Оглавление

  • На пятидесятилетний юбилей Крылова
  • 31 декабря 1837 года
  • Обновление
  • Одесса
  • Ночь
  • Тайна
  • Мечтание
  • К (***)
  • Недоверчивость
  • Евгении Петровне Майковой
  • Московские цыганы
  • Три искушения

    Владимир Григорьевич Бенедиктов
    Стихотворения 1838–1846 годов, не включавшиеся в сборники


    На пятидесятилетний юбилей Крылова

    День счастливый, день прекрасный —
    Он настал – и полный клир,
    Душ отвёрстых клир согласный,
    Возвестил нам праздник ясный,
    Просвещенья светлый пир.
    Небесам благодаренье
    И владыке русских сил,
    Кто в родном соединенье
    Старца чуждого рожденье
    Пировать благословил!
    Духом юности моложе —
    Он пред нами, ставы сын
    Витых локонов пригоже,
    Золотых кудрей дороже
    Серебро его седин.
    Не сожмут сердец морозы:
    В нас горят к нему сердца.
    Он пред нами – сыпьтесь, розы,
    Лейтесь, радостные слёзы,
    На листы его венца!


    31 декабря 1837 года

    Звучат часов медлительных удары,
    И новый год уже полувозник;
    Он близится; и ты уходишь, старый!
    Ступай, иди, мучительный старик.
    На пир зовут: я не пойду на пир.
    Шуми, толпа, в рассеяньи тревожном;
    Ничтожествуй, волнообразный мир,
    И, суетный кружись при блеске ложном
    Мильонов свеч и лучезарных ламп,
    Когда, следя мгновений бесконечность,
    Мой верный стих, мой пяти стопный ямб
    Минувший год проталкивает в вечность.
    Скорей, скорей! – настал последний час —
    И к выходу ему открыты двери.
    Иди, злой год. Ты много взял у нас,
    Ты нас обрёк на тяжкие потери…
    Умолк, угас наш выспренний певец.
    И музами и славою избранной;
    Его уж нет – торжественный венец
    Упал на гроб с главы его венчанной.
    Угас и он, кто сыпал нам цветы
    Блестящего, роскошного рассказа
    И Терека и браного Кавказа
    Передавал заветные черты.
    Ещё певца маститого не стало,
    Ещё почил возлюбленный поэт,
    Чьё пенье нам с первоначальных лет
    Игривое и сладкое звучало…
    Умолк металл осиротелых лир.
    ……………
    Суровый год! Твой кончен ход унылый;
    Последний твой уже исходит час;
    Скажи, ужель поэта в мир могилы
    Могучего переселив от нас,
    Земле взамен ты не дал поселенца,
    Руками муз повитого? Ужель
    Ни одного ты чудного младенца
    Не положил в земную колыбель?
    Да и взойдёт он! Таинственных велений
    Могуществом, быть может, уж влеком,
    В сей миг с грудным родимой молоком
    Он пьёт струи грядущих вдохновений,
    И некогда зиждительным огнём
    Наш сонный мир он потрясёт и двигнет,
    И песнь его у гроба нас настигнет,
    И весело в могилу мы сойдём…


    Обновление

    Когда тяжёлый, душный день
    Горит и жжёт, отъемля тень,
    С нагих брегов, томленья полный,
    Кидался ль ты в морские волны?
    И вдруг, охвачен глубиной,
    Проникнут тайным трепетаньем
    Ты предавался ли лобзаньям
    Сей влаги светлой и живой?
    Окончив день тревожный свой
    С его заботой и страданьем,
    Устав измученной душой,
    Ты освежался ль в час ночной
    Небес глубоким созерцаньем?
    О, если жаждешь новых сил,
    Предайся бездне сей, но прежде
    Смири желаний дольных пыл
    И воспрети земной надежде;
    И, мысль земную оторвав,
    От грешных уст не дай ей слова!
    Не чист язык твой, без покрова
    Её, бесплотную, оставь;
    Узлом святого упованья
    Ей крылья светлые скрепи,
    И мысль, без слов, без одеянья,
    Нагую, в небе утопи.
    Пусть в эти дивные мгновенья,
    Её сиянием обвит,
    Святой венец благоговенья
    Твоё чело оледенит;
    Власы подымет трепет хладной,
    Слеза сверкнёт в твоих глазах, —
    И ты постигнешь, как отрадно
    Душой купаться в небесах!


    Одесса

    Пёрл земли новороссийской
    Он цветёт, блестящий град,
    Полон славы мусикийской
    И возвышенных отрад;
    На морском высоком бреге
    Он вознёсся в южной неге
    Над окрестною страной
    И пред дольними красами
    Щеголяет небесами,
    Морем, солнцем и луной.
    И акация и тополь
    Привились к брегам крутым;
    Под рукой – Константинополь,
    Под другой – цветущий Крым
    И евксински бурны воды
    Шумно пенят пароходы,
    Хлеб идёт с конца в конец,
    А Одесса, что царица:
    У подножия пшеница,
    Из червонцев слит венец.
    А бульвар? – Приволье лени.
    Где сквозь вешний аромат
    По ковру вечерней тени
    Ножки лёгкие скользят,
    Моря вид и отблеск дальний
    И целебные купальни,
    Где в заветные часы
    Сквозь ревнивые завесы
    Блещут прелести Одессы
    Иль заезжие красы…
    И светла и благодатна
    Жизнь Одессы, сладок юг;
    Но и в солнце видим пятна,
    Чист не весь и лунный круг:
    Нов, спесив, от зноя бешен,
    Может быть в ином и грешен
    Юный город, а притом
    Сколь он небу не угоден, —
    Пылен, грязен и безводен.
    Эгоизм и степь кругом!


    Ночь

    Всё смолкло. Тишина в чертогах и во храмах;
    Ночь над Петрополем прозрачна и тепла;
    С отливом пурпурным, подвижна и светла
    Нева красуется в своих гранитных рамах,
    И так торжественно полна её краса,
    Что, кажется, небес хрустальных полоса
    Отрезана, взята с каймой зари кровавой
    И кинута к ногам столицы величавой,
    Чтобы восставшая в час утренний от сна
    Над этим зеркалом оправилась она.
    Скользит по влаге челн. Свободно, без усилья
    Летит он; вёслами бока окрылены;
    Грудь острая крепка, размашистые крылья
    Росли в родных лесах, в дубравах рождены;
    Они склоняются и с шумом тонут дружно,
    Вдруг вынырнут они, – с них прыснет дождь жемчужной,
    И брызги окропят поверхность гладких струй.
    Задумчив юноша над гладкою равниной
    Плывёт. Ему незрим челна спокойный бег;
    А этот каменный великолепный брег
    Проходит перед ним широкою картиной,
    И пышно тянется необозримый ряд
    Сих зданий вековых, сна царственных громад,
    И каждая из них, приблизясь постепенно,
    Взглянув на путника сурово и надменно,
    Отводит медленно от грустного пловца
    И стёкла и врата блестящего лица.
    И вот заветный дом, где вьётся чёрный локон,
    Где ножка дивная паркет животворит;
    И тот на юношу бесчувственно глядит
    Недвижной синевой своих широких окон,
    И пуст на высоте привешенный балкон.
    Молчит ночной гребец. Везде глубокий сон.


    Тайна

    Расступись, гора, развались, гора,
    Покажи мне, что в недрах твоих!
    Что сокрыто в тебе, что таится в тебе —
    Не богатство ли руд золотых?
    Ты скажи мне, гора, ты поведай, гора,
    Под тобою не клад ли лежит?
    Иль не злато в тебе, не богатство в тебе,
    А разросся гранит, да гранит?
    Ты раскройся, судьба, развернися, судьба!
    Покажи, что в твоей глубине!
    Что грядущие дни – отдалённые дни —
    В них назначены ль радости мне?
    Мне отрады ли ждать? Мне восторгов ли ждать?
    Совершатся ль желанья мои?
    Иль мой жребий в тоске, в неизменной тоске
    Пить лишь горечь, не сладость любви?
    Неподвижна гора, непреклонна судьба;
    Что в них скрыто – неведомо нам.
    Заступ гору сечёт, но судьбы не пробьёт,
    Вечной тайны не вскроет очам.
    Это цепи души – жить незнанья в глуши
    И смиренно ждать лучшей поры;
    Как же цепь мне сорвать, как судьбу разгадать,
    Вскрыть утробу сей страшной горы?


    Мечтание

    Мечта роковая о деве мучительной
    Кипит и в полночной тиши;
    Мне льётся сиянье звезды вдохновительной,
    Ты блещешь мне, солнце души.
    К тебе, моей жизни светило прекрасное,
    Я страждущим сердцем лечу,
    И как мне не тяжко мечтание страстное,
    Расстаться я с ним не хочу.
    Чу! Слышу: сон входит ко мне невидимкою
    И веет воскрыльем одежд;
    Уже он коснулся волшебною дымкою
    Моих тяготеющих вежд.
    «Склонись, – он мне шепчет, – покой усладительной
    На ложе прими от меня.
    Для дум, для забот, для мечты сокрушительной
    Довольно мятежного дня».
    Нет, пусть целый свет с его чадами сонными
    Вкушает сей полночи пир!
    Отдельно живёт под своими законами
    Влюблённых таинственный мир.
    Своё и них сердце: оно не скрывается,
    Как жалкое сердце других;
    Всегда его свет в их очах разливается,
    А жар его в сердце у них.
    Оставь меня, сон. Ты коварен: желанного
    Не дашь ты мне видения мне!
    И образа милой, красою венчанного,
    Не встречу в томительном сне!
    Уйди от меня: ты на дашь упоения,
    Не дашь мне божественных слёз,
    И, может быть, злые несёшь сновидения
    Иль тучи бессмысленных грёз.
    Но если… В виденьях предстанет мне дивная…
    О, сон поспеши превозмочь!
    Пусть будет вся жизнь моя – ночь непрерывная,
    Одна беспробудная ночь!
    Будь долог, ты сон мой! Любви и беспечности
    Блаженством мне грудь спеленай,
    И с призраком милым в объятия вечности
    Украдкой меня передай!


    К (***)

    От ранних лет судьба мне указала
    Унылый, трудный жизни путь,
    Мне чашу горести пить в тайне завещала,
    И сила высшая мне долго заграждала
    Молчанием уста и крепостию грудь.
    Я не высказывал печали,
    Я сердце прятал от людей…
    Своею милостью они меня терзали,
    Пугали ласкою своей!
    Но чувствам замкнутым приют в груди стал тесен,
    И, одичалые в глуши,
    Они расторгли грудь!.. И звуки робких песен
    Случайно вырвались из трепетной души…
    И всё, что рок мне знать и чувствовать дозволил, —
    Обманчивый восторг и горькую любовь,
    И радость, и печаль, – я всё из сердца пролил,
    И сердце стало пусто вновь!
    И вот немногие страницы,
    Вот те убогие листы,
    Где ввёл я в мерные границы
    Души заветные черты.
    Здесь – быстрой юности живые заблужденья,
    Златые грёзы бытия,
    и сердца тщетные волненья,
    Всё, чем богат, чем беден я!
    Примите всё: мечты мои и слёзы,
    Примите очерки и чувств и дум моих,
    Где пред поэзией волшебной вашей прозы,
    Бледнея, гаснет каждый стих!


    Недоверчивость

    Нет, нет! Душа моя не может
    Любить и веровать вполне!
    Меня, красавица, тревожит
    Твоё внимание ко мне.
    Я так привык к любви бесплатной
    И к неприветливой судьбе,
    Что счастье милым быть тебе
    Мне дико, странно, непонятно;
    В груди суровой и немой
    Храня безрадостную твёрдость,
    Я так привык питать тоской
    Мою страдальческую гордость
    И бед числом, числом потерь
    Среди счастливцев величаться,
    Что светлым счастием теперь
    Мне было б стыдно наслаждаться.


    Евгении Петровне Майковой

    Усердный чтитель ваш и домосед угрюмой,
    Летя за вами вдаль завистливою думой,
    Спешу крылатою мгновенье изловить,
    Чтоб искренним стихом ваш путь благословить.
    Тревожною мечтой от Родины туманной
    Я часто отлетал в тот край обетованной;
    Хотелось, плакалось и думалось: «туда!»
    И ныне я б желал подслушать иногда,
    Как стонет и гремит благословленный Фебом
    Широкий, русский стих под итальянским небом,
    Когда его поёт, усвоив мощь и вкус
    И прелесть тайную горациева слога,
    Ваш первенец, служитель юный муз,
    Наперсник сих богинь и соимённик бога!


    Московские цыганы

    Хор готов. Вожатый ярый
    Вышел; волю ждал плечу:
    Заиграло; вспыхнул старый!
    Стал, моргнул, качнул гитарой,
    Топнул, брякнул; – тише! чу!
    Груша поёт: голосок упоительный
    Тонкой серебряной нитью дрожит,
    Как замирает он в неге мучительной…
    Чу!.. Гром!.. Взрыв!.. Буря шумит.
    Грянул хор, сверкнули брызги
    От каскада голосов.
    Пламя молний! Ветра взвизги!
    Моря вой и шум лесов!
    Град ударов звонкой сечи!
    Перекрёстная гроза!
    Огнь из уст! Из глаз картечи!
    Пышут груди; ноют плечи;
    Рыщут дикие глаза.
    Вот запевает Лебедь – чародейка:
    Звонкий напев её душу сквозит,
    Льётся, как струйка, и вьётся, как змейка.
    Ластится к сердцу и сладко язвит.
    Чу!.. Свист!.. Вопль!.. Пожар трескучий!
    Гармоническая брань!
    То разинул хор гремучий
    Полну бешеных созвучий
    Раскалённую гортань!
    Вот разгульный крик несётся:
    «Мы живём среди полей!»
    Весь в огне Илья трясётся,
    Размахнётся, развернётся:
    «Живо! Веселей!»
    А вот «В тёмном лесе» – Матрёна колотит.
    Колотит, молотит, кипит и дробит,
    Кипит и колотит, дробит и молотит.
    И вот – поднялась, и взвилась, и дрожит…
    Врозь руками размахнула —
    Хочет целый мир обнять.
    Вот плывёт… скользит… вздрогнула,
    Кости старые тряхнула,
    Повернулась – да опять!
    Чудо – ведьма ты, злодейка!
    Вне себя Илья стучит,
    Рвётся, свищет и кричит:
    «Жизнь для нас – копейка!»


    Три искушения

    В пылкой юности, в разгуле бытия,
    Я знал три гибели, знал три предмета я
    Всесокрушительных: то очи огневые
    Да кудри тёмные, да перси наливные.
    Те очи… небо в них являлось; но оно
    В две чёрных радуги бровей облечено;
    Сокрыв свою лазурь и яркий блеск денницы
    За облаками вежд, за иглами ресницы,
    Под сводом гордого, лилейного чела
    Мрачилась гневная, таинственная мгла
    По прихоти его мгновенно покрывала,
    Струила дождь и град и молнии метала.
    Те кудри чёрные… их страшно вспомянуть!
    Те кудри… Целый мир в них мог бы утонуть.
    Когда б они с главы упали вдруг разлиты
    И бурей взвеяны; извиты, перевиты,
    Как змеи лютые, они вились, черны,
    Как ковы зависти, как думы сатаны.
    Та чёрная коса, те локоны густые,
    И волны, пряди их и кольца смоляные,
    Когда б раскинуть их, казалось бы, могли
    Опутать, окружить, обвить весь шар земли,
    И целая земля явилась бы черницей,
    В глубоком трауре покрыта власяницей.
    Те перси юные… о! то был дивный край,
    Где жили свет и мрак, смыкались ад и рай;
    То был мятежный край смут, прихотей, коварства;
    То было буйное, взволнованное царство,
    Где не могли сдержать ни сила, ни закон
    Сомнительный венец и зыблющийся трон;
    То был подмытый брег над хлябью океана,
    Опасно движимый дыханием вулкана;
    Но жар тропический, но климат золотой,
    Но светлые холмы страны заповедной,
    Любви неопытной суля восторг и негу,
    Манили юношу к таинственному брегу.
  • На пятидесятилетний юбилей Крылова
  • 31 декабря 1837 года
  • Обновление
  • Одесса
  • Ночь
  • Тайна
  • Мечтание
  • К (***)
  • Недоверчивость
  • Евгении Петровне Майковой
  • Московские цыганы
  • Три искушения

  • создание сайтов