Оглавление

  • Предисловие автора
  • Некрологи 

    Некрологи (fb2)


    Стивен Кинг
    Некрологи 

    Предисловие автора

    Я просмотрел множество фильмов ужасов, когда был ребенком (вы, наверное, догадались об этом). Я был легкой мишенью, и большинство из них пугали меня до смерти. Было темно, экран был настолько большой, а звук настолько громкий, что испуг продолжался даже тогда, когда ты закрывал глаза. По телевизору пугающий эффект конечно же был меньше. Вставлялись рекламные ролики, нарушающие общий ритм картины, самые страшные части иногда опускались, чтобы избежать развития комплексов у мальчишек, которые, может быть, это смотрят (увы, уже слишком поздно для меня; я видел мертвую женщину, выходящую из ванной в «Дьявольщине»). В крайнем случае, ты всегда мог пойти на кухню, взять рутбир из холодильника, и оставаться там до тех пор, пока зловещая музыка не сменится воплями местных торгашей, кричащих во весь голос: «Автомобили, автомобили, автомобили! Без проверки кредитной истории! Продадим любому!»

    Однако один из фильмов, который я видел по телевизору, произвел на меня впечатление. По крайней мере, первый час или минут так семьдесят пять все шло своим чередом, и тут наступала развязка и даже сейчас я хочу, чтобы кто-нибудь ее переделал, так как от нее волосы встают дыбом. Этот фильм, пожалуй, лучший из фильмов ужасов во все времена, назывался: «Я хороню живого».

    Я думал, об этом фильме, когда писал рассказ. 

    Некрологи 

    Излагайте доходчиво, и придерживайтесь главной линии.

    Это было Евангелие от Верна Хиггинса, возглавлявшего факультет журналистики в университете штата Род-Айленд, где я получил свою степень. Многое из того, что я слышал во время учебы, влетело в одно ухо и вылетело из другого, но только не эта фраза, потому что профессор Хиггинс вбил ее словно молотком. Он говорил, что людям нужна доходчивость и краткость для того, чтобы начать процесс понимания.

    Ваша настоящая работа как журналиста, говорил он своим ученикам, — дать людям факты, которые позволят им все понять и принять решение. Не надо выдумывать. Зачем все это изящество и высокопарные слова. Начните с начала, аккуратно перейдите к середине, так, чтобы одно событие логически перетекало в следующее, а затем уже и конец. Каждый репортаж, подчеркивал он, всегда должен иметь логический конец. И не смейте пускаться во все это ленивое дерьмо, типа: некоторые люди верят или по общему мнению. И обязательно ссылки на факты, это правило. Пишите все простым английским языком, без всяких украшений и прикрас. Полеты красноречия оставьте для страниц публицистики.

    Думаю, вряд ли кто поверит, что это возможно, и моя карьера в «Неоновом Цирке» имела очень мало общего с изысканной писаниной, но я намерен сделать все как можно лучше сейчас: факты, события, от одного к другому. Начало, середина и конец.

    По крайней мере, конец в настоящее время.

    Хороший репортаж всегда начинается с пяти вопросов: «кто?», «что?», «когда?», «где?», и «почему?», если можно выяснить. В моем случае «почему?» — крепкий орешек.

    Хотя «кто?» — это очень легко, — ваш бесстрашный рассказчик Майкл Андерсон. Мне было двадцать семь в то время, когда происходили эти события. Я окончил факультет журналистики Род — Айлендского университета со степенью бакалавра искусств. В течение двух лет после окончания колледжа я жил с родителями в Бруклине и работал на один из этих халявных веб-сайтов «Дэйли Шопперс», перепечатывал новостные страницы, вел разделы объявлений и купонов. Я постоянно направлял свое резюме (какое уж было), но, ни одна из газет в Нью-Йорке, Коннектикуте или Нью-Джерси не хотела меня нанимать. Это не было сюрпризом ни для меня, ни для моих родителей. Не потому, что мои оценки были хреновыми (это было не так), и не потому, что несколько моих опубликованных произведений — в основном рассказы, вышедшие в студенческой газете Род — Айлендского университета «Хорошая 5 центовая сигара» — были плохо написаны (пару из них даже были отмечены наградами), а потому, что газеты совсем никого не брали на работу. Даже наоборот.

    (Если профессор Хиггинс увидел бы все эти скобки, он убил бы меня.)

    Мои родители начали уговаривать, — мягко, аккуратно — чтобы я начал искать какую-нибудь другую работу.

    — В смежной области, — сказал отец своим самым дипломатичным тоном. — Может быть, в рекламе.

    — Реклама — не новости, — ответил я. — Реклама — это анти-новости.

    Но я понял ход его мыслей: ему представлялось, как я, сорокалетний, ночью, продолжаю брать еду из их холодильника. Бездельник высшей пробы.

    Скрепя сердце, я принялся составлять список возможных рекламных фирм, которые могли бы нанять молодого составителя рекламных объявлений с милой физиономией, но без опыта работы. Позже, ночью, перед тем, как я запланировал начать рассылку копии своего резюме в фирмы из этого списка, мне в голову пришла идея. Иногда — часто — когда лежу ночью без сна, я размышляю, как изменилась бы моя жизнь, если бы эта глупая идея не пришла мне в голову.

    «Неоновый Цирк» был одним из моих любимых веб-сайтов в эти дни. Если ты ценитель приколов и злобных насмешек, ты его знаешь: типа портала TMZ на YouTube с большим количеством подписчиков. Там, в основном, описываются похождения местных знаменитостей, застигнутых в неприглядном виде во время путешествий по вонючим забегаловкам Нью-Йорка и Нью-Джерси. Если я хотел бы вкратце рассказать, что это за сайт, я бы показал вам фото, мы выставили его через шесть месяцев после моего трудоустройства там. На нем изображен Род Петерсон (всегда упоминается в «Цирке» как «Барри Манилоу своего поколения») после посещения клуба «Пача». Он, согнувшись, блюет в канаву. С тупой счастливой улыбкой на лице и руками, задирающими одежду. Заголовок: РОД ПЕТЕРСОН, БАРРИ МАНИЛОУ своего поколения, исследует нью-йоркский Нижний Ист-сайд.

    «Цирк», по сути, был таким себе интернет — журналом, с большим количеством удобных для навигации разделов: ПОЗОРЫ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ, ПОСЛЕДСТВИЯ УПОТРЕБЛЕНЯ, ОЧЕНЬ жаль, что Я ЭТО не видел, худшая ПЕРЕДАЧА За неделю, кто пишет эту чушь. И еще много такого, ну вы уже поняли, о чем я. В ту ночь, после подготовки кипы резюме, готовых отправиться по фирмам, не имея желания работать, я зашел на «Неоновый Цирк», чтобы развеяться за фаст-фудом, и на главной странице обнаружил, что популярный молодой актер по имени Джек Бриггс умер от передозировки. Там было его фото, шатающегося по злачным точкам центра города, за неделю до этого, типичная безвкусица в духе «Неонового цирка», но заметка, сопровождающая фото была вовсе не в духе «Цирка». И тут на меня снизошло вдохновение. Я провел кое-какие исследования в Интернете, и просто, чтобы подурачиться, набросал едкий и злобный некролог.

    Джек Бриггс, не раз отмеченный за свое неподобающее поведение в течение всего прошлого года «Холли Роллерс», как пишет эта старая книжная полка, из-за любви к Дженнифер Лоуренс, был найден мертвым в гостиничном номере в окружении своих любимых порошков. Он пополнил клуб 27, в который также входят такие известные наркоманы как Роберт Джонсон, Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Курт Кобейн и Эми Уайнхаус. Бриггс уже брел по актерской сцене в 2005, когда…

    Ну, ты понял. По-юношески, дерзко, откровенно непристойно. Если бы я был серьезным в ту ночь, я бы, наверное, отправил готовый некролог в корзину, потому что он, как мне кажется, выходил за рамки пристойности даже «Неонового цирка» — уж очень жестокий и чудовищный. Но ведь я просто дурачился (с тех пор я не раз задавался вопросом, сколько карьер началось с: я просто дурачился). И я отправил его им.

    Два дня спустя — все из-за невысокой скорости интернета — я получил письмо от некоей Джеромы Уитфилд, которая писала, что они не только хотят опубликовать его, но и желают обсудить возможность того, что я, пожалуй, мог бы написать что-нибудь еще в таком же непристойном ключе. Не могу ли я приехать в город и обсудить это за обедом?

    Мой галстук и пиджак оказались в данном месте полной нелепицей. Офисы «Цирка» на Третьей Авеню были заполнены мужчинами и женщинами, которые, скорее, выглядели как мальчики и девочки на рок концерте. Пара женщин носила шорты, и я увидел крепкого парня в плотницкой спецодежде с маркером, торчащим из его Ирокеза. Как оказалось, он возглавлял раздел спортивных новостей, и однажды выдал незабвенный сюжет под названием: ГИГАНТЫ ИЗ НЬЮ-ЙОРКА ВОЗЯТ ГАВНО в красной зоне. Впрочем, я не был удивлен. Это была (и есть) журналистика в эпоху Интернета, и кроме людей, находившихся в офисах в тот день, там были еще пять или шесть внештатных корреспондентов, работающих на дому. Как вы понимаете, за нищенскую зарплату.

    Я слышал, что в старое доброе время, в туманном и мистическом Нью-Йоркском прошлом, сотрудники редакции обедали в таких местах, как «Четыре сезона», «Цирк», и «Русская чайная». Возможно, но мой обед в тот день проходил в захламленном офисе Джеромы Уитфилд. Он состоял из сэндвичей и газировки «Доктор Браун». Джерома была древней по «Цирковым» стандартам (слегка за сорок), и мне с самого начала не понравились ее бесцеремонная манера поведения, но она хотела нанять меня, чтобы вести еженедельную колонку некрологов, и это делало ее богиней. У нее даже было название для нового проекта: Скажи гадость о мертвецах.

    Мог бы я это сделать? Попробую.

    Буду ли я делать это за небольшую плату? Возможно. По крайней мере, для начала.

    После того, как колонка стала самой посещаемой страницей на сайте «Неонового Цирка», и моя фамилия стала ассоциироваться с ней, я задумал попросить прибавку, отчасти потому, что я хотел переехать в свою квартиру в городе, и отчасти потому, что устал получать мизер заработной платы, и в одиночку вести страницу, которая приносила самый большой доход от рекламы.

    Первая же попытка возымела успех, скорее всего потому, что мои требования вылились в нерешительную просьбу, и запросы были смехотворно скромными. Четыре месяца спустя, когда начали циркулировать слухи о покупке нас крупной корпорацией, и запахло большими деньгами, я посетил офис Джеромы и попросил большую прибавку, на этот раз с гораздо меньшей скромностью.

    — Извини, Майк, — сказала она. — Как пели когда то «Холл и Оутс», я не могу пойти на это. Возьми «Yook».

    Почетное место на заваленном бумагами столе Джеромы занимал большой стеклянный шар, наполненный леденцами с ментоловым вкусом и вкусом эвкалипта. Фантики были покрыты девизами Гун-Хо. Давайте прокричим наш боевой клич, прочитал я один. Другой советовал (меня даже пробил озноб от данных грамматических изысков) Превратим ты можешь, в ты сделаешь.

    — Нет, спасибо. Дай мне шанс объяснить, прежде чем ты скажешь «Нет».

    Я выложил свои аргументы; можно сказать, что я попытался обыграть Превратим ты можешь, в ты сделаешь. Красной нитью моей речи выступало мое убеждение в том, что я должен получать зарплату более соизмеримую с доходами, которые приносит колонка Скажи гадость о мертвецах. Особенно если «Неоновый Цирк» будет выкуплен крупной корпорацией.

    Когда я наконец-то заткнулся, она развернула «Yook», засунула его между сливового цвета губ, и сказала:

    — Хорошо! Прекрасно! Если у тебя немного отлегло, то, возможно, ты захочешь заняться Бампом Дево. Это вкусно.

    Это действительно было вкусно. Бамп, вокалист «Енотов», был застрелен своей подругой при попытке проникнуть через окно в спальне ее дома в Хэмптоне, анекдотичная ситуация. Она ошибочно приняла его за грабителя. То, что сделало историю такой вкусной, был пистолет, который она использовала: подарок на день рождения от старины Бампа, и теперь новый член Клуба 27 возможно, соревнуется в гитарных переборах с Брайаном Джонсом.

    — Так ты даже не собираешься отвечать мне, — сказал я. — Ну прояви хоть каплю уважения.

    Начало формы

    Конец формы

    Она наклонилась вперед, улыбаясь, обнажив кончики ее маленьких белых зубов. Я почувствовал запах ментола. Или эвкалипта. Или оба сразу.

    — Позволь мне быть откровенной, хорошо? Для парня, который все еще живет со своими родителями в Бруклине, у тебя чрезвычайно завышена планка значимости в общем положении дел. Ты думаешь, что никто не может мочиться на могилы придурков, которые довели себя до смерти? Не торопись, подумай об этом. У меня полтора десятка внештатных корреспондентов, кто может это сделать, и возможно даже смешнее, чем ты.

    — Так почему бы мне не уволиться, и ты узнаешь, так ли это? — Я был очень зол.

    Джерома усмехнулась, и ее эвкалиптовый леденец перекатился между зубов.

    — Вперед, и с песней. Но если ты уйдешь, Скажи гадость о мертвецах не пойдут с тобой. Эту колонку придумала я, и она остается здесь, в «Цирке». Конечно же, твой уход создаст нам некоторые трудности, я не буду это отрицать. Так что выбор за тобой, детка. Ты можешь вернуться за свой компьютер, и заняться Бампом, или можешь пойти в «Нью-Йорк Пост». Они, наверное, наймут тебя. Будешь писать говно — фельетоны на шестой странице без подписи. Выбирай, в какой ты лодке, и вперед.

    — Я напишу некролог. Но мы еще вернемся к этому разговору, Джерри.

    — Только не в мою смену, и не со мной. И не называй меня Джерри. Ты знаешь, что я этого не люблю.

    Я поднялся, чтобы уйти. Мое лицо горело. Я, наверное, был похож на знак «стоп».

    — И возьми «Yook», — сказала она. — Черт, попытка номер два. Они очень успокаивают.

    Я бросил презрительный взгляд на стеклянный шар и вышел, сдерживая (еле-еле) детское желание хлопнуть дверью.

    Если вы представляете себе наш шумный отдел новостей, таким, каким вы видите его позади Вульфа Блитцера на CNN, или в том старом фильме, где Вудворд и Бернстайн пригвоздили Никсона, я вас разочарую. Как я уже сказал, большинство репортеров «Цирка» делали свою работу из дому. Наше новостное гнездышко (если вы сочтете возможным считать новостями то, что писалось в «Цирке») было размером с небольшой односекционный трейлер. Двадцать школьных парт, рядами, были втиснуты туда, лицом к телевизору, работавшему без звука на одной из стен. Парты были оснащены видавшими виды ноутбуками, на каждом из которых красовался стикер с веселым девизом: ПОЖАЛУЙСТА, УВАЖАЙТЕ ЭТИ МАШИНЫ.

    Этим утром помещение было практически пустым. Я сидел в заднем ряду у стены, напротив плаката, на котором была изображена Благодарственная индейка, плавающая в унитазе. Под этим милым рисунком была подпись: пожалуйста, НЕ гадь там, где ешь. Я включил ноутбук, достал из своего портфеля распечатки о короткой и непримечательной карьере Бампа Дево, и начал их просматривать, в то время как ноут грузился. Я создал файл, назвал его БАМП ДЕВО. НЕКРОЛОГ, а затем просто сидел, уставившись в пустой документ. Мне платили за то, чтобы я смеялся в лицо смерти от всех двадцатилетних, которые считают, что смерть — это всегда не для них, а для кого-то другого, но трудно быть смешным, когда злишься.

    — Не получается начало?

    Это была Кэти Каррен, высокая, стройная блондинка, к которой я испытывал сильное влечение, уверен, безответное. Она всегда была вежлива со мной, и неизменно приветлива. Она смеялась над моими шутками. Такое поведение редко означает влечение. Был ли я удивлен? Вовсе нет. Она была привлекательной, я — нет. Я, если позволите быть откровенным, был тем уродцем, кого высмеивают все эти молодежные странички. За три месяца работы в «Цирке», у меня даже появился отличный компьютерный аксессуар: очки перемотанные скотчем.

    — Немного, — сказал я. Я почувствовал запах ее духов. Какие-то фрукты. Свежие груши, может быть. В любом случае, что-то свежее.

    Она сидела за соседней партой — длинноногая мечта в выцветших джинсах.

    — Если со мной такое происходит, я печатаю: проворная коричневая лиса перепрыгнула через ленивую собаку три раза, очень быстро. Это открывает творческие шлюзы. — Она развела руки, показывая мне, как открываются шлюзы, и попутно открывая мне прекрасный вид на груди, плотно обтянутые черным топом.

    — Я не думаю, что это сработает в моем случае, — сказал я.

    Кэти вела свою собственную страничку, не такую популярную, как Скажи гадость о мертвецах, но также неплохо читаемую; у нее было полмиллиона подписчиков в Твиттере. (Скромность запрещает мне говорить, сколько их было у меня в те дни, но если вы подумали о семизначной цифре, то вы не ошиблись.) Она называлась: Напиться с Кэти. Идея заключалась в том, чтобы идти бухать со знаменитостями — непонятно как они велись на это — и брать у них интервью по мере того, как они все больше и больше напивались. Получалось потрясающе, и Кэти заснимала все это на свой милый маленький розовый iPhone.

    Она должна была бы напиваться вместе с ними, но у нее был свой способ оставаться трезвой — она лишь пригубляла выпивку по мере того, как они продвигались от одной забегаловки к другой. Знаменитости редко это замечали. Что они замечали, так это идеальный овал лица, копну светло — пшеничных волос, и ее большие серые глаза, которые всегда проецировали одно и то же сообщение: о боже, ты такой интересный. Они даже выстраивались в очередь, хотя Кэти фактически прикончила полдюжины карьер с момента своего прихода в «Цирк» приблизительно за восемнадцать месяцев до того, как я поднялся на борт. Ее самое известное интервью было с потомственным комиком, который высказал такое мнение о Майкле Джексоне: «Чем-быть-такой-слащавой-жопомордой-белой- булочкой-лучше-умереть».

    — Я думаю, она сказала, что прибавки не будет, не так ли? — Кэти кивнула в сторону офиса Джеромы.

    — Как ты узнала, что я собираюсь просить прибавку? Я тебе говорил? — Загипнотизированный ее волшебными округлостями, я мог и проболтаться.

    — Нет, но все знали, что ты попросишь, и каждый знал, что она ответит тебе «Нет». Если она скажет «Да», все захотят повышения. Говоря «Нет» самым достойным, она тем самым остужает другие горячие головы.

    Самым достойным. Эта фраза привела меня в восторг. Особенно, учитывая то, что я услышал ее от Кэти.

    — Так ты собираешься остаться?

    — Пока — да, — сказал я. Слова небрежно слетели с моего языка, как бы закрывая это тему. Эти слова могли бы произвести впечатление на кого-нибудь в ретро-фильме, но не на Кэти, которая лениво потянулась, смахивая несуществующие ворсинки с топа, едва прикрывавшего ее упоительно плоский живот.

    — Мне осталось еще немного написать. Вик Альбини. Боже, забери его подальше.

    — Киногерой-гей, — сказал я.

    — Новость-молния: не гей. — Она подарила мне загадочную улыбку, и погрузилась в работу, оставив меня в неведении. Но на самом деле я и не хотел ничего знать.

    Я просидел перед чистым файлом Бамп Дево минут десять, набрал абзац, удалил его, и просидел еще десять минут. Я чувствовал, что Джерома смотрит на меня и знал, что она при этом ухмыляется. Я не мог работать под этим взглядом, даже если мне это просто казалось. Я решил пойти домой и написать о Дево там. Может, что-то осенит меня в метро, ведь там всегда было хорошее место для полета моей мысли. Я начал закрывать ноутбук, но тут на меня снизошло вдохновение, также как в ту ночь, когда я увидел заметку о Джеке Бриггсе, пополнившем тот великий клуб на небесах. Я решил, что буду увольняться, и к черту последствия, но я не собирался уходить просто так.

    Я удалил пустой файл Дево, и создал новый, который назвал ДЖЕРОМА УИТФИЛД. НЕКРОЛОГ. Я писал на одном дыхании. Двести ядовитых слов просто вылились из-под моих пальцев на экран.

    Джерома Уитфилд, известная близким друзьям как Джерри (по сообщениям, таких была парочка еще в дошкольных учреждениях), умерла сегодня в —

    Я посмотрел на часы.

    — 10:40. По словам коллег, она захлебнулась собственной желчью. Хотя она с отличием закончила Вассар, Джерри провела последние три года своей долбаной жизни на Третьей Авеню, где руководила командой из примерно двух десятков рабов на галерах, более талантливых, чем она сама. Она оставила после себя мужа, известного сотрудникам «Неонового Цирка» как Безвольная Жаба, и ребенка, уродливого маленького ублюдка, которого сотрудники ласково называли Пол Пот. Сослуживцы все согласны с тем, что хотя у неё не было ни капли таланта, Джерри была властной и беспощадной личностью, чем и восполняла отсутствие оного. Ее визгливый голос мог, как известно, любого довести до кровоизлияния в мозг, и недостаток чувства юмора был легендой. Вместо цветов, просим всех, кто ее знал, включая Жабу и Пота, выразить свою радость от ее гибели и отправить эвкалиптовые леденцы голодающим детям Африки. Поминальная служба пройдет в одном из офисов «Неонового цирка», где все довольные, пережившие ее, смогут обменяться драгоценными воспоминаниями и спеть «Динь-Дон, ведьма мертва.»

    Моя идея, когда я начал эту обличительную речь, была напечатать десяток экземпляров, прикрепить везде — в том числе в туалете и обоих лифтах — тем самым сказав видеть-вас-больше-не-хочу-давай-до-свиданья как офисам «Неонового Цирка» так и Королеве Эвкалиптовых Леденцов. Я, скорее всего, сделал это, если бы не перечитал написанное и обнаружил, что это было не смешно. Совсем не смешно. Это была работа истеричного ребенка. Что навело меня на мысль, а не все ли мои некрологи были одинаково несмешные и дурацкие.

    Впервые (вы можете не верить, но я клянусь, что это правда) до меня дошло, что Бамп Дево был реальным человеком, и где-то люди плакали, потому, что он умер. То же самое, наверное, касается Джека Бриггса… и Фрэнка Форда (которого я описал как известный жопорватель из шоу «Сегодня вечером»)… и Тревора Уиллса, звезды реалити-шоу, который покончил жизнь самоубийством после того, как был застигнут в постели со своим шурином. Эти фотографии было весело выставлять он-лайн, просто добавив черные полосы, скрывающие озорную биту шурина (Уиллс благополучно спрятался, и вы можете догадаться, где).

    Также до меня дошло, что я тратил самые творчески плодотворные годы своей жизни на плохую работу. Позорную, по сути. Вот слово, которое никогда и не в каком контексте не пришло бы в голову Джеромы Уитфилд.

    Вместо распечатки файла, я закрыл его, перетащил в корзину и выключил ноутбук. Я подумал, что надо бы вернуться в офис Джеромы сказать ей о том, что больше не буду писать материал, который был эквивалентом кидания какашками маленьким ребенком, но осторожная часть моего мозга — регулировщик движения у большинства из нас именно там, — приказала мне не торопиться. Все обдумать и только тогда принять окончательное решение.

    Двадцать четыре часа, приказал регулировщик. Прокрути этот фильм сегодня днем и переспи с этим сегодня ночью. И если ты будешь чувствовать то же самое завтра утром, то вперед, с Богом, сын мой.

    — Так быстро? — Кэти подняла взгляд от своего экрана, и впервые с момента моего первого дня нахождения здесь, я не отвел своего взгляда от этих больших серых глаз. Я просто махнул головой и вышел.

    Я был на утреннем сеансе в кинотеатре, где смотрел «Доктора Стрейнджлава», когда мой мобильник завибрировал. Весь зал был практически в моем распоряжении — в кинотеатре не было никого, кроме меня, двух дремавших пьянчуг, и пары подростков, которые сосались на заднем ряду, я взглянул на экран и увидел сообщение от Кэти Каррен: «Брось все свои дела и перезвони мне прямо сейчас!»

    Я вышел в вестибюль без особого сожаления (хотя я всегда хотел увидеть, как Слим Пикенс седлает бомбу) и перезвонил ей. Не было бы преувеличением сказать о том, что первые же два слова, вышедшие из ее рта, изменили мою жизнь.

    — Джерома мертва.

    — Что? — Я почти кричал.

    Девушка, продающая попкорн, испуганно взглянула на меня поверх своего журнала.

    — Мертва, Майк! Мертва! Она подавилась одним из этих своих чертовых эвкалиптовых леденцов, которые она всегда сосет.

    Умерла в 10:40, написал я. Задохнулась своей собственной желчью.

    Только совпадение, конечно, но экспромтом мне в голову пришла одна зловещая мысль. Бог превратил для Джеромы Уитфилд ты можешь, в ты сделаешь.

    — Майк? Ты здесь?

    — Да.

    — У нее нет заместителя. Ты ведь знаешь, да?

    — Ага. — Сейчас я думал о том, как она во время разговора со мной, развернула «Yook», и перекатывала его между зубов.

    — Так что я принимаю руководство на себя, вызываю всех сотрудников на совещание завтра в десять. Кто-то же должен делать ее работу. Ты придешь?

    — Я не знаю. Возможно. — Я шел по направлению к выходу на Хьюстон-Стрит. Прежде чем я добрался до двери, я вспомнил, что оставил свой портфель на кресле кинотеатра и повернул обратно, чтобы забрать его, теребя волосы свободной рукой. Девушка, продающая попкорн, смотрела теперь на меня с откровенным подозрением. — Я хотел уйти с работы этим утром.

    — Я знаю. Я видела это по твоему лицу, когда ты уходил.

    Мысль о Кэти, наблюдавшей за выражением моего лица, возможно, при других обстоятельствах, тормознули бы мою речь, но не сейчас.

    — Это случилось в офисе?

    — Да. Было где-то около двух часов. Нас было четверо в этом обезьяннике, но на самом деле мы не работали, а просто зависали, травили байки и пережевывали слухи. Ты знаешь, как это бывает.

    Я знал. Эти побрехушки были одной из причин, почему я работал в офисе, а не на дому в Бруклине. К тому же это был дополнительный шанс попасться на глаза Кэти.

    — Ее двери были закрыты, но жалюзи на них были открыты.

    Как всегда. Если только она не встречалась с кем-то, кого считала важным, Джерома любила наблюдать за своими вассалами.

    — Первой обратила внимание Пинки, которая произнесла,

    — Что случилось с боссом? Чего это там она исполняет Gangnam Style?

    — Я посмотрела, и увидела, как она дергается взад — вперед на своем офисном кресле, схватившись за горло. Потом она упала с кресла, и я видела только ее ноги, барабанившие по паркету. Роберта спросила, что мы должны делать. Я даже не потрудилась с ответом.

    Они ворвались в офис. Роберта Хилл и Чин Пак Су подняли ее за подмышки. Кэти встала сзади и начала делать ей Хаймлиха. Пинки стояла в дверях и махала руками. Первый жесткий нажим на ее диафрагму ни к чему не привел. Кэти крикнула, чтобы Пинки позвонила 911, и предприняла еще одну попытку. После второй попытки один из этих эвкалиптовых леденцов вылетел из ее горла и пролетел через всю комнату. Джерома сделала глубокий вдох, открыла глаза, и произнесла свои последние слова (и они были очень даже к месту, по-моему):

    — Какого хера?

    Затем она вновь начала дергаться, и перестала дышать. Чин делал ей искусственное дыхание, пока не приехали врачи, но все бесполезно.

    — Я посмотрела на часы на стене после того, как она перестал дышать, — сказала Кэти. — Ты знаешь, на эту ужасную ретро — мультяшную вещь? Я думала… я не знаю, я предполагаю, что я думала, что кто-то может задать мне вопрос о времени смерти, как в «Законе и порядке». Всякие глупости проходит на ум в такой момент. Было без десяти три. Все это происшествие заняло менее часа, но мне показалось, что прошло больше времени.

    — Значит, она могла подавиться леденцом в два сорок, — сказал я. Не в десять сорок, а в два сорок. Я знал, что это всего лишь еще одно совпадение, как Линкольн и Кеннеди, фамилии которых содержат одинаковое количество букв; с чем-то сорок бывает двадцать четыре раза в сутки. Но мне это по-прежнему не нравилось.

    — Что-то я не понимаю, а какая, собственно, разница. — Голос Кэти звучал раздраженно. — Ты придешь завтра или нет? Пожалуйста, проходи, Майк. Ты мне нужен.

    Быть нужным Кэти Каррен! Ай-яй-яй!

    — Ладно. Но ты сделаешь кое-что для меня?

    — Я думаю, да.

    — Я забыл очистить корзину на компьютере, а это ритуал. На том, что напротив плаката с Благодарственной индейкой. Точно сделаешь?

    Эта просьба не имела никакого рационального смысла для меня даже тогда. Я просто хотел, чтобы этот мерзкий некролог был удален с компа.

    — Ты с ума сошел, — сказала она, — но если ты клянешься именем своей матери, что придешь завтра в десять, точно. Послушай, Майк, это шанс для нас. Мы могли бы в конечном итоге иметь долю в золотой шахте, а не просто работать в ней.

    — Я приду.

    Почти все пришли, за исключением внештатных корреспондентов, проживающих в непроходимых трущобах Коннектикута и Нью-Джерси. Даже маленький шелудивый Ирвинг Рамштайн, который вел колонку анекдотов, называвшуюся (я не понимаю почему, так что не спрашивайте меня) Неполиткорректные Враки, нарисовался. Кэти пришла на встречу, и самоуверенно заявила нам, что шоу будет продолжаться.

    — Это то, что хотела бы Джерома, — сказала Пинки.

    — Насрать, что хотела бы Джерома, — сказала Джорджина Буковски. — Я просто хочу продолжать получать свою зарплату. А также, в дальнейшем, получить свою долю акций.

    Этот крик вызвал бурю других! Акции! Акции! Давай-долю-акций! — происходившее в нашем офисе стало похоже на бунт в столовой в старом фильме о тюряге. Кейти позволила немного помитинговать, потом утихомирила всех.

    — Как она могла задохнуться? — спросил Чин. — Ведь жвачка вылетела.

    — Это была не жвачка, — сказала Роберта. — Это был один из тех вонючих леденцов, которые она всегда сосала. Дерьмососалка.

    — Как скажешь, чувиха, но он вылетел, когда Kэти надавила на диафрагму. Мы все это видели.

    — Я ничего не видела, — сказала Пинки. — Я разговаривала по телефону. Так что не трынди.

    Кэти рассказала, что она взяла интервью у одного из медиков — без сомнения, используя свои большие серые глаза для лучшего эффекта — и тот пояснил, что удушье, скорее всего, спровоцировало сердечный приступ. И, чтобы придерживаться главной линии, следуя Евангелию профессора Хиггинса, и излагать все относящиеся к делу факты доходчиво, я прыгну вперед и скажу, что согласно акта вскрытия нашего Уважаемого Руководителя, все было именно так. Если бы о данном факте писалось в «Неоновом Цирке», то Джерома, на мой взгляд, заслужила бы следующий заголовок: ГЛАВНЫЙ БОСС СЛЕГКА ПЕРЕСОСАЛ.

    Это совещание было продолжительным и шумным. Выказав недюжинный талант руководителя, Кэти позволила всем в полной мере излить свои чувства (выражавшиеся, в основном, в порывах дикого, иногда почти истерического смеха) прежде чем сказать, чтобы они возвращались к работе, ведь время быстротечно, а Интернет не ждет. Либо работаем, либо нет. Она сказала, что до конца недели встретится с основными инвесторами «Цирка», а потом позвала меня в офис Джеромы.

    — Задернем шторы? — спросил я, когда дверь закрылась. — Или жалюзи, в нашем случае?

    Она посмотрела на меня, как на больного. А может быть, просто, с удивлением.

    — Ты думаешь, я хочу быть редактором? Мне больше нравится быть журналистом, Майк, как и тебе.

    — Ты на самом деле этого достойна. Я знаю это, так же, как и они. — Я мотнул головой в сторону нашего отдела новостей, где каждый, кто там сейчас находился либо долбил клавиатуру, либо звонил по телефону. — Что же касается меня, я всего лишь писатель смешных некрологов. Скорее был им. Я решил уйти на покой.

    — Я думаю, что понимаю, почему ты хочешь уйти. — Она вытащила бумажку из заднего кармана джинсов, и развернула ее. Я знал, что там еще до того, как она протянула ее мне. — Любопытство это моя профессия, поэтому я заглянула в твою корзину, прежде чем очистить её. И нашла это.

    Я взял лист, свернул его, не глядя (я не хотел видеть это в распечатанном виде, не говоря уже о том, чтобы перечитать написанное), и положил его в карман. — Ты очистила корзину?

    — Да, остался только этот распечатанный экземпляр. — Она откинула волосы с лица, и посмотрела на меня. Она была тем человеком, который вряд ли построит тысячу кораблей, но, без всяких сомнений спустит на воду несколько дюжин, в том числе пару эсминцев. — Я знала, что ты задашь этот вопрос. Поработав с тобой полтора года, я поняла, что паранойя — это часть твоей работы.

    — Спасибо.

    — Я не хотела тебя обидеть. В Нью-Йорке, паранойя — это способ выживания. Но это не повод, чтобы бросить работу, которая могла бы принести в ближайшем будущем серьезную прибыль. Ты должен знать, что даже удивительное совпадение — а я признаю это довольно удивительным — это всего лишь совпадение. Майк, мне нужно, чтобы ты оставался на борту.

    Не мы, но я. Она сказала, что не хочет задергивать шторы; я же думал, она хотела.

    — Ты ничего не понимаешь. Я не думаю, что я смогу это делать, даже если захочу. Это не будет смешно, по крайней мере. Это будет… — я подумал, и вспомнил выражение из моего детства. — Черт его знает что.

    Кэти нахмурилась.

    — Может быть, Пенни могла бы делать это.

    Пенни Лэнгстон была одним из тех внештатных корреспондентов из непроходимых трущоб, нанятых Джеромой по протекции Кэти. У меня было подозрение, что эти две женщины знали друг друга в колледже. Даже если и так, то они совершенно не были похожи друг на друга. Пенни заходила редко, и когда она это делала, на ней всегда была надета старая бейсболка, никогда не покидавшая ее голову, а с ее лица редко сходила жуткая улыбка. Фрэнк Джессап, спортивный парень с Ирокезом, любил повторять, что Пенни всегда выглядела, словно двух-очковый бросок, пришедший по почте.

    — Но она никогда не будет делать их так смешно, как ты, — продолжила Кэти. — Если ты не хочешь писать некрологи, то что бы ты хотел делать, если ты все-таки останешься в «Цирке», как мне того хочется?

    — Рецензии, может быть. Я думаю смог бы делать их смешными.

    — Атака на автора? — звучало, по крайней мере, обнадеживающе.

    — Ну… да. Наверное. Может быть. — В конце концов, я был хорош в придирках, и я думаю, я мог бы опередить Джо Куиннана по очкам, возможно даже победить нокаутом. По крайней мере, я буду сталкиваться с живыми людьми, которые могут дать сдачу. Она положила руки мне на плечи, встала на цыпочки, и нежно поцеловала меня в уголок рта. Даже сегодня, когда я закрываю глаза, я чувствую этот поцелуй. Она смотрела на меня своими большими серыми глазами, похожими на море в пасмурное утро. Я уверен, что профессор Хиггинс подкатил бы глаза на это, но третьеразрядных парней вроде меня редко целуют первоклассные девчонки, такие, как она.

    — Ты все-таки подумай о некрологах. — Ее руки все также лежали на моих плечах. А легкий аромат духов проникал в ноздри. Её грудь находилась в дюйме от моей груди, и когда она сделала глубокий вдох, они соприкоснулись. Я все еще чувствую это, даже сегодня.

    — Это касается не только тебя или меня. Ближайшие шесть недель будут критическими для сайта и персонала. Так что подумай, ладно? Даже еще один месяц написания некрологов будет полезен. Это даст возможность Пенни — или кому-то другому — поднатаскаться в этой работе под твоим руководством. И да, может быть, никому не пристанет за это время умереть.

    Но они всегда умирали. И мы оба знали это.

    Я, вероятно, сказал ей, что подумаю. Я не могу вспомнить. О чем я на самом деле думал, так это о ее губах, прикоснувшихся ко мне прямо там, в офисе Джеромы, и о людях в том чертовом обезьяннике, которые могли это видеть. Я еще раз пообещал подумать и, скорее всего, срезу же ушел, потому что довольно скоро обнаружил себя на улице. Я чувствовал себя разбитым.

    Одно точно помню: когда я подошел к урне для мусора, стоявшей на углу Третьей и Пятидесятой, я разорвал шуточный некролог, который больше не казался мне шуточным, на мелкие клочья и выбросил в неё.

    В тот вечер я съел достаточно приятный ужин с моими родителями, потом пошел в свою комнату — ту самую, куда уходил дуться в те дни, когда моя команда, участвующая в Младшей Лиге проигрывала — и сел за стол. Самый простой способ унять мое беспокойство, как мне казалось, должен был состоять в том, чтобы написать еще один некролог на живого человека. Разве нам не говорили, что надо запрыгнуть на коня сразу же, как были им сброшены? Или моментально подняться и нырнуть с вышки после того, как при первой попытке вы плюхнулись животом об воду? Мне всего лишь и нужно-то было убедить себя в том, что я уже и так знал: мы живем в рациональном мире. Втыкание иголок в куклы вуду не убивает людей. Написание имени вашего врага на клочке бумаги и, сжигание его, в тот момент, как вы читаете «Отче наш» задом наперед не убивает людей. Шуточные некрологи также не должны были убивать людей.

    Тем не менее, я был достаточно осторожен, и составил список претендентов, состоящий исключительно из проверенных плохишей, таких как Фахим Дарзи, который утверждал, что это он организовал взрыв в автобусе в Майами, и Кеннет Вандерлей, электрик, признанный виновным по четырем эпизодам изнасилований с убийством в Оклахоме. Вандерлей казался лучшим кандидатом из моего короткого списка, состоящего из семи имен, и я хотел было что-то начать ваять, когда вспомнил о Питере Стефано, самом никчемном хере, из когда-либо существовавших.

    Стефано был музыкальным продюсером, который задушил свою подругу за отказ исполнить песню, которую он написал. Он сейчас отбывал наказание в колонии усиленного режима, хотя должен был сидеть в секретной тюрьме в Саудовской Аравии, жрать тараканов, пить собственную мочу, и слушать «Антракс», играющий на максимальной громкости с трех часов утра. (Это было мое мнение, конечно.) Женщина, которую он убил, была Энди Маккой, и она была одной из моих самых любимых певиц. Если бы я писал шуточные некрологи на момент ее смерти, я никогда не написал бы про нее; мысль, что ее парящий голос, похожий на голос юной Джоан Баэз, замолчал из-за этого властного идиота, бесила меня даже пять лет спустя. Бог дает такие золотые голосовые связки лишь немногим Избранным, а Стефано запросто убил Маккой, находясь в наркотическом пике.

    Я открыл свой ноутбук, создал файл, озаглавил его ПИТЕР СТЕФАНО. НЕКРОЛОГ, и открыл пустой документ. В очередной раз слова лились без паузы, словно вода из пробитой трубы.

    Господа рабовладельцы, бесталанный музыкальный продюсер Питер Стефано был обнаружен мертвым в своей тюремной камере в исправительном учреждении города Гованда вчера утром, и мы все кричим «ура». Хоть официальной причины смерти объявлено не было, тюремный источник сказал: «Кажется, у него был разрыв пукательной вены, таким образом, анальный яд распространился по его телу. С точки зрения непрофессионала, у него была аллергическая реакция на свое же собственное мерзкое дерьмо».

    Стефано сидел на шее великого множество групп и сольных исполнителей, он особенно отметился в разрушении карьеры «Гренадеров», «Игривых Млекопитающих», Джо Дина (который покончил жизнь самоубийством после того, как Стефано отказался пересмотреть условия его контракта), и, конечно же, Энди Маккой. Не довольствуясь разрушением ее карьеры, Стефано задушил ее электропроводом от светильника под воздействием большой дозы метамфетамина. У него остались трое благодарных бывших жен, пять экс-партнеров, и две звукозаписывающих компании, которые он не успел обанкротить.

    И еще сотня слов в таком же духе, и при этом я даже не прикладывал усилий (явно). Мне было плевать на это, потому что это было правильным. И не только потому, что Питер Стефано был плохим человеком. Я чувствовал себя как писатель, хотя текст был, скажем прямо, не очень, и часть меня знала, что это написано плохо. Это может показаться отходом от главной линии, но я думаю (на самом деле я знаю) что нахожусь в самом сердце этой истории. Писать тяжело, не так ли? По крайней мере, для меня. И да, я знаю, что большинство работяг жалуются на то, как трудна их работа, и не имеет значения, мясники ли они, пекаря, производители подсвечников, или писатели некрологов. Только иногда работа не так уж и трудна. Иногда, даже очень легка. Когда это происходит, вы чувствуете себя, словно в боулинге, наблюдаете за шаром, как он катится, немного отклоняясь вправо, но вы знаете, что все равно будет страйк.

    Убийство Стефано в моем компьютере и было похоже на такой удар.

    Я спал как ребенок той ночью. Возможно, кое-кто скажет, что такое выражение моих чувств, происходящее из желания излить собственный гнев и возмущение по поводу убийства бедной девушки — глупое расточительство таланта. Но я также выражал свои чувства, когда писал некролог Джеромы Уитфилд, и все, что она сделала, так это отказалась повысить мою зарплату. Мои чувства выражались в самом процессе писания. В тот момент я чувствовал себя сильным, и это чувство было прекрасным.

    Моя первая компьютерная остановка во время завтрака на следующий день была не «Неоновый цирк», а «Хаффингтон пост». Так было всегда. Я никогда не прокручивал страницу до конца, туда, где описывались похождения знаменитостей или их фото с засветами (честно говоря, «Цирк» делал эти вещи гораздо лучше), но главные новости в «Хаффи» всегда излагались четко, лаконично, а, самое главное, они были свежими. Первая статья была про чаепитие у губернатора, оно прошло, как писал «Хаффи», предсказуемо возмутительно. Следующая новость остановила мою чашку кофе на полпути к губам. Она также остановила мое дыхание. Заголовок гласил: Питер Стефано убит во время ДРАКИ В библиотеКЕ.

    Я поставил нетронутый кофе на стол — осторожно, не пролив ни капли — и прочитал статью. Стефано и заведующий библиотекой поспорили из-за музыки Энди Маккой, которая доносилась из динамиков, расположенных под потолком библиотеки. Стефано сказал библиотекарю, чтобы тот бросил сохнуть по этой телке, и «выключил эту херню». Заведующий отказался, сказав, что ни по ком он не сохнет, а просто взял первый попавшийся компакт-диск. Конфликт разгорался. И тут кто-то из тех, кто прогуливался позади Стефано, положил конец конфликту самодельной заточкой.

    Насколько я мог судить, он был убит как раз в тот момент, как я закончил писать его некролог. Я посмотрел на свой кофе. Поднял кружку, и сделал глоток. Тот остыл. Я бросился к раковине и меня вырвало. Затем я позвонил Кэти и сказал ей, что не приду на совещание, но хотел бы встретиться с ней позже.

    — Ты же говорил, что придешь, — сказала она. — Ты нарушаешь свои обещания!

    — На то есть веские причины. Выпей со мной кофе после обеда, и я расскажу какие.

    Помолчав, она сказала:

    — Это опять случилось.

    И это был не вопрос.

    Я подтвердил данный факт. Рассказал ей о том, как подготовил список «парней, которые заслуживают смерти», и как вспомнил о Стефано.

    — И я написал его некролог, просто чтобы доказать, что я не причастен к смерти Джеромы. Я закончил, и примерно в то же время он получил удар заточкой в библиотеке. Я принесу распечатку с отметкой времени, что бы ты смогла убедиться.

    — Мне не нужна отметка времени, я верю тебе на слово. Я встречусь с тобой, но не для того, чтобы выпить кофе. Приходи ко мне. И принеси некролог.

    — Если ты подумываешь над тем, чтобы разместить его в интернете…-

    — Боже, нет, ты с ума сошел? Я просто хочу увидеть его своими глазами.

    — Тогда все в порядке.

    Более чем все в порядке. К ней.

    — Но Кэти?

    — Да?

    — Никому не говори об этом.

    — Конечно же, нет. Да за кого ты меня принимаешь?

    Одна, с красивыми глазами, длинными ногами и идеальной грудью, подумал я, повесив трубку. Я должен был бы догадываться, что из-за нее у меня могут возникнуть проблемы, но в тот момент я не думал об этом. Я думал о нежном поцелуе в уголок рта. Я хотел еще, и не в уголок. Плюс все, что приходило на ум.

    Кэти жила в аккуратной трехкомнатной квартире в Вест-Сайде. Встретив меня в дверях, одетая в шорты и облегающий топ, очень эротичный, она обняла меня и произнесла,

    — О, Боже, Майк, ты ужасно выглядишь. Мне так жаль.

    Я обнял ее. Она обняла меня. Я, как пишут в романах, искал ее губы и она прижала их к моим. По прошествии пяти секунд — бесконечных, но не достаточно долгих — она отстранилась, и посмотрела на меня своими большими серыми глазами.

    — Нам надо о многом поговорить. — И, улыбнувшись, — Но мы можем поговорить об этом позже.

    За этим последовало то, что изгои, такие как я, редко получают, но если они это и получают, то, конечно же, не задаром. И изгои, вроде меня, вряд ли задумываются об этом в тот момент. В тот момент мы — как и все остальные парни на планете: большая голова в отпуске, маленькая головка рулит.

    Сидим на кровати.

    Пьем вино вместо кофе.

    — Вот что я вычитала в газете в прошлом или позапрошлом году. — Сказала она. — Один парень из «эстакадного штата» — Айовы или Небраски — после работы купил лотерейный билет — одну из этих мгновенных лотерей — и выиграл сто тысяч долларов. Через неделю он покупает лотерейку «Пауэрболл», и выигрывает сто сорок миллионов.

    — К чему это ты? — В тот момент я таращился на ее тело, и не сразу понял, на что она намекает. Простыня сползла вниз, обнажив грудь, упругую и совершенную, как я и ожидал.

    — Два раза еще могут быть совпадением. Я хочу, чтобы ты сделал это снова.

    — Я не думаю, что это разумно. — Это звучало неубедительно даже для моих собственных ушей. Аппетитная красотка находилась в пределах досягаемости, но, неожиданно, я задумался не о красивой девушке. Я представил себе шар для боулинга, который вращаясь, катится по дорожке, и чувства наблюдающего за ним, знающего, что через две секунды он попадет в цель, и кегли разлетятся в разные стороны.

    Она повернулась на бок, в её взгляде читалась настойчивость.

    — Если это действительно происходит, Майк, это круто. Самая крутая вещь, о которой я знала. Власть над жизнью и смертью!

    — Если ты думаешь об использовании этого для сайта…-

    Она резко покачала головой.

    — Никто не поверит. Даже если бы они и поверили, как бы это можно было использовать на благо «Цирка»? Мы запустили бы опрос? Попросили людей прислать нам имена плохих парней, тех, кто заслуживает смерти?

    Она была не права. Я думаю, люди с удовольствием поучаствовали в «Смертельном Голосовании 2016». Это было бы гораздо интереснее, чем «Американский Идол».

    Она обвила руки вокруг моей шеи.

    — Кто попал в твой хит-парад перед тем, как ты вспомнил о Стефано?

    Я поморщился.

    — Я не хочу, чтобы ты это так называла.

    — Не бери в голову, просто расскажи.

    Я начал перечислять имена, но когда добрался до Кеннета Вандерлея, она остановила меня. Теперь её серые глаза не просто отражали небо; они извергали бурю.

    — Он! Напиши его некролог! Я подберу фон на Google, так что ты сможешь сделать первоклассную работу, и… -

    Я нехотя освободился от ее рук.

    — Зачем беспокоиться, Кэти? Его и так уже скоро казнят. Пусть государство о нем позаботиться.

    — Но они не хотят! — Она спрыгнула с кровати и начал расхаживать взад — вперед. Это было завораживающее зрелище, я уверен, мне не нужно вам об этом говорить. Эти длинные ноги, ой-ой-ой!

    — Они не хотят! В Оклахоме за последние два года не привели в исполнение ни одного приговора! Кеннет Вандерлей изнасиловал и убил четырех девочек — замучил их до смерти — и он все еще будет жрать мясной рулет за счет государства, когда ему стукнет шестьдесят пять! И так и умрет во сне!

    Она вернулась к кровати и бросилась на колени.

    — Сделай это для меня, Майк! Пожалуйста!

    — А почему это так важно для тебя?

    Воодушевление покинуло ее. Она присела с коленей на пятки и склонила голову так, что ее волосы заслонили лицо. Она простояла так около десяти секунд, и когда вновь взглянула на меня, ее былая красота — не ушла, но поблекла. Покрылась шрамами. И не только из-за слез, которые катились по ее щекам; а и из-за стыдливых фраз, долетавших из её рта:

    — Потому что я знаю, каково это. Меня изнасиловали, когда я училась в колледже. Одной ночью после студенческой вечеринки. Я бы попросила тебя написать его некролог, но я не видела, кто это сделал.

    Её дыхание стало глубоким и прерывистым.

    — Он подкрался ко мне сзади. И закрывал мне лицо все это время. Но Вандерлей это другой случай. С ним все получится.

    Я откинул простыню.

    — Включи компьютер.

    Трусливый лысый насильник Кеннет Вандерлей, у которого может вставать только тогда, когда его жертва связана и лежит лицом вниз, сохранил налогоплательщикам кучу денег, совершив самоубийство в камере для смертников пенитенциарного учреждения штата Оклахома, в предрассветный час этим утром. Охранники обнаружили Вандерлея (чей портрет иллюстрирует значение выражения «бесполезный кусок дерьма» в Городском Словаре), свисающего из самодельной петли, сделанной из его собственных брюк. Директор тюрьмы Джордж Стокетт немедленно распорядился заказать специальный праздничный ужин с музыкой на вечер. Когда, на пресс-конференции, посвященной этому случаю, его спросили, будут ли эти Самоубийственные Брюки размещены рядом с другими тюремными трофеями, директор Стокетт отказался отвечать, но многозначительно подмигнул.

    Вандерлей, жертва аборта, маскирующаяся под живорожденного, пришел в этот мир 27 октября 1972 года в Данбери, штат Коннектикут…

    Еще одно произведение с привкусом дерьмеца от Майкла Андерсона! Даже худшие мои некрологи в Скажи гадость о мертвецах были смешнее и язвительней (если Вы не верите мне, прочтите их сами), но это не имело никакого значения. Без лишних слов, и с чувством собственного удовлетворения. В какой-то момент, где-то в глубине моего сознания, я понял, что это скорее похоже на метание копья, чем на бросание шара для боулинга. Такого, с остро отточенным концом. Кэти тоже это почувствовала. Она сидела рядом со мной, нечто похожее на треск статического электричества, летящего из расчески.

    Продолжение сложно описать, потому что это заставляет меня думать, что в каждом из нас есть часть Кена Вандерлея, но поскольку нет другого способа сказать правду, кроме этого, то, вот оно: произошедшее возбудило нас. Я грубо схватил ее в охапку, и понес обратно в кровать. Кэти заплела свои ноги у меня за спиной и руки на затылке. Я думаю, что второй подход длился всего лишь пятьдесят секунд, но мы оба кончили. И жестко. Люди иногда бывают грязными животными.

    Кен Вандерлей был монстром. Это не только мое суждение; он сам использовал это слово, чтобы описать себя, когда он «раскаялся, с целью избежать смертного приговора». Я мог бы использовать это для оправдания всего того, что я сделал — что мы сделали, если бы не одна вещь.

    Писать его некролог было даже лучше, чем секс, который за этим последовал.

    Это пробудило желание сделать это еще раз.

    Когда я проснулся на следующее утро, Кэти сидела на диване с ноутбуком. Она торжественно посмотрела на меня и похлопала по подушке рядом с ней. Я сидел и читал «Неоновый цирк». Заголовок на экране гласил: еще один плохой парень превратился в прах, «Злой Кен» совершил самоубийство в своей камере. Только он не повесился. Он взял контрабандное мыло — как оно попало к нему, было загадкой, потому что заключенные имеют доступ только к жидким моющим средствам — и запихнул его себе в глотку.

    — Боже мой, — сказал я. — Какая ужасная смерть.

    — Хорошо! — Она сжала пальцы в кулаки, подняла руки над головой, и потрясла ими. — Прекрасно!

    Было кое-что, о чем я не хотел ее спрашивать. Номером один в списке было, переспала ли она со мной только для того, чтобы убедить меня убить какого-нибудь дублера ее насильника. И еще я хотел задать вопрос себе (и я это сделал): а попросит ли она сделать меня что-нибудь хорошее? Она, конечно же, могла дать прямой ответ, но я все равно не поверил бы ей. В такой ситуации наши отношения могли быть совершенно испорчены, и это, наверное, было бы чертовски плохо.

    — Я не буду делать это снова, — сказал я.

    — Ладно, я понимаю. (Она так не думала.)

    — Так что можешь даже меня не уговаривать.

    — Я не буду. (Она сделала это.)

    — И ты никогда никому об этом не расскажешь.

    — Я уже говорила, что не расскажу. (У нее уже была такая мысль.)

    Я думаю, что часть меня уже знала, что этот разговор был бесполезной тратой времени, но я сказал «хорошо» и заткнулся…

    — Майк, я не хочу торопить тебя, но у меня миллион дел, и…

    — Не волнуйся, напарница. Я валю.

    По правде говоря, мне самому хотелось убраться. Мне хотелось немного прогуляться и подумать о будущем.

    Она схватила меня в дверях, и крепко поцеловала.

    — Не обижайся.

    — И не думал. — Я не знаю, чтобы произошло, если бы я остался.

    — И не смей даже думать об уходе. Ты мне нужен. Я думаю, что Пенни не потянет Скажи гадость о мертвецах, но я прекрасно понимаю, тебе нужно отдохнуть от этого. Я думаю, может… Джорджина?’

    — Может быть, — сказал я.

    По моему мнению, Джорджина была худшей кандидатурой из всего персонала, но мне действительно было все равно. Все, что я хотел, так это никогда не читать некрологи, не говоря уже о том, чтобы их писать.

    — Можешь идти и делать любые рецензии, какие захочешь. И уже нет Джеромы, чтобы сказать тебе «Нет», я права?

    — Ты права.

    Она встряхнула меня.

    — И не повторяй за мной, как попугай. Прояви хоть немного энтузиазма. Старый «Неоновый цирк» откинул копыта. И скажи, что будешь рядом.

    Она понизила голос.

    — Мы можем устраивать наши личные совещания. Строго конфиденциальные.

    Она увидела, что мой взгляд упал на передок ее халата, и, довольная, рассмеялась. Затем подтолкнула меня.

    — А теперь уходи. Брысь отсюда.

    Прошла неделя, а когда ты работаешь на такой сайт, как «Неоновый цирк», каждая неделя длится три месяца. Знаменитость напилась, знаменитость легла в реабилитационную клинику, знаменитость вышла из клиники и сразу же напилась, знаменитость арестовали, знаменитость вышла из лимузина без трусиков, знаменитость танцевала всю ночь напролет, знаменитость женилась, знаменитость развелась, знаменитости «взяли паузу друг от друга.» Одна звезда упала в бассейн и утонула. Джорджина написал на редкость несмешной некролог, и интернет запестрел твитами и электронными письмами с главным вопросом: «где Майк?». Но это был единичный случай, что меня очень порадовало.

    Я не наведывался в квартиру Кэти, потому что она была слишком занята для ласк. На самом деле, Кэти вообще не было видно. Она «участвовала в конференциях», пару раз в Нью-Йорке и один раз в Чикаго. В ее отсутствие я исполнял обязанности. Меня никто не назначал и не выбирал на эту должность. Просто так получилось. К моей радости, все встало на свои места, когда Кэти вернулась.

    Я не хотел проводить время в офисе Джеромы (это был дом с привидениями), но кроме мужского туалета, это было единственное место, где я мог проводить встречи со слетевшими с катушек сотрудниками в относительном уединении. А сотрудники всегда слетали с катушек. Интернет-издание — это все-таки издание, и любой издательский персонал страдал старомодными комплексами и неврозами. Джерома бы велела им убираться (и да! возьми «Yook»). Но я не мог так поступить. Когда я чувствовал, что сам слетаю с катушек, я напоминал себе, что скоро мое седалище вернется к парте у стены, и примется за едкие рецензии. Просто еще один пациент в сумасшедшем доме.

    Единственное категорическое решение, принятое мной за это время касалось кресла Джеромы. Я абсолютно не мог держать мою задницу там, где была её, в тот момент, когда она подавилась леденцами. Я откатил его в обезьянник, и принес «свой» стул от парты напротив плаката с Благодарственной индейкой и подписью: пожалуйста, не гадь там, где ешь. Он был гораздо менее удобнее кресла, но, по крайней мере, в нем я не чувствовал себя её последователем. Кроме того, я старался много в нем не сидеть.

    После обеда в пятницу в офис зашла Кэти, одетая в блестящее платье до колен, что было полной противоположностью ее обычным джинсам и топу. Ее волосы были строго уложены, словно она только что вышла из салона красоты. Как по мне, она выглядела… ну… вроде как более красивая версия Джеромы. Мне припомнился момент из «Скотного двора» Оруэлла, та его часть, когда лозунг: «четыре ноги — хорошо, две ноги — плохо» был заменен на «четыре ноги — хорошо, две — лучше».

    Кэти собрала всех и объявила, что нас приобрела «Медиа Пирамида» из Чикаго, и нам поднимут зарплату — немного — но всем. Это дало повод для бурных аплодисментов. Когда они утихли, она добавила, что Джорджина Буковски возьмет на себя Скажи гадость о мертвецах, и что Майк Андерсон будет нашим новым kultcha kritic.

    — Это значит, — сказала она, — что он расправит крылья и медленно полетит над местностью, обгаживая все подряд.

    Еще более бурные аплодисменты. Я встал и поклонился, стараясь выглядеть дьявольски веселым. И это было так, правда, только наполовину. Я не чувствовал себя веселым со времени внезапной смерти Джеромы, но уж точно чувствовал себя как дьявол.

    — Теперь, все за работу! Напишите что-то вечное! — Блестящие губы разошлись в улыбке. — Майк, я могу поговорить с тобой наедине?

    Наедине означало в офисе Джеромы (мы все еще так называли его). Кэти нахмурилась, когда она увидела мой рабочий стул за столом.

    — Что эта уродливая вещь тут делает?

    — Мне не нравилось сидеть в кресле Джеромы, — сказал я. — Я принесу его обратно, если хочешь.

    — Будь любезен. Но прежде чем ты это сделаешь… — она пододвинулась ко мне поближе, но увидев, что жалюзи подняты, и за нами пристально наблюдают, она довольствовалась тем, что положила руку мне на грудь.

    — Ты можешь прийти ко мне сегодня вечером?

    — Конечно.

    Хотя я уже и не был так взволнован данной перспективой, как вы могли подумать. В моей голове все больше крепли подозрения по поводу мотивации Кэти. И, я должен признать, меня немного расстроило, как быстро она захотела вернуть в свой офис кресло Джеромы.

    Понизив голос, хотя мы были одни, она сказала:

    — Я не думаю, что ты написал еще хоть один… — ее блестящие губы сформировали слово некролог.

    — Я даже не думал об этом.

    Это была бесстыдная ложь. Написать некролог было первое, о чем я подумал утром, и последнее, о чем я подумал перед сном. Слова так и рвались из меня. И чувства, которые сопутствовали этому: шар боулинга, катящийся по дорожке, двадцатифутовый снаряд, летящий прямо в кегли, острое копье, попадающее прямо туда, куда целишься. Точно в яблочко.

    — А ты вообще что-нибудь писал? Почему я не видела ни одной твоей рецензии? «Парамаунт» выпустил на экран последний фильм Джека Бриггса, и я слышала, что он даже хуже, чем «Святые роллеры». Это должно быть привлекательно.

    — Да, я сам ничего не написал, — сказал я. Я помогал писать другим. И это тоже работа, не так ли? Ранее я никогда не занимался редактированием. Этим должна заниматься ты, Кэти.

    На этот раз она не протестовала.

    Позже, в тот день, я выглянул из своего заднего ряда, где предпринимал попытку (неудачную) написать рецензию на какой-то музыкальный диск, и увидел ее в офисе, склоненную над ноутбуком. Ее губы шевелились, и я сначала подумал, что она, должно быть, общается с кем-то по телефону, но телефона я не заметил. Меня пронзила мысль — такая жуткая, что я вздрогнул — а не нашла ли она остатки заначки эвкалиптовых леденцов в верхнем ящике, и не сосет ли один из них.

    Я прибыл в ее квартиру около семи, принеся сумку с едой из китайского магазинчика «Беспредельное удовольствие». Никаких шорт и обегающего топа; она была одета в свитер и мешковатые брюки. К тому же, она была не одна. Пенни Лэнгстон сидела на одном конце дивана (на самом краю). На ней не было бейсбольной кепки, но эта странная улыбка, говорившая: тронешь меня — и я убью тебя, была на месте.

    Кэти поцеловала меня в щеку.

    — Я пригласила Пенни присоединиться к нам.

    Это было очевидно, но я сказал,

    — Привет, Пен.

    — Привет, Майк.

    Писклявым мышиным голосом и не глядя в глаза, но она все-таки предприняла попытку превратить свою улыбку в нечто чуть менее жуткое.

    Я снова посмотрел на Кэти. И поднял брови.

    — Я обещала, что никому не скажу о том, что ты можешь делать… — сказала Кэти. — … Но не удержалась.

    — Я догадывался, что так и будет.

    Я положил сумку с едой на журнальный столик. Я не чувствовал голода, и не ожидал какого-либо Беспредельного удовольствия в ближайшие несколько минут.

    — Ты расскажешь мне, что происходит, прежде чем я обвиню тебя в клятвопреступлении и торжественно удалюсь?

    — Не делай этого. Пожалуйста. Просто послушай. Пенни работает в «Неоновом цирке» только потому, что я уговорила Джерому нанять ее. Я познакомилась с ней, когда она еще жила здесь, в городе. Мы вместе были в одной группе, не так ли, Пен?

    — Да, — сказала Пенни своим писклявым мышиным голосом. Она смотрела на свои руки, сцепленные на коленях так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Группе «Святой Марии».

    — И чем же там занимаются? — хотя спрашивать уже не было необходимости. Иногда, когда все части собираются в целое, ты реально слышишь щелчок.

    — Поддержкой жертв изнасилований, — сказала Кэти. — Я никогда не видела своего насильника, но Пенни видела его. Не так ли, Пен?

    — Да. Много раз. — Сейчас Пенни смотрела на меня, и ее голос крепчал с каждым словом. В конце фразы, она почти кричала, и слезы катились по ее щекам. — Это был мой дядя. Мне было девять лет. Моей сестре — одиннадцать. Он изнасиловал ее тоже. Кэти говорит, что ты можешь убивать людей с помощью некрологов. Я хочу, чтобы ты написал его.

    Я не собираюсь пересказывать всю историю, которую она рассказала мне, сидя на диване, держа в одной руке руку Кэти, а во второй — салфетки «Клинекс». Если только вы не жили в одном из семи мест в этой стране, куда не добрались средства массовой информации, вы слышали её раньше. Все, что вам нужно знать, это то, что родители Пенни погибли в автокатастрофе, и она с сестрой были увезены дядей Амосом и тетей Клавдией. Тетя Клавдия отказывалась слышать любой негатив, сказанный о ее муже. Ну а остальное вам должно быть понятно.

    Я захотел сделать это. И не только потому, что рассказ был ужасен. И не потому, что парней, вроде дяди Амоса нужно было наказывать, чтобы им не приходило в голову издеваться над слабыми и беспомощными. И совсем уж не потому, что Кэти хотела, чтобы я сделал это. Все в итоге свелось к печально красивому платью, в которое была одета Пенни. И обуви. И неквалифицированно нанесенному макияжу. В первый раз за много лет, пожалуй, впервые с тех пор дядя Амос начал совершать свои ночные визиты в ее спальню, всегда говоря ей, что это «наш маленький секрет», — она попыталась сделать себя презентабельной для мужского пола. Это разбило мое сердце. Кэти была изнасилована, но поднялась над этим. Некоторые девушки и женщины могут это делать. Большинство — нет.

    Когда она закончила, я спросил:

    — Ты клянешься Богом, что твой дядя действительно делал это?

    — Да. Вновь и вновь и вновь. Когда он стал достаточно стар, чтобы иметь детей, он заставлял нас становиться на колени и использовал наши… — она не закончила это. — И я уверена на сто процентов, что он проделывал это не только со мной и Джесси.

    — И его ни разу не поймали.

    Она яростно покачала головой, ее черные волосы метнулись из стороны в сторону.

    — Хорошо. — Я достал из портфеля свой iPad. — Но тебе придется рассказать мне о нем.

    — Я могу сделать лучше.

    Она вытянула свою руку из руки Кэти, и взяла самый уродливый кошелек из тех, которые я когда-либо видел на витринах магазинов, продающих секонд-хэнд. Из него она достала помятый лист бумаги, весь в пятнах от пота, ветхий и полупрозрачный. Там был текст, написанный карандашом. Только ребенок мог написать такие каракули. Заглавие гласило Амос Каллен ЛЭНГФОРД: его некролог.

    Жалкое подобие мужчины, который неоднократно насиловал маленьких девочек, умер медленно и мучительно от многих видов рака мягких частей своего тела. В течение последней недели, гной хлыстал из его глаз. Ему было 63 года, и в предсмертный час, его крики и мольбы о дополнительной дозе морфина, наполнили дом…

    Там было еще. Много чего. Почерк был детским, но ее словарный запас был потрясающим, и этот небольшой некролог был лучше, чем все, что она когда-либо написала для «Неонового цирка».

    — Я не знаю, сработает ли это, — сказал я, пытаясь вернуть лист бумаги обратно. — Я думаю, что должен написать его сам.

    Кэти сказала,

    — Попытка — не пытка, не так ли?

    Я предположил, что нет. Глядя прямо на Пенни, — я сказал,

    — Я даже никогда не видел этого парня, и ты хочешь, чтобы я убил его.

    — Да, — сказала она, и теперь она выдержала мой взгляд прямо и открыто. — Это все, чего я хочу.

    — Ты уверена?

    Она кивнула.

    Я сел за маленький домашний стол Кэти, положил рукописный некролог Пенни рядом с моим iPad, открыл пустой документ, и начал перепечатывать. Я сразу понял, что это сработает. Чувство силы было мощнее, чем когда-либо. В смысле прицеливания. Я бросил заглядывать в листок после второго предложения, и просто скользил по экранной клавиатуре, начал с основных моментов, и закончил это фразой: поминающие — никто бы не посмел назвать их скорбящими, учитывая наклонности мистера Лэнгстона — предупреждены, чтобы не приносили цветы, при этом плевки на гроб приветствуется.

    Обе женщины уставились на меня.

    — Сработает ли это? — спросила Пенни, и тут же ответила сама. — Конечно, сработает. Я почувствовала это.

    — Я думаю, что уже сработало. — И обращаясь к Кэти. — Попросишь меня сделать это еще раз, Kэти, и я напишу твой некролог.

    Она попыталась улыбнуться, но я видел, что она была напугана. Я и не думал этого делать (по крайней мере, я не думал об этом тогда), поэтому я взял ее за руку. Она вскочила, отстранилась от меня, но руку не отняла. Кожа была холодной и липкой.

    — Я шучу. Плохая шутка, я знаю. Но этому надо положить конец.

    — Да, — сказала она, и шумно сглотнув, выдавила еще одно слово. — Безусловно.

    — И никаких россказней. Никому. Никогда.

    В очередной раз они согласились. Я начал приподыматься, и тут Пенни прыгнула на меня, сбив обратно в кресло и почти повалив нас обоих на пол. Обняла не нежно; это скорее был захват тонущей женщиной шеи своего горе-спасителя. Она была жирной от пота.

    — Благодарю тебя, — прошептала она. — Спасибо, Майк.

    Я ушел, не прощаясь, и не сказав им больше ни слова. Я не мог дождаться, когда выберусь оттуда. Я не знаю, съели ли они принесенную мной еду, но очень сомневаюсь в этом. Беспредельное удовольствие, поцелуй-меня-в-задницу.

    Я не спал той ночью, и не мысли об Амосе Лэнгфорде не давали мне уснуть. У меня были другие причины для беспокойства.

    Это была вечная проблема наркомании. Я оставил Кэти в квартире, пообещав, что никогда больше не воспользуюсь той страшной силой, но это было обещание, которое я давал себя и раньше, и я не был уверен, что смогу сдержать его, потому, что каждый раз, когда я писал некрологи на живых, желание сделать это еще раз только крепчало. Это было похоже на героин. Попробуйте его один или два раза, и вы не сможете остановиться. Через некоторое время вы начинаете понимать это. Возможно, я еще не дошел до этого состояния, но уже был на краю пропасти, и знал это. То, что я пытался донести до Кэти, было абсолютной истиной — это необходимо прекратить, пока я еще мог это сделать. Предполагаю, что было еще не слишком поздно.

    Вторая, не такая уж мрачная, но тоже достаточно плохая. Как-то в метро, по пути домой в Бруклин, мне на ум пришла известная фраза Бена Франклина: двое могут хранить секрет, если только один из них мертв. А было уже три человека, которые знали об этом, и я не собирался убивать Кэти и Пенни из-за этих некрологов, что означало — опасный секрет был в их руках.

    Они будут хранить его какое-то время, в этом я был уверен. Пенни будет особенно заинтересована в этом, если ей позвонят утром, сообщив, что старый добрый дядюшка Амос преставился. Но время ослабит табу. И был еще ряд факторов. Они обе были не просто журналистами, а корреспондентами «Неонового Цирка», и это значило, что секреты были их бизнесом. И еще секс. Секс мог не вызывать привыкание, как привычка убивать людей некрологами, но это была своя сильная тяга, и я хорошо это знал. Рано или поздно будет бар, много выпивки, и тогда…

    Ты действительно хочешь услышать что-то действительно потрясающее? Тогда ты должен пообещать, что никому не скажешь.

    Я представил себе, как сижу в редакции напротив плаката с Благодарственной индейкой и занимаюсь написанием едкого комментария к чему-нибудь. Фрэнк Джессап подходит ко мне, присаживается рядом, и спрашивает, а не хотел бы я написать некролог на Башара Аль-Асада, сирийского диктатора, или — эй, даже лучше! — на это корейского толстяка Ким Чен Ына. Для конечно, Джессап, возможно, ты захочешь, чтобы я написал некролог на нового главного тренера «Никс».

    Я пытался убедить себя, что это было смешно, но не мог справиться с этой мыслью. Спортивный дядька с Ирокезом был безумным фанатом «Нью-Йорк Никс».

    Последствия могли быть еще более ужасными (к этому я пришел около трех часов утра). Допустим, слух о моем таланте дошел до нужных правительственных ушей? Это казалось маловероятным, но разве я не читал где-то, что правительство экспериментировало с ЛСД и контролем над разумом ничего не подозревающих субъектов, еще в пятидесятые годы? До дельцов, которые способны на все что угодно. Что делать, если товарищи из Агентства Национальной Безопасности заявятся либо в «Цирк», либо к моим родственникам в Бруклине, и я получу билет в один конец на частный самолет, который приземлится на государственной военной базе, где меня поселят в отдельной квартире (роскошной, но с охранником на двери) и выдадут список членов «Аль-Каиды» и лидеров боевиков ИГИЛ, в комплекте с файлами, которые позволили бы мне писать очень подробные некрологи? Я мог бы сделать все эти беспилотники с ракетами устаревшими.

    Безумие? Может быть. Но в четыре часа утра, все может показаться возможным.

    Около пяти, как раз в тот момент, когда первый луч света заполз в мою комнату, я в очередной раз задумался над тем, как у меня в первый раз проявился этот талант. Не говоря уже о том, как долго я его хранил. Ранее не было никакой возможности узнать это, потому что, как правило, люди не пишут некрологи на живых людей. Их также не прочтешь в «Нью-Йорк Таймс», там просто накапливают необходимую информацию, и она пригождается, когда известный человек умирает. Скорее всего, у меня этот талант был с рождения, но если бы я не написал эту плохую шутку о Джероме, я никогда бы о нем не узнал. И еще я подумал о том, каким образом я попал в «Неоновый цирк» — отправил им некролог. На умершего, правда, человека, но некролог есть некролог. И как тут ни сделать вывод, что талант всегда хочет только одного? Он хочет найти выход. Он хочет надеть смокинг и отбить чечетку перед всеми.

    С этой мыслью я уснул.

    Мой телефон разбудил меня в четверть третьего. Это была Кэти, и она была сильно расстроена.

    — Тебе необходимо приехать в офис, — сказала она. — Немедленно.

    Я сел в постели.

    — Что случилось?

    — Я расскажу тебе все, когда ты приедешь, но одно я скажу тебе прямо сейчас. Ты больше не можешь это делать.

    — Хм, — сказал я, — мне кажется, я сказал тебе, что больше никогда не буду.

    Если она и слышала меня, то не обратила внимания, просто продолжила.

    — Никогда в жизни. Даже если бы это был Гитлер, ты не должен этого делать. Даже если твой отец приставит нож к горлу твоей матери, ты не должен этого делать.

    Она оборвала связь, прежде чем я успел о чем-нибудь спросить. Я задался вопросом, почему она не назначила встречу в ее квартире, это дало бы возможность более откровенного разговора, чем в толкучке «Неонового цирка», но только один ответ пришел на ум: Кэти не хотела быть со мной наедине. Я опасный чувак. Я делал только то, что она и ее подруга — жертвы изнасилования хотели от меня, но это не меняло сути.

    Сейчас я опасный чувак.

    Она встретила меня улыбкой и объятиями, что явно заинтересовало сотрудников, распивавших их послеобеденный «Рэд Буллз», и вяло тыкавших в клавиши своих ноутбуков, но сегодня жалюзи в офисе были закрыты, и улыбка исчезла, как только мы оказались за ними.

    — Я испугалась до смерти, — сказала она. — Я имею в виду вчерашний вечер, когда ты это делаешь…-

    — Становлюсь похожим на монстра. Да, я знаю.

    — Но сейчас мне еще страшнее. Я думаю о тех подпружиненных гаджетах, которые делают твои руки и предплечья сильнее.

    — О чем ты говоришь?

    Она мне не ответила. В тот момент.

    — Я должна начать с середины, с ребенка Кена Вандерлея, и идти в обе стороны…

    — У «Злого Кена» был ребенок?

    — Да, сын. Прекрати перебивать. Я должна начать с середины, потому что статья о сыне была первой, на которую я наткнулась. Это была первая заметка в разделе «сообщаем о смерти» утреннего «Таймс». На этот раз они обогнали Интернет. В «Хаффи» или «Дэйли Бист» привыкли иметь дело с горячими новостями, поэтому они не стали публиковать то, что произошло некоторое время назад. Мне кажется, семья решила подождать, пока пройдут похороны, и уж потом выдать новость.

    — Кэти…-

    — Заткнись и слушай. — Она наклонилась вперед. — Есть сопутствующий ущерб. И становится все хуже.

    — Я не…-

    Она положила ладонь на мой рот.

    — Закрой свой, сука, рот.

    Я заткнулся. Она отлепила пальцы.

    Все началось с Джеромы Уитфилд. И исходя из данных, которые выдал Google, она единственная в своем роде. Была, я имею в виду. Есть куча Джером Уитфилдс, так что, слава Богу, что она была твоей первой, так как это могло повлиять и на других Джером. Некоторых из них, возможно. Очень похожих.

    — Кем?

    Она посмотрела на меня, как будто я идиот.

    — Попыткой. Второй… — она помолчала, я думаю, потому что первое слово, которое пришло на ум, было жертвой. — Второй был Питер Стефано. Не самое распространенное имя в мире, но не такое уж и редкое. Только взгляни на это.

    Она взяла с рабочего стола несколько скрепленных листков бумаги. Затем отколола один из них, и передала его мне. На нем были три некролога, все из небольших местных газет — один из Пенсильвании, второй из Огайо, и еще один из пригорода Нью-Йорка. В Пенсильвании Питер Стефано умер от сердечного приступа. В штате Огайо упал с лестницы. В Нью-Йорке — Вудстоке — перенес инсульт. Все умерли в один день с безумным продюсером, с таким же именем.

    Я впал в транс.

    — Этого не может быть.

    — Однако это так. Хорошая новость заключается в том, что я нашла еще два десятка других Питеров Стефано по всей территории США, и с ними все в порядке. Я думаю, потому что все они живут далеко от тюрьмы в Гованде. Там был центр. Осколки разлетались оттуда.

    Я посмотрел на нее ошарашено.

    — «Злой Кен» был следующим. Еще одно необычное имя, слава Богу. Существует целый выводок Вандерлеев в Висконсине и Миннесоте, но я думаю, это было слишком далеко. Только…

    Она вручила мне второй лист. Первой шла новость из «Таймс»: сын серийного убийцы погиб. Его жена утверждала, что Кен Вандерлей младший случайно застрелился во время чистки пистолета, но дальше отмечалось, что «неприятность» случилась меньше чем через двенадцать часов после смерти отца. То, что это действительно мог быть суицид, проходило красной нитью через всю статью.

    — Я не думаю, что это было самоубийство, — сказала Кэти. Даже с макияжем, она выглядела очень бледно. — Но я и не думаю, что это был какой-то несчастный случай. А ведь есть еще семьи с похожими фамилиями, Майк. Ты ведь понимаешь, да? И теперь ты понимаешь, почему становится все хуже и хуже.

    Ниже статьи про сына «злого Кена» был еще один некролог (я уже ненавидел это слово) Кеннета Вандерли, из Парамуса, Нью-Джерси. Подобно Питеру Стефано из Пенсильвании (невиновный, который, скорее всего, никогда не убивал ничего, кроме времени), Вандерли из Парамуса умер от сердечного приступа.

    Как Джерома.

    Я дышал часто, и был весь в поту. Мои яйца сжались до размера персиковых косточек. Я почувствовал, что сейчас либо грохнусь в обморок, либо меня вырвет, но не сделал ни того ни другого. Хотя позже меня рвало неоднократно. Это продолжалось неделю или больше, и я потерял десять фунтов. (Я рассказал моей беспокоящейся матери про кишечный грипп.)

    — И венец всему, — сказала она, и протянула мне последнюю страницу. Там было семнадцать Амосов Лэнгфордов. Самая большая концентрация была в районе Нью-Йорк — Нью-Джерси — Коннектикут, но один умер в Балтиморе, штат Вирджиния, а еще два в Западной Вирджинии. Во Флориде их было трое.

    — Не может быть, — прошептал я.

    — Все точно, — сказала она. — Еще один в Амитивилле, и это дядя Пенни. Благодари Бога за то, что Амос тоже довольно необычное имя в этой части США. Если бы это был Джеймс или Уильям, там могли быть сотни мертвых Лэнгфордов. Наверное, не тысячи, потому что это все-таки не распространяется больше чем на девятьсот миль. Но все же, это дальше, чем расстояние, на которое распространяется любой АМ радиосигнал в дневное время.

    Листы бумаги выпали из моих рук и спланировали на пол.

    — Теперь ты понимаешь, что я имела в виду, говоря о тех подпружиненных вещах, которые люди используют, чтобы сделать свои руки сильнее? Сначала, вы можете сжать ручки вместе один или два раза. Но если вы продолжаете делать это, мышцы становятся сильнее. Вот что с тобой творится, Майк. Я в этом уверена. Каждый раз, когда ты пишешь некролог на живого человека, эта сила крепнет и распространяется все дальше и дальше.

    — Это была твоя идея, — произнес я шепотом. — Твоя чертова идея.

    Но она покачала головой.

    — Я не просила тебя писать некролог Джеромы. Это была твоя идея.

    — Это была шутка, — запротестовал я. — Я просто валял дурака, Боже мой. Я не знал, что произойдет!

    Только, похоже, это не было правдой. Я вспомнил свой первый оргазм, в ванной, с куском мыла «Ивори» в руке. Я не знал, что я делаю, когда я нагнулся и взял свой… только какой-то части меня, какой-то глубинной, инстинктивной части, все было известно. Есть еще одна старая пословица, и это не Бен Франклин: когда ученик готов, учитель появится. Иногда учитель находится внутри нас.

    — Вандерлей — была твоя идея, — сказал я. — И еще Амос Полуночный Монстр. И ты знала, что произойдет.

    Она присела на край стола — теперь ее рабочего стола — и посмотрела на меня прямо, хотя ей было тяжело это сделать.

    — Это правда. Но, Майк… я же не знала, что это распространяется и на других людей.

    — Я тоже!

    — И это действительно вызывает привыкание. Я сидела рядом с тобой, когда ты это делал, и это было похоже на пассивное вдыхание крэка.

    — Я могу прекратить, — сказал я.

    Надеюсь. Очень надеюсь.

    — Ты уверен?

    — Вполне. Теперь о тебе. Ты сможешь держать свой рот на замке? Всю оставшуюся жизнь?

    Она оказала мне любезность, и подумала над этим. Затем она кивнула.

    — Я постараюсь. Я могу сделать хорошую карьеру здесь, в «Цирке», и я не хочу превращться в сучку, пока, по крайней мере, не встану на ноги.

    Это все о ней, другими словами, а что еще я мог ожидать? Кэти, возможно, не будет сосать леденцы Джеромы, я мог ошибаться насчет этого, но она сидела в кресле Джеромы, за столом Джеромы. С новой «смотри, но не трогай» прической. Как говорили Оруэлловские свиньи, синие джинсы хороши, новое платье лучше.

    — А что с Пенни?

    Кэти ничего не сказала.

    — Потому что мое представление о Пенни — на самом деле, представление всех без исключения о Пенни, — это то, что у нее не все дома.

    Кэти сверкнула глазами.

    — Ты удивлен? У нее было очень трудное детство, если ты пропустил это. Кошмарное детство.

    — Я могу это понять, потому что живу в своем собственном кошмаре прямо сейчас. Сочувствую, или как там говорят в ваших группах поддержки. Я просто хочу знать, будет ли она держать свой рот на замке. Всегда. Будет?

    Долгая, долгая пауза. Наконец Кэти произнесла:

    — Теперь, когда он мертв, заеду и переговорю с ней еще раз.

    — А если она проговорится?

    — Я предполагаю, что она может… в какой-то момент… сказать кому-то, кто находится в особенно плохом состоянии, что она знает парня, который может помочь. Это, конечно же, произойдет не в этом месяце, и, вероятно, не в этом году, но…

    Она не закончила. Мы взглянули друг на друга. Я был уверен, что она прочла то, о чем я думаю в моем взгляде: в нем был один верный способ убедиться, что Пенни будет держать свой рот на замке.

    — Нет, — сказала Кэти. — Даже не думай об этом, и не только потому, что она заслуживает жить, и всех, тех хороших вещей, которые могут быть у ней впереди. Это убьет не только ее.

    Если опираться на ее исследования, она была права. Пенни Лэнгстон было не самым распространенным именем, но в Америке проживают более трехсот миллионов человек, и сколько Пенни или Пенелоп Лэнгстон выиграют в смертельную лотерею, если я достану свой ноутбук или iPad и напишу новый некролог? А потом были и побочные эффекты. Сила забрала Вандерлеев и также Вандерли. Что, если она заберет Петулу Лэнгстон? Пэтси Лэнгфордс? Пенни Лэнглейс?

    А что же делать со мной. Может, если я напишу один единственный некролог на Майкла Андерсона, то это остановит всю эту чертову силу. Эта мысль заставляла меня немедленно взяться за дело, ведь это могло, хоть на немного, заглушить эти чувства ужаса и тревоги. Я представил себе, что пишу некролог на Джона Смита или Джилл Джонс, чтобы поднять себе настроение, и мои яйца сжались еще больше при мысли о массовых побоищах, которые могут за этим последовать.

    — Что ты собираешься делать? — спросила Кэти.

    — Я что-нибудь придумаю, — сказал я.

    И я придумал.

    В ту ночь я открыл Атлас автомобильных дорог к большой карте Соединенных Штатов Америки Рэнда Макнелли, закрыл глаза, и опустил палец. Поэтому я сейчас живу в Ларами, штат Вайоминг, где работаю маляром. В основном, маляром. А еще я занят и на других работах, как и многие люди в небольших городах этой глубинки — которую я, живя в Нью-Йорке, презрительно называл «эстакадными штатами». Я также работаю неполный рабочий день в компании по озеленению улиц: кошу газоны, сгребаю листья, сажу кустарники. Зимой, я работаю на горнолыжном курорте «Заснеженная Гряда», слежу за трассой. Я не богат, но держу голову над водой. Немного выше, чем в Нью-Йорке, на самом деле. Высмеивайте в «эстакадных штатах» все, что хотите, но жизнь здесь намного дешевле, и никто здесь не показывает друг другу средний палец.

    Мои родители не понимают, почему я покончил со всей этой журналистикой, и мой отец даже не пытается скрыть свое разочарование; он иногда говорит о моем «образе жизни Питера Пэна», и говорит, что я буду сожалеть об этом, когда мне стукнет сорок, и седина коснется моих волос. Моя мама просто в недоумении, но более благожелательна. Она никогда не любила «Неоновый цирк», считая его напрасной тратой моих «авторских способностей.» Вероятно, она была права по всем пунктам, но в настоящее время я использую свои авторские способности для составления коротких списков покупок. Что касается моих волос, то я увидел первый проблеск седины, еще до того, как покинул город, и это было задолго до тридцати.

    Я все еще пишу во снах, и эти сны вовсе не приятные. В одном из них я сижу за ноутбуком, хотя у меня больше нет ноутбука. Я пишу некролог, и не могу остановиться. В этом сне я не останавливаюсь, потому что ощущение могущества еще никогда не было таким сильным. А затем я читаю печальную новость: вчера вечером все в мире, кого зовут Джон, умерли, а потом просыпаюсь, иногда на полу, запутавшийся в одеяло, и кричу. Пару раз я едва не разбудил соседей.

    Я никогда не оставлял своего сердца в Сан-Франциско, но я оставил свой ноутбук в добром старом Бруклине. Хотя не могу отказаться от моего iPad (поговорим о пагубных привычках). Я не использую его для отправки писем — когда я хочу быстро войти с кем-то в контакт, использую голосовой набор. Если не срочно, я использую одно старинное учреждение известное, как Почта Соединенных Штатов. Вы удивитесь, как легко обзавестись привычкой писать письма и открытки.

    Хотя мне нравится iPad. В нем огромное количество игр, плюс звук ветра, которые помогают мне заснуть ночью и будильник, который будит меня утром. В нем хранятся тонны музыки, несколько аудиокниг, куча фильмов. Когда все остальное терпит неудачу, чтобы расслабиться, я захожу в Интернете. Там существует бесконечное количество возможностей убить время, как вы, наверное, сами знаете, а в Ларами время летит медленно, когда я не работаю. Особенно в зимний период.

    Иногда я посещаю сайт «Неоновый цирк», просто по старой памяти. Кэти делает хорошую работу в качестве редактора — гораздо лучше, чем Джерома, вот уж у кого кругозор был ограничен — и сайт колеблется в первой пятерке в списке самых посещаемых интернет-изданий. Иногда на ступень выше, иногда на ступень или две ниже «Ломового отчета»; в основном, немного ниже. Много рекламы, так что у них все хорошо в этом плане.

    Преемник Джеромы все еще ведет колонку Напиться с Кэти. Фрэнк Джессап все так же отвечает за раздел спортивных новостей; а интерес к серии его не очень уж и шуточных репортажей: Весь допинг в футбольной лиге привел его на спортивный канал ESPN, где он сейчас ведет передачу Ирокез и все. Джорджина Буковски написала полдюжины несмешных некрологов для Скажи гадость о мертвецах, и после этого Кэти закрыла эту колонку и заменила ее колонкой Ставки на смерть знаменитостей, где подписчики выигрывают призы на прогнозах, кто из известных людей умрет в ближайшие двенадцать месяцев. Пенни Лэнгстон сейчас ведет ёё, и каждую неделю смайлик, стреляющий себе в голову, появляется поверх танцующего скелета. Это сейчас самая популярная колонка в «Цирке», и комментарии к ней занимают сотни страниц. Люди любят читать о смерти, и они любят об этом писать. Я тот, кто это знает.

    Вот такая история. Я не жду, что вы поверите, да вам и не надо; это Америка, в конце концов. Я старался изо всех сил, чтобы изложить её аккуратно, как все было на самом деле. Как учили меня писать на факультете журналистики: без выдумки, изящества и высокопарных слов. Я пытался излагать доходчиво и кратко, придерживаться главной линии. От начала перейти к середине, а затем уж и конец. Старая школа, вы скажете? Приготовьтесь. И если вы уже готовы, в завершение я напомню вам еще одну мысль профессора Хиггинса. Он говорил, каждый репортаж, всегда должен иметь логический конец, а в реальной жизни, конец всегда располагается на странице некрологов.


    Для Стюарта О'Нэна


    Перевод Михаила mmk1972


    Оглавление

  • Предисловие автора
  • Некрологи 

  • создание сайтов