий – второй номер, а Фрося за ездового. Была там еще лошадь с незатейливым именем Рыжуха, но ее согласия, разумеется, никто не спрашивал. А вот Фросю я бы не пускал – хватает там здоровых лбов и без нее. Но не моя епархия, там свой командир есть, и похоже, этот командир – предмет Фросиного сердца. Ах, скажете вы, военная мелодрама. Они любили друг друга так сильно, что умерли в один день и час. И так бывает, но только нам этого совсем не надо.

    – Сделаем как надо, товарищ майор, – хмуро сказал Дед Семен, выслушав мои детальные указания, – не беспокойтесь, выполним ваш приказ в лучшем виде. Самое главное, что по целине им нас не обойти, а в остальном – лишь бы патронов хватило.

    Дальше дело было так. Еще с вечера четвертого числа партизаны на санях с пулеметом отправились в деревню Жегжичино, что стоит у дороги на выезде со станции Батецкая. От нашей позиции до деревни километров десять-одиннадцать. Час рысью на лошадях или полтора часа на санях. Примерно через полчаса после того, как рассвело, в утренней тишине раздалось едва слышное татакание пулемета. Игра на выживание началась.

    Время от времени «максим» замолкал, и были слышны резкие, как щелчок кнута, винтовочные выстрелы. Это Дед Семен делал вид, что в пулемете закончились патроны, и они с Василием брались за свои СВТ. Горячие испанские кабальеро, настегивая лошадей, пытались сблизиться накоротко, и тут снова оживал пулемет, роняя в придорожные сугробы самых дерзких. На самом деле стреляя из карабина со спины скачущего коня, ну метров с двухсот, попасть во что-то можно только в американском вестерне. Карабины даны кавалеристам в основном для того, чтобы они могли спешиться и после этого вести бой.

    Пулемет «максим» на тех же двухстах метрах действует, как фирменная газонокосилка, особенно если догоняющий противник ограничен в маневре глубоким снегом по обочинам дороги. Тут главный вопрос, что кончится быстрее – преследователи или патроны у преследуемых. И хоть патронов у Деда Семена должно быть вполне достаточно, но червячок беспокойства меня все равно точил. А вдруг?

    Но обошлось. Примерно через час после первого выстрела из-за поворота дороги показались наши герои, мужественно отстреливающиеся от изрядно прореженного разведывательного эскадрона испанцев. То есть эскадроном это подразделение было в момент формирования, в настоящий же момент сани Деда Семена преследовало чуть более двух десятков всадников, то есть менее взвода. Если хотя бы часть этих потерь на совести сегодняшнего дня, то горячие испанские парни сейчас не думают ни о чем, кроме как о «догнать и отомстить» ненавистным русским бородачам. Я бы на их месте отстал, но я не они, и этим все сказано.

    Уже на наших глазах Дед Семен срезал еще двух преследователей, один из которых мешком свалился наземь, а второй рухнул в снег вместе с конем. Развязка первого акта приближалась, мои парни в засаде, прикрывшись маскировочными сетями, затихли, как мыши под веником. Сани, вроде бы и не спеша, проехали мимо нас и скрылись от взглядов испанцев за опушкой леса. Успел заметить, что у Василия левый рукав в крови, рука висит плетью, но он по-прежнему продолжает подавать ленту в пулемет. Остальные вроде целы.

    Вроде и знаю их меньше суток, и совсем это не мои люди, а вот дал им задание и теперь переживаю, как за родных. Нам с тобой, Дед Семен, еще Берлин брать и Европу от фашизма освобождать. Придем еще в эту Испанию и спросим – чего им понадобилось на чужой для них войне.

    Испанцы, не глядя по сторонам и поддавшись азарту, нахлестывают коней, пытаясь сблизиться с ускользающими санями. Еще минута, другая, третья, и они на полном скаку влетают в лес, где для них приготовлен особый сюрприз, на русском языке именуемый «спотыкач» В один момент перед скачущими во весь опор всадниками как бы сами собой возникают несколько веревок, туго натянутых на высоте тридцати-сорока сантиметров. Избежать такой ловушки невозможно, и из преследователей с их конями в один момент образуется куча-мала. Выживших и сохранивших возможность сопротивляться мои ребята взяли в ножи.

    По замыслу операции не должно было прозвучать ни одного лишнего выстрела, и они не прозвучали. Для командования пешей передовой испанской колонны, слышащего звучащие в отдалении короткие пулеметные очереди из «максима» и одиночные выстрелы из немецких винтовок, передовой кавалерийский дозор по-прежнему продолжал преследовать наглых русских партизан, не встречая при этом советских войск. Никакого лишнего шума, все тихо и спокойно.

    А у нас уже все было готово ко второму акту драмы испанской «Голубой дивизии» который должен был наступить примерно через час с небольшим. Ничего не подозревая, испанский авангард шел прямо в ловушку.

    Минут через сорок после того, как мы уничтожили головной дозор, из-за поворота дороги показалась походная колонна пехотного полка: три батальонные коробки, возглавляемые восседающими на лошадях командирами, и конные упряжки, волокущие за собой четыре 75-мм легкие полевые пушки с зарядными ящиками.

    Походный порядок был довольно плотным, испанцы на ходу не растягивались, но боже мой, что это было за воинство! Когда колонна немного приблизилась, в бинокль стало хорошо видно, что солдаты, что называется, «утеплены по возможности» и больше напоминают толпу уже сдавшихся пленных, чем доблестную испано-германскую армию. Разномастные немецкие и русские шинели, гражданские пальто и ватники придавали испанцам вид какого-то сброда. Мне вспомнилась фраза генерала Гальдера, сказанная им про бойцов «Голубой дивизии» «Если вы увидите немецкого солдата небритого, с расстегнутой гимнастеркой и выпившего, не торопитесь его арестовывать – скорее всего, это испанский герой»

    Только не стоит забывать, что эти «герои» были одеты в штатскую одежду, которая была не пожертвована сердобольными бабушками, а насильно отнята у наших женщин и стариков, обрекая их на смерть от холода. Мародеры, одним словом.

    Шаг за шагом голова испанской колонны приближалась к нашей засаде. Мы все напряглись, стараясь не выдать себя. А за спинами испанцев в серое зимнее небо поднимались дымные столбы от горящих деревень. До конквистадоров XX века осталось триста метров, двести, сто… Уже слышен скрип снега под множеством ног, передние ряды испанцев слились в одну сплошную серую массу на фоне проходящей через заснеженное поле дороги, белые пятна лиц, закинутые башлыками, поднимающийся вверх пар от дыхания. Приказ открыть огонь по головному батальону я дал, когда было уже можно разглядеть поблескивающие стеклышки на носу у офицера, восседающего на худой, как «конь блед» лошади.

    Огневой удар механизированной роты осназа страшен, особенно если он ведется в упор. Три 30-мм автоматические пушки БМП, один 12,7-мм пулемет «Утес» один 30-мм АГС-30, три 7,62-мм пулемета «Печенег» и столько же трофейных 7,92-мм МГ – и все это, не считая трех десятков автоматов Калашникова, полусотни симоновских самозарядок и двух десятков ППД, ударило в упор по головному батальону.

    Благородные идальго, по-моему, даже удивиться не успели. Наши тоже. Впервые они вели огонь не по развернутым для атаки цепям, а брали в огневой мешок походную колонну, идущую плотным строем.

    Две-три минуты сплошного ураганного огня, и батальон, покрошенный в фарш, лег на месте. С дороги на обочину почти никто не успел отбежать. Не буду вам рассказывать, что способен сделать при прямом попадании с человеком 30-мм осколочный снаряд из автоматической пушки или такая же граната из АГС-30. Результат же больше напоминал не верещагинское поле сражения с грудами мертвецов, а мясную лавку.

    Секунду спустя после первого нашего выстрела, по соблюдающим при движении положенные интервалы второму и третьему батальонам испанского головного полка, ударили наши бойцы с фланговой позиции под Сырцом. Дистанция у них была от километра и более, поэтому Сырец работал только из тяжелого вооружения. Зато им можно было применять главный калибр БМП 100-мм орудие 2А70, чем они и воспользовались, с первой же минуты боя превратив всю испанскую артиллерию в груду исковерканного железа. Досталось и пехоте, по которой прошлись крест-накрест очередями из автоматических пушек, крупнокалиберных пулеметов и станковых гранатометов.

    Правда, стопроцентных потерь нанести противнику не удалось – расстояние было побольше, да и отсутствие в «концерте» стрелкового вооружения сказалось. Понеся потери примерно на треть от первоначальной численности личного состава и до ста процентов техники, испанцы храбро залегли в придорожных канавах. Пушки и пулеметы свой огонь прекратили, и одни лишь агээсы упрямо пытались нащупать навесным огнем испанцев, чтобы отсыпать прячущимся донам дополнительную порцию русских пряников.

    И вот после примерно десяти минут обстрела, когда одна особо удачная очередь, – бах, бах, бах, бах, бах, бах – все же легла прямо по испанской пехоте, у какого-то храброго идальго из Ла-Манчи все-таки что-то, похоже, перемкнуло в заднице, и он решил повоевать со зловредными ветряными мельницами.

    Уцелевших от первого обстрела испанцев он поднял в лобовую атаку на Сырец. Степень идиотизма такого решения зашкаливала. Атакующим нужно было пройти тысячу – тысячу двести метров по слегка пересеченной открытой местности, покрытой примерно метровым снежным покровом, под перекрестным огнем хорошо вооруженного противника, сидящего в окопах полного профиля.

    Ну, сперва было даже интересно посмотреть, как, повинуясь команде, испанские солдаты встали и пошли в направлении Сырца, выставив перед собой ножевидные штыки немецких винтовок. Рассредоточенные цепи – это не плотные походные колонны, и пулеметы с автоматическими пушками не могли снимать такую же богатую жатву, как и в первые минуты боя. Конечно, ребятам в Сырце было неудобно вести огонь по развернутым к ним фронтом испанским цепям. Зато наша позиция оказалась у противника точно на фланге, и мы сумели вволю пострелять из автоматических пушек и АГС, вправляя мозги пришельцам с Пиренеев.

    Тут уж прямых попаданий почти не было, так что количество раненых у испанцев резко превысило количество убитых. А раненый, как известно, не только сам выбывает из боя, но требует для своей транспортировки в тыл еще двух здоровых солдат. Короче, лишь когда испанцы прошли полпути до Сырца, они поняли всю глубину своих заблуждений. Дело в том, что с дистанции в полкилометра ребята, сидящие у Сырца, прицельным огнем подключили к делу все свои СВТ и АКС.

    От такого афронта, а они, наверное, думали, что в Сырцах вообще нет пехоты, испанские вояки тут же залегли. В снег. Что называется, с головой. А в их обмундировании на «рыбьем меху» да еще без какого-нибудь завалящего коврика долго не полежишь – верная смерть от холода. Кто на ноги поднялся, того – цвик-цвик, цвик-чпок – тут же подстреливают.

    Бойцы наши, кроме тех, что пришли из XXI века, были в основном из морской пехоты Черноморского флота. Тактически грамотные, обстрелянные, мотивированные, имеющие солидный боевой опыт по обороне Одессы и Севастополя. В смысле выдержки в бою и отсутствия пощады к врагу будут они куда жестче наших современников. Конечно, не боевые терминаторы, но все же. Мы дали им броню, огневую мощь и тактические схемы XXI века. Получившийся сплав, скорее всего, загрузит военную науку напряженным трудом примерно так лет на пятьдесят.

    Но это все лирические отступления. Немного полежав на холодке пусть под редким, но дьявольски точным огнем, испанские герои начали потихоньку пятиться. В бинокль было хорошо видно, что отступающие почти не выносят раненых, предпочитают спасаться сами. Судьба тех, кто потерял подвижность и не может идти или хотя бы ползти, была незавидна. В ближайшие два-три часа они должны истечь кровью или замерзнуть насмерть. И мне их ничуть не жалко, сюда их никто не звал.

    Отползали уцелевшие не обратно к дороге, а почти параллельно ей, к опушке леса, где они, скорее всего, планировали закрепиться и попросить помощи. Ну а мы прекратили огонь. Из примерно тысячи двухсот человек пехоты при четырех легких орудиях, вышедших на наши позиции утром, к полудню боеспособными оставалось не более трех сотен испанцев.

    Примерно в три часа дня к противнику подошел еще один пехотный полк. Наученный горьким опытом своих предшественников, его командир попробовал устроить с нами артиллерийские пострелушки.

    Результат был понятен сразу Дистанция в две тысячи метров для немецкой пехотной пушки, имеющей ствол длиной в одиннадцать калибров, была почти на пределе прицельной дальности. Нет, максимальная дальность пехотного орудия составляла три с половиной километра, но тут уж, как говорится, на кого бог пошлет. Дозвуковой снаряд, на максимальном заряде вылетающий из ствола со скоростью двести двадцать метров в секунду, сносится ветром так, что мама не горюй.

    Короче, несколько пристрелочных выстрелов с опушки леса вынудили нас всерьез заняться этими пушечками и ответить им из 100-мм орудий БМП. В результате одно уцелевшее орудие испанцы откатили вглубь леса и примерно через час попробовали примерно одним батальоном атаковать Сырец по обходной дороге.

    Результат был известен заранее. Примерно полчаса активной перестрелки, и испанцы снова откатились на ту же самую опушку, откуда пришли. Наступила мрачная тишина, прерываемая лишь одиночными выстрелами полевой пушечки противника, которая на максимальной дальности пыталась нащупать наши позиции.

    Первый день обороны подступов к Луге прошел довольно удачно. Но я помнил, что в составе «Голубой дивизии» был и артполк полного штата характерного для вермахта состава – сорок восемь 105-мм легких полевых гаубиц и тридцать шесть 150-мм тяжелых полевых гаубиц. Когда дон Августин Муньос Грандес подтянет их в окрестности деревни Ташино, нам реально станет не до смеха. Поэтому каждую свободную минуту бойцы занимались тем, что совершенствовали оборону. Чем глубже и извилистее окоп, тем длиннее жизнь – можете мне поверить.

    Испанская артиллерия подтянулась незадолго до заката. Пока не спеша, через пень-колоду, враги оборудовали позиции, окончательно стемнело. Наказывать нас благородные идальго, не приученные воевать ночью, видимо, решили уже с утра. Я знал, что отправиться на ночевку они могли только в одно место – стоящую прямо у дороги деревню Ташино. И тут у меня возник план…


    06 марта 1942 года, 03:30. Деревня Раковно в десяти километрах восточнее города Луга

    Майор осназа Сергей Александрович Рагуленко

    Еще с вечера прошлого дня два десятка моих орлов из батальонного разведвзвода встали на лыжи и в сопровождении местных партизан отправились в поиск на Ташино в гости к испанцам. Задача, которая перед ними была поставлена, заключалась в изучении системы охраны места расквартирования испанских частей и выяснении возможности нанесения по ним внезапного ночного удара. Еще одна разведгруппа отправилась из Сырца прощупать испанские позиции на опушке леса. В случае успеха они должны были дойти до деревни Щепы, расположенной в том самом месте, где объездная дорога на Сырец отходит от трассы Новгород – Луга.

    На стороне наших разведчиков были опыт, ночь, приборы ночного видения, индивидуальная радиосвязь, бесшумное оружие, а также то, что, по воспоминаниям немецких очевидцев, испанские солдаты относились к караульной службе, мягко выражаясь, формально, а если быть более точным, то просто наплевательски. И у нас, и у немцев солдат, который ушел с поста, моментально загремел бы под трибунал, а вот у испанцев это было в порядке вещей.

    Из-за того, что на главном направлении соприкосновения с противником напуганные нами испанцы все время кидали в небо осветительные ракеты, разведгруппа, вышедшая из Раковно, обошла испанские позиции с юга по опушке леса, а группа, вышедшая из Сырцов, взяла по полям далеко к северу, чтобы потом войти в лес за пределами контролируемой испанцами зоны.

    Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Разведгруппы идут на лыжах, а не летят на крыльях. Был бы я интеллигентом, давно бы ногти сгрыз до локтей, но простите, невместно сие гвардии майору осназа по прозвищу Слон. Командир должен быть невозмутим, спокоен и уверен в окончательной и бесповоротной победе. Ведь если мы сами не предпримем что-нибудь этакое, то завтра с утра нас начнут давить мясом при поддержке стоящего на закрытых позициях гаубичного артполка. А это совсем не тот вид боя, который мне нравится.

    Наши пушки с БМП-3 для контрбатарейной борьбы не предназначены. Бригадная артиллерия сейчас вся под Ленинградом, у станции Ульяновка вместе с основными силами добивает 28-й армейский корпус, и будет здесь не раньше чем три-четыре дня. На 52-ю армию рассчитывать сложно. В ее составе нет ни лыжных, ни аэросанных батальонов, а ее командарм генерал-лейтенант Яковлев Всеволод Федорович проходит у нас по статье учета как ни рыба ни мясо.

    По данным нашей разведки, задержка с форсированием Волхова после оставления испанцами своих позиций, а также крайне вялое продвижение вперед стрелковых дивизий позволили «Голубой дивизии» оторваться от преследования со стороны 52-й армии на целых двадцать-тридцать километров. Такими темпами – это сутки или двое ленивого продвижения измотанной предыдущими боями советской пехоты. Кавалеристы Белова, конечно, охватили южный фланг испанской дивизии, но никакой серьезной помощи нам они оказать не смогут в силу своей малочисленности и отсутствия тяжелого вооружения. Пока что они зачищают район южнее дороги Новгород – Луга, уничтожая и выдавливая на север полицейские гарнизоны, зондеркоманды, фуражиров и прочую оккупационную шушеру. С другой стороны, представляю, сколько этого дерьма прибилось бы сейчас к испанцам.

    Вывод из всего этого один – наши проблемы нам придется решать самим, без всякой поддержки извне. Постараемся сделать все по суворовским заветам – не числом, а умением. Ну, еще кое-где внезапностью, огневой мощью, опытом и техническим превосходством.

    Около часу ночи пришло сообщение от южной группы: младший лейтенант, в прошлом прапорщик, Селиверстов, позывной «Гроза» сообщал, что обходу испанских позиций бронетехникой с юга препятствует глубокий овраг, проходящий параллельно реке Удрайке. Поскольку перекинутый местными через препятствие мостик не вызвал доверия у командира, то группа выдвигается на север, для того чтобы форсировать овраг под прикрытием лесного массива. Овраг ломал все мои планы обходного удара бронетехникой. Нужно было снова на ходу изобретать велосипед.

    Минут через десять после Грозы на связь вышел командир северной группы старшина Кафтанов с позывным «Ветер» и доложил, что пересек речку Черную и вошел в лесной массив примерно на полкилометра севернее испанского блокпоста.

    Еще полчаса спустя Гроза сообщил, что форсировал овраг в лесном массиве, прямо напротив Ташино, обнаружены позиции вражеской артиллерии на поле за лесом. Судя по силуэтам, это 105-мм легкие пехотные гаубицы. Орудия частично окопаны и приведены в боевое положение. От окраины деревни до огневых примерно метров сто. Ящики с боеприпасами складированы прямо у орудий. Охраняется позиция четырьмя часовыми, больше на огневых никого нет. Дисциплина у часовых низкая, собрались вместе, курят и болтают.

    Передал Грозе, чтобы он пока не трогал артиллеристов, а выдвинул бы группу к главной дороге. Необходимо выявить расположенные в том районе испанские позиции. То, что они там есть, было понятно по постоянно взлетающим в небо осветительным ракетам. Там же должны находиться и уцелевшие в дневном бою пехотные орудия, которые испанцы могли использовать в качестве ПТО.

    Почти сразу же как Гроза ушел с канала, на связь вышел Ветер. Они тоже вышли в тыл передовой испанской позиции и обнаружили дивизион 150-мм тяжелых полевых гаубиц, стоящий на поле напротив деревни Щепы. Отдал Ветру приказ – разведать ПТО и охранение испанцев по дороге на Сырец. Если разведчики и там и там смогут снять посты и обезвредить пехотные пушки, то задуманная мною авантюра вполне может и прокатить.

    Ожидание – нервотрепка страшная. Лучше бы пошел сам, причем в оба места сразу. Почти ровно в три связь, сначала с Ветром, потом с Грозой. Не обманула меня чуйка. Вся испанская, с позволения сказать, «оборона» была сосредоточена у дорог. Там были кое-как отрытые пулеметные гнезда и даже не окопанные, а просто замаскированные еловыми ветвями пехотные пушки. Поля и леса из-за глубокого снежного покрова испанцы явно считали непроходимыми.

    У обеих наших групп были при себе тепловизоры, а с ними зимой, а особенно ночью, искать вражеские посты и секреты – одно удовольствие. И там и там солдаты, чуть отойдя от дороги в лес, развели небольшие костерки и грелись у них. Причем не только у огня, но и, судя по всему, местным самогоном, который они называли «русским газолином» Партизаны рассказывали, что поначалу испанцы не могли поверить, что это можно пить. А потом ничего, втянулись, акклиматизировались.

    На переднем крае оставалось по два-три сменяемых солдата-наблюдателя, время от времени пускавших в небо осветительные ракеты. Перерезать этих баранов моим разведчикам было ну как два пальца об асфальт.

    Ровно в три двадцать команда:

    – Батальон, подъем, механикам – запустить печки и начать прогревать движки.

    Не лето, чай. Только, запустив дизель, сразу вперед не двинешься. На позициях началась та сдержанная суета, которая обычно предшествует началу любого большого дела.

    Механики-водители полезли на свои места, и на БМП приглушенно заурчали печки. Столбы сконденсировавшегося от выхлопов пара белыми струйками поднялись над машинами. Но те испанцы, которые могли бы их увидеть, были в тот момент уже мертвы. Здесь к такому бесшумному ночному бою еще не привыкли. Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп, и хрип из перерезанного от уха до уха горла – все произошло так быстро, что испанцы даже и не поняли, что их убивают. А тот, кто понял, не успел скинуть с плеча винтовку.

    Дальше все понеслось в темпе вальса – на раз, два, три. Оставив по одному человеку пуляться ракетами вместо покойников, чтобы расквартированные в деревнях испанцы ничего не заподозрили, разведчики обеих групп подхватили трофейные МГ с запасом патронов, попутно выматерив испанцев за ржавое оружие, и бегом помчались к расположению испанских артдивизионов. А БМП уже выруливали из своих капониров с десантом на броне, готовясь совершить рывок вперед.

    Дальше все происходило на автомате. Когда БМП уже вышли на дорогу, вдали раздался винтовочный выстрел, потом один за другим гулко заработали пулеметы. Наши успели, почти успели. Один из часовых на артиллерийских позициях у Ташино заметил непонятное шевеление и успел поднять тревогу. Он даже выстрелил вверх из винтовки. Но было уже поздно.

    Набегающая волна испанских артиллеристов огнем трофейных пулеметов в упор была остановлена и опрокинута обратно. На вторую атаку времени у них уже не было, поскольку по дороге уже мчались наши БМП с десантом, за которыми кое-как ковыляли немецкие трофейные полугусеничники. Еще несколько минут, и так и не начавшийся ночной бой перешел в беспорядочный разгром не успевшего очухаться противника.

    Выгнанные из домов в чем были, дезориентированные и частично безоружные испанцы с первых же минут ночного боя сначала по одному, а потом пачками начали сдаваться в плен. До последнего отстреливались только члены испанской Фаланги, пошедшие на войну против СССР из идейных соображений, да и некоторые ухари, которым сам черт был не брат.

    А в одном из домов деревни Щепы отчаянное сопротивление нам оказали приставшие к испанцам части добровольческой эстонской полиции. Выяснив у пленных, кто это там такой храбрый, и убедившись, что выгнанные ночевать в хлев хозяева дома огородами покинули опасное место, я, не желая зря терять своих людей, приказал расстрелять бревенчатую избу из 100-мм пушек БМП. Ну, а если кто выживет – в плен не брать. Ибо нефиг ходить потом маршами ветеранов СС. Собакам – собачья смерть.

    В результате этого боя мы взяли в плен больше тысячи испанцев, в том числе и командиров 263-го пехотного и артиллерийского полков «Голубой дивизии»

    Выделив для конвоирования одну роту – ох, как бы сейчас пригодились мне здесь кавалеристы Белова! – я приказал гнать это стадо в Лугу. Сто метров быстрым шагом, сто метров бегом. Тут всего десять километров, доберутся за полтора часа и не замерзнут. Бежать им некуда, безоружного, да еще в немецкой форме, в любой деревне мужики моментом на вилы поднимут. Евроинтеграция тут нынче не в моде, народ отсталый и дремучий. А всех бойцов и командиров моего батальона ждал рывок на Батецкую. Пора бы познакомиться поближе и с героем испанской Гражданской войны генералом доном Грандесом.


    6 марта 1942 года, вечер. Ленинградский фронт, станция Ульяновка

    Фельдмаршал Кейтель отчасти ошибался, докладывая пятого марта фюреру о предполагаемой гибели командующего и штаба 28-го армейского корпуса.

    Внезапный артиллерийский налет полностью уничтожил корпусной узел связи. Большие потери были и среди штабных офицеров. Но командующий корпусом генерал артиллерии Герберт Лох в этот момент выезжал на позиции 122-й пехотной дивизии, а потому уцелел вместе с частью своего штаба.

    После перехода 2-й ударной армии в наступление утром пятого марта от Любани общим направлением на Тосно положение 28-го армейского корпуса стало просто безнадежным. Остатки частей корпуса оказались сжатыми со всех сторон на насквозь простреливаемой советской артиллерией территории, напоминающей по форме бублик. Восемнадцать километров с юго-запада на северо-восток от Форносова до Войтолова и двенадцать километров с юго-востока на северо-запад от Тосно до Феклистово. И все.

    Центром же позиции была все та же станция Ульяновка, которая к утру 6 марта уже находилась под круговым артиллерийским обстрелом.

    Самым страшным врагом немецких тылов оказалась сосредоточенная в районе станции Горы и подчиненная 54-й армии Мгинская сводная артгруппа PB ГК. Сначала ее целью была оборона Мгинского выступа, потом непосредственное обеспечение прорыва блокады. Ну, а далее – поддержка артогнем штурма Синявинских высот. С каждым днем мощность сосредоточенного там артиллерийского кулака только увеличивалась. Бригады РВГК, вооруженные семьюдесятью двумя 122-мм гаубицами М-30 каждая, сейчас вели огонь по передовым позициям германских войск, поскольку их максимальная дальнобойность не превышала одиннадцати километров.

    В то же время артиллерийские полки РВГК, вооруженные 152-мм пушками-гаубицами МЛ-20, были уже по-настоящему «длинной рукой» советского командования, так как были способны поражать цели, пусть и не особо точно, на дистанции до двадцати километров. Кроме того, обстрел Ульяновки и немецких оборонительных позиций со стороны Колпино вела артиллерия 55-й армии, а со стороны Тосно били тяжелые орудия артгруппы РВГК, подчиненные 2-й ударной армии.

    Эта изматывающая и изнуряющая душу артиллерийская канонада длилась уже сутки, и немецким солдатам казалось, что ей не будет конца. Время от времени по особо важным целям на переднем крае отрабатывали полки гвардейских реактивных минометов, вооруженные установками БМ-8 и БМ-13. Именно так, удар полком, а то и двумя.

    Наиболее опасным для командования окруженной германской группировки был открытый левый фланг в районе станции Форносово. Именно там сосредотачивались для удара на Ульяновку тяжелая механизированная бригада осназа и 157-я стрелковая дивизия, только что выполнившие задачу по очистке Гатчины от остатков немецко-фашистских оккупантов.

    Генерал Лох не зря выезжал в район Форносово. Спешно создаваемый там шверпункт был еще слабо укреплен и имел малочисленный гарнизон. А сосредоточенная напротив него группировка русских выглядела более чем внушительной.

    В тот самый момент, когда залп «Смерчей» множил на ноль штаб корпуса и узел связи, генерал наблюдал в бинокль несколько русских танков, покрытых белозеленым зимним камуфляжем. На этот раз русский генерал, уже прославившийся своими стремительными действиями, чего-то выжидал и не рвался в бой с ходу, вместо этого подвергая и так плохо оборудованные немецкие позиции прицельному обстрелу из минометов, танковых орудий и гаубиц. Причем ночью огонь был не менее прицельным, чем днем. Командир сводной кампфгруппы, оборонявшей шверпункт, оберстлейтенант Ганс Шойбле, доложил генералу, что когда ночью немецкие саперы произвели несколько взрывов с целью закладки котлованов под дзоты и блиндажи, то места работ были незамедлительно обстреляны из русских крупнокалиберных минометов.

    Самое ужасное было в том, что как только немецкие солдаты возобновляли земляные работы, так тотчас с русской стороны возобновлялся прицельный минометный огонь. И так всю ночь, ни минуты покоя. Кроме того, абсолютно не установлена точная численность противостоящей русской группировки. Две группы опытных разведчиков, посланные ночью в тыл к большевикам, сгинули бесследно. Зато русским в своем поиске удалось уничтожить пост передового охранения и утащить к себе командовавшего им фельдфебеля. Про тела убитых солдат вермахта заминированные гранатами с мгновенными взрывателями оберстлейтенант и вовсе не знал, что сказать. А еще снайперы, стреляющие ночью на огонек зажженной спички или тлеющей сигареты. Варварская страна, господин генерал.

    Тогда, уезжая назад в избиваемую артиллерией Ульяновку, генерал Герберт Лох на мгновение вдруг ощутил на левой стороне шеи неприятный холодок. Будто подул прохладный сквознячок, или кожи невзначай коснулось отточенное до бритвенной остроты лезвие меча. Генерал Бережной за большое количество плененных и уничтоженных немецких генералов получил прозвище Охотник за головами. Достоверно известно то, что это его люди похитили и отправили в Москву главу РСХА Гейдриха и генерала Клейста. Когда этот русский головорез поблизости, ни один немецкий генерал не может спать спокойно, ибо может проснуться или в подвале Лубянки, или в аду.

    Вернувшись в Ульяновку, генерал Лох узнал об уничтожении штаба корпуса и центра связи и понял, что чудом избежал очной встречи с апостолом Петром. Кроме того, была утрачена связь не только с Берлином, но и с обороняющимися на фронте дивизиями. Уцелевшие радиостанции не могли никуда пробиться, на всех каналах стоял оглушительный вой, а проводную связь регулярно повреждали русские снаряды.

    На самом деле задача, поставленная Верховным Главнокомандующим командующему Ленинградским фронтом генералу Говорову, а также взаимодействующим с ним командармам Федюнинскому, Черняховскому и командиру мехбригады осназа Бережному, была проста, как коровье мычание. В кратчайшие сроки, при минимальных потерях личного состава и материальной части подавить организованное сопротивление остатков 18-й армии и приступить к переброске высвободившихся сил в район Псков – Дно – Старая Русса для отражения ожидающегося контрнаступления 2-й танковой группы.

    Переброска на север частей германских 24-го и 47-го моторизованных и 53-го армейского корпуса была подтверждена как данными воздушной разведки, так и немецкими офицерами, взятыми в плен партизанами и советскими РДГ.

    Путем расшифровки радиоперехвата, а также при помощи данных, полученных оперативным путем, советскому командованию стало известно, что 2-я танковая армия должна завершить сосредоточение на исходных позициях к двадцатому марта. Двадцать четвертому моторизованному корпусу назначена станция выгрузки Дедовичи. Перед командиром корпуса, генерал-лейтенантом бароном Вилибальдом фон Лангерманом унд Эрленкампом была поставлена задача нанесения таранного удара в направлении станции Дно; 47-му моторизованному корпусу под командованием генерала танковых войск Иоахима Лемельзена было назначено выгружаться на станции Остров с последующим ударом на Псков.

    Там же, в Острове, должен был выгрузиться из эшелонов и 53-й армейский корпус под командованием генерала пехоты Хайнриха Клёсснера, которому была поставлена задача наступать в направлении Порхова. Операция «Медвежий лес» должна была начаться не позднее 21 марта, поскольку в случае наступления весны немецкие танки утонут в тамошних болотах по самые башни, а может, еще и глубже.

    Не зря же летом сорок первого года немецкие офицеры назвали район между Псковом и Старой Руссой «медвежьим углом, где Господь позабыл разделить землю и воду» По обе стороны фронта верховное командование понимало, что любая задержка с передислокацией ставит операцию на грань срыва. И если в ОКХ надеялись на немецкую пунктуальность и отлаженную логистику, то в Ставке В ГК рассчитывали на действия партизан, разведывательно-диверсионных групп и массированные удары с воздуха.

    Кроме того, советское командование заставлял торопиться тот факт, что мелкие группы немецких окруженцев части НКВД и истребительные батальоны – в прошлом партизанские отряды – могут вылавливать по лесам хоть до весны, но движение по основным железным дорогам из Ленинграда в направлении Москвы должно быть восстановлено как можно скорее. Город Ленина, колыбель Октябрьской революции, должен был в ближайшие сроки полностью восстановить свой научный и промышленный потенциал. Война была далеко еще не закончена, и многочисленные заводы и институты помогут приблизить ее окончание.


    9 марта 1942 года, полдень. РСФСР, город Невель

    Длинный и худой, как палка, генерал танковых войск Иоахим Лемельзен с отчаяньем издали смотрел на забитую немецкими воинскими эшелонами станцию Невель-1. Его штабной поезд отогнали в лес на полу-кольцевую ветку, и вышедший размять ноги генерал получил возможность без помех подумать о дальнейших планах.

    В этой проклятой России все пошло наперекосяк, и теперь кадровый прусский офицер находился в состоянии, близком к отчаянию. Да, он прошел от начала до конца всю Первую мировую войну, участвовал в Польской кампании в должности командира 5-й танковой дивизии, громил французов и англичан в сороковом году.

    На Восточном фронте 47-й моторизованный корпус, которым командовал тогда еще генерал артиллерии Лемельзен, находился с самого первого дня. В составе 2-й танковой группы Гудериана он форсировал Сан, сражался с большевистскими танковыми армадами в приграничных сражениях, брал Минск, Бобруйск, Смоленск. А потом, повернув в сторону Киева, помог этим бездельникам из группы армий «Юг» разгромить полчища Буденного. Это были славные денечки…

    Потом лето кончилось, опали пожелтевшие листья, и Россия явила пришельцам всю свою мерзкую сущность. Холодные дожди превратили дороги в непроходимые болота, в которых по самые оси вязли немецкие грузовики. Корпус барахтался в грязи под Брянском. Моторесурс техники стремительно таял, и к боевым потерям добавились многочисленные технические – техника не выдерживала эксплуатации в варварских русских условиях. Не хватало всего: запчастей, горючего, теплого обмундирования и многого другого. Германия была не готова к так любимой русскими войне «на износ»

    Но все это были лишь цветочки. Ударили лютые морозы, и как раз в тот момент, когда вермахт попытался совершить последний отчаянный рывок к Москве. Наверное, в этот раз ефрейтор, ранее считавшийся непогрешимым, все же ошибся. Холод и метели останавливали немецких солдат не хуже русских укреплений. Хотя были и сами укрепления, спешно возведенные во время распутицы, и неизвестно откуда переброшенные резервы, и ярость большевистских фанатиков, сражавшихся до последнего патрона.

    Русские больше не сдавались тысячами в плен, как это было в Белоруссии. Они дрались, словно дьяволы бросались на танки с гранатами и коктейлями Молотова в руках. В этих боях 47-й корпус таял, как кусок сахара в стакане кипятка. Но надежда на победу Германии еще жила. Казалось, еще одно, последнее усилие, еще один рывок, и победоносные части немецкой армии ворвутся в Москву.

    Жуков ударил 4 декабря, точно подловив момент кризиса наступления. И вермахт покатился от стен Москвы на запад. На горизонте замаячила тень погибшей Великой армии Наполеона. Сорок седьмому корпусу повезло – он находился на дальнем фланге русского наступления и смог отступить в относительном порядке.

    Другие отделались не столь легко. Соседи из 24-го моторизованного корпуса под Тулой были разгромлены, потеряли большую часть техники, и вскоре они убудут в рейх на переформирование. Заводы работают, танки выпускаются, еще несколько месяцев, и потери будут восполнены.

    Тогда, празднуя новый 1942 год, еще никто не знал, что наступление под Москвой – это только увертюра в задуманной Сталиным большой и грозной симфонии. Массированные десанты русских в Крыму опрокинули прежнюю уверенность в том, что худшее уже позади. Каким-то образом, буквально за одну-две ночи, русские смогли уничтожить прямо на аэродромах сначала 4-й авиакорпус люфтваффе, а потом почти весь 4-й воздушный флот. Лишившись поддержки с воздуха, армия Манштейна полегла под натиском русских десантов, освободивших Крым, – «непотопляемый авианосец» на Черном море.

    К середине января 1942 года командованию вермахта показалось, что вражеское наступление выдохлось. Но это было далеко не так. Русские имели на этот счет особое мнение. Их механизированная кампфгруппа вдруг вырвалась на оперативный простор, по пути легко разгромив численно превосходящие силы вермахта, спешно собранные для того, чтобы под командованием опального Быстроходного Гейнца вернуть Крым. Вернули… Гудериан и Клейст в плену, Гот пропал без вести, русские освободили Донбасс, установив сухопутное сообщение с Крымом, а фон Бок спешно перенес свою ставку из Полтавы в Кривой Рог.

    Дальше было еще веселее. Умники в Цоссене почему-то решили, что после побед на юге большевики постараются еще дальше отодвинуть фронт от Москвы и ударят на Вязьму – Смоленск. Возможно, этому способствовали вопли избиваемого в Ржевском котле Модели, которого русские молотили всем подряд, вплоть до поставленной на железнодорожные платформы артиллерии чуть ли не линкорных калибров.

    Правда, с точки зрения генерала Лемельзена, у этого решения был несомненный плюс. Его 47-й корпус пополнили боевой техникой и личным составом, снабдили запасными частями, новыми моторами, и уже к концу февраля он вновь представлял собой грозную силу. Хотя не все было так радужно, ведь чуть больше половины танков его корпуса были средние Pz Kpfw III и Pz Kpfw IV. Остальные были легкими: Pz Kpfw II и чешские Pz Kpfw 38(t). И на этих консервных банках танкисты должны были выходить против русских КВ?

    Хотя удалось убедить некоторых твердолобых в том, что ему необходимо заменить пехотные 7,5-сантиметровые пушки на батареи штурмовые орудия Stug III, более пристойные для моторизованного соединения. Тем более что с кумулятивными снарядами они могли сражаться и с новыми русскими танками. Впрочем, уже дошли слухи о появлении у противника быстроходного сверхтяжелого танка с двенадцатисантиметровой пушкой и непробиваемой броней. Они вгоняли в панику немецких танковых генералов.

    Сосредоточенный у Рославля 47-й моторизованный корпус со дня на день ожидал начала русского наступления и приказ о контрударе. Впрочем, и тут умники из Цоссена и абвер оказались в дерьме. Русские ударили в указанные в разведданных сроки, только не на Смоленск, а сначала два раза на Ленинград, потом на Старую Руссу и Псков. А потом снова на Ленинград… Ранее обобранная до нитки в пользу московского направления и для затыкания дыр на юге группа армий «Север» крякнула и развалилась на части.

    Когда вечером 2 марта генерал Лемельзен получил приказ грузить свои танки в эшелоны, еще теплилась надежда на то, что удастся деблокировать окруженную 18-ю армию. От Рославля до Дедовичей, которые были назначены в качестве станции выгрузки, более семисот километров по железным дорогам через Смоленск, Бобруйск и Невель. Для перевозки корпуса вместе со всем тыловым хозяйством потребуется более полутора тысяч вагонов и не менее недели времени. Если гнать танки своим ходом, то расстояние увеличится до тысячи километров, а сам марш займет две недели. Все это сожрет моторесурс техники, только что прошедшей капремонт. Нет, никакой альтернативы железной дороге не было. Надо было только решить, что отправлять в первую очередь.

    Недолго думая, генерал Лемельзен выделил в передовую кампфгруппу разведывательные батальоны обеих дивизий на «двойках» танковые роты на «тройках» и «четверках» все три батареи «штугов» и первые батальоны мотопехотных полков, посаженные на бронетранспортеры. Кроме того, было необходимо взять с собой обоз, запас боеприпасов, продовольствия и топлива из расчета ведения боев в течение двух недель. Все остальное железнодорожники должны были подвезти по мере возврата в Рославль порожняка. Командовать остающимися в Рославле частями, а также руководить погрузкой второй волны, был назначен начальник штаба корпуса полковник Генштаба Рудольф Бамлер.

    Сейчас, когда стало понятно, что спасать под Петербургом уже фактически некого, передовая кампф-группа во главе с генералом Лемельзеном плотно застряла в этом проклятом Невеле.

    С самого начала все пошло не так. Перевозимый по железной дороге корпус неожиданно подвергся нападениям лесных бандитов. Диверсии, обстрелы, подрывы путей, мелкие пакости вроде песка, насыпанного в вагонные буксы. За Витебском два эшелона были пущены под откос, а место крушения обстреляно из пулеметов и снайперских винтовок. Попытка преследования бандитов завела солдат в глубокие, незамерзающие даже самой лютой зимой болота. И немало истинных арийцев упокоилось там навечно. По счастью, тогда пострадала только пехота со своими бронетранспортерами, но еще никто не знал, что те происшествия были только вестниками большого несчастья, вроде полуночного крика баныни.

    В Невеле эшелоны корпуса встали – большевистские бандиты взорвали мост через одну из многочисленных речушек. Мост начали ремонтировать, но тут был подорван еще один, а затем еще. Невель – край лесов, озер, рек, болот, где местные чувствовали себя как дома. И даже составленным из всякой прибалтийской сволочи айнзацкомандам в кишащий партизанами и советскими парашютистами лес лучше не соваться.

    Генерал Лемельзен начинал нервничать. Приближение весны грозило сделать местность абсолютно непроходимой до мая-июня и тем самым сорвать планируемую операцию. Каждый день задержки работал на большевиков, давая им подтянуть резервы, укрепить позиции, подвезти боеприпасы и еще лучше изготовиться к обороне. Кроме того, пользуясь слабостью того, что осталось от 16-й армии, русские совершили рейд на Дедовичи, сожгли станцию, взорвали водокачку, уничтожили стрелки и специальным устройством поломали шпалы на всех станционных путях.

    Тем временем на станциях Невель-1 и Невель-2 накапливались прибывающие один за другим эшелоны, в том числе с топливом и боеприпасами. Эшелонами была забита даже соединяющая обе станции полуторакилометровая ветка.

    Кампфгруппа была уже почти в сборе, но до назначенной станции выгрузки оставалось еще почти двести километров. Несмотря на это, генерал уже подумывал о том, чтобы осуществить выгрузку здесь, а дальше гнать технику уже своим ходом. Тем более что сообщение о взрыве мостов в направлении Полоцка, Витебска и Великих Лук вызывало острое, почти физическое предчувствие ловушки, готовой захлопнуться в любой момент. Вся эта возня с взорванными мостами неспроста.

    Но что им смогут сделать русские вдали от фронта? Пусть люфтваффе последние два месяца было в глубоком нокауте, но у русских с авиацией тоже очень плохо, Невель хорошо прикрыт зенитной артиллерией, и бояться налетов отдельных русских самолетов совершенно не следовало.

    Внезапно, будто в ответ на его мысли, раздался гул множества авиационных моторов. Судя по звуку, это были русские самолеты, и шли они где-то на заоблачной высоте. Гул нарастал. Казалось, он шел сразу со всех сторон. На станции забегали расчеты зениток, приводя к бою свои 20-, 37– и 88-миллиметровые орудия.

    Но все было бесполезно. То, что генерал Лемельзен увидел в следующие несколько минут, он запомнил на всю жизнь. Внезапно, с ужасным грохотом, прямо над ним, одна за другой пронеслись две тройки стреловидных самолетов. Секунда-другая, и позиции открыто стоящих зенитных орудий вскипели сотнями разрывов мелких осколочных бомб. Не успел генерал отвести глаза от творящегося на земле ужаса, как, пробив облака, над его головой появились большие русские четырехмоторные бомбардировщики, которые вывалили вниз крупные цилиндрические бомбы, которые, взрываясь, разметали вокруг себя жидкий огонь.

    Как завороженный, генерал смотрел на новые Содом и Гоморру, на пылающие танки, на разлетающиеся со стоящих на платформах грузовых машин горящие бочки с бензином и с дикими криками катающихся по земле, охваченных пламенем немецких солдат. После того как отбомбилась первая волна русских самолетов, огонь зениток прекратился. Лишь было слышно, как рвались в огне снаряды и патроны.

    Вслед за первой волной русских самолетов пришла вторая. На этот раз бомбили двухмоторные самолеты. Они уже не заливали огнем все подряд, а прицельно бомбили то, что чудом уцелело. Досталось и штабному поезду. Но главным было то, что большая часть корпуса, включавшая в себя сто восемьдесят танков Т-III, тридцать танков T-IV, сто двадцать танков Т-II, тридцать самоходок Stug III и почти двести бронетранспортеров, а также почти три тысячи солдат и офицеров, была уничтожена полностью.

    Контрудар вермахта на Дно был сорван окончательно и бесповоротно. С этого дня в лексикон военных всего мира вошло понятие «напалм» он же «сталинский кисель»

    А генерал танковых войск Лемельзен, отделавшийся лишь легким испугом и несколькими царапинами, угодил в госпиталь с нервным расстройством, и в дальнейшем ближе чем на сотню километров к Восточному фронту не приближался.

    Ему еще повезло – многие из чудом выживших при этом налете солдат и офицеров вермахта испытали такой психологический шок, что никакие усилия медиков так и не смогли вылечить их. Пропаганда Геббельса трубила про ужасное бесчеловечное оружие большевиков. Но советский народ знал, что нет ничего ужасней и бесчеловечней самого фашизма и в борьбе с ним хорошо любое оружие.


    10 марта 1942 года, полдень. Норвежское море, трасса арктических конвоев, неподалеку от острова Медвежий

    Флотилия германских эсминцев выскочила из Тромсё вечером 9 марта, после того как в полдень того же дня патрульный Хейнкель-115С принес сообщение об обнаружении западнее острова Медвежий большого конвоя союзников. Самое главное, что капитан цур зее Пениц понял из расшифрованной радиограммы, было то, что эскорт конвоя состоял только из легкого крейсера, нескольких эсминцев и противолодочной мелочи. Отсутствие в составе эскорта линкоров, тяжелых крейсеров или, упаси боже, авианосцев внушало немецким морякам здоровый оптимизм. Операция «Волчья охота» могла оказаться успешной и, в силу подавляющего превосходства сил кригсмарине, должна была обойтись без больших потерь.

    В то же время выход из Мурманска ударного соединения Северного флота остался незамеченным для командования Арктического флота Третьего рейха, что впоследствии и привело к срыву операции и катастрофическим потерям для кригсмарине.

    Одной из причин такой оплошности стало то, что покинув Мурманск, корабли под Андреевским и флагами РККФ легли на курс норд-ост, как бы удаляясь от района предполагаемых боевых действий. И только в пять утра 8 марта, выйдя на широту Медвежьего, соединение легло на курс вест, навстречу конвою.

    Кроме того, в составе советского соединения находились профессиональные убийцы субмарин и корабли, для которых проще пареной репы было обнаружить подлодку в надводном положении.

    Рано утром 7 марта, почти сразу после выхода из Мурманска, радарами крейсера «Москва» была обнаружена находящаяся на расстоянии двадцати пяти миль, почти прямо по курсу, надводная цель небольшого водоизмещения. Никаких своих или британских надводных кораблей и подлодок в данный момент в районе Кольского залива не должно было находиться, поэтому цель была опознана как вражеская субмарина. Это был находящийся на позиции в надводном положении немецкий подводный минзаг U-214, выдвинутый командованием 11-й флотилии непосредственно к Мурманску для наблюдения и постановки минного заграждения.

    Затем крейсер «Москва» сблизившись с U-214 на дистанцию двенадцать миль, обстрелял ее артиллерийским комплексом АК-130. Вероятность прямого попадания была незначительной, но нужный эффект был достигнут. Когда вокруг начали рваться снаряды, командир U-214 капитан-лейтенант цур зее Гюнтер Редер, не успев отправить радиограмму в штаб, скомандовал срочное погружение. Тем временем два советских эсминца и один лидер, получив приказ адмирала Головко, форсировали котлы и разгонялись с крейсерских пятнадцати узлов до боевых сорока. Больше субмарину U-214, для которой этот боевой поход был первым, никто и никогда не видел.

    Минут через десять прилетел противолодочный вертолет Ка-27ПЛ и сбросил в месте ее погружения несколько мелких глубинных бомб, вынуждая немецкую подлодку оставаться на глубине. Потом, еще через какое-то время, подобно паровому катку, над несчастным минзагом промчались эсминцы «Гремящий» «Сокрушительный» и лидер «Ташкент» которые, ориентируясь по командам с вертолета, в два захода втоптали немецкую субмарину в глубины Баренцева моря. Сильный взрыв, произошедший после второго бомбометания, совсем не похожий на взрывы глубинных бомб, подтвердил, что с вражеской субмариной покончено.

    Самолет-разведчик Хейнкель-115С, случайно обнаруживший советское соединение днем 9 марта, был сбит ракетой зенитно-ракетного комплекса «Кинжал» с «Североморска» так и не сумев что-либо передать на свою базу в Бардуфоссе из-за поставленных помех.

    Напротив, немецкая флотилия эсминцев, покинувшая Тромсё вечером 9 марта, сразу после выхода на большие глубины за линией минных полей, не только была обнаружена противником, но и подверглась атаке неизвестной подлодки. Сначала немецкие гидроакустики на эсминцах услышали шум приближающихся торпед. В то время как ДЭПЛ «Алроса» выставленная на позицию у Тромсё ради такого случая, уже нырнула на запредельную для местных средств обнаружения глубину, шесть торпед 53-65К, модернизированных незадолго до отправки соединения адмирала Ларионова в Сирию, на сорокапятиузловой скорости веером влетели в строй немецких эсминцев, следующих тремя кильватерными колоннами. Интервал между колоннами – миля, дистанция в колонне – пять кабельтовых.

    Пересекая кильватерные следы немецких эсминцев, торпеды захватили их своими ССН. Надо было видеть лица немецких сигнальщиков, когда как бы промахнувшиеся торпеды начали закладывать циркуляции, вихляя, словно полицейские овчарки, идущие по следу, и по синусоиде начали догонять свои жертвы.

    Панические крики «алярм! алярм!» были заглушены грохотом взрывов. Следующие в правой колонне эсминцы проекта 1936А – Z-23, Z-24, Z-25, Z-26, Z-27 и Z-29 – получили попадания с интервалом в несколько секунд. Ведь после того, как головки самонаведения торпед взяли след, сбросить их с хвоста было уже невозможно. А полтонны взрывчатки, причем сработавшей не у борта, как это было принято в те времена, а под днищем, не оставляли никакого шанса остаться на плаву кораблям, полное водоизмещение которых было три с половиной тысячи тонн.

    Из всех кораблей этой новейшей серии уцелел только эсминец с номером Z-28, возглавлявший среднюю кильватерную колонну, поскольку он был достроен по особому проекту, и как на лидере отряда эсминцев именно на нем был размещен штаб флотилии.

    Первым и самым верным решением капитана цур зее Пеница, решившего, что его флотилия была атакована целой группой советских или британских подводных лодок, было решение дать команду «полный вперед» с приведением источника угрозы прямо за корму. Конечно, потеря шести эсминцев из семнадцати имеющихся в наличии ставила весь план под угрозу. Но об отмене операции «Волчья охота» не могло быть и речи.

    Катера-шнельботы, обеспечивавшие вывод из базы эсминцев, рванулись туда, где должна была бы, по мнению их командиров, притаиться стая подводных хищниц. Но они так ничего и не обнаружили.

    Пока одни катера глушили глубинными бомбами норвежскую треску, другие вылавливали из воды уцелевших моряков из экипажей потопленных эсминцев. К тому времени уже наступила ночь, до крайности осложнившая спасательные работы, и катера, еще немного покрутившись на месте катастрофы, ушли на базу. А море потом еще долго выбрасывало на берег исклеванные чайками трупы в униформе моряков кригсмарине с надетыми на них пробковыми жилетами. Из почти двух тысяч немецких моряков, числившихся в командах потопленных эсминцев, спасти удалось только двести пятьдесят два человека, из которых тридцать пять позже скончались от переохлаждения. Норвежское море в начале марта еще неласковое: десять минут в ледяной воде – и готов покойник.

    Несмотря на успешную атаку, подлодка из будущего не спешила возвращаться на базу. Дождавшись, пока в прилегающих к Тромсё-фиорду водах утихнет нездоровая суета, «Алроса» снова вышла на боевую позицию. Это было сделано на случай, если хотя бы одному из немецких эсминцев все-таки удастся вырваться из расставленной западни. И хоть эти ожидания не оправдались, без добычи бывшие российские, а ныне советские подводники тоже не остались.

    Впоследствии, когда стало ясно, что возвращаться некому, подводная лодка из будущего развязала на морских коммуникациях армии генерала Диттля настоящий террор. Она вернулась к причалам Ваенги только после окончания срока автономности, и при этом имея в остатке всего семь торпед. По совокупности за этот поход все члены команды ДЭПЛ «Алроса» были награждены орденами Красной Звезды, а его командиру, капитану 2-го ранга Павленко было присвоено звание Героя Советского Союза.

    К полудню 10 марта 1942 года конвой PQ-12 находился в точке с координатами 74 градуса северной широты и 18 градусов восточной долготы, двигаясь курсом ост, со средней скоростью в двенадцать узлов, как раз в направлении находящихся на удалении тридцати-сорока миль позиций субмарин 11-й арктической флотилии.

    В двенадцати милях от конвоя в направлении на северо-запад находился остров Медвежий. Ударное соединение СФ, двигаясь на удалении двадцати пяти миль от конвоя в том же северо-западном направлении, в настоящий момент огибало с севера все тот же остров Медвежий. Уже изрядно прореженная немецкая флотилия эсминцев «Арктика» развернутая строем фронта, находясь в пятнадцати милях северо-западнее, догоняла конвой, держа при этом скорость тридцать пять узлов, и ориентировалась на повисший над горизонтом шлейф густого черного дыма из труб множества кораблей, некоторые из которых были ровесниками еще русско-японской войны. Игра в пятнашки началась.

    Капитан цур зее Пениц с мостика лидера Z-28 прекрасно видел конвой, который, как он надеялся, станет его добычей. Но он даже не подозревал о надвигающейся на него с востока опасности.

    Контр-адмирал Головко с главного командного пункта ракетного крейсера «Москва» прекрасно видел и флотилию «Арктика» и настигаемый ею PQ-12. А благодаря данным, полученным от противолодочных вертолетов с «Североморска» «Ярослава Мудрого» и «Сметливого» он знал – где именно расположены позиции немецких подводных лодок 11-й флотилии. Одну, самую нахальную субмарину U-101 под командованием кавалера Рыцарского креста обер-лейтенанта Карла-Гейнца Марбаха, вертушки из будущего уже успели отправить на дно с помощью гидроакустической аппаратуры, точного расчета и глубинных бомб. Взрыв, пузырь воздуха, лопнувший на поверхности, расплывающееся по воде нефтяное пятно и, как подтверждение, звук разрушения прочного корпуса. Несчастная U-101 занимала самую западную позицию, наиболее опасную для конвоя.

    Сам же конвой, точнее его охрана, возглавляемая легким крейсером «Кения» даже и не подозревала о готовившемся на них нападении. Гордо шествовали в ближнем эскорте крейсер и эсминцы, густо дымили трубами корветы ПЛО и ПВО. Машины у них были обычными, паровыми, такими же, как и на гражданских судах. В трюмах же транспортов находился бесценный груз. И пусть сам исход войны был предрешен еще 22 июня 1941 года, но то, что везли эти неказистые с виду пароходы, могло заметно сократить время, оставшееся до Победы, и уменьшить потери.

    Когда американцы очнутся и поймут – что именно они продали Советам… появятся КОКОМ, Джексон с Веником и прочие изобретения времен Железного занавеса. Не продавали же американцы Сталину в нашей истории, несмотря на все его просьбы, бомбардировщики Б-17 и прочие высокотехнологичные образцы вооружений и приборов. Нет, все корабли конвоя PQ-12 в этот раз до Мурманска должны дойти обязательно.


    10 марта 1942 года, 13:25. Норвежское море, ГКЦ гвардейского ракетного крейсера «Москва»

    Командующий Северным флотом контр-адмирал Арсений Григорьевич Головко

    Бывают такие минуты, когда в виски бьет не ток крови, а пульс времени. Арсений Григорьевич помнил тот шок, который он пережил, когда в Кольский залив вошли корабли эскадры особого назначения и нарком Военно-морского флота товарищ Кузнецов коротко и четко объяснил ему, командующему Северным флотом контр-адмиралу Головко, про Андреевский флаг, международную обстановку, положение на фронтах, текущие задачи и новую политику партии…

    Объяснил, конечно, в рамках текущей боевой задачи, не более того. Но и от этой малости голова шла кругом. Северный флот совсем недавно был самым малочисленным флотом в составе советских ВМС. В случае массированных попыток проникновения немецких кораблей в советскую зону ответственности, сдержать их натиск было возможно только с помощью союзного британского флота.

    Все изменилось с приходом эскадры особого назначения. Теперь перед контр-адмиралом Головко были поставлены совсем иные наступательные задачи. Не немцы должны прерывать арктические коммуникации, по которым шли в СССР полярные конвои, а напротив, советский Северный флот, завоевав господство в Баренцевом и Норвежском морях, должен был не только обезопасить северные трассы арктических конвоев, но и заблокировать морские коммуникации армии генерала Диттля.

    Как стало известно советской разведке, немцы собрали в Арктике все, что смогли. Не далее как пару месяцев назад Гитлер сказал, что любой немецкий корабль находится не на своем месте, если он находится не в Арктике. «Тирпиц» базирующийся в Тромсё с начала января, был для нас огромной угрозой. Ни нам, ни британцам нечего было бы ему противопоставить, даже если бы только он один вошел в Баренцево море. Но наша авиация наконец до него добралась на защищенной якорной стоянке в Тромсё.

    Конечно, нам ничего заранее не сообщали, но однажды ночью на аэродроме Ваенга в обстановке абсолютной секретности приземлились для дозаправки и подвески бомб два сверхсекретных самолета из эскадрильи особого назначения. А еще через два часа нас оповестили об уничтожении главного военно-морского пугала Гитлера.

    Что там и как было, что это за самолеты и какими бомбами был потоплен «Тирпиц» – тайна особой важности. Причем охраняют ее, как я понял, не столько от немцев, сколько от наших британских и американских союзников. НКВД как с цепи сорвался. Секретность и меры безопасности на аэродроме при подготовке к этой операции были такими, что кое-кто в моем штабе всерьез предположил, что к нам должен прилететь сам товарищ Сталин.

    Вся эта секретность и буквы «осназ» в наименовании эскадрильи наводят на мысли о том, что те самые самолеты, которых никто и не видел, зато отлично слышал, взялись оттуда же, откуда и пришедшие в Мурманск корабли под Андреевским флагом.

    Как бы то ни было, почин положен и даже продолжен. Подлодка «Алроса» доложила о потоплении предположительно шести вражеских эсминцев на выходе из Тромсё-фиорда. Для кого-то из наших «щук» или «катюш» лезть туда было слишком опасно. А вот потомки справились с эти делом на отлично. Нарком Кузнецов уже пообещал нам, что скоро и у нас появятся торпеды, наводящиеся на звук винтов или на кильватерный след. Но это не сейчас, чуть позже. Пока же мы будем воевать тем, что у нас есть, и тем, что принесли к нам из будущего потомки. Тем более что гвардейский ракетный крейсер «Москва» и как штабной корабль, и как боевая единица, на голову превосходит мой предыдущий флагман. Плохо только то, что у него всего четырнадцать тяжелых противокорабельных ракет, и когда они будут израсходованы или закончится гарантийный срок их эксплуатации «на носителе» убийца линкоров и авианосцев превратится просто в хороший штабной корабль. Но сейчас не их час, в прицеле дичь не для этого калибра.

    – Рубеж ракетной атаки, товарищ контр-адмирал. Цели распределены, «Сметливый» и «Ярослав Мудрый» доложили о готовности, – доложил стоящий рядом со мной командир «Москвы» и добавил не по уставу: – Пора, Арсений Григорьевич.

    Я кивнул:

    – Отдавайте приказ на корабли, Василий Васильевич.

    – Не так-то и просто сразу разобраться во всей этой премудрости. Словно я тренькал всю жизнь на балалайке, а сейчас передо мной концертный рояль. Вы рассказывали, что где-нибудь в XXI веке, когда цели подсвечены космическими спутниками и висящими в воздухе самолетами ДРЛО, залповую стрельбу ПКР «Уран» можно было произвести и с втрое или впятеро большего расстояния. Но и тридцать миль, разделяющих сейчас советские и германские корабли, это очень и очень много.

    Я посмотрел влево. Там, за покрытым мелкой моросью остеклением рубки, взрывая седые волны Норвежского моря, выстраивались в отдельную кильватерную колонну корабли противолодочного дивизиона Северного флота, целиком укомплектованного кораблями из будущего. Большой противолодочный корабль «Североморск» – по нынешним меркам почти крейсер в семь тысяч тонн водоизмещением, из состава еще того, 2012 года, Северного флота, и два фрегата, то есть сторожевика – «Ярослав Мудрый» и «Сметливый» один с Балтики, другой с Черного моря. Все трое – убийцы подводных лодок. Но кроме того, на «Ярославе Мудром» и «Сметливом» установлено оружие, которое могло бы сделать честь любому линкору. Противокорабельные ракеты Х-35 «Уран» были предназначены для поражения небронированных надводных кораблей водоизмещением до пяти тысяч тонн. В общем…

    Открылись крышки пусковых контейнеров, и с «Ярослава Мудрого» с оглушительным ревом пороховых ускорителей, от которого заложило уши, стартовала первая ракета. После набора скорости, где-то далеко впереди, пороховой ускоритель отделился и, кувыркаясь, упал в море. За первой ракетой последовала вторая, за ней еще одна, и еще. После того как свои пять ракет отстрелял «Ярослав Мудрый» в дело вступили пусковые установки «Сметливого» Одна за другой уходили вдаль противокорабельные ракеты, чтобы поставить точку на господстве фашистского флота в Северных морях.

    Залповая стрельба «Уранами» – это зрелище, которое не часто можно видеть, и в XXI веке лишь на учениях. А уж для 1942 года это вообще нечто фантастическое. Поэтому все свободные от вахты командиры и краснофлотцы еще долго провожали растаявшую в нависшей серой хмари последнюю стартовавшую ракету.

    Самое главное, чтобы этой картины не увидели наши «заклятые друзья» – англичане. По плану «Антарес» вышедшая на охоту за кораблями арктического конвоя флотилия немецких эсминцев, должна была бесследно исчезнуть. Еще было рано демонстрировать всему миру новые возможности советского военноморского флота.

    Как только последняя ракета, выпущенная со «Сметливого» легла на курс, «Североморск» заложил налево крутую циркуляцию и, увлекая за собой «Ярослава Мудрого» и «Сметливого» пошел наперерез конвою завершать разгром затаившейся на его пути «волчьей стаи» субмарин адмирала Деница. Здесь им больше делать было нечего – со своими 100– и 76-миллиметровыми пушками эти корабли будут излишни для добивания покалеченных германских эсминцев. Зато вражеские субмарины для них – лакомая дичь. Остальные же корабли соединения начали разворачиваться из кильватерных колонн в строй пеленга.

    Ракетный удар настиг немецкие эсминцы в тот момент, когда на горизонте уже были видны верхушки мачт судов конвоя и аэростаты ПВО, висящие над транспортами, словно воздушные шарики. Из всех немецких эсминцев радар был только на флагманском Z-28. Но и он большую часть времени был неисправен. Ракета «Уран» атакует свою цель на скорости 950 километров в час, скользя на высоте всего четыре – пять метров над гребнями волн, ниже любого торпедоносца или топмачтовика. Так что не имеющая дымного хвоста ракета с диаметром корпуса всего сорок сантиметров и идущая прямо на свою цель, почти незаметна невооруженным глазом. Смерть, пришедшая из ниоткуда…

    Первой ее жертвой стал Z-16 «Фридрих Экольдт» получивший удар со стороны левого борта в районе мидельшпангоута, прямо напротив котельного отделения. Взрыв, к которому присоединились боеголовки четырех торпед в левом аппарате, облако дыма и пара – это все, что осталось от эсминца…

    Несколько секунд спустя другая ракета ударила в кормовую часть эсминец Z-20 «Карл Гальстер» Шестьдесят мин заграждения, рядами стоящие на минных салазках, и восемнадцать глубинных бомб в бомбосбрасывателях – это такой груз, который сможет отправить на дно даже линкор. Рвануло так, что по поверхности моря побежала рябь, а корма пораженного германского эсминца просто исчезла.

    Пока команды остальных кораблей пытались понять, что же произошло, очередной «Уран» достал один из самых старых эсминцев в составе флотилии «Арктика» – Z-4 «Рихард Битзен» Опять взрыв, огромная пробоина в полубаке, в которую тут же на полном ходу начала захлестывать вода. В котельном отделении от сотрясения разошлись паропроводы, и пар давлением в семьдесят атмосфер и температурой пятьсот градусов Цельсия вырвался на свободу, обварив находившихся на своих постах моряков.

    И опять удар был нанесен со стороны левого борта. Накренившийся на правый борт по причине контрзатопления отсеков, эсминец вывалился из строя и, теряя скорость, стал понемногу отставать от флотилии.

    И тут, наконец, сигнальщики разглядели в сером небе мелкую сыпь быстро приближающихся черных точек. Крики «алярм!» отчаянные попытки развернуть и нацелить зенитные автоматы… Но уже не было ни времени, ни шансов отразить нападение.

    Стая ракет настигла то, что осталось от флотилии «Арктика» Далеко не всегда попадание ракеты уничтожало немецкий эсминец, и даже не все из них потеряли боеспособность. Строили свои корабли немцы крепко, на совесть, чего-чего, а этого у них было не отнять. Но даже избежавшие полного уничтожения немецкие эсминцы, еще совсем недавно бывшие грозными боевыми единицами, превратились в полуинвалидов, отчаянно сражающихся за свое спасение.

    Погиб Z-28 со всей командой, капитаном цур зее Пеницем и штабом флотилии при взрыве артпогребов. И теперь шесть оставшихся на плаву эсминцев были предоставлены самим себе.

    Где-то в стороне чадным пламенем полыхал потерявший ход Z-16 «Фридрих Экольд» и отчаявшаяся команда уже сбрасывала за борт плоты и пыталась спустить на воду шлюпки. Накренившись, боролся с поступающей водой Z-4 «Рихард Битзен» На Z-7 «Германе Шёмане» удар пришелся в баковую надстройку. Уничтожен носовой КДП, рубка, искорежена первая труба, сильный пожар угрожает погребам. При этом корабль пока оставался частично боеспособным.

    В Z-14 «Фридрих Инн» ракета попала в баковую часть корпуса, перед носовым орудием. Оторванный нос – не самая страшная потеря. Но корабль теперь мог двигаться только кормой вперед. И упаси боже ему было открыть огонь. Сотрясения от выстрелов в таком положении были не менее опасны, чем вражеские снаряды.

    В корпус под вторую трубу получил ракету Z-8 «Бруно Хайнеманн» Взрыва торпед не случилось, но повреждения все равно были тяжелыми. Отчаянные усилия команды были направлены лишь на устранение повреждений паропроводов и локализацию распространяющегося в кормовую часть пожара. Инженер-механик доложил командиру, что оборудование левого турбозубчатого агрегата сдвинулось с фундаментов, и что хода более двенадцати узлов он не обещает. Во всем прочем этот эсминец оставался частично боеспособным, если не считать того, что расчетам трех кормовых артустановок сильно мешали дым и жар от полыхающего на корме пожара.

    Принявший на себя командование командир наименее пострадавшего эсминца Z-8 «Бруно Хайнеманн» корветтен-капитан Герман Альберте понимал, что ни о какой внезапной атаке конвоя теперь уже не может быть и речи – настолько велики были потери флотилии. В придачу ко всему пропала связь, и в эфире творилось что-то невообразимое – он был забит каким-то мяуканьем и кваканьем.

    Самым лучшим выходом мог стать приказ снять команды с наиболее поврежденных кораблей из числа тех, кто не сможет самостоятельно дойти до берега, и незаметно отползать в сторону норвежского берега, молясь о том, чтобы англичане не заметили эту толпу подранков. Вопрос о том, кто и чем их так приложил, Герман Альберте решил оставить на потом. Сейчас самым главным для него было спасение для рейха того, что еще можно было спасти.

    Но едва только немцы пришли в себя и начали снимать с изуродованных эсминцев команды, как на горизонте показалась новая угроза… Ракетный крейсер, два лидера и шесть эсминцев пришли довести дело до конца – полностью уничтожить флотилию «Арктика»


    11 марта 1942 года, полдень. Норвежское море, Конвой PQ-12, пароход «Анепрострой»

    Журналист, писатель, авантюрист Эрнест Миллер Хемингуэй

    Идущий северными морями конвой выглядит со стороны огромной силой. Три колонны транспортов, затягивающих горизонт дымами, корветы и вооруженные траулеры, готовые забросать бомбами нацистскую субмарину, рискнувшую приблизиться к конвою. Спасательные суда, морские буксиры, а также находящийся чуть в стороне британский военный эскорт, состоящий из крейсера и шести эсминцев, вызывали уважение своей мощью… Мы шли в Мурманск. Но давайте все по порядку…

    Все началось в Гаване, в один из первых дней февраля, когда я готовил к выходу в море мой катер «Пилар» Сразу после начала войны мне пришла в голову отчаянная идея – и я присоединился к компании таких же сорвиголов, которую называли «хулиганским патрулем» На своих личных катерах мы охотились за германскими подлодками, забрасывая их ручными гранатами, перехватывали суденышки контрабандистов, спасали моряков с торпедированных кораблей. Что поделать, если наше правительство, как это всегда бывает, оказалось не готовым к массовому нашествию в наши воды германских субмарин.

    Количество потопленных в водах Мексиканского залива торговых кораблей было ужасающим. Только в январе от рук нацистских пиратов погибло более тридцати кораблей, и пышнотелые красотки в вызывающих купальниках недоуменно смотрели на распухшие трупы утонувших моряков, которые прибой выбрасывал на пляжи Флориды.

    Пострадала даже всемогущая «Стандарт-Ойл» – жемчужина в короне американской нефтяной империи Рокфеллеров. Несколько ее танкеров были потоплены в Атлантике, а нефтяные вышки и перегонные заводы в окрестностях Каракаса обстреляны с моря артиллерией нацистских субмарин. Потом, уже в России, я узнал, что немцы назвали эту операцию по террору против американских танкеров Paukenschlag – «Удар в литавры»

    Так вот, в тот день я привычно возился на своем катере с мотором, который, как всегда, не вовремя начал барахлить. Чернокожий бой с причала на жуткой смеси испанского и английского языков крикнул мне, что какой-то «белый масса» просил передать для меня письмо… Когда я вышел из кабины, вытирая руки ветошью, того «белого массы» уже и след простыл. По невнятным описаниям мальчишки, это был среднего роста и без особых примет мужчина, с явно выраженной военной выправкой. Больше ничего толком от мальчишки, путающего испанские и английские слова, мне добиться не удалось. Пожав плечами, я взял у него конверт и спустился в каюту.

    Конверт из белой плотной бумаги, предназначался мне – на нем было написано «Мистеру X. М. Хемингуэю» Для защиты от влаги он был обернут в целлофан и заклеен липкой лентой. Я сорвал заклейку, вытащил конверт из пакета и вскрыл его деревянным ножом для разрезания бумаг. Мне вдруг пришла в голову мысль, что странный джентльмен, несомненно, моряк. Ни одному сухопутному человеку подобный способ предохранения корреспонденции от влаги, скорее всего, не пришел бы в голову.

    Сам лист бумаги, на котором было написан текст письма, оказался разделен пополам, сверху вниз. Текст слева был напечатан по-русски, справа – по-английски.

    Я начал читать письмо. Вот, что в нем было написано:


    «Дорогой мистер Хемингуэй.

    Помня о вашем писательском таланте и благожелательном отношении к нашей стране, Советское правительство приглашает Вас посетить СССР в качестве военного корреспондента в любое удобное для Вас время. Надеемся, что узнав поближе наш народ и нашу страну в годину страшных испытаний, Вы полюбите их еще больше. Надеемся на дальнейшее плодотворное сотрудничество.

    Председатель Совета труда и обороны, Верховный Главнокомандующий Иосиф Сталин»


    Внизу листа стояли большая печать и подпись, сделанная красным карандашом: «И. Ст.»

    Кроме письма, из конверта выпал еще маленький прямоугольник белого картона с напечатанным на нем нью-йоркским телефоном и фамилией человека в советском торгпредстве, с которым я должен был выйти на контакт, если соглашусь на эту поездку.

    Ясно, подумал я, на горизонте нарисовался милейший дядюшка Джо. Я и так собирался отправиться куда-нибудь поближе к фронту, изначально выбрав в качестве такого места Лондон. Только вот после смерти старины Уинни британский лев стал выглядеть весьма уныло и больше не показывает бойцовых качеств. Клемент Эттли, при всем к нему уважении, скорее парламентский демагог, чем вождь воюющей страны. При нем в Англии снова подняли голову сторонники сепаратного мира с Гитлером и Муссолини, считающие, что Британия должна выйти из войны или даже присоединиться к Третьему рейху в его антибольшевистском походе на Восток. Отвратительная идея.

    Русские же, напротив, как только настала так любимая ими зима, сумели несколько раз нокаутировать джерри, да так, что всем сразу стало ясно, что эти парни, что бы с ними ни случилось недавно, будут стоять на ринге до полной победы. Это вам не хлипкие французы и не наши островные самодовольные кузены. Недаром все американские газеты сейчас забиты фотографиями огромного количества сожженной нацистской техники, разгромленных с воздуха аэродромов и бредущих на восток несметных колонн пленных, конвоируемых раскосыми казаками на маленьких монгольских мохнатых лошадках.

    «Интересно, интересно, – подумал я, откинувшись в кресле, – интерес к России сейчас огромный, а сведений о происходящем в ней фактически никаких» И если уж дичь сама бежит навстречу охотнику, то я не откажусь от возможности пострелять. Об этой поездке я напишу книгу и назову ее, допустим, «Война на Востоке» или «Неизвестная война» Действительно, а что рядовой американец знает о русских, кроме того, что все они бородатые, играют на балалайках, дрессируют медведей, носят красные рубашки и черные мешковатые штаны в полоску? Решено – я еду в Россию!

    Позвонив из гостиницы в Нью-Йорк по оставленному мне телефону, я узнал, что через неделю в Мурманск идет пароход «Днепрострой» с грузом для воюющей Красной армии, и что, если я успею к его отходу, то место мне обеспечено.

    «За дело! – решил я, поднимаясь в номер, для того чтобы собрать вещи. – Пусть мой визит в Россию начнется прямо в Нью-Йорке…»

    На следующий день я сел в пассажирский DC-3 авиакомпании «Пан-Ам» и он быстро перенес меня из Гаваны сначала в Майами, затем в Чарльстон, потом в Ричмонд, и вот я в Нью-Йорке. Почти двое суток изматывающей болтанки, промежуточных посадок для дозаправки и прочей прелести.

    Пароход «Днепрострой» оказался старой американской паровой галошей постройки 1918 года, до 1930 года носивший название «Даллас» Несмотря на свой изрядно потрепанный вид, он был в довольно хорошем состоянии, тем более что совсем недавно – около трех лет тому назад, прошел полную переборку механизмов на одном из судоремонтных заводов. А сейчас портовые краны опускали в его трюмы большие ящики с упакованными в них разобранными американскими истребителями Белл Р-39 «Аэрокобра» Мне сказали, что английские летчики были весьма разочарованы этой машиной, зато русские просили таких самолетов – чем больше, тем лучше.

    «Отлично! – подумал я. – Это будет просто замечательно – американский писатель отправится в Советскую Россию вместе с американскими боевыми самолетами»

    В нью-йоркской гавани мы были не единственным пароходом, отправляющимся в Мурманск. Не менее десятка судов под советскими, американскими, британскими, панамскими, голландскими, норвежскими флагами принимали на себя самые различные грузы, чтобы отправиться затем в далекую Россию. Как мне сказали, то же самое творилось и в других американских портах: Филадельфии, Бостоне, Балтиморе, а также в канадском Галифаксе. Это все носит название «ленд-лиз» Как сказал в свое время один полководец, война требует трех вещей – денег, денег и еще раз денег… А русские уже доказали, что они способны отлично отработать вложенные в них инвестиции.

    Из Нью-Йорка, под охраной британских вооруженных тральщиков, к концу февраля мы добрались до Исландии. Именно там, в Рейкьявике, формировался очередной конвой в Мурманск. К моему удивлению, при ближайшем рассмотрении команда «Днепростроя» почти наполовину состояла из женщин. И справлялись они со своей работой не хуже мужчин. А что еще приходится делать, когда вся их страна воюет? Я ничуть не пожалел, что отправился в Мурманск вместо Лондона. Ну где вы еще увидите такое!

    Из Рейкьявика мы вышли только 3 марта, вместо запланированного первого. Конвой ждал прибытия двух отставших пароходов с каким-то особо ценным грузом, которые русским срочно надо было провести в Мурманск, и пары эсминцев из британского эскорта. Ведь идти предстояло через контролируемые нацистами полярные воды.

    Кстати, ровно через сутки после того, как мы вышли из Нью-Йорка, было получено известие, что русским еще раз удалось опечалить Гитлера. Германский линкор «Тирпиц» был уничтожен советской авиацией прямо на якорной стоянке. Уже в Рейкьявике, разглядывая в газетах фотографии, сделанные британскими самолетами-разведчиками, я понял, что теперь главное пугало британского флота годится лишь на металлолом.

    Жить сразу стало легче, стало веселее. Теперь, когда с доски был снят нацистский ферзь, вероятность того, что наш конвой успешно дойдет до Мурманска, резко увеличилась. Тем более что если верить слухам, к русскому Северному флоту прибыло сильное подкрепление из Черного моря.

    Поход каравана PQ-12 из Исландии в Россию, конечно же, не был безопасным морским круизом. Северные моря и в мирное время опасны. Шторма, туманы, метели, пронизывающий ледяной ветер – все это совсем не похоже ласковую синеву Мексиканского залива. И русские женщины, мужественно исполняющие свои обязанности, совсем не хуже их воюющих мужей и братьев.

    Набираясь впечатлений, я каждый вечер заносил все увиденное в рабочий блокнот. Первая глава книги начала обретать более-менее четкие очертания. Единственно, чего не было, так это ожидаемых атак немецких подводных лодок и бомбардировщиков. Один или два раза прилетали, правда, немецкие самолеты-разведчики и, покружившись над конвоем, улетали обратно.

    По сигналу воздушной тревоги русские мисс и миссис вставали за единственную на этом корабле зенитную пушку Лендера, стрелявшую по германским аэропланам еще в ту, Великую войну, и за пару счетверенных пулеметных установок. Но все обходилось, стервятники Геринга не рисковали напасть на конвой, и тревогу отменяли.

    Зато вчера где-то далеко за нашей кормой гремела канонада и вздымались в небо столбы дыма. Несколько раз рвануло так сильно, что весь мой предыдущий фронтовой опыт подсказал мне – там идет нешуточное сражение.

    Сегодня утром нас нагнали победители – два слегка потрепанных русских легких крейсера и шесть эсминцев. А немецкие корабли, первоначально числом почти вдвое превосходившие русскую эскадру как нам сообщили, пошли на дно. Еще один русский крейсер, водоизмещением примерно вдвое крупнее предыдущего, шел в арьергарде на значительном удалении от конвоя. На таком расстоянии было трудно разглядеть что-либо даже в мощный бинокль.

    Говорят, что группа германских эсминцев собралась атаковать конвой, подкравшись сзади, и узнавшие об этом русские устроили им классическую засаду, превратив охотника в жертву. Интересно, как можно устроить засаду в море? Как только окажусь в Мурманске, так сразу займусь этой историей. Надеюсь, что лежащее у меня в бумажнике приглашение Сталина откроет передо мной любые двери…


    12 марта 1942 года, поздний вечер. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина

    Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, генеральный комиссар ГБ Берия Лаврентий Павлович, начальник Генштаба генерал-лейтенант Василевский Александр Михайлович, командующий АДД генерал-майор Голованов Александр Евгеньевич


    – Все в сборе? – Верховный Главнокомандующий, бесшумно прошелся по пушистому мягкому ковру. – Товарищ Василевский, доложите обстановку.

    Генерал-лейтенант Василевский кивнул.

    – Положение на фронтах складывается для нас достаточно благоприятно. Наша стратегическая дезинформация по поводу наступления Западного фронта вполне удалась.

    – Гитлер и его хваленые генералы опять остались в дураках, – заметил Сталин, – и это очень хорошо. Должен напомнить, что еще совсем недавно в дураках оставались наши генералы, и нам даже пришлось решать, что это – случайность или чей-то злой умысел. Не так ли, товарищ Берия?

    – Так точно, товарищ Сталин, – ответил генеральный комиссар госбезопасности, – некоторые сомнения не рассеялись и по сей день. Показания, данные следствию бывшим адмиралом Октябрьским и генералом Козловым, недвусмысленно указывают на нездоровые настроения среди некоторой части высшего командного состава РККА и РККФ. Могу сказать, что…

    – Погоди, Лаврентий, – прервал Верховный Берию, – не сейчас. Не надо торопиться с выводами. Следствие должно быть одновременно скрупулезным и, как бы это сказать – незаметным. С одной стороны, мы должны вычистить из рядов Красной армии всех дураков и предателей, а с другой стороны – нельзя нанести вред боеспособности наших армии и флота. А то, ты ведь знаешь, есть у тебя любители арестовывать всех подряд, а уж потом разбираться. Так и передай своим держимордам, что в случае выявления фактов нарушения социалистической законности карать их будем беспощадно. – Сталин посмотрел на начальника Генерального штаба: – Продолжайте, товарищ Василевский. Каковы ваши дальнейшие планы?

    – Кхм, – только и смог сказать генерал-лейтенант, – товарищ Сталин, после успешного проведения контрнаступления под Москвой, а также Крымской, Донбасской и Ленинградско-Псковской наступательных операций мы израсходовали почти все стратегические резервы. Кроме того, в тылу наших войск до сих пор остаются значительные окруженные группировки немецких войск, сковывающие значительные наши силы. Генеральный штаб считает необходимым в первую очередь заняться ликвидацией 9-й армии генерала Модели, окруженной на стыке Калининского и Западного фронтов…

    – Хорошо, – Сталин взмахнул рукой с зажатой в ней трубкой и снова прошелся по кабинету. – Интересно, какие аргументы вы, товарищ Василевский, приведете в пользу именно такого варианта развития событий? Почему, к примеру, не начать с Демянского, или Шлиссельбургско-Синявинского котлов? Кроме того, большое количество «диких» немцев до сих пор бродит в треугольнике между Новгородом, Любанью и Гатчиной.

    Василевский на минуту задумался, потом ответил:

    – Контроль над Ржевским железнодорожным узлом значительно улучшит позиции Калининского фронта, и в то же время другие окруженные группировки находятся в стороне от нужных нам транспортных узлов и не оказывают серьезного влияния на наше фронтовое снабжение. За исключением Шлиссельбургско-Синявинской группировки, остальные немецкие окруженцы не имеют снабжения со стороны своего командования и вскоре будут вынуждены капитулировать. Операция по ликвидации Ржевского котла должна предотвратить растаскивание сосредоточенных под Смоленском немецких резервов. Пусть думают, что после ликвидации группировки Модели наше наступление на Смоленск все-таки состоится. Это развяжет нам руки на других участках фронта.

    – Хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Верховный. – Пусть будет Ржев. Но… – Сталин сделал паузу, – необходимо так провести линии разграничения между фронтами, чтобы Моделем занимался кто-то один, или Жуков, или Конев. А то, как известно, у двух нянек дитя все время будет без глазу.

    – Генерал Конев, товарищ Сталин, – быстро ответил Василевский.

    – Пусть будет Конев, – немного подумав, сказал Верховный, – отдайте ему все части артиллерии РВГК, высвободившиеся после прорыва блокады Ленинграда. Пусть лучше выкуривает немцев артиллерией, чем несет напрасные потери. Люди нам еще понадобятся, – Сталин внимательно посмотрел на Василевского, – и все-таки, товарищ генерал-лейтенант, нам кажется, что вы что-то не договариваете…

    Начальник Генерального штаба вздохнул.

    – Товарищ Сталин, есть возможность нанести немцам еще одно поражение… Поскольку нам удалось предотвратить отступление 18-й армии из-под Ленинграда в направлении Таллина, в настоящий момент в Прибалтике у противника отсутствуют значительные силы, за исключением немногочисленных тыловых гарнизонов и полицейских частей.

    С другой стороны, готовясь отражать немецкие контрудары на Псков и Дно, мы несколько дней назад вывели во вторые эшелоны 1-й и 2-й гвардейские кавалерийские корпуса, а также танковую бригаду Катукова и мехбригаду Бережного. В связи с полным успехом воздушной операции «Огненный шторм» – спасибо товарищу Голованову – переброска каких-то серьезных резервов противника на этот участок фронта в ближайшее время маловероятна. По данным разведки, Невельский железнодорожный узел выведен из строя как минимум на месяц. В сложившихся условиях сами собой напрашиваются удары конно-механизированного соединения из состава 1-го и 2-го гвардейских кавкорпусов генералов Белова и Плиева, при поддержке мехбригады Бережного от Пскова на Ригу и 13-го кавкорпуса генерала Гусева от Нарвы на Таллин…

    Верховный подошел к висящей на стене карте и какое-то время молча изучал нанесенные на ней пометки.

    – Товарищ Берия, – задумчиво сказал он, повернувшись к присутствующим, – что вы думаете по поводу предложенной нам сейчас авантюры?

    – Товарищ Сталин, – ответил генеральный комиссар госбезопасности, – сведения, полученные по моей линии, в общем совпадают с тем, что сказал сейчас товарищ Василевский. Железнодорожный узел Невель надолго выведен из строя, а потому переброска противником резервов в северном направлении серьезно затруднена. А среди оккупационных частей и националистических формирований в Прибалтике преобладают панические настроения.

    Сталин покачал головой.

    – Кроме военных аспектов здесь есть еще и некоторые политические нюансы, которые нельзя не учитывать при планировании подобного рода операций. Вы меня понимаете? В отличие от других районов СССР, в Эстонии и Латвии не все местное население видит в Красной армии освободителей. Есть немало и тех, кто думает совсем наоборот.

    Я ничуть не сомневаюсь в том, что генерал Бережной, при поддержке кавалеристов, сумеет взять Ригу, а Катуков – Таллин… Но взять города мало, надо их еще удержать, и это при ожидаемом враждебном настроении местного населения. Подумайте, товарищ Берия. Как и в Крыму, чекистские мероприятия на освобожденной от немецко-фашистских оккупантов территории будут возложены на ваше ведомство. Вашим людям надо будет суметь очень четко отделить своих от чужих. Все мероприятия должны быть проработаны предельно тщательно и согласованы с армейскими товарищами. Вам понятно?

    – Так точно, товарищ Сталин, понятно, – сказал Берия. – Выполним. – И от этого «выполним» вдруг так повеяло ледяным сибирским ветерком, что где-то далеко-далеко поежился еще не арестованный рядовой конного обоза Солженицын. Бывают совпадения, знаете ли…

    – Очень хорошо. – Верховный посмотрел на начальника Генерального штаба: – Теперь вы, товарищ Василевский. Освобождение Риги и Таллина было бы хорошим завершением зимней кампании 1941/42 годов. Но не стоит зарываться. Товарищи генералы, немец – противник серьезный. На окончательное обдумывание вашего предложения даю вам сутки. Да – да, нет – нет. Все, товарищи, все свободны…

    Присутствующие уже подошли к дверям в приемную, когда, усмехнувшись в усы, Верховный произнес сакраментальную для многих потомков фразу:

    – А вот вас, товарищ Голованов, я, пожалуй, попрошу остаться…


    Несколько минут спустя. Там же

    Присутствуют: Верховный Главнокомандующий Сталин Иосиф Виссарионович, командующий АДД генерал-майор Голованов Александр Евгеньевич


    После того как закрылась дверь за Берией и Василевским, выражение лица Сталина изменилось. Теперь перед генералом Головановым стоял не вождь, а просто пожилой усталый человек, на плечи которого лег неподъемный груз войны.

    Сталин прошелся по кабинету и указал Голованову на стул:

    – Присаживайтесь, Александр Евгеньевич, поговорим с вами по душам.

    – О чем, товарищ Сталин? – осторожно поинтересовался Голованов.

    – Об авиации, Александр Евгеньевич, об авиации, – усмехнулся вождь. – Летчики у нас есть, самолеты тоже, а вот авиации что-то не видно. Вы пока посидите, товарищ Голованов, подумайте, а я сейчас…

    Сталин снял трубку одного из телефонов.

    – Товарищ Поскребышев, пригласите, пожалуйста, капитана Покрышкина и полковника Хмелева. Да, и будьте добры, распорядитесь, чтобы принесли чаю и все необходимое для четырех человек. И еще, постарайтесь, чтобы никто нас не беспокоил – разговор будет долгим.

    Когда разговор возобновился, Голованов попробовал возразить Верховному:

    – Товарищ Сталин, наши летчики дерутся на пределе возможного.

    – Знаю, – кивнул Сталин, – о летчиках, Александр Евгеньевич, речь сейчас не идет. Вечная им слава за то, что они делают все, что могут, и даже больше того, и вечная память тем, кто погиб, сражаясь за Родину. Летчики у нас в массе своей неплохие, а вот организация дела хромает на все четыре ноги. Как был бардак при Смушкевиче и Рычагове, так и остался.

    Разве это порядок, когда фронтовая авиация «выводится из-под удара маневром в глубину» а дальние бомбардировщики вынуждены с бреющего полета бомбить немецкие танковые колонны? Или порядок то, что вместо объектов в глубоком немецком тылу Пе-8 бомбят линию фронта под Брянском? Так и микроскопом можно гвозди заколачивать. Он большой и тяжелый. Только вот может выйти так, что и микроскоп сломаем, и гвоздь не забьем. Вы думаете, я не знаю, чего вам, моему порученцу и чекисту, стоило организовать этот налет на Невель? Знаете, сколько доносов было написано на вас в ЦК и в НКВД? Кому вы там за пререкания по морде съездили? Молчите, товарищ Голованов? То-то же…

    Сталин взял со стола трубку, нервно повертел ее в руках, борясь с желанием закурить, а потом положил обратно.

    – За то, что вы и ваши летчики сделали с Невелем, большое спасибо. Только вот теперь пришло время навести в вашем хозяйстве надлежащий порядок.

    Верховный Главнокомандующий помолчал, раздумывая.

    – Вы, главное, не бойтесь, новый тридцать седьмой год никто устраивать не собирается. Просто надо кое с чем разобраться… – Сталин похлопал ладонью по сложенной на краю стола стопке книг. – Вот здесь вся та война во всей ее красе. Командующие армиями и фронтами, генералы и маршалы: Жуков, Конев, Василевский, Рокоссовский, Черняховский, Малиновский, Толбухин, Ватутин, Горбатов. Танковые генералы: Лелюшенко, Рыбалко, Катуков, Ротмистров… А у нас еще вдобавок и Бережной. Кавалеристы генералы и маршалы: Буденный, Белов, Плиев. Адмиралы: Кузнецов, Горшков, Головко, Зозуля, Дрозд.

    Сталин снова взял в руки трубку.

    – А в авиации один лишь маршал Новиков один за всех, да известный вам уже капитан Покрышкин у истребителей. Ну, и полковник Полбин у пикировщиков.

    Любой, даже самый лучший самолет без подготовленного летчика – это всего лишь куча фанеры и металла. Но даже самолет вместе с летчиком ничто, если его правильно не использовать по назначению. А вот это дело, как я уже сказал, у нас хромает. Мы даже не можем вовремя определить – какие самолеты нам нужны и для чего. Конструкторы работают, средства, причем немалые, тратятся, а получается пшик. Что промышленность фронту дает, то и берем. Хвост вертит собакой. Все вместе это значит – и авиации как рода войск у нас по сути нет… – Вождь глубоко вздохнул. – Теперь вам понятно, о чем я говорю, Александр Евгеньевич?

    – Понятно, товарищ Сталин, – Голованов покачал головой. – Но неужели действительно все так плохо?

    – Александр Евгеньевич, возможно, что все еще хуже, чем мы думаем, – вождь похлопал ладонью по толстой книге с ворохом закладок, – вот мемуары известного вам капитана Покрышкина. Волосы дыбом встают…

    Получив согласие Сталина, Голованов взял со стола книгу и наскоро пробежал глазами несколько отчеркнутых мест. По мере чтения лицо его бледнело все больше и больше.

    – И что, все это правда? – спросил он, подняв глаза на Верховного.

    – Лаврентий проверил изложенные здесь факты, – кивнул Сталин, – в основном все подтвердилось.

    – М-да… – только и смог сказать Голованов. – Это черт знает что!

    В этот момент на столе у вождя зазвонил телефон. Сняв трубку, Сталин выслушал неведомого собеседника, а потом сказал в ответ:

    – Да, пусть войдут.

    Генерал Голованов закрыл книгу, отодвинул ее в сторону и повернулся к входной двери. Приглашенных летчиков он уже раз иди два мельком видел на аэродроме в Кратово, где с конца января базировалась отдельная авиагруппа осназа. Конечно, кое-что об этих людях ему уже было известно. Только уровень секретности вокруг этого соединения был такой, что праздное любопытство могло дорого обойтись даже ему.

    Достаточно сказать, что разрешение на каждый их боевой вылет поступало из кабинета, в котором он сейчас находился. Ресурс боевых самолетов из будущего хоть и значительно превосходил все мыслимые и немыслимые пределы, но все ж когда-нибудь должен был закончиться. Потому-то вот товарищ Сталин и давал разрешение на такие вылеты крайне неохотно, не желая тратить нежданно свалившееся ему из будущего богатство по пустякам.

    – Добрый вечер, товарищи, – произнес Верховный, вставая из-за стола. – Я позвал вас сюда обсудить несколько очень важных для развития нашей авиации вопросов. Товарища Голованова вам, наверное, представлять не надо. Так что садитесь, и приступим к делу.

    Следом за приглашенными в кабинет бесшумно вошли два сержанта НКВД и внесли подносы со всем необходимым для чаепития.

    – Итак, – сказал вождь, когда все расселись и приготовились внимательно его слушать, – приступим. В связи с тем, что сражения зимней кампании 1941/42 годов в ближайшее время заканчиваются, а наши эвакуированные в тыл авиазаводы уже начали давать продукцию, то нам необходимо определиться с дальнейшими действиями. Я слышал, что вот вы, товарищ Покрышкин, очень хороший летчик истребитель. То, что нельзя воевать так, как мы сейчас воюем, я уже понял. Но может быть, вы нам скажете, как воевать нужно?

    – Товарищ Сталин, – вскочил с места Покрышкин, на лице которого было написано выражение «а меня-то за что» – мы воюем как можем. Техника изношена, вооружение слабое, строй троек устарел, радиосвязи нет…

    – А командуют вами идиоты… – подхватил мысль вождь. – Ладно, сделаем все по-другому. Скажите, каким, по вашему мнению, должен быть пусть не идеальный, а просто хороший фронтовой истребитель?

    Покрышкин на секунду задумался.

    – Товарищ Сталин, в первую очередь нужны скорость и маневр. Без этого истребитель не истребитель. Немцы все время навязывают нам бой на вертикалях, атакуют, имея преимущество по высоте и, закончив атаку, тут же стараются снова уйти вверх. С «МиГом» на котором я воевал, такой фокус у немцев не проходит. Но для «ишака» или «чайки» этот прием очень опасен. С другой стороны, если тот же «ишак» сумеет втянуть «месса» в виражи, то скорее всего, этот немец будет сбит. Поэтому нужен самолет, сочетающий в себе достаточно высокую скорость и горизонтальную маневренность…

    Заговорив на любимую тему, Покрышкин совершенно перестал стесняться Верховного и, по авиационной привычке, начал иллюстрировать свои слова характерным движением рук. Один за другим пошли примеры из личного фронтового опыта. Голованов с интересом наблюдал, как в воздухе сталинского кабинета в отчаянной схватке сплелись «МиГи» «ЛаГГи» «Яки» «Илы» «ишаки» «мессершмитты» «юнкерсы» и «хейнкели»

    – Так-так, товарищ Покрышкин, – Сталин постучал по столу карандашом, – достаточно. Насколько я понял, вас в полной мере не устраивает ни один тип наших новых истребителей?

    – Так точно, товарищ Сталин, – не задумываясь, ответил летчик. – МиГ-3 труден в управлении, тяжел и неповоротлив на малых высотах. Як-1, хоть и доступен любому начинающему пилоту, но очень слабо вооружен. ЛаГГ-1 и ЛаГГ-3 – неплохие машины, но тоже слишком тяжелы для своего двигателя и недостаточно вооружены.

    Сталин кивнул.

    – Хорошо, товарищ Покрышкин. На днях к вам в Кратово доставят один новый самолет. Вы как боевой летчик поработайте, пожалуйста, рука об руку с товарищем Лавочкиным, чтобы уже известный вам Ла-5 появился у Красной армии на полгода раньше. В отличие от заводских испытателей, вы имеете хороший боевой опыт, и поэтому постарайтесь не забыть очевидных для вас мелочей. Товарищ Хмелев тоже окажет вам посильную помощь. В конце концов, вам и вашим товарищам потом придется воевать на этом самолете. Товарищ Покрышкин, вы ведь собираетесь вступить в ряды партии большевиков? – спросил Сталин. Увидев утвердительный кивок летчика, он продолжил: – Тогда считайте эту мою просьбу вашим первым партийным заданием. Вам все понятно?

    – Так точно, товарищ Сталин, – ответил летчик.

    – Ну, вот и хорошо. – Сталин обвел присутствующих внимательным взглядом. – Сейчас, товарищи, давайте выпьем чаю, после чего продолжим наш разговор об авиации. Нам еще много чего надо будет обсудить…

    Когда все те же безмолвные сержанты вынесли из кабинета принадлежности для чаепития, Сталин сказал:

    – Итак, товарищи, продолжим. Есть вопрос к товарищу Хмелеву, или скорее, даже два вопроса. – Вождь сделал паузу, и в кабине повисла напряженная тишина. – Нам хочется узнать у товарища Хмелева, как он оценивает причины блестящего успеха своей первой операции «Длинная рука» Мы понимаем, что решающую роль сыграло ваше огромное техническое превосходство над противником, но кроме этого было еще что-то, о чем мы и хотим сейчас услышать.

    Полковник ненадолго задумался, потом начал говорить:

    – С нашей стороны сыграло огромную роль послезнание. То есть, определившись с текущей датой, мы заранее знали расположение всех частей люфтваффе. Уже через неделю этот эффект сошел на нет, но имеющееся у нас разведывательное оборудование позволяет обнаруживать немецкие аэродромы, где бы они ни находились. Кстати, непосредственной доразведкой целей мы, просто на всякий случай, не пренебрегли и в первый день.

    А дальше, товарищ Сталин, как вы уже правильно заметили, дело было лишь за грубым техническим превосходством и четырьмя боевыми вылетами за одну ночь. Что же касается немцев, то против них сыграло то, что в связи с неразвитостью дорожной инфраструктуры и опасением нападения партизан, они сосредоточили большую часть своих самолетов на наших же довоенных аэродромах. Немцы же никак не ожидали ночной маловысотной атаки на сверхзвуковых скоростях кассетными бомбами. Мы лишь постарались использовать все эти обстоятельства с максимальной эффективностью. Вот и все причины успеха.

    – Очень хорошо, – кивнул Сталин, – значит, вы просто правильно сумели использовать особенности своей техники, места, времени и знание организационной структуры люфтваффе?

    – Да, товарищ Сталин, – кивнул полковник Хмелев, – можно сказать и так.

    Верховный посмотрел сначала на генерал-майора Голованова, потом снова на полковника Хмелева.

    – Тогда, товарищ Хмелев, к вам второй вопрос. Что именно надо менять в советских ВВС, чтобы они по эффективности хотя бы немного приблизились к вашей авиагруппе особого назначения?

    Хмелев пристально посмотрел Сталину в желтые тигриные глаза и коротко сказал:

    – Товарищ Сталин, за исключением пилотов, которых надо просто учить, в советских ВВС надо менять абсолютно всё.

    – Поясните свою мысль, товарищ Хмелев, – с трудом сумев сдержать себя, сказал Сталин. – Неужели у нас так все плохо?

    Полковник Хмелев кивнул.

    – Можно и пояснить. Товарищ Сталин, давайте, так сказать, разбор полетов начнем с процесса управления ведением боевых действий в воздухе. В отличие от боевых действий на земле, ведущихся вдоль линии фронта, война в воздухе происходит не на плоскости, а в объеме, ограниченном от пяти до семи километров по вертикали и пятью-семью сотнями километров по обе стороны фронта.

    Задача по своей сложности превосходит управление наземными войсками как минимум на порядок.

    И, видимо, в силу этой же причины, вообще никак не решается. Вспомните недавний внезапный массированный налет немецких бомбардировщиков на Воронеж. Удался он противнику только в силу того, что, за исключением Москвы, Ленинграда и Баку, системная организация у советской ПВО отсутствует напрочь. В силу отсутствия достаточного количества радаров и постов ВНОС, а также нормальной связи между частями, не только каждый самолет оказывается предоставленным сам себе, но и командиры авиационных полков и дивизий не имеют никакого представления о том, что происходит в воздухе.

    А вот немцы, развернув вдоль линии фронта сеть наземных наблюдательных пунктов и узлов управления, имеют довольно четкое представление о том, что творится в воздухе, и могут довольно уверенно маневрировать своими силами в воздухе. Но нам надо не просто скопировать готовую немецкую схему управления силами ВВС и ПВО…

    – И что вы предлагаете? – спросил Сталин. – Только, пожалуйста, конкретно.

    – Конкретно? – переспросил Хмелев. – Хорошо. Необходимо разбить все протяжение линии фронта на оперативные участки, подчиненные непосредственно главному штабу ВВС в Москве. Все посты ВНОС, пункты радарного обнаружения, силы зенитной артиллерии и истребительной авиации на оперативном участке подчинить оперативным дежурным, находящимся на специально оборудованных командных пунктах.

    Если подходить к вопросу наблюдения за обстановкой в воздухе со всей серьезностью, то на линии фронта наблюдатель ВНОС вместе со своими средствами связи должен присутствовать на КП каждого стрелкового полка. При проведении наступательных операций то же самое должно касаться идущих в прорыв механизированных соединений.

    Необходимо обеспечить связь фронтовых оперативных командных пунктов с постами ВНОС, истребительными авиаполками, между собой и тыловыми округами ПВО.

    Связь, связь и еще раз связь, товарищ Сталин. Связь поста ВНОС с командным пунктом, связь командного пункта с аэродромами и командирами находящихся в воздухе авиагрупп. Связь тех же командиров авиагрупп с постами ВНОС. Если каждый самолет будет находиться строго на своем месте, где он больше всего необходим, то потребность в общем количестве этих самолетов сократится, а ситуации, когда «наши улетели, немцы прилетели» перестанут происходить. Ни один немецкий самолет не должен проскочить за линию фронта незамеченным. Как вы уже как-то раз говорили, у каждого такого случая обязательно должны быть фамилия, имя и отчество, поскольку оперативные дежурные обязательно должны нести персональную ответственность за все, что произошло в их зоне ответственности за время дежурства.

    – Очень хорошо, товарищ Хмелев, – сказал Верховный, сделав в рабочем блокноте несколько пометок. – В общих чертах я вас понял. Пожалуйста, представьте мне все то же самое, только в письменном виде и более подробно, с обоснованием необходимых для исполнения вашего плана сил и средств. Особое внимание уделите потребному количеству радаров. Будем решать вопрос увеличения их выпуска на уровне ГКО. Сколько времени вам надо для составления такого доклада?

    – Трое суток, товарищ Сталин, – немного подумав, ответил полковник Хмелев.

    – Передадите бумаги через товарища Голованова, – кивнул Верховный. – Но, товарищ Хмелев, истребительная авиация и силы ПВО – это, так сказать, щит нашей Красной армии, оружие сугубо оборонительное. Теперь, что вы можете сказать о советской бомбардировочной и штурмовой авиации?

    После некоторой паузы полковник Хмелев ответил:

    – Товарищ Сталин, успешные действия фронтовой ударной авиации невозможны без предварительной разведки целей и своевременной постановки задачи. Как и что можно бомбить, если неизвестна дислокация частей противника?

    Опять же вернемся к немцам. У них воздушная разведка поставлена на должный уровень, и если самолет-разведчик обнаружил что-то стоящее бомбежки, то «юнкерсы» и «хейнкели» появляются над целью через считаные минуты.

    Наши же части, оказавшись без воздушного прикрытия, несут большие потери, что возвращает нас к тому, о чем мы с вами говорили только что. Когда немецкие бомбовозы были выбиты в ходе проведения нами операции «Длинная рука» то немецкий фронт рухнул при первом же серьезном натиске.

    Кстати, товарищ Сталин, воздушная разведка в прифронтовой зоне может вестись не только в интересах бомбардировочной и штурмовой авиации, но для корректировки огня артиллерии. С этой целью было бы неплохо озаботить авиаконструктора Сухого проектированием советского аналога немецкого самолета-разведчика ФВ-189, иначе именуемого еще «рамой» или «совой» В нашем прошлом такая копия под названием Су-12 появилась в советских ВВС уже после войны, когда надобность в нем уже отпала. Желательно сделать так, чтобы из-за разных бюрократических проволочек процесс проектирования и испытания опять не затянулся бы до конца войны, как было с его же штурмовиком Су-6, который так и не стал конкурентом Ил-2.

    Что же касается разведки во вражеских тылах на глубину до тысячи километров, то лучше всего для этого подходит переделанное под моторы воздушного охлаждения М-82 туполевское «изделие 103» будущий бомбардировщик Ту-2Р.

    Полковник Хмелев сделал паузу, собираясь с мыслями.

    – Товарищ Сталин, я должен особо обратить ваше внимание на то, что разработка многих типов нужных фронту самолетов неоправданно затянулась, или была прекращена из-за того, что авиаконструкторы неоправданно делали ставку на хотя и перспективные, но еще находящиеся в стадии разработки авиадвигатели. Ненадежная работа безредукторного мотора М-88 убила истребитель Поликарпова И-180, который должен был стать наследником знаменитого «ишака» По той же причине, из-за ненадежной работы двигателя М-71, который так и не смогли запустить в серию, не были завершены разработки истребителя И-185 и штурмовика Су-6. На Ту-2 двигатель М-120ТК после долгих мучений пришлось заменить на М-82ФН, из-за чего этот очень нужный нашим ВВС самолет попал на фронт только к концу войны. То же самое коснулось и дальнего бомбардировщика ТБ-7, он же Пе-8.

    Первоначально на нем устанавливались самые разные двигатели водяного охлаждения, в основном АМ-35А. При установке на эту машину двигателя М-82, дальность полета с бомбовой нагрузкой в две тонны увеличилась с трех с половиной до почти шести тысяч километров, а максимальная высота полета с девяти до одиннадцати тысяч метров.

    – Вы предлагаете переоборудовать все наши самолеты на эти радиальные двигатели воздушного охлаждения, спроектированные товарищем Шевцовым? – спросил Сталин. – А что мы тогда будем делать с моторами, сделанными в КБ товарищей Микулина и Климова?

    – Выпуск двигателей КБ Микулина АМ-35А можно полностью прекратить, – ответил Хмелев, – поскольку с серийного производства снят их основной потребитель – истребитель МиГ-3. Вместо них на тех же предприятиях можно выпускать совместимые с ними на восемьдесят процентов двигатели АМ-38Ф, необходимые для производства штурмовиков Ил-2, о выпуске которых, как я знаю, докладывают вам ежедневно. Кроме того, товарищ Микулин доводит сейчас двигатель АМ-42, который в нашем прошлом применяли на штурмовике Ил-10.

    Что же касается климовских двигателей М-105, то их устанавливают на пикирующие бомбардировщики Пе-2 и истребители КБ Яковлева, где они никоим образом не конкурируют с двигателями М-82.

    Сталин постучал карандашом по столу.

    – То есть, товарищ Хмелев, вы предлагаете заранее прекратить работы по проектам, оказавшимся неудачными в вашем времени, и сосредоточиться на тех направлениях, которые у вас оказались наиболее перспективными? Например, на реактивной авиации.

    Хмелев задумался.

    – Можно сказать и так, товарищ Сталин. Насколько я понимаю, существует физический предел для верхней границы мощности надежной работы поршневых авиационных двигателей, что воздушного, что водяного охлаждения, который составляет в номинальном режиме 1500–1700 лошадиных сил. В основном это связано с проблемами охлаждения поршневых моторов. Возможностей мотора М-82 хватило нашей военной авиации до самого конца поршневой эры, а потом он долго и непорочно служил самолетам «Аэрофлота»

    – А американцы, – неожиданно спросил Голованов, – у них, как я слышал, есть авиационные двигатели мощнее двух тысяч лошадиных сил?

    – Действительно, – хмыкнул Хмелев, – только американской фирме Pratt & Whitney на своем двигателе R-2800 удалось потеснить этот барьер до 2100 лошадиных сил за счет применения сверхтонкой фрезерованной рубашки охлаждения цилиндров, вместо обычной в таких случаях литой или штампованной…

    – Мы можем сделать так же? – прервал Хмелева Сталин.

    – Можем, – ответил полковник, – но из-за резко увеличившейся трудоемкости производства будем выпускать один двигатель вместо четырех.

    – Один вместо четырех – это никуда не годится, – покачал головой делавший в блокноте какие-то пометки вождь. – Не будем изобретать велосипед. Если двигатель М-82 так хорошо показал себя в вашем прошлом, значит, так тому и быть. А работа на будущее… Кто у нас сейчас лучший специалист по реактивным моторам? Если я не ошибаюсь, кажется, это товарищ Люлька?

    – Так точно, товарищ Сталин, – кивнул Хмелев, – именно Архип Люлька. Хотел бы добавить вот еще что – сейчас в академии имени Жуковского есть молодой кандидат наук Николай Кузнецов. В нашем прошлом он оказался очень талантливым и успешным конструктором именно турбореактивных и турбовинтовых двигателей.

    – Хорошо, – сказал Верховный и написал в своем блокноте, подчеркнув два раза: «Арх. Люлька + ак. Жуков. Ник. Кузнецов = реакт. двиг.» потом перелистал заполненные пометками страницы, поднял голову и обвел взглядом присутствующих. – Ну, товарищи, есть мнение, что на этом у нас всё. Товарищ Хмелев, ваш доклад по системе управления фронтовой авиацией я жду, – Сталин бросил взгляд на часы, – не позднее чем утром шестнадцатого числа. На этом все свободны.

    Полковник Хмелев вдруг вскинул голову:

    – Товарищ Сталин, позвольте пять минут времени для обсуждения еще одного имеющего государственную важность вопроса.

    – Пять минут? – Верховный усмехнулся в усы и чуть заметно пожал плечами. – Пять минут у нас с вами, пожалуй, еще есть…

    – Товарищ Сталин, – начал Хмелев, – в сегодняшнем разговоре мы совершенно не затронули АДД – авиацию дальнего действия, которой в настоящий момент командует генерал-майор Голованов. Я понимаю, что ведущий тяжелую войну СССР не имеет возможности, подобно американцам, тысячами строить тяжелые бомбардировщики Пе-8, что совсем не отменяет необходимости воздействия по глубоким тылам противника. Ведь после всех изменений, произошедших в истории за последние два месяца, англоамериканских бомбежек немецкой промышленности может и не случиться…

    – Допустим, что это так, – кивнул Сталин. – И что же из этого следует, товарищ Хмелев? Стоит помнить о том, что мы не имеем возможности построить одну-две тысячи этих самых Пе-8.

    Полковник Хмелев вздохнул.

    – Существует оружие, которое в наше время называли высокоточным. К примеру, Пе-8 способен поднять до пяти тонн бомбового груза, а для бомб такого калибра ошибка в десять-пятнадцать метров – это не промах.

    Дело в том, что еще в 1937 году, в ГИРД, делась попытка создать управляемые зенитные ракеты. Причиной неудачи стали отказы системы управления ракетами, которая нормально работала на испытательном стенде, но выходила из строя в полете, не выдерживая перегрузок. Конструктор ракет Королев тогда был осужден как вредитель и растратчик именно по той причине, что проектировщик системы управления заранее предупредил о ее неработоспособности в условиях реального полета.

    Но если сделать все наоборот и установить эту уже один раз сконструированную систему управления на тяжелую авиабомбу весом от двух до пяти тонн, то конструкция должна оказаться вполне работоспособной.

    Сделав короткую паузу, Верховный переглянулся с чуть заметно кивнувшим ему генералом Головановым и спросил:

    – Вы, товарищ Хмелев, предлагаете сбрасывать эдакие сверхточные супербомбы с дальних тяжелых бомбардировщиков на промышленные объекты на территории Германии? Рациональное зерно в этой идее, конечно, есть, поскольку в этом случае для решения стратегических задач действительно не нужно будет строить тысячи таких самолетов. Ведь даже относительно небольшое количество самолетов Пе-8 сумеет нанести германской промышленности тяжелейший ущерб, – Сталин повертел в руках трубку, – но в этом случае возникает еще один вопрос. Германия – это очень далеко, и свое истребительное сопровождение мы с бомбардировщиками послать не сможем. Истребителей, способных сопровождать Пе-8 до цели, у нас просто нет. Как нам в таком случае защищать наши дальние бомбардировщики от атак немецких перехватчиков?

    Хмелев ответил:

    – Для повышения потолка и грузоподъемности на Пе-8 можно установить уже упомянутые здесь двигатели М-82. Высота в одиннадцать километров – это уже почти безопасно. Если я не ошибаюсь, то первый сданный в этом году в войска авиационной промышленностью Пе-8 как раз должен был иметь именно такие моторы.

    Генерал Голованов снова чуть заметно кивнул. Он уже понял, к чему клонит потомок. Если правильно использовать его идею, то АДД из бедного родственника может превратиться в один из инструментов победы.

    Хмелев же продолжил свою мысль:

    – Одиннадцать километров высоты – это не предел. Можно попробовать закупить в США те самые сверхмощные двигатели R-2800. Насколько я помню, оборудованные такими двигателями американские самолеты в горизонтальном полете могли забираться на неуязвимую для зенитной артиллерии и вражеских истребителей высоту в тринадцать километров.

    Верховный не спеша встал из-за стола и, медленно прохаживаясь по кабинету, произнес:

    – Мы думали, что на данном этапе развития техники невозможно было создать что-то подобное вашим управляемым бомбам. Но похоже, что мы ошибались. Что ж, у нас появилась возможность исправить эту ошибку. Разумеется, в случае успеха мы получим крайне точное и очень мощное оружие. – Немного помолчав, вождь спросил: – Кстати, товарищ Хмелев, скажите, каким образом в ваше время применяли оружие подобного типа? Как там у вас оценивали мысли итальянца Дуэ о тотальных бомбежках?

    – Как показала практика, доктрина Дуэ годится только против итальянцев и прочих арабов, – ответил Хмелев, и его ответ вызвал у вождя улыбку. – У немцев не получилось таким способом победить Британию и СССР, у англичан и американцев не получилось сломить сопротивление немцев и японцев. Убийства беззащитного мирного населения обычно вызывают в обороняющейся стороне только одно желание – стоять до конца.

    История Второй мировой войны доказала, что наибольший эффект при наименьших усилиях достигается при точечных бомбардировках крупных транспортных узлов, железнодорожных и шоссейных мостов, нефтеперегонных заводов и предприятий по производству синтетического горючего. В случае необходимости можно избрать в качестве целей и другие объекты: например, крупные боевые корабли – линкоры или авианосцы.

    – Очень хорошо, – сказал вождь, сделав еще несколько пометок в блокноте. – Как только у Красной армии появится это новое мощное оружие, то мы найдем способ намекнуть кое-кому, что для советских летчиков нет ничего невозможного. А теперь, – сказал Сталин, подняв голову, – надеюсь, что это уже действительно все. До свиданья, товарищи.

    Когда пилоты вышли из его кабинета, Верховный взглянул на часы и вздохнул – почти два часа ночи. Но стоит ли жалеть время, украденное у сна, когда у него не сделано еще столько дел! Сталин взял блокнот и начал намечать список неотложных дел.

    – Сперва, необходимо позвонить в ГРУ Голикову, – подумал он, – пусть еще раз уточнит насчет обстановки вокруг Риги. Окончательное решение все равно принимать не Василевскому и не кому еще, а именно ему. Потом надо связаться с Лаврентием – управляемые бомбы – это по его ведомству. Пусть он выяснит, кто это такой у него умный работал с Королевым. Самого Королева тоже давно пора привлечь к работе по профилю.

    Надо выяснить, что у потомков есть по ракетам, и пусть Королев потихоньку начинает с ними возиться. Туда же Люльку с Кузнецовым. Сегодня это детские игрушки, а завтра – вполне серьезное и грозное оружие.

    Пе-8 с американскими моторами – это, пожалуй, тоже к Лаврентию. Хотя и Петлякову стоит тоже позвонить – обрадовать человека. Звонок Лавочкину – чтоб скорее вез свой будущий Ла-5 в Кратово. Да, кстати, заодно и Яковлеву, что он никакой теперь, к чертовой бабушке, не референт Сталина и не замнаркома авиапромышленности. Пусть проектирует свои самолеты и не лезет в промышленность. Интриговать он вздумал. Доиграется до Магадана.

    Покрутив в пальцах карандаш, вождь решил:

    – Ну, вот, кажется, вроде и все, – и протянул руку к телефонной трубке.

    Часть 4
    Операция «Аврора»

    15 марта 1942 года, вечер. Восточная Пруссия. Объект «Вольфшанце» Ставка фюрера на Восточном фронте

    Присутствуют: рейхсканцлер Адольф Гитлер, рейхсмаршал Герман Геринг, главнокомандующий кригсмарине гросс-адмирал Эрих Редер, командующий подводным флотом контр-адмирал Карл Дениц


    Фюрер метался по кабинету, изрыгая проклятия и ругательства, словно пьяный фурман. Встревоженные секретарши испуганно жались по углам, а личный адъютант Гитлера очень жалел, что не способен, прижавшись к стене, сделаться невидимым, словно хамелеон. В последнее время поводов для подобных вспышек ярости появлялось все больше и больше, и подбрасывали их, как правило, русские. После Нового года положение на Восточном фронте с каждым днем становилось все хуже и хуже. На этот раз почти одновременно, хоть и в разных местах, по полной обделались летчики, моряки и подводники.

    Подскочив к рейхсмаршалу, Гитлер фальцетом завизжал:

    – Геринг, большевики опять оставили вас в дураках. Из-за вашего разгильдяйства сорвана важнейшая наступательная операция, и тысячи доблестных солдат вермахта погибли, даже не увидев врага. Из-за вас, Геринг, полностью уничтожена передовая кампф-группа 47-го моторизованного корпуса – единственное боеспособное соединение наших панцерваффе. Это триста шестьдесят танков и самоходных орудий, двести бронетранспортеров, две тысячи отборных панцергренадеров и почти тысяча лучших танкистов.

    – Но, мой фюрер… – неуверенно промычал рейхсмаршал, – потери, которые понесло люфтваффе в последнее время…

    – Молчите, Геринг, – в ярости прошипел Гитлер, – слушайте, что я вам говорю, и не смейте оправдываться… Я дал вам все, сделал вторым человеком в рейхе, а вы, вы, вы не оправдали моего доверия. Я дал вам прекрасные самолеты, сделанные руками трудолюбивых немецких рабочих на наших замечательных авиационных заводах. Я дал вам храбрых и дисциплинированных немецких летчиков, способных победить даже дьявола. Где все это, Геринг, скажите мне? Где обещанные вами великие победы? Сначала вы не смогли после Дюнкерка поставить на колени британцев, а теперь вот большевики делают с вами что хотят. Спрячьте ваш дурацкий жезл, Геринг, вы с ним выглядите словно шут со своей дурацкой погремушкой!

    Выкрикнув эту фразу, Гитлер неожиданно закашлялся. Пересохшее горло запершило. Адъютант фюрера схватил со стола стакан с минеральной водой и поспешно, едва его не расплескав, подал Гитлеру…

    Сделав несколько жадных глотков, фюрер вернул стакан и огляделся. Приступ ярости, которых так боялись его приближенные, прошел. Весь запас злобы, ненависти и разочарования он выплеснул на беднягу Геринга. Адмиралы, можно считать, отделались легким испугом, хотя в их епархии дела тоже обстояли, мягко говоря, неважно.

    Но прорвавшийся в Мурманск конвой с ленд-лизовскими грузами и потеря нескольких эсминцев и подлодок были сущей мелочью по сравнению с тем, что большевики сумели отбросить немецкую армию от Москвы, снять блокаду Ленинграда и вернуть себе промышленные районы Донбасса. Плоды летних побед оказались в значительной степени утрачены, и все это из-за тупости, косности и предательства германских генералов. А может быть, все это действительно связано с тяжелыми потерями люфтваффе, фактически тащившим на себе львиную долю военных тягот? Но важно не это, важно то, что большевики быстро учатся воевать. И вот теперь…

    Русский анекдот про «пойманного медведя» Гитлер не знал, но зато он четко понимал, что результатом затеянного им похода на Восток может быть только победа или смерть. Эта смерть грозила не только лично ему, но и построенному по его замыслам тысячелетнему рейху… Поражение – это крах всей его борьбы за власть, за первенство Германии в мире, которая, скорее всего, не переживет нашествия большевиков или второго Версаля.

    Геринг, стоявший в двух шагах от фюрера и чувствовавший, как струйки пота текут по жирному загривку, думал сейчас совершенно о другом. Рейхсмаршал не был глупым человеком и прекрасно понимал, что изменить сложившуюся ситуацию будет крайне сложно. В отличие от частей вермахта, получивших фактически годовую передышку между французской и русской кампаниями, люфтваффе ни на минуту выходило из ожесточенных сражений. Смешно сказать, но несмотря на действующие с полной отдачей авиационные заводы, в мае-июне сорок первого года количество находящихся в строю боевых самолетов было меньше, чем годом ранее, перед началом операции против Франции.

    Один только бог знает, сколько опытных летчиков довоенной закалки сожрал тот проклятый год. И если над Францией люфтваффе теряло в основном самолеты, то во время битвы за Британию, именуемой еще Днем Орла, несли огромные потери опытные пилоты, штурманы, стрелки-бомбардиры. Британия – это остров, и у немецких летчиков, выбросившихся над ней с парашютом, не было иного выхода, кроме как сдаться в плен. А сколько первоклассных асов утонуло в холодных водах проклятого Ла-Манша? Как их потом не хватало на Восточном фронте!

    Сейчас авиационные заводы работают на полную мощность, с их конвейеров каждый день сходят новенькие, постоянно модернизируемые «Юнкерсы» «Хейнкели» «Мессершмитты» и «Фокке-Вульфы» С каждой новой моделью растет мощь двигателей, а следовательно, и скорость, высота полета, бомбовая нагрузка и огневая мощь.

    Но опытных ветеранов польской, французской, норвежской и критской кампаний сменяют зеленые новички, которые ранее видели противника лишь на картинке. Да и большевики тоже не стоят на месте. Вместо старых и хорошо знакомых СБ-2, И-16 и Су-2 в небе России начинают появляться совершенно новые машины, большинство из которых способно драться с «мессершмиттами» на равных.

    Но самая главная проблема – это появившиеся у большевиков крылатые машины, словно вырвавшиеся из преисподней. Везде, где они появляются, люфтваффе ждет немедленный разгром. Вот и при налете на Невель они тоже отметились, нанеся первый удар и выведя из строя ПВО. Счастье только в том, что таких машин у Сталина очень мало и используют их крайне ограниченно.

    Вилли Мессершмитт обещает сделать свой реактивный истребитель только через год, и то абсолютно неизвестно, насколько его изделие сможет противостоять русским реактивным монстрам, которые, по данным абвера, способны вдвое превысить скорость звука и, забравшись на высоту семнадцати километров, чувствовать себя там как дома. Из-за этого потеряна уже почти половина высотных разведчиков Ю-86. Зато большевики ведут воздушную разведку совершенно безнаказанно.

    Единственное, что можно сделать – это приказать избегать контакта и не вступать с русскими реактивными истребителями в открытый бой. Что же касается потерь люфтваффе прямо на аэродромах – явно ошибочным был приказ атаковать их базовые аэродромы в Крыму и под Москвой. Большевики не дураки, и во время этих бесплодных атак было потеряно немало немецких самолетов, а самое главное, опытных летчиков. Ведь покидать сбитые самолеты пилотам приходилось над контролируемой русскими территорией, попадая прямо в объятия кошмарного русского НКВД.

    Вообще же, на тот период, пока люфтваффе ослаблено, необходимо временно перейти к стратегической обороне. Тяжесть основных операций желательно перенести на Средиземное море, против англичан, а на Восточном фронте оставить заслон из примерно тысячи опытных летчиков и на самых современных машинах. Гальдер и все ОКХ, конечно, будут недовольно вопить, что мы бросаем вермахт без поддержки. Но иначе нельзя – оставить все, как есть – значит погубить люфтваффе окончательно.

    Пусть зеленые новички пока набираются опыта в бою с британцами для того, чтобы в решительный момент их можно было вернуть в Россию уже настоящими экспертами. И наращивать, наращивать выпуск пилотов в летных школах. Необходимо срочно увеличить количество учебных самолетов, выделить для этого дополнительное горючее, а также перевести инструкторами в школы наиболее опытных фронтовых пилотов. Судя по общему состоянию дел, Восточный фронт – это надолго.

    Геринг вздохнул и поудобнее перехватил свой жезл рейхсмаршала. Мало выработать просто план, надо еще и убедить в его истинности фюрера, в такие моменты считающего себя непогрешимым. Попытка отразить тот налет не принесла бы люфтваффе ничего, кроме дополнительных потерь. Сухопутные генералы сами залезли в эту дурацкую ловушку, а теперь виноватым пытаются сделать его, Геринга. Нет уж, нет уж… Сами влипли, сами и отвечайте.

    К счастью, ни одного из этих ослов сейчас здесь нет, так что разговор вполне может получиться. Надо только дождаться подходящего момента, когда с выпустившим пары фюрером можно будет поговорить спокойно. Правда здесь моряки, но и им тоже можно бросить кость, подсказав, что не обязательно лезть в Мурманск к черту в зубы. Пока британский флот ослаблен после Лиссабонской бойни, необходимо предпринять на Западе решительные действия. Главное, чтобы это было подальше от этих бешеных русских.

    Захват Фарерских островов не потребует слишком много сил и позволит в дальнейшем предпринять наступательные действия против Исландии, являющейся главным транзитным пунктом между американскими плутократами и большевиками. Один или два аэродрома, база подлодок… Если они получат базы на Фарерах, то будет проще навредить Сталину и Рузвельту и склонить Британию к миру, а возможно, и к союзу. Эттли – это не Черчилль, он долго ломаться не будет. Если же нынешнее правительство не поймет своей выгоды, то в Британии есть и другие силы, вполне готовые к тому, чтобы присоединиться к антикоминтерновскому пакту. И это тоже серьезный фактор.

    – Мой фюрер, – торжественно заявил Геринг, – у меня есть план… Для победы на Востоке нужно сперва вывести из игры Запад. А потому просто необходимо заставить запросить мира Британию, нанеся ей сокрушительный удар в том месте, в котором она этого меньше всего ожидает.

    Услышав слово «Британия» Дениц с Редером насторожились. Эти джентльмены с Острова туманов были для них основным противником. Постулат «Британия – главный враг» помнил каждый немецкий моряк. И если армия, кайзеровская или гитлеровская, готовилась воевать в первую очередь с Францией и Россией, то флот – только и исключительно с Британией. Ну, и немножко с САСШ.

    – Ну-ка, ну-ка, Герман, – оживился Гитлер, уже забывая о своей недавней вспышке ярости, – расскажите-ка, что вы там придумали? Эти англичане и в самом деле сидят у нас как кость в горле – ни выплюнуть, ни проглотить…


    16 марта 1942 года, утро. Ленинградская область, станция Ульяновка

    Генерал-майор осназа Вячеслав Николаевич Бережной

    – Товарищи, – я обвел взглядом присутствующих на совещании командиров, – наше временное бездействие закончилось. Ставка поставила перед нашей бригадой новую боевую задачу…

    После этой преамбулы в помещении чудом уцелевшего на станционных путях немецкого штабного вагона наступила, что называется, гробовая тишина. Бои за Ульяновку были действительно ожесточенные, и впервые за все наше пребывание в этом времени бригада понесла ощутимые потери. Последний узел немецкого сопротивления был подавлен только 9 марта, несмотря на то что еще 6 марта сама станция уже находилась под контролем бригады. После потери Мги Ульяновка, расположенная в ближних тылах XXVIII армейского корпуса вермахта, оказалась для осаждающих Ленинград немцев вторым по важности железнодорожным узлом после Гатчины. Слишком много различных запасов находилось на ее территории в импровизированных складах на колесах. Утрата этих запасов сразу же ставили остатки 122-й, 96-й, 29-й пехотных дивизий в положение безоружных и голодных оборванцев.

    Первым же ударом, который, собственно, и решил судьбу операции, нам удалось захватить саму станцию вместе со всеми ее запасами. Немцы отчаянно сопротивлялись, как загнанные в угол крысы. Лишь только их командование опомнилось после нокдауна, тут же контратаки пошли одна за другой. В тот раз, на юге, кровавая каша боев за Сталино обошла нашу бригаду стороной. Отчаянно сопротивляющихся солдат Клейста добивали специально сформированные штурмовые батальоны.

    Теперь же, под Ленинградом, штурмовиков под рукой не оказалось, и Ульяновку пришлось брать нашей бригаде как лучше всех вооруженной и обученной. По крайней мере, во время нашего краткого отдыха в Кубинке боевые действия в городских условиях и штурм укрепленных пунктов на занятиях все же отрабатывались, а мотострелковые подразделения были вооружены куда лучше, чем линейные стрелковые части Красной армии. Наш взвод, даже без учета включенной в его состав одной БМП-3, мог создать перед своим фронтом такую же примерно плотность огня, как и полнокровный стрелковый батальон РККА.

    С самого же начала боев в Ульяновке подтвердилось то, что теоретически мне было известно и ранее. Еще на полях сражений русско-японской войны стало ясно, что трехдюймовое орудие обладает совершенно недостаточной мощностью снаряда для разрушения даже простейших полевых укреплений. Кроме того, пулемет в шаровой установке у стрелка-радиста Т-34 и КВ-1 обладает очень малым углом обстрела, а тот самый стрелок-радист, считай, совсем ничего не видит. Делали, короче, товарищи танкисты что могли – и за то спасибо.

    Выручили нас только Т-72, почти неуязвимые для немецкого ПТО, а также вооруженные 100-мм пушкой БМП-3. И те, и другие были способны практически с одного снаряда уничтожить любую немецкую огневую точку. Но такое применение БМП-3 было делом вынужденным – они должны были держаться подальше от вражеских позиций и стрелять издали, ибо вблизи их броня пробивалась даже немецкими «колотушками» Были, знаете ли, прецеденты. О немецких полугусеничниках в этом смысле и вовсе нельзя было сказать доброго слова. Бронирования на них считай что и не было, а поддержать атакующую пехоту они могли максимум огнем установленного на вертлюге единого немецкого пулемета.

    В этих боях мы потеряли до десяти процентов личного состава безвозвратно и примерно четверть с ранениями разной степени тяжести. При этом фактически до конца был расстрелян имевшийся запас гранат к подствольным и автоматическим гранатометам, выстрелов к РПГ, а также одноразовых «Мух» и «Шмелей» Надеюсь, товарищ Берия нас не подведет хотя бы в части самого простого – 40-мм гранат и выстрелов различного назначения к РПГ.

    По бронетехнике, за исключением немецких полугусеничников, безвозвратных потерь, по счастью, у нас не было. Все остальные повреждения на местной бронетехнике устранялись ремонтными бригадами, присланными в Ульяновку с Кировского завода. Правда, случилось это только после того, как бывшего товарища Зальцмана увезли в направлении Полярной звезды добрые люди из НКВД и на заводе появился новый директор.

    Как мне стало известно, сейчас такие же бригады рабочих с Кировского завода под Кингисеппом в срочном порядке помогают восстановить боеспособность понесшей тяжелые потери 1-й гвардейской танковой бригады генерал-майора Катукова. Потери танкистов Катукова были куда значительнее, чем у нас, – сказалось отсутствие в составе бригады мотострелковых подразделений, самоходных крупнокалиберных минометов и гаубичной артиллерии. Это еще один аргумент в пользу использования в глубоких операциях механизированных, а не чисто танковых ударных соединений.

    Насколько я помню, в нашем прошлом в течение весны-лета 1942 года советское командование снова начало формирование крупных механизированных соединений взамен разгромленных в приграничных сражениях мехкорпусов. Увы, недостаток опыта у командиров, несбалансированный состав бронетанковых частей, не устраненные дефекты техники, а самое главное – авантюризм наступательных операций не позволили тогда добиться коренного перелома в ходе боевых действий на советско-германском фронте. Дела тогда, конечно, шли лучше, чем летом 1941 года, но… В результате летних поражений под Харьковом, в Крыму и у Ростова, в степях между Доном и Волгой разразилась катастрофа, которая еще раз поставила Советский Союз на грань выживания.

    На этот раз все должно быть совершенно не так. Никаких сбитых набекрень шапок, а иначе все, что мы тут уже сделали, окажется напрасным. Надеюсь, что нам удалось внушить Сталину чувство осторожности по отношению к товарищам, которые одним махом семерых побивахом. По крайней мере, Верховный достаточно долго колебался перед тем, как дать свое разрешение на эту, последнюю в зимней кампании, наступательную операцию.

    Пустота, образовавшаяся в Прибалтике в результате окружения и разгрома 18-й армии вермахта, была по своей природе сродни тому положению, которое сложилось под Москвой осенью 1941 года, когда войска Западного фронта попали в котел под Вязьмой. Только вот ни на резервные войска из Сибири, ни на дивизии народного ополчения немцы, по известным причинам, рассчитывать не могли. По нашим данным, имеющиеся в распоряжении командования вермахта полицейские формирования эстонских и латышских националистов малочисленны, плохо вооружены и недисциплинированны. А тыловые гарнизоны немцев большею частью состоят из нестроевых солдат старших возрастов. Дело дошло до того, что передовым подразделениям Северо-Западного фронта удалось блокировать немецкий гарнизон города Остров.

    Но если дать немцам время, фюрер еще раз поскребет по сусекам, и через три-четыре недели мы получим против себя полноценный фронт, который снова придется прорывать с большим трудом и огромными потерями. А посему…

    Я отвлекся от мыслей и еще раз посмотрел на сидящих передо мной людей. Моих людей. С ними мы прошли Крым, степи Донбасса, от Старой Руссы дошли сначала до Пскова, а потом вместе приняли участие в разрыве блокадного кольца, душившего Ленинград. Рядом сидят командиры, родившиеся и в самом начале XX века, и те, что увидели свет во второй его половине. Деды и внуки – поколение победителей фашизма и их прямые наследники.

    Сдержанно-невозмутимый, непробиваемо спокойный, как Чингачгук, «недреманое государево око» в нашей беспокойной компании, старший майор госбезопасности Иса Санаев.

    Импульсивный, храбрый, любящий выпить и побалагурить «дорогой Леонид Ильич» бригадный комиссар Леонид Брежнев.

    Мое второе я, моя тень, мой начальник штаба, точный, как компьютер, гвардии полковник Николай Викторович Ильин.

    Ужас всех механиков-водителей и гроза рембата, наш технический бог и неугомонный повелитель всего, что ездит на колесах или гусеницах, военинженер 2-го ранга (гвардии майор) Марат Искангалиев.

    Чем-то похожий на старшего майора Санаева, такой же гордый, невозмутимый, как вождь апачей, мой ученик и начальник разведки нашей бригады гвардии капитан Николай Бесоев, по прозвищу Охотник за головами. Чести быть объявленным личным врагом Гитлера он пока не удостоился, но это только потому, что фюрер пока что плохо информирован.

    Начальник артиллерии бригады и командир сводного самоходного артдивизиона, бог войны, гвардии полковник Иса Искалиев. Командир танкового батальона, такой же основательно непробиваемый, как и его Т-72, гвардии подполковник Николай Деревянко, тот еще хохол, себе на уме.

    Командир первого мотострелкового батальона, коренастый, по-немецки пунктуальный и запасливый, гвардии майор Василий Франк. Пробовали тут некоторые комиссары выступать, что, мол, немец – и майор… Ну, и что, что немец? Послал я этих «некоторых» в пешее эротическое путешествие… к товарищу Санаеву. Недобитые троцкисты – это как раз по его части.

    Второй мотострелковый батальон во главе с неугомонным гвардии майором Сергеем Рагуленко, по прозвищу Слон, находится сейчас в Луге и присоединится к нам по пути во Псков. Погеройствовали ребята из второго батальона преизрядно, и потерь у них не так много, как в других подразделениях.

    Тут же и командир третьего мотострелкового батальона гвардии майор Борисов, а также «врун, болтун и хохотун» командир четвертого батальона гвардии капитан Борис Хон. Ах да, вот прибыл и последний персонаж. Рядом со старшим майором Санаевым командир комендантского батальона НКВД, капитан госбезопасности Алексей Петров. Если в рейде по вражеским тылам на марше разведчики гвардии капитана Бесоева всегда идут в авангарде, то арьергард – это всегда батальон НКВД, он же охрана штаба и последний резерв. После моих первых слов, как говорят моряки-подводники, тишина в отсеках – если бы не зима, то было бы слышно, как бьются о стекло случайные мухи.

    – Итак, товарищи, – еще раз повторил я, – командованием перед нами поставлена задача немедленно сняться с места и, следуя своим ходом, скрытно, форсированным маршем к рассвету семнадцатого числа прибыть в район сосредоточения в районе города Псков. Бойцам и командирам вплоть до командиров рот настоящую цель маршрута не сообщать. Ложная цель маршрута для сообщения личному составу и местному населению – станция Дно. Порядок марша: разведрота, танковый батальон, мотострелковые батальоны, самоходный артдивизион, штаб, рембат, санбат, арьергардный батальон. Марш на триста километров, так что необходимо полностью заправить машины и иметь дополнительный запас топлива в канистрах. Выступаем ровно в четырнадцать ноль-ноль.

    Я еще раз оглядел присутствующих.

    – Вопросы есть? Если нет, то все свободны. Времени у нас почти нет, так что работы будет много.

    Тишина тут же сменилась гулом голосов, народ начал расходиться по своим подразделениям, чтобы немедленно приступить к накручиванию хвостов. За примерно шесть часов, оставшихся до выступления, надо было дозаправить машины, еще раз все проверить, прогреть моторы, чтобы ровно в два пополудни все было готово к маршу. Ну, командиры у меня не маленькие, и эта операция у меня не первая и не последняя. Брежнев тоже куда-то намылился, причем так резко, что я едва успел прихватить его за локоть. Бойцы обойдутся сейчас и без его зажигательных речей, а вот у меня к Леониду Ильичу есть вполне конкретное дело, которое проще выполнить сейчас, чем потом.

    – Леня, – сказал я, – погоди, у меня есть к тебе дело.

    – Да? – ответил он, тормозя, как разогнавшийся по саванне носорог.

    – Леня, – снова повторил я, – моя Алена беременна.

    – А, что?! – даже невооруженным глазом было видно, как в голове у нашего бригадного комиссара сцепляются шестеренки. – Так это очень хорошо, поздравляю, – наш будущий генеральный секретарь потер руки. – Кстати, Слава, после того как все закончится, это дело надо будет обмыть!

    Ну вот, кому что, а Леониду Ильичу – обмыть. Потом обмоем, когда отойдем на переформирование, ибо в боевой обстановке – чревато.

    – Товарищ бригадный комиссар, – сказал я строго, – обмыть мы это дело всегда успеем. Сейчас разговор о другом…

    – Да? – не понял Брежнев. – О чем же?

    – Леня, – сказал я, – фронт не место для беременной женщины. Мы, мужики, каждый день можем ходить туда, а потом обратно. А вот нашим женщинам, какими бы крутыми они себя ни мнили, а тем более беременным быть там не положено.

    Я огляделся вокруг. Пока мы болтали, помещение опустело, и я сказал вполголоса:

    – Товарищ Брежнев, скажу тебе как комиссару. Это не просто марш. Там, под Псковом, уже сосредоточились наши старые приятели, 1-й и 2-й гвардейские кавкорпуса. Как только, так сразу… Ага, «гремя огнем, сверкая блеском стали»

    – Понятно, – присвистнул Брежнев, – повеселимся. Кто еще знает?

    – Я, Санаев, Ильин, а вот теперь и ты, – ответил я. – Комбаты узнают об операции за шесть часов, все остальные за час.

    – Понятно, – еще раз повторил Брежнев, сдвигая на затылок шапку, – только я твою Алену хорошо знаю – она в тыл не поедет.

    Я прищурился.

    – Даже если ты как комиссар дашь ей партийное задание сопровождать наших раненых в наш бригадный госпиталь в Евпатории? Мы тут наломали столько дров, что командование позволило мне этот маленький каприз – лечить наших раненых в нашем же госпитале. Во избежание, так сказать, неконтролируемого расползания информации. Санитарный поезд уже ждет на станции Мга, заодно он прихватит самых тяжелых из бригады Катукова. И детишек из Вырицы. Не чужие, чай, люди.

    – Ясно, – сказал «дорогой Леонид Ильич» – Удружил ты мне, Слава, удружил. Свалил на меня свои семейные проблемы.

    – Леня, – ответил я, – комиссар – это звучит гордо. Семейная проблемы бойцов и командиров – это и есть главная забота комиссара. Чтобы ничто не отвлекало нас от подвигов во славу Родины.

    – Хорошо, – кивнул товарищ Брежнев, – приказ написал?

    – Вот, – я достал из планшета лист бумаги. – Все чин чинарем: «Откомандировать военврача 3-го ранга Лапину-Бережную…» Ага, «для сопровождения ранбольных в расположение спецгоспиталя № 1» Вот дата, подпись. Ставь свою визу, что не возражаешь, и вперед.

    – Ясненько, – сказал комиссар, – Иса знает?

    – Да, – ответил я, – и не возражает.

    Брежнев вздохнул и забрал у меня приказ.

    – Пойду, Слава, попробую решить твою проблему. Только жена у тебя упрямая. Угораздило же тебя…

    – Я, знаешь, тоже не подарок, – ответил я комиссару, – так что можно сказать, что два сапога пара. Один – правый, другой – левый…

    С Аленой мы увиделись уже перед самым ее отъездом. Леонид Ильич поработал на славу, все прошло тихо. Обнялись, ничего не говоря, постояли пару минут. Потом я ее поцеловал в лоб и отпустил – пусть живет. А наше дело будет трудное и кровавое.


    18 марта 1942 года, утро. Аэродром ЛИИ ВВС в Кратово. База авиагруппы осназа РГК

    Все произошло так внезапно, что и генеральный конструктор Семен Алексеевич Лавочкин, и вся его команда из ОКБ-21, работавшая по теме, условно именуемой «ЛаГГ-5» вот уже несколько дней были в шоке. Тихое и скрытое сопротивление, оказываемое в верхах НКАП созданию варианта истребителя ЛаГГ-3 с мотором М-82, постепенно переросло в неприкрытый прессинг, за которым стоял прямой конкурент Лавочкина, авиаконструктор Яковлев, бывший по совместительству замнаркома авиационной промышленности и референтом товарища Сталина по авиационным вопросам. Своим привилегированным положением Александр Сергеевич пользовался мастерски, и от рассказываемых им вождю сказок пострадал не один Лавочкин. Досталось от него всем конструкторам: и Петлякову, и Туполеву и Поликарпову Товарищ Яковлев, расчищая производственные мощности для своих детищ, не брезговал при этом никакими грязными приемами, используя административный ресурс.

    Но вот однажды где-то высоко-высоко, куда залетает не каждая увешанная звездами или ромбами птица, вдруг прогремел нежданный гром, и положение непризнанных гениев из ОКБ-21 изменилось до неузнаваемости. Еще вчера гонимые и униженные, отлученные от аэродрома и готовящиеся отправиться в ссылку на Тбилисский авиазавод, сегодня они вместе со своим детищем вдруг оказались в святая святых советской авиационной науки – на летном поле аэродрома ЛИИ ВВС в Кратово.

    Предвестником перемен стал капитан НКВД Давыдченко, прибывший сутки назад на Горьковский авиазавод № 21 во главе команды из двух десятков бойцов на трех тентованных грузовиках ЗиС-5 и трофейном штабном автобусе «Мерседес» Из бумаги, предъявленной директору завода и подписанной самим товарищем Сталиным, следовало, что инженерно-конструкторский и технический состав ОКБ-21 вместе с экспериментальным изделием ЛаГГ-5 должны немедленно отбыть из Горького, но не в Тбилиси, а совсем в другом направлении – в Кратово, в распоряжение ЛИИ ВВС.

    Перепуганный директор завода Паншин, конечно, тут же попытался дозвониться в НКАП Шахурину и выяснить смысл всего происходящего. Пообщавшись с секретарем наркома, он вдруг неожиданно узнал, что Алексей Иванович к телефону подойти сейчас не может, ибо в настоящий момент беседует со следователем, а его заместитель, товарищ Яковлев, отстранен от должности в наркомате авиационной промышленности и вместе со всем своим КБ уже переведен на казарменное положение.

    По тогдашним советским реалиям, такой исход посещения наркомата людьми из конторы на Лубянке считался «легким испугом» ибо следственная группа расследовала широкомасштабный обман высшего руководства страны, факты очковтирательства и многочисленных приписок.

    Пока перепуганный насмерть директор нервно хлебал валерьянку и глотал валидол, с ужасом вспоминая, что в свое время по поручению того же Яковлева он прессовал истребитель И-180 конструктора Поликарпова, рабочие и техники ОКБ-21, действуя под присмотром бойцов из спецгруппы НКВД, приступили к частичной разборке опытного образца самолета.

    После того как рабочие отстыковали плоскости и сняли винт, хвост истребителя был погружен в кузов одного из грузовиков и закреплен за стойку хвостового колеса. Еще полчаса, и только очень опытный глаз смог бы разглядеть боевой самолет под грудой брезента. В другую машину сложили отстыкованные плоскости, винт и весь необходимый техникам и рабочим инструмент, после чего конструктора-техники-рабочие погрузились в автобус, а бойцы НКВД заняли свое место на скамейках третьего ЗиС-5.

    Небольшая автоколонна выехала с территории летно-испытательной станции авиазавода № 21 на закате. По трассе через Владимир до поселка Стаханово было примерно четыреста километров. Ехали всю ночь, три раза останавливаясь для дозаправок в Вязниках, Владимире и Ногино. В тускло освещенном и промерзшем насквозь салоне автобуса, откинувшись на спинки сидений и закутавшись в полушубки, дремали инженеры и техники. Среди всего этого сонного царства сон не шел лишь к одному человеку Им был сам генеральный конструктор Семен Лавочкин. Уж слишком неожиданными и энергичными были эти внезапные ночные сборы. И еще было непонятно – к добру ли они… А если учесть, что аэродром в Кратово был помечен на немецких картах как «осиное гнездо» поскольку там базировалась авиагруппа осназа, то мысли в голову товарищу Лавочкину приходили самые разные.

    Капитан НКВД Давыдченко от вопросов Лавочкина решительно уклонялся, ссылаясь на то, что его задача – лишь как можно быстрее доставить его и членов его КБ вместе со всеми их причиндалами на аэродром в Кратово. А вот конкретную задачу им будут ставить совсем другие люди. Это и радовало, и пугало. Судя по тому, что происходило сейчас в наркомате, было ясно, что всесильный Яковлев вдруг стал одним из многих. А на него, на Лавочкина и на его истребитель с мотором воздушного охлаждения сделана какая-то весьма серьезная ставка. Большинство людей пугаются неизвестного. Семен Алексеевич отнюдь не был исключением из этого правила. Да, он верил в себя, своих помощников и в созданную им машину, но как говорится, кому много дано, с того много и спросится.

    На аэродром ЛИИ ВВС колонна прибыла примерно через час после рассвета. Сам Лавочкин уже один раз был здесь, примерно месяц назад, и сразу узнал встречающих. Справа и слева само собой особисты. А чуть впереди собственной персоной генерал-майор Голованов, командующий авиацией дальнего действия, и командир авиагруппы осназа полковник Хмелев. Люди, понимающие в авиации и пользующиеся абсолютным доверием товарища Сталина. Чуть позади еще двое: известные всей стране гвардии капитан, пардон, уже майор Покрышкин и подполковник Железняк, про которого штатный летчик-испытатель ОКБ-21 Василий Мищенко, увидев портрет в газете, говорил, что это никакой не Железняк, а сам сын товарища Сталина – Василий.

    «Приехали! – подумал Лавочкин. – Теперь понятно, откуда ветер дует»

    – Доброе утро, товарищ Лавочкин, – генерал-майор Голованов приветствовал прибывшего авиаконструктора, – а мы вас тут заждались. Как добрались, надеюсь, все нормально?

    – Спасибо, товарищ генерал-майор, – ответил Лавочкин, – добрались без приключений.

    – Это хорошо, – сказал Голованов и посмотрел на своего соседа. – Сейчас полковник Хмелев объяснит стоящую перед вашим КБ боевую задачу…

    – Семен Алексеевич, – полковник Хмелев начал говорить неожиданно тихо, но при этом не менее внушительно, чем громогласный генерал Голованов, – с прошлого вашего визита к нам вы уже знаете, кто мы и откуда, поэтому давайте обойдемся без лишних преамбул. Договорились?

    – Хорошо, товарищ полковник, – кивнул Лавочкин, уже понимая, что сейчас ему скажут нечто такое, от чего в его жизни, возможно, многое изменится. Для того чтобы известить его, что он и его ОКБ-21 бездельники и неудачники, не надо было тащить их в Кратово. Достаточно было, как и планировалось, отправить их в Тбилиси, или еще куда подальше…

    – Тогда начнем, Семен Алексеевич, – полковник Хмелев достал из планшета сложенный вчетверо лист бумаги. – Первое, что я хотел бы вам сказать, это то, что установив двигатель М-82 в фюзеляж истребителя ЛаГГ-3, вы как конструктор находитесь на правильном пути. Именно такой, чисто пушечный истребитель с мощным двигателем воздушного охлаждения и нужен сейчас позарез нашей авиации. Не скрою, что именно мы с товарищем Головановым порекомендовали товарищу Сталину обратить особое внимание на ваш самолет. Требования, можно сказать, взаимоисключающие. Машина должна пойти в серию как можно скорее, и производиться должна как можно более полная модификация истребителя, наилучшим образом приспособленная к боевому применению.

    Полковник перевел дух.

    – Поэтому в вашем распоряжении, – сказал он, – будут все ресурсы ЛИИ ВВС, аэродинамическая труба ЦАГИ и помощь наших технических специалистов. А это, поверьте мне, дорогого стоит. Параллельно товарищ Швецов, забросив все прочие дела, будет совершенствовать двигатель М-82. Для того чтобы избежать претензий боевых летчиков на неудобство в бою, вместе с вашими штатными летчиками-испытателями новую машину будут облетывать майор Покрышкин и подполковник Железняк. Поверьте мне, товарищ Лавочкин, это очень хорошие летчики. Вот, держите, – и полковник передал конструктору тот самый лист бумаги, который держал в руках, – тут все наши предложения и пожелания по тем изменениям, которые должны быть внесены на первом этапе в первоначальную конструкцию вашего истребителя.

    Лавочкин развернул бумагу и впился в нее глазами. По мере прочтения морщины на его лбу постепенно разглаживались.

    – Вы сказали, что это ваши пожелания на первом этапе? – спросил конструктор. – А что, будут еще какие-то этапы?

    – Да, Семен Алексеевич, – коротко ответил полковник Хмелев, – чтобы напрасно не мучить вас, скажу, что ваш цельнодеревянный Ла-5, который мы имеем честь здесь наблюдать, впоследствии за восемь лет эволюционировал в цельнометаллический Ла-11, лучше вооруженный и оборудованный более совершенной модификацией мотора М-82. Но сейчас из-за дефицита авиационного алюминия об этом пока не может быть и речи. Составляя эти требования, мы, как я уже сказал ранее, исходили из параметров «как можно более совершенный самолет за минимальное время и максимальной партией» В настоящий момент люфтваффе находится, если так можно сказать, в контуженом состоянии. Но к лету немцы снова наберут силы, и мы ожидаем большую драку за господство в воздухе. К началу июня нам нужно суметь преподнести птенцам Геринга большой и весьма неприятный сюрприз.

    – К началу июня? – с недоверием переспросил Лавочкин.

    – Именно так, сроки очень сжатые, – кивнул Хмелев, – но поскольку речь идет лишь о модификации уже готового истребителя, с нашими подсказками и поддержкой задание это считается вполне выполнимым. Вам все понятно, Семен Алексеевич?

    – Понятно, – кивнул Лавочкин, пряча сложенный лист в карман. – Когда и где можно приступать к работе?

    – Приступать к делу надо немедленно, – вместо полковника Хмелева ответил генерал-майор Голованов, – к вашему рабочему ангару вас сейчас проводят. Там уже все оборудовано. В случае каких-либо проблем или задержек обращайтесь прямо ко мне, в любое время дня и ночи. К первому апреля ваша новая машина должна уже пойти в серию.


    19 марта 1942 года, полдень. Мурманск, Полярное (Североморск), лидер «Ташкент»

    Командир корабля, капитан 2-го ранга Василий Николаевич Ерошенко

    Да, Север – это не наше Черное море. Тут, говорят, лето точь-в-точь как наша крымская зима. Ну, почти точь-в-точь. И море тут седое, суровое, и все не как у нас. А вот Кольский залив Северную бухту в Севастополе напоминает один в один. Разве что размером побольше, и такой совсем закрытой со стороны моря якорной стоянки, как в Ваенге, в Севастополе нет. Сейчас, правда, Ваенга отдана под стоянку англичанам. После прихода конвоя там творятся самые настоящие Содом и Гоморра, а наш Северный флот теперь базируется в Полярном.

    Мы теперь тоже североморцы. По крайней мере до конца войны лидеры «Ташкент» и «Харьков» получили прописку на Северном флоте. За прорыв из Черного моря на Север через Атлантику команды наших кораблей были представлены к правительственным наградам. Командиры кораблей и комиссары будут награждены орденами Ленина, прочий командный состав орденами Красной Звезды, а рядовые краснофлотцы медалями «За отвагу» И правильно. И переход через Атлантику был совсем не легким, и важная стратегическая задача усиления нашего Северного флота была решена практически без потерь.

    Как и чем наградили товарищей потомков – нам неизвестно. Общаемся мы с ними в неслужебной обстановке мало. И это понятно – секретность. Находясь в оперативном подчинении командующего Северным флотом контр-адмирала Головко, по большому счету эти корабли из будущего считаются резервом Главного Командования, и решение по ним принимает лично товарищ Сталин. Таким вот особым решением были задержаны в портах Исландии и прямой конвой PQ-13, и обратный – QP-9. Метеорологи предрекают грандиозный шторм, с которым, как известно, шутки плохи и воевать бессмысленно.

    Вчера вечером на борт был доставлен пакет из штаба флота. Командованием нам поручено задание особой важности. В течение ночи с 18 на 19 марта мы должны принять на борт груз специального назначения вместе с его сопровождающими, после чего доставить все в Нью-Йорк. Ну, нам не впервой, задача понятная, наш «Ташкент» в том числе и под огнем противника уже возил боеприпасы и людей и в Одессу, и в Севастополь.

    Погрузка шла всю ночь. Грузом оказались небольшие, но очень уж тяжелые ящики, похожие на ящики из-под боеприпасов. Двести пятьдесят тонн всего. И мне, и моему комиссару товарищу Коновалову было очевидно – что именно грузится на борт в такой спешке и в обстановке чрезвычайной секретности. В противном случае просто не было бы смысла гонять через океан не пароход с его необъятными трюмами, а быстроходный и хорошо вооруженный военный корабль. Не все то, что нам нужно для войны с фашистами, американские буржуи готовы поставлять по так называемому ленд-лизу. Самые ценные и необходимые материалы и оборудование по-прежнему продаются Советскому Союзу исключительно за золото. Как говорил в свое время товарищ Ленин, «если мы предложим буржуям достаточно денег, то они продадут нам даже веревку, на которой мы их потом повесим»

    Никаких других особых причин для нашего похода в Нью-Йорк и обратно просто нет. Наш корабль – самый современный, быстроходный и хорошо вооруженный в своем классе во всем Рабоче-Крестьянском Красном флоте, за исключением, может быть, крейсера «Молотов» на котором даже имеется своя радиолокационная станция ПВО «Редут-К» Но мы не крейсер, а всего лишь лидер эсминцев, хотя нам радар бы тоже не помешал. У потомков, говорят, мол, эти самые радары только посуду на камбузе не моют, чуть ли не у каждого орудия там своя отдельная система управления.

    Именно по причине несовершенства систем управления нашей зенитной артиллерии в этот поход мы идем не в полном одиночестве. Как следует из того же пакета, с целью обеспечения нашей противовоздушной и противолодочной обороны до острова Ян-Майен нас будут сопровождать сторожевые корабли потомков «Сметливый» и «Ярослав Мудрый» Защита вполне серьезная и к тому же необходимая, ведь люфты, как выражаются потомки, тут на Севере хоть и сильно потрепаны, но до конца не уничтожены. А мы уже не раз видели эти корабли в деле. Эффект применения зенитных ракет и наводящихся радаром пушек впечатлял до глубины души и запомнился надолго, если не навсегда.

    Вот и сейчас на «Сметливом» и «Ярославе Мудром» кипит такой же предпоходный аврал, как и у нас. Надо обогнать шторм, да так, чтобы корабли потомков сумели вернуться до его начала. А потому покинуть Кольский залив мы должны как можно быстрее. Девятьсот миль туда, девятьсот обратно на крейсерской скорости в восемнадцать узлов. За четверо суток с небольшим потомки должны успеть обернуться. Мы же на «Ташкенте» к двадцать четвертому марта планируем быть уже у берегов Ньюфаундленда.

    Да, и еще одно событие. Ночью с места стоянки тихо и незаметно исчезла большая подводная лодка потомков «Северодвинск» Мы даже не знаем, связано ли это как-то с нашим рейсом в Америку. Секретность высочайшая, у нас эту лодку даже называют «Летучим голландцем» В штабе флота говорят, что кап-раз Верещагин получает приказы напрямую от товарища Сталина, а контр-адмирала Головко ставят в известность лишь о самом факте получения этого приказа. Правильно: чем меньше знаешь – тем крепче спишь. Да и лучший способ сохранить тайну – сократить до минимума круг лиц, ее знающих. Да и бывает этот странный подводный корабль здесь крайне редко, тихо приходит, берет на борт снабжение и так же тихо уходит. Действительно, самый настоящий «Летучий голландец»


    Тогда же. Баренцево море, тридцать миль к северу от Кольского залива, АПЛ «Северодвинск»

    Командир корабля капитан 1-го ранга Владимир Анатольевич Верещагин

    Приказ Сталина прост и однозначен. Лидер «Ташкент» должен дойти до Нью-Йорка, несмотря ни на что. По данным разведки, не исключены вооруженные провокации со стороны американцев, и особенно англичан. Без Черчилля британскую политику ломает и колбасит. Есть даже подозрение, что во внутриполитической лондонской грызне верх смогут взять прогерманские круги, готовые заключить союз с Гитлером.

    Даже сейчас, когда Британия по-прежнему считается членом антигитлеровской коалиции, не исключены приказы английским подлодкам атаковать корабли, идущие под советскими флагами. Если в нашем прошлом американцы топили советские транспорты на Тихом океане, сваливая все на японцев, то почему в Атлантике то же самое не могут проделать британцы? Ведь все будет списано на «пиратствующие в Атлантике волчьи стаи адмирала Деница»

    В связи с этим мы должны обеспечить «Ташкенту» скрытное сопровождение до самой гавани Нью-Йорка и топить любую подводную лодку или надводный корабль, пытающиеся занять по отношению к «Ташкенту» позицию, выгодную для атаки. Ну, и шальные немецкие субмарины тоже нельзя снимать со счетов. Именно так, нарвавшись на торпедный залп U-456, в нашем прошлом 2 мая этого года и погиб перевозивший золото британский крейсер «Эдинбург» Сейчас количество золота на борту «Ташкента» во много раз больше, а политические риски и возможная цена неоплаты заказов значительно выше.

    После того как будет выполнена задача по сопровождению «Ташкента» мы скрытно высадим на американском берегу находящуюся у нас на борту «группу бойцов невидимого фронта» и тихо удалимся на другую сторону Атлантики по направлению к Бискайскому заливу. В прибрежной зоне Европы у нас есть еще и другие, не менее секретные и ответственные с политической точки зрения задания. Причем я даже еще и не знаю, какие. В моем сейфе запечатанные сургучом пакеты лежат отдельной стопочкой, и разрешение на их вскрытие должен давать лично Сталин.

    Потом, по пути домой, когда основные миссии будут выполнены, мы немножечко «похулиганим» на немецких коммуникациях у берегов Норвегии. Главное, чтобы цель стоила потраченных на нее боеприпасов. А то стоящие у нас на вооружении тепловые торпеды «Физик» и в наше время стоили бешеных денег и выпускались малыми сериями. Отчетность по расходу боеприпасов у нас строжайшая.

    В нашем случае использование торпед из будущего оправдано только для выполнения основных миссий, или для потопления подвернувшегося крупного боевого корабля, большого транспорта с боеприпасами или войсками, а также груженного бензином танкера. Но, так сказать, официально мы имеем право топить немецкие корабли не далее тысячи морских миль от Мурманска, поскольку в любой другой точке Мирового океана нас никогда не было и быть не могло.

    Такая вот у нас насквозь секретная жизнь, тайна, завернутая в секрет, с грифом «Перед прочтеньем сжечь» Если все остальное новоприобретенное богатство, включая танки, реактивные самолеты, дизельную подлодку и авианесущий крейсер, Сталин не стесняется показывать во время боевых действий, то атомная подлодка пока не засвечена и остается козырным тузом в рукаве… Пока «Алроса» водит за собой эскадру крейсерских лодок СФ, рвет немецкие морские коммуникации и увеличивает свой личный счет, участь «Северодвинска» – оставаться в тени. Наградами нас, конечно, тоже не обходят, но вряд ли мы когда-то сможем рассказать своим внукам, как именно и где их дедушки заработали свой «иконостас» Ибо, как я уже говорил, нас там никогда не было и быть не могло.

    Хоть мы еще ни разу по-настоящему не сходили на берег, могу сказать, что дети и внуки у нас тут будут – это само собой разумеется. Вот только свернем окончательно шею германскому фашизму и сделаем так, чтобы его место потом не смог занять американский империализм. А иначе вся наша работа будет насмарку.

    Все, акустики докладывают, со стороны Кольского залива шум винтов. Судя по сигнатуре, это «Ташкент» в сопровождении двух наших СКР. Началось.


    20 марта 1942 года, поздний вечер. Ленинградская область, деревня Моглино

    Генерал-майор осназа Вячеслав Николаевич Бережной

    Псковская область. Точнее, Ленинградская область – Псковская область появится лишь в 1944 году. Леса. Болота. Редкие деревеньки. И прямое, как стрела, «шоссе» на Ригу, в наше время именовавшееся автодорогой А-212. Первого марта, когда внезапным ударом был взят Псков, советские войска основным рубежом обороны сделали протекающую через город реку Великую. При этом передовые части Красной армии продвинулись на запад еще на десять-двенадцать километров, заняв деревню Моглино и одноименную железнодорожную станцию. Ближайший немецкий гарнизон располагался в Изборске, но его пока никто не тревожил, поскольку основные силы Северо-Западного фронта были развернуты на выгодных для обороны рубежах в пятнадцати – двадцати километрах южнее железной дороги Псков – Дно – Старая Русса.

    В последнюю неделю положение на фронте радикально изменилось. На левобережном плацдарме, за исключением частей 236-й стрелковой дивизии из состава Северо-Западного фронта и нашей бригады, были сосредоточены и оба гвардейских кавалерийских корпуса. Три недели назад они уже «ассистировали» нам при прорыве немецкого фронта от Старой Руссы по направлению к Пскову. Оба корпуса за последнее время понесли немалые потери в людях, конском поголовье и технике, но все еще сохраняли боеспособность. И это при том, что кавалерийские части расформированной 47-й армии были «раскулачены» как раз в их пользу Такое решение было принято для того, чтобы еще не бывавшие на фронте новички, влившись в ряды закаленных в боях ветеранов, могли как можно быстрее перенять их боевой опыт. Полнокровный кавалерийский корпус – это страшная сила. Если бы в январе, при нашем прорыве из Крыма, вместе с нами шли бы кавалеристы Белова и Плиева, то для немцев «веселья» в степях Северной Таврии было бы куда больше.

    С Павлом Беловым и Иссой Плиевым я с моим начштаба полковником Ильиным встретились как старые знакомые. И я был очень рад этой встрече. Из глубоких рейдов в тыл противника не всегда возвращаются живыми даже генералы. Достаточно вспомнить хотя бы Льва Михайловича Доватора, светлая ему память. Не успели мы поздороваться и пожать друг другу руки, как вдруг в штабном кунге, подобно чертику из табакерки, появился наш «дорогой Леонид Ильич»

    – Товарищи генералы, – громко и торжественно произнес он, – а знаете ли вы, что вчера вечером, 19 марта 1942 года, в Демянском котле капитулировали части 2-го армейского корпуса вермахта?

    – Ну, вот и все, – подумал я, – песец котенку – то есть гитлеровской "Крепости Демянск". Похоже, что немцев окончательно добили, если не атаки частей Красной армии, то голод, холод, нехватка боеприпасов. А также постоянные артобстрелы тылов из тяжелых дальнобойных орудий. Теперь командование Красной армии, установив контроль над Демянском и окрестностями, получило в свое распоряжение важнейший узел шоссейных и железных дорог, крайне важный в этом бедном коммуникациями регионе. Опять Гитлеру половичок грызть? У него у бедного от такой диеты уже изжога, наверное. Мелочь, черт возьми, а приятно…»

    Я смотрел на посветлевшие лица товарищей. В этой победе была и их доля участия. А мысли мои, тем временем бежали дальше, как говорится, от общего к частному.

    Теперь, думал я, высвободившаяся 34-я общевойсковая армия переходит в резерв Верховного Главнокомандования, и после пополнения и переформирования может быть использована для последующих активных действий. Командует армией, если мне память не изменяет, хорошо известный в нашей истории генерал-майор Николай Берзарин. Да-да, тот самый генерал Берзарин, который в 1945 году стал первым советским комендантом Берлина, и чья 5-я гвардейская армия брала в столице нацистской Германии штурмом правительственный квартал, и водружала над Рейхстагом Знамя Победы.

    Конечно, на обстановку в районе Пскова это, несомненно приятное, событие особого влияния не оказало. Только вот такие, с виду неосязаемые категории, как моральное состояние и боевой дух войск, по словам наших политработников, «поднялись на недосягаемую высоту»

    Брежнев дотянулся до радиостанции и включил ее. Левитан, зачитывая сводку Совинформбюро, оторвался по полной программе, перечисляя номера и названия разбитых и плененных немецких дивизий. Пусть даже после кровопролитнейших боев численность каждой дивизии не превышала и полнокровного батальона – это было не важно. Важно то, что враг в очередной раз был разбит, а победа осталась за нами.

    – Итак, товарищи, – сказал я после того, как Левитан окончил читать сводку и по радио зазвучали бодрые военные марши, – нас можно поздравить с успехом. Но, – я подошел к карте, которую расстелил на столе полковник Ильин, – в ближайшее время мы должны еще раз порадовать советский народ и до крайности огорчить немецкого фюрера и его прихлебателей.

    – Рига? – с ходу определил генерал Белов, едва бросив на карту взгляд.

    – Она самая, Павел Алексеевич, – кивнул я и задал встречный вопрос: – Готовы?

    – Всегда готовы, – бодро ответил Белов, – как пионеры…

    В кунге наступила тишина. Белов с Плиевым некоторое время внимательно разглядывали расстеленную перед ними карту. В принципе, грамотным командирам не надо было лишних слов – значки и линии на карте, кажущиеся непосвященным китайской грамотой, говорили им о многом. Уж я-то точно мог увидеть на карте этапы запланированной операции, привязанные к местности и некоему часу Ч.

    Для проведения операции «Альтаир» были выделены мехбригада осназа и два почти полнокровных гвардейских кавкорпуса. Кроме того, на псковский аэродром Пески переброшена наша вертолетная группа, и вместе с ней десантный батальон осназа полковника Маргелова, уже отличившийся при захвате Любани. Соседи справа тоже не будут сидеть без дела. Ленинградский фронт нанесет вспомогательный удар от Нарвы на Таллин гвардейской танковой бригадой генерал-майора Катукова и 6-м кавалерийским корпусом генерал-майора Гусева.

    По данным разведки, противнику пока не удалось сколь-нибудь значительно усилить свою группировку в Прибалтике. Лежащее за Изборском до самой Риги пространство на языке военных характеризовалось двумя словами – «оперативная пустота»

    Но главной целью операции был все же не Таллин, а Рига. Этот город не только являлся важнейшим узлом коммуникаций, но еще и местом, где по приказу Гитлера расположилась штаб-квартира рейсхкомиссариата «Остланд» Это означало и то, что политика в предстоящей операции будет иметь едва ли не меньшее значение, чем стратегия.

    Вслед за армейскими частями на территорию Латвии и Эстонии придут подразделения и следственные органы НКВД. Все будет так же, как уже было в Крыму – или я плохо понимаю товарища Сталина и Лаврентия Берию. Надо же будет весьма любознательным сотрудникам советских карательных органов разобраться и узнать – кто восемь месяцев назад встречал цветами и бутербродами с маслом немецких «освободителей» Кто вырезал семьи советских командиров, кто добивал наших раненых, кто убивал евреев, кто, высунув язык, бегал в ГФП и стучал на всех, кто сочувствовал коммунистам. И будет этим пособникам фашистов воздаяние по их кровавым делам, и да восторжествует принцип справедливости и неотвратимости наказания.

    Как говорил великий Суворов, «недорубленный лес вырастает» Пусть Новая Земля заговорит по-эстонски, а остров Врангеля – по-латышски, но маршей ветеранов СС ни в Риге, ни в Таллине не будет. Как не будет бесновалищ вокруг памятника нашим погибшим воинам и истерик бывших секретарей горкомов и райкомов партии, которые, по их словам, всю жизнь ненавидели советскую власть и партию, в рядах которой они сделали карьеру.

    Понятно, что именно для этого здесь понадобится товарищ Маргелов. Ни верхушка оккупационной администрации, ни местные квислинги, ни так называемая «команда Арайса» ни прочая антисоветская сволочь, которой сейчас переполнена Рига, не должны успеть сдристнуть на Запад. Отловить, осудить, привести в исполнение…

    Все это было отдельно и подробно изложено в специальном секретном приложении к плану операции, о котором не следовало знать никому, кроме меня и товарища Санаева. Это была, конечно, программа-максимум. Но с учетом привлеченных средств, а также в связи с тем, что противник не располагает иными силами, кроме тыловых гарнизонов, полицейских и карательных частей, все должно получиться в лучшем виде.

    Как говорил сын турецкоподданного Остап Ибрагим Сулейман Берта Мария Бендер-бей, «как в лучших домах Филадельфии»

    Оставался только один вопрос, который на этот раз задал Исса Плиев:

    – Когда?

    – Завтра, – коротко ответил я, – время Ч назначено на двадцать ноль-ноль по Москве. Сверим часы, товарищи.

    Теперь самое главное, чтобы враг раньше времени ничего не понял и не сбежал ненароком, а то ведь свинтят, гады, лови их потом по разным там америкам и канадам…


    21 марта 1942 года, утро. Рейхскомиссариат «Остланд» Рига. Рижский замок

    Присутствуют: рейхскомиссар рейхскомиссариата «Остланд» обергруппенфюрер СА Генрих Лозе, генеральный комиссар округа «Леттленд» оберштаффельфюрер СА Отто-Генрих Дрекслер, начальник военной администрации рейхскомиссариата «Остланд» обер-группенфюрер С С Фридрих Еккельн, бригаденфюрер СС Петер Хансен


    – Я собрал вас, – туша рейсхкомиссара Лозе высилась над столом подобно неолитическому мегалиту, – для того, чтобы сообщить крайне неприятное известие – нашей 18-й армии как организованной силы более не существует. Попытка частей XXVIII армейского корпуса прорваться из окружения в направлении Ревеля закончилась его полным разгромом. Мне сообщили, что авиаразведка нашего доблестного люфтваффе, – Лозе поморщился, – или точнее, то, что от него осталось, обнаружила перемещение большевистских резервов в направлении Пскова и Ямбурга. Танки и много кавалерии. Вы не хуже меня знаете численность наших тыловых гарнизонов. Того, что мы наскребли по гарнизонам и собрали у Нарвы и Изборска, до поры до времени хватало. Но только пока против них было лишь боевое охранение, а основные силы красных были развернуты в направлении Ленинграда. Теперь все изменилось.

    Лозе сделал паузу.

    – Этой ночью у меня состоялся разговор с рейхсминистром по восточным территориям Альфредом Розенбергом. Войск для защиты территории рейхскомиссариата от большевистских орд нет и не предвидится. Финны тоже ничем не могут нам помочь, так как ожидают русское наступление в Карелии. После поражений этой зимы вермахт и ваффен СС обескровлены.

    В связи со всем изложенным, наш фюрер сменил свою точку зрения на участие неполноценных народов в нашей эпохальной борьбе с большевизмом. Благо Советы летом так и не успели провести здесь свою мобилизацию. Нам приказано мобилизовать местный сброд и попытаться сформировать из него полноценные воинские части. Латыши, эстонцы, литовцы будут сражаться с русскими, так как возвращение комиссаров для них будет подобно смерти.

    В гробовой тишине рейхскомиссар вышел из-за стола и, шаркая ногами, подошел к окну. Отдернув тяжелую светомаскировочную штору, Лозе долго смотрел куда-то вдаль. Мертвенно-серый свет пасмурного прибалтийского утра проник в кабинет.

    – Тишина, царящая сейчас за окном, – сказал он, – не более чем иллюзия. Где-то там, на востоке, собираются кровожадные большевистские орды, готовые уничтожить европейскую цивилизацию. События этой зимы показали, что начиная наш поход на восток, мы, немцы, серьезно недооценили злобу и животное упорство этих недочеловеков и переоценили наши силы. Сейчас у меня такое чувство, господа, будто меня выставили голым на мороз.

    А посему, – Лозе резко повернулся к присутствующим, – рейхсминистр Розенберг приказал сформировать из местного контингента добровольческий легион территориальной обороны «Остланд» Не пугайтесь слова «добровольческий» Мы должны провести тотальную мобилизацию всего мужского населения в возрасте от четырнадцати до шестидесяти лет. У этих недочеловеков будет право добровольно выбрать, где им издохнуть: на фронте от рук большевиков или в тылу на наших шахтах или рудниках. Никакой жалости и никакого снисхождения. Ни латышам, ни эстонцам, ни литовцам не будет никакого места в будущем Тысячелетнем рейхе. Лишь ничтожная часть из них пригодна для германизации. А посему чем больше мы их уничтожим в ходе этой войны, тем проще будет решать эту проблему потом. В первую очередь мы должны позаботиться об уничтожении местной интеллигенции. Журналистами, врачами, адвокатами и учителями должны трудиться только те, в чьих жилах течет истинно арийская кровь.

    Лозе вернулся к своему столу и опустился в отчаянно скрипнувшее кресло.

    – Положение очень серьезное, а поэтому легион «Остланд» необходимо сформировать в самые кратчайшие сроки. Директива о проведении тотальной мобилизации мною уже подписана. Руководить мобилизацией призывного контингента на территории рейхскомиссариата входит в обязанности начальника военной администрации обергруппенфюрера СС Фридриха Еккельна.

    Рейхскомиссар посмотрел на своего подчиненного. Несмотря на то что уже много лет прошло с Ночи длинных ножей, в руководстве Третьего рейха все еще сохранялся глубокий и застарелый антагонизм между «коричневыми» в форме штурмовых отрядов СА и «черными» в форме отрядов партии СС. Само руководство рейха в лице Адольфа Гитлера и его ближайшего окружения мастерски пользовалось таким положением для контроля ситуации в рядах НДСАП и ведения разного рода внутрипартийных интриг. Вот и при создании рейхскомиссариатов к их руководящим кадрам, набранным из функционеров СА, были приставлены подчиняющиеся рейхсфюреру Гиммлеру опекуны и кураторы из структур С С. А посему скучать поклонникам Ницше не приходилось. Закон курятника «Пододвинь ближнего, обгадь нижнего, ибо нижний воспарит над тобой, обгадит тебя и возрадуется» был руководством к действию в партийных джунглях РСХА.

    А уж уязвить представителя враждебного клана, поручив ему невыполнимое задание, считалось в порядке вещей.

    – Фридрих, – с сарказмом сказал Лозе, – прошу вас немедленно приступить к делу и отнестись к этому со всей серьезностью. Полгода назад после того, как наш доблестный вермахт сумел окружить основные силы большевиков у города Вязьма, их руководство в считаные дни сумело сформировать в Москве десять дивизий из разного рода обывателей, которые и не дали нам с ходу захватить большевистскую столицу. То, с чем, пусть и с трудом, но справились большевистские комиссары, не должно вызвать у нас никаких затруднений. В конце концов, большевики при отступлении не успели уничтожить арсеналы литовской и латышской армий. Ну, а местное население ненавидит красных и боится их прихода. Осталось добавить к этому известный на весь мир талант немцев к организации всего и всех, необходимый для того, чтобы соединить одно с другим, и поставленная цель будет достигнута. Мы все надеемся на вас, потому что никаких других способов остановить вторжение большевиков у нас нет.

    Рейхскомиссар перевел взгляд на Отто-Дрекслера, который с холодком в груди смотрел на Лозе.

    – Должен предупредить всех, – сказал он, – что фюрер категорически запретил сдавать территорию рейхскомиссариата «Остланд» большевикам. В случае, если это произойдет, то все присутствующие здесь будут считаться изменниками, со всеми вытекающими из того последствиями. Мы можем только победить или умереть – третьего не дано. Объясните это всем вашим подчиненным. Любой, кто бросит свой пост без приказа, подпишет себе смертный приговор.

    Вернемся к главному. Для создания видимости добровольности официальным командиром легиона будет назначен генерал-полковник бывшей русской и латышской армий Рудольф Бангерский, а начальником штаба – бывший русский полковник и латышский генерал Оскар Данкерс. Но, господа, не обращайте внимания на двух этих унтерменшей – это только ширмы. На самом же деле командовать легионом будет присутствующий здесь бригаденфюрер СС Петер Хансен.

    В первую очередь надо взять на учет все полицейские и противопартизанские формирования, которые должны стать организационным ядром легиона. Поскольку для этих людей возвращение красных означает гарантированную смерть, то сражаться с русской армией они будут отчаянно. К несчастью, численность этих формирований довольно невелика, и большая их часть, обеспечивавшая тылы 18-й армии, также попала в окружение у Петрограда. Поэтому нам необходимо взять на учет всех отставных офицеров и унтер-офицеров бывших литовской, латышской и эстонских армий и использовать их в качестве кадровой основы при развертывании легиона. Отказывающихся сотрудничать с германским командованием немедленно арестовывать и вместе со всей семьей отправлять в концлагерь. Любой, не желающий сражаться за интересы Великой Германии, является нашим врагом и должен знать, что за этим последует немедленное наказание. В этом вопросе не должно быть никакого снисхождения. Все должны помнить о том, что те, кто не с нами, те против нас.

    После того как будет создан кадровый костяк легиона, нужно будет приступить к тотальной мобилизации. Все необходимые указания в другие округа рейхскомиссариата «Остланд» мною уже отданы. Петрас Кубилюнас в округе Литауэн и Хяльмар Мяэ в округе Эстланд включатся в нашу общую работу.

    – Простите, – поинтересовался обергруппенфюрер Еккельн, – а как нам поступить с находящимися на нашей территории лагерями русских пленных? Мы их должны вывезти в Германию или уничтожить?

    – Хм, Фридрих, – Лозе откинулся на спинку кресла, – вопрос сложный. Ведь там, кажется, не только русские, но и всякие там татары и прочие азиаты? Да и русские тоже далеко не единая нация, особенно после того, что большевики творили во время Гражданской войны. Надо провести среди них агитацию. Тех, кто согласится сотрудничать с нами, повяжите кровью. Сейчас к нам из рейха по приказу фюрера начали массово завозить евреев. Используйте русских добровольцев для их ликвидации. Всех остальных, кто не захочет воевать за Германию, направьте на строительство оборонительных рубежей. С целью последующей экономии патронов, урежьте им пайку настолько, чтобы они сами со временем загнулись с голода. Это же касается и тех, до кого у нас еще не дошли руки. Любой из них, кто не работает на Великую Германию, не имеет права жить.

    Рейхскомиссар тяжело поднялся из-за стола и тусклым взглядом обвел подчиненных.

    – На этом все, приступайте к работе немедленно. Через месяц, когда большевики начнут свое наступление, мы должны оказать им достойный отпор и нанести сокрушительное поражение, – Лозе вскинул руку в нацистском приветствии: – Хайль Гитлер!


    21 марта 1942 года, вечер. Ленинградская область. Псков, аэродром Кресты

    Гвардии полковник осназа Василий Маргелов

    В вечерней полутьме аэродрома происходило незаметное со стороны движение. Там стояла дюжина трофейных Ю-52 с опознавательными знаками финских ВВС, рядом с ними – наши старые знакомые из 704-го ближнебомбардировочного полка со своими Ил-2 и, конечно же, специальный батальон осназа со своими секретными винтокрылыми машинами.

    В трофейные «юнкерсы» три недели назад захваченные танкистами на этом самом аэродроме, грузятся бойцы первого эшелона 201-й воздушно-десантной бригады. Задача десантников – используя трофейные Ю-52 с финскими опознавательными знаками, приземлиться на немецких аэродромах, расположенных в черте Риги, и захватить их. Там всего два аэродрома, и оба они находятся на левом берегу Западной Двины.

    Один расположен почти в центре города, в районе Спилве, как раз напротив порта, другой – на окраине, у поселка Скулте. Отвлекать огонь немецкого ПВО и прикрывать действия десантников после высадки должны будут «горбатые» 704-го полка. Именно с этим самым штурмовым полком мы уже неплохо сработались под Любанью. Поддержка действий осназа в тылу врага – это задача не для новичков.

    – Боевой опыт, – говорит, поднимая палец, мой зам по боевой подготовке гвардии подполковник Гордеев, – это самое сильное оружие солдата.

    Я с ним полностью согласен. Удар с воздуха по своим нам не нужен, особенно если учесть ту мрачную славу, которую «горбатые» заработали у немецкой пехоты. Они для немцев и «Чума» и «Мясники» и «Железный Густав» и даже «Бетонный самолет» Видел я результат работы полка по немецкому бронепоезду Как пошутил Александр Александрович: «Теперь через него макароны отбрасывать можно – чистый дуршлаг»

    Что касается бойцов 201-й десантной бригады, то это ребята хорошие, отлично подготовленные, хотя не осназ ни разу Необстрелянных новичков среди них много, а у тех, что прошли бои под Орлом, а затем на рубеже реки Нара, опыт скорее годный для действий пехоты в обороне, чем для специальных операций в тылу врага. Но обстреляны ветераны качественно, немца не боятся, и к тому же они все же прошли краткий недельный ликбез с нашими инструкторами. Если выживут в этом деле – станут настоящими волкодавами.

    А при успехе всей операции шансы выжить у них немалые. Вооружены они неплохо, оружие стопроцентно автоматическое: «Светки» ППШ, переделанные под парабеллумовский патрон с новыми надежными рожковыми магазинами и двойной комплект трофейных единых пулеметов МГ-34. Да и наше новое осназовское бело-серое зимнее камуфлированное обмундирование дает ребятам дополнительный шанс выжить. У ваффен СС почти такое же. Пока немцы и их прихвостни разберутся, кто есть кто, то воевать у них будет уже некому.

    Нагруженные под завязку «Тетушки Ю» первыми отрываются от полосы и, ревя моторами, уходят в черноту ночи. Им до цели лететь и лететь, почти целых два с половиной часа. Сначала километров семьдесят на север, потом оттуда триста километров строго на запад до середины Финского залива, и лишь там разворот прямо на Ригу. Типа действительно финны прилетели, помощь доблестному немецкому союзнику привезли. Ну, а «горбатые» их подстрахуют, чтобы в решающий момент немчики на аэродромах не на высадку нашего десанта глаза пялили, а смотрели на атакующие их наши штурмовики.

    До нас довели информацию, что по данным разведки, в Риге сейчас царит паника, подобная той, что изображена на картине Брюллова «Последний день Помпеи» Гестапо и ГФП зверствуют, а местные – кто чемоданы пакует, кто нору поглубже ищет. Знают ведь, не с цветами вернемся, все припомним тем, кто летом «европейских освободителей» хлебом с солью встречал. Мы теперь злопамятные, руки у нас длинные, и все ходы записаны.

    Пришла и наша очередь грузиться в «вертушки» Наш вылет позже, крюк меньше, а над Ригой мы должны оказаться почти одновременно с десантниками. Только наша цель не аэродромы, а расположенный в самом центре города Рижский замок, резиденция нацистской верхушки Прибалтики, и расположенный рядом с замком шоссейный мост. Если учесть, что за подкреплением вертушки будут оборачиваться за два с половиной часа, то передовой роте даже при полном начальном успехе будет не скучно. Весь расчет лишь на растерянность противника и на панику. Немцы настолько заорганизованный народ, что при любом непредвиденном изменении обстановки впадают сначала в стопор, потом наоборот – в лихорадочную суету. Вопли их ефрейтора из берлинского подвала, как правило, лишь усугубляют этот эффект.

    Вот и все, вертушки начинают раскручивать винты – значит, пора. Сразу после нашего вылета на соседнем аэродроме в тяжелые ТБ-3 начнет грузиться второй эшелон десантной бригады, уже с тяжелым вооружением, крупнокалиберными пулеметами ДШК и 82– и 120-мм «самоварами»

    Вой, свист, грохот, тряска – и мы в воздухе. Следом за нами в черное ночное небо поднимаются винтокрылые ударные машины прикрытия, в бою более страшные, чем прославленные «горбатые» Фрицы зовут их «косой смерти» и боятся до икоты. Жаль только, что таких винтокрылых машин у нас слишком мало, и действуют они только по личному распоряжению товарища Сталина. А то бы мы тут развернулись. В это время в моих ушах вместо рева и гула двигателей как-то сама вдруг зазвучала песня. Наша песня…

    Лишь только бой угас, звучит другой приказ, И почтальон сойдет с ума, разыскивая нас. Взлетает красная ракета, бьет пулемет неутомим. Ведь нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим…

    Воистину именно так и никак иначе, думаю я. И ракета взлетела, и нас уже не остановить. Можно сказать, что эта песня стала пока неофициальным гимном осназа. Неважно – хоть механизированного, хоть десантно-штурмового. Все одно люди в тельняшках. У генерала Бережного герои обороны Севастополя и Крымских десантов с Черноморского флота, а у нас прославленные под Ленинградом и на Карельском фронте моряки-балтийцы. А моряк моряка, как говорится, видит издалека.

    Внизу погруженная в ночь земля, леса, болота, редкие деревни. До Риги чуть больше часа лета. Подойти к ней мы должны точно в тот момент, когда начнется бой на аэродромах и местной публике будет не до нас. Изборск обходим стороной. Внизу видны редкие зарницы. Там прямо по шоссе ломится вперед конно-механизованная группа из мехбригады осназа и двух кавкорпусов. В рейд пошли танки, САУ, мотопехота и кавалерия. Это страшная сила. Но им, даже когда вырвутся на оперативный простор, до Риги идти целую ночь. Сейчас мы не видим их, а они нас. У каждого своя война и своя задача. Но победа будет действительно общая и одна на всех.

    Сейчас вся эта земля, эти села и леса погружены во мрак и засыпаны снегом по самые крыши. Но скоро все изменится. Придет и сюда рассвет, а за ним вернется весна, наша, советская весна.

    Василий Филиппович напрасно беспокоился об отсутствии у СССР собственных вертолетов. Вот уже месяц в поселке Билимбай Свердловской области работало первое в СССР вертолетное ОКБ Камова-Миля. Успехи были пока скромные, но на чертежный ватман уже легли эскизы нескольких машин под двигатели воздушного охлаждения М-82. Основным лоббистом и заказчиком проекта вертолета соосной схемы конструкции Николая Камова являлся адмирал Николай Герасимович Кузнецов. Недаром же говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Николай Герасимович не раз видел в деле и теперь хотел для флота такие же машины и числом поболее.

    Более простые в производстве и доступные в управлении винтокрылые машины классической схемы с хвостовой балкой, сторонником которой был Михаил Миль, должны были прийтись ко двору во всех остальных случаях, когда не надо было экономить жизненный объем. В то время как Камов работал над единственным проектом вертолета ПЛО, у Михаила Леонтьевича Миля в планах уже были и ударный бронированный Ми-2, винтокрылая версия Ил-2, в просторечии именуемая «Крокодильчик» и транспортный вертолет Ми-4, пригодный для перевозки отделения бойцов с полным вооружением или шести раненых на носилках с фельдшером. А на подходе была прорабатываемая КБ Люльки копия турбовального двигателя ВК-1500. Но дорога ложка к обеду А потому для первых советских винтокрылов использовался уже проверенный и модернизированный в соответствии со спецификой М-82. Курировал вертолетную тему «лучший менеджер XX века» Лаврентий Палыч Берия.


    22 марта 1942 года, утро. Рейхскомиссариат «Остланд» Рига. Замок крестоносцев

    Гвардии полковник осназа Василий Маргелов

    Как писали раньше в книгах о деяниях великих полководцев, «они пали на головы супостата стремительно и внезапно, как божья кара» В прошлый раз в Любани нам не было ни так страшно, ни так весело. Ведь десантировались мы тогда на твердь земную, а не на крыши и двор старинного замка. А с чего веселиться? Представьте себе – полночь, у главного фашистского заправилы в этом рейхскомиссариате «Остланд» по фамилии Лозе идет совещание. Они сидят и чешут головы – что им делать после падения Изборска и выхода наших на финишную прямую… Мол, в бою за Изборск были замечены и опознаны танки, несомненно принадлежащие особой бригаде генерала Бережного…

    Как нам позже рассказал один из пленных, у товарища Бережного уже сложилась среди фашистских вояк вполне определенная репутация. Как у Фигаро, который только что был там, и вот он уже здесь. Именно по этому поводу рейхскомиссар Лозе и собрал у себя весь синклит, включая совсем уже ветхого белогвардейско-латышского генерала Бангерского. Но ничего решить они так и не успели, потому что прямо на голову им свалились мы.

    Был шок и трепет. Явление нас, как тени отца Гамлета. Прямо во время заседания оконное стекло вылетает, и в оконный проем на тросе влетает один из моих сержантов с размалеванным тактическим гримом лицом, весь увешанный оружием, как новогодняя елка игрушками. Очередь из ППШ поверх голов на полрожка, и толстопузые нацистские бонзы падают на пол, стараясь укрыться под столом.

    Сунувшиеся было в дверь эсэсовцы охраны получили на уровне пояса вторую половину рожка и в придачу наступательную гранату РГД-42. Грохнуло – мама не горюй! Правда, уже в коридоре. По кабинету от сквозняка закружились бумаги, лежавшие до этого на столе.

    Вы когда-нибудь видели бегемота, ползущего по-пластунски по паркету? Уверяю вас, рейхскомиссар Лозе в тот момент выглядел именно так. Его тушу не в каждый окоп спрячешь. А его помощник Дрекслер, так тот от неожиданности просто обгадился, после чего в кабинете рейхскомиссара сразу стало ароматно, как в нечищеном солдатском сортире.

    Когда мы с подполковником Гордеевым добежали до кабинета, все уже было кончено. Клиентов тщательно связали и выложили в ряд у стены. Секретные бумаги собраны в мешки для дальнейшего изучения теми, кому положено. Короче, ребята выполнили свою задачу на все сто двадцать процентов.

    Рижский замок был захвачен в считаные минуты. Я даже не ожидал такого, ведь в Любани задание было все же проще – там мы не падали прямо на головы врагов. В первую очередь это заслуга винтокрылых машин, которые и здесь показали себя на «пять» Конечно, на результате операции сказались и специальная подготовка, и улучшенная экипировка, и специально для нас переделанное оружие. Чего стоили одни только автоматы ППШ калибра 9 мм с удобными ручками под стволом, пистолетными рукоятками и особыми сдвоенными прямыми магазинами на сорок пять парабеллумовских патронов с каждой стороны. У калибра девять миллиметров отличное останавливающее действие. Для нас, где дистанции боя минимальны, это самое то. В карманы удобной разгрузки помещалось шесть таких магазинов, седьмой находился в автомате. Итого носимый бойцом запас достигал 630 патронов. Кроме того, действующий в тылу врага осназ должен иметь возможность пополнять боекомплект на месте, поэтому и пулеметы на вооружении мы имели трофейные – МГ-34. В первый раз всю экипировку в сборе мы испробовали в деле именно здесь в Риге, во время боев в Любани, месяц назад батальон все же был оснащен еще на скорую руку.

    Но тут до пулеметов дело как-то не дошло – обошлись автоматами и гранатами. Все решила внезапность. Охрана замка от нашей дерзости просто остолбенела и не сумела оказать нам серьезный отпор. Все же, несмотря на все прекрасные боевые качества, немец, пусть даже из частей СС, попав в нештатную обстановку, теряется и, пока не получит сверху дополнительные указания, находится в состоянии боксера, получившего нокаут. Ну, не приучены они к импровизации. В четком планировании и выполнении приказов их сила, но и их слабость.

    Пока мы захватывали замок, десантники атаковали аэродромы. Там тоже получилось все, как мы задумали. Дерзость была невероятная. В тот самый момент, когда первые «тетушки Ю» уже катили по посадочной полосе, внимание зенитчиков и аэродромной обслуги отвлекли на себя «горбатые» имитировавшие штурмовку аэродрома. Тем более местных немцев смутило то, что экипировка десанта не походила на обычную советскую. К тому же приземлялись финские самолеты, а форму одежды своих союзников немцы знали плохо. Минута-другая, и там тоже все было кончено.

    А потом вовсю заработал воздушный мост, трофейные Ю-52 улетели обратно к Пскову, а вслед за передовыми подразделениями, захватившими аэродромы, специально собранные по всему советско-германскому фронту ТБ-3 начали доставлять к Риге остальной личный состав 201-й десантной бригады. Среди переброшенных через линию фронта грузов и подразделений был даже дивизион пушек ЗИС-З и отдельная рота тяжелых пулеметов.

    Нам тоже досталось, в смысле подкреплений. Пушек нашему батальону, правда, никто не обещал. Но все прочее, включая весь оставшийся личный состав, дополнительные боеприпасы и несколько ДШК на треногах и с боекомплектом, вертушки доставили нам исправно. Все прибыло «с доставкой на дом» Посадку винтокрылы совершили прямо во дворе замка. К тому же появились немалые трофеи, как в виде автотранспорта, так и в виде немецкого вооружения. Но мы в осназе не гордые – трофейному коню в зубы не смотрим.

    В течение ночи левобережные районы Риги практически полностью были захвачены десантниками 201-й бригады. Под контролем немцев на левом берегу оставался пока только Усть-Двинск, он же Динамюнде, он же Даугавгривс. К утру, когда на плацдарм перелетели сначала истребители, а потом и «наш» 704-й легкобомбардировочный полк, положение немцев стало совсем безнадежным.

    Наш батальон к утру контролировал плацдарм на правом берегу где-то километр в глубину и четыре по фронту На его территории было расположено три моста из четырех через Западную Двину, включая железнодорожный. Единственный мост, который мы не успели захватить, был расположен километром выше по течению, считая от самой крайней точки нашего продвижения. К утру он был взорван самими немцами, которые боялись, что мы его непременно захватим.

    Но он нам, собственно говоря, уже был не так уж и нужен. Где-то часам к семи утра на окраину Риги вышли передовые дозоры механизированной бригады генерала Бережного, и на наши позиции прекратилось даже то незначительное давление, которое пытались организовать потерявшие управление части гарнизона Риги и полицейские националистические формирования вроде команды Арайса. Вся эта публика, прощупывавшая возможность прорыва на левый берег Двины, вдруг стала бросать оружие, переодеваться в штатское и разбегаться кто куда. Затаиться, лечь на дно, переждать тяжелые времена, попытаться любой ценой спасти свою шкуру – других желаний у этих ублюдков не было. Никто из них не желал бросаться с гранатами под советские танки.

    В самом начале операции нам удалось захватить здание на улице Вальдемара, 19 – это неподалеку от железнодорожного вокзала. В нем располагалась штаб-квартира команды Арайса, а также вербовочный пункт для национально ориентированных добровольцев. Теперь ни одна эта сволочь не уйдет от расплаты, так как платежные ведомости и отчеты о проведенных карателями акциях будут немедленно переданы в распоряжение НКВД. Один только расстрел 8 декабря прошлого года пациентов детской больницы на улице Лудзас ставит всю эту банду вне любого закона. Единственное наказание для них – расстрел, а еще лучше – виселица.

    Кстати, сам Виктор Арайс, палач и детоубийца, штурмбанфюрер СС и лейтенант бывшей латышской полиции, тоже оказался в наших руках, так как он был правой рукой, однокашником и сослуживцем по латышской армии генерального комиссара округа «Леттленд» оберштаффельфюрера СА Отто Дрекслера, остзейского немца и уроженца Риги. Самого Виктора Арайса, как и его начальников: Дрекслера, Еккельна и Лозе, опознал сначала мой заместитель подполковник Гордеев, а потом и прибывший вместе с авангардом бригады генерал-майор Бережной. Ненависть и брезгливое презрение были написаны на их лицах, когда они рассматривали пленных фашистских главарей. Неплохо владеющие русским языком Дрекслер и Арайс из наших разговоров очень быстро поняли – в чьих руках они оказались. К моменту появления генерал-майора Бережного их страх уже успел превратиться в панический ужас. Раньше немцев пугали «дикими касаками» потом НКВД, а теперь – ужасным русским осназом, который казнит захваченных «истинных арийцев» самыми жуткими азиатскими способами. Ну, ничего, будет им полный набор страшилок, потому что казаки тоже скоро будут здесь, а представитель НКВД, товарищ Санаев, вот он, стоит рядом с нами, далеко за ним ходить не надо.

    – Спасибо, Василий Филиппович, – сказал он мне, пожав руку, – все вышло даже лучше, чем мы рассчитывали. Товарищ Сталин будет очень доволен.


    23 марта 1942 года, утро. Аэродром ЛИИ ВВС в Кратово. База авиагруппы осназа РГК

    В понедельник, 23 марта 1942 года, на аэродроме ЛИИ ВВС в Кратово состоялся первый испытательный полет истребителя ЛаГГ-3 с двигателем воздушного охлаждения М-82. Никаких неожиданностей не произошло. Взревев мотором, самолет, в кабине которого сидел шеф-пилот «фирмы» Василий Яковлевич Мищенко, легко оторвался от полосы и, как почетный чукча, не убирая лыж, совершил круг над аэродромом. Выбежавшие на шум из ангаров техники и летчики провожали самолет внимательными взглядами. Все закончилось благополучно. Завершив четвертый разворот, самолет снизился, выровнялся над самой полосой и, чиркнув лыжами по плотно укатанному снегу, совершил аккуратную посадку.

    Но на этом полеты первого дня не прекратились. Когда самолет подрулил к позиции старта, к нему подошло несколько человек, среди которых были подполковник Железняк, гвардии майор Покрышкин и сам Семен Лавочкин. Василий Мищенко вылез из кабины и минут пять что-то рассказывал им, размахивая руками. В конце этого рассказа Семен Алексеевич кивнул, и Покрышкин забрал у Мищенко летный шлемофон, хлопнул испытателя по плечу и полез в кабину «этого пылесоса» Все повторилось вновь, самолет взлетел, сделал круг и аккуратно приземлился, после чего опять последовал обмен мнениями. Все же летчик-испытатель и опытный ас-истребитель машину чувствуют немного по-разному.

    – Норовистая машина получилась, Семен Алексеевич, – сказал Покрышкин Лавочкину, неуклюже вылезая из кабины истребителя, – но ничего, мы с ней управимся, – он хлопнул ладонью по крылу – Скорей бы ее на фронт отправить. Но, товарищ конструктор, нельзя ли убрать гаргрот? А то сейчас обзор задней полусферы совершенно никакой. А так – выше всяких похвал…

    Вслед за гвардии майором Покрышкиным в кабину истребителя полез и подполковник Железняк. Пришла и его очередь поднимать «малышку» в воздух. По-другому он бы просто не смог – обычный полет по кругу на фактически серийной машине, да еще после двух опытных летчиков… Нет, риск при этом полете был куда меньшим, чем при обычном боевом вылете.

    Когда сын Сталина поднял истребитель в воздух, Покрышкин проводил его внимательным взглядом, вспоминая собственное ощущение машины. Для Александра Ивановича как для летчика-истребителя первый полет на новой машине был чем-то вроде первого свидания с девушкой, которая потом должна стать законной супругой на долгие-долгие годы. Такие моменты в жизни не забываются. Гвардии майор хотел еще раз поднять машину в воздух, на этот раз по-настоящему, без ограничений, увести истребитель в пилотажную зону и покувыркаться там от всей своей широкой русской души среди белых, как пуховые перины, облаков, добиваясь полного единения человека и машины.

    Василий Сталин, поднимая в воздух новый самолет, в мыслях был от него довольно далеко. Последние два месяца не прошли даром и довольно сильно изменили его жизнь. Он почти бросил пить, показывая при этом довольно твердую волю. Если предыдущие «воспитатели» стремились споить сына вождя для получения через него всяческих благ, то общество Александра Покрышкина, генерала Голованова, летчиков авиаэскадры осназа из будущего, наоборот, укрепляло его волю и дух. Вести себя здесь подобно избалованному барчуку было просто неприлично, и Василий потихоньку перенимал манеры майора Покрышкина, который вовсе не был комнатным ботаником. Как там пел Утесов: «Я веселый, озорной гуляка…»

    Хулиганом, короче, был Александр Иванович, но при этом чертовски обаятельным хулиганом. Была еще одна не очень красивая история, в которой поучаствовали оба наших героя и еще двое их хороших знакомых…

    Одним темным мартовским вечером Василий, то есть подполковник Железняк, гвардии майор Покрышкин, гвардии майор Магомедов и присоединившийся к ним гвардии капитан медицинской службы Воробьев, в служебное время отвечавший за медицинское обеспечение авиаэскадры осназа – так сказать, четыре мушкетера – собрались теплой компанией и на личной машине Василия поехали в Москву. Там они в тихом переулке отловили некоего режиссера Алексея (Лазаря) Каплера, после чего весьма долго и интенсивно расспрашивали его о подробностях личной интимной жизни, и о том, какого хрена он подбивает клинья к несовершеннолетней дочери товарища Сталина. По ходу самодеятельного допроса доморощенными следователями применялись руки, ноги, солдатский ремень, а также специальные медицинские препараты.

    По счастью, зубовный скрежет, буцкающие звуки и тихое повизгивание жертвы не привлекли к себе никакого постороннего внимания, так что все осталось шито-крыто. Кстати, некоторые необратимые последствия у этой истории все же были. Алексей-Лазарь после этой встречи довольно быстро развелся со своей второй женой Таисией Гольдберг, но так больше ни разу никогда и не женился. Возможно, причиной тому была одна хитрая, почти не оставляющая следов операция, которую капитан Воробьев провел клиенту прямо в полевых условиях.

    Сколько молоденьких девочек после этого могли спать спокойно, так никто и не узнает, ибо о наклонностях педофила стало известно только потому, что он выбрал себе не ту жертву. Да и особым преступлением это тогда не считалось. Не то что в XXI веке, когда за то же самое Каплер мог получить до десяти лет пребывания в «петушином углу» будь даже на месте Светланы обычная несовершеннолетняя девица.

    Ну, для чего еще нужны по жизни друзья, если не для того, чтобы отшить от шестнадцатилетней Светланы Сталиной опытного педофила. Одно дело, когда историю раскручивает НКВД, при этом вынося сор из избы и травмируя девочку-подростка. Другое дело, когда ухажер сам сбегает из Москвы в Ташкент, Читу, Владивосток, хоть в Анадырь, хоть к черту на кулички, лишь бы подальше от этих сумасшедших, готовых за невинный флирт изрезать интеллигентного человека финками. О том, что он, мягко выражаясь, уже не мужчина, гражданин Каплер узнал далеко не сразу. А когда понял, что к чему, было уже поздно. Финита ля комедия – поезд ушел.

    Отношения с отцом у Василия тоже постепенно налаживались. Отчасти причиной тому было то, что он отказался от многих своих вредных привычек, отчасти потому, что информация, поступающая к вождю по другим, независимым каналам, не содержала привычных сведений об очередной попойке и скандале сына самого. Таким Василий больше нравился товарищу Сталину.

    Насчет дальнейшего устройства жизни сестры у Василия было особое мнение. В общем, с кем поведешься, так тебе и пусть. Неперебесившуюся девку такого опасного возраста надо было бы держать под замком. Только что скажет об этом «прогрессивная общественность» которая, если разобраться, ничуть не лучше любого педофила?

    Но тут помогло одно обстоятельство. Шла война, множество детей потеряли родителей, детдома были переполнены, Красная армия шла вперед, освобождая оккупированные территории, а это означало новые потоки сирот, которых надо было одеть, обуть, обогреть… Среди них были не только дети, но и подростки того скользкого возраста, позже именуемого тинейджерами. Детский дом им был не по душе – уж слишком взрослыми были эти подростки, пережившие жизненную катастрофу и слишком рано ставшие самостоятельными.

    Кому первому пришла в голову эта мысль – неизвестно. Но кто-то, чье имя так и не было установлено, вспомнил о суворовских училищах, в прошлой истории в одна тысяча девятьсот сорок третьем году организованных по инициативе генерал-лейтенанта (графа) Игнатьева, того самого, что «Пятьдесят лет в строю» написал. И о Смольном институте благородных девиц, где дисциплина немногим отличалась от армейской. В тот раз «красный граф» думал только о мальчиках, как о будущих офицерах. Но ведь в современной армии (да и не только армии) женщинам тоже есть место, тем более что в СССР равенство полов было не только формальным. Женское суворовское училище – хороший оселок для закалки духа. Ну, а кто не хочет надевать форму – пусть под присмотром опытных педагогов готовятся к работе на государственной службе.

    Василий увлекся этой мыслью и думал, как бы преподнести эту идею отцу, который со своей стороны в свободное от своих государственных обязанностей время тоже ломал голову над вопросом – как бы уберечь своих детей от той гнили, что поразила их в прошлой истории. Не чужие, чай, люди.

    Завершив последний, четвертый разворот, Василий повел истребитель на посадку. Он твердо решил, что вернувшись с аэродрома, немедленно сядет за составление докладной записки «касаемо устроения десяти мужских и пяти женских суворовских училищ, а также институтов для девочек-сирот, по подобию Смольного института, для воспитания тех, кто потерял родителей. Возраст воспитанников и воспитанниц – от двенадцати до семнадцати лет»


    24 марта 1942 года, полночь. Франция, побережье Бискайского залива неподалеку от Бордо, курортный поселок Мимизан

    Порывистый ветер, дующий со стороны Бискайского залива, нес с собой холодное и влажное дыхание штормовой Атлантики. Временами из-за густых потоков дождя ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. В такую погоду, как говорится, добрый хозяин не выгонит из дому собаку. Кстати, сторожевые псы были и на вилле, где под контролем немецкой комендатуры и гестапо проживал бывший Главнокомандующий вооруженными силами Юга России генерал Деникин вместе с женой и дочерью.

    Обитатели виллы уже спали, когда на ее территорию вторглись незваные визитеры, обряженные в бесформенные, обшитые ленточками балахоны. Первыми умерли взятые в ножи часовые на наружных постах, не услышавшие и не увидевшие нападавших из-за капюшонов своих прорезиненных дождевиков. Вскоре к ним присоединилась сначала бодрствующая, а потом и отдыхающая смена караула. Нападение было настолько неожиданным, что никто из немецких солдат так и не успел крикнуть. Тыловые части – третий сорт, то есть подразделения, укомплектованные пожилыми бойцами и теми, кто был признан ограниченно годными к армейской службе. Они так радовались, что попали служить не на Восточный фронт, а в спокойную мирную Францию! Но вот Восточный фронт сам пришел за ними.

    Покончив с караулкой во флигеле и из пистолетов с глушителями перестреляв собак, незваные гости вошли в дом. В первую очередь был найден и обрезан телефонный провод, ибо явление на виллу чего-то вроде группы быстрого реагирования совсем не входило в планы пришельцев. Не зажигая света, трое из нападавших поднялись на второй этаж. Остальные остались внизу.

    Наверху первой была обнаружена комната, в которой отдыхал приставленный к семье Деникиных сотрудник гестапо. Криминальинспектор Кранц успел проснуться от едва заметного скрипа двери в комнату и с ужасом увидеть возникшую посреди комнаты похожую на призрак фигуру. Словно подброшенный катапультой, гестаповец вскочил с кровати и схватился за кобуру с пистолетом. Но на этом попытка оказать сопротивления закончилась. В лицо ему что-то пшикнуло, и потерявший сознание криминальинспектор криво рухнул на свою же кровать.

    – Вот падла, – злобно прошипела стоящая в дверях фигура в балахоне. – Ворончук, ты олух царя небесного! Тебе что, жить надоело?

    – Так кто ж знал, товарищ старший лейтенант, – так же шепотом ответил провинившийся, подбирая выпавшее из руки гестаповца оружие. – Такой шустрый, гад, оказался, словно вода в унитазе…

    – Заруби себе на носу, Ворончук, – наставительно сказал командир, – недооценка противника и утеря бдительности – это прямая дорога на тот свет.

    – Я понял, товарищ гвардии капитан, – сказал Ворончук и показал на герра Кранца, лежавшего поперек кровати: – А с этим что будем делать?

    – Упаковать, – махнул рукой командир, – потом прихватим с собой. Смотри у меня, Ворончук, головой за него отвечаешь.

    В этот момент спокойное течение операции прервалось. В конце коридора тихо раскрылась дверь, и в проеме появилась освещенная зыбким светом свечи фигура молодой женщины, одетой в бежевый байковый халат. Эта особа была Мариной, единственной дочерью генерала Деникина. Увидев в коридоре незваных гостей, она от неожиданности чуть не уронила свечу. Еще мгновение, и она грохнется в обморок.

    – Тс-с-с, тихо, барышня, – прошептал из темноты командир, – не бойтесь нас, никто не собирается причинить зла ни вам, ни вашим близким.

    – Ой! – невольно вскрикнула девушка, когда подошедший к ней вплотную боец задул свечу, горевшую в ее руке.

    – Я же вас просил не шуметь… – повторил командир, но было уже поздно. От шума в коридоре проснулся сам Антон Иванович Деникин.

    – Марина, кто там? – встревоженным голосом спросил он из-за двери.

    – Антон Иванович, – негромко ответил ему командир пришельцев, – вам привет от полковника генерального штаба Виктора Петровича Игнатенко. Он сказал, что вы его хорошо знаете, и попросил передать для вас письмо.

    – Что? – воскликнул удивленный Деникин. Потом послышался шорох надеваемой одежды, и некоторое время спустя, запахнув ночной халат, генерал вышел в коридор.

    – Кто вы такие, и что это что за маскарад? – удивленно спросил Деникин, увидев стоящего у двери его комнаты командира с размалеванным тактическим гримом лицом и одетого в мокрую «кикимору» Непроизвольно рука генерала поднялась ко лбу, словно он хотел перекреститься. Потом Деникин окончательно пришел в себя и спросил: – Скажите же вы, наконец, молодой человек, что тут происходит, и откуда вы взялись?

    – Позвольте представиться, господин генерал, – сказал командир, – гвардии капитан Федорцов Иван Леонович, силы особого назначения.

    – Что?! – удивление Деникина было неподдельным. – Так вы большевики, что ли?

    – Так точно, господин генерал, что ни на есть самые настоящие большевики, – жутковато улыбнувшись, сказал пришелец. – Но не будем терять время и давайте перейдем к тому делу, по которому мы прибыли сюда.

    – Да-да, папа, – сказала дрожащая Марина, – пусть эти люди побыстрее все закончат и уходят отсюда. Мне холодно и страшно…

    Деникин огляделся по сторонам. Два таких же, как капитан Федорцов, воинов в странной лохматой одежде стояли в разных концах коридора и, как понял генерал, страховали себя от каких-либо случайностей. А из комнаты гестаповца вышел здоровенный боец, на плече которого, словно невеста, украденная женихом-абреком, покоился связанный по рукам и ногам криминальинспектор Кранц.

    – Хорошо, – сказал Деникин. – Да, я действительно неплохо знаю генерального штаба полковника Виктора Петровича Игнатенко. Он не так давно виделся со мной и сказал, что собирается…

    – …в Россию, – закончил за генерала капитан Федорцов. Потом он извлек из складок «кикиморы» запаянный в пленку пакет и протянул его Деникину. – Виктор Петрович просил передать вам это.

    Деникин осторожно взял в руки конверт.

    – Вы хотите сказать, что прибыли сюда прямиком из Совдепии?

    – Именно так, господин генерал, – ответил Федорцов, – прямо из Мурманска, – он вежливо кашлянул. – Антон Иванович, мы тут с вами ведем беседы, словно кумушки на базаре, а ведь мы не на прогулке, да и время-то идет.

    – Извините, – сказал Деникин, открывая конверт и доставая из него сложенный вчетверо лист бумаги. Генерал развернул письмо, и капитан достал из кармана и включил небольшой, размером с карандаш, но очень мощный электрический фонарик. На бумагу упал круг яркого бело-голубого света.

    – Благодарю вас, – сказал генерал и быстро пробежал глазами послание. При этом на его лице сменялись самые разные эмоции, от глубокого скепсиса до не менее глубокого раздумья. Закончив читать, он поднял взгляд на капитана.

    – Я понимаю, что это оформленное по всем правилам рекомендательное письмо, – задумчиво произнес Деникин, – что ж, как бы ни были невероятны те вещи, о которых здесь написано, но Виктору Петровичу я верю как себе. Господин капитан, Виктор Петрович пишет, что у вас ко мне должно быть еще одно послание?

    – Да, Антон Иванович, вот оно, – сказал Федорцов, доставая второй конверт, на этот раз чуть побольше первого и опечатанный сургучом. На конверте крупными буквами было написано: «Антону Ивановичу Деникину» И подпись красными чернилами: «И. Ст.»

    – Да уж, сподобился, никогда бы в жизни не подумал, что может быть такое… – пробормотал генерал, вскрывая и разворачивая послание. Потом на некоторое время наступила тишина. Генерал читал письмо Сталина, и по его лицу снова пробегали различные эмоции.

    – По сути это амнистия мне и моей семье, а также предложение – наконец закончить Гражданскую войну, и приглашение посетить Совдепию, – генерал внимательно посмотрел на капитана Федорцова. – Даже не знаю, что и сказать. Да-с! Поставил меня Виктор Петрович в сложное положение, прислав вас сюда… Как я понимаю, если мы тут с вами стоим и спокойно разговариваем, то немцы, что квартировали на этой вилле, уже мертвы?

    – Разумеется, – подтвердил капитан Федорцов, – нам не нужны те, кто узнает о нашей встрече…

    Деникин напрягся.

    – Ну, а нас в случае отказа вы тоже не оставите в живых?

    – Отчего же, – пожал плечами капитан, – мы передали вам письма – следовательно, основная часть нашего задания выполнена. Отрицательный результат – это тоже результат. Если вы решите остаться здесь, то мы откланяемся и тихо уйдем, разумеется, приняв меры, чтоб до утра здесь больше никто не появился.

    А потом, Антон Иванович, утром сюда заявится гестапо. Да, мы понимаем, что подставляем вас с семьей, но в конце концов, сейчас, когда под угрозу поставлено само существование России и русского народа, мы, русские офицеры, должны забыть о прошлых разногласиях и встать единым строем против германского фашизма.

    – Так-то оно так, – Деникин в раздумье поглаживал свою седую бороду, – Иван Леонович, вы можете дать слово, что у нас в Совде… простите, в Советском Союзе не тронут хотя бы Марину?

    – Антон Иванович, – сказал Федорцов, – я могу дать вам слово, что вы, ваша супруга и ваша дочь в СССР будете находиться в полной безопасности и вы будете обеспечены всем необходимым. Только решайтесь быстрее, время идет…

    – А, ладно, была не была! – Деникин посмотрел на дочь, которая, затаив дыхание, слушала эту беседу. – Марина, иди, буди маму. Обе быстро одевайтесь, вещи брать не надо. Мы уходим сейчас же…


    24 марта 1942 года, утро. Бискайский залив, АПЛ «Северодвинск»

    Капитан 1-го ранга Верещагин Владимир Анатольевич

    На максимальной скорости отойдя от французского берега, «Северодвинск» погрузился на практически недоступные для местных субмарин глубины, нырнув под проходящую через Бискайский залив ветвь Гольфстрима, именуемую потоком Ренелла. С того самого момента, когда лодка оказалась ниже границы, разделяющей теплый поток Гольфстрима и холодные подстилающие воды Атлантики, она стала недоступной для существовавших в сороковых годах средств обнаружения. Перед этим препятствием пасовали даже сонары британских эсминцев, обычно легко обнаруживающие германские субмарины, прорывающиеся в Южную Атлантику из Сен-Назера или Лориана.

    Все наши дела у берегов Франции завершены, пора возвращаться домой. Кого нужно было тихо высадить на испанский берег, тот высажен. Человек без лица, железная маска XX века. Мы не знаем, куда именно направляется этот «Максим Максимыч Исаев» и какое у него задание, но точно понимаем, что каждый из нас сражается там, где ему положено. Тем более что Победа у нас будет одна на всех.

    И теперь настало время для предметного разговора с интереснейшим историческим персонажем, генералом и русским патриотом. Я имею в виду Антона Ивановича Деникина, бывшего вождя Белого движения и главнокомандующего вооруженными силами Юга России. После событий минувшей бурной ночи он и его близкие пришли в себя, успокоились, привыкли к своему новому положению. Теперь можно и поговорить…

    Промокшему под проливным дождем генералу была уже подготовлена у нас на лодке офицерская камуфляжная форма с парадными генерал-лейтенантскими погонами российского образца. Кстати, мы болтались у Бордо два дня, выжидая, когда пойдут те самые обещанные прогнозом проливные дожди. При другой погоде нашим диверсантам было бы на порядок труднее работать.

    Смешно, конечно – форма полевая, а погоны парадные, но в Совместном Постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума Верховного Совета СССР специально указывалось, что для восстановления преемственности истории знаки различия (погоны) вводятся только для ношения с парадной и повседневной формой одежды. Для полевого (камуфляжного) обмундирования частей РККА остаются старые различия образца 1938 года. И в самом деле, при ношении полевой формы с разгрузочным жилетом, введенным в употребление с 1 марта этого года, погоны закрываются этим самым жилетом и оказываются недоступными для употребления в качестве знаков различия. Предлагать же Антону Ивановичу петлицы генерал-лейтенанта РККА, тем более что называется с ходу, мы посчитали своего рода авангардизмом.

    Если в нашем прошлом введение погон было приурочено к победе в Сталинградской битве, то в этой истории поводом к возвращению хорошо забытого старого стало снятие блокады Ленинграда. В Рабоче-Крестьянском Красном флоте погоны были введены для парадной, повседневной и рабочей формы одежды. Исключение составляли только части морской пехоты, которые экипировались в соответствии с нормами, принятыми для штурмовых и десантно-штурмовых частей РККА.

    Так что я встретил Антона Ивановича с семьей у главного люка при полном параде, сверкая звездами на погонах. Офицеры и мичманы, занимающиеся своим делом, тоже были при погонах. Впечатление это произвело соответствующее, особенно на дам.

    Но главное значение имели не они, а капитан Федорцов и его ребята. В самом начале, когда мы выходили из Мурманска в 2012 году, взвод подводного спецназа считался на нашей лодке прикомандированным подразделением. Пусть сама конструкция проекта 885 «Ясень» предусматривает штатную возможность использовать подводных диверсантов, но ведь поход предполагался испытательно-боевым, и лишь в крайнем случае мы могли принять участие в боевых операциях.

    Но с тех пор много воды утекло, и морской спецназ стал нам воистину родным. Мы остаемся здесь, в относительно безопасной сверхсовременной субмарине, а они уходят на берег, чтобы встретить врага лицом к лицу. Пропуская через люк, я пожал каждому руку. Все, что могу лично, как говаривал генерал из одного хорошего фильма о войне. Все целы и невредимы, и слава богу. Люк задраен, команда на погружение, курс – домой.

    Набирая ход, лодка провалилась во мрак глубин, туда, куда не пробиваются лучи даже полуденного солнца. Глубина сто пятьдесят, на компасе норд-вест, скорость двадцать восемь узлов. Впереди Мурманск…

    Кроме генерала, его жены и дочери, спецназ притащил к нам на борт трофей – гестаповца, охранявшего, а точнее сторожившего Деникина. Криминальинспектор – мелкий чин, примерно соответствующий лейтенанту. Но Иван Леонович объяснил мне, насколько теперь, после исчезновения герра Кранца, интересно будет его коллегам из гестапо расследовать историю побега или похищения генерала Деникина. Пусть поломают голову, был этот гестаповец соучастником акции или невинной жертвой. Чем меньше немцы поймут из того, что произошло на самом деле, тем будет интересней. Ради секретности нам было категорически запрещено каким-либо образом обозначать свое присутствие южнее широты Бергена. Не было нас в Бискайском заливе, и быть не могло – а все остальное от лукавого.

    И вот она – встреча с легендарным вождем Белого движения. Сидящий напротив меня Деникин был похож на нахального, седого, наголо бритого воробья, по недоразумению обряженного в генеральский камуфляж. И первые же сказанные им слова тут же подтвердили это впечатление.

    – Молодой человек, – сказал генерал, разглядывая скромное убранство моей каюты, – извольте объясниться! Или вы думаете, что я не вижу, что вы похожи на правоверного большевика не больше, чем я на апостола Петра? Воюющие на стороне красных невиданные корабли под Андреевским флагом уже стали у наших людей притчей во языцех. Ваша-то подводная лодка – не один ли из этих самых кораблей? Что вы на это скажете?

    – Гм, – я чуть не подавился от такой откровенности, можно даже сказать наглости. Но отсутствием ума Антон Иванович Деникин никогда не страдал, избытком скромности и застенчивости тоже. Резал правду-матку в глаза встречным и поперечным, потому и жизнь имел такую яркую и неоднозначную.

    – Вы правы, Антон Иванович, – ответил я, приглашая генерала присесть, – люди мы не здешние и пришли не по своей воле из иных времен. Но не проездом, а для того, чтобы остаться жить в этом мире, вместе со всеми его печалями и радостями.

    – Вот так-так! – удивленно произнес Деникин, уставившись на меня ошарашенным взором. – Выходит, что раз на ваших кораблях Андреевский флаг, там, в иных временах, большевизм был все же свергнут восставшим народом?

    – Отчасти это так, – ответил я, – но только много радости народу это свержение не принесло. Как в феврале семнадцатого, страну снова погрузили в бездну хаоса и национального унижения. По счастью, обошлось без войны, но чашу позора Россия испила до дна. Запомните, Антон Иванович, даже в большевистских вождях внутри нет, нет, да и сидит маленький Рябушинский или Гучков. Получив свободу, они и растащили страну на частные вотчины. Все чувства преходящи, лишь алчность у них вечна.

    – Вот оно как… – пробормотал Деникин, – вообще я думал, что именно этим все в Совдепии и закончится лет так через десять…

    – Но пришел Сталин и начал выжигать перерожденцев каленым железом, – закончил я мысль Деникина. – Антон Иванович, я знаю, что вы человек либеральных убеждений, но поверьте – либерализм подходит России не больше, чем зайцу рыбий хвост. По сути своей, многонациональному составу населения и огромности территории, Россия естественным образом является империей, нуждающейся в сильной, твердой и умной руке Правителя. Когда на ее троне оказывается слабый человек, то все кончается, как в феврале семнадцатого или как в августе девяносто первого. Кровь и хаос, на радость заморским шейлокам, вот что это такое – демократия.

    Генерал Деникин внимательно слушал меня, приглаживая машинально седые усы и лишь изредка кивая головой. Да, меня несло. Наши деды лили кровь на войне, строили и восстанавливали заводы, прокладывали линии ЛЭП, нефте– и газопроводы только лишь для того, чтобы кучка наглых и алчных партийных и комсомольских функционеров потом объявила это все своей священной и неприкосновенной частной собственностью.

    Перед этим походом Сталин пригласил меня к себе на дачу. Поговорить. Не я один из наших был таким счастливчиком. Там уже побывали адмирал Ларионов и, ставший уже здесь генералом, полковник Бережной, а также и спецура, пачками отлавливавшая для Лефортовской тюрьмы немецких генералов.

    Я полагаю, что в ходе таких вот встреч Сталин пытался понять – что мы за люди, и составить о нас свое мнение. Скорее всего, именно во время той встречи со мной он и принял окончательное решение – приглашать генерала Деникина в СССР или нет.

    Разговор получился насыщенным и интересным. Сталин пытался узнать – как в нашей истории поступили с белоэмигрантами, которые после войны решили вернуться в СССР. Я честно сказал, что многие из них были репрессированы, что отбило охоту у тех, кто не принял окончательное решение о возвращении на Родину.

    Сталин нахмурился, отошел к столу, взял свою трубку, долго ее раскуривал, а потом тихо, словно извиняясь, сказал:

    – Неправильно поступили тогда. Кто сотрудничал с немцами и боролся с советской властью во время войны, должны были понести заслуженное наказание. А невиновных наказывать не следовало. Советской стране нужны талантливые, грамотные специалисты. Пусть они или их родители когда-то не приняли революцию и уехали за рубеж. Этот их выбор. Но теперь, когда страна находится в смертельной опасности и на карту поставлено само существование русской нации, только откровенный мерзавец и выродок не захочет помочь России. Пусть даже советской…

    Я знаю, что некоторые эмигранты после нападения на нас Гитлера наперегонки бросились помогать фашистам, за что заслужили ненависть и презрение со стороны остальных белоэмигрантов, у которых осталась еще совесть и любовь к своей Родине. С такими мы разговаривать не будем. Пусть ими займется ведомство товарища Берии.

    А вот те, кто будет оказывать нам посильную помощь, или как минимум останется нейтральным, может рассчитывать на возвращение в Советскую Россию. С ними у нас будет разговор, хотя и не простой. Многое нас разделяло в течение четверти века. За рубежом выросло новое поколение, которое никогда и не видело Россию. Но если они чувствуют духовную связь с Родиной – это тоже наши люди.

    Я вспомнил этот разговор со Сталиным и вкратце пересказал его Деникину. Генерал задумчиво слушал меня, изредка кивая головой, словно соглашаясь со словами вождя Советской страны.

    – Вы знаете, Владимир Анатольевич, – сказал Деникин, – что я долгие годы был противником Советской власти и считал большевиков узурпаторами, которые силой захватили власть в России и проводят над нашей бедной страной свои чудовищные эксперименты. Но теперь, когда враг топчет русскую землю, а солдаты Красной армии, мои бывшие враги, бьются не за Советскую власть, а за Россию, я не могу остаться в стороне от схватки. Как русский офицер, я просто обязан быть на стороне этих самых большевиков. Парадокс, но это именно так…

    Если Сталин сказал вам то, что вы мне сейчас поведали – а я вижу, что вы не лжете мне, – то в сказанном им я нахожу реальный шанс объединить Россию – ту, которая советская, и ту, которая считала Совдепию исчадием ада. Я надеюсь, что из этой смертельной схватки с нацистами новая Россия выйдет совершенно другой, такой, которой будет гордиться русский человек, где бы он ни находился.

    Я внимательно прочитал письмо своего старого друга полковника Игнатенко. И, если сказать честно, завидую ему Он имеет возможность сразиться с врагом, напавшим на Россию, а я – нет. Я буду просить Сталина дать мне возможность снова пролить кровь за свою страну. Как вы считаете, Владимир Анатольевич, он разрешит мне пойти на фронт хотя бы рядовым?

    Я внимательно посмотрел на Деникина. Старый вояка с надеждой смотрел на меня – ведь я лично беседовал с человеком, который сегодня является олицетворением той России, которая сражается с Гитлером, подмявшим под себя всю Европу.

    – Антон Иванович, – сказал я, – полагаю, что товарищ Сталин пойдет вам навстречу и даст возможность применить ваши знания и опыт для борьбы с врагами России. И не только в качестве рядового…


    25 марта 1942 года, утро. Прибалтийский край, Рига, Усть-Авинская крепость

    Генерал-майор осназа Вячеслав Николаевич Бережной

    Баста, карапузики, кончилися танцы! Указ Президиума Верховного Совета СССР… В общем, нет больше Эстонской, Латышской и Литовской Советских республик. Есть Прибалтийский край в составе РСФСР без всякого там национального колорита. В едином порыве, товарищи народные депутаты, ага, по достоинству оценили выдающийся вклад трех маленьких, но гордых народов в дело нацизма-фашизма и воздали всем и каждому по мазку зеленкой на лоб. Да и не было никогда ни у Латвии, ни у Эстонии своей государственности. А Литва отдалась в доверительное управление польским магнатам. Пусть с поляками теперь и разбираются, потому что еще неизвестно, что станет с самой послевоенной Польшей.

    Такова теперь новая национальная политика вождя и возглавляемой им партии. Статус автономии или союзной республики теперь еще надо будет заслужить. И наоборот, как рассказал нам на политинформации бригадный комиссар Брежнев, с учетом уроков сорок первого года, опережающим, ударным путем теперь будут развиваться внутренние территории СССР, от Днепра до Урала в европейской части и от Урала до Енисея в Сибири.

    Помнится, средневековый азиатский владыка Амир Тимур, он же Тамерлан, также известный миру под именем Железный хромец, называл территории, лежащие между реками Сырдарья и Амударья, основой своей державы, сердцевинными землями Моваро-уннахр, считая все остальные подчиненные ему территории всего лишь стратегическим предпольем. Все добытое на войне или заработанное торговлей вкладывалось в ядро державы. Базары, мечети, оросительные каналы и торговые тракты – на все это не жалели средств. На окраинах же по приказу владыки Тимура строились лишь крепости да дороги для быстрой переброски войск…

    Настроение весеннее. Припекает солнце и звенит капель. Снег тает, превращаясь в жидкую грязь. Бегут ручьи. Новообразованный Прибалтийский фронт после взятия Риги стабилизировался. Командовать им Сталин поручил только что произведенному в генерал-майоры Ивану Даниловичу Черняховскому. Между прочим, это самый молодой генерал в РККА. Ему сейчас всего тридцать шесть лет.

    Генерал Черняховский вместе со своим штабом, бывшим штабом 2-й Ударной армии, срочно выехал в Ригу. Тем временем части 2-й Ударной, 4-й, 58-й и 52-й армий спешно перебрасываются в Прибалтику по железной дороге.

    Положение осложняется тем, что по лесам в треугольнике между Новгородом, Любанью и Лугой еще бродят голодные и злые остатки немецких окруженцев. Их гоняют истребительные батальоны НКВД, то есть вышедшие из лесов партизаны, и пока еще не ставшие пешими лыжбаты бывшего Волховского фронта. Сдаваться окруженные немцы не собираются, и война сейчас идет на полное физическое истребление противника. Личные жетоны немецких солдат мешками свозятся в Москву, длиннющие списки, похожие на выигрышные номера тиража лотереи «Спортлото» каждый день публикуются в шведских газетах. В Германии траур, пока еще неофициальный. Подсчет не закончен, и Молох Восточного фронта еще потребует себе кровавых жертв.

    Немецкая группировка, окруженная под Шлиссельбургом, пока еще держится. Но у советского командования уже лопнуло терпение. Третий день деревоземляные укрепления немцев обрабатываются напалмовыми бомбами и выливными приборами. Днем с бронированных штурмовиков Ил-2, ночью с фанерных тихоходов У-2. Вдобавок, практически не переставая, бьет вся артиллерия Ленфронта, от восьмидюймовых гаубиц Б-4, прозванных финнами «Сталинскими кувалдами» до трехдюймовых полковых пушек. Над Шлиссельбургом и Синявинскими высотами, превращая день в ночь, плотной пеленой висит густой, сладковато-маслянистый дым, в котором перемешались запахи сгоревшего напалма, торфа, дерева и горящей человеческой плоти. И пока еще живые немецкие солдаты 227-й и 223-й пехотных дивизий уже завидуют своим мертвым камрадам. Тем уже не больно и не страшно, а для тех, кто еще жив – ад на земле только начинается.

    У нашего «Солнцепека» появился местный младший братишка. Говорят, довольно страшная и уродливая с виду конструкция на шасси устаревшего танка Т-28. Но его двадцать новых снарядов РС-220 с горючей начинкой показали себя в деле как нельзя лучше. Плюющаяся огнем тяжелая зверюга получила в войсках прозвище «Горыныч» и теперь, после его дебюта под Шлиссельбургом, чую я, что ждут финнов на Карельском перешейке горячие денечки.

    У нас же тут – затишье, немцы и их холуи из местных окопались в Елгаве, Екабпилсе, Пыталово и Острове. Дальше зона ответственности Северо-Западного фронта генерала Горбатова. Пока еще нет Черняховского, сижу в Риге вроде как и. о. комфронта, пугаю собой немецких великовозрастных детишек в ОКХ. Им все кажется, что сейчас мы рванем от Риги через Шауляй к Кенигсбергу. Дурачки.

    Немецким генералам невдомек, что в данный момент наступать моя бригада не смогла бы, даже если бы и захотела. Из техники на ходу только изделия из XXI века. Немецкие полугусеничники разбиты в хлам из-за беспощадной эксплуатации на наших раздолбанных дорогах, танки Т-34 и КВ-1 требуют серьезного заводского ремонта, ходовая – опять же в хлам. Нет, пройти маршем километров сто и вступить в бой мы еще можем. На это у нас есть и порох в пороховницах, и ягоды в ягодицах. Но не более того, ибо моторесурс именно в этих ягодицах и находится.

    Надо учесть еще и то, что побегали мы в последнее время тоже изрядно, и все время, как это ни удивительно, своим ходом. Сначала из Старой Руссы во Псков, потом из Пскова к Ленинграду, потом бои под Гатчиной и у Ульяновки, потом от Ульяновки обратно к Пскову, потом от Пскова к Риге… И не бросили из-за поломок ни одной боевой единицы. Больше тысячи километров пробега. Величайшее достижение, если сравнивать с тем, что было всего полгода назад – не более ста пятидесяти километров пробега до капремонта для Т-34 и КВ. Правда, стоя под Ульяновкой, мы хорошенько все перебрали, но если по уму, всю ходовую на советской технике надо выбрасывать и ставить новую. Ни на что серьезное с этой техникой мы уже не способны. Сидим, загораем на солнышке, приводим в порядок истрепанные нервы.

    Культурная программа – опять же посещение арийских зрелищ. Вместе с Брежневым и комиссаром ГБ Санаевым привлекался в качестве свидетелей эксгумации евреев, расстрелянных в Бикерниекском лесу, а также расстрелянных восьмого декабря командой Арайса пациентов детской больницы на улицу Лудзас. Последнее было хуже всего. Зима. Детские тела в промерзшей земле сохранились так, как будто расстреляли их только на днях. Беспощадный реализм германского нового порядка, сохраненный зимним холодом для потомков.

    Я и раньше не страдал излишним гуманизмом по отношению к носителям «высокой европейской культуры» но теперь я готов видеть их только мертвыми. И чем больше, тем лучше. К счастью, и самого Арайса, и Лозе, и Дрекслера, и Еккельна к тому времени уже успели отправить в Москву, на Лубянку. А то я с ними сделал бы то, что в этом мире еще и в голову не приходит.

    Вместе с пленными ублюдками в Москву отправился и полковник Маргелов со своими ребятами. Все они любимы вождем и обласканы. По солдатскому телеграфу ходит «шу-шу-шу» что из его батальона будут делать десантно-штурмовую бригаду осназа.

    Когда стало ясно, чьи могилы мы тут разрыли, из Москвы самолетом экстренно привезли журналистов. Наших и союзных. Был даже знаменитый американец Эрнест Хемингуэй. Колоритнейший дядька. Если кто сумеет взорвать в Америке эту бомбу, так это только он. Тем более что мы свозили их еще и в Саласпилский лагерь, захваченный кавалеристами Иссы Плиева в полной сохранности. Все происходило так стремительно, что никто не успел сбежать и почти никого не успели расстрелять.

    Приехал с делегацией и наш старый знакомый Константин Симонов. У него успех. Его новый, еще неоконченный роман «Звезда Полынь» по главам печатается в «Красной Звезде» На фронте газету зачитывают до дыр. Все завуалировано, никаких особых секретов не выдается, все персонажи под псевдонимами. Но для нынешних времен это почти «война в прямом эфире»

    Возрожденные по всей освобожденной территории края органы НКВД сбиваются с ног в поисках лиц, сотрудничавших с оккупантами. В помощь им выделяются воинские части, в основном из состава кавкорпусов. Аресты, допросы, новые аресты и новые допросы. Всего-то с полгода погусарствовали тут немцы и их пособники, а дел хватит на несколько лет работы советских карательных органов.

    Уже разрытые нами могилы потрясают. На то, чтобы окончательно покончить с нацистской заразой, понадобится несколько лет. Уже сейчас вагоны доставляют на фронт солдат, а обратно, в Сибирь и на Урал, отправляются те, для кого немцы были новыми хозяевами и кто по-собачьи преданно служил им. Короче, те, кого и повесить особо не за что, и на свободе оставлять нельзя. Один только захваченный нами архив команды Арайса помог заполнить несколько эшелонов.

    Есть тут и такие персонажи, с которыми наше командование до сих пор не может понять, что делать. Это доставленные немцами в Латвию для работ или просто для уничтожения евреи из оккупированных стран Европы: Франции, Бельгии, Голландии, Дании. Как я уже говорил, расстрелять из них никого еще не успели, немцам было просто не до этого. Некоторые все же умерли сами от холода, истощения и побоев, остальные сейчас напоминали живые скелеты. Их подкармливали в наших воинских частях. Чужие они здесь, никому не нужные. Вопрос с их вывозом в тыл пока еще не решился. Было неясно, куда их везти и что дальше делать. Многие из них могли просто не перенести дальнюю дорогу.

    Мне даже иногда кажется, что нас, русских, эти евреи боялись даже больше, чем своих немецких мучителей. Мы для них «ушасные касаки» внезапно ворвавшиеся в Саласпилс рано утром и прямо на их глазах шашками порубившие охрану лагеря. В том числе и «членов еврейской полиции лагеря» Вот как оно бывает – одни евреи стерегли в лагерях других евреев. А эти дикие русские не стали разбираться. И поделом! Никому этих подонков с белыми повязками на рукавах и желтым магендовидом на груди не было жаль.

    Были из этого правила и свои исключения. Все же мы живые люди, и ничто человеческое нам не чуждо. Например, мой ученик и крестник Коля Бесоев уже на второй день в Риге подобрал на обочине дороги умирающее от истощения существо женского пола и отвез его (ее) в наш бригадный медсанбат. Существо, больше похожее на живой скелет, не понимало ни по-русски, ни по-английски и едва что-то «шпрехало» по-немецки. Немецкий был на уровне лагерного суржика, а французского у нас никто не знал. Но Коля навестил свою крестницу раз, два, три… Он же у нас романтик, хотя это уже совсем другая история.


    27 марта 1942 года, полдень. Прибалтийский край. Рига. Усть-Двинская крепость

    Гвардии капитан осназа РГК Бесоев Николай Арсеньевич

    Все точно как в песне: «Лишь только бой угас, звучит другой приказ, и почтальон сойдет с ума, разыскивая нас»

    Не успели мы завершить рижскую операцию и настроиться на блаженный отдых в резерве, как тут же, и недели не прошло, последовал приказ, вызывающий меня в Москву. И не просто вызывающий, а требующий прибыть «конно, людно и оружно» имея при себе до взвода специалистов, знающих, что нужно делать, по обе стороны от мушки. Приказ был подписан Василевским, но мы знаем, что без ведома вождя ни одного из нас просто так не побеспокоят. А значит, зовут не для того, чтобы наградить в торжественной обстановке, а снова понадобился наш опыт по превращению невозможного в возможное.

    Кстати, советских наград у меня и так до неприличия много. В нормальном обществе даже шинель снимать неудобно. Звезда Героя Советского Союза и орден Ленина – это за Гейдриха с Клюге. Две Красные Звезды – за Евпаторию и Гудериана. Тут у фронтовиков такой иконостас пока редкость – не избалованы они еще победами и наградами. Зато девки млеют, как те, что на службе, так и штатские. Да и сам я парень хоть куда, этого не отнять, хотя теперь все это, наверное, уже не важно…

    Я не могу спокойно ни есть, ни пить. Сердце сжимается от щемящей боли. Мари… Мари… Мари… Кажется, я влюбился, и к тому же на ровном месте. Ну, страшненькая она, и к тому же рыжая. Нос торчит вперед, как таран у боевой галеры. А худоба у нее такая, что, как говорят девочки в санбате, она вполне может работать анатомическим пособием – видно каждую косточку. Вполне им поверю – когда я подобрал ее на обочине и нес к машине, она мне показалась не тяжелее кошки. Думал, что до санбата живой не довезу, такая она была слабая и истощенная.

    Я довез, а девчата откачали, дай Бог им здоровья и чтобы их женихи дожили до Победы. Теперь у Мари 23 марта второй день рождения. Выяснилось, когда она пришла в себя, что по-русски или по-латышски моя «крестница» ни в зуб ногой. Немного лепечет на каком-то странном испорченном немецком. А в основном говорит по-французски. Ну, уж извините меня – на языке Мольера и Дюма я ни бельмеса. Нет чтобы девушка эта разговаривала бы по-русски, по-английски, по-немецки, по-турецки или на фарси. Немецкий же ее оказался на поверку фламандским, а сама Мари бельгийкой, еще в октябре была арестована в Бельгии за антинацистскую пропаганду.

    Сосед-нацист, поклонник Леона Дегреля, написал на нее донос в гестапо. Дескать, Гитлера ругает и о победе русских мечтает. Ее не расстреляли, как поступали с антифашистами у нас, на территории СССР. Нацисты в Европе тогда еще не особенно лютовали. Мари отправили на принудительные работы в рейхскомиссариат «Остланд» На свое несчастье, она угодила в качестве дармовой рабсилы на хутор одному из «хозяев» – так здесь называют кулаков.

    Историю жизни Мари на хуторе неподалеку от Риги мы выслушивали уже на ломаном немецком, в присутствии замотанного и задерганного донельзя сержанта госбезопасности с чисто русской фамилией Иванов. Там, на этом хуторе, Мари, оказывается, из подневольных батраков была не одна. Кулак был не просто кулак, а вроде бы фольксдойче, вернувшийся с немцами в Латвию, откуда его еще в 1920-х изгнали латыши.

    Потому Ганс – так звали хозяина – так и лютовал. Кроме Мари на хуторе на положении рабов были еще советские военнопленные и несколько русских женщин, работавших до войны в советских учреждениях Риги. Когда наши части захватили Ригу, Мари, которая была послана хозяевами в лес за хворостом, сбежала. А что стало с остальными ее товарищами, она точно сказать не может.

    Тут я и предложил сержанту госбезопасности Иванову взять с десяток моих людей и в этой теплой компании съездить вместе с ним на хутор, чтобы разобраться с этим самым Гансом на месте. Предложение, разумеется, с благодарностью было принято. Ну, не было тогда у НКВД «пятьсот миллионов кровавых палачей» как в свое время втирал народу демократический брехун с характерной фамилией Солженицын.

    У Иванова в подчинении был только личный наган одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года выпуска да пара собственных ног в качестве транспорта. Слишком мало их еще было на освобожденной территории, и слишком много им предстояло сделать.

    Когда НКВД была нужна вооруженная сила, то сотрудники обращались в военную комендатуру или напрямую в части. Но тут я, собственно, сам и вызвался, тем более что мне это сам Бог велел. Осназ – он и в Африке осназ.

    – Ну что ж, товарищ гвардии капитан, съездим, – хриплым простуженным голосом сказал мне сержант, посмотрев на меня красными от недосыпа глазами, – заодно я и гляну лично, что там творится на этих хуторах.

    А увидев новенький трофейный немецкий БТР и моих славных «охотников за скальпами» увешанных оружием, как новогодние елки игрушками, сержант госбезоп