Оглавление

  • Помни имя свое!
  •   От автора
  •   Удмуртия, Россия Ижевск, пруд Речная пристань Утро 25 июля 2015 года
  •   Удмуртия, Россия Ижевск, ул. Пушкинская Тир спортобщества Динамо Вечер 25 июля 2015 года
  •   Российская Федерация, Татарстан Агрыз, улица Энгельса Ночь на 26 июля 2015 года
  •   Удмуртия, Россия Ижевск, ул. Пушкинская Здание УФСБ по Удмуртской Республике Утро 26 июля 2015 года
  •   Удмуртия, Россия Ижевск, Пляж Примерно 11.30 московского времени
  •   Удмуртия, Россия Металлург, пригород Ижевска, коттеджный поселок Ранний вечер 26 июля 2015 года
  •   Удмуртия, Россия Ижевск Татар-базар, коттеджный поселок Вечер 26 июля 2015 года
  •   Башкортостан, Россия Автовокзал 27 июля 2015 года
  •   Башкортостан, Россия Управление ФСБ по РБ Уфа, ул. Крупской 19 Вечер 28 июля 2015 года
  •   Башкортостан, пригород Октябрьского Вечер 28 июля 2015 года
  •   Башкортостан, Россия Управление ФСБ по РБ Уфа, ул. Крупской 19 Утро 29 июля 2015 года
  •   Управление ФСБ по РБ Коллегия УФСБ 29 июля 2015 года
  •   Башкортостан, Россия Вечер 29 июля 2015 года
  •   Башкортостан, Россия Утро 30 июля 2015 года
  •   Судный день Башкортостан, Россия Вблизи Уфы, берег реки Урал 30 июля 2015 года
  •   Тегеран, Исламское государство Иран 15 мая 2015 года
  •   Афганистан, провинция Кундуз Кэмп Мармаль 29 июля 2015 года Война, день первый Лейтенант Томас Крайс
  •   Афганистан, город Кундуз 29 июля 2015 года Несколько часов спустя
  •   Афганистан, провинция Кундуз Район населенного пункта Кара-Туркман Вечер 29 июля 2015 года
  •   Вечер на 30 июля 2015 года Афганистан, севернее Джебаль-Уссарадж Дорога на север, район отметки 2685
  •   Далекое прошлое 26 апреля 1945 года Берлин, Станция U-bahn Потсдаммерплатц Чуть больше километра до рейхстага Ночные крысы
  •   26 апреля 1945 года Берлин, полоса наступления Третьей ударной армии Штаб 150-й СД Примерно два километра до рейхстага
  •   Далекое прошлое Ночь на 25 апреля 1945 года Берлин
  •   Далекое прошлое Ночь на 25 апреля 1945 года Берлин, станция U-bahn Потсдаммерплатц
  •   Далекое прошлое Ночь на 25 апреля 1945 года Берлин, поверхность
  •   Вечер 30 июля 2015 года Афганистан, район г. Джебаль-Уссарадж Дорога на север, район отметки 2685
  •   Место, координаты которого неизвестны Время неизвестно

    Афанасьев Александр
    Меч Господа нашего
    Часть 3

    Что касается твоего самоуспокоения далекими надеждами, страхом перед суровой жизнью, беспокойством о смерти, которая неизбежно произойдет и страхом перед тропой, которой надо идти, клянусь Аллахом! Поистине! Смелость не сокращает жизнь смелых, также как отсиживание не удлиняет жизнь тем, кто сидит дома

    Книга Джихада


    Помни имя свое!


    От автора

    Эту тему не поднимают в современной литературе. Эту тему замалчивают в современной прессе — хотя информации о русских фашистах полно. По крайней мере, я не читал ни одного автора, ни одного, даже примитивного рассказа, который поднимал бы эту тему. Возможно — из-за новизны этой темы. Возможно, потому что она слишком страшна.

    Русские ваххабиты…

    Мы, русские, привыкли ощущать себя единым целым, неким монолитом, единой нацией с одними и теми же ценностями, религией, правом. Мы очень болезненно переживаем раскол внутри себя — примерами такого раскола была и смута 1612 года и революция, а потом гражданская война 1917–1922 годов. В нашем обществе — совершенно не выработан механизм общения с человеком, который такой же, как ты, но при этом исповедует совершенно другие ценности… в этом смысле русские намного добрее к чужим. Чужой может быть другим, на то он и чужой, а вот русский — должен быть именно русским во всем. Это называется отсутствием толерантности, хотя… как показал норвежский расстрел и тулузский расстрел толерантность — это удобный миф, не имеющий за собой ничего, никакой почвы. Искусственный проект, не прижившийся ни в коей мере и отвергаемый обеими сторонами — одним он мешает защищать, другим — завоевывать. Андерс Беринг Бревик и Мухаммед Мера — это две стороны одной медали, люди, которые ненавидели тех, кто живет рядом настолько, что решили их убить — как можно больше убить. Действительность показывает, насколько глубока нора и сколь страшные демоны — таятся в ее глубинах.

    Но Мухаммед Мера — не француз, это человек из Алжира, француз только по паспорту. А что делать в случае, когда противоположные твоим взгляды начинает отстаивать, и не словом, а делом человек, который родился и вырос рядом с тобой, который с тобой одной крови?

    Как получилось так, что русские, люди с именами Иванов, Петров и Сидоров — становятся мусульманами, причем радикальными? Откуда взялся взорвавший Домодедово ваххабит Виталий Раздобудько? Кто такой «русский мусульманин Александр Яшин»? Как получилось так, что Бесланскую школу пошли захватывать боевики под командованием Владимира Ходова, родившегося на Украине?

    Русские мусульмане — это проект по расчленению и окончательному уничтожению России и искоренению русских как народа, но проект этот родился не на Западе, а на Востоке. Он финансируется и направляется извне — но он не срабатывал бы раз за разом без глубоких и серьезных корней внутри русского общества. Корни самых разных проблем — проросли буквально в последние четверть века и всходы они дают самые страшные — в том числе и такие, как русские ваххабиты. Это преддверие или гражданской войны или пятой колонны, которая будет наносить нам удары в спину во время нашей борьбы за выживание.

    Первая причина, первая и главная проблема нашего общества, породившая русский ваххабизм — это отсутствие идеологии. До девяносто первого года — мы жили в предельно идеологизированном обществе, где каждое событие, действие или явление должно было получать понятное и непротиворечивое объяснение со стороны господствующей идеологии. В этом — мы были схожи с Востоком, только там идеологией был шариат, у нас — коммунизм. В этом смысле и Европа и США менее уязвимы — американцы например, просто принимают мир таким, каков он есть и, возможно пытаются изменить его — но не ищут ему объяснений. Искать объяснений, стремление докопаться до первопричин — это одновременно и русская черта и черта Востока.

    Крушение… даже не крушение, а низвержение идеологии — породило в душах людей чудовищный вакуум, хаос и растерянность: они не привыкли жить в деидеологизированном обществе и чтобы привыкли — нужно было как минимум сорок лет, время жизни поколения. На место низверженных героев со всех сторон рванулись новые… вот почему и в девяностые и в нулевые столь популярными были различные секты, в том числе деструктивные, такие как Аум Сенрике. Вот почему Россия так тяжело пострадала от финансовых пирамид и даже когда Мавроди в 2011 года основал МММ-2011 и в открытую, ничего не скрывая, назвал ее пирамидой — деньги понесли и туда! Это ведь тоже вера… когда тебе предлагают сто процентов прибыли в год, по моему любой, кроме откровенных дебилов поймет что это разводка… но верить то хочется! Одной из новых идеологий, укоренившихся и пустивших всходы на руинах советского общества — стал ваххабизм.

    Вторая причина распространения ваххабизма — это его тоталитарность и внутренняя схожесть, созвучность даже не то что коммунизму — но и более глубоким пластам русской души, истинно русского сознания. Извращенным образом — концепция мусульманской уммы, общины — перекликается с русской общиной и соборностью. Великая цель в виде Всемирного исламского халифата перекликается с мечтами о мировом коммунистическом государстве. Справедливость и равенство в умме перекликается с русской жаждой справедливости. Разница между русским проектом и исламистско-ваххабитским проектом в двух вещах. Первая — русский проект никогда не предполагал уничтожение инаковерующих — в то же время ваххабитский проект предполагает ПОГОЛОВНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ всех кто не примкнет к нему, допустимость войны и террористических действий. Это схоже с коммунизмом, несущим счастье человечеству на штыках, это схоже с фашизмом, настоящим фашизмом — но не с русским проектом. Вторая — русский и особенно советский проект предполагает приход к счастью за счет развития и прогресса, русские стремились в космос и изобретали еще до семнадцатого года — в то время как ваххабизм предполагает реакцию и регресс. Русские верили в счастье в будущем — в то же время ваххабиты верят в счастье, которое было в первые четыре века существования ислама и стремятся весь мир низвергнуть в средние века. Ваххабитский проект не предполагает полетов в космос — он несет грязь, вшей, болезни, многоженство, отрезанные головы на площадях под завывание муллы с минарета, догматизм, моральное и нравственное одичание и разложение. Жечь костры и в церковь гнать табун — вот что такое ваххабизм. В стремлении законсервировать то, что есть и максимально упростить жизнь — видна русская крестьянская утопия начала двадцатого века, чтобы не давать рекрутов, не платить налоги и просто пахать землю общиной — но при этом в ваххабизме не видно и не следа русского гуманизма. Ваххабизм — гораздо лучше подходит озлобленному на весь мир молодому человеку начала двадцать первого века — чем истинно русский гуманизм.

    Третья причина распространения ваххабизма — это его искусственное привнесение и культивирование на русской земле и вытекает она из особенностей политического и чиновничьего строя конца прошлого тысячелетия и начала нынешнего. Чиновничество того времени — причем как русское, так и национальное — благополучно совместило в себе почти полное отсутствие этических и моральных запретов, отсутствие в душе святого — и бесстрашие перед тем, что они делают. Больше чем сорок лет, прожитые без войны, в безопасности, с осознанием того что ядерное оружие не даст совершить нападение сыграли очень дурную шутку — вероятность катастрофического развития тех или иных событий, гибели государства не осознавалась и не принималась в расчет. Даже гибель СССР не послужила уроком — потому что она прошла почти бескровно и основа СССР, Россия — осталась единой. Построение же жесткой вертикали власти в начале нового тысячелетия — вызвало всплеск подпольного сепаратизма и лихорадочный поиск местными элитами рычагов воздействия на Центр — при полной внешней лояльности. В свою очередь — обираемый и бессовестно нагибаемый при первой возможности бизнес — тоже искал рычаги воздействия на местных князьков… и даже не рычаги воздействия, а возможность отомстить. Потому что если тебя раз за разом «имеют» — это очень неприятно и любой нормальный человек стремится отомстить. Национализм и ваххабизм стали такими рычагами в республиках с мусульманским населением. Местные власти подпольно лелеяли экстремистов — чтобы показать Центру: если вы нас снимете, то будет плохо, видите, то у нас делается, только мы едва крышку удерживаем… а то ведь рванет как в Чечне. Бизнесмены в Татарстане, Башкортостане, цинично отодранные властями в очередной раз давали деньги ваххабитам и открывали подпольные молельни — примерно так же, как в истинно русских областях Центральной России при схожих обстоятельствах бизнесмены давали деньги КПРФ или ЛДПР. Никто из этих людей, успокоенных семьюдесятью годами без настоящей войны не представлял себе, что такое нападение, бомбежка, эвакуация, не представлял себе, что такое защищать свой родной порог с оружием в руках. Благосклонно слушая про справедливость и давая деньги радикальному мулле — татарский бизнесмен и представить себе не мог, что через несколько лет этот мулла вместе со своими отмороженными сподвижниками может распять этого бизнесмена на воротах его дома, предварительно изнасиловав на его глазах всю семью. О таком просто не думали.

    Наконец, есть четвертая причина распространения ваххабизма, она вытекает, наверное, из первых двух — но я ее озвучу, потому что в основном из-за нее в ваххабизм приходили молодые русские парни. Это отрицание конкуренции и боязнь проиграть. Выстроенное в России нового тысячелетия общество, общественный строй, система взаимоотношений была честной (кем можешь стать тем и становись!) но в то же время предельно жестокой к проигравшим. Что могла предложить эта система паренькам из небольших провинциальных городков? Они ведь не были американцами, у которых страсть к конкуренции и желание прогрызаться зубами к успеху в крови, они — дети совсем другого поколения, родителей, которые выросли в другой стране. В основном — они выросли в девяностые, когда родители думали о том, как выжить, а не о том, как воспитать своих детей. Они выросли, видя, как родители бьются как рыба об лед, но не добиваются успеха. Они выросли в городках, где несколько семей — наверное, мэр, директор местного заводика, директор рынка — вдруг начинали резко богатеть… а ведь нет худшего хозяина чем бывший раб. Они видели по телевизору, по Интернету жизнь, которая проходила мимо них — с Бентли, лазурным морем и яхтами. Наконец, их девчонки, которые росли рядом с ними, которые были их по праву — уезжали в большие города, чтобы удачно выскочить замуж, а то и стать… понятно кем, в общем.

    И тогда кто-то из этих парней, русских по крови и по рождению — отращивал бороду и брил усы, выбрасывал из дома все портреты, обрезал штаны, надевал паранджу на жену, чтобы она навсегда оставалась его, и становился частью ваххабитской общины. Там он находил таких же как он единомышленников, там он находил братство, там он находил людей, которые всегда помогут. Там он находил и тех, кто готов был бороться с ненавистным ему государством, кто готов был устанавливать справедливость с автоматом в руках. Он ехал в полевой лагерь, проходил первичную военную подготовку и…

    А другой такой же парнишка, скорее всего из большого города, где в последнее время что-то много развелось горбоносых и смуглых людей, не желающих говорить как русские, жить как русские и соблюдать русские законы — наоборот, они демонстративно их нарушали — получал лицензию, «зеленую бумажку», покупал старенькую Сайгу и стучался в двери «Союза Ветеранов» или другой такой организации. И говорил, что он русский, навсегда останется русским и готов сражаться за свою землю с оружием в руках. И его принимали, давали место в строю…

    Не пытайся узнать, сколь глубока нора. Не надо…


    Удмуртия, Россия
    Ижевск, пруд
    Речная пристань
    Утро 25 июля 2015 года

    Была суббота, утро двадцать пятого июля две тысячи пятнадцатого года, жаркого лета две тысячи пятнадцатого года. День, следующий за днем, когда не изменилось ничего — и в то же время изменилось все. День, который уцелевшие потом будут помнить как день начала Второй гражданской войны в России. День, который потом многие будут считать днем рождения новой России. Но тогда — этого никто еще не знал.

    Ижевск, в двадцатом веке перехвативший у Тулы и Сестрорецка звание «столицы русского оружия», город — завод был построен два с небольшим века назад как город при железоделательном и оружейном заводе на берегу реки Иж. Его проектировали те же архитекторы что и Санкт-Петербург и в первые пятьдесят лет своей жизни он был архитектурно очень похож на столицу Империи. Точно так же — строительство шло вокруг водоема, правда, в одном случае это было море, в другом — заводской пруд. И тут и тут — закладывались прямые, правильной европейской планировки улицы. На набережной — закладывалось здание оружейного завода с шпилем, которое существует до сих пор.

    Сейчас все, конечно же, по-другому. Домишки, которые прилепились к возвышающемуся над прудом холму (а Ижевск очень холмистый город, его называют город на семи холмах) давно уже снесли, теперь на этом месте — где заросшие бурьяном пустыри, где — строительство многоэтажек — генпланом города здесь предусмотрено строительство элитного жилья. Скос холма, обращенный к пруду — теперь засажен газонной травой и тут же проложена дорога, дублирующая предельно загруженную, старую улицу Максима Горького, где не протолкнуться даже зимой — а уж летом, когда отдыхающие ставят автомобили у Генеральского сада… От Центральной площади вниз, до самого пруда — идет широченная, многопролетная лестница. Внизу, на воде — планировали поставить монумент, а рядом, на месте бывшего яхт-клуба — гостиницу Калашникова на насыпном острове — но так и не начали стройку — хотя остров насыпали, теперь на нем загорают. Пока не продвигалось и строительство масштабного навесного моста через пруд, который планировался как часть объездной дороги, призванной закольцевать здесь движение и разгрузить центр города от постоянных пробок. Хотя строительство начали и тут, дорогу планировалось прокладывать через парк Кирова (против чего жестко протестовали жители) и до МСК-14, ранее одного из крупнейших заводов по выпуску мотоциклов во всем мире, а теперь захудалого бизнес-центра заполненного почти наполовину.

    В этот день, день жаркий, солнечный, душный уже с утра — неприметная серебристая малолитражка — прокатилась по широченной трассе, построенной на набережной, у плотины резко повернула направо, покатилась дальше. По левую руку было как раз здание бывшего главного корпуса Ижевского оружейного завода, построенного в тысяча восемьсот втором году, еще до войны с Наполеоном, справа — пешеходная зона и пруд. Через три сотни метров автомобильный поток раздваивался: меньшая часть машин следовала дальше, там было новое заводоуправление Ижмаша, пятая проходная Ижевского оружейного завода (производство 100) и клуб для гомосексуалистов на охраняемой территории в заводской столовой (днем он не работал). Большая часть машин сворачивала направо — там была главная речная станция, откуда отходили идущие на Воложку теплоходики и скоростная, малозагруженная сейчас трасса, идущая на МСК-14 и дальше, в микрорайон Строитель и на выезд из города.

    Серебристая микролитражка свернула направо — и почти тут же остановилась. У речной станции — народа было много, суббота, дачники едут на огород, простые отдыхающие — купаться на Воложку. Ехали рыбаки, ехали огородники — а с той стороны огороды были и лучше всего до них было добираться именно по воде — и еще были дети. Как минимум два класса — тусовались в огороженной выкрашенными выцветшей краской решетками зоне, бегали друг за другом, чуть в воду не падая, толкались, жевали жвачку, пили колу, матерились, играли в игры на мобильниках, а кое-кто и на планшетниках. Сопровождающие — даже не пытались навести порядок, их задачей было — смотреть, чтобы никто не упал в воду и не выскочил за решетку — а то придется еще раз платить за билет.

    У причала — утробно урчала дизелем старенькая Москва-125, которая перевозила пассажиров на Ижевском пруду лет сорок и наверное, обречена была выполнять эту работу еще на сорок лет, потому что денег от продажи билетов едва хватало на текущие расходы…

    Глаза человека, сидящего на переднем пассажирском сидении, хищно блеснули. Дети! Дети русистов!

    Этот человек был среднего роста, чернявым, он хорошо говорил по-русски, по-татарски и по-арабски. В толпе он ничем не выделялся — кроме разве что более светлой и нежной кожи на подбородке — признак недавно сбритой бороды. Обучение в Ростовской школе милиции, а потом и в лагере Талибана в Пакистане — дало ему необходимые террористу навыки. Любой профессионал при виде этого — заподозрил бы неладное, но в Ижевске, расположенном в самом центре России — террора не было и к такому готовы не были. Местные оперативники УФСБ соответствующего отдела существовали за счет того, что вяло боролись с русским фашизмом и национал — большевизмом.

    Человек повернулся, чтобы смотреть в глаза сидящему на заднем сидении молодому человеку — бледному, нездоровому на вид.

    — Абдалла. Ты слышишь меня?

    — Да…

    — Абдалла. Твое имя означает раб Аллаха. Ты раб Аллаха. Ты Абдалла.

    — Абдалла…

    — Да. Ты — Абдалла. Ты должен сесть на этот теплоход. На, держи.

    Абдалла принял небольшой серый комок, сунул за щеку. Это был насвай.

    — Ты должен сделать это. Во имя Аллаха.

    — Да. Во имя Аллаха…

    — Во имя Аллаха… Аллах с тобой, иди.

    — Во имя Аллаха…

    Человек этот видел, что Абдалла вот — вот поплывет. Когда они снимали кассету — сейчас видеокассеты заменяли флэш-карты, но это по-прежнему называлось кассетой — Абдалла держался куда увереннее. Но — не сейчас.

    Впрочем, больше работать все равно было не кем.

    — Аллах с нами!

    — Аллах с нами, брат. Иди с миром.

    Человек испугался — слово Аллах было произнесено достаточно громко, а в России образца две тысячи пятнадцатого года это слово вызывало вполне определенную реакцию. Но видимо, Аллах был с ними — никто и ухом не повел.

    — Иди, проводи! — сказал он водителю

    Тот послушно вышел из машины…

    Человек на переднем пассажирском сидении закрыл глаза… Аллах с ними и ничего не может быть не по воле его. Аллах все равно сделает, как пожелает, какова воля его, так и будет. Он, раб Аллаха — сделал все что мог — и пусть все будет по воле его…

    Видения — плыли по тыльной стороне век… разрыв американской бомбы, взметнувший столб пыли и дыма в небеса, полосующие небо лисьи хвосты пламени — старт самодельных снарядов в сторону американской военной базы, вспышки… вспышки… человек, выплевывающий кровь на бороду… он уже наполовину в раю, он уже наполовину шахид…


    — А это — че за шибздик?

    Собравшиеся на закрытой палубе тесной кучкой в углу хулиганы — повернули голову в сторону пробирающегося между рядами кресел молодого человека. Кресла здесь были как в старых, советских электричках и даже хуже.

    — Не е…

    — Толич, видел его?

    — Не. Не наш.

    — А куда это он попер?

    Хулиганы говорили нарочито громко — но человек не обращал на них никакого внимания, и это заводило еще больше.

    Наконец, один из хулиганов, хилый и от этого особенно драчливый — направился навстречу неизвестному, толкнул его.

    — Э, ты чо?

    Это было поводом для драки. Но драться то как раз расхотелось — вблизи, хулиган увидел глаза этого. В голове промелькнуло — нарик. Совсем обширянный. А у нарика — то нож, то бритва, ему все параллельно…

    — Ты кто такой? — спросил хулиган, чтобы немного прийти в себя и сменить испуг на привычный заводной кураж.

    Вдруг — у человека зазвонил телефон в кармане, почти неслышно. Но он не полез рукой в карман, как это делают нормальные люди, у которых зазвонил сотовый телефон. Вместо этого — он поднял глаза к потолку и выкрикнул громко и страшно

    — Аллах Акбар!!!


    — Отец…

    Человек открыл глаза. Теплоход уже давно отвалил от причала, развернулся и сейчас вышел почти на середину пруда.

    — Да.

    — Он не сделает. Он слабый.

    — Да… — согласился отец. Не сделает.

    Он достал сотовый телефон. Прощелкал номер и нажал на вызов. Вдалеке — негромко, отрывисто громыхнуло.

    — Аллах Акбар!

    — Аллах Акбар! — повторил сын, который не видел отца больше десяти лет.


    Сначала — никто даже не понял, что произошло.

    Взрыв не вызвал большого пожара, просто на нижней палубе вылетели разом все стекла. Потом — теплоход остановился прямо посреди пруда, и это привлекло внимание рыбаков, зевак на набережной и отдыхающих на пляже — чтобы теплоход останавливался посреди пруда — такого еще не было. Потом — наиболее востроглазые заметили дымок, выбитые стекла и закричали — пожар! Активизировались спасатели, находящиеся ниже завода Купол, к остановившемуся теплоходу рванули сразу несколько скоростных лодок. А когда — на набережную стали с воем выезжать машины скорой помощи, а теплоход — медленно пошел к мало использующейся запасной пристани посредине набережной — вот тут-то все поняли, насколько это серьезно…


    Удмуртия, Россия
    Ижевск, ул. Пушкинская
    Тир спортобщества Динамо
    Вечер 25 июля 2015 года

    Взрыв на прогулочном теплоходе в Ижевске, столицы до этого ничем не отличившейся в плане терроризма Удмуртии — стал первой ласточкой, одной из первых ответных мер боевиков на случившееся на днях в Ростове на Дону. Удивляло место избранной террористической атаки — Ижевск, почти русский город в маленькой национальной республике, при том, что в этой республике около половины населения составляли русские, на втором месте шли татары и только потом — коренное население, удмурты, ради которых собственно и создавалась отдельная республика. Но в этой республике — все было не так то просто. Низкое качество управления привело к тому, что одна из самых процветающих национальных республик Союза, город-завод, где людей заманивали всеми благами, квартирами сразу и всем прочим — скатилась в самый низ, многие заводы остановились и были разворованы. В последнее время — сильно тащил вперед автозавод, устанавливающий рекорд за рекордом в выпуске машин — но дело уже было сделано. В республике — была сильна идея отказаться от формальной автономности и присоединиться к благополучному Татарстану, где о промышленности заботились и качество госуправления было не в пример выше удмуртского. Эту идею горячо поддерживали татары, которых в республике была пятая часть от населения, а в Ижевске — четверть, и самое главное — эту идею поддерживали некоторые русские, которым просто обрыдло жить в бардаке. В республике практически не было исламского экстремизма, строительство (точнее восстановление снесенной большевиками) большой мечети в самом центре Ижевска было всеми воспринято нормально — а ижевские татары — хулиганы с Татар-базара не раз ходили встречать на вокзал электричку из Казани с казанскими хулиганами — с дрекольем в руках. Здесь не выявлялись проповедники из Саудовской Аравии, здесь никто не говорил про истинный ислам, про шариат… здесь просто было тихо и мирно. И в последние годы — даже и неплохо. Но произошедшее на пруду показало — сколь обманчива была эта тишина.

    Примерно в три часа дня по местному времени — а оно совпадало теперь с московским — в ижевском аэропорту, почти заброшенном и принимающем хорошо, если пару рейсов в день — приземлился Як-42, относящейся к государственной авиакомпании Россия. Этим рейсом — в город прибыла группа опытных сотрудников Центрального аппарата ФСБ, специалистов по борьбе с терроризмом. Когда несколько машин — мчались по направлению к городу, начальник УФСБ по Удмуртской Республике, генерал Василий Вдовин орал на подчиненных. Он занимал этот пост уже два месяца, но при этом совершенно не владел оперативной обстановкой в республике, знания и опыт заменяя угрозами и матом. Генерал Вдовин был жертвой последних мер по борьбе с коррупцией в высших эшелонах власти: теперь, чтобы не обрастать коррупционными связями, чиновник не мог занимать один и тот же пост более пяти лет, а сотрудник правоохранительных органов — более трех, причем для офицеров высокого ранга предпочтительным было перемещение в другой, незнакомый регион. В результате — не стало людей, работающих на своем месте всю жизнь и знающих работу во всех ее тонкостях и аспектах, органы наполнились теми, кого во времена оные клеймили на партийных собраниях и называли «летунами». Нахождение на должности начальника ГУВД, министра внутренних дел региона, начальника УФСБ человека, который не знает, как улицы в городе называются (потому что на машине с работы — на работу возят) — стало нормой. Причем, что самое удивительное — коррупция не уменьшилась, брать стали еще лише, спеша урвать, пока есть возможность, а обещания часто не выполняли, особенно перед переводом. Вот так и жили…


    Старший опер отдела по борьбе с экстремизмом и терроризмом Дмитрий Башлыков, взмыленный, уставший, совершенно не готовый к авральной работе и потерявшей за последние двадцать четыре часа все представления о происходящем — с визгом развернулся, припарковал свою КИА у высотки Удмуртгражданпроекта.

    По покрошившимся ступенькам стадиона он буквально взлетел, пробежал к старым, еще с советских времен оставшимся дверям, пробежал коридорами. Толкнул массивную дверь — за ней был само стрельбище, оно почти пустовало — но двое на огневом рубеже все же были. Один — как раз тот, кто нужен. На столе — лежало оружие. Много.

    Опер резко схватил одного из стрелков за рукав, дернул на себя. Тот обернулся.

    — Ты что, охренел в атаке?

    Опер задохнулся от возмущения

    — Это я тебя должен спросить, ты совсем охренел, или как. С Москвы комиссия прилетела, а ты тут бабахингом занимаешься! Твою мать!

    — Ты мою мать не приплетай!

    Стрелок выразительно посмотрел на руку, опер вынужден был отпустить его.

    — Ты Галлямова помнишь? Он у вас оперативную тактику вел?

    — И чо?

    — Через плечо. Значит, слышал. Оперативная беспомощность — рукоблудием не лечится, курсанты. Напомнить?

    Опер отвернулся

    — Проехали.

    В этот момент, второй стрелок на рубеже шарахнул из короткого Вепря и так, что оба подпрыгнули.

    — Э… Может, скажешь своему, пусть покурит, а?

    — Ага. А бабло ты ему компенсируешь? Дерете тут по три шкуры.

    Опер выразительно показал глазами.

    — Да не переживай ты. Он в наушниках. И нам — пользительно.

    Стрелок — в свою очередь показал глазами свое. Могли слушать — но близких выстрелов двенадцатого калибра в помещении не могли выдержать ни уши слухачей, ни сама аппаратура.

    — Ладно. Короче — дело такое. Скажи всем своим — пусть залягут на дно или из города съ…тся и не отсвечивают здесь. Из Москвы комиссия, жесть будет. Как только можно будет — я скажу. Но пока — не усугубляй.

    — Можно — чего?

    — Ну… вернуться. Чего тупишь!?

    — А… А я думал — дышать.

    Опер покраснел — но стрелок стоял так же невозмутимо.

    — Степаныч, ты чего? Мы все под ножом ходим, хоть ты то не усугубляй. Если твои архаровцы в городе шорох наводить будут — всем п…ц, никто не прикроет.

    — Нормально. А эти шорох навели? За тех ребят, что на теплоходе — отвечать кто будет?

    Опер обреченно посмотрел на стрелка

    — На рожон значит, прешь?

    — Нет. Правды ищу. Помнишь еще, что это?

    Департамент по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом. Это как департамент по отлову кошачьих. Кошек, тигров — неважно. Ежу понятно — что дуть дела на «русских фошиздов», искать крамолу в неосторожных высказываниях — куда проще, чем вести оперативную работу, пресекать террористические группировки, предотвращать террористические проявления c их исключительной общественной опасностью. Вахи — они того и подорваться при задержании могут и семье отомстить — случаи бывали.

    Оба стрелка — и тот, который стрелял и тот, который слушал — состояли как раз на связи у Башлыкова. Были его агентами, призванными освещать радикально — националистическую среду. Башлыков писал отчеты, приглашал на беседы, выписывал предостережения, деньги, предназначенные на оперативные расходы то есть для оплаты агентов забирал себе… в общем все конкретно. Начальство тоже было довольно — никаких диких фашиков с резонансными выходками в городе не было. А то, что ребята стрелять учатся — ничего противозаконного нет, извольте убедиться. И по оперативной работе чисто — вот агентурные дела, вот данные контроля по всем группировкам, вот планы оперативной работы, вот рапорты со справками, вот даже дела возбужденные… и тихо через некоторое время закрытые… все подшито, как положено.

    Дела есть, а толка нет. Это типичная картина жизни правоохранительных органов последнего времени. Правда, не всегда это в минус идет.

    — Да пошел ты…

    — Уже не пойду, Дима. Некуда нам идти, до Волги уже отступили. Если ты все что мог прочапить — прочапил — город нам придется защищать.

    — Прочапил? — не понял опер

    — Слово есть такое. Русское, народное, степное, хороводное. Мне так бабушка говорила, когда я стакан молока на себя опрокидывал. Или тарелку с кашей. Такие слова знать надо… это корни наши. Иные — не в бровь, а в глаз. Обдал, например — знаешь, кто это? Это дурак и лентяй в одном флаконе. Как думаешь — про кого сейчас я?

    Опер какое-то время пыжился что-то сказать. Но так ничего и не сказал — просто махнул рукой, как-то обреченно и тронулся на выход.

    — Найдем что — тебе на трубу отзвоню. Беспредела не будет! — крикнул ему в спину стрелок.

    Когда опер вышел — стрелок посмотрел на второго стрелка, того, что с коротким Вепрем. Свином — как любовно его называли, этот основной гладкоствольный карабин русских боевых стрелков.

    — Ну, что думаешь?

    Стрелок снял «уши», наушники. Это были специальные, активные стрелковые наушники для соревнований IPSC — они глушили звуки выстрелов, но давали возможность слышать человеческую речь и любые другие звуки до восьмидесяти децибелов. Опер этого не знал — потому что стрельбой мало интересовался. Его оружием был ноутбук, с его помощью он собирался выявлять и задерживать экстремистов и террористов.

    — Обдал и есть — коротко сказал второй стрелок, выше по росту первого, лет тридцати с чем-то — идиот конченый.

    — Но идиот полезный, как говорил товарищ Ленин — ладно, доставай. Раз уж приехали — опробуем.

    Второй стрелок — из стрелковой сумки достал что-то, напоминающее отрезок трубы, покрашенный черной, жаропрочной краской. Размером он был поменьше автомобильного глушителя, круглый. Впереди — отрезок трубы с выемками, торчащий посередине — как на американских ультракоротких помповых ружьях для выбивания дверей.

    Поморщившись — горячо! — он свернул нештатный ДТК со своего короткого Вепря, навернул на это место ту самую трубу. Передал оружие первому. С передней рукояткой, коллиматором Eotech, фонарем и этой трубой на стволе — оружие выглядело по-настоящему угрожающе.

    — Что фонарем, что лазером пользоваться нельзя — сразу заметил первый стрелок.

    — Ага. Хорошо, что коллиматором можно. Еще патроны нужны нормальные, с твердой дробью а не свинцом, иначе чистить зае… Ну и баланс не самый лучший, привыкнуть надо. Но ты прикинь, как стреляет.

    Первый стрелок подошел к рубежу, сделал один за другим восемь выстрелов, опустошив магазин. Каждый из них — был не громче, чем падение большого картонного ящика с чем-то тяжелым, но не твердым на ровный пол метров с двух. Такой хлопок.

    — Нормально.

    — Почти Кландестайн-двенадцать…[1] возможно, даже лучше. Дробью не засоряется там решетка специальная, все продумано. На стандартную резьбу наворачивается запросто, правда, я думаю на будущее что-то вроде замка присобачить, все-таки надежнее. Ну и… чистить эту штуку — вид мазохизма, после интенсивной стрельбы надо разбирать и в тазике отмачивать. Но нормально получилось.

    — Сколько у тебя таких.

    — Пока три.

    Первый стрелок вернул оружие, хлопнул по плечу второго. Тот в группе исполнял роль кого-то вроде оружейника, отлично разбирался в оружии.

    — Добро. Почем?

    — Восемь.

    — Дорого…

    — Дешевле не получится. Заказать штук десять — попробую на семь уломать. Все-таки работа серьезная, продуманная, станочная, тут тебе не банка консервная. Сварка в аргоне, точные станки, сам материал. Глушаки никогда дешевле и не стоили.

    — Ладно, заказывай. Пока десять.

    Второй стрелок кивнул

    — Еще Митек звякнул. Пришли патроны. Пять штук.

    Конечно, имелось в виду не пять патронов и даже не пять коробок. А пять тысяч патронов двенадцатого калибра, оптом и через своих людей было намного дешевле.

    — Почем?

    — По четырнадцать.

    — Прошлый раз было по двенадцать.

    Второй стрелок пожал плечами

    — Беду чует. И я ее чую.

    — На своих наживается… ладно, хрен с ним. Бери. Я Санька попрошу, он тебя на служебной подбросит. В городе усиление.

    — Добро. Что думаешь по этой хрени на пруду?

    — А что тут думать. Алмаза надо тряхануть. Какого хрена он е…м щелкал. Сегодня — завтра и тряханем.

    Алмазом — между собой звали агента в стане противника — а противник был и тут, в Ижевске. Об этом агенте ФСБ не знала, часть информации аккуратно сливали на реализацию, чтобы подкормить Башлыкова. Часть реализовывали сами, когда понимали, что государство тут ничего не сделает. Башлыков в благодарность за подкормку — закрывал глаза на подозрительные стрелковые клубы, на мелкооптовые закупки оружия и боеприпасов, на тренировки на стрельбищах с запрещенными магазинами большой емкости и явной отработкой городских боев.

    — Постой… тряханем. Ты уверен, что он наш?

    — В смысле?

    — Мне этот парень не нравится. Совсем — не нравится. Тебе не кажется, что он сливал нам каких-то конкурентов и мелочевку, чтобы обезопасить ядро. Какого хрена мы — ни слуху, ни духу?

    Первый стрелок с сомнением потер подбородок, уже собирая оружие и стрелковые принадлежности в большую сумку.

    — Ничего не было за ним. Мы же проверяли. Отец погиб, мало?

    — Я ему не верю — отрезал второй — напомнить про Кэмп-Чампан?[2] Там — тоже верили.

    — Ладно, решим. Пошли… а то с этого идиота станется… и впрямь нас закроют суток на пятнадцать.

    — Или лет на десять по два-восемь-два[3] — поддакнул второй стрелок

    И оба засмеялись.


    Уже садясь в машину, в тихий и жаркий летний ижевский вечер — первый из стрелков озвучил решение

    — Надо нанести ответный удар. Ликвидировать все известные нам ячейки. Я этим займусь, подключу людей. Ты — на хозяйстве, до завтра.

    — Есть.

    Машина — новенький УАЗ — Патриот — тронулась с места.


    Приехавшие в город москвичи разместились в гостинице МВД, что чуть выше Сенного рынка во дворах. Так и день прошел. Первый день войны.


    Российская Федерация, Татарстан
    Агрыз, улица Энгельса
    Ночь на 26 июля 2015 года

    Две машины — черная Приора и следом за ним небольшой, но ходкий Рено Логан — шпарили по ночной трассе «Ижевск-Агрыз», что называется, на все деньги. Темп задавала Приора, водитель был опытным, уверенно держал сто пятьдесят, лишь на поворотах сбрасывая. Логан старался не отставать, хотя движок его все же хуже держал скорость, чем мощный шестнадцатиклапанник Приоры.

    В головной машине — сидели четверо, двое — в камуфляже с погонами, двое — просто в камуфляже. Погоны были милицейские. В Логане — трое, двое в камуфляже, один просто в джинсе. Погон не было ни у кого.

    По этой трассе — обычно так гоняют, когда опаздывают на поезд, Агрыз входит в десятку крупнейших железнодорожных узлов России, что от Ижевска, что в Ижевск — ехать либо через Агрыз, либо через Балезино. А кто отстал — берет машину и топит на все деньги, благо от Агрыза, до Ижевска — километров сорок, не больше. По этой же самой причине — на трассе пасутся менты, точнее сейчас уже полицейские. Каждый лихач — пару тысяч запросто выложит, особенно если и в самом деле на поезд опаздывает. Но сейчас, ночью — вроде и поезда никакие не шли, ижевский, двадцать пятый скорый, на Москву уходит под вечер, в семнадцать.

    Дежурившие у путепровода — есть такой через железнодорожное полотно совсем рядом с Ижевском менты — увидев пронесшиеся машины — врезали мигалку, погнали за ними. Сакраментальное: «Водитель темного Логана, приказываю принять вправо и остановиться — громыхнуло над дорогой.»

    Один из пассажиров Логана — выругался, достал сотовый, выбрал номер из памяти

    — Отрываемся?

    — Тормози. И не рыпайся, щас договоримся.

    Обе машины — послушно приняли вправо, полицейский Рено — встал перед ними, перекрыв дорогу.

    Один из ментов — вылез из машины, многозначительно поправляя автомат, второй достал из кармана мощный фонарик.

    — Чо, самые борзые? — грубо спросил он водителя головной машины — права, документы на машину.

    — Витек, ты чего разошелся? — послышалось насмешливое с заднего сидения — никак взятку хочешь?

    Инспектор ГИБДД удивленно замер — имя было названо правильно.

    С заднего сидения высадились двое. Один — полноватый, с нездоровым лицом, с погонами капитана полиции. Второй — в камуфляже, выше первого больше, чем на голову, тоже полноватый — но в меру. Обычные расейские мужики, от тридцати до сорока.

    — Санек, ты что ли? — инспектор узнал коллегу, правда с воткинской трассы — ты то тут какими судьбами?

    — Да вот, опаздываем. Отпусти душу на покаяние.

    — На поезд, что ли?

    — На него, старлей, на него — сказал второй, доставая что-то из кармана. В Ичкерии и тому подобных местах — за это была бы пальба, но тут пока было тихо. Считалось глубинкой.

    Инспектор осветил — оказалось удостоверение сотрудника ФСБ.

    — С дороги слетите.

    — Не боись, старлей, не слетим.

    Тот, кого назвали Саньком — сунулся в салон, достал плоский шкалик, протянул коллеге

    — Держи!

    — Подарил кто? — спросил ГИБДДшник, осветив бутылку. Оказалось — коньяк, армянский

    — Не прокиснет от этого, верно?

    Старлей принял бутылку

    — Верно. Не гоните так…


    Когда машины тронулись — сидевший за рулем здоровяк с характерно-кавказской внешностью — облегченно выдохнул

    — Не спится им…

    — Люди работу делают… — сказал ФСБшник — давай, погнали…


    Если хотите попасть в Агрыз из Ижевска на машине — выезжайте на казанскую трассу, с нее уходите налево, там пути видны будут. Сразу попадаете на Карла Маркса. Проезжаете путепровод — и с него на Вокзальную. Вокзал стоит как бы на склоне холма, пути сверху — это пассажирский. А если на товарную станцию хотите попасть, тут так сразу и не скажешь, хозяйство тут обширное…

    Машины — свернули на Энгельса, прокатились по ней, подкатили к небольшому, но аккуратному татарскому особнячку, это тебе не русская изба — кирпич и сто пятьдесят метров. Кавказец — остался за рулем, еще один кавказец — ниже ростом, крепкий и бывший ФСБшник которого звали Скворец — вышли из машины. Скворец забарабанил в ворота, на дворе взвыла собака…

    Хозяин вышел не просто так — с фонарем и с ружьем. Сайга-12, складной приклад, восемь патронов с картечью в магазине, как дашь — так и в клочья. Ижевск был рядом, Вятские Поляны — дальше по ходу. Кто поумнее — давно в доме держал, двери стальные поставил, решетки — не возьмешь…

    — Салам, Рамиль — спокойно сказал Скворец — ружье убери.

    — Надо чего? — сипло спросил хозяин дома, ногой отпихивая беснующегося пса

    — Побазарить. Нелегальные точки в городе есть?

    — Да как сказать…

    — Как есть. Мне твою расписочку показать?

    Татарин пожал плечами

    — Нехорошо себя ведешь, Рамиль. Я твоего сына отмазал, в армию отправил — пусть Родине служит, а не дурью занимается. А ты юлишь. Думаешь, если эта твоя расписочка всплывет — тебе здесь жить дадут? Тот же Алхасов — думаешь, я не владею обстановкой, не знаю что у него сын в банде давно…

    Рамиль — так звали хозяина — тяжело вздохнул

    — Злой ты, бабай. Недобрый.

    — Какой есть. Надо бы вас заставить г…о убирать, да ладно, мы, русские, сделаем…

    У ворот — оставшиеся у машин люди сноровисто доставали из багажников и заряжали штурмовые дробовики. Автомат был всего один, боевых пистолетов — три, зато штурмаков двенадцатого калибра — на каждого и еще две снайперские винтовки — Тигр и Моссберг-100. Тигр был необычным — минутным, отобранным, от Смоллета.[4] Наличие охотничьего билета, штурмового дробовика двенадцатого калибра и ста патронов к нему — входило в число обязательных требований для кандидата в Союз Русского Народа, филиала Союза Ветеранов — организации, признанной экстремистcкой. Самое смешное, что среди приехавших в этот ночной час в Агрыз был полный интернационал: двое русских, двое татар, двое удмуртов и один башкир. Но в организации — это никого не интересовало…


    Примерно в это же самое время член Единой России, депутат Госсовета Татарстана, глава администрации Агрызского района Джафер Алхасов — лежал на полу своего трехэтажного особняка и с ужасом наблюдал за своим младшим сыном Али — от третьей жены — который в нескольких метрах от него, на обеденном столе — присоединял детонатор к ста двадцати двух миллиметровому снаряду. На боку Али — висел самодельный пистолет-пулемет на ремне, от усердия он прикусил язык — и депутат видел, что его сын абсолютно счастлив. То, что его отец связан и валяется на полу — его никоим образом не волновало…

    Как это бывает? А вот так и бывает… Регионы играли в смертельно опасную игру с Центром, и никого за это не наказали — хотя пара пожизненных быстро привела бы ошалевших от безнаказанности сепаратистов в чувство. В Чечне еще спокойно было, тут главный Рамзан — а вот в других местах… Тот же Татарстан — чиновники, которых было за что наказывать, бизнесмены, ненавидящие власть — все они тайно поддерживали ваххабитов. В русскоязычных и русских регионах — выходили на митинги и демонстрации против Единой России, а в мусульманских регионах — в качестве протеста давали деньги ваххабитам. Большие деньги! Кто-то задумывается — как же так могло быть, что до семнадцатого года русские капиталисты, владельцы заводов, газет, пароходов — отстегивали большевикам, которые призывали у всех все отобрать и поделить все поровну. А вот так и было! Ненавидели власть — да так, что даже большевики не казались слишком уж плохими. Да и никто, раскачивая лодку, не думал, что она перевернется…

    Так и Джафер Алхасов, уже купивший многоквартирный доходный дом в Берлине, накопивший несколько сот тысяч долларов на номерных счетах и с замиранием сердца ждавший того дня, когда он сможет покинуть ненавистную быдлорашку — упустил своего младшего сына. Тот — собирался остаться в Рашке до тех пор, пока не воссияет над бескрайними русскими просторами — совершенство таухида.[5] А потом — можно будет и на Берлин идти… если там раньше не воссияет.

    — Али! — воззвал в который раз отец к благоразумию сына — ты же сейчас взорвешь весь дом! Айгуль дома, тебе ее не жалко?

    — Тот, кто выйдет на пути Джихада, упадет с коня и сломает себе шею, тот шахид, и тот, кто умрет от болезни тоже шахид — с пугающей уверенностью в голосе ответил сын — я готов предстать перед Аллахом и мне есть, что сказать ему. А ты боишься, потому что тебе сказать нечего…

    — Какой Аллах, о чем ты? Ты что, собираешься взорвать вокзал? Сколько тебе говорил Али-хазрат,[6] кто убил одного человека, тот убил всех людей! Разве не это сказано в Коране?

    — Али-хазрат — муртад и мунафик. Когда мы его убьем — он предстанет перед Аллахом и Всевышний обрадует его мучительным наказанием.

    — Ты что говоришь, опомнись! Ты собрался убивать людей?! Ты собрался убить Али-хазрата, которого уважает весь город? Ты знаешь, что после этого нам будут все плевать вслед!?

    — Этот твой хазрат ест свинину, дает деньги в рост и не расходует на пути Аллаха — зато выстроил себе дом не хуже этого! Он построил себе дом на деньги закята, деньги, которые должны были пойти на помощь моджахедам и их семьям!

    Отец замычал от бессильного горя — он понял, что говорит с чужим человеком.

    — Это все неправда. Он помогает наркоманам, нуждающимся, у него для каждого есть доброе слово! И для тебя тоже?

    — Доброе слово?! — сын оставил фугас, над которым он колдовал — ты говоришь, доброе слово? Да, оно сильно поможет тем, кто томится в застенках! Кого убивают русисты, к кому врываются в дома, насилуют женщин и уводят детей только за то, что они уверовали в Аллаха, Великого, Хвалимого!

    Сын произнес фразу на незнакомом языке, которую отец не понял.

    — Опомнись. Именем абики[7] Фатимы, она тебя вырастила, опомнись!

    В обеденную залу — зашел еще один человек, коренастый, плохо одетый, лет сорока, заросший щетиной. Бросил презрительный взгляд на лежащего на полу главу администрации

    — Заканчивай. Времени мало.

    — Да, амир…

    Амир ушел.

    — Ты слушаешь какого-то оборванца, от которого воняет, но не слушаешь родного отца! — в который раз попытался отец — не жалеешь мать, не жалеешь сестру! Подумай, как твой брат сможет жить в Москве, если скажут, что ты — ваххабит! Ты сломаешь жизнь и ему тоже!

    Сын оставил в покое бомбу, подошел ближе к отцу

    — Что ты, что мой старший брат — мунафики, потому ты мне не отец, а Султан — не брат! Вы все — гребете под себя и ничем не делитесь с ближними, не расходуете на пути Аллаха! Помнишь, как ты считал свой закят — сколько дать, чтобы не выглядело мало, но при этом сэкономить?! Интересно — а какой закят полагается выплачивать с взяток, которые ты берешь?

    — Я брал деньги для того, чтобы вы жили хорошо! Ты мой сын!

    — Я уже живу хорошо. Мне ничего не страшно, потому что Аллах — заботится о тех, кто идет по пути джихада. Мои уста и мои помыслы — не осквернены ложью, как у тебя, и меня — ждет рай, а тебя — огонь, когда бы ты не умер. Эти люди — мне братья, потому что они, как и я — идут по пути джихада. Когда мы победим — не останется ни лжи, ни горя, ни унижения, ни распрей, все примут ислам и будут бояться одного лишь Аллаха и наказания Его. Амир — стал мне как отец, он объяснил мне, как должен жить настоящий мужчина. Но ты — этого не поймешь. Аллах Акбар!

    И с этими словами — сын вернулся к проводам и бомбе…


    Черная Приора — остановилась в самом начале небольшой улочки, где были только богатые дома, невидимые из-за высоких заборов красного кирпича. Фары машины не горели…

    — Ильгиз, Слава идите, проверьте… — сказал Скворец — Дима, прикрой их…

    Сам Скворец уже надел разгрузку с длинными, толстыми магазинами и вооружился Вепрем-12 с коллиматорным прицелом EOTECH, передней рукояткой, лазерным прицелом и фонарем. Такое оружие — стоило под сотку, но оно того стоило…

    Дима — выбрался из машины, занял позицию, положив на крышу машины винтовку Тигр с незаконным ночным прицелом…

    — На улице чисто.

    Ильгиз, закинув на плечо свою Сайгу — резко потрусил вдоль заборов, отыскивая нужный. Слава — побежал за ним.


    Во дворе роскошного особняка главы администрации, куда не посмеет сунуться ни один полицейский — стоял полноприводный, высоко сидящий над дорогой КамАЗ. Машина эта — была путейской, и ее должны были пропустить на товарную станцию. Боевики носили заранее подготовленные заряды и клали их в кузов. Поскольку — снарядов было только три, их недостаток восполнили удобрениями, залитыми дизельным топливом. Еще у них было два десятка заправленных газовых баллонов.

    Боевики выбивались из сил, торопились — нужно было грузить в кузов большие бочки с заранее приготовленной адской смесью, подсоединять провода. Никто и не заметил — мелькнувшее над забором лицо…


    Слава, маленький, но крепкий башкир с русским именем — встал спиной к забору. Ружье впереди на ремне, руки сцеплены в замок — первая и вторя ступеньки. Третья — плечи Славы. Он забрался наверх, глянул — и тут же спрыгнул обратно.

    — Чего там…

    — Пошли.

    Они отбежали в темноту, Ильгиз достал сотовый телефон

    — В адресе духи, рыл десять. У двоих калаши.

    — Уверен?

    — Сам видел. Грузят КамАЗ.

    — Чем?

    — Бочками. Большими…

    Командир их четверки помолчал, прикидывая варианты. КамАЗ, вооруженные автоматами люди и бочки — весьма скверное сочетание…

    — Может, ментам слить?

    Как же… Как-то раз слили — ублюдки через месяц на свободе были, вся диаспора впряглась. Если будет русское государство — надо будет все диаспоры объявлять вне закона.

    — Нет. Ты боезапас взял?

    — Да.

    — А Слава?

    — Тоже.

    — Занимайте позиции. По левой стороне улицы. Как будут выезжать… закроются двери, валите вглухую. Без предупреждения…

    — Понял.

    — По тенту не стрелять. Только в крайнем случае.

    — Понял.


    — Аллах акбар, братья. Настало время показать русистам, кто здесь хозяева. Русисты несколько веков назад отняли эти земли, всегда принадлежащие правоверным. Настало время вернуть то, что принадлежало нам всегда по праву!

    — Аллах акбар!

    Амиром агрызского джамаата был человек по имени Абдулла. Невысокий, но крепкий, по виду опустившийся, пропахший перегаром — но это только для того, чтобы не выследили русисты, состоящие на собачьей службе.[8] Но за ним было прошлое — во второй чеченской войне он воевал на стороне боевиков, после войны — был завербован ДШБ[9] и отправлен обратно, в Россию. Он вернулся уже не в свой город — а в Агрыз, устроился там путевым рабочим. Ему сказали, чтобы он осматривался по сторонам, подбирал верных людей и был готов парализовать железнодорожное движение в этой части страны…

    — Говори, Курбан.

    — В два — пятнадцать пройдет грузовой состав — начал говорить Курбан, он тоже работал на станции — это воинский эшелон, там груз боеприпасов, он идет под охраной. Охрана — в отдельном, прицепном вагоне, по ночам они все спят, я это видел и не раз. Я знаю, как перевести этот поезд на пути, ведущие в Камбарку, они почти заброшены, но в порядке. Если довести этот состав до Камбарки и там взорвать — русисты узнают, что такое смерть.

    В Камбарке — был завод по уничтожению химического оружия. Оно до сих пор — было уничтожено не полностью.

    — Можно еще довести этот состав до Казани или повернуть на Ижевск…

    — На Ижевск не надо, брат… — сказал еще один ваххабит — там вся железная дорога идет далеко от высотных домов, где бы мы его не взорвали — толку будет мало. А вот в Казани — вокзал прямо в центре города, если там, на вокзале взорвать этот поезд…

    То погибнут тысячи людей. Но ваххабиты — этого и хотели…

    — Решим по ситуации. Может взорвать и здесь, но если получится — пойдем на Казань. Казань — давно отложилась от движения, там живут люди, которым свое имущество и свои прибыли — дороже Аллаха. А Аллах не ведает народа распутного! Аллаху Акбар!

    — Аллаху Акбар!


    Сын — вывел из подземного гаража машину отца. Тойота Ланд Круизер, практически стандарт для главы администрации в сельских районах необъятной России, и комфорт как в лимузине, и проходимость почти как у танка. Если даже на станции не знают машину главы администрации — все равно пропустят, не захотят связываться. Пройдет и КамАЗ.

    Семеро боевиков набились в Тойоту — в ней было как раз семь мест, пять и два в багажнике. Остальные двое — сели в просторную кабину КамАЗа, еще один должен был открыть дверь, потом закрыть ее и тоже ехать в КамАЗе.

    — Аллах с нами… — внушительно сказал один из братьев в Тойоте — Аллах всегда с теми, кто идет по пути джихада…

    Али Алхасов — тронул машину с места, одними губами произнося молитву.

    Они выехали на улицу — темную, плохо освещенную, остановились, ожидая КамАЗ. КамАЗ вышел вторым, колонна остановилась, чтобы один из террористов мог закрыть ворота — не дело оставлять их открытыми. Тридцать лет назад — обязательно нашелся бы кто-нибудь, кто заинтересовался бы, а зачем со двора главы администрации района отъезжает КамАЗ, и еще ночью. Но сейчас — людей накрепко отучили вмешиваться в чужие дела…

    Двери закрылись. Невидимый невооруженным глазом, но отчетливо видимый в ночной прицел лазерный луч уперся в грудь сидевшего за рулем Тойота Али Алхасова.

    — Готов! — шепотом сказал снайпер группы в гарнитуру сотового.

    — Огонь!


    Винтовочная пуля ударила в лобовое стекло Тойоты, за счет этого препятствия изменив траекторию, как это часто и бывает при стрельбе через стекло, тем более такое прочное, как лобовое стекло машины. Уйдя вправо и чуть вверх, она поразила водителя не по центру груди, как рассчитывал снайпер — а в плечо, не задев кость.

    Ранение было болезненным. Али вскрикнул и инстинктивно нажал на газ. Машина — резко прыгнула вперед, буквально с ходу набрав скорость…

    Вставший на колено Скворец открыл огонь по надвигающейся на него темной массе и в этот же момент, выстрелил второй раз снайпер. Второй снайперский выстрел был более точным, убив сидевшего за рулем Алхасова наповал. Град свинцовой картечи — обрушился на салон Тойоты — современный полуавтоматический дробовик в опытных руках позволяет делать два выстрела в секунду. Все боевики в салоне — за несколько секунд были убиты или ранены, не успев ничего сделать.

    Один из боевиков — открыв дверь, вывалился из салона и тут же упал на дорогу, сбитый выстрелом снайпера…

    Машина катилась по дороге, останавливаясь. Скворец сменил магазин — и снова открыл огонь по машине…

    Все просто — так до смешного просто, что даже непонятно, о чем это таком писали русские, да и не русские великие писатели. Убил человека, потом мучаешься всю жизнь. Долго думал — убивать — не убивать. Мучился выбором…

    Бред какой.

    Темная ночь, редкие, висящие во тьме яркими шарами фонари. Привычная тяжесть оружия в руках, такое… какое-то странное чувство перед боем. Тянущее такое, адреналина нет никакого, только беспокойство и хочется, чтобы все кончилось побыстрее. Чтобы — или пан или пропал. Тоскующее какое-то чувство…

    Потом — моментальный взрыв. Передняя рука на капоте, оружие тяжелое. Красный кружок прицела ложится на темные тени машин, на играющие бликами от фонарей стекла. Спуск проваливается под пальцем — как на стрельбище, только цели тут — живые. Ружье бухает в руках — тяжелое, отдачу гасит хорошо, прицельная марка дергается. Стреляешь, почти ничего не видя, только черная марка прицела, мечущиеся тени и вспышки от выстрелов из ствола. Стреляешь с максимальной скоростью — только бы не дать опомниться и открыть ответный огонь. Два калаша — посекут только так. Как обычно и бывает — магазин заканчивается внезапно, это на стрельбище считаешь, тут адреналин бурлит, в голове салюты бабахают — двенадцатый калибр, как-никак. Забываешь спрятаться за машину, ругаясь, срывая ногти, вытаскиваешь из разгрузки толстый, изогнутый коробчатый магазин, наполненный ждущей своего часа смертью. Вталкиваешь его в ружье взамен расстрелянного — поставленный на задержку затвор срывается вперед, досылая первый патрон в ствол. Снова стреляешь — уже расчетливо, на добивание. Вон, например, дверца полуоткрытая и стекло не выбито — может, кто там живой остался. Бах, бах! — летит стекло, рваные дыры на металле — порядок.

    Снова перезаряжаешь, поднимаешься из-за укрытия. Теперь уже и командовать можно, и прикрывать друг друга — а в бою хрен, это только профессионалы в бою десять дел могут делать, и сами стреляют, и бойцами командуют. А сам если на кабинетной работе засиделся, пистоль в сейфе держишь…

    А тут — крепкий коктейль эмоций и ощущений, Modern Warfare 2 в сочетании со стрельбищем нацгвардии в нескольких километрах от Ижевска, куда пускают пострелять, если нацгвардейцы не занимаются…

    И самое главное — нет ничего в душе. Ни раскаяния, ничего из того, о чем говорят великие писатели. Ни сожаления по поводу прерванных тобой жизней. Просто — какая-то щенячья радость от того, что сегодня — ты, а не тебя. Еще какое-то ликование — наверное, победное, о как мы вас! И удовлетворение от хорошо сделанной работы.

    Чего там… Андерс Беринг Бревик — форева!


    В это же самое время — Слава и Ильгиз выпустили восемнадцать снаряженных крупной картечью зарядов по кабине КамАЗа и по боевику, закрывавшему дверь. Остаться после этого в живых — было невозможно…

    Перезарядив свое оружие, Слава сунулся в кабину КамАЗа. Отчетливо пахнуло бойней. Он выстрелил еще раз — на всякий случай, ему показалось, что водитель жив. Потом — увидел у навалившегося на руль водителя заткнутый за пояс пистолет и забрал его.

    Ильгиз — подсвечивая фонарем, сунулся в кузов. Бочки, закрытые какой-то мешковиной. Он сдвинул мешковину с края — и увидел тракторный аккумулятор, стоящий на полу и идущие от него к бочкам провода.

    С…и

    Подбежал Слава.

    — Все тип-топ. Вглухую. Ни хрена себе…

    — Сказал я себе. Валим.


    Черная Приора тронулась с места, когда уже были слышны вдалеке милицейские сирены. Боевики Союза Русского Народа стали беднее на сорок два картечных и три винтовочных патрона — и богаче на трофейный ТТ и два автомата Калашникова. И несколько тысяч, возможно — несколько десятков тысяч спасенных человеческих жизней. Если бы они попытались остановить КамАЗ, как это сделала бы полиция — скорее всего, погибли бы люди. А если бы — кто-то из ваххабитов решил стать шахидом и подорвать машину-бомбу на месте — погибло бы очень много людей. Решение этой проблемы было только одно — как можно больше пуль и как можно быстрее. Конечно — им просто повезло, четырем людям, которым было не наплевать на Россию. Но везет — всегда тем, кто действует.


    Белый с синим УАЗ-Патриот остановился в самом начале улицы, луч фары — искателя — мазнул по улице…

    Сержант полиции — старший автомобильного патруля — снял из держателя рацию.

    — Центральная, я пятый. Подтверждается, две поврежденные машины, следы перестрелки. Один труп.

    Трупов было десять. Но пока этого не было видно.

    — Пятый, я Центральная. Перестрелка все еще идет?

    — Центральная, отрицательно. Перестрелки нет.

    — Пятый, приступайте к осмотру. Я направляю тревожную группу.

    — Понял.

    В «помогайке» патрульной машине — было, как и положено, три человека: полицейский-водитель, старший патруля в звании лейтенанта или старшего лейтенанта и просто патрульный. На всех троих — был один автомат, но лучше бы не было — стрелять из него ни один толком не умел. Еще — у них были пистолеты, новенькие Грачи — но двое из троих сдали зачет по стрельбе за бутылку водки…

    Еще на троих было два фонаря — один из патрульных забыл фонарь дома, еще один был сломан.

    Милиционер — водитель выбрался наружу, передернул затвор автомата

    — Может, подождем, пока группа прибудет? Затопчем улики еще… — сказал лейтенант, тщательно скрывая страх.

    — Ничего не затопчем. Пошли. Халиков, возьми фонарь, осмотри джип.

    Халиков, молодой сельский парень, который пошел в милицию чтобы закрепиться в городе — держа в одной руке пистолет, в другой фонарь — подошел к внедорожнику, посветил в салон. Там было такое, что он едва не выронил оружие. На осколках стекла, на капоте, в салоне — всюду была кровь. И трупы — в машине была куча трупов в самом прямом смысле этого слова.

    — Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант, тут…

    Лейтенант подбежал от машины, где он стоял и «слушал эфир»

    — Аллах всемогущий…

    Сержант, полицейский-водитель в это время — держа автомат наизготовку — подошел к кабине КамАЗа. Со стороны водителя дверь — настежь, за рулем — труп, кровь аж на землю капает со ступеньки кабины. Он посветил дальше и обнаружил, что у ворот особняка — еще один труп, лежит навзничь. Кровь в свете фонаря — была почти черной.

    — А… шайтан…

    Сержант начал осторожно обходить КамАЗ, подошел к нему сзади, со стороны кормы. Полог был откинут, он посветил туда фонарем — вроде ничего нет. Поднялся, придерживаясь рукой на борт, посветил и…

    В первый раз в жизни понял, что значит выражение «превратился в соляной столб».

    — Е… твою мать…

    Как только сержант обрел дар речи, причем почему то русской, а не татарской — он бросился бежать от этой страшной машины.

    — Что там? — лейтенант испугался не на шутку — еще трупы?

    — Хуже. Какие-то провода и бочки, полный кузов. Вызывай саперов, и давай за угол отъедем. А то ща как рванет!

    Лейтенант побелел как мел.


    В это же время — Рено Логан остановился за углом небольшого пятиэтажного дома в новом районе — тут были приличные, кирпичные дома. Совсем недавно построенные, с большими квартирами, два балкона на квартиру. Богато жили в Татарстане, богато даже в таких городишках, как Агрыз.

    Три человека вылезли из машины. Сноровисто разобрали снаряжение. Почти новая Бенелли М4, Сайга, МР-156 с тактическом варианте со складным прикладом. Травматические и один настоящий, милицейский ПМ. За травматику сейчас гоняли, патронов было не купить — но кому надо, у того все что надо было…

    — Ну, где?

    — Четвертый этаж. Квартира слева, одиннадцатая… — обреченно сказал татарин — информатор

    Один из боевиков — сноровисто пристегнул его к ручке двери машины изнутри. Вынул ключ из замка зажигания.

    — Здесь посиди.

    Бегом, придерживая оружие — бросились к первому подъезду. Путь им — преградила стальная дверь с кодовым замком, ночью ждать пока кто откроет — можно до второго пришествия.

    Один из боевиков — отошел, посмотрел наверх. Крыша над подъездом, выше — стекло.

    — Подсади…

    Самый здоровый из них — подсадил Генку, маленького и юркого удмурта на крышу. Тот немного повозился там. Снизу услышали, как звякнуло разбитое стекло, потом — сыграла нехитрую мелодию, открываясь, дверь.

    — Двигаемся!

    Поднялись наверх, раскатали черные шапочки-гондонки, превратившиеся в маски. Сняли с предохранителей оружие.

    Дверь — стальная, с глазком. Просто так не вскроешь, солидно сделано. Такие — сейчас обычно на точках стоят, где наркоту продают, просто так не сшибешь. Этаж — тоже нехороший. Если бы пятый — сверху бы, на балкон спустились, второй — с крыши подъезда по газовой трубе перескочили бы…

    А тут — четвертый…

    Один из боевиков показал на ружье.

    — А если адрес левый, татарин соврал? Прикидываешь?

    Да уж…

    Решили — внаглую. Один из бойцов — нахлобучил свою полицейскую фуражку, достал удостоверение. Глазок вроде как примитивный. А сталь — она не только с одной стороны защищает, с двух.

    — Встань правее….

    Постучали в дверь. Еще раз. Сначала ничего не было, потом — послышалось какое-то шевеление. Секунда за секундой — летели как безнадежно опаздывающий поезд…

    — Откройте, полиция!

    Бах!

    Стеклянный глазок взорвался изнутри стеклянными брызгами, в квартире — глухо громыхнуло

    — с…а!

    Один из бойцов, самый опытный, раньше служивший в ОМОНе — дернул на себя «полицейского», вскинул Бенелли, выстрелил по замку.

    Нет!

    Новый выстрел — грохот закладывает уши, пахнет горелым порохом и раскаленным металлом. На месте замка и чуть повыше, где, по мнению ОМОНовца может быть защелка засова — рваные дыры…

    — Есть!

    В квартире оглушительно жахнуло, дверь рвануло из рук от удара дроби с близкого расстояния. ОМОНовец — просунул ствол в дверь, несколько раз нажал на спуск, посылая в квартиру картечь заряд за зарядом. Обернулся, вырвал у стоящего за ним полицейского МР-153, сунул ему Бенелли. Патроны одни и те же, перезарядит.

    Толкнул стволом искалеченную дверь, на всякий случай шарахнул еще пару раз, заглянул. На полу — кто-то лежит и явно дохлый — не успел спрятаться, сразу под ружье и попал. Больше никого нет — только пороховой дым и искалеченные картечью внутренние двери.

    И все это — освещает горящая под потолком в светильнике лампочка — она не разбилась.

    — Ложись, работает ОМОН! — выкрикнул он, шарахнул еще раз из ружья вдоль коридора, заскочил в квартиру. На ружье был фонарь, хоть какое-то подспорье. Четыре шага, коридор дальше разветвляется — ход на кухню, тут же — туалет и ванная. Следом — громко топая ворвались еще двое, он тормознул полицейского, отправил его направо…

    — Проверь!

    С ружьем проверять — самое то, но единственный боевой пистолет — у него. Ничего, проверит…

    Из-за двери впереди бахнуло — и ОМОНовец ответил двумя снопами картечи. Не чувствуя боли — бросился вперед, саданул стволом ружья по остаткам стекла в двери.

    Луч подствольного фонаря — в одно мгновение высветил женщину, темноволосую, одетую как обычная пассажирка. Глаза ее сверкали дикой ненавистью, в руке — сумка, в другой — ничего. Кто стрелял — он так и не понял.

    Шахидка!

    ОМОНовец выстрелил — и в этот момент, все взорвалось. Стена пламени рванулась на улицу, плеснула через окна, на балкон, одновременно по всей площади — лопнуло, разлетелось на мелкие части остекление. Потом — не выдержав, рухнуло перекрытие…


    На небольшую улицу, где строилась местная элита — приехала прокуратура, потом — еще люди. Воскресение — поднимали кого могли и как могли, кого и не нашли. Один из милиционеров — оказался ветераном Чечни, он поднялся в кузов и сбросил клеммы со стоящего в кузове аккумулятора — чтобы лишить взрывное устройство питания. Из Ижевска — ближе — вызвали отряд спецназа ФСБ и саперов, позвонили в Казань — те тоже обещали прислать отряд специального назначения полиции. Начали эвакуацию жителей по всей улице. Было известно о том, что ночью в городе произошла еще одна перестрелка, взорвался жилой дом, есть погибшие.

    Сообщили в Москву — но там это сообщение никого не удивило. На Кавказе началась война, рассматривался вопрос о введении на всей территории страны режима чрезвычайного положения.

    Уже когда рассвело — две одинаковые черные Тойоты привезли несколько человек из Казани — в том числе старшего следователя по особо важным делам Прокуратуры РТ Абыла Мингазова — он входил в состав специальной группы, охотник за ваххабитами. Человек непростой судьбы — младшего сына упустил, втянули в организацию, отправился на Северный Кавказ и там погиб под ударом беспилотника. Теперь — Мингазов слыл беспощадным охотником за ваххабитами, жил на территории воинской части, по слухам — одного из задержанных эмиров забил до смерти на допросе. Хотя — с виду обычный мужик, среднего роста, интеллигентный. Только седины много.

    Мингазов — прошелся по уже оцепленной территории, своим неспешным, несуетным следовательским взглядом выхватывая детали. Вот тут — кучка гильз от дробовика и вон там — еще одна. Били из полуавтоматов, Сайга или Вепрь, гильзы светло-серые, почти прозрачные — тоже ижевские. Судя по количеству и расположению — били с засады, заранее заняв позиции — и скорее всего, гости были с Ижевска. Там оружия полно, в том числе и нелегального, полно и русских — республика национальная, но удмурты на третьем месте по численности, а русских и вовсе — большинство. Да, гости оттуда были…

    Машина — ЛандКруизер, двери открыты, изрешечена и разбита картечью, считай, в хлам. Ее прикрыли простынями, чтобы не было видно месиво в салоне — а то журналистов понабежало, одного с соседней крыши сняли — в погоне за сенсационным кадром туда забрался. Как ищейки, честное слово, эту бы энергию да в полезных целях…

    Навстречу попался местный следак, он куда раньше приехал. Мингазов — углядел листы протокола на доске с зажимом сверху — удобная вещь, раньше на капоте писали, а то — и на спине ближайшего милиционера.

    — Описали? — кивнул он на машину

    — Да, Абыл Рамилевич, описали.

    — Тогда увозите, нечего тут…

    Уже попахивало. В некоторых местах — на простынях проступала побуревшая кровь. Вахи говорят, что тот, кто умер как шахид — после смерти не воняет. Вот их бы сюда привести — и носом во все в это ткнуть.

    Мингазов пошел дальше, подошел к машине взрывотехников — черный, купленный к Универсиаде, с высокой крышей Фольксваген. У него стояли полицейские чины, двое помогали взрывотехнику освободиться от своего костюма, который весил больше пятидесяти килограммов. В машине был и робот — только как его в кузов КамАЗа закинешь?

    — Что там?

    — Полный кузов. Бочки с самодельной взрывчатой смесью на основе удобрений. Газовые баллоны. Может и еще что, мы в сам кузов не лезли, только просветили и убрали инициирующую сеть. Надо сейчас армейских, пусть все это вывозят на полигон и взрывают.

    — Машину нужно оставить, ей эксперты займутся.

    Все посмотрели на взрывотехника, тот кивнул

    — Можно

    — Большая мощность?

    — В Казани услышали бы… — сказал взрывотехник, нервно затягиваясь поднесенной сигаретой — не меньше тонны в тротиловом эквиваленте, а скорее всего — полторы. Серьезно поработали.

    Уж куда серьезнее…

    Подошел местный начальник милиции… тьфу, полиции, все никак это слово не приживалось. Кивнул. Отошли, поздоровались…

    — Что? — спросил Мингазов

    Начальник полиции, полноватый, с короткими, жесткими усами — недовольно покачал головой

    — Башку снесут в Казани за такое…

    Казани — здесь боялись больше, чем Москвы, намного больше. Москва — в дела этой большой и благополучной, полунезависимой республики — почти не лезла.

    — Не снесут. Телевизор смотрел?

    — Какое там…

    — А посмотри. Сейчас такое делается…

    — Что?

    Про то, что рвануло в Чечне — уже знали и не представляли, что может быть еще хуже.

    — Посмотришь, узнаешь. Опознали?

    — Да… — полковник полиции замялся — один из этих… сын главы местной администрации… младший. Он домой вахов привел, сестру младшую в комнате запер, отца связали. Прямо там, в доме бомбу собирали.

    Мингазов ничего не прокомментировал. Это все — было хорошо знакомо. В оперативные действия он тоже не вмешивался, это дело оперов. Только в фильме — следак по месту происшествия как ищейка лазает, улики ищет. В реальности — отыскание и закрепление улик это дело криминалистов, оперативные действия — дело УГРО. Следователь — тут только затем, чтобы лично ознакомиться с местом происшествия, чтобы потом эффективнее вести следствие по делу, эффективнее вести допросы. Есть следователи, которые ж… от кресла оторвать боятся… ну так халтурщиков везде полным-полно.

    — Убили?

    — Да, в машине лежит. Я опознал.

    — Я про главу администрации.

    — А… этого нет. Дома сидит, развязали. Врач у него.

    Мингазов — достал небольшую стальную капсулу, бросил на язык таблетку, немного подождал. Отпустило. Полковник Халиков с сочувствием следил за следаком- он хорошо понимал его чувства. Их мир… патриархальный, который и после падения СССР оставался — разваливался на глазах. В Татарстане, где почитание старших более выражено, чем в остальной России — до недавнего времени просто невозможно было себе представить, что сын привел в дом бандитов и связал отца. А теперь — это было. Они — их дети — в какой-то момент становились как чужие…

    — Соседи навестили?

    — Наверное… — Халиков неодобрительно покачал головой — вы еще на втором месте не были, видно, объединять придется…

    — Что там?

    — Трое, с ружьями — взяли штурмом квартиру, вышибли дверь. Взрыв. Часть фасада обвалилась, уже семь трупов нашли, работают дальше. Там, за углом у дома — тачка, Логан, новая почти. Удмуртские номера, таксишка. Пустая, только сзади — ручка вырвана.

    — Информатора везли… — понимающе кивнул Мингазов

    Если так — то все и понятно. Получили информацию, в милицию… полицию не слили, отправились самостоятельно на реализацию. Скорее всего — в группе были бывшие, а то и действующие сотрудники полиции. В одном месте — сработали чисто… то ли повезло, то ли каким-то образом — заранее узнали. Сели в засаду и расстреляли из всех стволов, как в Чечне. В другом случае — один из вахов активировал детонатор и погибли на месте. Такси — одна из крыш Союза Русского Народа, этой крышей практически все пользуются. И заработок для своих неплохой, и слежку вести можно незаметно и мобильны все, чуть что — все в одно место разом подскочат. В некоторых местах — таксистские информационные службы — тоже работали на Союз, фактически это была параллельная система координации и связи, ничем не хуже полицейской. Теперь — кому бы не принадлежала эта машина — ему ничего не предъявить. Такси — оно такси и есть, разных людей возит. Посулили водиле денег — отвези в Агрыз. Он и поехал. Хозяин не в ответе, водила если что — запросто скажет, что угнали, я не я и лошадь не моя. И попробуй кому чего предъяви…

    А если в целом брать, по большому — то к большой крови идем. Когда то давно Мингазов — закончил исторический, это потом он в следствие пошел — и он все хорошо-хорошо понимал… Когда был татарский национализм, это не так было страшно. Даже когда был чеченский национализм — это не так было страшно. А вот русский национализм — это страшно, это — отрезание всех путей назад. Русские всегда были имперским народом, на них, как на цементе — строилось здание сначала как Империя, потом как Союз. Сами русские — жертвовали ради империи, а мелкие народы — могли себе позволить… на том все и держалось. А теперь — не получается так, русские вместо старших братьев — стали убийцами. Они не относятся к младшим со снисходительностью большого, они теперь пытают и расстреливают. Из фактора стабильности, из решения проблемы — они сами превратились в проблему. И это — путь либо к гражданской войне, либо к геноциду.

    И в том, что происходит — виноваты они. В Чечне русских резали как свиней, здесь, в Казани — их просто втихую считали свиньями и объединялись против каждого русского маленькими, сплоченными группками… не бить и резать, но чтобы всегда помочь своему. И русский терпел — терпел, но потом решил — а какого это хрена? Почему это я — свинья? Вот и получилось, что и у татар, и у чеченцев — кровь такая же красная, и умирают они — точно так же, как и русские.

    Империи не будет, если никто не захочет жертвовать за Империю. Сначала — этот крест несли русские, теперь никто не несет. Вот это вот все покажут по телевизору — и будет Югославия. Гражданская война и несколько окровавленных кусков когда-то единой страны — в конце. Но в Югославии сербов было не так много — а в России русских — больше половины. Значит, может получиться так, что выстроят перед рвом — и из пулеметов посекут. И правильно сделают. Развели заразу — отвечайте. Оскотинились — отвечайте. Благодарности лишились — отвечайте. А ведь в традициях его народа, татар, благодарность — одно из первых мест занимает.

    А если они победят русских — их же собственные дети потом зарежут. Как баранов зарежут. Тут же — променял отца на джамаат… и эти променяют…

    В этот момент старший следователь прокуратуры РТ по особо важным делам Мингазов Абыл Рамилевич понял, что война не просто близко — она рядом, в нескольких днях. Когда утром в машине телевизор смотрел — не понимал, а сейчас, стоя на месте где произошла бойня — отлично понял. Карты брошены, ничего уже не сделаешь. Когда-то — за все приходится расплачиваться, вот и их час пришел…

    — Абыл Рамилевич, с вами все в порядке?

    Рядом с ним стоял его телохранитель, русский. Казанский ОМОНовец по имени Саша. В охрану — все татары старались брать только русских. Своим — уже на грош не доверяли…

    — Все в порядке…

    — Абыл Рамилевич, вы на второе место происшествия съездите? — спросил озабоченно Халиков

    — Чуть попозже.

    Мингазов зашел в дом, из которого выехала машина смерти, набитая взрывчаткой, мельком огляделся — красивый. Явно не просто так строили, как семейное гнездо строили. Солидно — три этажа, первый — как бы полуподвальный, везде кирпич, в два, а то и три кирпича стенная кладка. Кованые оградки, стальная дверь. Цветов почему то нет — обычно бывают. Солидно, солидно…

    Зашел внутрь. Ковры, обстановка, ковры дорогие. Натоптали уже изрядно, потому и он обувь снимать не стал.

    Джафер Алхасов — сидел на первом этаже в роскошном кожаном кресле, рукав на правой руке закатан, лицо белое как мел. Было видно, что человек только что пережил… можно сказать, катастрофу…

    Врачиха — кинулась как коршун

    — Нельзя его допрашивать! Вы что — не видите? Человек в предынфарктном состоянии, а вы!

    Мингазов вдруг понял, что врачиха — тоже русская.

    — Да, да… Конечно.

    Ссутулившись — следак вышел.

    У дверей — оттаптывались несколько полицейских и Халиков

    — Абыл Рамилевич, закрываем его? Ордер будет?

    Да уж… Эти своего не упустят. Понимают — после того, что произошло Алхасову не удержаться, в Кремле[10] никогда не простят, что сын — ваххабит. В должности точно не оставят и оставшиеся — накинутся как свора шакалов на ослабевшего льва. Тот же Халиков — сейчас перед любым из новых попытается выслужиться, а то — и сам на место Алхасова претендовать.

    И какой же мы ко всем чертям народ…

    Следователь — посмотрел на горящего от нетерпения мента

    — Не трогай пока. Пусть похоронит сына. Он — уже наказан…

    И тихо, одними губами добавил

    — Какая теперь разница…


    Удмуртия, Россия
    Ижевск, ул. Пушкинская
    Здание УФСБ по Удмуртской Республике
    Утро 26 июля 2015 года

    Пакет с чем-то крупным внутри — подбросили за ограду рабочего подъезда, относящегося к ведению ХОЗУ ФСБ по УР ночью, видеокамеры, направленные на улицу Пушкинскую ничего не зафиксировали Сказался просчет проектировщиков системы — которых выбрали в соответствии с пресловутым девяносто четвертым федеральным законом за то, что дали минимальную цену. Как потом установили — тот, кто это подбросил, перелез через ограждение стадиона Динамо, вплотную примыкающего к зданию Управления, и перебросил пакет через высокую, кованую ограду прямо во двор ХОЗУ. После чего — тем же путем скрылся.

    Учитывая произошедшее вчера — здание оцепили, улицу Пушкинскую перекрыли, вызвали саперов — которые ехали назад из Агрыза три с лишним часа. Удмуртия — это не Чечня и не Дагестан — и произошедшее вчера вызвало шок, а подброшенный через ограду пакет — панику, суету и дезорганизованность. Несмотря на наличие в республике отлично подготовленных и вооруженных подразделений по борьбе с террором — саперов сразу не нашлось, а потом им пришлось продираться через пробку. Улица Пушкинская — одна из ключевых в Ижевске, она идет параллельно Удмуртской через весь город — и ее перекрытие моментально привело к тому, что встали Удмуртская и Ленина. Неспокойно было и на Воткинском шоссе и на Азина — те, кто мог покидал город. Ползли слухи, стоял вопрос о введении в город частей Национальной гвардии.

    Наконец, саперы прибыли, развернули оборудование. Современный робот с манипулятором, анализатором воздуха выкатился из черного Фольксвагена, бодро покатился вверх по Пушкинской, потом свернул. На всякий случай — все присели за машинами…

    Робот взял пробу воздуха и не обнаружил ни следов взрывчатки, ни работы механизма или присутствия сотового телефона. После чего — с помощью манипулятора пакет осторожно разрезали.

    — Твою мать… — сдавленно произнес капитан ФСБ, управлявший манипулятором.

    В уже запекшейся крови — в пакете лежала отрезанная голова. Мертвые глаза — смотрели на кованую, еще сталинских времен ограду стадиона…


    Хозяина потерянной головы установили быстро — информатор ФСБ, освещал исламистов. Осветил. Ежу понятно: скармливали туфту, может, и даже наверняка он давно своим признался чтобы прощение вымолить. Как только пришла пора карты на стол выкладывать — отрезали голову. Эти — не прощают…

    Один из оперов отдела по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом УФСБ по Удмуртской республике, живший на Пушкинской — сгонял домой и припер в кабинет начальника Управления по Удмуртской республике «игровой» лэптоп с приличным экраном. Компьютер был личным, на служебном такое смотреть было нельзя — на флешке может быть и вирус и троян. В кабинете скопилось немало начальства, как местного, так и прибывшего из Москвы. Кондиционер пока не включили, потому — было не продохнуть.

    — Разрешите, товарищ генерал.

    Генерал Василий Вдовин, недавно назначенный начальник УФСБ по УР махнул рукой: включай, не до устава…

    На экране — промелькнула заставка «восьмого» Windows.

    — Не сотрем? — поинтересовался один из москвичей

    — Навряд ли — ответил другой — они сами хотели, чтобы бы это увидели…

    Появился запрос на открытие флешки, опер ответил «да».

    — Видеофайлы, товарищ генерал…

    — Давай, включай.

    — Какой?

    — Да любой… — с досадой ответил генерал

    Опер включил наугад первый из файлов.

    Раскрылся экран видеопроигрывателя. Появилась комната, голые стены, на заднем фоне — флаг. Черный, с арабской вязью — дальше можно и не рассказывать.

    Молодой человек, лет двадцати… может, чуть больше стоял перед камерой. Когда камеру включили — он перед ней уже стоял, то есть в комнате был не только он, но и как минимум оператор, которого в кадре не было.

    Молодой человек был одет в обычную футболку, на щеках — черная, кустистая щетина, такая бывает когда только волосы начинают расти. Тоненькие усики. Он не выглядел ни террористом, ни экстремистом…вообще, он вызывал жалость.

    — Меня зовут Абдалла, что в переводе значит раб Аллаха… — он чуть замялся и потом продолжил с вызовом — раньше меня звали Николай Проворов.

    — Твою мать… — сдавленно прошептал кто-то.

    — … Несколько дней назад в Ростове на Дону бандами харбиев[11] были убиты правоверные мусульмане, муджихады во главе с военным амиром Абу Идрисом,[12] да пребудут они по правую руку от Аллаха. Никого из них не похоронили должным образом, над их телами надругались. Харбии перешли в наступление на правоверных по всем городам, они залили кровью Шамилькалу,[13] Джохар-галу[14] и другие места и убили там тысячи правоверных. Они питали злобу на них только за то, что они уверовали в Аллаха, Могущественного, Хвалимого и вышли на пути Аллаха против несправедливости и угнетения. За это — харбии и содействующие им мухарибы убили их и надругались над ними.

    Сказано: если кто покусился на вас, то и вы покуситесь на него, подобно тому, как он покусился на вас.[15] Наши акции в Ижевске будут местью за кровь мусульман и предупреждением всем харбиям и властям тагута. Если русисты в течение трех дней не уйдут с территории Исламского эмирата Кавказ и не прекратят оказывать помощь национал-предателям, если тербанды «полиция», «ФСБ», «прокуратура» не прекратят преследовать мусульман — кровь прольется по всей Русне, война придет на пороги ваших домов и пожрет вас, иншалла!

    Мы довели до вас! Вся кровь, которая пролилась и прольется — на вашей вине. Аллаху Акбар! Аллаху Акбар!

    Изображение прервалось.

    — Твою в Бога душу мать… — выругался Вдовин, чувствуя, что теперь кадровые решения по Удмуртии неизбежны. Прохлопали такое… да голову надо снять, мать твою. Со всех, б… оперов дубинноголовых.

    — Проверить по картотеке — приказал один из москвичей, невысокий и худой — справку на стол, бегом.

    Генерал Вдовин отдал приказ глазами — и один из оперов выскочил мухой за дверь.

    — Что скажете, Александр Владимирович?

    Еще один из оперативников ФСБ, прибывших спецрейсом из Москвы, полная противоположность первому — высокий, дородный — потер рукой подбородок. В департаменте он считался знающим — знал языки, хорошо разбирался в ваххабизме, знал Коран и те книжонки, которые читали эти твари. Вероятно, если бы он пришел в мечеть и совершил намаз — на него никто не обратил бы ни малейшего внимания.

    — Непрофессионалы — резюмировал он — надо смотреть дальше, но я полагаю, что это непрофессионалы. Парень не уверен в себе, знак ваххабитов «Аллах Един» он явно только на видео видел. Коран он не знает, арабский явно — тоже. Заставки нет, вообще никакой значит — контактов с чеченцами или с Кавказом у них нет, по крайней мере, активных. Иначе бы мы на них уже вышли агентурными методами. Любители, скорее всего связь с Хизб-ут-Тахрир.

    — Ни хрена себе любители — злобно выругался кто-то — двадцать три трупа. Откуда он взял пояс шахида?

    — Мы столкнулись с чем-то новым. Законсервированные группы, в которые входят в том числе и русские. До поры никак не проявляющие себя, варящиеся в собственном соку. Потом — кто-то приезжает, и эта группа сразу становится смертельно опасной. Там не только этот пацан… есть кто-то еще. Кто-то, кто появился в городе буквально на днях и активировал сеть. Вот с ним — сюда прибыли и пояса шахидов и я боюсь узнать — что еще.

    Невысокий ФСБшник полоснул взглядом Вдовина

    — Не отрабатываете потенциально опасный контингент, Василий Борисович. Что у вас вообще здесь делается?

    — Работаем, профилактируем — привычно начал оправдываться Вдовин — по соответствующим статьям возбуждено сорок одно…

    — А какого же тогда х. а — со злобой перебил ФСБшник из Москвы — у вас здесь доморощенные джихадисты по городу разгуливают? Мало нам кавказцев — шахидов, подавай теперь и русских, твою мать!

    Все вдруг замолчали. Кто-то бежал, сильно топая, по коридору. Шаги приближались.

    — Товарищ генерал! — с порога крикнул ворвавшийся с порога дежурный — на пруду перестрелка, есть жертвы. Автоматный и пистолетный огонь.

    Вдовин побледнел.


    Удмуртия, Россия
    Ижевск, Пляж
    Примерно 11.30 московского времени

    Пляж напротив Ижевского оружейного завода, на другом берегу пруда — считался одним из самых популярных мест низкобюджетного отдыха горожан. Ход на него идет прямо с набережной, через бывший яхт-клуб, теперь превращенный в семейный клуб Дача и спасательную станцию ОСВОДа, почти заброшенную в девяностые, но теперь облагороженную МЧС. Дальше — небольшая стоянка машин, и что-то вроде открытого танцпола, совмещенного с летним кафе. И вот — вы попадаете на пляж. Пляж небольшой, песок довольно грязный, то тут то там — клочками выпирает трава. В самом начале пляжа — стоит высокая спасательная вышка, всегда пустая, над ней поднят черный шар — вода грязная, купаться запрещено. Но это никого не останавливает.

    Далеко не все ездят купаться сюда. За городом есть карьеры, где намного чище и небольшие пруды — но они доступны только тем, у кого есть машина. Остальные — а это, прежде всего дети и подростки на каникулах — доезжают на трамвае до парка Кирова или на велосипедах по набережной, и — здравствуй, свобода…

    Старая, белая Лада — четверка, которую когда выпускал Ижевский автомобильный — у парка Кирова повернула налево, ушла под гору вниз, мимо заводоуправления завода Купол. Проехала дальше, дорога тут шла резко под гору. Потом — повернула, поехала на набережную. Остановилась — на пятачке за спасательной станцией, там, где обычно оставляют автомобили приехавшие на пляж «крутыши». Сейчас автомобилей не было, многие ижевчане парились в офисах, но было очень жарко — и потому на пляже народ был. В основном — женщины и дети…

    Сидевшие в машине люди — достали из-под сидений автоматическое оружие. Они снимали квартиру совсем недалеко, на береговой — и никакой пост, введенный в связи с усилением не смог бы их перехватить.

    Совсем рядом — стояла милицейская «помогайка». Двери открыты, один из сержантов дрых в машине, другой — был неподалеку, лузгал семечки, которые только что отобрал у торгующей здесь старухи. А нехрен торговать без разрешения!

    Ни один, ни другой на остановившуюся машину не обратили внимания. Они все еще не поняли, что началась гражданская война.

    — Берем этих двоих — скомандовал человек за рулем — возьмите автоматы, пройдете весь пляж. Там вас будет ждать лодка. Аллаху Акбар!

    — Аллаху Акбар!

    Двери четверки открылись одновременно. Сержант лениво повернулся, привлеченный необычным звуком и увидел вспышку, вырвавшуюся из ствола обреза. Больше — он ничего не успел увидеть…


    Подбежавший к упавшему полицейскому джихадист — схватил автомат, рванул на себя — он не поддавался из-за ремня. Он рванул еще раз, потом выстрелил — и автомат поддался, он оказался в руках — тяжелый, кургузый. Было смешно и весело. Такое бывает, когда закинешься — но еще веселее, когда закинешься и стреляешь…

    Ха-ха-ха…

    Террорист увидел людей — и дал по ним автоматную очередь…


    Изначально — автомат у них был один на всех, несмотря на расхожее мнение, достать в Ижевске боевой автомат и особенно патроны к нему не так то просто. Теперь — у боевиков было три автомата, а так же ружья и один пистолет.

    Люди на пляже то же не знали, что вчера началась война, хуже того — было немало тех, кто пришел посмотреть на то место, где произошел теракт, посудачить об этом — короче, на пляже было больше людей, чем обычно для буднего дня. Услышав резкие, громкие звуки они не бросились бежать, они удивленно повернулись на них…


    Среди спасателей, которые дежурили в этот день на спасательной станции — был и Виктор Быков. В МЧС — брали только тех, кто служил в армии — но он не просто отслужил в армии, но и прошел Чечню. Среди всех, кто находился в этот день на станции — он был самым опытным. И хотя он не стоял «на стреме» с биноклем, чтобы высматривать, кто заплыл чуть ли не на середину пруда — услышав звуки стрельбы он все понял сразу и правильно…

    Услышав первый же выстрел, он оказался на полу быстрее, чем осознал что происходит. С Чечни в нем было вбито: обстреливают — падай, укройся и только потом разбирайся, что за хреновина происходит. Первый выстрел… он еще думал, что глушитель у кого прогорел. Но тут же последовал второй…

    — Витек!

    Он вскочил на ноги, пригибаясь, проскочил в соседнюю комнату

    — Пригнись!

    Из руки своего неопытного в таких делах напарника, он вырвал бинокль. В их сторону не стреляли — иначе бы он услышал свист пуль.

    — Что там? Видел?

    — Не!

    — Лежи!

    Он перевел бинокль дальше — и увидел, как на пляже падают люди… а кто-то уже бежит. Потом — он увидел подростка, стреляющего из автомата.

    Черт…

    — Звони ментам, звони нашим — пусть объявляют ЧП! Быстро! Твою мать!

    Без оружия — он выскочил из здания спасательной станции, скатился вниз — оно построено на возвышенности, метров пять высотой. Мгновенно сориентировался — увидел полицейскую машину, лежащего у кустов расстрелянного полицейского…

    Бандитов было двое — по крайней мере, он видел двоих. Они шли по пляжу и стреляли в людей…

    Подскочив к милиционеру, он схватился за пояс — есть! Кобура — а в кобуре табельный девятимиллиметровый Грач — оружие, хоть и имеющее нарекания по качеству по сравнению с отработанным за полстолетия Макаровым — но мощное, с емким магазином — в умелых руках вполне серьезное оружие. Он вырвал оружие из кобуры, передернул затвор — так и есть, идиот соблюдал инструкцию, не дослал… какая нахрен инструкция, когда речь о жизни и смерти идет, нету тут инструкций. С пистолетом, он рванул вперед по песку, перепрыгнул через канаву, которую тут промыла вода из прорвавшейся несколько лет трубы. Он отдыхал, и потому на нем были всего лишь тапочки, по песку бежать было скверно, что творилось вокруг… лучше было даже не смотреть, не брать в голову. Оступаясь на песке, он пробежал до бывшей спасательной вышки, решил что хватит, опер руку. Бах, бах! Один из террористов, в белой майке — споткнулся с шага и упал вперед, брызнуло красным — есть! Он перевел огонь на второго… тот как раз перезаряжал полуавтоматическое ружье, услышав выстрел он повернулся — но сделать ничего не успел. Еще три выстрела, один за другим — одна из пуль прошла мимо, две других попали террористы в плечо и в голову, тот опрокинулся на песок. В этот момент — Виктор увидел третьего террориста и… кажется четвертого. Третий — шел по самой кромке воды и косил людей, четвертый… он не был уверен в том, что это террорист — но он кажется… бежал к лестнице, которая вела в парк Кирова… быстро бежал. Он прицелился в третьего террориста… но тут в голове ярко сверкнуло, ослепительно ярко, нестерпимо ярко — и он повалился на песок…


    Все произошло так, как обычно и происходило… На набережной дежурил еще один экипаж ППС, вместо того чтобы патрулировать (хотя и это бы не помогло, помогло бы наличие оружия у граждан) — они паслись около летнего кафе, которое было открыто в защитной зоне пруда, торговало спиртным из-под полы и потому вынуждено было бесплатно кормить доблестных сотрудников сил правопорядка. Услышав стрельбу — к их чести они среагировали быстро и резко: вымелись из кафе, прыгнули в машину, в течение пары минут были на месте. Увидев стреляющего человека — ничтоже сумняшеся открыли по нему огонь из автомата прежде, чем сбежавшие вниз спасатели заорали, что это свой…

    Прямо с оперативного совещания — сотрудники ФСБ рванули на место, благо было совсем недалеко…

    Стадом слонов — старое здание вряд ли когда-то видело такое — пробежав по коридорам, участники совещания выскочили к машинам. С воем сирен развернувшись, ударив две машины граждан, не остановившиеся вовремя — караван машин устремился по Советской, едва не сшибая пешеходов. Свернули на Горького и тут же ушли вправо — на короткий проулок, ведущий к пруду…

    Внизу, на перекрестке у плотины — их встретила машина криминалистов — огромный Форд Транзит. Чуть дальше — был пришвартован взорванный теплоход, там производились следственные действия.

    Головная Тойота резко затормозила

    — Что за хреновина происходит? — заорал как оглашенный Вдовин

    — Товарищ… товарищ генерал, стрельба в районе Купола на пляже… кажется.

    — Где Охотников?

    — Туда… рванули.

    — Перекрывайте набережную, на…!

    Сидевший на заднем сидении второй Тойоты начальник одного из отделов УФСБ, прошедший две спецкомандировки на Кавказ орал в трубку радиотелефона

    — … а мне пох…! Поднимайте всех, кто есть — тяжелых,[16] ОМОН, Соболь, Кречет… кого хочешь, твою мать! Гоните к Куполу! Перекрывайте парк, Береговую, Кирова…


    Ищут любой возможности стать шахидами — только полные идиоты.

    Организатор террора таким не был, более того — он твердо намеревался выжить в этой акции. Именно поэтому — он взял единственный имеющийся у них пистолет — старый, но надежный АПС. От пистолета было гораздо проще избавиться, чем от автомата и со стороны стрельба из него не так видна, как из автомата или ружья.

    Он никогда не задумывался над тем, как он живет и правильно ли то, что он делает, он никогда не задумывался и о смерти. Там, где он начинал убивать, там, где он продолжил убивать — смерть приходила быстро, настолько быстро, что ты не осознавал того, что старая с косой явилась за тобой. Ракета с беспилотника, авиабомба…

    И все.

    Организатор террора был русским, более того — он был русским солдатом. Одним из тех призывников, которых бросили на преступно плохо подготовленный, бестолковый штурм Грозного в новогоднюю ночь девяносто четвертого. Пьяные генералы в штабе решили, что кто первый пройдет к центру города — получит Героя. Расплачиваться за это — пришлось тем пацанам, которые горели в бронетранспортерах, расстреливаемые со всех сторон — многие из них впервые встретились недели две назад и тогда же получили оружие, из которого их никто не учил стрелять.

    Организатору — тогда повезло. Их набили в старенькие БМП и куда-то повезли — не говоря, куда и зачем. Они долго ехали, их укачало, они отравились дымом. А потом — громыхнуло и полыхнуло, он даже не понял, что произошло и что делать. Сидящий рядом старший лейтенант успел открыть люк и выпихнуть его и еще кого-то. А потом — в БМП попал еще один заряд РПГ, усиленный примотанными толовыми шашками. После такого — не выживают…

    Не умея стрелять, не зная, что делать — он рванул туда, откуда меньше всего стреляли и целую ночь бесцельно шлялся по горящему, принимающему обильные человеческие жертвы Грозному. Только наутро — его схватили боевики.

    Озверения тогда особого не было, рабов держать было не принято, что делать с пленными — никто не знал. У него отобрали автомат, из которого он не сделал ни одного выстрела — и отправили в горы, как фонд для обменов…

    Потом он отказался от своей веры и принял ислам.

    Почему он это сделал? Сложно сказать. Он рос без отца, и воспитать его как мужчину было некому. Его призвали в армию — и тот год, который он в ней служил, он не видел ничего кроме унижений и издевательств от дедов. Офицерам на все было плевать — они просто пытались хоть как-то выжить в медленно тонущей в болоте стране. Вокруг происходило что-то непонятное и никто не объяснял им, что происходит. Он видел, как к воротам части подъезжают джипы — и деды выносят цинки с патронами… большую часть денег забирали офицеры, но что-то доставалось и дедам. Их плохо кормили и почти ничему не учили — страна проиграла войну и учить кого-то чему то — было бессмысленно. Потом — их привезли сюда — и бросили на убой.

    Чеченцы были совсем не такими.

    Он видел, что хотя они живут довольно тяжело и бедно — но в то же время в них есть некое единство, они — народ, сражающийся за свое выживание. В них было что-то такое, что давно утратил русский народ — пьяный, слабый, расхристанный и… разъединенный. Да, именно так. Когда чеченца обижали — сбегались вооруженные родственники. Когда обижали русского… он шел и пил на кухне водку.

    Так он принял ислам. Вступил в бандформирование. И даже успел поучаствовать в штурме Грозного, который привел к тому, что русисты как всегда струсили и убрались, оставив Ичкерию свободной…

    Тогда же — он взял себе жену. Русскую. Русские в Чечне были на положении изгоев — но его жену не трогали, потому что он был мусульманином и как чеченцы — поддерживал закон кровной мести. Правда, у него не было родственников — но отомстить ведь могут и соучастники…

    В двухтысячном, когда русисты вторглись снова — он отправил жену с ребенком в Русню как беженцев. Сам — сражался до конца, отступил в Грузию. Потом — из Панкиссии завербовался и уже в две тысячи четвертом оказался в Пакистане. Там, где исподволь, незаметно организовывался, собирал силы, переформировывался разгромленный Талибан.

    За то время, пока он шел по пути джихада — он не стал истинным мусульманином — но он научился искренне ненавидеть и имел собственные мотивы для войны. Он видел, что Запад… и Русня тоже, потому что Русня часть Запада — обязательно проиграет войну. Потому что за ними нет правды. Потому что за ними нет веры.

    Звездным часом для него стала встреча с амиром Айманом аль-Завахири, вторым человеком в Аль-Каиде. Она произошла в одиннадцатом году на племенных территориях. Амир говорил недолго, но каждое его слово он помнил до сих пор. Разве справедливо то, что на севере находятся огромные земли, которые никто не обрабатывает — в то время как здесь правоверные ютятся на крохотных клочках каменистой, неплодородной земли в горах. Даже когда мы одержим победу, и американские харбии уберутся с залитой кровью правоверных земли Афганистана — разве на этом джихад будет закончен? Разве может джихад закончиться до того часа, когда не останется ни клочка земли, на котором не славили бы Аллаха. Разве голодные и угнетенные мусульмане — не имеют права жить на лучшей земле, чем сейчас?

    Это — говорили уже тогда.

    Так он, в числе прочих — вернулся. Вернулся на Родину, которую навсегда отверг в груди. Вернулся, чтобы убивать…

    Его семья осела в Ижевске, небольшом городе, где жили русисты. Он нашел их — хотя сам он жил не в Ижевске и не мог пока приехать…


    Пистолет в последний раз дернулся в руке — и бежавшая женщина, толстая, нескладная, уродливая, выставившая свое уродство напоказ — споткнулась и упала, что-то крича. Из черной дырки в спине потекла кровь. Кричал что-то и ребенок, руку которого она выпустила из своей руки…

    Он навел пистолет на ребенка и нажал на спуск — но выстрела не последовало. Магазин был пуст…

    Значит, на сегодня все. Аллаху Акбар!

    Кричали со всех сторон. Прижимая пистолет так, чтобы его не было видно, он бросился вместе со всеми к узкой лестнице, ведущей с пляжа в парк Кирова. У самой лестницы — бросил пистолет за линию кустарника, где валялись всякие обертки, пустые пивные банки, презервативы и прочий харам…

    Наверху он, хромая — проскочил мимо двух ментов, которые ошалело пытались что-то сделать, сами не зная, что. Побежал дальше. Проскочил зону отдыха парка, побежал дальше. На стоянке зоопарка — его ждал неприметный серебристый седан Хендай. Выезд из города — совсем рядом, перекрыть город не успеют. Сыну и жене — он сказал что делать — да и не тронут их. Никто их не тронет — потому что сын стучит ФСБ, считается агентом…

    Перед тем, как сесть в машину — он бросил сотовый, шарахнул по ему каблуком. Американцы — прекрасно умеют выслеживать людей по сотовому — а в последнее время это хорошо научились делать и русисты. Рисковать не стоит — он знал, куда ехать, где его встретят и укроют…


    На звонок, пришедший на этот аппарат через несколько минут никто не ответил. И на все последующие — тоже…


    Последний из террористов, прошедший весь пляж до конца — поднялся на небольшой взгорок, которым заканчивался пляж, там было что-то вроде бухточки и тут били ключи. Никакой лодки — конечно же не было…

    Выстрелив и убив мужчину — он бросился по крутой тропке в парк, который здесь переходил в глухой лес…


    Бронированный КамАЗ остановился у ограды парка Кирова — и из него один за другим стали выпрыгивать бойцы в черной боевой униформе спецназа, с автоматами и снайперскими винтовками, в шлемах с забралами, выдерживающими попадание пули ТТ. От обычных полицейских бойцы Кречета отличались как волкодав от дворняги — и повадками и снаряжением, всем. В отряде — было целых четыре снайпера, в том числе женщина, майор полиции, мастер спорта по биатлону. Последним — выбрался проводник с собакой.

    Командир спецотряда, подполковник полиции Лобов коротко переговорив по сотовому с начальством, махнул рукой

    — За мной!


    Последний из остающихся в живых террористов — заполошно дыша, бежал по лесной тропинке, ведущей к очистным и к санаторию. Автомат оттягивал руку — но бросать его было нельзя, кажется, там оставались патроны. Граната в кармане больно била по ноге. Куда бежать дальше — он не знал, просто знал, что надо бежать. Харбии — на хвосте.

    И этот тоже — был русским, даже не татарином — русским! Родился в семье, где не было отца. Мать — пила, уволили с работы — спилась совершенно. С детства шлындал по улицам, «подшибал» мелочь у малолеток, калымил на Сенной.[17] Никому он не был нужен… сейчас вообще никто и никому не был нужен. Пока не встретил девчонку… а та его познакомила с правоверными. Потому что и сама была правоверной.

    В исламе — он нашел то, что не находил до этого нигде — ни в школе, ни в церкви. Из церкви его погнали — оборванный, озлобленный, он просто не вписывался. Из школы — он ушел, потому что бил «маменькиных сынков», вымещая свою злобу на весь этот поганый мир, отбирал у них деньги — а родительский комитет в итоге ополчился на него — десяток взрослых на одного пацана. Он слышал про Союз ветеранов, про то как они «гоняют черных» — но у него с детства были друзья из цыган — а вот русские ему ничего хорошего не сделали. Сделали — только правоверные из подпольной ваххабитской ячейки.

    Ислам — нравился ему всем. В исламе — если человеку негде переночевать, он может пойти и переночевать в мечети, и никто ничего ему не скажет. Попробуй-ка, приди, переночуй в православном храме — как тебя оттуда вышибут! В исламе — жертвовать во время праздников надо было не мечети — а бедным. Зарезал на праздник барана — треть отдай бедным. И часть закята, собираемого с мусульман — тоже полагается отдавать бедным. Конечно, не все и не всегда это делали — но как объяснили пацану его новые друзья: есть настоящие мусульмане, а есть ненастоящие — это хуже неверных. Ненастоящие мусульмане — это как раз те, чьи Порши стоят на Азина во время Ураза-Байрам, так что не проехать — и при этом они пьют харам и подчиняются тагуту. Это те, которые отстроили шикарную мечети в центре, за Сенной — но при этом не дают ни рубля тем, кто идет по пути Джихада, не принимают раненых мусульман и не вредят русистам. Они только с виду благочестивые — а на самом деле держат собак, пьют харам и дают деньги в рост. И прикрываются словами… типа «Джихад это что, а вот вы попробуйте реабилитировать хотя бы одного наркомана».

    Наркомания, притеснения, несправедливость — от власти. Правоверные — борются с властью и ведут джихад. Как только правоверные придут к власти, как только все примут ислам — все станет общее, никто не будет ни с кем ссориться, никто не будет ни у кого ничего отбирать. Каждый станет братом каждому.

    Но для того, чтобы так было — надо воевать. Воевать против несправедливости, против власти. Джихад.

    Вот так — русский паренек по имени Вадим и оказался летним днем на пляже с автоматом. Вот так — он оказался в лесу с отрядом спецназа на хвосте…

    На тропинке — он натолкнулся на парня. Коренастый, крепкий, по пояс голый — он шел навстречу, а за ним семенила девчонка.

    — Э, братан, не знаешь, что там…

    Парень осекся. Гулко хохотнула короткая очередь и завизжала девчонка. Вадим рывком схватил ее за руку

    — Как выйти к дороге?!


    Выстрелы — услышали спецназовцы, моментально сменив направление движения, они бежали цепью, как волки, загоняющие дичь. Впереди — хрипела, рвалась с поводка собака, над кронами деревьев — уже грохотал вертолет, в нем — снайперы готовились к бою…


    — Как выйти к дороге?!!!

    Девчонок — он ненавидел, а особенно таких. Светленькая, ухоженная, явно домашняя. Красивая…

    — Тварь!

    Рука описала полукруг, щеку жигануло болью.

    — С…а!

    Он ударил ее стволом автомата, нажал на спуск, но автомат не ответил привычно громкой очередью. Кончились патроны.

    — Тварь! Тварь! Тварь! — девчонка размахивала руками, раз за разом пытаясь достать в слепой ярости того, кто убил ее друга, того, кто в этот момент был для нее воплощение зла.

    Он ударил ее по голове. Затем схватил ее — она оказалась на удивление легкой и потащил за собой. Теряя время — которого у него и так не было.


    Марина — задыхаясь, бежала по тропинке, опережая отряд. Как тогда, на первенстве России по биатлону, на гонке преследования — когда она упала, и врачи потом сказали, что с профессиональным спортом надо завязывать. Нога напоминала о себе и сейчас — но выбора не было…

    Ей все время приходилось что-то доказывать. В СДЮШОР, где она почему то стала белой вороной и ее постоянно шпыняли другие девочки. В отряде — она была одной из немногих женщин — снайперов в милиции. Под Беноем — когда один из бойцов Альфы решил воспользоваться ситуацией. Тогда после разбора полетов между своими командир группы, молодой, наголо бритый майор — отозвал ее в сторону, дал маленький скелетник и сказал — при повторении первому же всадишь в ляжку. Я разрешил…

    Амур лаял где-то позади. Она опередила отряд минимум на триста метров.

    Деревья внезапно кончились — и она едва не свалилась в овраг, который тут остался после того, как начали какую-то дрянь строить — да так и не достроили…вон труба ржавая из земли прет.

    Она вдруг поняла — что опередила и террориста, и что оврага ему не миновать.

    Тяжело дыша, Марина упала на самом краю обрыва. Рывком закинула вперед болтавшуюся на спине накидку, чтобы не было видно лица и рук, принялась устанавливать на позицию заказной, подарочный спортивный Вепрь…


    Деревья канули куда-то, он едва не упал спиной вперед. Грохот винтов вертолета вдруг стал почти невыносимым — Ми-17 показался из-за деревьев, широкая дверь на борту была открыла, луч лазерного прицела был оттуда, ища цель.

    Он рывком подтянул девушку к себе. Полез в карман за гранатой.

    — Аллах Акбар!


    Она прекрасно видела террориста, проблема была в другом. Вертолет — принес с собой сущий кошмар для снайпера: мощные воздушные потоки от винтов и пыль, поднятую пыль и грязь, которой в одно мгновение наполнился воздух. Расстояние было смешным для снайпера, сотня метров — но наличие заложницы делало ситуацию очень неопределенной, а выстрел — сложным, тем более до подхода отряда.

    Тут террорист полез в карман — она это отчетливо видела — и посмотрел на вертолет — при этом, он повернулся так, что был виден его затылок. Марина среагировала мгновенно — тяжелая, в сто семьдесят пять гран пуля пролетела на краю оврага и попала террористу в голову, чуть выше, чем она ожидала. Удар пули был так силен, что расколол весь верх черепа террориста. От головы отлетел кусок — и террорист покатился вниз, увлекая за собой заложницу…


    Привязавшись шнурами к деревьям, двое сотрудников спустились вниз, в овраг. Еще двое — страховали их, держа террориста под прицелом автоматов.

    Один из спецназовцев, в паре метров от трупа вгляделся — и подал условный знак, скрестив руки. Все, дело сделано. Спустившись вниз, они подняли заложницу, один из спецов показал большой палец — жива. Сверху спустили веревку с обвязкой и начали поднимать заложнице наверх, идти она не могла, пришлось тащить…

    — Что как дрова тащите!? — заорал на подчиненных Лобов — осторожнее! И уберите кто-нибудь вертолет к е…ой матери!

    На краю обрыва — надрывалась служебная собака. По лесу подходили ФСБшники и полиция, шли шумно. Спецназовец внизу, ничего не трогая, вгляделся в террориста, выругался про себя.

    — Товарищ подполковник, на вид русский… — растерянно доложил он по рации

    — Поднимайся. Ничего не трогай…


    Удмуртия, Россия
    Металлург, пригород Ижевска, коттеджный поселок
    Ранний вечер 26 июля 2015 года

    Несмотря на то, что в городе много чего не работало: жизнь на заводах едва теплилась… наверное все девяностые и всю первую половину нулевых, Удмуртнефть продали китайцам — Ижевск просто оброс коттеджами. Сначала это были кирпичные, в два — три кирпича коттеджные поселки, в последнюю пару — тройку лет скромными загородными домами начал обзаводиться средний класс, по крайней мере — богатая его часть. Одним из самых престижных направлений считалось Воткинское шоссе — скоростная трасса, переходившая в Удмуртскую, центральную и основную улицу города, поддерживающуюся всегда в хорошем состоянии. Коттеджные поселки, которые строили на этот направлении — в рекламе обязательно указывали, сколько времени занимает дорога на машине до центра города. Сейчас — Воткинское шоссе активно застраивали, здесь же — строили будущее здание Министерства внутренних дел республики — модерновую высотку, не менее шикарную, чем офис Верховного суда за Администрацией города. Но пока — не достроили.

    Коттеджный поселок Металлург считался не слишком престижным, по крайней мере — не сравнить с Биатлоном, поселком на месте бывшей базы биатлонистов, где построились, в том числе первые люди Республики. Когда-то давно — здесь «дикарем» построили три десятка кирпичных коттеджей, потом — изгвазданное тяжелой техникой колхозное поле нарезали по шесть соток работникам Металлургического завода Ижмаш, находящегося через дорогу. Сейчас — Металлургический завод, в конце восьмидесятых оснащенный современным оборудованием для производства дорогущих автомобильных спецсталей для новых моделей Автозавода — стоял мрачным памятником разрухе, жизнь теплилась только в одном из корпусов, который то ли китайцы, то ли вьетнамцы снимали под склад. Те, кто развалил и разграбил завод, вывез все оборудование — почему то решил, что здесь — современный многоэтажный корпус заводоуправления послужит офисным центром, а разграбленные цеха — легко переделают под склады сами арендаторы. Но мародеры просчитались — слишком далеко от города, сюда даже городские автобусы не ходили. И сдать не смогли… правда, ходили разговоры, что есть на территории какие-то… особенно по ночам… и чуть ли не стрельба слышится. А на противоположной стороне дороги как стали жить посытнее — так бывшие работники стали продавать маленькие участки… а кто-то их скупал, менялся, объединял в большие, сносил убогие халабуды и строил приличные коттеджи. Жизнь шла своим, неспешным и несуетным чередом — и конца-края этому — видно не было…

    Коттеджи стояли от самой дороги — и поэтому некоторые владельцы без спроса проделывали ворота в общей ограде и делали себе индивидуальный, никем не контролируемый въезд — выезд с дороги. Так было и у этого коттеджа — на самом деле, большого деревенского дома, приличного размера, но примитивного, без башенок и других архитектурных изысков. Так строят, когда денег не особенно много — но есть земля и хочется жить в настоящем коттедже. Иногда даже — своими руками строят. И земли тут было — всего двенадцать соток, богатые люди так точно не строят.

    Разбор полетов по возвращении из Агрыза перешел в тяжелую, нехорошую пьянку, которая заканчивается потасовкой, а то и стрельбой. Вояж в Агрыз, город на границе Удмуртии и Татарстана, который обладает стратегической важностью и за который никто толком не отвечает — закончился гибелью троих братьев. Не удалось ни убрать машину, ни вывезти тела — значит, вполне можно ждать визита и сюда. Учитывая обстановку — объявлен Вихрь-Антитеррор, машины следующие из города и в город подвергаются сплошному досмотру, хвост из грузовиков отсюда и до поста ГИБДД под горой отлично виден — следовало ждать скорого визита и сюда. А это значило — оружие, особенно нарезное следовало немедленно спрятать, договорится о том, кто и что будет говорить в случае ареста, подготовить алиби. Это надо было делать и Котов, второй стрелок и заместитель командира отряда настаивал на том, чтобы сделать сначала именно это. Но его послали по матушке и завалились пьянствовать — причем что сам Старшой был категорически против пьянок. Однажды он одернул одного из братьев, которого видели на улице пьяным. Пить, как пьют «русские фошизды» — это значит купить водки, запереться у себя дома и ключ спрятать — чтобы пока не протрезвеешь и не вспомнишь, где ключ — даже на улицу чтоб не мог выйти.

    Пили. Вспоминали. Снова пили. Сауна не приносила отдохновения, а водка не приносила забвения — поэтому, продолжали. Никто не знал, что будет дальше, никто не знал, что происходит сейчас в городе — все просто хотели забыть. Никогда. Ничего. Больше. Не помнить.

    — Старшой? — спросил один из братьев, капитан полиции, служивший в ГИБДД.

    — Чего?

    — Почему так, а?

    — Ты чего?

    — Вот почему так, а? Что этим тварям не живется, а?

    — У них спроси.

    — Не… Я их мочить буду

    Мочилу вовремя остановили, не дали выйти из-за стола.

    — Сиди. Выпей еще…

    Налили. Распили еще по одной. Не отпускало.

    — С..и. Где они прокололись, где… — один из братьев чуть не плакал

    — Где-где… — сказал второй, прошедший Чечню — у них уже не спросишь. Так бывает… не все в одни ворота…

    — Надо мстить идти. Мечеть этим с…м сжечь.

    — Э…

    — А ну, хорош! — раскатистый рык командира покрыл ворохнувшийся было шум — с духами разберемся. Но кого у мечети увижу — лично разбираться буду. Мы не шпана подзаборная…

    Неизвестно, к чему бы это пришло, настроение было реально скверное. Но тут — зазвонил телефон. Командир поднял трубку…

    — Нашли. Вышел на нас сам. Едем — сообщил знакомый голос

    — Добро.

    Командир нажал на отбой. Мельком заметил разомкнутый замок на экране мобильного — защита снята, работает СОРМ. Но и это его — не отрезвило, хотя должно было бы.

    — Что?! — спросил один из братьев

    — Ничего. Сиди — разберусь.

    Двое — подобрали в городе Алмаза и повезли его сюда. Про Алмаза — знали очень немногие люди и по трезвой голове — знать о нем было и необязательно вовсе. Но трезвых то голов в этот момент — как раз и не доставало…

    До дачи — добирались проблемно. На Воткинском — пробки, которых тут отродясь не бывало — а теперь есть. Шмонают только так…

    Напротив заводоуправления давно умершего завода — УАЗ-Патриот свернул с дороги, плюхнулся в подсыпанную, немного размытую дождями канавку, перевалился через нее, подкатил к обшарпанному забору. Водитель вышел, поджал засов в нужном месте — что-то звякнуло и ворота открылись. УАЗ въехал внутрь, где его уже ждали…

    — Вылазь! Давай, давай…

    Алмаз… одетый в тонкую ветровку, черные, тренировочные штаны под Адидас, кроссовки — вылез. Его уже ждали — человек семь. Заведенные, на адреналине, водке и горе.

    — Ну… здравствуй, друг любезный… — начал Старшой, который в свое время отмазал этого оборота от тюрьмы…

    Алмаз сделал шаг вперед — и бывший ФСБшник, даже пьяный, смурной и злой, с совсем не соображающей головой вдруг понял, что сейчас произойдет. В глазах агента было то, что бывает в глазах человека, который шел долго, очень долго — и наконец, одолел весь путь до конца и пришел к цели.

    — Аллах Акбар! — торжествующе сказал Алмаз и сунул руку в карман.

    В следующий момент, голова Алмаза взорвалась, исчезла как целое, как моментально исчезает пробитый пулей воздушный шарик. Вместо головы — на его плечах вдруг оказался страшный, обломанный, брызгающий кровью обрубок — и лучший информатор Ижевской группы повалился «под себя» как подкошенный со звуком, с каким мешок зерна падает на асфальт.

    Выстрела никто не слышал.

    — Ложись! — запоздало крикнул старшой — и все растянулись на асфальте. Водитель — бросился за машину и залег.

    И… ничего.

    Только гул крови в ушах да какое-то, на грани слышимости, шипение…

    Старшой поднял голову первым, огляделся.

    Котов — вечно трезвый, умный и злой — стоял на балконе соседнего дома, который он недавно купил в кредит и держал в руках тот самый, полуавтоматический штурмовой Вепрь с самодельным глушителем…

    Старшой начал подниматься

    — Лежать! Не трогать ничего!

    Котов — скрылся на втором, мансардном этаже своей дачи. Через пару минут — он появился уже здесь, с небольшими ножницами и универсальным инструментом. Склонился над трупом террориста, разрезал одежду.

    — Твою мать… Какую резать?


    Еще несколько дней назад — здесь было не припарковаться, гульбанили и в бывшем казино на первом этаже и даже в летнем кафе, которое организовали в массивной бетонной чаше самого стадиона. Гульбанили и в будние дни, что говорить о выходных… Теперь — здесь были только машины ментов… господи, никак не привыкнешь полицейских, которым в этот момент давал про…ться первый замминистра МВД республики и оперативников УФСБ, которые в это время не были «в полях», не трясли агентуру. Увеселительные заведения были закрыты, проезд на эту улицу с одной стороны перекрыл бронетранспортер, с другой — пост ГИБДД. Такие меры безопасности были вызваны тем, что только что поступил анонимный звонок и молодой голос сообщил о предстоящем ночью штурме здания УФСБ. Сейчас — в город уже входили части Национальной гвардии, снайперы заняли позиции на зданиях по Пушкинской, на многоэтажке отеля Парк-Инн на Центральной площади, на зданиях Правительства, Администрации президента и Администрации города. В городе — действовали планы Перехват-333, Вихрь-Антитеррор и Поиск. Решался вопрос о введении комендантского часа — но и без этого молодежи на улицах было немного.

    Как всегда — конюшню запирали только после побега лошади.

    Старший опер отдела по борьбе с экстремизмом и терроризмом Дмитрий Башлыков подрулил к ближайшей стоянке, когда на часах было два часа дня. Только изощренному бюрократу — могло прийти в голову собирать в этот момент оперативное совещание с участием пашущих в полях оперов. Собирать их со всего города, с окрестностей, гнать в центр города. Но увы — оперативную беспомощность завсегда подменяли служебным рвением.

    На своем телефоне он сменил карточку. Как только пришло условное сообщение — а спецы, отвечавшие за этот сектор всегда предупреждали своих — он сразу поставил СИМку, купленную у кавказцев на рынке. Не все разговоры — стоило слышать начальству.

    Совещание планировали в актовом зале Министерства внутренних дел, он распложен совсем рядом, буквально в здании пристроенном к зданию ФСБ. На входе — нацгвардейцы, в бронежилетах, с автоматами, собака. Улица перекрыта, машины со стоянки перед зданием, которая была маленькая, но очень престижная, тут даже министр парковался — убрали.

    В зале — аншлаг как на десятое ноября.[18] Менты, ФСБшники — пробираются на свои места, приглушенный шум разговоров, шарканье ног. В президиуме — начальник службы, министр внутренних дел, кто-то из правительства, остальные — похоже москвичи. Все полны собственной значимости, осознания важности и нужности происходящего. Своего места здесь, на которое никто не смеет покуситься. Спектакль должен быть разыгран до конца — с грозными словами, с насупленными бровями, с выступлениями с мест, с раздачей ценных указаний и киванием в знак того, что поняли, осознали, готовы выполнить, рвемся в бой. Иногда — Башлыкову хотелось на таких вот коллективных камланиях — встать и заорать во всю глотку — просто чтобы убедиться, что он еще в своем уме. Конечно, выгонят… да и хрен с ним.

    Он сел на свободное место… неудобное то и дело надо будет вставать, чтобы пропустить кого-то. Потом — на свое место пошел начальник наружки, пришлось встать. Потом — прошел еще кто-то. Сел — встал. Сел-встал.

    Ванька — встанька. Твою мать.

    Немного потряхивало. Хотелось, несмотря на жару — купить в ларьке самой дурной водки и дерябнуть прямо из горла.

    Он пошевелился, отыскивая на более комфортную позу для сидения — и вдруг понял, что в кармане у него звонит привычно поставленный на минимальную громкость телефон.

    Этот номер не знал никто.

    Он осторожно вытащил трубку

    — Алло.

    — Живой?

    Черт…

    — Что надо? Я занят.

    — Приезжай.

    — Я сказал — я занят.

    — К нам наведались.

    За шиворот — как кусок льда сунули. После того, что он видел на пляже — он понимал, что прежним уже никогда не станет.

    — Ты где?

    Видимо, совещание уже началось, из президиума недовольно посмотрели в сторону стоящего, разговаривающего по телефону и нарушающего сценарий офицера — и со всех сторон моментально отреагировали, на него зашикали, а кто-то больно пихнул в бок.

    — Сядь! — громкое, начальственное шипение сзади.

    — Я сейчас буду!

    По ногам — Башлыков принялся выбираться из зала. Пока что — он был здоров…


    Свою подержанную Оптиму, приобретенную по случаю — он едва не загнал. У нового здания ГИБДД на Воткинском шоссе — за лихачом, охренев от такой наглости погнались гайцы[19] — но увидев ксиву с мечом отстали…

    Башлыкова встретили на въезде — хмурые, злые. Проводили до места. Он выскочил из машины — сразу бросилась в глазах уже подсохшее темное с белесыми брызгами пятно на асфальте. Он знал, что это может быть такое.

    — Что?!

    Старшой, который и привел Башлыкова в органы, хмурый, злой, совсем трезвый — поманил пальцем, толкнул широкую пятую дверь Патриота.

    — Глянь!

    Башлыков глянул… хапнул воздуха, но ему от этого стало только еще хуже. Он уже вторые сутки жил впроголодь, на шоколаде, пирожках, Ред Булле[20] — так что теперь все это рванулось вверх по пищеводу со скоростью локомотива — и он едва успел отвернуться…

    — На, держи. — Старшой не сказал ни слова, молча протянул платок.

    Господи…

    — Кто это?

    — Агент наш. Подорваться решил здесь, гнида.

    — Это его инфа была?

    — Да, его…

    Мутило. Он едва стоял на ногах.

    — Надо саперов вызывать Спецвзвод.

    — Уже обезвредили. К свиньям собачьим саперов. Слышал про Дикую охоту?

    — Чего?

    — Дикая охота. Они на нас ее затеяли. Неплохо бы и на них… короче, по городу мы не проедем. Одни. Но с твоей ксивой — запросто.

    — Нет…

    — Сдриснул?

    — Вы что, охренели? Надо следствие вызывать, надо…

    — Надо идти по следу. Сейчас. Может, они не все разбежались, кого колонем на горячем. В городе может быть несколько ячеек, этот урод давно выжидал.

    — На пляже людей постреляли — вдруг сказал Башлыков — крови — море.

    — Тем более. Хочешь помочь — помогай. Нет…

    Что если «Нет» — Старшой не сказал. И без этого было страшно.

    — Решай прямо сейчас, Дима. С людьми ты или с говном. По-хорошему уже не будет, кончились играшки. Нас без ножа режут.

    Диме было страшно. Очень. Привычная ксива, удостоверение сотрудника ФСБ, гарантия безнаказанности — в этих раскладах уже не играла. Он мог творить все что угодно, но в рамках правил. Не закона — правил! Одно из правил — против своих не играть. Нарушил — проблемы твои. Но и жить так дальше… нельзя.

    — С вами.

    — Уверен?

    — Что собираешься делать? — ушел от ответа опер

    — Наведаемся к этому уроду домой. И посмотрим, что там к чему. Нам твоя тачка и ксива нужна. С ней — пройдем. А этого урода надо вывезти, в лесу закопать. Собаке — собачья смерть.


    Удмуртия, Россия
    Ижевск
    Татар-базар, коттеджный поселок
    Вечер 26 июля 2015 года

    Машины — остановились на крутом спуске, на съезде к вокзалу, крутой спуск вниз. Это не было коттеджным поселком в обычном его понимании — шикарные коттеджи с кирпичными заборами чередовались здесь с совершеннейшими, неопределенно-темного цвета убогими строениям времен соцреализма — этих уродцев еще не успели снести, чтобы построить на их месте коттедж. Богатые люди — покупали здесь сразу несколько смежных участков, объединяли. Были здесь примечательные дома, например в японском стиле, с японским садом камней — как игрушка. И тут же — разбитая вдрызг дорога. Это общее, не чье-то конкретно. Улицы вообще здесь были скверные — некоторые заканчивались тупиками, резкими подъемами вверх, по которым обычная машина могла и не пройти.

    — Стоп — приказал Котов, достал телефон, набрал номер Старшого — на месте.

    — Мы тоже. Ровно — начинаем…

    — Добро.

    Котов посмотрел на часы — без пяти по местному…

    — Может, ближе подъедем?

    — Поучи батьку детей делать. Пять минут — готовность. Вперед не лезть — смотрите фланги и тыл…

    Мысли мчались в голове, подобно стронутому с месту грозой конскому табуну. Вот нахрена они это — слить информацию в ФСБ и все. Но с другой стороны — ФСБ запросто дров наломает. А что если там их информатор сидит? Ведь не просто же так Ижевск целью выбрали.

    А что если там — целый джаммат с РПГшками сидит? В хлам ведь раскатают. Сначала их, потом на вокзал рванут. Поездов вроде под вечер нет, московский давно ушел — но все равно народ найдется. Вот тебе и резонансный захват заложников, мать твою…

    — Время… — напомнил один из бойцов

    — Маски надеть. Пошли.

    Короткой цепочкой, один за другим — они пробежали по дороге, к коттеджу, не большому, но и не маленькому… скорее не коттеджу, а дому такому… добротному. По другой улице — заходила другая группа, чтобы зайти с другой улицы, с тыла, не дать им уйти…

    Башлыков — уже решил постучать, Котов перехватил руку

    — О…л?

    Хлопок из ружья с глушителем вблизи бы довольно громким, многим громче, чем ожидаешь от глушителя — но совершенно не похожим на выстрел. Заряд картечи проделал дыру, во дворе — в ярости зашлась собака. Котов бросился вперед — на нем был бронежилет, не пожалел на него денег — и вот, приходилось. Собаку — кавказца — он снес двумя выстрелами, даже не визгнула. Бегом, бегом… из окна гранату выбросить — да запросто… все тут во дворе и полягут. Дверь — но она оказалась не заперта. Жаль, фонарь на ружье не включить, придется так переть… надо будет потом кронштейн. Еще дверь, пинок…

    — Кто вы…

    Законы боя диктуют своё — женщина получает удар в лицо, падает, Котов падает на нее, выпустив ружье. Главное — контролировать руки, у нее может быть пояс шахида.

    Это старшой научил, он с шахидами не в теории имел дело, а на практике — пока не вышибли за то, что командиру отказался долю от боевых отстегивать. В дом прорвались… остальное сделают уже другие. Женщина что-то воет…


    — Это что такое, с…а?

    Женщина — лет сорока, даже побольше — смотрит исподлобья. В руках у Старшого — упаковки от мобильных телефонов.

    — Тебе на кой х… восемь мобил, а? Отвечай, тварь!

    Женщина молчит.

    — А откуда у тебя там швейная машинка, обрезки ткани… да не простой ткани. Ты что, тварь, не понимаешь, о чем я?

    — Старшой!

    Из кухни — выходит один из бойцов. Тема, десятник, прошел Кавказ. Старший сержант. Был…

    — На кухне жрачки полно. Как минимум на троих взрослых мужиков. Баранина, все такое. Чеченские блюда.

    — Где ваш сын? — спрашивает Башлыков

    Женщина что-то отвечает на незнакомом языке.

    — Что?

    — Это на чеченском. Пожелание доброго здоровья…

    — Все чисто! — спускаясь с мансардного этажа, говорит еще один боец — два ноута, оба забрал. Вон, глянь, что я нашел такое…

    Командир берет в руки сигаретную пачку.

    — Таджикистон….

    — Не трогай. Дай сюда… — в Башлыкове просыпается опер

    — Бери… Все равно он смылся уже. Ищи ветра в поле, сюда он не вернется.

    Старшой — спрашивает женщину на чеченском, та отвечает, коротко и резко.

    — Ладно. Тема, иди, подгони машину. До Кенского леса прокатимся…


    — Везут!

    Новенький УАЗ-Патриот притормозил возле разрытой ямы, следом за ним ехала покрытая пылью по самую крышу КИА.

    — Никого не видели?

    Двоих бойцов оставили у ямы — оставлять ее без присмотра незарытую нельзя

    — Никак нет

    Скворец, он же Старшой подошел к задней дверце внедорожника, открыл ее и вытащил женщину. Ударом ножа разрезал липкую ленту на лодыжках и запястьях. Рывком схватив за руку, поволок по земле к свежевыкопанной яме.

    — Ну? Глянь! Этого ты хотела, тварина!? Этого!?

    Женщина завыла. Этот вой рождался из самого центра его существа, сначала он был низким и не громким, но потом — возрос почти до визга. Взмахнув руками, она бросилась на Скворца — но тот отбросил ее в яму.

    — Не-е-е-е-на-а-а-ави-и-и-и-жу-у-у-у… — женщина выла и скребла землю руками.

    — Что же ты по-русски то, а, с…а?

    Внезапно — Старшой протянул руку, схватил женщину и одним рывком выдернул ее из ямы. Навалился сверху, прижал к земле. Женщина не дышала — хрипела и лязгала зубами как в эпилептическом припадке

    — Не-е-е-е-на-а-а-ави-и-и-и-жу-у-у-у…

    — Ненавидишь, тварь? А я то вас как ненавижу! Вы, падлы, твари немытые, на мою землю пришли, здесь права качаете, русских убиваете, сами подохнуть готовы, только бы нас перебить. Но я, с…, пока жив…я вас зубами рвать буду, поняла, тварина, зубами, я все ваше семя под корень выведу. Вы десять убьете, а я сто убью, вы сто убьете, а я тысячу. Поняла, тварина, не будет по твоему, поняла, тварина…не жить вам здесь…

    — Не-е-е-е-на-а-а-ави-и-и-и-жу-у-у-у… агхр…

    Котов обхватил командира сзади, рванул со всей силы.

    — Будет, б… будет. Будет, ну! Руки отпусти, руки…

    Вдвоем — обезумевшего командира удалось оторвать от матери террориста

    — Будет, будет… Серый, возьми его.

    В свете фар — Котов подошел к женщине. Сидящей на краю ямы, куда сбросили ее сына. Который в свою очередь был террористом и напялил на себя пояс шахида, чтобы убить как можно русских людей.

    — Что же вы делаете, б… — негромко сказал он — что вам, тварям, не живется? Какого… вы сюда приехали? Что вам у себя не жилось? Что же вы жить то не хотите, мрази? Мужа закопали, старший в банде, так ты младшего, гадина шахидом сделать решила? Что же ты за мать то такая, змеина подколодная…

    — Мужа закопали. Копалка не выросла… он тебе голову отрежет… придет время. Кто его убил? — вдруг спросила женщина, хрипя от передавленного горла

    — Я — ответил Котов

    — Чтобы у тебя дети как кутята в ведре с водой подохли… Чтобы тебе смерти не нашлось…

    — Не беспокойся, найдется. Только я сначала твое все кубло перетоплю. Пока жив буду — рвать буду, пока за каждого, кого вчера, сегодня… по десятку не изведу, не уймусь. Весь народ в могилу сведу, чтобы мстить было некому. Джихад хотите — так будет вам гадам, джихад… Что же тебе и выродку твоему не жилось, что же вы убивать то нас пошли?

    Котов говорит спокойно — но от этого еще страшнее.

    — Не понять тебе этого. Не понять…

    Женщина вдруг бросилась на него — но Котов был начеку.

    — Ы-ы-ы… Как же вы не понимаете! Как же вы не понимаете?! Почему вы не понимаете? Почему они борются? Почему они с вами борются? Почему они не прекращают? Почему они не прекращают? Почему они не прекращают?!!! Почему они умирают!? Почему они умирают, шайтаны вы…чтобы вашим матерям так же…

    Очередной бросок — и снова мимо. Котов ногой спихнул женщину в яму, она уже не пыталась выбраться — а просто тряслась на груди убитого сына

    — Почему они умирают… почему они умирают… почему лучшие умирают… почему лучшие умирают…

    Котов — сделал несколько шагов, как слепой наткнулся на капот машины. С силой шарахнул по нему кулаком, так что до крови. Капот промялся под кулаком…

    — с…а, с…а, с…а… — как заведенный нудно бубнил он и бил кулаком по капоту, чтобы прийти в себя от боли…

    — Будет… Будет…

    — Старшой…

    Скворец хлопнул его по плечу

    — Засиделись мы тут, пора по сто грамм и на нары. Кончишь ее?

    Котов ошалело посмотрел на Старшего.

    — Не…

    — Сам видишь, тварь какая.

    — Не… Я с бабами воевать не подписывался… не… не подписывался, не…

    Скворец подошел к ближнему бойцу, взял у него ружье, подошел к яме. Оглушительно бабахнул выстрел, вой и причитания оборвались.

    — Серый, Лузга, закопайте… — почти обычным голосом сказал он, возвращая ружье.

    — Есть. Есть.

    Двое принялись забрасывать яму в безжалостном свете фар.

    — Что же ты, брат? Этого — кончил и не поморщился. Он ведь меньше был виноват, чем тварина эта, тому мозги промыли, а эта…

    — Закурить дай.

    — Ты же не куришь.

    — Дай…

    Скворец достал пачку Винстона, задумчиво тряхнул

    — Бросать надо. Да все равно своей смертью не помрем.

    Котов неумело принял губами сигарету. Поджег, втянул дым, закашлялся и выронил сигарету изо рта. Затоптал.

    — Эх, ты… слабак.

    — Не… Не прав ты, Старшой. Нельзя…

    — Что — нельзя?

    — Так — нельзя. Так мы как они сделаемся. Я ублюдка кончил, потому что знал, какая гнида. Если бы я не выстрелил, всех бы — в куски, понимаешь? Всех.

    — А так бы — не выстрелил?

    Котов помолчал какое-то время.

    — Не знаю, Старшой.

    — А я знаю — командир заговорил тихо и строго — я тебе одну историю расскажу, может и поймешь. Давно это было. Я тогда срочку ломал, молодой, б… В поле ветер, в ж… дым. В Чечню мы с севера заходили…

    Командир и сам прикурил. Прополоскал рот дымком, затем продолжил говорить

    — Там сельцо было… не сказать что богатое, но у дороги. И речка — через него. Поступил приказ зачистку делать. Зашли в адрес… мужиков нет… понятно, где все. Баба да детишек целый выводок. Волком смотрят. Парнишка у нас один был… тоже срочник. Он в подвал, полез… А там…

    Командир снова затянулся

    — Дети там… Пацаны и девчонка одна… не знаю, как там оказалась. Короче… баба эта рабов держала, зиндан у нее был. Не сама, конечно, просто перевалочная база. Для похищенных, наверное. Как только она бэтры наши увидела, так она задвижку отворила, которая с реки на водоводе и… И все…

    Помолчали

    — И что? — наконец, спросил Котов.

    Что-то… Парнишка этот… фамилию забыл, Серегой вроде звали. Он из подвала вылез, молча. И эту тварь со всем ее кублом… одной очередью. Пятнадцать лет ему потом дали… пожалели. Не знаю, где сейчас. Девчоночка та… беленькая, молодая совсем, в платьишке… в гарем похитили твари. Мы потом мстили за них… пленных не брали. Срочняки, а понимали. Не служил ты там брат, поэтому и не поймешь…

    — Если хочешь, из десятки уйду — сказал Котов.

    Скворец посмотрел на снайпера.

    — Уйду… Ты брат мне. И пацанам этим теперь — что второй папа, жизнь подарил. Мы в ответе за тех, кого приручили — не слыхал, что ли?

    — Слыхал.

    — Вот и заткнись. Уйду…

    Скворец глянул на зарытую яму, смял пальцами окурок. Затем — аккуратно подобрал и окурок Котова.

    — Надо дом как следует обшмонать. Мы что-то упустили…

    — Я… надо компьютеры вскрыть… — Башлыкова потряхивает, но он пытается не подать вида — там может быть… информация.

    Скворец и Башлыков смотрят друг другу в глаза. ФСБшнику деваться уже некуда… кровью повязанный. Что же за жизнь то такая пошла… скотская…

    — Добро. До города дойдем, там — свободен. Что найдем — отзвоним. И еще… Если тревога — просто звякни мне на мобилу. Два звонка и отбой. Потом какой другой номер набери… чтобы незаметно. Понял?

    — Понял.


    Кто-то торкнулся в дверь, в голос выругался матом, застучал кулаком… точнее даже забарабанил. Котов выругался, закрыл ноутбук, сунул его под стол. Он боролся с экстремизмом, в том числе в Интернете, и взламывать пароли, тем более несложные, стандартные — мог и без криминалистов. Глянул на часы — два ночи…

    Надо открывать…

    За дверью был Сбоев… невысокий, с хитрым лицом пройдохи… тот еще липач. По десятку дел в месяц, причем реальных сроков — раз-два и обчелся. Но это уже никого не колышет, дело есть — есть. Расследовано, закрыто? Расследовано, закрыто. А то что на выходе пшик — так кому какая разница. Не е… как говорится. Он мечтал о переводе в Москву и потому — рвал когти.

    — Ты чо?

    — Не спится…

    — Начальство всех, кого может, собирает. Аврал! Чо заперся?

    — Щас, иду…


    Внизу, в холле — раздавали автоматы, спешно облачались в бронежилеты. Было двое из москвичей.

    — Вот еще, товарищ Песков. Из террора.

    Москвич коротко глянул

    — Одевайся. Броник, автомат, один бэка. На стрельбище давно был?

    — Давно.

    — Хрен с ним, в оцеплении постоишь. Что за хрень, целое здание — и никого не найдешь.

    Башлыков хотел огрызнуться — мол все вторые сутки на ногах. Но не стал…

    — Да не так…

    Москвич показал, как правильно надо надевать бронежилет.

    — А что произошло?

    — Раскололи сотовые. У этого ублюдка сотовый оказался, он его не уничтожил. Удалось «историю» расшифровать, кажется, вышли на лежку террористов. Может, пустышка, а может и козырей потянем.

    Москвич злобно выругался

    — А где лежка то?

    Москвич глянул подозрительно.

    — А тебе чего?

    — Может, адрес знакомый. Я же по этому направлению работаю.

    — Татар…

    — Татар-базар?

    — Точно. Десятая улица… Что там?

    — Частная застройка. Нет, на десятой ничего не помню…

    — Давай, в темпе…


    Тронулись — тремя машинами, по ночному городу шли ходко. Без сирен.

    У Сенной — Башлыков достал телефон, набрал номер… не дай Бог ошибиться. Один звонок, другой. Сброс. Еще один… наугад. Сонный голос, незнакомый…

    — На ночь не жди. Я работаю.

    Башлыков снова нажал на отбой, прежде чем на той стороне — кто-то ответил.

    — Тебе же вроде не перед кем отчитываться? — подмигнул Сбоев

    — Уже есть перед кем…


    Примерно в два тридцать сотрудники ФСБ прибыли на Татар-базар и едва ли не полчаса искали нужный дом. Когда они ворвались в него — там уже никого не было…


    Ночью Удмуртская была полупустой: любителей погонять на японском мотаке как ветром сдуло. Пробирались в основном дворами, благо знали их, а все дворы перекрыть было невозможно. Поставили машины. Надо было сменить — но возможности не было. Ночь не принесла облегчения, было душно как перед грозой. Где-то на горизонте — сверкало…

    В Миндале на Удмуртской 212, круглосуточном элитном магазине — закупились жрачкой, банками Ред Булл, от которых жгло в желудке, парой пузырей… не с водкой, а с лимонным тоником Швеппс… хорошо голову освежает. С этим со всем — завалились на конспиративную квартиру, она была совсем рядом, от нее можно было проскочить на Удмуртскую, Карла Маркса, дворами на Пушкинскую и на Ленина — основные улицы города. Хорошая квартира, в общем…

    Завалились спать. Сил — не было совсем.

    Утром, в девять — раздался стук. Кто проснулся, кто нет — реально устали…

    — По Куршевелю[21] жить не получается… — выругался Котов, доставая ружье

    Скворец — тяжело протопал в прихожую, лязгнул замком.

    — Э, ты чего…

    — Башлыков…

    — А если нет?

    — Тогда хоть отдохнем в изоляторе по-человечески. Благо до Базисной тут недалеко.

    Но это и в самом деле был Башлыков. Смурной, в каком-то спортивном костюме, с ноутом подмышкой. Под глазами мешки как у подгулявшей бабы.

    — Смотались…

    Скворец кивнул

    — Ну, заходи, что ли… Только тихо, не топай как слон…

    Башлыков не разуваясь — никто не разувался, если что бежать проще — прошел на небольшую кухоньку. В окне — серая громада дома напротив, утро. Ранее летнее утро две тысячи пятнадцатого года…

    — Что нашли?

    — Ни хрена толкового.

    — Я кое-что нашел. Вскрыл почту. Куча писем, в одном фотография…

    — Покажи…

    В тесную кухню протиснулся Котов с мокрой головой и банкой Ред Булла. Протянул руку, открыл окно.

    — Что тут у вас. О…

    На экране ноутбука была фотография.

    — Знаешь, где это?

    — Как не знать. Уфа, автовокзал. На заднем плане река Белая где Чапай утонул. Тут многие на память снимаются, панорама — во!

    — Туда автобус из Ижевска ходит?

    — И туда и оттуда.

    — Башкирия значит.

    — Туда лучше не соваться — сказал Башлыков

    — Почему?

    — Чревато. Как и к татарам.

    — Уже сунулись…


    Башкортостан, Россия
    Автовокзал
    27 июля 2015 года

    Дорога из Ижевска на Уфу кружная, прямой нет — идет через Пермский край, через Чайковский — город у плотины, где родился и жил великий русский композитор. Потом — она петляет по городам и весям, идет через Пермский край, через заброшенные, пришедшие в запустение русские поселки, через лес и через небольшие городки, идет мимо места, где приземлились первые собаки, побывавшие в Космосе, идет дальше. Потом — она идет уже по Башкирии с ее бескрайними просторами и плакатами, а то и обелисками с высказываниями отца нации Муртазы Губайдулловича Рахимова. Сам Муртаза Губайдуллович давно уже не президент — но разрушить в данном случае намного сложнее чем построить — и они по-прежнему стоят, указывая башкирам путь в светлое будущее. Башкирия от Пермского края отличается лесостепями в отличие от глухих русских лесов, хорошими дорогами более ухоженными населенными пунктами. Здесь уже почти все — из кирпича, из добротного красного кирпича — в то время как в Пермском крае многие дома бревенчатые и обшиты потемневшим от времени тесом. Почему так — никто не знает…

    Взяв с собой двоих — наиболее сообразительных — Скворец рванул в Уфу. Никого не предупреждая… он имел связи среди русских организаций там, каждое действие вызывает противодействие и в Уфе русские организации были и в немалом количестве… когда слышишь на улице, как будут резать русских — только дурак будет сидеть на попе ровно и ждать этого. Потому люди были… а Скворец торопился, потому что знал: одно из двух. Либо точно такой же теракт произойдет в Уфе. Либо — организатор террора уйдет через Уфу, потом, наверное, через Казахстан и — ищи-свищи.

    Ни то ни другое Скворца не устраивало.

    Сидя в неприятно пахнущем искусственной кожей кресле китайского туристического автобуса, Скворец мрачно размышлял. Он не был наивным и мог кое-что оценить и сделать выводы. Он ненавидел в душе государство, ненавидел россиянскую власть, слабую, глупую, продажную, сиюминутную, равнодушную — и не понимал, почему на Центральном совете было принято решение не вступать в конфликт с властями, решать свои задачи, собирать силы, обучать людей, копить оружие — и при этом поддерживать государственность до тех пор, пока это возможно. Он бы счел это предательством — если бы не знал тех людей, которые приняли это решение. Предателями они не были, они не раз стояли за Россию и за русских с оружием в руках, они принимали летевшие в Россию пули — и тем самым они отличались от досужих «интернет-мыслителей», которым что водка, что пулемет — все одно с ног валит. Тем удивительнее было решение, которое приняли после долгих споров и с минимальным перевесом. Но — приняли.

    А вот теперь — он понял. До селезенки проняло!

    Дело в том, что среди нас — есть чужие. На самом деле чужие, они выглядят как мы, они могут говорить на нашем языке — но они совсем не такие как мы. Они среди нас и сколько их — неизвестно никому. Пока есть государство, пока есть хоть какой-то порядок — мы можем их останавливать. Но не будет государства — и они перекрасятся, выползут из всех щелей. Они ждут хотя бы минутной, хотя бы секундной нашей слабости — чтобы наброситься, напасть, отнять все что у нас есть. Они тоже хотят революции — чтобы сильные но глупые урусы в очередной раз перегрызлись из-за какой-то, никому не ведомой правды. А для них правда только в одном — есть свои, и есть чужие. И все. Больше — нет ничего.

    Наверное, поэтому на Совете — был такой раскол. Те, кто из центра России выступал за свержение государства и основание своего, подлинно русского. Те, кто с Юга, с Кавказа, с национальных республик — выступали за поддержание текущей государственности столько, сколько возможно. Они просто знали, что новое государство, русское, советское, неважно какое — основать нам не дадут. Пойдут со всех сторон — а в спину ударят эти. И — все…


    На въезде в Уфу стоял бронетранспортер, усиливая пост ГИБДД. Солдаты Национальной Гвардии вместе с ГИБДДшниками — шмонали машины. Причем не так, как это делают…скажем на ижевских постах ДПС и даже на въезде в Татарстан. Шмонали конкретно — как на Кавказе, в неспокойных кавказских республиках. Одно это — говорило о ситуации лучше, чем все успокаивающие заверения. Зная о том, что здесь такое — они поехали без оружия, оружие, в числе прочего — отправили сюда сборным грузом, Грузовозофф-ым.

    После получаса стояния в искусственной пробке, проверки документов — автобус снова тронулся. Покатились в окнах индустриальные пейзажи, ректификационные колонны, железнодорожные пути с разноцветными цистернами, высокий забор, который теперь прикрывал нефтеперерабатывающий от обстрела трассерами с дороги (что уже было). Дорога начала резко вихлять, они ехали по типично индустриальному пригороду, у дороги были двухэтажные, покрытые потемневшим от времени тесом дома на четыре семьи, у них сушилось белье, играли дети, стояли старые, иногда полуразобранные легковушки еще советского периода и современные газели, на которых местные подрабатывали в грузотакси. Дорога шла в гору, они взбирались на холм, на один из тех холмов, на которых стояла Уфа, они были еще круче, чем в Ижевске. По правую руку — можно было различить неторопливо текущую реку Белая…

    Потом — автобус свернул, покатился вниз и еще раз повернул. На склоне — стояло здание эпохи советского конструктивизма, с большой площадью остекления и пятиэтажной высоткой, словно воткнутой сверху и выглядящей как рычаг переключения передач. Это и был уфимский Северный автовокзал, за ним — было троллейбусное кольцо, троллейбусы здесь еще ходили…

    Автобус остановился. Пассажиры потянулись на выход. Было жарко, душно — в основном после долгого пути все тянулись к ларькам с мороженым и водой. Тут же — были и водители такси, пристававшие ко всем подряд…

    Скворец достал телефон, набрал короткий номер, который помнил наизусть. Голос электронной дамочки сообщил его, что он может оставить сообщение.

    Приплыли.

    В принципе — Башлыкову он и не верил, потому что знал — что такое сейчас друзья в органах. Это в его время — слово друг еще что-то значило, когда развалился СССР — органы развалились не сразу. Сначала не было денег — совсем, и оставались только фанатики, державшиеся и друг за друга и за работу. Но таких становилось все меньше- а остающиеся разочаровывались все больше. Потом — денег начало становиться все больше и больше, сначала неофициально, потом и официально. И в органы — хлынули те, кто шел сюда с конкретной целью: заработать. С этого момента — распад стал уже необратим…

    Но ничего. У него — и свои знакомые здесь есть.

    — Сказал, не надо такси… — отмахнулся он, смахнув руку. Пристававший таксист был особенно наглым.

    Таксист не отставал.

    — За двести в любую точку города — выкрикнул привычную белиберду и вполголоса добавил — от Башлыкова привет. Идите за мной…

    Мимо неторопливо грузящихся автобусов, по запруженным людьми лестницам — они поднялись наверх. Один пролет, другой… Вышли на улицу… было не столько жарко, сколько душно. Скворец был здесь не раз — но такой погоды не припомнил…

    — Вон, машина моя…

    Скворец глянул на приткнувшийся «под знаком» БМВ, не последнего года, но приличный, потом перевел взгляд на фургон Фольксваген с высоким и длинным кузовом, приближающийся со стороны стоянки троллейбусов — и сразу все понял. Но сделать ничего не успел, они уже были со всех сторон и явно — это было не первое их задержание. Он обернулся… увидел двоих мужиков, одинакового примерно роста, держащих пистолеты — пулеметы… они не смотрели ему в глаза, они смотрели ему в район живота, в геометрический центр цели и стояли так, что куда не рванись — очередь перепилит. Приехали… Потом — в бок уткнулся пистолет и чей-то голос произнес.

    — Шагай к машине…

    В машине — том самом Фольксвагене — их сноровисто, ухватисто приняли. Электрошокером в почку, мешок на голову, наручники на руки…


    Они ехали какое-то время… на удивление недолгое, может — минут пять. Потом — еще немного, машину сильно трясло. Потом — машину остановили, их начали принимать, одного за другим, тащить, подхватив под руки. Куда-то вниз, в подвал…

    Потом их передали из рук в руки, протащили немного, потом с них сорвали колпаки. Они были в каком-то подвале — но не частного дома, а обычном, бетонном подвале. Светил свет — но не им в лицо, а так, чтобы освещать сцену. На стене — висел черный флаг с белой саблей и шахадой, перед ним — стояли боевики. Одетые в гражданское, но с черными масками. Два автомата, пистолет-пулемет, обрез из помпового ружья…

    — Добро пожаловать в Имарат Кавказ, булгарский вилайят, русисты.

    Скворец сплюнул

    — Это моя земля. А не твоя.

    Вопреки ожиданиям, его не ударили. Боевики… засмеялись.

    — Ты — глупый русист. Глупый и слабый. Это — его земля, а не твоя. Его дети будут жить на ней по Шариату, а не твои…

    С этими словами лидера боевиков — один из террористов стянул свою маску. Скворцу — впервые стало страшно от того, что он увидел…

    — Ты же русский! Русский! Вспомни имя свое!

    В ответ — такой же человек, как и он, с курносым лицом и голубыми глазами — сказал, как плюнул

    — Мое имя Абдалла…

    Боевики радостно заржали…


    Башкортостан, Россия
    Управление ФСБ по РБ
    Уфа, ул. Крупской 19
    Вечер 28 июля 2015 года

    Как и бывает в таких ситуациях — свои могут рассчитывать на помощь только своих, и опер ФСБ — может рассчитывать на помощь только своих — но реально рассчитывать. Как и всякая замкнутая система, ФСБ держится на взаимной помощи и взаимном прикрытии — и отказавший в помощи своему рисковал превратиться в изгоя. Отказывали в помощи только тем, кто был уже помечен, помечен прежде всего начальством и пачкал все и всех, кто находится вокруг. Оказывать помощь таким, пошедшим вразнос, было чревато.

    Маханув на своей машине около пятисот километров — о российские просторы! — Башлыков прибыл в Уфу, один из главных русских городов на этом направлении, столицу зауралья. У него было всего пара часов — чтобы решить проблему до тех пор, пока ее не начнут решать другие люди и другими методами…

    Он нашел ресторан, небольшой, дешевый, скорее забегаловку, которую хозяин претенциозно обозвал рестораном. Она была на улице Крупской, что его устраивало как нельзя лучше- потому что на Крупской было управление ФСБ по Республике Башкортостан.

    Из ресторана он позвонил Пашке Онищенко — его фамилия у многих вызывала смех и издевки. Ценность опера определяется не только его связями в поднадзорной среде и количеством агентов и информаторов — но и его горизонтальными связями среди других таких же как он оперов. Горизонтальные связи позволяли по звонку делать работу, которую в противном случае пришлось бы делать через согласование, которое заняло бы несколько дней — и только в обход бюрократии можно было вести оперативную работу действительно эффективно.

    С Пашкой — они познакомились в Москве на курсах повышения квалификации. Оба списали телефоны друг друга. Между Удмуртией и Башкортостаном не было прямой границы — но связь могла потребоваться в любой момент и по любому поводу. Как сейчас…

    Пашка — прибыл в ресторан почти сразу, ждать не заставил. Невысокий, субтильный, с улыбкой на лице — он совсем не походил на опера ФСБ, тем более из департамента по борьбе с экстремизмом и терроризмом.

    — Здорово.

    — Здорово… как обычно — заказал он официанту и Башлыков понял, что это место пользуется популярностью среди сотрудников ФСБ из расположенного рядом управления. Многие засиживались допоздна — а дома готовить не было ни сил, ни желания. Потому и питались — либо пирожками либо здесь…

    — Что за хрень происходит?! — с ходу наехал на коллегу Башлыков

    — Да слышал… — Онищенко скривился — пропустили мы что-то. Если бы эти придурки мясню не устроили… жили бы не тужили. У меня полчаса — предупредил он — нас на усиленное дернули, я еле вырвался…

    — Я не про это. Я просил встретить моих. Они пропали, ни слуху ни духу.

    — А… Я что-то и запамятовал, у нас начальство… звери. Хизб-ут-Тахрир тут весь, постоянно профилактировать надо. Короче, извини, брат, замотался, забыл…

    У Башлыкова появилось стойкое ощущение, что ему нагло врут прямо в лицо. Он позвонил Онищенко, своему контакту здесь и попросил встретить людей. Люди пропали, причем сразу, первый же контрольный звонок не прошел. Это значит только одно — что Онищенко имеет либо прямое либо косвенное отношение к их исчезновению, потому что кроме него — никто не знал.

    — Глянь.

    Онищенко передвинул к себе фотографию, которую выложил Башлыков, вгляделся

    — Снято здесь. Я знаю — где.

    — Е…

    — Что?

    — Забудь.

    Башлыкову это не понравилось.

    — Вот так прямо?

    — Да. Забудь.

    Глаза Башлыкова сузились

    — На моей территории пятьдесят людей в мясорубке провернули. Просто так это не проканает, Москва приехала.

    — Кто?

    Башлыков ткнул пальцем

    — Мы предполагаем, что вот этот.

    Принесли спагетти с соусом. Простая и сытная жратва…

    Онищенко несколько секунд смотрел на фотографию.

    — Этого не знаю.

    — А соседи.

    Онищенко только улыбнулся понимающей улыбкой — из чего следовало, что это его агенты. Или один или оба…

    — Мне надо с ними встретиться.

    — Завтра утром. Переночевать есть где?

    — Сейчас.

    Башкирский опер отложил вилку

    — Не гни, сломаешь — сказал он, и словно невзначай согреб фотографию на край стола.

    — Бери — теперь уже тусклой, недоброй улыбкой улыбнулся Башлыков — у меня их много. Скоро все эти орлы в федеральном розыске будут.

    Онищенко вздохнул

    — Тебе чего надо? Ты что, телевизор не смотришь? Тлеет уже… вот — вот вспыхнет. Ты-то тут — зачем мутишь? Что надо?

    — У меня три человека в Уфе пропали. Надо найти.

    — Кто они тебе?

    — Внештатники.

    Онищенко снова улыбнулся понимающей улыбкой.

    — Внештатники, говоришь?

    Обоим было понятно, о чем речь. Многие управления ФСБ, департаменты по борьбе с экстремизмом и терроризмом использовали многочисленные появившиеся после поражения на Украине патриотические, ветеранские, националистические, откровенно фашистские (а были и такие) организации как доступную и на все готовую ударную силу для решения тех или иных своих проблем. Отношения с такими вот «внештатниками» строились везде по разному — где они откровенно держали целые районы, где наоборот — шестерили на ФСБ. Все это — напоминало Союз Русского Народа и агрессивно-монархистские организации типа «Черная Сотня» перед развалом Российской Империи в семнадцатом. На насилие — отвечали еще большим насилием, в краткосрочной перспективе это определенно срабатывало, а вот что будет в долгосрочной — не мог сказать никто. Потому что драться по принципу «я дерусь потому что… потому что я просто дерусь!» можно было очень недолго. А вот дать всему этому смысл, дать цель — этого пока никто не мог. И даже не пытался…смочь. Все просто жили, как могли.

    — Я все сказал.

    Онищенко забросил в рот измазанных красным спагетти, неторопливо прожевал. Потом — уставился на Башлыкова своими равнодушными, совиными глазами.

    — Давай, по-тиханцу решим. Тебе эти внештатники кто? Братья, родаки? Вот так сделаем… если ты говоришь, что у меня тут змея подколодная завелась — я тебе верю. Я поговорю со своими… они его сдадут, он им и на… не нужен. А ты за это — своих внештатников сдашь моим, им тоже надо как-то… — Онищенко невесело улыбнулся — слова делом подкреплять. Расценки такие — за хороший диск от пятидесяти до ста штук. По Ижевску ты в доле на пять процентов, извини, больше не могу, тут тоже все есть хотят. От себя отрываю. По местной — на двадцать. Годится?[22]

    В следующее мгновение — Башлыков бросился на него — прямо через стол, переворачивая его, вместе с недопитым чаем и недоеденным спагетти. Онищенко к атаке был не готов, он не успел закрыться — и они полетели на пол под грохот приборов и звон посуды

    — Гнида! Гнида! Гнида! — Башлыков словно кулаками вколачивал эти слова в лицо своего коллеги — падаль! Гнида!

    На них набежали сразу все, он отпихнулся ногой назад, кто-то возмущенно крикнул, потом его ударили по голове, так что искры из глаз полетели. Кто-то схватил его шею в захват, он, хрипя колотил ненавистную рожу, перед глазами плясали искры в ушах гудело и тяжело билось сердце. Потом — как то сразу исчезли силы, и кто-то потащил его назад…

    — Тихо… не брыкайся…

    Кровь бухала в голове молотом…

    — Э, отпусти… Задушишь…

    — Здоровый бык…

    — Отпусти, сказал…

    Голоса звучали как из поднебесья…


    Башлыков пришел в себя через несколько секунд… или минут. Он сидел на стуле и его кто-то держал… а Онищенко недалеко от него плевался кровянкой и держал голову так, чтобы не лилось из носа. Кровь попадала в горло… и от этого он кашлял…

    — Эф-эс-бе, Управление по Удмуртской Республике… — стоявший рядом мужик держал раскрытым его удостоверение — капитан Башлыков Дмитрий Геннадьевич, должность — сотрудник. Ты что, с дуба рухнул, сотрудник? Ты что себе позволяешь? Тебя каким ветром сюда вообще занесло?

    — Нервы лечи! — крикнул Онищенко и снова надсадно заперхал

    — Ты…

    Башлыков рванулся, его схватили сзади сразу с двух сторон.

    — Сидеть… Он что — деньги тебе должен? Или бабу не поделили?

    — Козел!

    — Хватит! Степнюк, езжайте с ним в больницу! Быстро!

    Один из мужиков, который был рядом с Онищенко — обнял его за плечи, повел на выход.

    — Ну? Теперь с тобой. Что вы с ним не поделили?

    — Какая нах… разница.

    — Большая! Я тебя сейчас закрою — а потом на родину столыпиным отправлю! С такой телегой, что ни одна тюрьма не примет! Ты что, капитан, о…ел в атаке? Когда в толчок ходишь — ноги не обжигаешь?

    — Барабана[23] моего он подставил.

    — И что? Обязательно рожу в общественном месте бить? У вас в Удмуртии что — все такие сорванные?

    — Товарищ майор — сказал кто-то — у них там… Помните, доводили на оперативке.

    — А… Ты из-за этого что ли такой?

    Майор сложил корочку, задумчиво похлопал ей по ладони.

    — Деньги есть, чтобы за бардак расплатиться? Давай, башляй и дуй отсюда. Чтобы я тебя больше не видел…


    Башкортостан, пригород Октябрьского
    Вечер 28 июля 2015 года

    Четыре машины, проехавшие в Башкортостан из соседнего Татарстана — остановились неподалеку от небольшого поселка богатых людей — какой сейчас можно найти около любого более- менее крупного города. Здесь дома были даже шикарнее, чем около Уфы — как-никак Октябрьское было крупным центром производства строительных материалов, здесь было сразу несколько строительных управлений и заводов по производству кирпича. Хорошая здесь глина — она даже на керамику идет. И город здесь — хороший…

    Машины отогнали с дороги в поле, поставили так, чтобы можно было быстро выехать на трассу. Погасили фары, захлопали дверьми…

    Собрались быстро. Нагрудник — четыре-шесть магазинов, нож, запасной фонарь, аптечка. Фляжка с водой…

    Сытый лязг железа, жаждущего напиться крови, забрать чью-то жизнь. Затворы досылают патроны в патронники, встают на место…

    — Готовность! — скомандовал Котов

    Проверить. Попрыгать. Хлопок по плечу.

    — Значит, работаем. Тема, бери винтовку, на крышу машины — секи подходы. Остальные — за мной.

    — Есть. Есть.

    — Колун — блокируешь улицу. Работаешь гладким, нарез — в крайнем случае.

    Глушитель на нарез только один, у того же Котова. Но его лучше не светить. Если всерьез начнется — то нарез засветится, а вот гладкое… пойди, докажи из чего стреляли. А светиться не хочется, хоть и беспредел кругом…

    — Есть.

    — Малой — здесь. С Колуном. Охраняете машины, смотрите по трассе. Увидите что — тоном отсигналите.

    — Есть.

    Посмотрел на экранчик телефона — звонка нет. Чего и следовало ожидать. Башлыков все-таки дураком был… набитым. Возможно — в живых уже нет ни Скворца с ребятами ни его самого. Это же… душня, только тихая.

    — Работаем под ФСБ.

    В Ижевске — они много чего отрабатывали, бегали как лоси по территории Металлургического завода Ижмаш, на котором последний лист стали больше десяти лет назад прокатали. Но это — там, а здесь… черт знает, как покатит.

    — И… не мочить направо — налево. Иначе и Скворца…

    Сказал — самому мерзко стало. Они на своей земле, б…! Не на чужой, на своей! Но и жизнь такова, что или так… или рожей об косяк. Не получается по-другому, в общем.

    Солнце падало за горизонт, по земле поползли длинные, черные тени. Ночь как змея поползла по земле — здесь, в башкирской степи это было не просто удачное, поэтическое выражение. Наступление ночи — было видно, оно ощущалось, тени и в самом деле ползли по земле как длинные черные бесплотные змеи.

    Забор был шикарным, как минимум в два кирпича шириной, а то и в три, с широкими, ложеными квадратом колоннами. В таком заборе — не было никакой нужды, кроме одной — показать богатство хозяина. Здесь, из того кирпича, который маханули на забор — можно было еще два дома выстроить.

    Тихо приставили лестницу, Котов полез наверх. У него было ружье с глушителем и никто не знал, как с ним обращаться лучше, чем он сам. У такого ружья другой баланс, надо чтобы руки к нему привыкли…

    Собака уже мчалась… она не рычала и не лаяла, отличная охранная собака, мохнатая, по пояс человеку. Котов выстрелил — раз, два — собака визгнула и успокоилась. Через стену — лезли уже другие…


    Дом. Тесные для такой махины коридоры, темнота. Самое хреновое — вместо дверей какие-то плотные занавеси и не видно ни хрена и пуля — прошибет как копье — паучью сеть. Очень осторожно надо около таких вот «дверей».

    Крик, визг… Кто был в Афганистане и в Чечне знает, что это такое. Тут, как и положено мусульманам, проживало целое семейство. Много баб и еще больше — детей. Бабы черные как вороны, крикливые, шумные. Цепкие. Дети — не лучше. Крик, визг на непонятном языке, удары — что баба, что ребенок сильно не ударят, но подобраться вплотную и выстрелить или сорвать чеку с гранаты — запросто. Кто из них погибнет при этом — плевать, они фанатичны, не рассуждают лишний раз, с ними невозможно договориться. Они ненавидят — на самом деле ненавидят, в России начала двадцать первого века это чувство редко встречается — кристально чистая, ничем не замутненная ненависть. А тут — ненавидят. Они — чужие.

    — Тема! Собери все в комнату! Гони их, б…

    — Что здесь происходит?

    Котов повернулся

    — ФСБ. Вы то нам и нужны…


    Духовный лидер ваххабитов и салафитов Башкирии оказался совсем не таким, каким его представлял Котов. Высокий, ростом с него благообразный и крепкий старик, лет семидесяти, с седыми волосами, средней длины седой бородой и умными, понимающими глазами. Котов совсем не хотел убивать его. И не был уверен, что сможет это сделать, когда будет нужно. Скворец — он убил бы. Потому что был в Чечне. А он, Котов, нет — и в этом разница. Только непонятно — делает ли это его плохим русским — или нет? Наверное, нет — а с другой стороны — эти то не стесняются. Детей убивают, стариков… всех.

    Котов остро ощущал свою беспомощность. Лучший (гражданский) стрелок в их небольшой группе, бывший контрразведчик — у него не было чисто военного опыта, опыта командования людьми. Того опыта, который был у Скворца. За Скворцом — люди шли потому, что это был… Командир. Именно так — с большой буквы К. Котов командиром не был — но Скворца и братьев надо было вытаскивать и кроме него — сделать это было некому. Все остальные тоже это понимали — лучше, чем Котов продумать операцию не мог никто.

    Машины остановились посреди поля, на холме — так чтобы было видно со всех сторон как минимум на километр. Башкирия — это огромные пространства, лесостепь, настоящие леса начинаются севернее, здесь, у Уфы это лесостепь. Дорога идет как на огромных «русских горках» — то вверх, то вниз, плавно, но с большими перепадами. Около дороги — попадаются придорожные кафе, в основном приличные, кирпичные, с нормальными стоянками. Деревни — тоже приличные, много каменных домов с коваными оградами, много скота, импортная техника. Как-то — тут получалось жить лучше, чем во многих сельских местностях Центральной России, где Котов тоже бывал и не раз.

    — Машину поставь носом к дороге — приказал Котов — выходя из головной.

    Приказ был исполнен.

    — Теперь. Сотовые достали — и мне в сумку. Живо! Все! Сотовые сдать!

    — Это зачем? — вылез Тема

    — За Удмуртией.[24] Сдать, сказал…

    Недовольно ворча, сотовые все же сдали.

    — Так… стоять будем здесь, пока рак на горе не свистнет. Или пока я не прикажу делать ноги. Дежурные смены по два человека — на стреме. Остальным — дрыхнуть. Может быть — придется ночью работать.

    — А пожрать?

    — Кто желает — не вопрос.

    — Я там на дороге кафушку видел…

    — Отставить. Через это кафушку — тебя и выцепят.

    Не тормози — сникерсни…

    Котов посмотрел на часы. Первые пять минут каждого часа — окно связи, после каждого активного сеанса — придется перемещаться. Инициатор звонка он, каждый раз он будет звонить с разных сотовых. Один звонок — и аккумулятор долой, как работает СОРМ, он знает как никто другой. Абонент всегда один и тот же — Башлыков. Еще неизвестно — до чего он добазарится с местными фейсами.[25] Похоже, вся республика тут как пороховая бочка.

    Так все и есть. Никому не хочется будить лихо, пока оно тихо. Всем хочется получать зарплату, очень неплохую в последние годы и заниматься всякой мелочевкой. Кто-то что-то сказал лишнее — вызвал, беседу провел, через прокуратуру предостережение оформил. Вот только г…о какое получается — у вахов[26] по мелочам не получается. Постоянно их несет — зарезали, подожгли — тут недалеко и до захвата заложников или взрыва на улице. И договариваться не получается, как с «русскими фашистами» — мол, ты нам работу по мелочам обеспечиваешь, а мы на все остальное глаза прикрываем. Не получается.

    Скворцов порылся в сумке, которую он называл «спортивной», ездил с ней на соревнования. Достал плитку шоколада — белорусский Спартак, горький, настоящий — в России такой не делают, бадяжат только так. Бутылку воды. Посмотрел на багажник Патриота, тяжело вздохнул…

    Скотч с треском поддался под зазубренным лезвием ножа. Котов помог заложнику сесть, разломил пополам шоколад. Протянутая рука с половиной плитки осталась висеть в воздухе…

    — Послушай, ата.[27] Мы друзьями не будем никогда. Но из уважения к твоему возрасту — возьми, съешь. Благодарности не надо.

    Старик поколебался, но шоколад взял. Говорить первым никто не хотел.

    — Я из Ижевска — нарушая правила конспирации, сказал Котов — знаешь, что там у нас было? Пятьдесят человек — в мясо.

    Старик не ответил.

    — Я не злой человек. На самом деле — не злой, нахрен мне все это надо. Но вот ты мне скажи — когда в моем городе пятьдесят человек в мясо — я что-то должен сделать, а? Или я должен просто своих закопать, утереться и дальше жить, а?

    — Должен — сказал старик

    — Что я должен сделать?

    — Если кто покусился на вас, то и вы покуситесь на него, подобно тому, как он покусился на вас[28] — процитировал мулла Коран

    — Значит, я должен к вам приехать, взять пулемет, в первую же деревню зайти и пока патронов хватит? Так что ли?

    — Может, и так. Тебе решать.

    — А вот нахрена мне это надо? Вот мне — нахрена грех на душу брать?

    — Тебе решать — повторил старик.

    — Я о другом. Вот ты этих… наставляешь. Воевать с нами наставляешь. Ты думаешь, все в одни ворота будет, что ли? Думаешь, что русские все уже вымерли, можно все что угодно творить — и ничего за это не будет? Так что ли?

    — Я этому не учу — ответил старик

    — А чему же ты учишь? Вот эти уроды — они ведь ваххабиты, салафиты… их кто трогал? Они ведь тебя слушают, а потом резать идут.

    — Я учу справедливости. Ты этого не поймешь.

    Котов присел на корточки.

    — А ты расскажи, ата. Я послушаю. Вот какая в этом справедливость? В том что пацанов убили, у которых еще девчонок то не было. А баб да детишек постреляли — вот в этом какая справедливость. Я сам, своими руками пацана кончил — а если бы не кончил, он бы меня и моих друзей своим поясом шахида в мясо. Где тут справедливость? В чем — она?

    — Ты при Советском союзе жил? — вдруг спросил мулла

    — Сподобился. Не помню уже ничего… школу помню.

    — Меня в КГБ притащили… тогда как раз один из братьев Коран раздобыл, их американцы присылали на русском. Избили меня… шлангом с песком. Но знаешь, что? Тогда лучше было. Вот ты говоришь — человека убил. Зачем?

    — Я же сказал…

    — Сказал… Жизнь свою спасал. Жить хотел. А не думал, что тот…бача… он что-то хотел, кроме того, что умереть.

    — Что хотел? Да нас он убить хотел! Вот что он хотел!

    — Видишь — не понимаешь.

    — Хорошо. Скажи отец — слушаю. Мне это самому надо. Понимаешь, самому.

    Мулла пристально посмотрел на сидящего перед ним человека.

    — Жаль мне вас.

    — Да уж…

    — Ты не дослушал. Я ведь историк… в университете преподавал. Как вам, русским — удалось столько земли под себя подгрести. Вот, подумай просто — как? Ведь тут другие народы жили. Как силой такую планиду захватить? Вопрос такой себе не задавал? Вижу что нет… а я задавал. Вы, русские шли — и справедливость несли. У вас — вера была. Вы — людям правду несли, пусть они и не слушали, а вы — несли. А сейчас? А сейчас нет ничего, не верите вы ни во что, к добру не стремитесь — кто себя водкой убивает, а кто посильнее — берет автомат и убивает других. Я тех, кто харам в твоем городе творил не оправдаю… нет этому оправдания. Но понять тех, кто это сделал — понимаю. Как всех своих учеников — понимаю? Ты не задумывался, почему все больше русских к нам идет? Ну, ладно… башкиры, татары, но — русских. Потому что сейчас мы — правду несем.

    Котов выругался

    — Что хочешь скажи, но это так. Среди нас — все больше и больше русских. Потому что они с несправедливостью борются. Что они видят вокруг себя? Власть — ворует. Другие — зарабатывают… то что вы, русские друг с другом делаете — ни один башкир такого со своим не сделает. А у нас — справедливость. У нас все — друг другу братья.

    Котов мрачно усмехнулся

    — У нас — тоже.

    — Знаю. Вас я тоже не виню, вы тоже народ, пусть и заблудший. И свое не отдаете, это достойно уважения. Но вы — за свое держитесь, просто потому что это сейчас ваше. Стреляете, убиваете. Вот сейчас — готовитесь убивать. А подумай — за что ты будешь убивать? Есть за тобой правда? У себя в душе ответ поищи.

    — Правда? — с холодной злобой говорил Котов — какую же правду вы людям несете? Какую справедливость? Ту что в мешке с героином?

    — Движение Талибан вешало наркоторговцев.

    — Прошли те времена. Теперь — и сами сеют и приторговывают и охраняют. На джихад деньги пилят. Напомнить, что недавно в Москве произошло? Пятеро — ребенка об угол головой и в кусты. Мать изнасиловали все вместе. Это справедливость? Или то что нас, русских, в мясо — здесь справедливость? Да мне она нахрен не нужна, справедливость. Справедливость только в одном — держаться своих, чужие — только отвернись — заточку в бок. Ну, так в чем справедливость?

    — Когда пришло к вам время наказания в первый раз за сотворённые вами бесчинства и несправедливость, Мы ниспослали на вас Своих рабов, сильных, обладающих большой мощью, которые прошлись по всем местам и проникли в каждое жилище, чтобы убить вас. Так было выполнено Наше обещание наказать вас.[29] Это сказано про нас. Про умму. Велики наши грехи — и Аллах карает нас. Вашей рукой.

    — К чему это?

    — Страшный суд грядет! — строго сказал старик — а тогда грехи каждого взвесятся и каждый — получит по делам его. И вы, и мы… Аллаху все равно, он будет судить по делам. Вот и все, чему я могу тебя научить.


    Башкортостан, Россия
    Управление ФСБ по РБ
    Уфа, ул. Крупской 19
    Утро 29 июля 2015 года

    Телефон — зазвонил намного быстрее, чем предполагал Башлыков. В отличие от остальных — он не скрывал номер своего сотового и не отключал его, как только закончил разговор. Ему нужна была легальная связь. Он был единственным хрупким мостиком между тем миром и этим, между страшным, грязным, кровавым миром подполья, где вцепились, вгрызлись друг в друга молодые парни и мужики, которым некуда отступать — и этим миром. Миром, где люди ходят на работу, которую ненавидят, чтобы купить барахло, которое им и нахрен не нужно. Мир где платят за ипотеку и выгуливают по утрам собаку, где ищут мясо подешевле, где твою жизнь не может оборвать выстрел снайпера из засады и где тебя наверное — не забьют насмерть в отделении. Впрочем, тот мир, грязный и страшный — все активнее предпринимал попытки прорваться в этот мир. Плотина текла во многих уже местах — и самые прозорливые уже строили башни, чтобы спастись от потопа…

    — На связи — ответил Башлыков

    — Вы что, о…ли? — в трубке раздался резкий фальцет Онищенко.

    — Ты о чем?

    — Ты где?

    — Я? Около бизнес — центра, на стоянке. Пешком дойдешь.

    — Жди. Я буду.

    Башлыков нажал на кнопку отбоя и начал ждать, пока его арестуют…


    Онищенко ввалился в машину как медведь, несмотря на его скромные размеры — именно так, едва не оторвав дверь, тяжело плюхнувшись на сидение. На носу у него — была пластиковая накладка, лицо заклеено пластырем — но было видно и так.

    Неслабо я ему врезал…

    — Вы совсем о…ли?

    — Ты о чем?

    Онищенко — это было видно! — хотел его ударить, но не посмел… битый. И в машине не размахнешься.

    — Я о том, что произошло в Октябрьском. Ты знаешь, что ночью два отделения сожгли? И это только начало!

    — А что произошло в Октябрьском?

    — Ладно… — зловеще сказал Онищенко — сам напросился…

    Башлыков не увидел никакого знака — но тут боковое стекло машины с его стороны будто взорвалось. Рука в черной перчатке рванула дверь, потащила его из машины…

    — Из машины! На землю!

    Кто-то врезал ему по почкам, хорошо так врезал, аж дыхание перехватило. Спецназ УФСБ республики Башкортостан привык работать против ваххабитов и салафитов из Хизб ут-Тахрир и с этим… подозрительным типом не церемонился. Последовал еще один удар, затем еще… сейчас везде камер понаставили, но при захвате никаких камер нет, и вот так отыгрываются, бьют не чтобы задержать — а чтобы подорвать здоровье, чтобы искалечить. Но Башлыков не отключился, ненависть бурлила в нем подобно зловонному вареву и не давала уйти… он должен был видеть все до конца. Потом — кто-то заорал — «хватит, отскочили!» — и его подхватили под руки и потащили в остановившийся рядом черный микроавтобус…


    Башлыкова везти было недалеко — здание УФСБ было совсем рядом. Его протащили не в основное здание, тут рядом был музей и были свободные комнаты, где присутствие «нелегального арестованного» не будет заметно для возможных проверяющих. Никто не знал, что с ним делать… один из оперов позвонил своим знакомым в Ижевск, выяснил, что опер по имени Дмитрий Башлыков действительно существует и действительно куда-то пропал. Про то, что произошло в Ижевске — все знали и теперь — не знали, что делать.

    Дело в том, что ФСБ, равно как и другие правоохранительные органы — в общем-то вещь в себе. Еще со времен Андропова, когда оперов наверстали будь здоров, намного больше, чем в стране было антисоветчиков и тем более шпионов — эта организация начала разлагаться, разлагаться от безделья. Если милиция разлагалась от жесточайшей палочной системы и идиотского тезиса о полной победе над преступностью — то КГБ, а потом ФСБ разлагалась от безделья. Все в системе понимали, что работы нет и большая часть сотрудников занимается откровенной ерундой — но никто не хотел поднимать этот вопрос, потому что тут же бы выяснилось, что ерундой занимается он сам. Вот от этого — пошли и выдуманные агенты и вербовки стукачей в университетской среде и «шпиёны» на заводах, которые выпускали болты и гайки. Потом — враги появились, настоящие враги — но липачам и бездельникам бороться с ними уже… как то не получалось. Проще было замести мусор под ковер и так там и оставить…

    Постепенно между операми и разрабатываемым ими контингентом возникал некий странный симбиоз. Где-то его было меньше, где-то больше — но он был везде. Опера — особенно такие как в департаменте по борьбе с экстремизмом — начинали понимать, что только определенный уровень экстремизма позволяет оправдывать их существование, их работу, их зарплаты. Нет экстремизма — нет и департамента по борьбе с ним, есть экстремизм — есть и департамент. В свою очередь — и в националистической и в ваххабитской среде появились люди, которые отчетливо понимали всю выгодность работы осведомителем ФСБ. Если ты осведомитель ФСБ — то ты можешь творить все что угодно за исключением резонансного — и тебя не тронут. Твой куратор — привязан к тебе намертво, он зависит от тебя не меньше, чем ты от него, он вынужден покрывать тебя, потому что если ты совершишь что-то серьезное — то накажут за это его, как не контролирующего своего агента. В итоге — как и перед распадом СССР и националистическая и радикально — исламистская среда была буквально пронизана десятками, сотнями агентов — но при этом ничего не делалось для ее искоренения, что с одной стороны, что с другой. То, что власть больше преследовала русских националистов чем исламистов было ерундой… она преследовала только если не преследовать, делать вид что ничего не происходит было уже невозможно. В свою очередь — большая часть радикальных организаций радикальными были только на словах, даже исламисты — ограничивались горячими спорами о праведном и проклятьями в адрес власти на форумах.[30]

    Но произошедшее в Ростове на Дону, Ижевске, происходящее в Москве — взорвало ситуацию сразу с двух сторон. Впервые за много лет — появились точки кристаллизации настоящего сопротивления и кристаллы — начали расти с пугающей скоростью, как бывает при кристаллизации в насыщенно растворе соли. С другой стороны — появился опер ФСБ, который знал эту кухню изнутри и который готов был пойти вразнос, спровоцировать на пару с подконтрольными ему русскими националистами обвал ситуации в Башкортостане, межнациональные столкновения и возможно — развитие чеченского сценария в этой давно расколотой и неспокойной республике. Вопрос был не в том что погибнут люди — а в том, что власть сейчас, после Ростова на Дону, после Ижевска — настроена рубить с плеча. И если начнется в Башкортостане — кадровые чистки будут лютыми. Даже не за то, что они упустили ситуацию. А потому, что власть должна доказать всем, и себе самой в первую очередь — что она все еще власть.

    — Ты чего и кому пытаешься доказать?

    Башкиры бросили в бой тяжелую артиллерию — вместо недалекого Онищенко Башлыкова допрашивал Улитин. Здесь он считался что-то вроде местной достопримечательности — пришел в органы в самом начале восьмидесятых, расследовал еще катастрофу под Уфой, когда из-за неисправности газопровода сгорели дотла два пассажирских состава. В отличие от скороспелых оперов последних лет, которые и писали то с орфографическими ошибками — Улитин был еще опером старой закваски, мог разговорить любого. Он вышел на пенсию два года назад, сейчас был в ветеранской организации, которая сидело тут же, в здании музея. Но его и сейчас звали в сложных случаях, когда бить было нельзя, и никто не знал, что делать.

    — Ничего — просто ответил Башлыков

    — Ты что же, фильмов насмотрелся?

    — Почему? Нет.

    Улитин тяжело вздохнул

    — Ты передо мной несгибаемого борца не изображай, парень. Здесь не львовское гестапо. Ты что думаешь — работа сотрудника заключается в том, чтобы тараном переть? Морды бить, причем своим же? Так я тебе скажу, парень. Работа опера ФСБ немного в другом. Он должен контролировать ситуацию. Контролировать, понимаешь? А не провоцировать в расчете на то, что бабахнет посильнее. За этот «бабах» — тебе же голову снимут и правильно сделают. Ты знаешь, что творится? Телевизор смотришь? В Москве беспорядки, людей на улицах жгут. В Ростове стреляют на улицах. На Украину наши пошли, там сейчас война настоящая. Ты зачем на прочность то всех испытываешь? Не гни, парень — сломаешь.

    — Я никого не пытаюсь сломать…

    — Тогда говори. Что вы…

    Взрыв гранаты здесь, за толстыми стенами и на третьем этаже был не особенно слышен. Он был слышен как хлопок, от которого дрогнули стекла. Это мог быть выхлоп машины… но еще один хлопок развеял все сомнения о том, что это могло быть…

    Фейсы, до этого тершиеся в соседнем кабинете — тоже поняли, что это такое.

    — Пошли! — крикнул Гумаров, начальник отдела по борьбе с политическим экстремизмом и терроризмом.

    Они выскочили в коридор, побежали. К ним присоединялись другие люди, они бежали по коридорам, по лестнице, кто с оружием, кто без.

    У проходной — людской водоворот, мат. Держащий автомат в высоко поднятой руке сержант из охраны. Кто-то пытается что-то сделать с дверью…

    — Заклинило… мать!

    — К пожарному!

    Все толпой ломанулись туда. На улицу…

    — Ложись!

    Не полегли все — чудом. Какой-то шкет — черная ветровка — катнул осколочную прямо под ноги, она взорвалась с хлопком и вспышкой. Кто вырвался вперед — осколки принял в себя, в коридоре — давила толпа, не понимая, что произошло.

    — Стойте! Стоять!

    — Туда! Туда!

    Кто-то из оперов выхватил Стечкин, выстрелил — и раз, и два. Выли сигнализации машин, кричали раненые.

    — Твою мать!

    — Скорую, давайте скорую!

    Операм из «террористического» удалось вырваться из водоворота, они побежали к памятнику. Там — кто-то уже переворачивал застреленного

    — Не трогать!

    Его уже перевернули. Чернявый, оскаленный…

    Лет пятнадцати…

    Одну гранату бросил у главного входа, его заклинило. Потом метнулся сюда, возможно — совсем не случайно…

    Кого-то с утробным рыком вывернуло.

    Гумаров — устоял на ногах, тяжело дыша, отошел в сторону. Поискал глазами Онищенко, который с виноватым и обеспокоенным видом терся рядом.

    — Пошли-ка

    Они вернулись в здание через пожарный выход, пошли коридором. Гумаров толкал все двери кабинетов подряд. Нашел пустой, затолкал туда Онищенко.

    — Что…

    Жестокий удар поддых сломал Онищенко пополам, он согнулся, выхаркивая съеденное, дышать было нечем, потому что нос был сломан. Майор Альберт Гумаров молча ждал, пока оскандалившийся опер придет в себя.

    — Ну… Паша. И что же ты натворил, гнида такая? Что ты меня за нос водишь, козлина?! А ну — колись, падаль!


    В комнате, где сидел допрашиваемый офицер удмуртского УФСБ — хлопнула дверь, ввалился Гумаров, за ним еще двое. Эти двое — стали отстегивать Башлыкова от кресла.

    — Что происходит? — строго спросил Улитин

    — Не колется? Мы его забираем. Этот козел — банду террористов скрывает!

    — Скрываю!? Позвоните на номер… — Башлыков выкрикнул номер, прежде чем ему ударом заткнули рот.

    — Майор, так нельзя! Ты что?!

    — Можно. Спасибо, отец, дальше мы сами…

    Башлыкова вытащили из кабинета, в коридоре врезали по почкам, сильно. Потащили к одному из выходов, хозяйственному, через который никто не ходил. Там ждала неприметная, гражданская Газель…


    Когда стих шум в коридоре — Улитин матерно выругался. Потом — по привычке погасил лампу, прибрал кабинет. Вышел, огляделся — нет ли поблизости кого. Достал телефон, набрал номер…


    Управление ФСБ по РБ
    Коллегия УФСБ
    29 июля 2015 года

    — Что у вас тут происходит?

    Генерал Толоконников, начальник УФСБ по Республике Башкирия, московский генерал, присланный сюда, чтобы оздоровить ситуацию — в излюбленной своей манере прохаживался за спинами своих подчиненных. Оздоровление ситуации — он понимал весьма своеобразно, все что он делал — это осуществлял силовое прикрытие московских проектов, в частности нефтяного и процесса передела бизнеса в республике, при котором наиболее лакомые куски переходили из рук местного бизнеса в руки московских и федеральных игроков. При Муртазе Губайдулловиче такого не было и быть не могло, он очень жестко следил за тем, чтобы все активы оставались в республике и работали на республику. Местные элиты, которые уже наворовали достаточно средств, но которых лишили возможности воровать дальше — выказывали активное недовольство этим процессом, в основном путем тайного финансирования ваххабитов, салафитов и радикальных националистов. Террористическое подполье в республике было создано в течение десяти лет практически с нуля и сейчас — оно было мощным фактором, препятствующим «инвестициям в республику». Чтобы «улучшить инвестиционный климат в Башкирии» — сюда и был послан генерал Толоконников. Его нельзя было недооценивать — когда речь идет о таких деньгах, дуракам поручения не дают.

    — Товарищ генерал… — начал докладывать вспотевший Гумеров, начальник отдела по борьбе с терроризмом и политическим экстремизмом — примерно в одиннадцать ноль — ноль неизвестный подросток бросил две боевые гранаты РГД-5 в скопление людей у входа в основное здание. Задержать его не удалось, при попытке скрыться, он получил смертельное ранение и…

    — Вышли все! — прервал доклад генерал.

    Обычно — за такими словами следует объяснение либо подтверждение приказа уже на повышенном тоне и нередко матом. Но генерал просто сказал таким тоном, которым говорят «молодец» и спокойно сидел и ждал, не собираясь повторять. От этого было страшнее всего — сидевшие здесь бойцы бюрократического фронта привыкли к истерическим крикам и мату, но не привыкли и не могли привыкнуть к спокойным и четким приказам…

    Зашуршали стулья. Стараясь ни на кого не смотреть, члены коллегии поднимались со своих мест…

    — Гумеров, останьтесь.

    Каждый в этот момент, каждый! — испытал злое торжество. Они вроде как работали вместе — но когда кто-то попадал в неприятности — все это воспринималось со злобной радостью, упавшего — всегда запинывали. Каждый имел свой кусок, который определялся не должностью — все были примерно равны, а тем, кто их поставил и что они в состоянии были отхватить. Как только кого-то отдавали на заклание — остальным доставалось больше, а новичкам — приходилось начинать с нуля этот путь под горячим и неласковым солнцем…

    Гумеров медленно опустился на стул.

    — Что такое Ассоль? — спросил генерал.

    Гумеров ничего не ответил.

    — Цемент-М?

    И на этот вопрос — ответа не было.

    — Бригантина?

    Гумеров побледнел

    — Напомните, вы указали доходы от этих фирм в декларации? Или запамятовали?

    — Товарищ генерал…

    — Нет, я все-таки не могу этого понять… — с холодной злобой перебил генерал — вам ничего не бывает за ваши провалы, которые сплошь и рядом. Вам ничего не бывает за то, что каждый из вас занимается всяким леваком. Мне насрать на какой машине ездит ваша жена и в каком университете учится ваш сын и на какие деньги все это было приобретено. Я не задаю вам ни единого вопроса по тому, что меня прямо не касается. Теперь ответьте мне на вопрос — какого… вы ведете себя как студентки, подхватившие сифак, а? Какого хрена вы не можете вовремя прийти, и сказать что происходит, чтобы я знал, чего ждать. Какого хрена вы не можете ничего сказать, когда я спрашиваю вас в лоб — а вместо этого либо блеете как бараны, либо пытаетесь вешать мне лапшу на уши. Какого хрена происходит?!!!

    Гумеров — содрогнулся от генеральского крика. Он понимал, что на сейчас раз палку перегнули. Учитывая то, что произошло в Ижевске — по любому чиху будут оргвыводы. А он сейчас совершил самое страшное, что только можно совершить — он подставил своего начальника. Это не прощалось, за это тебя вышвыривали из системы, за это отбирали все и пускали семьи по миру, за это могли просто — напросто убить. Без лишних разговоров — убить и все.

    — Товарищ генерал… в мыслях не было… опер один мой, гнида…с огнем решил поиграться… тварь…

    — Кто?

    — Онищенко… убью, с…у.

    — Подробнее.

    Гумеров — лопнул, как говорят — до самой ж..ы. Вывалил все что знал — торопливо, в самом деле — как институтка, сифак подхватившая. Генерал молча слушал, прикрыв глаза…

    Генерал молча выслушал покаянную, бессвязную историю. Его опыт подсказал — правда. Другого — от этих баранов ждать не стоит. Когда Гумеров закончил говорить — генерал шваркнул ладонью по столу. Этот звук — прозвучал как выстрел…

    — Долбоебы… — тяжело и страшно подытожил Толоконников — твари скотские. С огнем играете, б…и, а как тушить — ко мне бежите. Ублюдки. Хапаете, и ртом, и ж… что можно и что нельзя. Смотрите, как бы не подавиться…

    — Да не сказал он мне ничего, гнида! — разразился криком Гумеров — он, козел, сам все это задумал! БМВ себе купил, тварь, бабы у него какие то! Совсем от рук отбился.

    — За подчиненных ты отвечаешь.

    — Да знаю я, Владимир Всеволодович, я…

    — Только не клянись… — перебил генерал — все равно не поверю…

    И снова — молчание.

    — Где сейчас этот… ижевский?

    — На третью его отвезли. До этого — тут допрашивали. Не в основном здании.

    Под этим словом третья — значилось кое-что, что при раскрытии могло вызвать скандал общероссийского значения. Подобно ЦРУ США — российское ФСБ в рамках борьбы с исламским терроризмом начало создавать тайные центры передержки, допросов, пыток, заключения. Начали пропадать люди… началось все это в Москве после взрыва Домодедово, а теперь люди пропадали по всей России, сотнями в год. Их содержали, допрашивали, убивали в замаскированных под обычные коттеджи, склады, коммерческие здания фирмы, попытки написать об этом жестко пресекались. Это можно было оправдать тем, что теперь это стало стандартной мировой практикой борьбы с терроризмом, ФСБ всего лишь переняло опыт ЦРУ — а исключительная общественная опасность исламского экстремизма оправдывает любые меры против него. Наверное, это и самом деле было так. Разница была лишь в том, что ЦРУ поступало так с гражданами чужих стран — а ФСБ — со своими гражданами.

    И впервые — там оказался один из своих.

    — Он все еще там?

    — Да… наверное.

    — А взрыв у дверей?

    — Этот… шакаленок какой-то! Из отмороженных, это тут вообще не причем. Гранату взял и мстить пошел!

    — Так…

    Генерал принял решение. Достал из стола несколько листов бумаги.

    — Пиши.

    — Что писать…

    — Как было пиши. Попробую пока тебя отмазать…

    Генерал вышел из кабинета. Вместо него зашел адъютант, устроился у двери, сверля Гумерова внимательными и жестокими глазами.

    Вздохнув, Гумеров достал ручку и стал писать…


    Генерал вернулся через полчаса, с довольным видом. Отобрал бумаги, бегло проглядел. Взглядом приказал адъютанту выйти.

    — Вот и молодец…

    Толоконников протянул руку — и Гумеров плача, приник к ней губами. Он не сомневался — что только что спас карьеру и возможно, жизнь. За пределами Управления жизни нет! Кто нормально уходит — тот и на гражданке нормально живет, при случае — помогут, поддержат, прикроют. А тут… Вышвырнут, намекнут кому надо, что этот — изгой, ни помощи, ни защиты ему не будет. И на него — накинутся и растерзают — все, кого он переехал, кого обокрал, кого построил. Растерзают, по миру пустят… хоть в петлю. А его коллеги — будут с улыбкой на все это смотреть.

    Гумеров, до этого относившийся к твердо националистической, башкирской платформе, еще при Муртазе Губайдулловиче стоявший у истоков агрессивного башкирского национализма и сейчас втихаря работающий против Толоконникова — обрел нового хозяина и новую команду. Поцелуй руки был символом, проштрафившийся — и на колени готов был встать и ботинок поцеловать…[31]

    — Значит, так. Опера своего — убери… да не сейчас, не сейчас… Потом. Но убери. Ненадежен он…

    — Понял! — на лице Гумерова было живейшее понимание и чуть ли не благоговение.

    — С удмуртами я утряс, они шум поднимать не будут. Бери этого опера своего, которого ты распустил, езжай на третью, забирай этого гаврика. Работайте с ними в контакте. Бросайте все силы — найти заложников. Не может быть, чтобы твой не знал — где. Потом подключайте спецназ, я команду уже дал. Как сделаете — выходите на контакт, пусть они дадут команду выпустить этого… бородатого. Ясно?

    — Ясно.

    — Я на трубе. Звони, не пускай на самотек. Подключай спецов, пусть постоянно слушают все трубы. И пеленгуют. Но резко — ничего не делай… Просто контролируй.

    — Понял… спасибо… Виктор Владимирович.

    — Спасибо не шуршит… — строго сказал генерал… — двести передашь.[32] Как разрулим.

    Внутри у Гумерова все заледенело.

    — Есть.

    — Иди. Разгребай, что навалили…

    Комкая в горле крик — Гумеров повернулся и вышел


    Башкортостан, Россия
    Вечер 29 июля 2015 года

    Телефон Котова зазвонил внезапно — когда он и надеяться уже перестал. Это была единственная, очень тонкая ниточка, на которой еще держались жизни его друзей и соратников. Оборвись она — и все, больше ничего не будет…

    В трубке было тяжелое дыхание… уродов учили, как нагнетать обстановку. Неслабо учили.

    Котов выключил телефон. Нельзя поддаваться психологическому давлению противника. Замурлыкал какую-то песенку, чтобы снять напряжение.

    Телефон зазвонил на пятой минуте. Очевидно урод, который решил с ним в игры поиграть — ждал, пока русский начнет ему перезванивать. Ага, хрен дождется…

    — А ты невежливый, кяффир — заговорила трубка — не опасаешься?

    — Поцелуй меня в зад, сын свиньи

    Котов снова выключил аппарат

    На сей раз — перезвон прошел почти сразу. Очевидно, ему удалось вывести урода на другом конце из себя.

    На сей раз — разговор начался с крика. Длинного, страшного, разрывающего барабанные перепонки.

    — Слышал, кяффир? Это русист так кричит. Хочешь, я его женщиной сделаю?

    — Говори, говори… Я сейчас с винтовкой лежу на крыше. Медресе — напротив. Там как раз какой-то движняк нездоровый намечается. Бах — один правоверный ушел. Бах — двое правоверных ушли. Бах — еще один у Аллаха. Ты в эти игры со мной не играй, ишак бородатый. У тебя в руках только трое — а я как минимум десятерых положить успею. И уйду. А потом — еще десятерых. Тут тебе не Сеянтус,[33] тут тебе Катынь будет!

    Трубка какое-то время молчала. Очевидно, к таким раскладам никто не привык — они творили террор, но никто не думал, что террор может быть применен и к ним. А ведь даже в Коране написано — что нельзя отнимать жизни, имущество, женщин у неверных, если это приведет к гонениям и смертям среди мусульманской уммы.

    — Ты забрал шейха. Что ты хочешь? — наконец, спросила трубка

    — Меняться будем. Ты мне — моих людей. Я вам — вашего Шейха.

    — А дальше?

    — А дальше — как Аллах рассудит. Но если мои друзья не будут живы — я с вашим духовным лидером такой диск запишу, что всем дискам диск будет. И в Интернет его скину. А потом — и ваших пойду мочить, по десятку за голову нашего. Мне по…у, я — смертник.

    Трубка какое-то время молчала.

    — Говори, где обмен, русский… — наконец спросил ваххабит


    Одна из станций мониторинга — моментально засекла разговор. Если раньше станции мониторинга представляли собой машины с улавливателями, которые ездили по городу и пытались определить местоположение передатчика методом триангуляции — то теперь использовались куда более совершенные технологии. Обычные люди — даже с трудом представляют, что может система СОРМ. Но может она очень и очень многое…

    Разговор перехватили мгновенно.


    Башкортостан, Россия
    Утро 30 июля 2015 года

    На въезде в Уфу — есть примечательный район, он находится рядом с автовокзалом и неподалеку от нефтеперерабатывающего завода. Его и строил нефтеперерабатывающий завод — для своих работников, совсем рядом со своей территорией, потому что раньше на работу ходили в основном пешком. Это не бараки, отнюдь. Это целый городской район, состоящий из трех и пятиэтажных хрущевок, не лучше, но и не хуже, чем в других городах огромной страны.

    Так вот — при Муртазе Губайдулловиче Рахимове этот район расселили. Полностью, до последнего человека — расселили и запретили там жить. Про Рахимова можно говорить всякое, местные жители и вовсе прозвали его Открывашкой за страсть к торжественным открытиями — но ведь чтобы открывать, надо чтобы было что открывать. И этот район — наверное будет памятником Рахимову, который довел дело до конца и запретил таки людям жить рядом с изрыгающим заразу комбинатом. В некоторых местах — не могут расселить пару десятков деревянных домов в центре…

    Дома эти — должны были снести, но так и не снесли. Поначалу здесь копошились старьевщики — рамы, стекла, вывески, мебель… Потом — когда вывезли все, что только можно было вывезти — этот район остался тихо умирать…


    Утром — стоявший на часах пацан — он стоял на балконе второго этажа давно уже лишившегося жизни здания — случайно заметил мелькнувшие в переулке черные тени. Он схватил сотовый, нажал кнопку — но сказать ничего не успел. С крыши соседнего дома харкнул Винторез — и пацана отбросило на пол. На стену — как из ведра красным хлестнуло.

    — Я третий, у меня один на минус — доложил снайпер.

    Это было плохо.

    — Третий, шумнул?

    — Не успел…

    — Движение! — отдал приказ наголо бритый, двухметрового роста здоровяк, бесшумный Вал в руках которого казался игрушкой — всем группам вперед.


    — Аллаху Акбар!!!

    Не высовываясь, Абдулла полоснул из автомата через оконный проем — и взвыл от боли и страха. Сразу несколько пуль прилетели с разных сторон, одна из них ударила в автомат, искорежив его, другая — почти разорвала запястье, рука повисла на мясе, кровь хлынула рекой.

    Ранение он представлял себе не так… в глазах потемнело, сердце колошматило как заведенное, толчками выбрасывая кровь через рану, подняться и вести бой не было никаких сил. Собрав волю в кулак — он должен умереть как шахид — здоровой рукой он потянулся к гранате в кармане…

    Топот сапогов, хлопки в коридоре — подсказали ему, что русисты уже близко. Они — рядом.

    — Иншалла…

    Из коридора — полоснула короткая очередь из Вала, вышибая жизнь. Спецы ни с кем не церемонились. С тех пор, как отменили смертную казнь, приказ был обычным — живыми не брать. По комнате — катилось выпавшее из ослабевшей руки стальное яйцо гранаты…

    — Граната!

    Близкий взрыв подбросил тело русского по имени Абдалла. Спецназовцы — спрятались в коридоре, осколки их не задели…


    — Аллах Акбар!!!

    Пуля снайпера калибра двенадцать и семь — проломила старую, сделанную еще в семидесятых на местном домостроительном комбинате плиту — и огневая точка подавилась огнем, замолкла…

    — Пулемет на минус — доложил снайпер.

    — Вперед!

    Короткими перебежками, прикрывая друг друга — штурмовики перебежали от соседнего дома.

    — Бойся!

    Ослепительная вспышка режет глаза, в душный подвал один за другим вваливаются люди в титановых шлемах и черном обмундировании. Пахнет… кровь… запах человеческого жилья… сгоревший порох…

    — Слева чисто!

    — Справа чисто!

    — По сигналу вперед…. Пошли!

    Подвал — место опасное. Под каждым подъездом — в подвале есть очень неприятное место, почти готовая, защищающая по пояс огневая точка. Сам подвал обычно разделен в одном, а то и в двух — в зависимости от серии дома — местах почти глухой стеной, проход через нее есть только там, где оставлено место для труб, да и то на четвереньках. И нельзя забывать по сами трубы — каждый дом подключен к воде, к центральному отоплению, при желании эти коммуникации можно углубить, расширить, сделать из них ходы, по которым можно перемещаться под землей между здания.

    Прикрывая друг друга, спецназовцы тройками идут вперед. Основа каждой тройки — переданный в подвал щит с встроенным фонарем. За ним — укрываются все, это особая техника защиты и перемещения. Проблема только в том, что щит весит под пятьдесят килограммов, если по ровной поверхности его перемещать относительно легко, то в подвале, с буграми, песком, да еще и бетонными стяжками…

    Они подходят к тому месту, где раньше было подключение центральных систем дома. Котлован — явно, что ранее использовался, рядом лежит лестница. В углу — висит светильник, еще один, профессиональный, для фотографов — стоит. Ковры, стол, стулья, штатив с камерой. Луч фонарей перекрещиваются на флаге — черном флаге с белой саблей и надписью белым — нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед пророк Его. Это флаг Имарата Кавказ, настоящий, он здесь, за тысячу километров от Кавказа…

    — Здесь чисто.

    — Давай вниз…

    — Бойся!

    Вниз, в выкопанную боевиками нору летит светошумовая граната…

    — Давай!

    Один из спецов прыгает вниз, луч подствольного фонаря скользит по земляному, укрепленному битым кирпичом коридору.

    — Чисто!

    В нору спускается еще один боец, затем еще один. Ухитряясь перекрывать опасное направление, единственное опасное направление сразу тремя автоматными стволами — они идут вперед.

    Поворот — резкий, на девяносто. Еще один. Тот, кто все это строил, точно знал, что делает и явно стажировался на Кавказе. Перед тем, как завернуть за поворот — на штативе выставляют маленькую, совмещенную с мощным фонарем видеокамеру. Просто удивительно — что в центре многомиллионного города есть такое и об этом никто не знает.

    — Внимание, здесь живые! Живые!


    Организатор террора просчитался в одном. Долгие годы джихадисты убеждались, что русские службы, русские правоохранительные органы — слабы и коррумпированы, оттого беспомощны. Русские — не стояли друг за друга, они принимали деньги от врагов, наконец — их можно было элементарно запугать, даже тем, например, что сжечь машину… не то что с семьей расправиться. И тем не менее — долгие годы, которые он провел в Пакистане научили организатора террора осторожности. Там — ему приходилось уходить от оперативников ЦРУ и Объединенного командования специальных операций. Бывшие десантники, морские котики, рейнджеры. Борода, пистолет с глушителем, дипломатический паспорт, спутниковый телефон. Один из таких охотников — мог оказаться за спиной в любое время — и расслабляться не стоило. Но организатор террора не мог знать одного — что большая часть джихадистской группировки контролируется сотрудниками местного УФСБ, а сотрудники местного УСФБ — могут разрешать теракты, чтобы получить деньги за диск и распилить их между своими агентами и собой. Такого ему — просто в голову не приходило…

    Как не приходило ему в голову и то, что его уже давно — сдали, сбросили в отброс как обыгравшую свое карту…

    Он беспокоился о своей семье. О своем сыне, которого увидел первый раз за два десятка лет вживую, а не на экране компьютера. Он знал, что местные органы могут отыграться на его семье, посадить его сына в тюрьму. Но он не боялся этого — потому что относился к породе революционеров. Тюрьма — это не более, чем школа жизни. Когда над Россией воссияет совершенство таухида, когда здесь будет установлен Шариат Аллаха — его сын выйдет и тюрьмы вместе с другими братьями, он будет уже уважаемым человеком, амиром. И они вместе пойдут по пути джихада…

    Завтра — они собирались напасть на нефтеперерабатывающий завод, захватить его и взорвать — среди работников и даже охраны были братья, которые внедрились туда и готовы были им помочь. Но… такова воля Аллаха и он сделал, как пожелал. Как только он увидел прошедший в сторону нефтезавода Федерал[34] — он сразу понял, что ловить здесь больше нечего…

    Он жил в старом одноэтажном доме, деревяшках — и он купил себе машину, старую Самару. Путь отхода он прекрасно помнил — на юг, там практически неконтролируемая граница с Казахстаном. Если он поедет прямо сейчас — то к вечеру будет уже в одном из лагерей беженцев в Южном Казахстане, где его встретят и укроют. Если же что-то не получится — он станет шахидов и будет дожидаться в раю своего сына…

    Он собрал свои вещи в большую сумку. Включил в розетку кипятильник — это был инициирующий элемент самодельной бомбы, она должна была сработать через некоторое время, когда выкипит вода. Вышел из дома, огляделся — рука в кармане на рукояти пистолета — никого. Тихо.

    Он бросил мешок на заднее сидение машины, повернул ключ в замке зажигания. Машина зачихала, но завелась. Он тронулся, повернул налево по сухой, с выгоревшей травой земле, направил машину вверх — дорога была отсыпана с большой насыпью, дом был намного ниже ее…

    Вдалеке — горохом рассыпалась автоматная очередь. Тем лучше… пока разбираются там — он успеет уйти.

    Организатор направил машину на выезд из города, осторожно разгоняясь…

    Вылетевшая из-за резкого поворота черная Приора — хэтчбек резко затормозила, перекрыв полосу, в опущенных стеклах показались стволы АКМов. Организатор террора попытался произнести предсмертное ду'а, но не успел — автоматы изрыгнули огонь…

    И здесь — русское ФСБ ничем не уступило ЦРУ США.

    Сменив магазины, двое с автоматами приблизились к избитой пулями машине, держа ее под прицелом автоматов. Разглядев окровавленное тело водителя на переднем сидении — один из стрелков достал сотовый, набрал номер.

    — Товарищ майор, сделано… Да, оказал вооруженное сопротивление… Есть… Да, можно сообщать…


    Судный день
    Башкортостан, Россия
    Вблизи Уфы, берег реки Урал
    30 июля 2015 года

    Новый день был тяжелым, душным. Над городом погромыхивала гроза, но дождя не было. Все — как замерло в ожидании, черные облака висели недвижно, напоенные водой — но никак не решались низвергнуть ее на землю…

    — Дальность от машины.

    Лежавший рядом Серый снял показания с лазерного дальномера.

    — Шестьсот пятьдесят.

    Котов отвлекся, кинул взгляд на страничку. Он помнил — просто чтобы удостовериться.

    — Ветер.

    — Влево. На два.

    Барабанчиком прицела, установленного на Remington R-25 с нелегальным двадцатиместным магазином и прицелом Leupold — Котов внес поправку. Ни про какие пристрелочные выстрелы не могло быть и речи, оставалось надеяться — что изначально более точная, чем СВД винтовка с дорогущими патронами от Lapua сделает свое дело и уравняет шансы против намного более многочисленного противника.

    — Есть. Давай ориентиры.

    — Телеграфный столб. У дороги. Ориентир столб. Тысяча сто.

    — Ровно?

    — Тысяча девяносто.

    — Говори точно. Дальше.

    — Стог сена. Ориентир «стог». Восемьсот сорок пять.

    — Дальше. Нет… столб давай «вышка» назовем.

    В бою, в горячке боя — стог и столб легко можно было перепутать…

    — Машина… уже говорил.

    — До леса?

    — Четыреста пятьдесят…

    Черт.

    Котов — перевел прицел на автомобиль. Ничего не значащая для постороннего глаза, на антенне трепетала ленточка георгиевских цветов — популярное украшение для автомобиля. Но здесь — она была не украшением, она была подсказкой, позволяющей определить ветер в районе цели…

    — Звякнуть нашим…

    — Молчи. Лежи смирно.

    Никто из этих бородатых уродов — не готов к появлению снайпера. Настоящего снайпера, способного быстро выбить цели с шестисот — семисот метров. Если готова, тогда.

    П…ц тогда!

    Чтобы немного отвлечься — Котов принялся повторять про себя поправки. Их нужно просто знать — все до последней, заучивать наизусть, сотни цифр для разных дальностей, для разной силы и направления ветра. Жизнь снайпера зависит от мелочей, от самых мелочей… от десятой дол секунды, от деления на прицеле. Грань между жизнью и смертью тонка, но для снайпера — она тонка до предела, до невообразимо малой величины.

    Как работать? Что делать? Зависит от раскладов… трое против одного. Только бы Тема не сплоховал, не зассал.

    Вариант в принципе один. Еще до обмена — вырубить у них главного и выиграть точным прицельным огнем несколько секунд для штурмовиков. Они доделают остальное, с близкого расстояния. Если будет снайпер у них — убрать и снайпера. Куда хуже, если они натянут на заложников пояса шахидов…

    — Кот! Смотри слева! Смотри!

    Он повернулся — быстрее, чем это допустимо для снайпера. Черт!!!

    По грунтовке — пылили сразу четыре машины. Киа Оптима Башлыкова, за ней сразу две Тойоты Камри, явно местных фейсов, замыкал колонну маленький Фокус. Они явно знали — куда и зачем едут.

    Снайперы. ФСБшные снайперы, они уже должны взять все на прицел. Откуда они будут работать? Из деревяшек? Неужели с галереи автовокзала? Это же три километра! Если не больше! А с другой стороны — такие винтовки есть, он точно знал. И такой безумный выстрел — теоретически, с новыми автоматизированными прицельными комплексами — вполне возможен.

    Возможно, они давно под прицелом, идиоты. И при первом же резком движении…

    Киа проехала чуть дальше, остальные машины остановились на грунтовке. Из ижевской машины вылез Башлыков, открыл дверь сзади. Следом — выбрался Скворец. Точно Скворец — не кукла, не подстава. Живой.

    Зазвонил телефон. Поколебавшись — взять телефон, означало сделать движение и выдать себя — Котов все взял трубку.

    — Это Башлык! Отбой, отбой, отбой! С местными устаканили, ничего не будет. Отбой, не стреляйте.

    Котов подумал.

    — Дай трубку Скворцу

    В прицел он видел, как Башлыков сделал это.

    — Старшой?

    — Да, Котяра…

    Черт

    — Живой?

    — Есть такое. Утром взяли, местных — в расход.

    — Все в норме?

    — Да. Ты… — Скворец кашлянул — короче, не надо ничего. Местные нас отпустят, нахрен мы им нужны.

    — Ой ли?

    — Без вопросов. Им проблемы не нужны, все замнут. Они операцию по разгрому бандподполья на себя записали, чего еще надо.

    Скворец снова кашлянул.

    — Подумай, не в своих же стрелять. Все, отбой, Котяра. Отбой.


    Они подошли к Патриоту — с перемазанными грязью лицами, в снайперских камуфляжных костюмах типа Леший. ФСБшники — подошли двое, без оружия — откровенно опасались, поглядывали с опаской.

    Из багажника Патриота — выгрузили шейха. Поставили на ноги.

    — Живой и здоровый. Распишитесь в получении.

    Один из ФСБшников несмело протянул руку к шейху — но под его гневным взглядом отдернул. Они боялись и его. Они всех боялись…

    — Ну…

    Один из стрелков боевки вдруг посмотрел в сторону города.

    — А это что за…

    Они подняли головы — разом, чтобы увидеть, как две сорвавшиеся с неба звезды, одна за другой падают на Уфу, на ту ее часть, где был громадный нефтеперерабатывающий завод. Эти звезды были похожи на метеоры, прорезающие ночной небосвод — вот только дело было днем.

    — Какого…

    В напряженном молчании людей, ставших вдруг единым целым — звезды исчезли из поля зрения. Какие-то секунды две… немногим больше было тихо — а потом громыхнуло, сдвоенный удар — и над горизонтом, по левую руку — начало подниматься как квашня, мерцая неверным светом огненное зарево…

    В двухтысячном году, в связи с тем, что СССР больше не было, а Россия не представляла особой опасности — был полностью пересмотрен план ядерного удара по России. Если раньше считалось, что для гарантированного достижения превосходства над противником каким был тогда грозный СССР необходимо будет доставить к цели не менее двухсот боевых блоков с мощностью не менее пятисот килотонн каждый — то теперь план был кардинально пересмотрен. Он был разделен на две фазы, в первой фазе предполагалось очень ограниченное вмешательство, причем целей было всего восемнадцать и поражать их предполагалось — не только ядерными боевыми частями. Ядерные боеголовки оставили для подавления российских РВСН, единственным городом, который в первой фазе должен был быть атакован ядерным оружием — оставалась Москва. Остальные цели — должны были быть поражены по возможности высокоточным оружием с обычными, неядерными головными частями. Зная о том, кто на самом деле принимает решения и удар по чему будет наиболее болезненным — американцы полностью пересмотрели список целей. Если раньше в списке целей были крупные города — то теперь кроме Москвы и Санкт-Петербурга городов в списке целей первой фазы не было. Целями были: огромный нефтеперерабатывающий завод в Уфе, металлургический комбинат в Челябинске, Новороссийский морской порт, через который шла отгрузка нефтепродуктов на экспорт, известное место в тайге, где сходятся семнадцать трубопроводов, комбинат Норникеля в Норильске, Братский алюминиевый завод. Американцы понимали, что на людей — истинным собственникам России было наплевать, но им было не наплевать на свои активы. И они поместили их в перекрестье прицела своих стратегических сил, говоря тем самым: от нищеты вас отделяет лишь нажатие кнопки оператором в Скалистых горах. И все.

    Потом — стратегические ядерные силы США постепенно ветшали… ракеты типа Томагавк, способные при необходимости нести ядерный заряд обновляли, они годились для того, чтобы с безопасного расстояния расстрелять ПВ какого-нибудь диктатора. А на стратегические ядерные силы, еще два десятилетия назад бывшие гордостью американской военной машины — денег просто не хватало.

    — Это че такое, а? — тупо спросил один ФСБшник, а второй — достал сотовый телефон и начал нервно бить по клавишам.

    Это не террористы. Все видели — падающие звезды…

    Зарево разрасталось, над землей вспухало пламя, было видно, что горит комбинат и что-то горит в городе… очень сильно горит. А ведь там, рядом с комбинатом — еще и химия! Прорвется — и полгорода не будет. Да и сам комбинат…

    П… всему.

    — Судный день… — внезапно сказал шейх, красивым и строгим голосом

    — Что?

    — Судный день — повторил шейх — Аллах увидел непотребства и харам, какие мы творили, и покарал нас. Молитесь. Молитесь. Судный день…

    Облака — распадались от жара, поднимающегося с земли, образуя кольцо. На горизонте — неспешно вспухал черный гриб, рукотворным ураганом — шла ударная волна. А река Урал — по-прежнему неторопливо влачила вдаль свои воды…


    Тегеран, Исламское государство Иран
    15 мая 2015 года

    Попасть в Тегеран было непросто. Даже до исламистов — Тегеран был крайне закрытым городом, при шахиншахе точно так же для выезда требовалась виза на выезд и точно также иранские чиновники издевались над туристами и бизнесменами, приезжающими в страну, как хотели. Но после войны, войны со всем миром — границы исламского государства, потерявшего самые крупные кусты своих нефтяных месторождений, отрезанного от Персидского залива, страдающего под бомбежками и ракетными обстрелами — оказались закрыты почти наглухо. Почти — потому что для такого человека, как генерал-лейтенант Алим Шариф, только что назначенного на должность начальника разведки Генерального штаба Пакистана — закрытых дверей не существовало вообще.

    По документам на имя канадского гражданина русского происхождения Дэвида Березовских — генерал Шариф вылетел в Германию. Пакистан и Иран имели общую границу — но чтобы воспользоваться ею, пройти, к примеру, через пост Мирджава — не могло быть и речи. Слишком много глаз — в том числе и тех, что висят в небе. Во Франкфурте — он пересел на самолет, следующий в аэропорт Кемаля Ататюрка, в Стамбуле. Был прямой рейс туда, куда ему было нужно — но он предпочел лететь с промежуточной посадкой. Оттуда, из Стамбула — там он даже не проходил паспортный контроль, оставаясь в посттаможенной зоне — он вылетел в аэропорт Душанбе и только там прошел контроль. В машине, припаркованной у аэропорта и принадлежащей одному исламскому культурно-просветительскому фонду, он поменял одежду, вещи и документы. Теперь он был Абылом Макашариповым, гражданином Узбекистана. Узбекские паспорта были хороши тем, что юридически государство существовало — а фактически там шла гражданская война, и государство разрушилось. След от узбекского паспорта — в ста процентах случаев, вел в никуда.

    Генерал понимал, что это — не его дело. Что, несмотря на то, что он знает и русский и фарси и даже в какой-то степени узбекский, который испытал сильное влияние фарси, что, несмотря на его огромный опыт выживания в самых экстремальных условиях, что, несмотря на подготовку к подрывной и диверсионной войне сначала в лагере ХАД, потом в банде вооруженной оппозиции, потом в движении Талибан — он может погибнуть. Но дело, ради которого он ехал, было настолько важным, что он не мог послать вместо себя кого-то другого…

    Ожидая в аэропорту Душанбе рейса на Тегеран — его выполняла компания Tajic air, одна из немногих, которые все еще летали на Тегеран — он присматривался к людям, ожидающим рейса в ВИП-терминале аэропорта. С прошлого года, со времени нападения Израиля, а потом и США с Саудовской Аравией на Иран — к чему он имел самое прямое и непосредственное отношение — Душанбе стал чем-то вроде Кувейт-сити. Ворота в ад, путь в беззаконие, в страну, которая находится в состоянии войны со всем миром, в страну, которая не добита и оттого еще более опасна. В Душанбе сейчас — можно было встретить кого угодно: американского генерала, французского нефтяного дельца, русского олигарха, китайского бизнесмена из Гонконга. К блокаде Тегерана не присоединилась Россия, не присоединились среднеазиатские страны бывшего СССР, американцы никак не контролировали Каспий — все это давало возможности для зарабатывания просто сумасшедших денег. Одна поставка — чего угодно — оборачивалась двумя, тремя концами. Иранский газ продавался как туркменский, иранская нефть продавалась как русская, на границе — караванами стояли машины с товарами, доставляемыми в страну по спокойному, северному маршруту. Лететь в Тегеран — сейчас осмеливались немногие — в небе над иранской столицей мог встретиться израильский, американский, саудовский истребитель. И если первые два — вряд ли стали бы атаковать гражданский самолет — то саудиты не стали бы церемониться. Можно было бы проехать до Мешхеда, потом оттуда до Тегерана на машине — но это означало время. А его у генерала Шарифа, основного архитектора пакистанской внешней политики последних трех лет — просто не было.

    Генерал заметил троих. Средних лет мужчину, который был похож на француза из-за своего породистого лица и бакенбардов. И семейную пару — дама в чадре, мужчина с бородой и в чалме. К гадалке не ходи — последние американцы или британцы. И лучше бы им повернуть назад, пока не поздно — у мужчины видны мускулы и военные повадки, а женщина — не умеет ходить в чадре как мусульманка — широко ставит ногу. Но генерал не видел смысла давать кому-то уроки искусства разведки — ему просто не было до этого никакого дела: он увидел потенциальную опасность, классифицировал ее, отложил на нужную полочку в голове и до поры забыл.

    Рейс задерживался. Несмотря на то, что аэропорт недавно отремонтировали — объявлять рейсы здесь так и не научились.

    Генерал съел две лепешки с мясом и зеленью, запил все это чаем из пакетика — проклятые пакетики заполонили весь мир, никто не хочет заваривать чай как следует. Ему хотелось спать — но он знал, что не сомкнет глаз, пока не окажется на борту самолета. Да и там — он будет спать чутким сном разведчика — пятьдесят секунд сна и десять секунд осторожного, на грани сна бодрствования — чтоб оценить обстановку. Такой сон плохо освежал — но он не мог позволить себе ничего другого.

    Наконец, уже после наступления темноты — объявили рейс. Очевидно, пилот не хотел лететь днем, опасаясь одинокого охотника в небе. И ошибался — основные налеты и обстрелы происходили по ночам…

    Полет прошел относительно нормально. Пилот — а это был русский — сознательно нарушал все правила самолетовождения, принятые, по крайней мере, в гражданской авиации. Всю дорогу — он пер на высоте две — две с половиной тысячи метров — и это был огромный, полный пассажиров Боинг-757! Пассажиры — многие не понимали, что происходит, они понимали только то, что их трясет намного сильнее, чем при обычном полете. Но профессионалы — и в их числе был генерал Шариф — вцепившись в своим кресла, бормотали молитвы, каждый на своем языке. И тут — контрразведчикам было нечего делать… подходи и хватай. Только контрразведчиков на борту — не было…

    Когда самолет совершил посадку в международном аэропорту имени Имама Хомейни — генерал вышел одним из последних. Мокрый от пота, он бормотал первую суру Корана — что делал очень редко…

    Полосы международного аэропорта имени Имама Хомейни сильно пострадали от бомбежек — а «отклонившийся от курса» Томагавк, приземлившийся аккурат на здание пассажирского терминала — довершил дело. В итоге — часть терминала была закрыта до сих пор, темнеющая грудами развалин, а часть была отремонтирована, наскоро, бетонными плитами. Весь город — а это был огромный, многомиллионный город — прятался во тьме. Только в нескольких местах — сиротливо тлели огни: то ли это была приманка, то ли пасадарнцы не успели добраться до этих мест. Генерал знал, что в Тегеране — расстреляно уже несколько тысяч израильских шпионов, вся вина которых заключалась в том, что они говорили не то, что нужно, фотографировали не то, что нужно или неосторожно включили свет.

    Очередь продвигалась медленно под автоматами бодрых для ночного времени пасдаранцев — короткоствольные автоматы, военная форма, ставшие в последнее время модными головные повязки — косынки на голову как у американских морских котиков и зверское желание кого-нибудь расстрелять. Несколько гражданских — раньше здесь стояли военные — проверяли документы. Под ногами мелко хрустело — бетонное крошево и стеклянные осколки после попадания Томагавка убрали, но не до конца. Это напоминало ситуацию со всей страной: победили, но не до конца…

    Когда очередь дошла до генерала — он увидел перед собой… женщину! Еще год назад это почти невозможно было представить: женщинам не доверяли, тем более такие важные посты как пост на границе, вылавливать и отсекать шпионов. Но теперь — перед ним стояла женщина, в мешковатой форме, скорее всего из женского корпуса КСИР — и возможно, она была опаснее мужчин. Мужчина к ночи устанет. Женщина — нет, ей надо все время доказывать, что она может. Иран — мужская страна…

    — Ваше имя? — спросила она, рассматривая паспорт при свете примитивной туристической лампы. При таком свете разглядеть подделку не смог бы, наверное, и сам генерал Шариф, видевший их достаточно — но у иранцев было кое-то, успешно заменяющее и свет, и многое другое. Дикий фанатизм, революционная подозрительность, сатанинская безжалостность — все эти чувства, всколыхнувшиеся с новой силой, делали вояж в Иран смертельно опасным.

    — Абыл Макашарипов.

    Женщина рассматривала визу

    — Вы гражданин Узбекистана?

    — Да.

    — Такой страны больше нет…

    Генерал вздохнул

    — Хвала Аллаху, у меня есть свой дом. Я живу в Казахстане…

    Генерал Шариф перед вояжем тщательно изучил все, что касалось проблемы — и твердо знал, какие вопросы могут быть заданы и что на них следует отвечать. Он даже мог показать на спутниковой карте свой дом, описать, как он выглядит, где расположен и кто у него соседи. Это была советская школа, до девяностых — лучшая в мире…

    — Покинули собственную страну… — усмехнулась женщина. Так и есть, фанатичка.

    — Заступничеством Аллаха, мы освободим свою страну от неверных!

    Повышенный тон привлек внимание одного из пасдаранцев, он подозрительно посмотрел на них. Но ничего страшного не происходило — и он снова погрузился в свои мысли.

    — Цель вашего визита в Исламскую республику Иран?

    — Бизнес.

    — У вас есть деньги?

    Генерал показал пачку денег, тщательно подобранную. Казахские тенге, таджикские сомони — самые популярные у контрабандистов деньги. Евро, крупные купюры — то, что нужно для сделок черного рынка, в отличие от доллара, у евро есть пятисотенная купюра и это очень удобно при сделках с наличными. Ни в коем случае не доллары — у представителей местных властей на доллары была весьма неоднозначная реакция — хотя при этом он запросто шел в всех расчетах черного рынка. Иран был вещью в себе, страной лжи, замешанной на обмане. Здесь все говорили одно, делали другое, а мечтали о третьем. Генерал знал, что многие до сих пор тайно держат спутниковые антенны, чтобы смотреть американские телепередачи, громогласно объявляющие о скором перевороте в Иране и приходе демократического правительства. Даже несмотря на то, что произошло — этого хотели здесь многие… многие. И недаром — на северные кварталы Тегерана пока не упало ни одной бомбы, ни одной ракеты, несмотря на то, что там были институты, занимающиеся ядерной проблематикой.

    — Как долго вы намерены пробыть в Иране? — допрос продолжался

    — Пока не продам все, что у меня есть.

    — Где вы намерены жить?

    — Не подскажете список неразбомбленных отелей?

    Генерал понял, что совершил ошибку — но было уже поздно. Он просто устал от этого допроса — и позволил раздражительности и нервам взять верх над железной волей

    Женщина чуть повернулась — и тут же около столика оказался пасадаранец с автоматом. Она передала ему паспорт, и он принялся проверять его, медленно и внимательно. Очередь замерла — и генерал хорошо представлял, о чем думают эти люди. Смесь страха и злорадства. Только не я. Только не меня…

    — Вы прибыли в Иран для совершения спекулятивных сделок господин… Макашарипов — обманчиво спокойно спросил пасадаранец

    Пришло время спектакля. Генерал знал, что это последний шанс — но шанс существенный. Здесь верят спектаклям, верят душевным порывам. Если бы он попытался проделать такое в JFK[35] — в лучшем случае, повесил бы на себя хвост ФБР.

    — Аллах свидетель, я не ищу лихвы… — взмолился он — мою страну оккупировали кяффиры, я вынужден был бежать и сейчас скитаюсь по чужой стране как изгнанник. Аллах свидетель, я хороший мусульманин и всего лишь хочу помочь вашей стране быстрее оправиться от нападения безбожников и нанести ответный удар! Аллах свидетель, я беру за свой товар только ту цену, чтобы покрыть расходы, и не более того! Аллах свидетель…

    Пасадаранец жестом оборвал его

    — Аллах свидетель нашим делам, и вы хорошо знаете, что бывает за ложь. Что же касается спекуляции — хочу предупредить вас, что за это предусмотрена смертная казнь. А теперь идите. Добро пожаловать в Иран.

    Да, смертная казнь… Она настигала, прежде всего, тех, кто не отстегивал КСИР или мешал ему в его делах. Корпус стражей исламской революции — до сих пор был не только главной силой, но и главным коммерсантом Тегерана. Тот, кто игнорировал это — рисковал в один прекрасный день оказаться в петле из троса автомобильного крана. Такая смерть была нелегкой…

    — Выездную визу теперь ставят здесь же — сказала женщина

    — Да благословит вас Аллах.

    Пронесло…


    На площади перед аэропортом были такси, тегеранцы знали, что самолеты прилетают ночью и спешили заработать: больших возможностей для заработка в городе не было. Машины были в основном современные — но встречались и древние Пайканы — копии какого-то британского автомобиля начала семидесятых.[36] В отличие от современных — они были очень непривередливы к качеству топлива и вполне могли потреблять топливо из самодельных нефтеперегонных заводов, какие иранцы наделали во множестве после бомбежек Союзной[37] авиации.

    — Парк Меллат — сказал генерал, протягивая купюру

    Парень в Саманде — еще одно «детище иранского автопрома»[38] — утвердительно кивнул. Такси тронулось…

    Какое-то время — совсем недолго — они ехали молча. Потом — парень спросил

    — Хотите музыку? Есть арабская, есть местная

    Наверное, была и иностранная, но об этом вовсе не обязательно было признаваться пассажиру такси, которого ты видишь первый день. Наиболее ретивые «хранители исламской морали» — могли настучать.

    — Местную…

    Водитель кивнул. Заиграла музыка — в ритме западного хип-хопа… или чего-то в этом роде, но со словами на фарси. Просто великолепно.

    — Как вы едете без фар? — спросил генерал

    Машина и в самом деле двигалась без фар, причем довольно быстро.

    — Подфарники же горят. Ездить с фарами опасно, могут нанести удар. На этой дороге опасно, дорога большой охоты. Не волнуйтесь, доставлю…

    И водитель поехал еще быстрее…


    Башня Азади была разбомблена — прямое попадание JDAM уничтожило ее, световое представление с музыкой здесь больше не разыгрывалось. Не видно больше было башни Милад — с нее какие-то безумцы пытались сбивать самолеты с использованием ракетных установок Стрела — и башни не стало. Говорили, что она непоправимо изуродовала Тегеран… но точно так же говорили и про Эйфелеву башню а теперь — вместо нее была пустота и знающим — было как то не по себе. Не бомбили Международную башню — золотистый небоскреб в Юсефабаде, пригороде Тегерана, архитектурой чем-то похожей на бывшее здание СЭВ в Москве — раскрытая книга, но с тремя лепестками, а не двумя, как в Москве. Пуски были и с нее — но там жили люди, на которых впоследствии можно было опереться при строительстве нового Ирана, здание было жилым, с роскошными, даже трехуровневыми кондоминиумами. Поэтому — американцы терпели…

    — Часто бомбят? — спросил генерал

    — Последнее время нет, не часто. Хвала Аллаху, неверные боятся нас…

    Да уж

    Во тьме — генерал разглядел разрушенный монорельс, мимо которого они проскочили. Вагоны монорельса — были сброшены взрывом под откос…

    Они въезжали в город. Движение было не слишком то оживленное — но оно было. Водители — узнавали о присутствии друг друга по подфарникам и автомобильным гудкам, в последний момент виртуозно уворачиваясь от столкновения иногда приходилось даже вылетать на тротуар. Временами, машину начинало сильно трясти — это значило, что здесь наспех засыпанная воронка. Оценить повреждения от налетов, и даже просто увидеть город было почти невозможно — они передвигались как на большой глубине, в абсолютной тьме, где мир был скопищем оттенков черного и еще более черного, а живущие там твари — имели светящиеся усики, чтобы хоть как то ориентироваться…

    — Парк Меллат… — наконец, сказал водитель

    Раньше — это был Шахский парк. Один из лучших парков Тегерана

    — Будьте осторожны…

    Генерал молча протянул водителю бакшиш — купюру в сто сомони. На рынке пойдет…


    Парк был темным и странным, когда-то давно это был регулярный британский парк, услада глаз Шаха, потом это было излюбленное место для тайных свиданий для тех, кто не хотел ехать в Дербенд, район на взгорье, окружающем Тегеран. Раньше — здесь отирались озабоченные из Пасдарана — то ли снять шлюху, то ли понаблюдать за молодыми людьми, то ли еще чего. Теперь — здесь не было ничего, парк был темен и пуст. Считалось, что Тегеран покинуло не менее, чем половина его жителей…

    Генерал, наконец, разобрался в собственном местонахождении. Это была площадь Пирузи, примыкающая к западной части парка. Встреча — была назначена у южного входа в парк, ведущего к Пруду Шахидов. Разобравшись с этим, генерал включил подсветку на своих часах — у него были отличные американские МТМ[39] — и двинулся в путь…


    Человек выступил из темноты, когда генерал медленно и настороженно шел по темной парковой аллее на север. Он был совершенно не похож на себя — дешевенький рабочий комбинезон, кепка. Этот человек знал фарси, урду, пушту, арабский, китайский — но мог виртуозно притвориться, что не знает эти языки. Это был человек, уже много лет работающий в Иране, он сменил, по крайней мере, три легенды и по последней — поставлял сюда различные продукты питания. Но сейчас — он предпочел притвориться простым подсобным рабочим, каких немало осталось в Иране как в ловушке. Это были как… бродячие собаки — не знающие нормально фарси, не имеющие здесь никаких прав, выполняющие самую грязную работу, на которую не соглашаются даже бедные иранцы. Никто не обращал на них внимания… и это позволяло человеку, которого генерал знал, как Абу выполнять свою работу. Он был везде и нигде. Уборщик с метлой — у стартового ракетного комплекса.

    — Салам, Абу — сказал генерал — я тебя не заметил

    Тот довольно заулыбался. Это была высшая похвала…

    — Салам, эфенди…

    — За нами никто не следит?

    Абу показал генералу небольшой предмет размером меньше пивной банки.

    — Монокуляр ночного видения. Если бы следили — я бы знал. Я шел за вами от самых ворот…

    — Хорошо. Где можно поговорить?

    — Идите за мной…

    Абу — привел генерала в один из укромных уголков парка, к которому вела едва заметная тропинка…

    — Здесь безопасно — негромко сказал он — раньше здесь уединялись парочки… ну, вы понимаете. За ними охотились стражи… любители нравственности. Кого удавалось поймать — пороли, говорят даже что и казнили…

    — Что происходит здесь, докладывай.

    — Что происходит, эфенди… — агент тоже перешел на пушту, который здесь мало кто знал — происходит много всего плохого, вот что происходит. Ракеты, про которые так громко говорили — оказались блефом, ни одна из них так и не взлетела, чтобы обрушить карающий огонь на неверных. Расстреляно много ученых, еще больше погибло под бомбежками. У нас больше нет нефти, нефть теперь есть у Турции. Американцы захватили часть нашей территории. Генералы — кто погиб под бомбами, кто расстрелян за измену…

    Понятно, чистки…

    — Кто сейчас во главе страны?

    — А никто. Стражи. Здесь произошел переворот.

    — Переворот?!

    Об этом — в открытых источниках ничего не было слышно. И в закрытых — тоже. Впрочем, Иран всегда был — вещью в себе, здесь не дождешься правды…

    — Об этом ничего не слышно.

    — Ничего и не услышите. Вы думаете, Ахмадинеджад погиб от ракеты? Или новый рахбар погиб от ракеты? Ха… Это теперь такое удобное объяснение — погиб от ракеты — и ничего не надо больше говорить. Весь Тегеран знает, что Ахмадинеджада убили по приказу нового рахбара. А потом — убили его людей, обвинив их в военных потерях и неспособности Ирана защитить себя. А не так давно — стражи устроили переворот, убили нового рахбара и его людей. И тоже — ракета. О, Аллах… да если бы…

    Внедренный в страну агент говорил еще что-то, но генерал слушал его уже вполуха, машинально фиксируя то, что он говорит — но не более того. Перед его глазами — словно табун лошадей неслись видения…

    — Забудьте о ненависти к своим врагам…

    Генерал Шариф снова стал молодым защитником революции, он почти наяву видел, как он сидит, в числе других таких же молодых людей в белом, невысоком здании с распахнутыми настежь окнами. Через окна льется свет, они сидят за неудобными столами — а сухой, крепкий в кости, в минуту опасности становящийся резким как атакующая змея шурави Коньков читает им лекцию. Это теоретические занятия — потом они пойдут стрелять…

    — Вы защитники революции. Но вы пойдете в банды, на территорию врага — для того, чтобы защищать революцию там, защищать ее от происков иностранных империалистов и местных угнетателей, трусливо бежавших от революции, а теперь льющих кровь. Каждое ваше сообщение — это спасенные жизни! Учителей, крестьян, простых коммунистов, которые просто хотят жить и трудиться в своей стране. Каждое ваше сообщение — это еще один удар по силам мракобесия и реакции, мешающим Афганистану идти по пути в счастливое будущее. Там — тоже фронт и на нем каждый из вас — должен быть полезнее целого полка. Но!

    Шурави Коньков поднимает палец

    — Наши враги, враги революции, враги будущего — они не дураки! Нет, не дураки! Они буду ждать вас! Они будут проверять вас! Они будут испытывать вас! Они предложат вам совершить преступление! Они будут испытывать вас на прочность ежеминутно, ежесекундно! И для того, чтобы выжить, вы должны помнить одно — не смейте их ненавидеть!

    Шурави Коньков ждет несколько секунд, чтобы все осознали.

    — Я знаю, что многие из вас потеряли родных от душманских банд. Я знаю, что многие из вас пришли сюда для того, чтобы отомстить — и это правильно, зло не должно оставаться безнаказанным. Но вы должны быть умнее их! Любое неосторожно слово… да что там слово — стоит только вам невпопад нахмуриться, сделать вид, что вы недовольны — и для вас все будет кончено! Вы погибнете — и тем самым лишите надежды революцию. Поймите их! Вы должны понять, почему они сражаются против нас! Бандиты — хотят лить кровь, потому что они бандиты. Баи и бывшие землевладельцы — хотят вернуться сюда и снова угнетать крестьян. Кто-то мстит — вы должны понять это, понять, что движет этими людьми, понять, почему они поступают так, а не иначе. Вы должны будете называть их братьями, вы должны вставать на намаз вместе с ними, вы должны жить с ними в палатках и домах, вы должны участвовать в их боях и может быть даже стрелять в своих сослуживцев. Вы должны будете любить их и их дело, одобрять и поддерживать его. И вы ни словом, ни полусловом, ни намеком — не должны высказать то, что вы не с ними. Только делом! Только тем, что вам прикажет сделать командование! Только в самой глубине души вы должны сохранять верность революции и помнить, кто вы и для чего вы здесь. Это и будет ваша война! Это и будет — ваше возмездие…


    Русские — группировались в садовом товариществе, примерно в километре от целей. Выставили дозоры, снайперов, не сходили с машин. Очень к месту сейчас были строительные самосвалы — борта высокие и кузов не каждая пуля пробьет. Водилы завешивали кабину бронниками, в кузов несколько стрелков и вперед…

    Полковник — достал из кармана на спинке сидения телефон, размером с сотовый, но с большой, длиной с сам телефон и толстой трубкой, набрал длинный номер.

    — Дежурного… Чернов это… — сказал он — прошел пятый поселок, вышел к садовым участкам. В поселке, в жилгородке — духи, легкое оружие, гранатометы, передвигаются на легковых и грузовых машинах, брони нет. Не менее пяти тысяч штыков только у самой дороги. Что по обстановке в западной части?

    — Принято — сказал дежурный, помечая местоположение полковника, занимающегося лишь активной — по обстановке в западной части выводы сделать пока трудно. Но достоверно установлено: бронегруппа майора Зимина прорвалась к перекрестку Акушинского и Имама Шамиля, сейчас они заняли здание больницы и ведут бой. Вторая группа — Полежаева — ведет бой за станцию Махачкала — Сортировочная.

    — Что с Зенитом?

    — Он попытался прорваться в юго-восточную часть города в обход, оторвался от группы Зимина. Последний сеанс десять минут назад, доложил, что ведет бой. Сейчас подойдут вертолеты на помощь, будем деблокировать.

    Твою мать…

    — Для меня приказы есть?

    — Никак нет, товарищ полковник.

    — Добро. Связь через полчаса, отбой.

    Полковник бросил спутниковый туда, где он был до этого.

    — Свяжись с Зенитом.

    — Тащ полковник, связи с ним нет.

    — По сотовому набери, что ты как маленький!

    Боец — начал тыкать по виртуальным клавишам. Телефон жалобно попискивал.

    — Ага, Зенит, это Шквал, почему не выходите на связь?! Шквал главный на связи…

    Полковник взял трубку

    — Зенит, что там у тебя творится?

    — Товарищ полковник… — в трубке был слышен гулкий грохот, такой бывает в БТР, если стрелять через бойницы — нас блокировали, ведем ответный огонь. Подорвали головную машину, фугасом.

    — Твою мать, у тебя Тайфуны![40]

    — Пробовали обойти, машину перевернули! Ждем саперов!

    — Твою мать, Миша — потеряв терпение, закричал Чернов — ты меня без ножа режешь! Как хочешь, выдвигайся, решай там! Хочешь, через лес, прямиком, хочешь, дома тарань!

    — Есть…

    Полковник бросил трубку, не нажав отбой

    — Твою мать!

    Зенит оторвался от основной группы не просто так — он был не только офицер Нацгвардии, но и русский, член Союза Офицеров, как и сам Чернов. Восемь бронированных по самое не хочу машин, рота спецназа Нацгвардии — чтобы взять этих недоумков тепленькими и в зародыше подавить мятеж. И все впустую.

    — Товарищ полковник…

    — Что?!

    Дверь держал открытой боец, прошедший вторую Чечню, теперь охранник у Лукойла

    — Мы решили… — боец замялся и добавил — мы решили атаковать.

    — Ты охренел? Там две коробочки, до сотни духов!

    — Все равно, товарищ полковник. Мы — решили атаковать…

    — Сколько вас? Все подошли?

    — Все кто есть. Сто двадцать человек.


    Витек — никогда не прикидывал, что будет именно так. Что придется — участвовать в бою, убивать людей. Прямо так убивать, своими считай руками, видеть кровь, разваленные головы и знать, что это сделал ты. Тогда он еще держался — но сейчас уже начало трясти.

    В цивилизованном мире — к сожалению почти не осталось места героизму. Зато — гораздо больше места занимает смерть и это — один из парадоксов, частично объясняющий происходящее безумие. То, что раньше мог видеть лишь мент и важняк[41] — теперь показывают по телевизору с десятком повторов в любое удобное время. Кровь на асфальте, трупы, смерть. Сейчас проще просто научиться убивать — покупаешь за двести рублей диск, ставишь на компьютер, и играй сколько влезет. Убили — перезагрузил и дальше играй. Ты убил — молодец, победил, так и надо. И в то же время — кто из нас хоть курицу на даче зарезал собственноручно? Раньше — деревенские дети с детства смотрели на забой скота, потом и сами начинали в нем участвовать, это была составная часть обучения жизни. К тому времени, как они шли в армию — они уже видели кровь. И в то же время — христианское мироучение о ценности человеческой жизни сидело в них с самого детства, они умели убивать — но действительно переживали содеянное, и это — делало невозможным зверства. Один наблюдательный человек подметил, с какой неохотой ветераны Великой Отечественной рассказывают о том, как они били фашистов — и при этом рассказывают, как фашисты били их. Впитанное с молоком матери, как составная часть сельской, русской жизни, табу на убийство себе подобных — дает о себе знать.

    А сейчас все наоборот. Человек, родившийся в городе, часто толком и не воспитанный — приходит в армию, а там ему дают автомат и отправляют убивать себе подобных. Он убивает — это хорошо, если его не убьют — и испытывает настоящий шок. Более опытные товарищи дают сразу хлебнуть водки — много, до упаду, так легче перенести первый бой и первого убитого тобой человека. А дальше — одно из двух. Либо после первого — человек зарекается убивать, уходит из армии, увольняется из МВД — либо переваривает это. Оправдывает убийство внутри себя. Если ему удается сделать это, то потом — айнзац-команда СС в полном составе нервно курит в сторонке. Интеллигент на войне — самое страшное, что только можно выдумать. Либо он бросит автомат и побежит, либо выстроит после боя пленных — и одной очередью…

    Трясти начало еще в машине. Они ехали по проселку, машину трясло, надо было смотреть по сторонам — а он тупо смотрел перед собой и ничего не соображал. Совсем ничего, как пустота в голове, только перед глазами все трясется. Потом — они куда то приехали, там были другие люди и у них тоже было оружие. Командир их группы — заметил состояние Витька, сунул большую, обтянутую черной кожей флягу.

    — Глотни.

    Витек судорожно глотнул, заперхался, закашлял. Рука вырвала у него флягу.

    — Много нельзя. Поздравляю с полем, потом отметим. Запомни, или они нас или мы — их. Все, кончились играшки. Понял?

    Витек кивнул.

    С оружием — они подошли к сборищу людей у машин. Кто-то включил фары, обстановка почему то была такая… навевала мысли о семнадцатом году. Хотя… какой к чертям семнадцатый

    — Полковник говорить будет! — крикнул кто-то

    Несколько человек — прошли мимо, уверенно врезались в толпу. Витек посторонился, чтобы пропустить.

    — Свет дайте! Свет.

    — Не надо света! — сказал кто-то уверенным голосом

    Фары погасли…


    На Кавказе — дела просто так не решаются. Существуют совершенно особенные пути и способы решения проблем и тот, кто их не знает — обречен на долгое, кровавое противостояние или тихий, но срывающий любые попытки чего-то добиться саботаж.

    На Кавказе нет правосудия и закона. Здесь всегда стоят не за правду, а за своих, потому, что без поддержки рода и племени ты никто. На Кавказе — то, что кажется — важнее того, что есть и слова — часто бывают важнее дел, вот почему кавказцы мастера пустить пыль в глаза но столкнувшись с методичной и неумолимой жестокостью они не выдерживают и отступают. Наконец — на Кавказе никогда не задумываются о последствиях содеянного, потому что как сказал Имам Шамиль — тот не мужчина, кто думает о последствиях.

    В Дагестане — британская разведка переиграла полностью разложившуюся русскую контрразведку по всем статьям. Внедрив во власть пару своих агентов — русского генерала Проносова, который только думал, что работает на чеченцев, а на самом деле работал на британскую разведку и полковника Мугуева, бывшего командира боевиков, который только думал, что помогает Кавказу стать независимым, а на самом деле тоже работал на британскую разведку — они за несколько лет полностью перестроили ситуацию «под себя». Неконтролируемые или контролируемые третьими силами бандитские, террористические, ваххабитские группировки были уничтожены силами мугуевских отрядов или спецназовцами ФСБ, которым отдавал приказы генерал Проносов. Население Дагестана — было доведено до крайней степени раздражения противозаконными действиями Мугуева и Проносова — налетами, похищениями, внесудебными расправами, наглым попранием самих основ закона и нормального человеческого существования — например, ввели правило, согласно которому боевик, убивший милиционера, хоронится вместе со свиньей и об этом знала вся республика. Все эти действия — ассоциировали с федеральным центром и с русским народом. В то же время — в федеральный центр, в Москву постоянно отправлялись шифровки о разгуле бандитизма, терроризма, ваххабизма, о том, что республика стоит у последней черты и нужно принимать все более и более жесткие меры. В то же время — у британской разведки был полный и точный расклад по центрам власти в республике, по наиболее авторитетным лидерам, религиозным и светским, готовым идти на сотрудничество, были подходы ко всем к ним. Было все — в отличие от глупых и погрузившихся в грызню внутри своей страны русских.

    А ставка была высока. Ставка — весь Каспий!

    Ведь если так подумать. Азербайджан — был настолько близок к Лондону, что в азербайджанской разведке сидели британские представители, а в азербайджанском секторе Каспия — немалый вес имеют британцы. С другой стороны — Туркменистан — а в Туркменистане президент страны, немало обеспокоенный тем, что его соседа русские просто убили и захватили страну — давно подавал явные сигналы о том, что ему и его стране нужен явный хозяин. И лучше не русский — а кто-нибудь более цивилизованный. Иран скоро не будет играть никакой роли в раскладах, и остается… по сути только Россия.

    И Дагестан — прямо выходящий на Каспий. И международная корпорация Лукойл, которая имеет за рубежом такие активы, что на нее можно давить и давить. И Чечня — злокозненная Ичкерия, нефть, добываемая в которой пусть не такая большая, как в Персидском заливе — но такая чистая, что ее можно после минимальной обработке в самодельном «самоваре» заливать в бензобак. И более того — без чеченской легкой нефти — никому не будет нужна сернистая, парафинистая, тяжелая нефть Сибири, Россия продает свою нефть именно как купаж более тяжелых и более легких сортов, смесь. Без легких сортов — цена на русскую нефть упадет сразу на двадцать- двадцать пять процентов.

    Вот и получается так, что кто возьмет под контроль Дагестан и Чечню, кто овладеет русским Кавказом — тот будет опосредованно контролировать и всю Россию, ее нефтяные доходы. Не подчиняетесь? А вот мы вам кислород то и перекроем…

    Именно поэтому — когда началось — Мугуев выделил отборных людей для того, чтобы собрать самых авторитетных людей по всей республике, свезти их сюда, в коттеджный поселок у Каспия под охраной БТРов, где должно было быть заключено соглашение. Пока то, что происходило — было всего лишь локальным мятежом в Махачкале, Грозном и некоторых других населенных пунктах, более того — русские мятеж уже давили броней и огнем с вертолетов. Прошлый раз — Запад на Кавказе не вмешивался, ограничиваясь вялым осуждением и дежурным возмущением. Но если удастся достигнуть договоренности — лидеры Переходного совета будут признаны мировым сообществом и на Кавказе — начнется война по украинскому и ливийскому варианту. Американцы хапнули в Ираке, Саудовской Аравии французы и вообще европейцы хапнули в Ливии — Британии не осталось ничего, а месторождения Северного моря уже почти истощились и империя была готова на все, в том числе на войну с Россией. Чужими, как всегда, руками.

    На втором этаже виллы, куда с должным почтением препроводили племенных авторитетов — их ждал стол. Даже не стол — а достархан. Накрытый по всем правилам, на полу, на толстом, стеганом одеяле, с превосходными, приготовленными буквально только что блюдами национальной кухни. Водки не было, мясо было только халяльным — стол, за который не побрезговал бы весть сам пророк Мухаммед (с.а.с.).

    Хозяин стола уже сидел во главе его, переодевшись в удобную национальную одежду, больше похожую на афганскую — широкие брюки, безрукавка. Он был безбородым- но в Дагестане далеко не все носили бороду, особенно молодые люди. Мало кому он был известен — но он прибыл от людей, которые были известны многим. Ибо в Дагестане — британская разведка мутила свои интриги уже две с лишним сотни лет.

    Посланник Короны поздоровался с каждым из авторитетов за руку. Прочитал первую суру Корана. После чего все хором сказали Бисми-Ллахи — с именем Аллаха, что положено говорить в начале еды — и принялись за еду…

    Барашек, пироги, жижиг-галынш — кавказские блюда. Такие же подавали в любой более менее приличной едальне Махачкалы по вечерам. Сейчас — молодые парни, из тех, которые собирались там большими компаниями друзей — были лишены всего этого, они дрались и умирали на улицах родного города во имя Аллаха и мифического рая — а авторитеты, те самые, кто толкнул свой народ на бойню — вкушали явства в компании врага…

    Ели не спеша. Размеренно, без лишних слов. Каждому хватало и всего было вдоволь…

    Когда все были сыты — посланник британской короны снова совершил дуа и сказал на прекрасном арабском: Аль-хамду лиЛляхи Раббиль-`алямин, аллязи ат'амана ва сакана ва джа'алана мин аль-муслимин,[42] что следовало говорить после трапезы, посланной правоверным самим Аллахом. А другой у правоверных и не бывает, ибо все, что происходит, хорошего или плохого — происходит по воле Аллаха и является либо наградой за добрые дела, либо расплатой за злые. И тот, кто скажет — не Аллах сделал, но я сделал — является тагутом и его следует убить.

    — Омен… — сказали все синхронно в ответ на слова хозяина стола и совершили вуду

    Над столом повисла тишина…

    — Я не буду приветствовать каждого из вас — начал говорить хозяин стола на русском, потому что здесь у каждого был свой язык, и чтобы никого не оскорбить, следовало говорить на общем для всех русском — потому что я приветствую всех вас, и в вашем лице приветствую весь многострадальный народ Дагестана, долгие годы находившийся во тьме безбожия и неверия, под пятой русистов и только сейчас идущий к свету. Аллаху Акбар!

    — Аллаху Акбар — синхронно, но нестройно отозвались старейшины и авторитеты

    — Я обращаюсь к вам не от своего имени, но от имени величайшей в истории Империи — Британской Империи, что дала выход к свету многим народам, в то время как Русня загоняла народы во тьму. Я обращаюсь к вам не как посторонний человек, но как человек, в жилах которого течет кровь князя Нартшао!

    Это заявление, взрывоопасное по сути своей — произвело должное впечатление на публику. Люди начали тайком переглядываться…

    — Сказать можно все что угодно — сказал один из даргинских авторитетов, коренастый здоровяк, бывший чемпион России по таэквондо — если язык без костей…

    Надо сказать, что это было совсем не сборище благоообразных, седых, бородатых стариков. В основном здесь были либо религиозные авторитеты, либо деловые, либо того круче — криминальные. А были — и те и другие и третьи разом. В современном Дагестане — стариков слушать было не принято, уважение им оказывали в селах и то — на бытовом уровне.

    «Англичанин» рванул рубаху. На темной, загорелой коже — чернела родовая цепь с полумесяцем…

    Самое смешное было то, что хоть цепь и была поддельной, сфабрикованной и искусственно состаренной британскими ювелирами — «англичанин» и впрямь был давним потомком князя Нартшао. Бывший майор ГРУ всегда это помнил — отец не давал забыть.

    Люди вглядывались в цепь.

    — И что? — грубо спросил тот же самый авторитет — мне то что с того?

    — Долгие годы вы находитесь под пятой Русни. Долгие годы вы не можете стать независимыми и сами не можете распоряжаться богатствами своей земли! А они велики! Знаете, сколько стоит нефть Каспия? Сколько стоит газ Каспия? Сколько полезных ископаемых — ждут своего часа в ваших горах? Русисты воруют их у вас, сосут соки вашей земли, а потом бросают вам жалкие подачки! Посмотрите, как живут люди в Кувейте! В Саудовской Аравии! Последний нищий живет там лучше вас! Весь народ живет там как шейхи! Они нанимают англичан и американцев и те работают на них! А вы — работаете на русистов, которые вас же и обворовывают!

    Палец поднял один из авторитетов лезгинского народа, крупный предприниматель

    — Сейчас есть правила игры — сказал он — какие бы они не были, но есть правила игры. Я знаю, кому и сколько я должен дать, чтобы играть в нее. А что вы предлагаете взамен?

    — Подключиться к газо и нефтепроводам, идущим через территорию Азербайджана — моментально перестроился британский посланник — они уже готовы, работы — максимум на год. После чего — вы сами сможете экспортировать углеводороды и получать всю прибыль от них. Ваши углеводороды пойдут как легкие, а русские разбавляют их своей тяжелой, сернистой нефтью.

    — А кому пойдет прибыль? Вы, собственно, кого представляете?

    Бывший майор ГРУ сделал для себя заметку — этого человека надо убить и как можно быстрее. Он задает правильные вопросы и потому очень опасен.

    — Я представляю интересы неких некоммерческих организаций, которым не все равно, что происходит на Кавказе.

    — Конкретнее — не отстал лезгин

    — Вай, зачем терзаешь нашего гостя, майрутдин-эфенди… — сказал представитель даргинцев — ваххабит — ты лучше скажи, уважаемый, вот что. Когда русисты убивали нас, вы не вмешивались. Что будет сейчас?

    Даргинцев на встрече не было — верней были, но только те, кто относились к ваххабитам. Даргинцы были у власти и потому — никакого смысла менять установившийся порядок вещей они не видели. Более того — если бы они знали про эту встречу, они бы не остановились перед тем, чтобы навести сюда ракету и покончить с заговорщиками разом. На Кавказе — такие вещи не прощают и реагируют с максимальной жестокостью.

    — Сейчас никто не даст русистам просто так подавить стремление к свободе.

    — Но у русистов есть атомная бомба.

    Посланник рассмеялся

    — Но нет храбрости ее применить. Не надо обманывать самих себя. У русистов может быть десять, сто, тысяча атомных бомб, но у них нет мужчин, чтобы их применить. А это значит — что у них нет ни одной…


    Полковник — не знал сейчас, что говорить. Он был неплохим организатором, но организовывать работу — совсем не то, что готовить людей к смертному бою. В своей жизни он командовал разными людьми, и сопляками и волкодавами. Волкодавы воспринимали необходимость идти под огонь и самим стрелять — как тяжелую, но необходимую работу, мало чем отличающуюся от работы сталевара — того ведь тоже может металлом обварить намертво. Сопляки были сопляками… мальчишки, которые еще не пропитались цинизмом по макушку, никогда не задумывались о смерти. Их просто научили в школе и родители чему то правильному — и они готовы были положить свою жизнь на весы даже особо не задумываясь об этом. Просто не осознавая истинной ценности жизни и не понимая, как легко в этой игре отнимается жизнь. Но эти мужики — совсем другое.

    Все — взрослые, многие — с семьями из детьми. Жизнью побитые… есть и молодежь, конечно. Они уже понимали, что такое смерть и понимали, чем рискуют — не только собой, но и нищетой оставшихся без кормильцев семей. Этим мужикам много врали — начальники, друзья, политики по телевизору — и от того, они выработали своеобразный взгляд на жизнь — с циничной усмешкой, мол, ты трепись, а мы посмотрим.

    Но, тем не менее, эти мужики здесь, с ним. Их немного — но они здесь, пришли самостоятельно, никто не загонял насильно. Сами сделали свой выбор и понимают, что в глазах государства — они еще большие преступники, чем те, что сейчас грабят, жгут насилуют и убивают. Потому что беспредел дагов — это привычное зло, с ним как-то уже смирились как с холодами зимой и даже — большие люди делают на этом деньги. На боли, крови, беде. Куда деньги ушли? Школы строили. А посмотреть можно? Можно. Только там э… террористы. Опасно очень.

    А беспредел русских — это конец всему, конец государственной машине в ее нынешнем виде. Потому что если оружие берет в руки меньшинство — можно еще как-то добром договориться. Когда оружие берет в руки большинство — гражданская война неминуема, неминуем и геноцид, неминуемы такие преступления, что за них — только на Нюрнбергскую виселицу. А как иначе быть?

    И ему — что говорить этим мужикам.

    Темнело. Люди не видели его, а он — не видел и- только силуэты, слитная людская масса. Тяжелое дыхание, человеческое тепло…

    Кто-то включил фары, чтобы лучше было видно.

    — Не надо света — сказал полковник

    Фары погасли…

    — Мужики… — сказал полковник — я постараюсь много не говорить, потому что времени нет. Ваши командиры сказали мне, что вы сами — готовы идти на штурм коттеджного городка, не дожидаясь подхода кадровых частей. Я знаю, что многие из вас — в душе жалеют об этом решении и думают о своих семьях. Я не могу осуждать вас за это и прошу, перед тем, как принять окончательное решение — выслушать меня.

    Двадцать пять лет назад мы разрушили свою страну. Нас никто не победил, потому что мы были непобедимы — тот, кто сунулся в сорок первом, это на своей шкуре узнал. Мы сами себя победили. Про…дели, про…ли, просто промолчали — страну. Я тогда был зеленым еще, в школу ходил — но я помню. Никто в те дни не знал, что мы теряем. Никто не шел на баррикады. Никто не призывал встать на защиту родной страны. Все просто промолчали.

    Теперь — хорошо ли стало? А уже поздно — ничего не изменишь.

    Здесь и сейчас — будет решаться судьба страны, судьба нашей России. Здесь и сейчас, мужики, вами. Вон там — больше сотни дагов, два бронетранспортера, приехали они сюда не просто так — договариваться приехали. О том, кто им теперь будет хозяином. Каждый — кто есть на этой земле — раб. Пусть раб Аллаха — но все равно раб. А мы, русские — свободные. Правильно я говорю?

    — Правильно! — раздалось несколько нестройных голосов, но многие промолчали

    — Сейчас говорят, — что нам не нужен Кавказ. Я говорю — нашим дедам он был нужен, почему он не нужен нам. Нашим отцам стала не нужна страна, и мы ее потеряли — хорошо ли это? Нам — нужна наша страна? Нам — нужно наша Россия?

    — Да! Добро! — крикнули уже громче

    — Если мы не победим сейчас, мы проиграем. Проиграем даже если потом победим. Местные — не будут нас уважать, и мы проиграем. Они будут уважать и бояться нас, только если простые русские люди придут к ним с оружием и скажут: это наша земля, а не ваша! Никому не отдадим!

    Смотрите, мужики! Их много — и сейчас и вообще! По-хорошему с ними — не получится. Проиграли в Афгане — начался в Средней Азии беспредел! Проиграли Среднюю Азию — начался на Кавказе беспредел! Проиграем Кавказ — в покое нас не отставят. Пойдут за нами и будут пидарасить почем зря, не нас так наших сыновей пидарасить! Отдашь им эту землю, они придут за другой, по праву сильного придут и заберут! Дом заберут! Землю заберут! Детей заберут! Будем и мы рабами у них ходить, будем с минарета Аллах Акбар слышать! Надо нам это, люди?! Нет, не надо! Постоим за Русь, здесь и сейчас, мужики! Или мы хуже дедов и прадедов наших — они до Берлина дошли, а мы что же? Сделаем, чтобы навсегда поняли — русские — не рабы и рабами не будут! Сделаем так, чтобы живые мертвым позавидовали! Сделаем так, чтобы их внуки наших боялись! За Русь мужики!

    — За Русь! — гахнуло в переулке и подобравшийся чтобы подслушать молодой джигит вскочил и бросился прочь. Даже не имея особого опыта он понял, что дело — дрянь.

    — Двигаемся, мужики! За дело! Слушать своих командиров! С нами Бог!


    — Нас примут в ООН? — наивно спросил лакец

    Бывший майор ГРУ едва не рассмеялся — господи, какой идиот. Он даже мог прочитать мысли этого примитивного бородатого ублюдка, они были столь же просты, сколь и отвратительны. Раз их примут в ООН — значит, нужен будет представитель при ООН, нужны будут представительства, нужны будут посольства, пусть даже только в самых больших странах. Это сколько же новых крутых должностей. Я — посол при ООН! А я — посол в Соединенных штатах Америки! В Англии! Учитывая тот факт, что здесь все должности продавались и покупались за деньги, это сколько же можно было наварить…

    А если потом и сам Дагестан на части разделить. Президент Лакистана! Посол Лакистана при ООН!

    Тьфу!

    — Конечно, примут! Международное сообщество поддержит стремление Кавказа к независимости…

    — Только не с чеченцами, нет… — сказал аварец, представитель самого крупного народа Дагестана — никаких чеченцев — мы сами по себе, они сами по себе. Чехов только не хватало.

    — Э, зачем так говоришь! — вскинулся один из присутствующих.

    — А ты вообще молчи! Ты как вообще на нашу землю попал, вайнах? Не помнишь! Так я напомню! Думаешь, никто не знает, что твоего прадеда на базаре за корову купили, а?

    Сверкнув глазами, чеченец подхватился с места. Его схватили за руки.

    — А посольства будут? — не унимался лакец

    — Конечно, будут. И посольства будут, и все будет. Вас сам Президент Соединенных штатов Америки в Белом доме принимать будет, да…

    — Вах… — потрясенно сказал лакец

    Для него Президент Соединенных штатов Америки — было все равно, что человек из другого мира. Примитивные народы — относились к этому именно так.


    — Кольварзин!

    — Я.

    — Грузи своих в машины. Двинешься по сигналу. Отбирай лучших.

    — Есть.

    До коттеджного поселка было метров триста ничем не застроенной, голой земли — тут снесли садовые участки, но строить еще не начали, только кое-где котлованы под фундаменты сделали. Ввалится машина в такой на ходу — п…ц будет. Сразу.

    — Барыбин, Мухачев!

    — Я! Я!

    — Будете у миномета! Неклясов, останешься с ними.

    — Есть!

    — Товарищ полковник, снайперы заняли позиции. Наблюдают цели.

    — Огонь по сигналу «общий». Кольварзин, действуем от тебя. Все!


    Нарастающий тонкий свист заставил бывшего майора ГРУ и многих за этим столом инстинктивно вжать головы в плечи. Многие до того, как остепенились, воевали с русистами и этот звук был им знаком до боли. Миномет, восемьдесят два миллиметра. Где-то неподалеку…

    Грохнуло. Мигнуло освещение.

    — Что происходит?

    — Куда ты нас привел?! — визгливо выкрикнул лакец.

    Охранники — их было двое — заняли позиции у дверей.

    Новый разрыв раздался намного дальше первого. Одиночный… всего один миномет и нет точной наводки.

    В комнату — вбежал один из британцев, пришедших с бывшим майором ГРУ на дагестанскую землю, начал торопливо докладывать по-английски.

    — Что он говорит? Что говорит этот неверный?!

    Образование лакца составляло семь классов и столько же — лет лишения свободы. С таким багажом знаний — понимать английский было сложновато.

    — Аллах!

    Третья мина грохнулась совсем рядом. Освещение погасло, и включилось… но уже не все лампочки. Некоторые так и остались темными.

    — Русские идут!

    — Да, русисты! — возвысил голос бывший майор ГРУ — но их мало, а нас много! У нас два бронетранспортера, а у них один миномет! Есть ли здесь мужчины?! Если здесь те, кто остановит русистов!?

    Бывшему майору ГРУ было наплевать на тех, с кем он только что делил хлеб. Если русистов мало — этих людей сплотит пролитая кровь русистов, кровь, пролитая лично, после которой дороги назад уже — не будет. Если русистов много, и ли если это какая-то хитрая провокация — он всегда успеет удрать. Потому что возможностей раскачать ситуацию будет еще много — а вот шкура у него только одна…


    У них был самосвалы. Два самосвала Большие, длинные, китайские, четырехосные — те же БТР, старые бронетранспортеры по прочности бортов самосвальный кузов не слишком сильно превосходят. Навесили в кабинах бронежилеты, бойцов — в кузов. Самое главное — проскочить простреливаемое пространство, не дать боевикам, которым в коттеджном поселке полно, остановить себя. Дальше — ближний бой, там уже — они будут на равных. Хотя… кой черт на равных, любой летеха — мотострелок знает: для штурма укрепленных позиций противника надо создавать трехкратное превосходство в живой силе или в огневой мощи, для штурма населенного пункта — пятикратное. А у них из огневой мощи — всего то один с…ый миномет.

    Зенит… Муха… сукин ты сын, взрослый же мужик. Так подставил…

    Они поставили на прикрытие снайперов, но у них было всего четыре снайпера и ни одной тяжелой винтовки пятидесятого калибра, которая при прорыве плотной, подготовленной обороны просто незаменима, поскольку позволяет маневрировать и подавлять огневые точки противника. Ничего хорошего — из такого штурма не вышло…

    Ударили минометы — и по сигналу оба грузовика рванули к коттеджному поселку по дороге. Но не успели они преодолеть и половины пути — как по головному ударил ДШК. Прицельно, точно, основательно — часть кирпичной стены оказалась фальшивкой, скрывающей огневую позицию крупнокалиберного. Пули ударили по кабине головного, пробили ее насквозь, убив и водителя, и тех двоих кто сидел в кабине и еще двоих в кузове. Машина остановилась сразу и следовавшая за ней машина врезалась в зад головной — водитель не успел среагировать.

    Снайперы сосредоточенным залпом вывели пулемет и пулеметчиков из строя, но было уже поздно. Обе машины остановлены, до первых заборов — метров сто — сто двадцать, сами заборы — только танком и проломишь и все они — уже ощетинились колючим, пульсирующим огнем. Собравшиеся в коттеджном поселке боевики занимали оборонительные позиции…

    Русские, наступающие по полю, бежали прямо на них. На огонь. Падали. Поднимались — не все. И снова — бежали.

    И многие среди кавказцев, обороняющих особняк — впервые за долгое время почувствовали страх…


    — Русисты!!! Броня идет! — заполошно крикнул кто-то!

    Острый, скошенный нос Тайфуна легко проломил укрепленные ворота. Громыхнул взрыв — боевики знали о привычке выбивать ворота БТРом, подвесили фугас, но он не причинил русской тяжелобронированной машине никакого видимого вреда. Бронестекло впереди было прикрыто массивной стальной плитой, крупнокалиберный пулемет бил короткими, прошибая стены в три кирпича…

    Ревя мотором, машина проломилась во двор. Это был не бронетранспортер — почти что танк, остановить ее было нечем, бортовая броня машины выдерживала очередь пулемета КПВТ в упор, лобовую не пробила бы и тридцатимиллиметровая пушка. У бойниц — со всех сторон — пульсировало кинжально-острое пламя…

    Один из боевиков, схватив рюкзак со взрывчаткой пополз вниз. На голове его была черная повязка с шахадой, одной руки не было, вместо нее — сочащийся черным, кое-как перетянутый жгутом обрубок.

    — Все прикрываем Алишера! Аллаху Акбар! — поняв маневр своего человека, истошно закричал амир

    Народ жив только до тех пор, пока найдется хотя бы один человек, готовый отдать свою жизнь за свой народ

    Боевики открыли шквальный огонь по проломившемуся во двор бронированному чудовищу. То один, то другой — брызгая кровью, отлетали от бойниц — но снова ползли к ним, оскалившись как волки, желая забрать с собой на тот свет хотя бы одного ненавистного русиста.

    — Аллаху Акбар! — крик шахида перечеркнул оглушительный грохот взрыва. Дом содрогнулся, передняя стена, принявшая на себя шквальный огонь и ударную волну начала рушиться в облаке пыли и дыма. Рухнула, открывая проход на улицу, часть забора…

    Когда пыль немного осела — со стороны кормы русской бронемашины раздался лязг, потом тяжелые удары — кто-то бил со всех сил по двери, пытаясь открыть. Наконец, люк открылся, на землю спрыгнул боец в тяжелом шлеме, бронекостюме Ратник-Т и с пулеметом Печенег. Пробежав пару шагов, он упал за развалины забора и открыл прикрывающий огонь по полуразрушенному зданию. Из боевой машины — выбирались солдаты Национальной гвардии, они разбегались, занимая исходные к штурму полуразрушенного особняка. Но штурмовать — было особо и нечего…


    Русский — сориентировался первым. Придурки, охранявшие его, еще соображали, справятся ли они с грохочущей по улице броней, а вот он сразу понял — все. Надо сваливать. Это умение — вовремя сделать ноги — не раз спасало ему жизнь. Как в девяносто втором — когда он, только вовремя сменив команду, не лег в гроб под залпы караульного взвода…

    Бежать…

    Путь отхода был продуман давно. Они знали про калитку — через нее, они пробрались на соседний участок, видимо им владели или родственники, или соплеменники, обычно в таких крепких стенах, как эта не бывает калиток. Но в этом — был.

    Бегом, бегом, бегом. За забором грохотали тяжелые пулеметы, ревели дизельные моторы — подошла броня.

    Он схватил автомат. Выпустил очередь в сторону ворот, закричал: Аллах акбар! — и бросился бежать. В калитку… на соседний участок… там еще одна калитка. Русские наступают только с одной стороны…

    Уйдет.

    Кто-то тяжело дышал рядом — он повернулся перед воротами. Британец из личной охраны — догнал его

    — Держись меня!

    Британец ничего не ответил.

    Они проскочили соседний участок, выскочили в проулок. Рядом завизжало… но это не их, это рикошеты. Бежать! Бежать!

    Бежать…

    Море совсем рядом — самый берег. Найти посудину и сваливать. Зашитых в башмаках и в рубашке денег — хватит, чтобы договориться с капитаном траулера. Можно и просто угнать яхту. Добраться до Азербайджана — нет проблем — там его примут. Можно переправиться на тот берег, там тоже свои… Только найти лодку. Хоть какую.

    Избежать патрулей. Не привлечь внимание снайперов. Военных. Очевидно, русские сделали выводы из последних компаний, недолго здесь осталось.

    Британец…

    Британец не пройдет. Он, русский, знающий язык с рождения, с нормальными документами и оставшимися связями — пройдет. Но только один.

    — Смотри, слева! — он толкнул британца

    Британец купился. Запасной пистолет был всегда наготове, он носил маленький двуствольный пистолет прикрепленным за обшлагом рубашки на резинке. Сейчас он пригодился — резкий рывок руки — и он выпустил обе пули бывшему САСовцу в затылок, почти в упор. Не промахнулся — англичанин упал как подрубленный. Он нагнулся за автоматом.

    — Машуков! — позвал кто-то из-за спины.

    Бывший майор ГРУ медленно выпрямился и повернулся. Машуков — это был его первый оперативный псевдоним. Настоящую фамилию — уже не помнил даже он сам. Именно как Павел Петрович Машуков, белорус, уроженец Минска — он служил в Афганистане.

    Подполковник Чернов, стоял в тени стены, держа его под прицелом автомата. Возможно, он был ранен — приклад зажимал локтем.

    — Здорово, что ли?

    — Здорово

    Чернов кивнул на тело британца

    — Не можешь по-другому, да?

    — Ты не знаешь.

    — Что — не знаю?

    — Этот ублюдок должен был меня убрать! Я работаю на Центр, позвони и спроси генерала Довлатова.

    — Перестань…

    — Я говорю правду!

    — Перестань, Машуков, я еще с Таджикистана тебе не верю. И прекрасно знаю, что в Центре найдется немало коррумпированных тварей, готовых тебя прикрыть. Даже без предоплаты. Рука руку моет и обе в дерьме. Таких же тварей, как ты, кто превратил торговлю Родиной в доходный бизнес.

    Машуков облизнул губы

    — Ты… знаешь правила.

    — Правил никаких нет. Довольно уже — правил. По правилам — вы, ублюдки, разрушили страну. Второй раз — этого не будет.

    Машуков улыбнулся. Медленно поднял руки.

    — Я сдаюсь. Сдаюсь. Не оказываю сопротивления. Что ты хочешь знать? Да, я работал на британскую разведку! Вези теперь меня в Москву давать показания! Ну! Стойкий оловянный солдатик! Тебя, с. а, из таджикского плена выкупили, там бы с тебя кожу живьем сняли, заживо в котле сварили и свиньям скормили! Если бы не бабло от наркоты, которым за тебя забашляли! И вот твоя благодарность, тварь! Давай, арестуй меня теперь, тварь неблагодарная!

    Чернов нажал на спуск автомата, и он забился в руках как живой. Не отпускал, пока в магазине ничего не осталось. Потом, повернувшись, сгорбившись, пошел на свет пламени — где горели дома и где погибли русские люди, оставляя за собой труп одного британца и одного предателя…

    Бог на стороне не больших батальонов

    А на стороне лучших стрелков

    Вольтер.

    Махачкала…

    Он служил в этом городе уже несколько лет — и чувствовал себя так, как будто он находится вообще в другой стране — даже, несмотря на то, что здесь говорили по-русски. Он знал этот город, никто не воспринимал его здесь как русского — загоревший, обросший бородой, знающий аварский… и несмотря ни на что он не хотел покидать этот город. В отличие от Екатеринбурга, где он родился и вырос — здесь было все настоящее, земное, звериное какое-то. В Ё-бурге тоже настоящего хватало, кость в кость дрались, иногда до первого трупа — но тут — настоящим было все…

    Город, который с советских времен вырос в два с половиной раза. Если раньше — это был обычный советский город с обычными советскими заводами — то сейчас он не был похож ни на какой другой. Покупая здесь квартиру — люди обустраивали ее, как хотели, кто-то сносил стены, кто-то выводил наружу дымоход, кто-то захватывал часть крыши, кто-то делал пристройку, опирая ее на землю. Кварталы Махачкалы не были похожи ни на один другой город России — полно пристроев, самостроев, каких-то переходов — настоящий лабиринт, как на Востоке. Подпольные ваххабитские мечети, где и молились и укрывались от облав, во дворах — мангалы для жарки шашлыка на месте бывших детских песочниц, кровь на земле и кости, растаскиваемые собаками — животных для шашлыка резали тут же, в присутствии друзей и детей. Дети с самого раннего детства смотрели на смерть животных и усваивали, что если тебе хочется есть, то нужно зарезать. Потом — они взрослели, приобретали мобильный телефон с картой памяти — и переписывали друг другу записи с казнями русистов, нападениями на колонны и приговорами исламской Шуры. Потом — они вырастали и начинали резать сами. И умирали — чаще всего не дожив до тридцати, сраженные выстрелами снайперов, сожженные адским пламенем Шмелей, не успевшие даже понять, что происходит. Но на смену им — шли другие. Их — было много.

    Простой и жестокий мир. Для своих — простой, понятный и свой. Для чужих — смертельно опасный.

    Среди своих он получил кличку «Джин» — за свое умение появляться как из воздуха и бесследно исчезать, когда это нужно. Екатеринбургский хулиган из небогатой семьи, он стал одним из лучших офицеров России, столько, сколько он лично сделал для России, для интересов России — сделали пара сотен человек из ныне живущих, не больше. Служа в Чечне, он выучил чеченский, служа в Дагестане — аварский и сейчас учил рутульский. Он не был разведчиком — но на каждом месте службы искал подходы к местному населению, вел богословские споры с муллами — потому что и шариат хорошо знал. Один из мулл дал ему кличку «Урус-Иблис», русский дьявол.

    Он не ненавидел дагестанцев. Чеченцев ненавидел, а дагестанцев — нет. Скорее — он любил этот в чем-то очень простой и наивный этнос, состоящий из множества народов. Чеченцы — ненавидели русских по определению, они внушали ненависть к русским своим детям с рождения — и их надо было ненавидеть, как ненавидят фашистов. Дагестанцы не были такими. Если чеченцы привыкли жить монолитным, сплоченным обществом, то Дагестан был мини — Советским союзом, больше тридцати народностей, часто говорящих на разных языках. Иногда — жители одного села не понимали, о чем говорят в соседнем селе — совсем не понимали. Поэтому — в Дагестане не могло быть ни ненависти к русским, ни оголтелого национализма, как в Чечне. Многие в горах — чеченцев просто ненавидели, зная их как разбойников, грабителей и угонщиков скота.

    Как Дагестан стал тем, чем он стал. Он знал это. В Кремле не знали, а он, простой русский офицер в чине подполковника — знал. Все дело было в несправедливости. В Дагестане, как и везде на Кавказе — чувство справедливости было очень острым, все понимали, что это такое, и если по отношению к чужим можно было поступить несправедливо, то по отношению к своим — никогда. Когда развалился СССР — стало мало работы, особенно плохо было в сельском хозяйстве. Сельское население потянулось в город, Махачкала за несколько лет увеличила население в полтора раза. Работы не было и тут. В Дагестане — была очень сложная система власти, система сдержек и противовесов: фактически это было миниатюрное многонациональное государство. За каждым народом — был закреплен какой-то государственный пост, и тот, кто его занимал — обязан был помогать своему народу, этакая система кормления. Они работала… какое-то время, почти все девяностые. Но потом — чиновники просто испортились и гниль — пошла из Москвы. Он, подполковник русской армии говорил об этом совершенно спокойно, с осознанием того, что он говорит — гниль в Дагестан пришла из Москвы. Дагестанские чиновники — часто ездили в Москву на поклон и видели, что русские чиновники — тоже воруют, но в отличие от них — они воруют для себя. Воруют нагло, открыто, никого не стесняясь. А поскольку — путь вниз всегда легче пути вверх — многие из них задались вопросом, а почему и мы не можем воровать для себя.

    С этого момента — Дагестан был обречен. Традиционно-патерналистская система общества в Дагестане была обречена. Буквально за несколько лет — Россия создала в Дагестане такой же слой чиновников — паразитов и воров, какие опустошали и саму Россию. Зараза — перескочила с уже больного на еще здорового. Эти чиновники — уже воровали исключительно для себя и опирались не на народ — а на закон, поддерживаемый милицейской и военной силой, на то, что здесь называется «собачья служба». Эти чиновники и нувориши — ощущали себя не частью народа или рода — а частью криминально-коррупционного братства, сложившегося по всей стране, частью общероссийской чиновничьей прослойки. Русские в Дагестане, да и на всем Кавказе — традиционно воспринимались как нейтральная, сдерживающая и защищающая сила — но сейчас они воспринимались как источник заразы, способной разрушать общества и народы. То, что они и сами болели, и их обворовывали еще сильнее — никого не волновало — переносчик чумы тоже всегда и сам ею болеет.

    Вот почему ваххабизм — так прижился на Кавказе и приобрел себе так много сторонников, в том числе и молодых. Ваххабизм — воспринимался как противовес коррумпированной, неэффективной и чуждой власти — но никто не заглянул за ширму, не посмотрел, что стоит за ним. Когда брали двадцатилетних пацанов — всегда спрашивали, кто еще был в банде, кто помогал, где есть схроны оружия. Но никто не подумал спросить — а чего ты хотел, будучи ваххабитом. Ну, ушли русисты — и что дальше? Что дальше то делать? Что — строить?

    Подполковник знал тех, кто задавал именно такие вопросы. Он и сам один раз его задал — но не схваченному ваххабиту, а богатому человеку, который совершено точно помогал ваххабитам. Деньгами, оружием… много чем. Человек этот, еще родившийся в стране с гордым названием СССР — надолго задумавшись, вдруг сказал: а знаешь, гьудул,[43] я коммунизм хочу строить. Мы всем народом будем коммунизм строить. Приходи к нам, русский, будем вместе строить. Подполковник — тогда он был еще майором — сказал тогда: нет, вац,[44] не получится, посмотри, что было в Чечне. Ушли русские — построили они коммунизм? Аварец сказал — да, я знаю, что без русских не получится.

    И заплакал…

    Подполковник понимал, почему этот человек, кажущийся сильным — заплакал. Ему и самому — иногда хотелось плакать.

    В жизни, ему не нужно было так уж много. Квартиру в родном городе — ему дали давным-давно, а семьей он не обзавелся, потому что у профессионального убийцы не может быть семьи. В квартире — была простенькая мебель, компьютер и хороший дорогой телевизор с видеомагнитофоном, который он смотрел, когда не хотел ни о чем думать, и когда было время. Он смотрел советские фильмы — старые, про войну, еще черно-белые. Коллекционировал их. И когда он их смотрел — обычно у него как-то странно щипало в носу… у самой переносицы… и было не по себе. Он понимал, что ничего уже не вернется, и думать об этом бессмысленно… но понимал он и то, что в другой стране он не был тем, кем он был. Наконечником копья, отточенным до блеска. Тайной карающей рукой государства. Человеком, который разменял уже пятую сотню пораженных целей — и ни за одну из них его никто не накажет кроме Бога. Потому что он стрелял, выполняя приказы командования… только Богу на это все равно. В другой стране, той, о которой были сняты наивные, черно-белые фильмы — он не попал бы в пылающий ад Грозного девяносто пятого года, не поклялся бы мстить у трупом обгоревших до костей товарищей — а отслужил бы в армии положенные два года, вернулся бы в родной город, устроился бы на завод и сейчас был бы мастером, а если повезет — начальником цеха. Но вместо этого — он был тем, кем он был…

    Слева от него — замигала красным огоньком новейшая рация. Размером с сотовый телефон, только труба побольше — и сорок с лишним километров связи, в городе и горах поменьше, конечно. К ней были стандартные, от сотового телефона наушники. Но он никогда не пользовался наушниками — для выстрела на расстояние два с половиной километра нужна почти медитативная сосредоточенность, и никакой срочный вызов по рации — не должен отвлекать внимание…

    Он включил рацию, подвинул поближе. Громкость была на минимуме, ничего не слышно с трех шагов — но он на спор пересказывал негромкий разговор людей, которые разговаривали шагах в пятидесяти от него. Долгая и полная опасностей жизнь — развили у него слух как у летучей мыши.

    — Князь — общий. Двадцать минут. Борты на подходе. Принять готовность два…

    Время…

    Он еще раз проиграл в уме пути отхода. Основной — к гавани, там спрятана небольшая надувная лодка. Второй — к парку Ленинского комсомола и кладбищу. Третий, экстренный — с боем, к лесополосе. Недалеко отсюда стоит заминированная машина, можно выходить на нее, потом подорвать и прорываться. Еще в одном месте — стоит еще одна машина, но не заминированная, обычная трехдверная Нива и в ней спрятан автомат…

    Снайпер в который раз проверил свое оружие. Заказное, триста штук без прицела. Ручная работа, московская фирма ORSIS, ствол изготовлен по технологии, которой не пользуется почти никто в мире — даже с учетом современной механизации — полдня работы на одну заготовку. Патрон — американский, калибр.408, оптимальная дальность работы для него — от полутора до двух с половиной километров, там, где раньше работа снайпера заканчивалась — сейчас она только начинается. Вместо обычного оптического прицела — на винтовке стоит комбинация из оптического прицела фирмы US Optic с тридцатидвухкратным увеличением и термооптики, американской же, тридцать штук — но уже долларов. Глушителя нет — никто не ожидает выстрела с расстояния в две тысячи шестьсот двадцать один метр.

    Расстояние было точным. Он промерил его с помощью лазерного дальномера. Две тысячи шестьсот двадцать один метр.

    Какая-то музыка — назойливо крутилась у самой границы сознания и подсознания, требовала к себе внимания. Подполковник прислушался — чтобы вспомнить и выбросить ее из головы…

    Привези, привези…
    Мне коралловые бусы…
    Мне коралловые бусы…
    Из-за моря привези…
    Привези, привези…

    Пела Пугачева. Старая, еще советских времен запись — тех времен, которые он не застал. Почему то здесь, в Дагестане — многие слушали Пугачеву, особенно из старшего поколения. Трудно представить себе что-то более неподходящее для Махачкалы лета две тысячи пятнадцатого года, чем это песня. Но Пугачева — все-таки пела.

    Сюр какой-то…

    Чтобы отвлечься, он снял в который уже раз показания с Кестраля, компактной метеостанции. Посмотрел в прицел, поставленный на максимальное увеличение на здание дагестанского Госсовета. Сейчас там не стреляли — две машины стояли посреди площади, какие-то старейшины вяло вели переговоры. Над зданием были два флага, один — изорван пулями в тряпки, другой почти цел. Все стены, беленые — покоцаны пулями. Подполковник знал, что изорванный флаг — это флаг России, а относительно целый — дагестанский. Но его это интересовало лишь потому, что по флагу — можно было узнать силу и направление ветра в районе цели. Кестраль, конечно, давал уже готовые данные — но подполковник с боевой кличкой Джин никогда не позволял себе расслабиться и излишне положиться на технику. В хорошем выстреле — основной компонент не винтовка, а все же человек. Хороший стрелок — сможет хорошо стрелять даже из плохой винтовки, но плохой стрелок из хорошей винтовки — хорошо стрелять не сможет никогда…

    — Князь — общий. Десять минут…

    Чтобы немного отвлечься — он осторожно, стараясь не потревожить винтовку — сместился чуть в сторону, взял прибор наблюдения и посмотрел на одно из зданий, которое было чуть ниже этого и располагалось на километр ближе к основной цели. Там, на крыше, накрывшись камуфлированной накидкой, лежал Воробей, их новичок. Свою винтовку — сербскую «Черную стрелу» — он взял с трупа грузинского снайпера во время войны 08/08/08.Пятидесятый калибр не позволял поражать цели на таких запредельных расстояниях, как требовалось — но Воробей не хотел его менять ни на что другое, говорил, что эта винтовка приносит ему удачу и сменить ее — это как фамилию свою сменить. Просто подбирался поближе к цели и стрелял — как все…

    Воробей был их новичком, его взяли в группу после того, как в Ливии в одиннадцатом году от пули снайпера Иностранного легиона, тоже русского — погиб Олег. Брат — так его звали свои. Брат… Тогда Лось навел справки и выбрал Воробья — мелкого, наглого паренька из разведки десанта. Пробили по базам, оказалось — подходит как нельзя лучше. Сестра, красивая, как и все чистокровные казачки, пропала без вести, потом нашли — изнасилованной и зверски убитой. Кто это сделал — так и не нашли, хотя… понятно, кто в Краснодарском крае может сделать такое. Когда убедились — что Воробей свой — поговорили с ним начистоту. Предложили отомстить. Тот согласился…

    Воробей — почувствовал на себе взгляд, обернулся. Молодец, парень. Для того, чтобы стать уникальным, штучной работы снайпером требуется талант и как минимум десять лет постоянной практики. Воробей пока такой практики не имел — но работал истово, на лету хватал. Когда-нибудь, он сможет заменить Олега… если не придется менять его.

    Лося он не видел. Лося никогда не увидишь, до тех пор, пока не будет поздно…

    Конечно, он был не один, в одиночку на такое дело не ходят. Их было трое — они всегда охотились вместе, прикрывали друг друга и делали одно и то же дело. В предстоящей охоте — это будет не лишним. Севшие на площади вертолеты — создадут своими винтами мощные воздушные потоки, для крупнокалиберной пули, только что пролетевшей два с половиной километра — попадание в такой сильный воздушный поток означает отклонение от плановой точки попадания на десятки сантиметров по горизонтали. Потому то — их и выставили на позиции всех троих — один снайпер никогда не обеспечит в таких условиях стопроцентной гарантии. Из трех — один да не промахнется…

    — Князь — общий. Две минуты, борты в районе цели…

    Князь — было позывным их координатора. Дирижера их маленького бродячего оркестра. Они никогда не видели своего дирижера и подозревали, что это разные люди, что их дирижеры менялись по потребности. Координатор — должен был находиться намного ближе к цели, чем они, чтобы иметь возможность координировать действия снайперов. Находиться там, где осажденный дворец и снайперы — мало кто решится. Кем бы ни был Князь — отважный человек…

    Настоящий патриот.

    С недавних пор — Джину стало легче. Потому что он нашел единомышленников. Таких же, как он военных. Которые — тоже тосковали о времени, когда не надо было запирать дверей, и когда из распахнутых навстречу новому дню окон — лились песни Аллы Пугачевой. Только эти люди — еще и делали кое-что для того, чтобы те времена вернулись. Или хотя бы — похожие…

    Получив приказ, Джин нашел возможность позвонить — и сообщить о полученном приказе. К его удивлению — его друзья сказали, что этот приказ должен быть выполнен. Сегодня — он был готов даже промахнуться, хотя это было бы его оскорблением как стрелка и профессионала — намеренно послать пулю мимо цели. Но раз так…

    Вертолеты появились внезапно, со стороны моря — хотя пульсирующий стук их лопастей был слышен и до этого. Огненные трассы — протянулись откуда-то с востока, затем — ударили автоматические пушки и пространство вокруг дворца — превратилось в настоящий ад. Вертолетчики Буденовской бригады, одними из первых перевооружившиеся на Ми-28 Н — били прицельно, используя термооптику и мощные приборы разведки и целеуказания: каждый вертолет нес лазерную станцию прицеливания, способную наводить на цель противотанковые ракеты с лазерным наведением. Затем — ударили пушки, окончательно выметая душманскую нечисть с площади и окрестных улиц. Проблема была только в том — что во дворце была нечисть еще похлеще…


    — Русские! Гаджи, русские идут! Русские!

    Ворвавшийся в кабинет соплеменник Президента, приближенный к себе единственно за тупость (ума не хватит сговориться, предать), собачью верность и готовность сделать все что угодно (это он организовывал охоты на людей) — едва не танцевал со своим автоматом. Обычно — меж собой они называли русских «русистами» — но сейчас это были русские. Русские, которые пришли им помогать, платить своей кровью за их ошибки…

    — Русские вертолеты, Гаджи!

    Президент вскочил с кожаного кресла, от которого уже противно воняло — его потом.

    — Ты чего здесь делаешь?! Дезертир, ты где должен быть?! Я тебя звал? Я сам знаю, что там русские! Пшел на позицию!

    Сородич обиделся — но вышел, закрыл дверь.

    Все-таки русисты испугались, что он все расскажет. Но чего тут удивительного. Пусть он ворует — но он — мужчина. А они — неверные твари, хуже свиней.

    Президент нахамил своему сородичу не просто так. Он должен был кое-что сделать — и свидетели ему в этом были не нужны.

    Он подошел к двери — в его кабинет вели две двери с тамбуром, обе были стальные. Закрыл их на засовы. Только после этого — прошел к другому концу немаленького кабинета, отодвинул панель со стены, нервно огляделся и начал набирать код. Никто не должен был знать этот код, ни свои, ни чужие…

    Президент, за время своего президентства, наворовал столько, что в обычный сейф это не влезало. Конечно, он переправлял деньги в банки с надежными людьми. Да вот только в последнее время загвоздок все больше и больше было. Банки — хоть немецкие, хоть французские… даже швейцарские — сегодня они есть, а завтра глядишь — и лопнул. Деньги тоже обесцениваются, что доллары, что евро. И куда бедному крестьянину податься?

    Начал золото покупать — а это дело такое, его не в банке, его при себе держать надо. Вот и стал — держать при себе…

    Потому — его сейф, сейф президента республики представлял собой не сейф в общепринятом понимании этого слова — а настоящее, хоть и небольшое банковское хранилище, единственный ход в которое был через кабинет президента республики. Именно там лежало то, что позволит ему договориться хоть с Москвой, хоть с сородичами, хоть с самим Аллахом. По крайней мере — президент Дагестана так искренне считал.

    Зайдя в сейф и включив мощный аккумуляторный фонарик, Президент взял крепкую инкассационную черную сумку и начал сбрасывать в нее то, что он должен был взять с собой. Сумка большая, когда наполнится — будет тяжеленной, но своя ноша — как известно, не тянет…

    Первым делом — он начал высыпать в сумку золото. Золото он хранил в плитках по пятьсот грамм, «шоколадки». Конечно, не только здесь — но и здесь хватало. Когда он высыпал все — сумка была почти неподъемной. Но он — осветил фонарем другие полки, тяжело дыша от возбуждения и снедавшей его жадности.

    Свое, кровное. Как тут бросить…

    Евро. Он решил, что это будут евро. Доллары не очень удобны в расчетах, самая ходовая купюра — сто долларов, это раньше были какие-то деньги, а сейчас она обесценилась нахрен, а новые, большего достоинства — не печатают, сволочи. Скоро с сотками в булочную ходить придется. Зато евро — есть пятисотенные, очень удобно. Вот они… какие хорошие…

    Сбросил в сумку несколько запаянных в толстый полиэтилен блоков пятисотевровых купюр, остановился. Подошел к полке, где лежали фунты стерлинги, распихал несколько пачек по карманам, потом сунул в карманы еще по пачке долларов и фунтов. Все… точно все, больше не унесет. Нет, надо еще взять… сколько то… заплатить русистам.

    Он взял блок стодолларовых, вытащил в кабинет и положил на стол. Вот теперь — точно все, остальное, даст Аллах, не найдут.

    Президент, тяжело дыша и покраснев от натуги — вытащил тяжелую спортивную сумку в кабинет — ее не хватало сил нести, только волочь. Закрыл комнату-сейф, повесил на плечо автомат и стал ждать русских…


    Отработав по целям, Ми-28 пошли по кругу над правительственным кварталом, отстреливая тепловые ловушки. В одном месте — взлетела ракета, видимо РПГ-7 и один из вертолетов, моментально довернувшись, ударил в это место струей трассеров. Над Махачкалой — висел дым, взлетали трассеры… в кроваво-красном свете заходящего солнца это выглядело особенно зловеще…

    Транспортных вертолетов должно было быть два — их и было два. Две стрекозы, до боли знакомых Ми-8, служащих верой и правдой русскому солдату вот уже пятьдесят лет. Два — на случай, если один собьют или он не сможет продолжать полет из-за неисправностей. На вертолетах — тоже были подвешены блоки НУРС, по два на машину, в проеме двери десантного отсека — виднелось тонкое, черное рыльце пулемета. От здания президентского дворца, сильно поврежденного к тому времени — дали одну зеленую ракету. Сделав круг над площадью, один вертолет пошел на посадку, грамотно пошел, на грани фола, чуть не задевая лопастями здание и прикрываясь подбитым в середине площади бронетранспортером — когда вертолет будет на земле, он частично перекроет для стрелков Мугуева цель. Если стрелки еще рискнут связываться с русской ударной вертолетной группой — удар «Ночных охотников» мог любого привести в чувство. Чувство страха…

    Канонерский «мишка» вел прикрывающий пулеметный огонь по зданиям, второй — уже опустился, из него выскочили четыре человека и у каждого, как успел заметить подполковник — по пулемету, ротному или легкому.[45] Хорошо подготовились, это тебе не девяносто пятый. Потом — из вертолета выбросили несколько больших, отлично знакомых любому военному ящиков — боеприпасы, выскочили еще несколько человек, в камуфляже, с автоматами. Пригибаясь, побежали к зданию…

    — Князь общий — отсчет. Повторяю — отсчет. Огонь по сигналу…


    Слитный топот по коридору — чудесно обострившимся слухом, президент услышал его. Это для него — было лучшей музыкой. Русские — пришли, чтобы спасти его от своего народа, к которому он испытывал ничего кроме омерзения.

    Кто-то толкнулся в дверь, забарабанил со всей силой

    Черт, забыл…

    Президент метнулся к двери, открыл ее. Военные вскинули автоматы, но тут же опустили их…

    — Караев Гаджи Ахматович… — спросил один из них, словно сверяя личность осужденного с делом.

    — Да. Это я — кротко сказал президент

    — Мы должны вывезти вас отсюда. Немедленно.

    — Я… я сейчас.

    Дошло до нас, что когда имама Ахмада ибн Ханбала (да будет доволен им Аллах) посадили в тюрьму, один из тюремных охранников пришел к нему и спросил его:

    «О Абу Абдуллах, хадис в котором говорится об угнетателе и тех, кто помогает ему — он достоверный?»

    Он сказал, «Да».

    Тюремщик тогда сказал, «Так что же, я считаюсь помощником тирана?»

    Имам Ахмад сказал, «Нет, помощники тирана, это те, кто расчесывает тебя, стирает твою одежду, готовит тебе еду, и покупает и продает у тебя. Что касается тебя, то ты сам и есть один из тиранов».

    Манакыб ал имам Ахмад от ибн ал Джавзи, стр. 397

    Несмотря на весь творящийся бардак… бардак просто несусветный, не входящий ни в какие рамки — связь в городе работала. Никому — ни военным, ни милиционерам, ни атакующим их боевикам Мугуева и ваххабитам — не пришло в голову нарушать систему сотовой связи, потому что она нужна была обеим сторонам. Сотовая связь в городе была неприкосновенной — и она продолжала работать. Ее, конечно, прослушивали русисты — но боевики говорили между собой на языках малых народностей Дагестана или условным фразами — и попробуй, найди переводчика для всей этой тарабарщины…

    Работала связь и в осаждаемых зданиях правительственного квартала.

    Конечно, звонили не только по делам, звонки были разные. Бойцы президентской охраны, личной гвардии президента, других полузаконных формирований — никому и никогда не сообщали номера своих сотовых и часто их меняли. С ними занимались сотрудники ФСБ, обучали их — и они знали, что сотовый телефон это не только маяк, который ты носишь всегда при себе, но и готовое подслушивающее устройство. Удивительно — но это же самое знали и боевики. В связи с контртеррористическими мероприятиями — СИМ-карты запрещалось продавать без паспортов, но стоило только зайти на рынок — и к тебе сразу кидались торговцы, предлагавшие левые СИМки, зарегистрированные на стариков и старух — на некоторых стариках было по сотне телефонов. Вот такие телефоны и носили при себе — и «стражи власти» и откровенные бандиты.

    В тот час, когда вертолеты только кружили над площадью, как ищейки, решая модно ли приземляться или это слишком опасно — на первом этаже здания, в числе других гвардейцев сидел молодой парень по имени Иса Шомаев. Он был из Акуши, Акушинского района, где родился знаменитый Али-Хаджи Акушинский, проповедник и политик, впервые поднявший дагестанский народ против русистов. Но теперь — представитель даргинцев Караев — был главной всего государства и народа — второй по численности народ Дагестана, кстати, с максимальным процентом галлогруппы 1.[46] На сторону русистов вынужденно встал и Иса Шомаев.

    Президент, заняв свой пост начал набирать полулегальную гвардию, состоящую из своих родичей — и это было хорошо, потому что в Дагестане была высокая безработица, а тут работа была простой и гарантированной, посильной даже сельскому парню. Когда пришло время — его и еще нескольких парней из его села — послали в Махачкалу. Там — они пришли по сказанному им адресу, их посадили в машину и привезли на какую-то виллу. Там — несколько часов мулла говорил с ними, как повезло дагестанскому народу с президентом Караевым, а потом — они дали клятву верности президенту — как положено, на Коране. Ночь они переночевали на этой вилле, к ним даже привели проституток — русских, естественно. На следующий день — они поехали, куда им сказали и их устроили на работу в одно из частных охранных агентств — созданных как крыша для президентских гвардейцев. Тут же — им оформили разрешение на оружие и корочки охранников — ни про какое обучение не могло быть и речи, зачем обучение кавказскому мужчине, он с детства воин, его отец должен учить стрелять, а не какой-то там русист шибко умный. Дали им и денег, сказали, где можно снять квартиру. Сначала они жили по четверо в квартире — это доставляло сложности, когда надо было приводить б…. - но потом, они начали зарабатывать, ставить крыши и разъехались — теперь у каждого хватало денег, чтобы снимать квартиру в одиночку.

    Как жить — ему объяснили. Чужим — то есть тем, кто не относится к твоей народности — можно ставить крыши, но без беспредела, и чтобы делиться со старшими. Если совершил преступление, и тебя поймали — будешь отвечать, но если не поймали или ты договорился с полицией за свои деньги — никого это интересовать не будет. Если ты в Москве изнасиловал русскую или убил русского — это никого не интересует до тех пор, пока не начался большой скандал: если начался — тебя покрывать будут, но по мере возможности, с федеральным центром из-за тебя отношения никто портить не будет. Если ты свяжешься с ваххабитами или сам станешь ваххабитом, и об этом узнают — тогда убьют тебя и всю твою семью за предательство. И… да, на выборы надо ходить и голосовать за кого скажут старшие. Все.

    И так — Иса Шомаев жил какое-то время. Потом — сломался.

    Сломался он на одной операции, в принципе то обычной. Схватили одного подонка, он был наркоманом. Раскололи. Он показал на нелегальную точку. Получили приказ действовать самим, не сдавать точку русским — Президентская гвардия спаивалась кровью и ненавистью со стороны ваххабитов, составлявших значительную часть молодежи. К тому же — были люди, которые вели собственную разведработу, торговали информацией с русским ФСБ. Были и русские, которые за деньги давали информацию ваххабитам. Они подъехали и ударили по точке из Шмелей, потом подавили сопротивление. Когда стали вытаскивать обгоревших вахов — Иса в одном из них узнал своего лучшего друга, с которым они жили рядом в деревне. Он тоже хотел поступить в гвардию — но его почему-то не взяли. А теперь — он стал ваххабитом и сгорел в адском пламени, устроенном ударами огнеметов Шмель. Сгорел, ненавидя их, Иса не знал этого — но почувствовал…

    Он понял, как их ненавидят…

    Русский — может существовать в атмосфере всеобщей ненависти, ему на это плевать. Кавказец — нет. Кавказец может ничего не приобрести кроме уважения народа и прожить в довольстве и спокойствии до ста двадцати лет. А может — приобрести все земное, ездить на дорогой машине и иметь армию нукеров, но не быть признанным людьми и покончить с собой в дурном настроении. Были и другие… первое, что делали русские, это отрывали людей от общего, от целого, делали их такими же как они сами… отрезанными ломтями. В Махачкале им удалось это сделать со многими, очень многими — таким, например, был Президент, ему плевать, что его ненавидят, пока есть возможность воровать. Но Иса Шомаев был не таким… он, наверное, был бы таким, если бы родился в Махачкале — но он родился не в Махачкале, он родился в горном селе, где восходящее солнце высвечивает зубчатые отроги гор и где дома — стоит на самом краю пропасти.

    Пропасти…

    Иса Шомаев начал искать контакты с ваххабитами. И нашел.

    Ему дали совершенно конкретные указания. Не делать ничего. Ходить в мечеть и выполнять полный намаз.[47] Ни о чем не заговаривать со своими сослуживцами, не пытаться ничего им объяснить про ислам. Осквернять себя запретным, если это делают все. И ждать. Единственного слова, приказа, команды…

    Несколько минут назад — он получил ее. Команду…

    — Что это, брат…

    Иса показал экран мобильника.

    — Такси…

    Его напарник, парень по имени Хаджибек, веселый малый не расстающийся со снайперской винтовкой — истерически захохотал…

    — Такси… шайтан меня забери… такси… вызывай и поехали к б… На такси со скидкой, шайтан меня забери…

    Заберет

    Он не испытывал ненависти к своим сослуживцам — хотя знал, что если он будет раскрыт, они убьют и его и всю его семью. Они не знали… не знали животворного как горный ручей слова проповедей, никогда не постигали великую мудрость, сокрытую в шариате. Они воевали… за что они воевали? За то, что им приказывали люди, осквернившие себя и отрезавшие себе путь, обреченные гореть в адском пламени, когда придет Час. Как можно ненавидеть людей, которые заблуждаются, и которым уготовано пламя? Их можно только пожалеть, ведь они — не знают. Ему же — уготован рай. Как и любому из шахидов…

    Шахид…

    На площади — с гулким рокотом садился вертолет русистов. На противоположной стороне площади — мерцали вспышки разрывов, ударные вертолеты вели огонь, подавляя огневые точки.

    Русисты…

    — Я схожу по нужде, брат… — сказал Иса, поднимаясь. Без страха, даже если на той стороне остались снайперы. Ведь все жизни — на ладони Аллаха, Великого и Всепрощающего, и если он делает то, что угодно Аллаху — Аллах не допустит, чтобы пуля нашла его сейчас…

    — Иди. Вызови заодно такси… — Хаджибек снова захохотал… видимо, вмазался.

    Иса вышел с лестничного пролета, где и была их огневая точка, пошел по коридору. Свезенный в сторону, изгвазданный сапогами ковер, тревожно мерцающие, уцелевшие еще лампы, питающиеся от дизель-генератора, пороховой дым, гарь и вонь. Из некоторых кабинетов воняло особенно омерзительно — в туалет выйти было некогда и потому — испражнялись прямо там, на пол.

    Русисты пришли за национал-предателем. Русисты собираются его вывезти, а нас — бросить здесь. Предатель не может не предавать…

    По лестнице — тяжело прогрохотали сапоги. Русисты спешили выполнить свою собачью работу…

    Где они его поведут…

    Кто-то толкнул его в бок.

    — Иди к другой лестнице. Аллах Акбар, брат…

    Он не знал имя человека, который стоял рядом с ним. Стоял, вооруженный автоматом. Кажется… он их охраны здания, не из гвардии.

    — Иди! Иншалла, сегодня все закончится…

    — Иншалла…

    Иса побежал к другой лестнице…


    Русский спецназ выстроился в защитный конвой. Пять человек — один впереди, четверо по бокам, они прикрывали Президента своими тяжелыми, стальными телами. Новейшие бронежилеты, выдерживают попадание пулеметной пули в упор. Три человека шли впереди, прикрывая каждый лестничный пролет, каждый коридор и давая дорогу ведущей пятерке. Двое — прикрывали от удара в спину. В каждой группе прикрытия — был пулемет.

    Спецназовцы — русисты появились внезапно — три человека, у одного — на автомате мощный, слепящий глаза фонарь, постоянно включенный. Они выглядели как роботы — обвешанные снаряжением, защищенные бронежилетами и титановыми шлемами с глухими, бронированным забралами. Это были те псы, которые рвали на куски его народ.

    Иса расстегнул ширинку и начал мочиться у самого выхода на лестницу. Он и в самом деле хотел помочиться.

    Луч света ослепил его.

    — Вот свиньи, где живут там и срут… — беззлобно прокомментировал русский — эй, бача. Иди отсюда!

    — Ну иргыс[48] — сказал Иса и помотал головой

    — Вот дятел… — сказал спецназовец, указав стволом на коридор — туда иди! Пошел, пошел! Здесь нельзя.

    — Ну иргыс — повторил Иса, застегивая ширинку

    — Пошел тебе говорят! Ну!

    Раздраженный русист ткнул Ису стволом автомата…

    На лестнице послышались шаги. Совсем близко…

    Иса быстро и красиво перехватил автомат — оружием с длинным стволом ни в коем случае нельзя в кого-то тыкать, если не хочешь лишиться оружия. Этот прием — они отрабатывали на занятиях, с русскими же инструкторами.

    Другая рука выхватила из кармана гранату Ф1 уже без чеки.

    — Аллах Акбар!


    Тащить тяжеленную сумку было просто невыносимо. Президент поливался потом — но тащил ее, хотя едва кишки не вываливались — но тащил. На него накинули тяжелый бронежилет в одиннадцать килограммов весом, шлем из титана, от которого голова просто гудела, и он тащил эту сумку. В другой руке, подмышкой — он тащил полиэтиленовый блок с долларами — русисты доллары не взяли.

    И что? Не бросать же…

    Рука, казалось, сейчас оторвется. Через бронированное стекло шлема он ничего не видел, его окружили со всех сторон и вели. И он шел и тащил за собой тяжеленную сумку с золотом и деньгами…

    — Ступеньки.

    Предупреждение прозвучало четко — в шлеме был встроенный микрофон.

    Он начал спускаться по ступенькам. Один раз чуть не упал, ткнулся в спину впереди идущего русского. Тот выругался на своем собачьем языке…

    Потом — кто-то толкнул его — и он полетел вперед. Что-то грохнуло…

    — Граната! Граната!

    В голове шумело, как будто бил колокол.

    — Фриц ранен! Главный, у нас трехсотый! Подрыв на втором этаже!

    — Карп, отступайте к вертолетам немедленно. Группа три, эвакуировать трехсотого. Быстро, быстро!

    Президента рывком подняли на ноги и потащили. Он не почувствовал привычной, вырывающей плечо тяжести и понял, что когда он упал, у сумки оборвалась ручка.

    — Сумка, сумка! — закричал он по-русски — стойте, сумка!

    Никто и не подумал останавливаться. Его то ли тащили, то ли вели к вертолету.

    Сумка…

    Президент заплакал…


    Группа безопасности вертолета заняла позиции с пулеметами, готовая отразить любую атаку. На площади — горели фальшфейеры…

    — Выходят! Выходят!

    — Главный всем позывным держать сектора! Предел внимания!

    Группа эвакуации показалась на крыльце, таща президента. Двое развернулись и шли спиной вперед, прикрывая тыл.

    — Контакт! Второй этаж, справа!

    Смертник успел выстрелить только дважды, хотя автомат был оставлен на непрерывную очередь. Два автомата и пулемет русских спецназовцев заработали одновременно, ликвидируя угрозу.

    — Отбито! Отбито!

    — Всем позывным, отступать к вертолету!

    Лопасти превратились в гудящий диск, по расстрелянной площади летела пыль, вертолет готов был оторваться от земли…

    Группа эвакуации уже была у вертолета, когда огромная, в полдюйма толщиной пуля норвежского производства, предназначенная для поражения бронетранспортеров — ударила точно в цель. Повалились сразу двое — президент, идущий в центре (надо было рискнуть и подменить его) и один из спецназовцев, который не удержался на ногах, когда президента бросило на него…

    — Снайпер! На три часа!

    — Прикрывающий огонь! К вертолету! К вертолету!

    Все смешалось — русские, огрызаясь очередями из нескольких пулеметов, отступали к сидящей на площади вертушке. Над головами — с грохотом прошел на низкой высоте Ми-28, ведущий огонь из автоматической пушки. Гильзы сыпались на площадь…

    — Отход! Отход…


    Какого х…?!

    Джинн уже приготовился стрелять, когда все произошло. У него тоже были некие ограничения. При постановке задачи — до них довели, что выполнить задание следует любой ценой и даже — ценой крови своих. Но Джинна — останавливала совесть. Люди, которые сейчас пытались спасти президента Дагестана, не зная о том, что он приговорен — были русскими, более того — были военными, такими же военными как и он сам. Они не заслужили пули от своего же, они не заслужили того, чтобы погибнуть в этой грязной и кровавой игре, сгинуть ни за что.

    У него было всего около минуты для точного выстрела. Он решил рискнуть и стрелять в самый последний момент, рискую проиграть и не выполнить приказ — но это был осознанный и оправданный риск. Ведя по площади, президента будут прикрывать — но у самого люка вертолета прикрыть его не смогут. Люк Ми-8 достаточно узок, в него невозможно пролезть вдвоем, тем более одетым в тяжелый бронежилет. В тяжелом защитном костюме вообще — и ходить то тяжело, не говоря уж о том, чтобы садиться в вертолет. Следовательно — группа прикрытия займет позиции у люка, а президента — попытаются втащить в вертолет. Быстро это сделать не получится — даже спец в таком тяжелом снаряжении быстро в вертолет не поднимется, непрофессионал же, гражданский — да его буквально краном придется поднимать. Как раз в этот момент он и выстрелит — прекрасная цель, почти что неподвижная. Нужно просто выбрать момент — на таком расстоянии пуля калибра.408 будет лететь около четырех секунд. Выстрел будет только один — но он научился делать именно такие выстрелы и это выстрел — был не сложнее других. Только надо правильно учесть ветер — на площади он плохой, а дистанция существенная.

    Когда на площади появилась группа эвакуации — он приложился к винтовке. Дважды сильно выдохнул и замер. Вести цель прицелом было глупо — поэтому он прицелился в то место, где должна была быть цель. Как только она появится на краю поля зрения прицела — он выстрелит…

    Нет, все-таки надо работать с напарником. Кто-то должен выдавать цель, так очень тяжело…

    Но цель не появилась. А вместо этого — он увидел, как из вертолета выпрыгнул человек с автоматом. Что-то произошло…

    Он чуть пошевелил цевьем, наводя винтовку на новую цель — и увидел — двое лежат на земле, еще трое — с колена лупят по какой-то цели прикрывающим огнем — заслон выставлен направлением на север.

    На севере — никого не было…

    Что за ерунда…

    Кого-то быстро, за ноги потащили к вертолету. Кого-то в тяжелом бронежилете, но без видимого оружия.

    Стрелять?!

    Джин сделал так, как и любой человек, не уверенный в правильности того, что он делает. Он пошарил рукой, нащупал лежащую гарнитуру рации.

    — Князь, это второй, Князь это второй. Выйдите на связь!

    Ответа не было — вместо него в наушниках прозвучал сигнал тревоги…

    Твою мать…

    Понимая, что заботиться о своей безопасности придется всегда самому и многомудрому командованию на твою безопасность, в общем-то, и наплевать — он, как и Лось — обзавелись несколькими небольшими приборчиками. Американские, небольшие, малозаметные приборы, которые испускают лазерный луч в невидимом для человеческого глаза спектре. Дешевые датчики, используются в охранных сигнализациях для домов. Как только охраняемый периметр нарушен — эти штуки посылают сигнал, используется как радиосвязь на короткие дистанции, так и обычная сотовая связь. Просто и удобно. Они с Лосем работали поодиночке, второго номера, чтобы прикрыть тыл не было, старались, конечно, прикрывать друг друга, но это не прикрытие, по большому счету. Поэтому — Джинн обезопасил свой тыл именно таким способом и сейчас один из маленьких стражей подсказал ему, что где-то рядом — враг.

    Джинн откатился от винтовки, выхватывая пистолет…


    Поймать их — оказалось проще, чем он думал. Он выбрал позицию не просто так — а и с тем учетом, чтобы потом можно было быстро и незаметно уйти. Их было трое, и он поймал их, когда они только поднимались на крышу — по пожарной лестнице, проходящей внутри здания в большом огнеупорном коробе и выходящем прямо на крышу. Они не ожидали, что снайпер будет охотиться за ними, наоборот — они ожидали того, что снайпер будет сосредоточен на цели, и они возьмут его тепленьким. Зашедший им в спину Джинн открыл огонь и в пару секунд уложил всех троих. Ни один из них не прикрывал тыл группы… за что и поплатились…

    Добив в них остатки того, что было в магазине — на всякий случай. Бросился обратно к своей винтовке — несмотря на всю опасность этого. Там была рация, и нужно было предупредить остальных, прежде чем уходить.

    — Лось, Воробей, это Джинн! Нападение, повторяю — нападение.

    — У меня чисто, ничего нет — в рации послышался спокойный голос Лося — Воробей попался. По моему выстрелу.

    Джинн упал на стрелковый мат, приложился к винтовке…


    В отличие от русских, которые были на своей земле и могли вести себя относительно свободно — британцы были серьезно ограничены в своих возможностях и в выборе позиции. Но это не мешало им — предпринять попытку

    В отличие от русских — у британцев была общая с НАТО глобальная система наблюдения. У русских она тоже вроде как была, неполная, но была. Но если у русских все данные оседали в вышестоящих штабах — то у британцев спутниковой системой наблюдения в реальном времени и даже нижестоящие звенья командной цепочки могли ей пользоваться в интересах конкретной операции.

    Так, британцам удалось перебросить через Каспий в Махачкалу специальную группу, состоящую из бойцов САС и из сотрудников частных охранных контор, прославившихся в Ираке и Афганистане — в них набирают «кого надо». В группе были две опытные снайперские пары, два аналитика и несколько оперативных групп по четыре человека, способных вести диверсионную войну. ФСБ подозрительную группу, конечно же «прошляпило» — что не удивительно, ведь во главе дагестанского УФСБ стоял генерал Проносов, давний предатель.

    У британцев — был тоже интерес убить президента Дагестана. Даже несмотря на то, что с ним были налажены контакты. Во-первых — потому что он был предателем, он предал свой народ, предал русских, предаст и британцев, если сочтет это нужным или выгодным для себя. Во-вторых — потому что существовал целый огромный пакет компрометирующей информации, которую президент Дагестана собрал на московских бонз и приказал обнародовать сразу после своей смерти. Сейчас, когда Россия корчилась в пароксизме национализма — вывалить информацию о том, как русские чиновники ездили в Дагестан и чем там они занимались — это вызвать поход на Москву и революцию. А англичане — никогда не упускали возможность вызвать революцию и сделать так, чтобы враги Англии (прежде всего русские) резали друг друга.

    Ну и в третьих: в западном мире сейчас действовала единая доктрина: то, что технически может быть реализовано, должно быть реализовано. При этом, если краткосрочные последствия таких вот «реализаций» просматривались и просчитывались блестяще — то о долгосрочных даже и не задумывались…

    Таким образом, было принято решение во время массовых беспорядков убить президента Дагестана, подстраховать местных религиозных экстремистов на случай, если не получится у них. Это было хорошо еще и тем, что убийство президента во время массовых религиозных волнений, во время мятежа — вызовет куда меньше вопросов, чем убийство в мирное время…


    Информация о том, что русские намереваются спасти президента Дагестана, послав опытную группу спецназа на вертолетах — пришла в Махачкалу по спутниковой связи из Москвы, из британского посольства. В британское посольство позвонил ни кто-нибудь — а высокопоставленный офицер в ранге заместителя министра, который как только выехал из Кремля — сразу заехал в один ресторан и оттуда позвонил своему куратору в британское посольство, чтобы рассказать о принятых решениях. Британская разведка в России — имела сильнейшие позиции, на порядок превосходящие американские, если у американцев было всего два агента в высших эшелонах власти — то у британцев больше четырех десятков. Потому что в отличие от американцев, с их идиотскими законами о коррупции — британцы всегда были более лояльными к этому злу и покупали русских не деньгами. Этот офицер, еще несколько лет назад вставший на путь предательства — сейчас вообще не получал платы за информацию. Платой было то, что в сейфе британского посольства лежали британские паспорта на его и всю его семью, британская разведка помогла ему купить недвижимость в Лондоне, разместить в надежных инвестициях наворованное и обещала вывезти из быдлорашки вместе с семьей, когда начнется. Поэтому — он и стучал, стучал честно, даже истово — понимая, что если он предаст своих лондонских хозяев — то все нажитое у него отберут сразу же как нажитое преступным путем. Там это быстро, это тебе не Россия — до нитки оберут…

    Информация пришла в Махачкалу как раз вовремя и одновременно с этим — пришла информация о том, что при очередном проходе спутника были замечены два снайпера на крышах. Это было новостью, но удивляться было нечему. Одни спасают, другие убивают — ничего особенного для России в этом нет. В стране нет единого руководства, а есть кланы со своими интересами. Одни решили спасти, другие решили убить.

    Будь координатор проекта поумнее — он принял бы решение не вмешиваться. Дать русским сделать дело и посмотреть на это на все со стороны. Но координатор проекта был слишком молодым и хотел выделиться. Поэтому, он принял решение убрать русских снайперов и вывести на позицию двоих своих. Никакие неконтролируемые факторы — не должны были играть роль в процессе. О том, что русских снайперов не двое, а трое — он попросту не знал…


    — Твою мать, ложись!

    Второй номер снайперской пары — опрокинул стол, на котором они лежали, и в этот момент запущенная с вертолета ракета попала в дом.

    Дом содрогнулся от удара. Казалось, что сейчас крыша упадет на них и похоронит к чертовой матери.

    Апачи. Русские Апачи…

    Русские ударные вертолеты вышли на позицию и открыли огонь, подавляя огневые точки и просто работая по площадям.

    Просверкнуло прямо перед окнами — русская автоматическая пушка с боевого вертолета — посылала в цель снаряд за снарядом…

    — Святой Господь…

    — С другой стороны это выглядит по-другому, так ведь? — стараясь выказывать истинное британское хладнокровие, сказал напарник, второй номер снайперской пары…

    Второй номер — отпахал две командировки в Афганистане, первую — в составе уланского полка, вторую — прикрывал передового авианаводчика. Гильменд… страшное и конкретно сраное место. Когда их прижимали огнем — они вызывали на помощь вертолеты и те обрабатывали зеленку, выкуривая оттуда духов. Стрекот вертолетов — чаще всего вызывал восторженные возгласы — авиаторы были рисковыми, на своих птичках они могли подавить любую огневую позицию муджиков. Кто же нахрен думал, что им придется лежать в этом гребаном доме и ждать, пока пущенная с вертолета ракета прикончит их…

    — Святое дерьмо, эти ублюдки настроены решительно.

    Еще один взрыв — только рядом, непохоже, чтобы ударили по их дому. Скорее всего — досталось соседнему…

    Второй номер — рискуя жизнью, пополз в соседнюю комнату. Если у русских есть датчики, позволяющие засекать наблюдение…

    — Давай сюда! — прошипел он по рации

    Снайпер пополз через коридор. Их укрытие — больше не внушало ему чувства защищенности, было такое ощущение, что дом вот-вот рухнет…

    Его второй номер — стоял на коленях, просматривая площадь через прибор наблюдения. Стекло на кухне — было выбито…

    — Они сажают вертолеты. Сейчас попытаются эвакуировать этого ублюдка.


    Снайпер подтащил примитивную, квадратную, обшарпанную табуретку, сел. Ложе винтовки положил на плечо второго номера, ведущего наблюдение.

    — Есть цель. Групповая.

    — Наведи.

    — Тысяча восемьдесят. Ветер от винтов… так не установишь…

    В свой прицел — британский снайпер увидел медленно перемещающуюся «черепаху» — строй прикрытия. Русские использовали тяжелую броню… очень тяжелую, больше похожую на костюмы взрывотехников.

    — Уверен, что это он?

    — Ниже всех. Других примет нет.

    Плохо…

    — Ждем до вертолета.

    Британский снайпер принял то же самое решение, что и русские. Подождать, пока цель не будет садиться в вертолет.

    Снайпер замер, выравнивая дыхание. Тридцать лет назад запредельная, сейчас это была обычная, даже несложная дистанция, в Афганистане нормой были выстрелы на милю. Сложным был сам выстрел — по цели, закованной в броню и прикрытой броней, почти без запаса по времени. К тому же — русские вертолеты только и ждут возможности проявить себя, заплевать ракетами огневую точку…

    Три. Два. Один…

    Британец выстрелил — в точно рассчитанный момент, подсказанный годами афганской практики. Изображение стерлось, размылось в прицеле, а когда оно вновь стало четким, снайпер увидел, что его цель лежит на площади…

    Мертв или тяжело ранен. Если тяжело ранен — скорее всего, тоже мертв, но с отсрочкой. После триста тридцать восьмого — выживших обычно не бывает, тем более с такого расстояния.

    Бежать…

    Они выскочили в подъезд, едва не выломав дверь — как раз в тот момент, когда пущенная с вертолета ракета попала по цели. Упругая ударная волна подхватила их, дом затрясся, задрожал…

    Они вломились в соседнюю квартиру — у русских дома строились как настоящие муравейники, даже достаточно дорогие, в Кабуле дома строились роскошнее, чем здесь. Балконы выходили на разные стороны здания. Проскочив через коридор, через комнату, они выскочили на балкон. Полетели вниз, разматываясь, бухты тросов…

    Снайпер бросил свое тело в пустоту, веревка обожгла руки даже через кевларовые перчатки, ноги на что-то наткнулись, кажется, на горшки с цветами и сшибли это. Над крышей — с грохотом прошел вертолет…

    Сейчас развернется и врежет. И все

    — Давай сюда!

    Теперь все было в руках второго номера. Он должен был прикрыть и увести от опасности второго — любой ценой.

    Два пути. Первый — к лодке, но дураков нема. На водной глади — идущую лодку русские вертолетчики расстреляют как в тире.

    Проскочили линию машин — некоторые просто припаркованные, некоторые брошенные, с разбитыми стеклами. Дальше — шли какие-то сараи, небольшие…

    Гаражи. Это гаражи!

    Вертолет разворачивался, звук его винтов напоминал о том, что опасность рядом, она никуда не делась…

    Бросились — в какую-то щель за гаражами. Надо было уходить и как можно скорее, найти машину и уходить. Центр сбора — в коттеджном поселке на востоке.

    Теснота — внезапно сменилась простором, они проскочили линию гаражей, отделяющих один двор от другого. Ствол автомата — почти в упор.

    — Аллах Акбар!


    Девятнадцатилетний парень по имени Магомед Бехчоев, даже не понял — КОГО — он убил. Воровато оглядевшись, он подобрал винтовку, оценил — тяжелая, хорошая, наверное, на базаре дорого задут. Увидел автомат — тоже, какие-никакие, а деньги…

    Рокот вертолетных винтов — вертолет развернулся и теперь шел в поисковом режиме — напугал его. Он юркнул в один из гаражей, где был выход в подземные коммуникации — юркнул как крыса, цепко сжимая в руках свою добычу…

    Хьялшма в чиясул ццин бахъиналдаса цъунаги

    Не дай бог, чтобы терпеливый вышел из себя

    Аварская пословица

    Ублюдки…

    Он увидел тех, кто взял Воробья. Те же, что взяли и его… почти такие же… Трое уродов, черные маски, совершенно не похожие на местных. Профессионалы. Короткоствольные автоматы с глушителями… нет, это все же не наши. Не наши!

    Двое держат. Один контролирует.

    Километр.

    Лось всегда начинал первым, он был старше его, уже был в группе, когда пришел Джин. Они всегда начинали, когда цель пересекала какую-то невидимую черту. Так было проще синхронизировать выстрелы, по рации это сделать невозможно. Так будет и сейчас, скорее всего Лось выстрелит, когда они подведут Воробья к лестнице.

    Как они его будут спускать? Под прицелом?

    Три метра. Два…

    — По контролеру — сообщила рация

    Понятно…

    Поймав промежуток между ударами сердца, он выстрелил. Пуля в сантиметр толщиной — со свирепой силой ударила в грудь одного из неизвестных, которые держали Воробья, бросая его на крышу. Он был прав — вторая пуля почти в этот же самый момент ударила третьего боевика, стоявшего с автоматом, направленным в спину Воробью — Лось действовал. И в этот же момент — Воробей шатнулся назад, на крышу. Упал на спину, сбивая с ног единственного оставшегося в живых боевика. Один на один, уже честно.

    Подполковник рванул на себя затвор, потом от себя — досылая в патронник очередной патрон…

    Воробей и единственный оставшийся в живых боевик — катались по крыше. Ни Лось, ни он сам, Джинн — не могли стрелять, не опасаясь задеть своего…

    — Птица, идет на тебя — полохнулся в рации крик

    Долю секунды Джинн размышлял — а это вообще к чему. Потом просек — вскочил, бросился бежать, оставив винтовку, мат… все оставив.

    Первая ракета — взорвалась на крыше, когда он прыгнул головой в люк — в тот самый люк, откуда пришли его убийцы…


    Едва не поломался весь. Повезло — извернулся, как кот, ухватился за стальную перекладину лестницы. От рывка потемнело в глазах, пальцы разжались, но он упал, по крайней мере, не головой об пол.

    Грохнулся все равно — изрядно…

    Перевернулся, вскочил, прижался к стене. Винтовки нет… винтовку потерял, но есть пистолет. Глок, глушитель, лазерный прицел, они часто бывали в таких странах, где светиться с русским оружием типа Стечкина или Гюрзы — не следовало.

    Было жаль винтовку. Не из-за денег, нет, хотя она и стоила — как иномарка бизнес-класса. Все дело в том, что нельзя просто так взять в магазине первую попавшуюся винтовку и пойти стрелять. Верней… на триста метров — можно. На пятьсот — можно. Даже на километр — можно. Но не на два с половиной…

    Офисный центр. Господи… в Махачкале — офисный центр. Какой идиот додумался здесь строить офисный центр, для любого из местных работать — вообще западло. Хотя нет…за кабинет с видом на всю Махачкалу местные нуворищи и по десять и по пятнадцать[49] заплатят и глазом не моргнут. Все равно не свои. Ворованные.

    Выход на пожарную лестницу, конечно же был закрыт… это в Америке он открыт, потому что там закон, а здесь что с гарантией не вынесли, нужно не только замок, тут и растяжка не помешает. Выстрелил, саданул по замку со всей силы — не выдержал. Внутри — никого.

    Прислушиваясь, принюхиваясь — вниз. Не быстро — но и не медленно, как раз для того, чтобы не задерживаться, но и чтобы ха топотом собственных ног не пропустить врага…

    Замок на улицу — высадил двумя выстрелами — тихо звякнуло. Вышел…

    Тихо. Никого. Только какой-то мусор, строительный, оставшийся еще со времен строительства, какие-то контейнеры, высокий забор с колючей проволокой. В углу — накрытая плотной попоной-чехлом машина, судя по очертаниям — Майбах. Угнанный, наверное. Или кто-то из чиновников светиться боится. Не его машина. Ему бы сейчас Ниву… белую, джип какой-нибудь простенький. Сказал бы большое человеческое спасибо

    Плохая машина… Заметная…

    Ножом обрезал большой кусок попоны, чуть ли не половину. Сама машина ему ни к чему — а вот несколько метров плотного, не пробиваемого режущей до кости колючкой — ему будет как нельзя кстати. Мелькнула мысль написать на капоте ножом бранное слово — но эту мысль он отверг. Это — детство…

    Бросил на проволоку, маханул — в одно движение — как советские разведчики в сорок третьем через нейтралку. Пришел на колено…

    Двор. Какие-то джигиты… Даже подростки… малые совсем.

    Прежде чем кто-то пришел в себя от удивления — он скорыми, волчьими прыжками бросился прочь. За ним побежали — не стреляя, просто отреагировали, как кошка реагирует на бегущую мышь. Но им его не догнать…

    Проскочил один двор. Второй. Выскочил на улицу, небольшую, зеленую. Совсем рядом — открытое кафе, столики перевернуты, пластиковые стулья сломаны, кто-то лежит…

    Открытый Иж-фургон на базе старой Лады четверки. Водила за рулем, еще один ублюдок рядом — вон, автомат. Ствол из окна торчит. Еще двое в кузове, один с автоматом, другой с мегафоном, вещает, тварь…

    — … А здесь еще есть настоящие мужчины, или только что остались бараны, годные на шашлык! Русисты вошли в Махачкалу, они убивают ваших братьев…

    Вскинул пистолет. Одна из стрелковых стоек — стоя, чуть подавшись вперед всем телом, руки максимально вперед, пистолет в двух руках, голова вжата в плечи… Снял — в четыре выстрела, как на стрельбище. Говорят, что надо стрелять дабл-тапом, в две пули для верности — но это все ерунда полная. Это для гражданских в тире… а их учили, что каждый патрон ты понесешь сто километров на хребте и только потом — выстрелишь. Поэтому — только одна пуля — на каждого.

    Бросился вперед, рванул на себя водительскую дверь. Штука к рублю, что водила непристегнут, джигитам западло пристегиваться. Так и есть… молодой совеем. Хватанул на куртку, выбросил на асфальт, мертвый, тяжело раненый — уже не важно. Сел за руль, не обращая внимания на мертвеца рядом и залитое кровью сидение, повернул ключ в замке зажигания, молясь, чтобы не был посажен аккумулятор — тогда будет бойня, придется убивать всех тех, кто гонится за ним, а там пацаны совсем… может поумнеют еще. Мотор — словно Бог, Аллах или кто там наверху услыхал молитвы — схватился с полтычка, закашлялся. Переключив передачу, он топнул на газ… и выбежавшим в азарте погони на улицу волчатам в добычу достался лишь труп своего сородича, убитый выстрелом точно в переносицу…


    Машину остановил в квартале, резко свернул, увидев густо растущие деревья. Вышел, огляделся — никого. Можно приниматься за работу. Мародерство, конечно, наказуемо — но позаимствовать оружие и средства выживания у врага — святое дело, а не мародерство.

    Из трофейного оружия — отобрал автомат Калашникова, который на вид выглядел более ухоженным и новым — семьдесят седьмой год выпуска. Забрал все патроны, какие были. Сайгу двенадцатого калибра — выбросил, она ни к чему. В карман сунул старый ПМ с запасным магазином — с трупа полицейского сняли, не иначе.

    Деньги, немного, но пригодятся. Три сотовых — в карман, потом разберемся, ноша невелика, но может пригодиться. Небольшой рюкзак. Мегафон в сторону. Шоколадки Сникерс… опытные, либо старшие подсказали. В карман…

    Преодолевая отвращение, набросил на плечи куртку. Снял меньше всего запачканную головную повязку — шахаду и повязал на голову…

    На дороге послышался шум. Он присел на колено, направив в сторону опасности удлиненный глушителем ствол. Никогда нельзя использовать оружие, в работоспособности которого ты не убедился лично.

    Проехали…


    Автомат он опробовал несколькими выстрелами и короткой очередью чуть дальше, около какого-то небольшого, провинциального вида стадиона. Остался доволен…

    Выбрал позицию, присел, подождал минут десять. Кажется, за ним никто не шел…

    Побежал дальше. С треском проломился через низкорослые, заплеванные кусты — и почти в упор наткнулся на какого-то парня. Он стоял у открытой двери машины и отбивал ногой в такт какую-то музыку…

    Как будто вокруг — не шла война.

    Увидев человека в повязке с шахадой, он не удивился. Шагнул вперед, совершенно без страха в глазах…

    — Дир цъар Али буго.[50]

    Черт… Джинн шагнул вперед.

    — Дун Мурад йиго.[51]

    Русский ударил его ногой в пах — и прежде чем дагестанец согнулся от боли в размозженной мошонке — сломал ему шею.

    Ему просто нужна была машина. И не нужен был лишний свидетель. Он поступил так, потому что его учили поступать именно так, на инстинктах, не раздумывая. Конечно, его учили поступать так с врагами, с гражданами других стран — но в таком случае, ни его, ни всю группу просто не следовало посылать сюда. Тот, кто открыл клетку со львами и выпустил голодных зверей в город — должен отвечать за последствия.

    Черт…

    На заднем сидении — девчонка, белая как мел, не успевшая одеться. Трясясь от страха, она смотрела на него. В отличие от своего парня, не слишком то умного, она понимала — все. Не перегнули палку — а сломали ее. И теперь русские будут убивать всех, просто за то, что дагестанец, изводить под корень весь народ. Тысячелетняя историческая память властно говорила в ней, напоминая о том, что мелкие и злонамеренные народы великие империи просто стирают с лица земли, уничтожают до последнего человека, чтобы не сохранилось даже памяти о них…

    Вот только Джинн — не хотел ее убивать. Он давно перешел черту — но даже то, что он только что сделал — было ему неприятно. Что же до убийства женщин и детей…

    — Сотовый рахла[52] — грубо сказал майор

    Дрожащими руками, девушка протянула сотовый

    — Баче гьаниса![53]

    Джинн повернул ключ в замке зажигания — и мотор отозвался радостным рыком, приветствуя нового хозяина…


    Лось ожидал там, где и договорились. Невысокий, моторный, на вид неусидчивый — невозможно, глядя по его виду предположить, что он способен без единого движения просидеть день, ночь, а потом еще один день, выслеживая добычу. В отличие от подполковника — он сохранил свое оружие и сейчас держал его в большом, бесформенном мешке. В руках у него был автомат и его никто не трогал — повязка на голове с надписью Аллах Акбар говорила всем именно то, что и должна была сказать.

    Подполковник притормозил — и Лось оказался рядом

    — Салам алейкум. Подвезешь, брат?

    — Ва алейкум ас салам. Садись…

    Лось закинул винтовку на заднее сидение. Откуда-то с запада слышались стрельба и взрывы.

    — Колонна национальной гвардии прорывается в город — сказал Лось — я слушал обмен. Они прорвались к перекрестку и больнице на Шамиля. Трогай…

    Машина покатилась по улицам, рыча выпотрошенным глушителем. Низко над домами — прошел вертолет.

    — Где Воробей?

    — Связи с ним не было. Вырвется сам.

    — Нет — коротко сказал Джинн

    Лось хотел что-то сказать, но ничего не сказал. Один за всех и все за одного — несмотря на то, что это было строго запрещено. Они не в игрушки играли — кто уцелел во время задания — тот должен был прорываться, выходить из окружения, уклоняться от засад. Любой ценой…

    — Винтовку потерял? — вместо этого спросил Лось

    — Сам еле ушел.

    — Это плохо…

    Еще бы не плохо…

    Лось достал из кармана Глок, протянул Джинну.

    — Держи…

    Пистолет в городском бою был не таким уж плохим оружием — как снайперы, они учились отбиваться именно пистолетом, если прижмет. В русской военной школе — пистолет считался чем-то несерьезным, основным оружием бойца был автомат. Но они учились и по западным методикам — а там к пистолету относятся по-другому.

    Они свернули — и в этот момент, по машине ударила автоматная очередь. Неизвестно откуда, неизвестно почему — в городских боях стреляют все и по всем. И погибают — все.

    Пули разбили стекло. Джинн почувствовал, что ранен — рука отнялась.

    Он пошел ва-банк Имитировал потерю управления, довернул руль. Машина ударилась о какое-то строение… киоск что ли. Водительская дверь была приоткрыта заранее, он вывалился из машины, сжимая в руке пистолет.

    Трое дагестанцев, самому старшему из которых было девятнадцать, и у кого был один автомат на троих — даже не поняли, что с ними произошло. Утром — они пошли с братом одного из них, который был в джамаате. Брат убил двоих полицейских и отдал один автомат им. С ним они отправились на охоту — убивать русистов, они рассчитывали либо добыть еще оружия, либо поживиться за счет убитых. Известно, что когда люди становятся беженцами — они берут все самое ценное с собой. У них был только один автомат — поэтому, они заняли скрытую позицию за своим родным домом и решили расстрелять машину, которая им понравится — и посмотреть, что в ней.

    Машину они расстреляли — от нее аж искры полетели, и она врезалась в хинкальню тети Мисиду. Они побежали проверить, что им досталось — и, почти добравшись до машины, все умерли, почти в одну и ту же секунду. Так и не поняв, что произошло…


    Ранение оказалось неопасным — пуля просто чиркнула, содрав кожу. А вот Лось был убит. Пуля, пущенная девятнадцатилетним бородатым недоделком — пробила стекло, изменила свою траекторию и попала точно в лоб. Лось, который выжил на холмах близ Сараево, который тайно действовал в Косово, в Ираке, в Афганистане, в Таджикистане, в Пакистане, в Кыргызстане, в Китае, в Чечне, который выжил во всех этих местах без единой царапины — был убит наповал, не успев даже выстрелить в ответ…

    — Лосяра, Лосяра… — раздосадовано проговорил Джинн — как же так то…

    Невдалеке — раздались автоматные очереди, скупые, короткие — тонули на фоне заполошного треска и буханья дробовиков. Это мог быть Воробей. А мог — и кто-то другой…

    Надо было идти…

    Джинн обшарил карманы Лосяры — нашел еще один пистолет, деньги, чистый сотовый, патроны. Все забрал себе. Забрал из машины здоровенный чехол с винтовкой. Перетащил Лося обратно в машину. Открыл бензобак, смочил тряпку, чиркнул зажигалкой…

    Машина вспыхнула. Это было не как в кино — взрыв до третьего этажа. Просто хлопок и яркое, почти прозрачное пламя…

    Держа в руках пистолет и винтовку в чехле — Джинн побежал в сторону застройки, сторожко оглядываясь по сторонам. Правил больше не было, приказы не были ему нужны. Наступало время беспредела…


    В последние дни перед Апокалипсисом — по всей Махачкале шел слух. Слух о бессмертном воине, о русском, которого не брали пули. О русском, который появлялся в самых неожиданных местах и стрелял — а ответные пули в него не попадали. Его убили только тогда, когда прижали в одном из дворов несколькими джамаатами, больше ста человек. А кто-то говорил — что и тогда его не убили. А кто-то — говорил, что вранье все это, их было несколько человек. Как минимум двое — один такого сделать никак не мог.

    Что было правдой в этой истории — а что ложью — никто и никогда не узнал. Апокалипсис — уравнял всех и вся.


    Афганистан, провинция Кундуз
    Кэмп Мармаль
    29 июля 2015 года Война, день первый
    Лейтенант Томас Крайс

    Они пришли как лавина, как черный поток

    Они нас просто смели и втоптали нас в грязь

    Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок

    Они разрушили все, они убили всех нас…

    И можно тихо сползти по горелой стерне

    И у реки, срезав лодку, пытаться бежать

    И быть единственным выжившим в этой войне

    Но я плюю им в лицо, я говорю себе: «Встать!»

    Оргия праведников
    Последний воин мертвой земли

    В германском Бундесвере существует понятие «айнзац». Применение. Тренировки, и все прочее — а когда ты летишь в Афганистан, это называется «айнзац». Четыре месяца, после чего три года отдыха — другой график лишь у частей специального назначения типа КСК. В сороковых — такие условия службы считались бы царскими. В новом тысячелетии — обычно после айнзаца солдаты спивались, разводились, попадали в тюрьмы. Таково было — новое время…

    Оберлейтнанту Томасу Крайсу до завершения своего айнзаца оставалось всего несколько часов. Они уже собрали мешки для того, чтобы ехать в Баграм. Они уже собрали отвальную, попировали с теми, кто приехал им на замену. Но добраться до Германии — им спокойно не удалось.

    Эти места считались спокойными — относительно, потому что спокойных мест в Афганистане нет. Но большинство населения здесь — не поддерживало Талибан, просто потому, что большинство здесь составляли таджики и туркмены. Потомки тех, кто в прошлом веке бежал сюда от репрессий и ужасов большевизма. Они прекрасно помнили, как талибы пришли сюда в девяносто седьмом и что они тут творили. Поэтому, большинство населения состояло в исламской милиции, они готовились к тому, что НАТО рано или поздно уйдет и им придется разбираться с Талибаном и пуштунами с оружием в руках. К немцам — исламская милиция относилась неоднозначно, где-то делились информацией, где-то просто держали вооруженный нейтралитет. Но проблем хватали. Рядом — граница. Пакистан, северные территории, очень дикие места, которые Исламабад никогда толком не контролировал. Оттуда — приходили банды, обстреливали, взрывали на дороге. Самое страшное было то, что если люди старшего и среднего возраста были поголовно против талибов — то среди молодежи было уже достаточно радикалов, которые слушали радикальных мулл в тайных молельных комнатах и оказывали поддержку Талибану. А то — и сами нападали…

    Лейтенанта разбудили ребята его отделения. Надо было двигаться…

    Было еще темно, но в модулях тех, кто отъезжает, горел свет. Сопя и ругаясь, мужики одевали осточертевшую форму, предвкушая полет из Баграма — через Россию на родину. У немцев были хорошие отношения с Россией и немецкие самолеты из Афганистана она пропускала.

    — Господи, как мне всего этого будет не хватать… — сказал весельчак Гюнтер Шальке, упихивая свой рюкзак так, чтобы он закрылся

    В ответ — кто-то бросил в него ботинком.

    — Да пошел ты…

    — Ему Нонна написала.

    — Что?

    — Что нашла себе кого получше, не такого придурка, как он.

    Гюнтер запустил сапогом в ответ

    — Ну, хватит, хватит… — остудил пыл сражающихся лейтенант

    Сам лейтенант наскоро собрал мешок. Этот айнзац у него был первым — и он не был уверен, что хочет сюда во второй раз. Хотя после возвращения его однозначно ждало повышение — офицеров с боевым опытом повышали в звании на одну ступень сразу, вне зависимости от выслуги лет.

    — Парни! — громко сказал он — послушайте меня, пожалуйста

    Все выстроились — и кто уложил мешок, и кто не успел этого сделать.

    — Я хочу вам сказать две вещи. Первая — сегодня или завтра мы улетим отсюда. И я не знаю — вернемся сюда или нет. Возможно, кому то из вас по возвращении будет помниться только плохое — или захочется сделать что-то плохое. Если так будет — помните, пожалуйста, ради чего мы здесь были, ради чего мы прошли через все это. Кто-то — даже кто-то из немцев — скажет, что мы были здесь как оккупанты. Кто-то скажет, что надо было здесь всех вырезать, а мы просто прохлаждались здесь и занимались всякой ерундой. Ни то, ни другое не является правдой. Правда в том, что мы пришли сюда без приглашения — но пришли сюда, чтобы помочь людям. Эти люди — они не такие плохие, как кому-то кажется, просто они не знают другой жизни кроме этой, и мы, как смогли — помогли им что-то построить, что-то лучшее, чем то, что у них было. Мы здесь помогали людям и старались делать хорошее, поступать всегда правильно. Даже если у нас это не всегда получалось. Помните это, и не оскорбляйте память об этом, когда вы окажетесь на родине.

    Второе — лейтенант поднял руку, требуя тишины — я хочу сказать вам, ребята, что у меня никогда не было такой боевой группы, как вы. Каждый из вас — выкладывался, делал все что мог, готов был подставить плечо уставшему, помочь оступившемуся. Это очень важно. И для меня и для вас. Вы знаете, что в Германии нам уже не служить вместе, и вы я и пойдете служить в другие места. Но давайте помнить об этих четырех месяцах и помогать друг другу, где бы мы не оказались. Это все, что я хотел сказать. Я горжусь тем, что служу с вами, парни.

    Солдаты переминались с места на место. Шальке что-то передали за спиной

    — Шальке, что ты там прячешь?

    Шальке, как самый нахальный, шагнул вперед. Протянул завернутый в простую бумагу сверток…

    — Вот… герр Лейтенант. Это для вас… в общем. От всех нас.

    Лейтенант раскрыл подарок. Это оказался местный нож, не кинжал, а именно рабочий нож — но с каким-то грубым рисунком, и на лезвии и на рукояти.

    — У кого изъяли? — пошутил лейтенант, но тут же понял, что шутки неуместны — спасибо, парни. Спасибо…

    Навьючив на себя тяжелые рюкзаки — они выходили из своих модулей. Где-то на востоке уже занимался рассвет, высвечивая с той стороны посты, линии контейнеров и мешков HESCO, которыми была окружена вся база. Мешки… контейнеры… модули и ангары, грубо сколоченная вышка, на которую поднимались дежурные, чтобы запустить с рук маленький беспилотник. Лейтенант внезапно понял, что ему всего этого будет не хватать…

    У ангаров — поднятые по ночи на ноги механики строили колонну. Новейшие МРАП Мамонт, на которых поедут они, уже без оружия, бронетранспортеры, небольшие, обвешанные решетками Динго-2, основная машина патрулей. Это — их прикрытие на сегодня.

    Лейтенант подошел к техникам, спросил — можно ли уже рассаживаться по машинам. Техники сказали — нет проблем, если тебе так здесь надоело. Он позвал своих парней, они открыли тяжеленную дверь ближайшего Мамонта, полезли внутрь…

    А потом что-то сверкнуло — и Лейтенант почувствовал, что летит. Он как раз собирался залезть в машину, его люди были там, а он, как и полагается офицеру — оставался на земле до последнего.


    Пришел в себя он от того, что его тащили на палатке. Кто-то что-то орал, где-то что-то горело.

    — Герр лейтенант! Герр лейтенант! Он пошевелился!

    — Тащи! Пусть врач разберется!

    К госпиталю — он окончательно пришел в себя. Особенно от запаха крови… он помнил такое только, когда они обеспечивали периметр при подрыве американцев.

    Взмыленный врач только посветил фонариком в глаза, бросил — контузия — и побежал дальше…

    Опираясь на своих солдат, Лейтенант вышел на улицу. В неверном свете зачинающегося на востоке дня — глазам предстало поистине страшное зрелище.

    Фугасы — он сначала подумал, что хаджам удалось каким-то способом пронести в периметр несколько фугасов — рванули уже внутри периметра, мешки HESCO, которые столько раз спасали их — не только не помогли, но и сделали хуже, отразив ударную волну внутрь периметра. В колонне, на которой они должны были ехать — на месте одного из Динго чернела воронка, самой машины не было и два Мамонта, сильно защищенных транспортных средства — ввалились туда, один задом, другой передом. Раненых было столько, что в санитарном блоке они не помещались, лежали на улице. Полевые фельдшеры, в ожидании пока ранеными смогут заняться настоящие врачи — поддерживали жизнь раненых. Были и убитые — Лейтенант не знал, сколько — но понимал, что их не меньше десятка. В одном месте — непробиваемая стена HESCO, которая должна была выдержать таран начиненной взрывчаткой машины — не выдержала, на том месте была воронка — дыра в периметре, ее прикрыли какими-то листами. Один из ангаров горел как факел, его пытались тушить. Жилые блоки повреждены — у лейтенанта сжалось сердце, когда он представил, сколько там было народа. Все отдыхающие смены… это они ни свет, ни заря поднялись, чтобы выехать с первыми лучами солнца.

    Пахло взрывчаткой — лейтенант был уверен, что после Афганистана запах сгоревшей взрывчатки не забудет всю оставшуюся жизнь…

    — Что произошло? — спросил он, и свой голос он услышал как будто с километрового расстояния…

    — Американцы! — фельдфебель Лехнер чуть не плакал — долбанные скоты отбомбились по базе, мать их! Ублюдки, встречу — убью! Чертовы ковбои.

    Крайс похолодел. Удары по своим, blue on blue были всегда, об этом старались не говорить. Но чтобы такое… Это уже точно не спрячешь, полбазы снесли. Господи, у них что — не все дома? Авиация работает по наведению с земли, должен был передовой авианаводчик, должно быть наведение, обычно — лазером. Все документируется. А тут что? Они что — не видели в темноте, что бомбят базу международных сил? Кто их навел на базу, кто дал санкцию?

    — Отведите меня… в штаб. Будьте наготове…


    Штабное здание было сильно повреждено. Стоящий там капрал — направлял всех к жилому модулю на самом краю, там располагался временный штаб обороны базы.

    Когда он вошел в тесное, совершенно неприспособленное для брифингов помещение — его поразило то, что тут же был пост, работал фельдшер. Кого-то из офицеров базы перевязывали.

    — Господа!

    — Это Крайс, он жив!

    — Слава богу!

    Протолкавшись, к нему подошел майор Кемпински

    — Слава Богу. Как вы?

    — Контузия, герр майор.

    — Что с вашими людьми?

    — В целости, герр майор. Они уже были в бронемашине, это я не успел туда забраться.

    — Слава Богу. Значит, у нас есть полностью укомплектованное отделение…

    Последние слова — Лейтенанту не понравились.

    — Что вы хотите сказать, герр майор?

    — У нас серьезные потери. Это весьма некстати. Оберст Шнайдер смертельно ранен.

    Майор замялся, потом выдал главную новость на сегодня

    — Пакистан напал на Афганистан. На нас напали, господа, мы — в состоянии войны.

    Самолеты и в самом деле — не было американскими. Группа устаревших китайских бомбардировщиков «Летающий Леопард», брошенная на убой на оборону Баграма — не вышла к цели и повернула обратно. Чтобы их не обвинили в трусости и не отдали под трибунал — они вывалили свой бомбовый груз на первый попавшийся им на пути лагерь НАТО, оказавшийся германским. Лагерь был совершенно беззащитен перед воздушным нападением — там не было даже ПЗРК. Вообще — ничего. И взять какие-то зенитные средства — было уже неоткуда…


    Афганистан, город Кундуз
    29 июля 2015 года
    Несколько часов спустя

    Задачи нарезали споро, людей не хватало, командования тоже, никто ничего не понимал. Кабульский штаб не отвечал, что-то со связью. Баграм тоже не отвечал. Все задачи — из разряда «вы что, серьезно?».

    Крайсту и его людям, как наиболее опытным, отпахавшим здесь уже четыре месяца и полностью сохранившим боеспособность — поставили задачу выводить людей из Кундуза. Двенадцать человек — должны были поехать в Кундуз, организовать эвакуацию всего персонала сил ООН, транспортников, которые не афганцы, некоммерческих организаций, которых там пруд пруди и так далее. Эвакуировать предписывалось… в Баграм! С одной стороны — а куда же еще, основная база ВВС сил коалиции, оттуда транспортными самолетами, все равно они сюда подкрепления будут доставлять — на обратный путь как раз мирняк и вывозить. С другой стороны — не в Узбекистан же, который русские варвары захватили, верно?

    Потом этот приказ отменили. Предписали выходить в сторону бывшей советской границы, у кого-то хватило рассудка

    Никто и подумать не мог, что китайские и пакистанские танковые части — уже к двенадцати часам дня ворвутся в Джелалабад. Для «относительно спокойного и предсказуемого обострения ситуации» — так и было написано — план был нормален.


    — Герр лейтенант…

    Лейтенант Краузе не ответил — он смотрел на небо. Рассвело, погода была — сто на сто, как говорят авиаторы. Горы — и бездонное голубое небо. Под которым они, наверное, и умрут.

    — Герр лейтенант…

    Лейтенант оторвался от разглядывания неба. Оно затягивало — своей чистотой и бездонной синью.

    — Что, Шрадт?

    — Это ведь были не американцы, да?

    Да…

    — Да, Шрадт. Не американцы.

    Они — офицеры — решили не говорить, пока будет возможно. Но Лейтенант не мог врать своим людям.

    — Это пакистанцы. Они напали на нас, Шрадт. Напали…

    — Долбанные скоты. Давно надо было сбросить туда парочку атомных бомб — сказал еще с утра веселившийся Шальке.

    — Это не нам решать, Шальке. Не нам решать.

    Рация захрипела, пробиваясь через помехи. Помех было много, слишком много — но пока связь была.

    — Всем позывным Гадюки, входим в город. Предел внимания. Не отвечать, повторяю — не отвечать…

    — Всем предел внимания — продублировал Крайс для своих подчиненных — сейчас начнется.

    Мосты через Нари Гау, речушку, протекающую по окраине Кундуза, не были подорваны, их наскоро проверили и тронулись в город. По левую руку была крепость Бала Хисар — общее название военных крепостей в Афганистане, как у русских — кремль, дальше шли модули, заграждения из HESCO, виднелись тяжелые машины, которыми груз доставлялся в Кабул и дальше. Основной поток грузов, перевозимых северным маршрутом, шел не здесь, а через Мазари — Шариф, но и тут было достаточно и грузов и техники…

    Они свернули к блоку, прикрывавшему вход на базу, их пропустили дальше. Их было немного — всего-то двенадцать человек на одном Мамонте и одном Динго, оставшихся невредимыми при бомбардировке. Было видно, что на базе были приняты повышенные меры безопасности.

    Их проводили к майору Айхгорну, который командовал этой тыловой, в общем-то, базой, охрана здесь была только для того, чтобы не разграбили имущество. Он совершенно не походил на военного: лысый, невысокий, комично выглядящий в шлеме повышенной степени защиты. Лицо у майора было красным — то ли от неудачного загара, то ли от высокого давления, то ли еще от чего.

    — Это правда? — не тратя времени на представления, спросил он

    Лейтенант быстро оглядел кабинет. Он чем-то походил на кабинет в какой-нибудь конторе где-нибудь во Франкфурте-на-Майне. На столе почетное место занимала фотография семьи майора — у него было трое детей, редкость по нынешним временам.

    — Вы меня слышите, лейтенант? — разозлился майор — или у вас там не принято отвечать на вопросы старшего по званию?!

    — Извините, герр майор, после контузии я плохо слышу. Не могли бы вы повторить?

    — Это правда, что у вас там произошло?

    — Да, герр майор. Базу бомбили, пакистанские истребители-бомбардировщики.

    — О, боже…

    Судя по тому, как отреагировал майор, как он побелел — действенной помощи в эвакуации от него ждать не следовало. Говорят, когда людей принимали в римские легионы — у них перед носом неожиданно взмахивали мечом. Тех, кто при этом краснел — брали, кто белел — выпроваживали за ворота. Этому майору — в римских легионах делать было нечего…

    — Я прибыл сюда с тем, чтобы организовать эвакуацию, герр майор. Мне нужно несколько машин, желательно защищенных от мин. И небольшая помощь. После того, как я переправлю людей в Баграм, чтобы они смогли вылететь в третьи страны — я вернусь, если не поступит другой приказ.

    — Да… да, конечно. Можете взять несколько машин, но боюсь — у них бронирована только кабина. Мы возим грузы, нам другое не нужно.

    — Этого будет достаточно. Я могу получить оперативную карту города?

    — Да, конечно…


    Кундуз, как и многие другие города Афганистана — был построен по смешанной планировке. В центре — прямые, насколько это возможно улицы, сходящиеся на городскую площадь со всех четырех сторон света. По окраинам — изломанные улицы, нерегулярная, без каких-либо разрешений застройка, роскошная вилла за дувалом могла спокойно соседствовать с нищими халупами из контейнеров, которые подарили местным бездомным гуманитарные организации и ООН. В отличие от юга, от Кандагара — здесь было относительно спокойно…

    Поскольку город считался почти тыловым — здесь было немало международных организаций гуманитарного и иного характера. ЮНИСЕФ, ЮНАМА, агентство по реконструкции — здесь имели значительные офисы. Плюс — некоммерческие организации, типа Хейло Траст или Радио Захра, их тоже тут было полно, осваивались огромные средства, выделяемые международным сообществом на помощь афганцам и превращавшиеся в красивые диаграммы и графики в формате. pdf.

    Собирались в северной части города, недалеко от крепости Бала-Хиссар.[54] Колонна планировалась большой, примерно в сотню грузовых машин. Военных было немного — зато достаточно было частников из частных военных компаний, которые вовремя просекли, что к чему и решили делать ноги. Были и афганцы…

    Они проехали через весь город и подъехали к нужному месту, когда колонна уже начала формироваться. Город как город — грязные, в проломах и промоинах улицы, дешевые подержанные машины, нищие одноэтажные домишки, в которых немецкий бауэр не станет и скотину держать. Было видно, что часть населения готовится сматывать удочки, а часть — наоборот, с затаенной радостью ожидает прихода «освободителей». В одном месте — их обстреляли из автоматов из пронесшегося такси, они не успели ответить…

    На месте формирования конвоя — они встретились с лысым, пожилым капитаном, который командовал на месте и располагал четырьмя БТР. Коротко доложившись — подошли на усиление. Капитан, судя по виду, был почти что гражданским — север Афганистана был относительно спокойным, и он собирался провести свой айнзац, распределяя гуманитарную помощь и проводя переговоры со старейшинами.

    Краузе подошел к капитану, когда тот стоял у одного из бронетранспортеров вместе с самыми разными людьми, афганцами и, похоже, что не афганцами, но и не немцами, видимо, договаривался о порядке движения конвоя — вместо того, чтобы приказывать. Лейтенант козырнул, представляясь.

    — Лейтенант Краузе, Кэмп Мармаль.

    Капитан посмотрел на него.

    — Капитан Мюллер. Сколько с вами людей?

    — Двенадцать человек. Один тяжелый бронетранспортер и один средний. Все с боевым опытом, герр капитан.

    — В нашем полку прибыло… — отреагировал один из стоящих рядом с капитаном людей, по виду — восточноевропеец.

    Краузе никак не отреагировал — в нем жила прусская гордость и он не считал, что должен реагировать на неумные подколки и шутки со стороны не слишком умных и кичащихся своей глупостью подонков.

    — Отлично. Встанете в голову колонны, Лейтенант, будет весьма кстати…

    — Герр капитан, осмелюсь предложить пустить меня и моих людей отдельной группой, головным дозором. Мы подготовлены для самостоятельных действий, у нас неповрежденная техника, есть автоматический гранатомет. Так мы принесем больше пользы.

    — Но так вы можете попасть в засаду, вы это понимаете?

    — Герр капитан, в засаду попадем либо мы одни, либо вся колонна. Что бы ни произошло — вы придете к нам на помощь основными силами, когда мы уже вскроем огневые точки засады. Останется только разобраться с ними.

    Капитан не стал спорить.

    — Так и поступим… — и почему то тоном пониже, горьким и расстроенным добавил — нам бы пару танков сюда…


    Машины прибывали — неорганизованно, растянуто по времени, ни про какой порядок говорить не приходилось. В основном — водителями были гражданские, с машинами тоже были гражданские… полно гражданских в зоне боевых действий, это тоже примета последнего времени. Одни воюют — а другие, причем из той же самой страны помогают местным, в том числе и замаскировавшимся боевикам. Так и получается — война длиной в тридцать пять лет…

    Они вымотались как черти… каждую машину надо было проверить, вынесет ли она дорогу, хватит ли ей топлива, если не хватит — долить, есть ли достаточный запас продовольствия для тех, кто там едет, распределить места в колонне, провести хоть какой-то инструктаж с водителями. Усугубляло ситуацию то, что гражданские похоже не хотели понимать характер грозящей им опасности — зато прекрасно помнили, что у них есть права и вели себя, как с полицейскими. Не выдержав, Лейтенант дал одному из водителей по морде…

    — Эй, Лейтенант!

    Краузе повернулся. На него смотрел тот самый восточноевропеец, которого он видел у бронетранспортера капитана. Худощавый, явно за сорок, с короткой, мушкетерской бородкой. Выглядел он как тот еще сукин сын, Лейтенант научился за время своего айнзаца различать таких — навидался…

    — Сигареткой угостишься, Ганс?

    Это еще что…

    — Зиммер, заканчивай инструктаж и жди меня. Готовность к отправке сразу, как только я вернусь…

    — Есть!

    Лейтенант отошел чуть в сторону. Лицо его было прикрыто местным, цветастым платком, чтобы не глотать пыль и дизельную гарь.

    — Меня зовут не Ганс. И сигареткой обычно угощают, а не угощаются.

    — Как знаешь. Так как насчет сигаретки, Ганс?

    — Отрицательно. Я не курю.

    «Мушкетер» пожал плечами и спрятал пачку в карман

    — Я тоже.

    — Зачем тогда носишь?

    — Чтобы устанавливать контакт. Меня зовут Дик. Я с островов.

    — Долбанный кокни

    — Вот-вот.

    — И чего тебе надо?

    — Просто хочу сказать — будь повнимательнее. И прикрывай свой зад.

    — Спасибо, папочка.

    Англичанин пожал плечами.

    — Мое дело предупредить. Кстати, давай договоримся вот о чем. В обмене — я буду называть тебя Гансом. Если назову как-то по-другому — значит, у меня дело плохо и думай сам, стоит ли доверять тому, что ты услышишь.

    Лейтенант прикинул — возможно, не лишнее

    — По рукам, кокни.


    Тронулись — огромная, неповоротливая колонна, больше ста машин, со слабым наземным прикрытием и совершенно никаким — противовоздушным. В любой момент — могли появиться китайские истребители-бомбардировщики, и все что они могли им противопоставить — несколько крупнокалиберных пулеметов, конструкция которых была разработана около ста лет назад. Даже во время Второй мировой — противовоздушное прикрытие колонн было намного серьезнее.

    Дорога шла в горы, они шли по направлению к русским, точнее — к узбекам. Но это бывший Советский союз и с той стороны границы — русские, они устроили государственный переворот и захватили власть. Лейтенант не знал, что делать дальше и пропустят ли колонну на территорию Узбекистана, есть ли какие-то договоренности — ему просто приказали провести туда колонну. Наверное, какие-то договоренности есть, ведь колонна в основном немецкая, а Германия теперь дружит с Россией. Когда русские напали на Узбекистан, Германия смолчала, когда Польша пошла вперед на Украине — Германия выступила категорически против и отказалась поддержать эту операцию в какой-бы то ни было форме. Наверное, все же какая-то договоренность есть и они — спасутся, спасут людей, в основном гражданских. Китайцы отморозки долбанные — но, вступив в войну с силами НАТО, не будут же они столь безумны, чтобы в это же самое время объявить войну и России тоже? Это уже слишком, против них тогда будет весь мир, их раздавят как клопов, если Россия выступит вместе с НАТО — Китаю конец при любом раскладе. Интересно… может, уже о чем-то договорились с русскими?

    Шли медленно, нападений пока не было. Только в одном месте их обстреляли и как-то вяло. Группа Крайста шла головным дозором, прокладывая путь основной колонне.

    — Герр лейтенант!

    Лейтенант отвлекся от своих мыслей. Машина стояла

    — Впереди мост.

    Мост…

    — Спешиваемся. Занять круговую оборону. Нужно все осмотреть, как следует.

    — Яволь!

    Несколько немецких солдат — выбрались из большой, угловатой бронемашины, заняли позиции. Отрапортовали — все чисто.

    Динго — двинулся вперед, встал у самого съезда на мост…

    Мост был неплохим — его несколько раз взрывали, но каждый раз отстраивали заново. Делали без особых затей — бетонные быки, стальной каркас и тяжеленные, толстые бетонные плиты. Никакого ограждения, никакой архитектуры — ничего, просто мост, чтобы перебраться через реку. Его должны были охранять — но охраны почему-то не было. Вон там вон — явно капонир, пригодный даже для старого русского армейского БТР, не говоря уж о пикапе с пулеметом. Но охраны нет ни хрена. И вообще — никого нет ни хрена…

    Лейтенант, прикрываемый своими людьми, прошел весь мост, добрался до его конца. Вскинул винтовку, через прицел просмотрел несколько подозрительных мест — ничего. Посмотрел на земле — гильз, следов крови, волочения нет. Смылись, долбанные козлы. Интересно — кто тут стоял, и сколько им заплатили?

    — Герр лейтенант, чисто — доложил пулеметчик от пулемета на Динго — похоже, что парни сделали отсюда ноги.

    — Я сам вижу. Шальке, спускайся вниз, осмотри мост снизу, но в воду не входи. Остальные — прикройте Шальке, пусть кто-то не спускает с него глаз.

    — Почему я, герр лейтенант?

    Задание было опасным. Даже не в смысле возможного обстрела — вряд ли кто-то рискнет связываться с полной германской боевой группой при двух бронетранспортерах. Проблема в том, что у реки зеленка, и сюда, поближе к воде, на дневку стягиваются ядовитые змеи со всех окрестностей.

    — По кочану. Заткнись и вперед.

    Шальке передали палку и зеркало — принадлежность сапера. Палка — он же щуп, но на него можно прикрепить зеркало, чтобы осматривать днище машин. Зеркало на всякий случай, а палка-щуп — чтобы идти в зарослях, проверяя их на предмет змей и растяжек. Растяжки могла поставить охрана моста, никому не сказав — с нее станется.

    Двое солдат переместились так, чтобы постоянно видеть Шальке, причем один из них — занял позицию у самого края дороги. Шальке, бурча сквозь зубы — как только предстояло делать какую то работу, он всегда бурчал и ругался, но работу делал — прошел вперед, раздвигая шупом заросли. Он не старался двигаться тихо, наоборот — шумел. Дело в том, что змеи, услышав идущего человека, стараются не уступать в конфронтацию и отползти, они защищают только свое гнездо. Единственное исключение — гюрза, она очень коварна и нападает всегда, без малейшего повода.

    — Чисто герр лейтенант — донеслось из рации.

    — Уверен, Шальке?

    — Над водой ничего нет, ничего крупного.

    Для того, чтобы разрушить этот мост — нужно что-то большое, как минимум пара крупнокалиберных артиллерийских снарядов. Если этого нет — можно считать, что и в самом деле чисто…

    — Возвращайся к машине.

    Лейтенант тоже вернулся к машине, с водительского места ему передали гарнитуру рации

    — Лиса, здесь Гадюка, ответьте…

    — Гадюка, слышу вас хорошо, Лиса на приеме.

    — Лиса, продвинулись до моста. Мост выглядит хорошо, никем не охраняется, как поняли?

    — Гадюка, вас понял, мы движемся.

    — Лиса, мы дождемся вас у моста. Потом — двинемся вперед…


    Нападение началось внезапно — дорога впереди конвоя, где должны были идти бундесверовские бронемашины — вдруг вздыбилась черным столбом, моментально поглотившим все впереди машины и оставившим только мглу. И тут же — долбануло по самому броневику, заряд ракеты разорвался на борту, но тяжелая броня устояла. Пробития не было.

    — Огонь и вперед! Огонь!

    Машины ускорились, весь левый борт Мамонта провалился вниз, на мгновение показалось, что машина вот-вот перевернется, но нет. Дизель и полный привод сделали свое дело — машина выправилась, пройдя воронку от фугаса.

    — Гадюка два, воронка справа, объезжай!

    — Понял…

    Только дурак останавливается в таком случае: если машины сохранили подвижность, нужно рвать вперед, выходя из зоны обстрела, затем уже останавливаться и отвечать. У НАТО было преимущество, которого почти никогда не было у талибов — крупнокалиберные пулеметы на броневиках с современными системами прицеливания. Если удавалось разорвать дистанцию и выйти на дальность действия крупнокалиберных пулеметов и скорострельных пушек — талибы всегда сматывались, не принимая бой. Хотя в последнее время — они откровенно обнаглели.

    — Лиса, здесь Гадюка, у нас IED и обстрел, IED и обстрел. Стоп конвой, стоп конвой!

    Дорога перед Мамонтом уже была хорошо видна, пыль от взрыва оседала где-то позади. Кажется, прорвались.

    — Зиммер, что там у тебя?

    — Непонятно, герр лейтенант — Зиммером звали пулеметчика, он сидел перед экраном и убивал людей, управляя дистанционно управляемым пулеметом с помощью приспособления, чем-то напоминающего компьютерный джойстик — обстрел был, но почему он ни хрена не видно, даже в терморежиме. Я не вижу, откуда они стреляли, и не могу стрелять просто по горам.

    — Гадюка два, что там у вас?

    — Гадюка-один, машина повреждена, но на ходу. Один легко раненый.

    — Гадюка-два, ты видел, откуда стреляли?

    — Отрицательно, Гадюка-один, я ничего не видел…

    Чертова броня сохраняла им жизни — но в то же время не давала ничего видеть. И рано или поздно — находился такой фугас, перед которым не могла устоять и она.

    Лейтенант посмотрел вперед. Дорога здесь шла в гору, но где-то впереди был перевал, и что было дальше — непонятно. И он принял решение — этого так оставлять было нельзя, лучше было потратить время, чем человеческие жизни…

    — Лиса, здесь Гадюка, как слышите?

    — Гадюка, слышу тебя.

    — Продвигайтесь вперед. Гадюка один остается на позиции, она прикроет вас в случае повторного нападения. Я с Гадюкой — два продвинусь вперед и займу господствующую позицию, как понял?

    — Гадюка, хорошо, очень хорошо…

    — Так, вы остаетесь здесь — отдал приказ лейтенант — Зиммер, смотри внимательно, не проворонь стрелков. Я поднимусь наверх и досмотрю, что там впереди. Если что — поддержим друг друга огнем, удачи.

    — Удачи…

    Бронеавтомобиль Динго с позывным Гадюка-два ускорился и обогнал огромный Мамонт. Открылась дверь.

    — Я пойду вперед. В случае чего — успею укрыться. За мной, самым малым.

    По правилам «айнзаца» — личный состав должен был везде, где только можно, передвигаться под защитой брони. Лейтенант это правило сейчас сознательно нарушал.

    Из-под защиты брони выпрыгнул сначала один немецкий солдат. Потом еще один. Это были его люди, тех кто хотел и готов был разделить с ним одну судьбу.

    — Мы с вами, герр лейтенант — сказал Шрадт

    Лейтенант молча показал, как вставать, чтобы перекрыть все секторы обстрела. Говорить было не о чем.


    Дорога поднималась вверх, чтобы переломиться и идти в долину, судя по карте — одно из немногих мест в Афганистане, которое было плодородным, и где можно было выращивать плоды для пропитания своего. Немецкие солдаты шли вперед по избитой колесами дороге, навстречу им — не шло ни одной машины. Очевидно, на бывшей советской границе уже въехали, что к чему — и тормознули движение.

    — Герр лейтенант — Шрадт показал стволом своего пулемета вперед.

    — Знаю. Осторожнее.

    — Я не о том. Слышите?

    Лейтенант слышал, и хорошо слышал. Зловещий гул, приглушенный, размазанный горами — в горах звук очень сильно искажается. Но он был.

    Лейтенант присел на колено, приложил к земле ладонь. Когда навстречу идет колонна — несколько десятков бронированных грузовиков и бронемашин, каждый по тридцать-пятьдесят тонн — это чувствуется, чувствуется вибрация земли. Но ничего такого — не было.

    — Так… Вперед и залечь. Быть готовым открыть огонь. По команде…

    Лейтенант отсчитал на пальцах три — и они бросились вперед. Два автомата и пулемет — должно было хватить, по крайней мере, до подхода…

    — Пресвятая Матерь Божья… — потрясенно выдохнул Лейтенант

    Долина, на которую они вышли — просматривалась вперед километров на десять — это как минимум. И они увидели — в дальнем конце долины, там, где холмы постепенно переходя в горы — медленно плывущие в небе десантные самолеты, раскрывающиеся купола парашютов, маленькие — одиночные парашютисты и побольше — кажется, десантируемая боевая техника…

    — Ублюдки траханые…

    — Шрадт — сказал лейтенант. Здесь и сейчас он должен быть спокоен. Спокоен как никогда и никто. Как никогда и никто не был спокоен.

    Как…

    — Да, герр лейтенант

    — Зови всех. Занимаем оборону. Машины — сюда, выводите их на позицию! Пусть поддержат нас огнем.

    — Есть!

    Белые купола плыли в воздухе — и остановить десантирование было некому и нечем…

    Посмотрел на опускающиеся купола — хотя что на них смотреть, все равно ничего не изменишь. Достал портативную рацию…

    — Лиса, здесь Гадюка, ответьте…

    — Гадюка, слышу вас хорошо, Лиса на приеме.

    — Ублюдки высадили десант в долине, как поняли меня?

    — Гадюка, не понял тебя, повтори!

    — Десант, твою мать! — закричал в рацию лейтенант — подонки высадили здесь десант, наблюдаю четыре транспортно-десантных самолета типа Куб, множественные купола парашютов! Десантируется боевая техника! Это китайцы, долбанные китайцы перекрывают долину!

    — Вас понял, подтвердите, что видели массовое десантирование с самолетов, прием.

    — Ты что, придурок!? Подтверждаю, именно это я и видел, козел!

    Нужно было знать немцев, чтобы понимать — как непривычно для них такое общение нижестоящего и вышестоящего офицера. Сама суть немцев заключается в повиновении и командовании. Еще Маркс с Энгельсом заметили, что если британское общество делится на бедных и богатых, то прусское — на тех, кто приказывает и на тех, кто подчиняется.

    Трубка какое то время странно кряхтела, потом в ней послышался новый, уже знакомый голос.

    — Ганс, это ты? Это долбанный англичанин, который сегодня поделился с тобой сигаретами у машины…

    — Слушаю…

    — Ганс, у меня есть план. Если верить карте, которая лежит у меня на коленях, у нас есть шанс повернуть конвой и уйти горами на Имам Сахиб. Так — мы просто обманем этих узкоглазых, вот и все, что мы сделаем…

    — Парень, ты что думаешь, что китайцы не предвидели такую возможность? — сказал лейтенант — да я уверен, что эта дорога перекрыта. Ты пойдешь через горный массив, там дороги или уже подорваны или там вас ждут диверсионные группы. Без маневра — сгорите все…

    — Что предлагаешь? — помолчав, спросил англичанин.

    — Двигай ко мне. Оставь силы для охраны конвоя, а сам жми на полном ходу. Они не ожидали, что мы выставим головной дозор и рванем вперед. Надеюсь, что не успели. Если они прорвутся к мосту и подорвут его — тогда кранты всем.

    Через всю долину — полоснули трассеры автоматической пушки. Легло далеко от них.

    — Все, они идут! Двигай сюда, кто первым успеет занять большую часть долины, тот и выиграл! Давай!

    — Я понял…

    Позади — уже слышался гул дизеля Мамонта.

    — Герр лейтенант!

    Командир немецких стрелков запрыгнул в дверь уже на ходу.

    — Вперед!


    По броне уже щелкали пули, лейтенант выпрыгнул из безопасного чрева Мамонта. Безопасность была относительной — броня могла защитить от ракеты РПГ, которой мог быть вооружен партизан — но не могла защитить от мощного ПТРК или тяжелого гранатомета, каким мог быть вооружен китайский десантник. А его размеры — и в самом деле как Мамонт — и слабое вооружение в нормальной, не антипартизанской войне были большим — большим минусом.

    Лейтенант скатился с дороги в зеленку. Их огромная машина полностью перегораживала дорогу. И даже если ее подорвут, китайские боевые машины все равно не смогут ее пройти, не столкнув горящие машины с дороги. С Фухсами проще…

    Черт… этих десантников может быть две, если не три сотни. Проклятые китайцы, как только думаешь о них, на ум приходит одно — фанатики. Маленькие узкоглазые звери, в равной степени готовые убить и умереть за родину. Проклятые коммунисты.

    И тут — лейтенант понял, что нужно делать. Местные поля, разделенные каменными оградками, с навезенной, насыпанной землей и илом, а под этим под всем — цепь подземных тоннелей. По ним — можно маневрировать, можно выйти противнику во фланг или в тыл… если знать, куда они ведут.

    — Зиммер!

    — Я!

    — Занимай оборону по обе стороны дороги! Выдвигайся вперед, на сколько сможешь, они ждут нас у машины! Нам нужен тыл!

    — Есть!

    — Шрадт!

    — Я!

    — Найди колодец! Нам нужен выход в кяризы!

    Пули противно свистели, срезая зелень. Пулеметчики вели подавляющий огонь навесом…

    — В цепь! Залечь! Дистанция — на прямую видимость! Гранатометчику держать дорогу! Приготовиться!


    — Цель! На дороге! Идет на нас, быстро!

    В облаке пыли — к ним приближались какие-то транспортные средства.

    — Пулемет огонь! Гранатомет огонь!

    Два пулеметчика ударили с обеих сторон дороги. Гранатометчик — послал в сторону надвигающейся пыли гранату из своего «Панцерфауста», бронированного кулака. Не промахнулись — на дороге полыхнуло.

    — Контакт с фронта! — закричал кто-то

    Лейтенант увидел черные точки — китайских десантников, наступающих перебежками, в рассредоточенном строю, в точном соответствии с советской военной доктриной. Они поднимались, пробегали пару десятков метров и снова падали за очередным укрытием.

    — Цели по фронту! Живая сила! Пятьсот! Одиночными, огонь!

    И тут же понял, что совершил ошибку — вынужденную, но тем не менее — ошибку. Китайцы не видели, где находится передний край их обороны — и следовало подпустить их поближе, даже с учетом того, что раскрылись пулеметчики.

    Красная метка непривычно низко сидящего прицела ACOG на винтовке лейтенанта поймала китайского солдата именно там, где он должен был быть. Винтовка сухо треснула, солдат шагнул еще шаг, теряя силы, и упал под себя. Ему показалось, что он увидел плеснувшую, хорошо видимую под солнцем кровь.

    Не G36,[55] но тоже неплохо. Главное — чтобы выдержала, не отказала

    Уцелевшие десантники первой линии наступления залегли. Перед их линией обороны поднялись облачка разрывов — китайские десантники были вооружены носимым автоматическим гранатометом — и сейчас гранатометчики пытались их накрыть.

    Тут китайцы сделали глупость — и сразу поплатились. Взвыв двигателем и вывернув из-за горящего собрата, легкий штурмовой автомобиль наподобие американского — рванулся вперед, с легкостью перепрыгнул небольшой каменный барьер, отделяющий дорогу и рванул в сторону немецких позиций, с него одновременно били и из пулемета и из станкового гранатомета. Проехал он недолго — кто-то выстрелил из подствольника и попал аккурат в ничем не прикрытое водительское место. Полыхнула вспышка, автомобиль начал терять ход, несколько очередей скрестились на нем — и он вспыхнул быстрым, дымным костром…

    — Отлично! — закричал Крайс во весь голос — держаться! Держать позицию!

    — С фланга заходят! С фланга!

    — Огонь во фланг!

    — Пулемет на фланг!


    Последующие события — лейтенант помнил плохо. Все спрессовалось… следить за количеством патронов в магазину, успевать отдавать команды, стрелять в быстро мелькающие впереди тени. Германцы опирались на край зеленки, китайцы тоже наступали по зеленке, тут были поля, засеянные самым разным, как бы квадратами. Была и пшеница, были и какие-то кустарники, в которых хорошо было прятаться. Перемещались только ползком, Крайс изодрал всю форму и стал похож на бездомного… тут еще какие-то колючки были. Но они держались…

    Держались, пока их не начали накрывать из миномета. Тогда — лейтенант понял, что дело дрянь. С минометом, со «сталинским органом» спорить глупо, он просто смешает тебя с землей. Как только твою позицию начинают накрывать из минометов — ты просто отходишь…

    Они отошли — и китайцы пошли за ними. Много неприятностей доставляли те самые гранатометы, которые можно было носить, они значительно увеличивали огневую мощь китайского десанта. Доставляли неприятности и обычные гранатометы — по прикидкам Лейтенанта гранатометчиков в боевых порядках китайского десанта было едва ли не вдвое больше, чем в европейских армиях. РПГ-7 с осколочной гранатой — не так опасен, если на тебе современная защитная форма НАТО. Но бывает всякое — достаточно было осколку найти незащищенную щелочку и все — смерть или тяжелое ранение.

    Когда они откатились к своим машинам, и Крайс стал думать, что дело дрянь — он услышал со спины знакомый отрывистый стук ПК и понял — пришли. Англичанин их не подвел…

    Китайцы же, поняв, что силой силу не переломить и, видимо, уже испытывая нужду в боеприпасах (а сколько боеприпасов может иметь при себе десант?) — начали разворачиваться, чтобы бить во фланг проходящей колонне…

    Кто-то тяжело плюхнулся рядом — и лейтенант повернулся, рука на автомате сунулась за пистолетом…

    — Спокойно, Ганс, это я.

    Это был англичанин

    — Что с колонной? — спросил лейтенант

    — Попали под обстрел. Но это не первый раз, там ребята проверенные, выдержат, отобьются. Что здесь?

    — Сам видишь. У них ракетные комплексы!

    — У меня несколько машин! Пустим их по дороге, прикроемся ими!

    — На дороге нас всех перебьют! Они могли успеть заминировать ее впереди!

    — Что предлагаешь?!

    — Прочесывание местности. Они не успели поставить мины. Техника идет по дороге, а мы — перебежками по флангам, прикрываем ее. Выставь снайперов на позиции, пусть ничтожат!

    Англичанин хлопнул по плечу.

    — Заметано! Пять минут!

    — Две и не больше!


    Мамонт — тронулся вперед, окатив всех клубом вонючего дыма. Германские солдаты и британские контрактники — прятались за идущей вперед техникой.

    — Крупный узел сопротивления впереди! — предупредили по связи — раскрылся.

    Еще один прием, он отрабатывался американцами и потом — передавался коллегам по НАТО. Техника, колонна — неважно — продвигается вперед. Снайперы — поражают любые раскрывшиеся огневые точки. Все держалось на подавляющем снайперском превосходстве сил НАТО — снайперы противника могли точно поражать цели метров на триста, у снайперов НАТО нормальными дистанциями были от семисот метров и до полутора километров.

    — Огонь, огонь!

    — У них снайпер и он хорош! Чуть не попал!

    — Твою мать! Долбанный полтинник!

    — Прикройте нас огнем от брони!

    От бронемашин — ударили прикрывающим из автоматов и пулеметов. Неточно — но главное просто отвлечь противника и дать работать снайперам.

    — Техника противника впереди… черт!!!

    Полоснули трассеры автоматической пушки, снаряды врезались в гору камней. От бронеколонны — ответил крупнокалиберный пулемет на Мамонте.

    — Попадание, техника горит.

    — Продвигаемся вперед!

    Мамонт полз вперед, как осадная башня, принимая на себя пули и ракеты РПГ стрелков.

    — Еще гнездо! На час! Четыреста!

    — Стоп колонна! Стоп!

    — Ракета!

    Лейтенант не понял, что к чему — ракеты РПГ Мамонту были не опасны. Потом вдруг — они прижимались к машине и почувствовали это — вся тридцатитонная машина содрогнулась, их окатило горячим воздухом. С грохотом, едва не размахав одного из англичан — раскрылась кормовая, взрывозащитная дверь

    — Попадание! Попадание! Вашу мать, попадание!

    Лейтенант — сориентировался, полез внутрь. Бронемашина горела, в кабине ничего не было видно — китайцы ударили какой-то термической ракетой, и броня не выдержала. Он нащупал большой контейнер с огнетушителем, перевернул его, рванул рычаг. Огнетушитель сработал, с шипением выбросив на огонь огнегасящую смесь, дышать было нечем. Совсем…


    Лейтенант пришел в себя за машиной. Плыл дым, из дымовых шашек и горящего Мамонта, англичане, немцы и немногочисленные афганцы отчаянно обстреливались из-за брони. Слезились глаза, жгло горло.

    — Курт…

    Шрадт, один из его людей — только покачал головой. Курт был тем солдатом, который вел вперед бронемашину. Это его — попытался спасти Лейтенант.

    — Твою мать, да сколько же их?!!

    Этот отчаянный крик — привел лейтенанта в чувство. Он знал, что здесь если и не старший по званию — то один из немногих, способный послать людей на смерть и сам пойти на смерть. А это сейчас — было необходимо.

    Он напился из фляги. Проверил свое оружие.

    — Так, слушать! — получалось плохо из-за обожженного дымом горла, но получалось — их не больше, чем есть, мы просто всех перебьем! Дым по моей команде — и вперед! Использовать укрытия! Прикрывать друг друга! Экономить патроны!

    Кто-то бросил дымовуху. Затем еще одну.

    — Дым готов!

    — Пошли!

    И они рванули вперед.

    Это кстати, легко так сказать — рванули вперед. Китайцев было больше, все еще больше, и это были настоящие солдаты. Не боевики, не повстанцы — а те, кто сознательно хотел стать солдатами и стал ими, тех, кого учили дисциплине, меткости, взаимной поддержке, выполнению приказов командира. Их командиры тоже учились — они изучали технику и тактику их врагов, придумывали наиболее эффективную технику и тактику их нейтрализации, обучали этому своих людей и учились сами. Они получили приказ — блокировать долину и никого не выпускать из нее, они принадлежали к десантным войскам — элите своей армии и для них немыслимо было отступить и не выполнить приказ. Коммунистическое воспитание придавало им необходимый фанатизм и способность к самопожертвованию. Но против них — стояли люди, которые сделали войну профессией, а не долгом, которые учились убивать настоящих людей, а не черные силуэты на мишенях, которые вели войну здесь уже пятнадцать лет. И перед которыми — был всего лишь еще один противник, которого надо было убить. Только и всего — ни больше, ни меньше.

    Им удалось добежать до первой горящей китайской машины — она давала и дым, и какое-то укрытие. Пытающихся ликвидировать прямой прорыв по дороге китайцев — одного за другим убивали снайперы, они тоже были профессионалами смерти и знали свое дело, не промахивались. Залегли около машины и открыли огонь, потом скатились в канаву справа, определив, что справа — сопротивление полностью подавлено, очаги остались лишь слева. Продвигаясь по канаве, они стреляли, меняли магазины и снова стреляли. Плыл пороховой дым и дым от горящей техники, руки и плечи ныли от принимаемой на них отдачи. Стрельба превратилась в чисто механическое действие — ты видишь движение, подводишь красный треугольник прицела и стреляешь. Ни больше, ни меньше.

    Потом, в какой-то момент лейтенант осознал одну простую вещь — в них больше не стреляют. Вообще — не стреляют. Совсем.

    Он так и сел, где стоял, прямо на каменистую афганскую землю. Как-то сразу навалилась усталость — тяжелая, мутная, захлестывающая с головой волна. Ничего не хотелось — просто так от сидеть и все. Дышать дымом, тупо смотреть перед собой. Он так и сидел — пока кто-то из его людей не подошел, не поднял и не увел его к оставшейся на ходу машине…


    — Герр лейтенант, разрешите…

    Из-за шума изношенного двигателя старой советской машины слышно было плохо.

    — Что ты хотел, Зиммер?

    — Герр лейтенант, с конвоем что-то не то.

    — Что ты хочешь сказать? — голова не думала совершенно

    — Что-то не то, герр лейтенант, что-то такое, чего мы не знаем. Почему китайцы выбросили сюда десант, а? У них что — нет других целей? Четыре самолета. Это были элитные части, очень серьезные части, герр лейтенант. У них что — нет других задач, как остановить наш конвой?

    — Может, они просто хотели перерезать дорогу?

    — Может быть. А может и нет. Я заметил — эти британцы очень сильно боятся за две машины, как минимум двое из них постоянно рядом с этими машинами. Они с кем-то постоянно пытаются связаться, герр лейтенант.

    Думать не хотелось. Совершенно. Громыхали доски кузова, тянуло дизельным угаром из давно прохудившейся выхлопной трубы.

    — Забудь. Здесь у всех свои проблемы, Зиммер.


    Афганистан, провинция Кундуз
    Район населенного пункта Кара-Туркман
    Вечер 29 июля 2015 года

    Здесь, на северной границе Афганистана — была одна из немногих дорог, позволяющих смыться из этой долбанной страны. Этот пропускной пункт — не использовался конвоями НАТО, с той стороны был бывший Советский Союз, неспокойная территория под названием «Горный Бадахшан» — что-то вроде Афганистана, только там еще не взорвалось все нахрен. Дорога была довольно узкая, плохая, контрольный пост был плохо оборудован. Очевидно, это была тропа контрабандистов и все здесь — были повязаны общими делами и общими интересами. Сам пропускной пункт начинался в районе Кэзель-Калла, на границе обжитой территории и пустыни — но пробка начиналась уже здесь, у Кара-Туркман.

    Обер-лейтенант случайно увидел то, что увидел. Он искал хоть какую-то власть, хоть кого-то, чтобы продвинуть колонну дальше и вывести ее на безопасную территорию. Немец по национальности, привыкший к порядку везде и во всем — он просто не мог поверить, что здесь ничего не организовано и беженцы, гражданские специалисты, техника никому не нужны. На той стороне — стоял усиленный блок-пост, таджики подогнали сюда бронетранспортеры, никто из этих долбанных местных не говорил по-английски. Он пытался говорить с ними и по-немецки — но тоже ничего не вышло. И тут — он увидел англичанина, он как раз прощался с кем-то из местных — бородатым, в кожаной куртке и едва ли не собачьей цепью из золота на шее. Возможно — именно этому человеку принадлежал белый Кадиллак Эскелейд ЕСВ, который стоял на той стороне границы и выглядел совершенно неуместно на фоне откровенной нищеты и таджикских БТРов.

    Крайст поймал взгляд прикрывавшего его Зиммера, показал глазами на то, что увидел, сделал круговое движение пальцем — пакуем. Зиммер согласно кивнул.

    «Упаковать» англичанина удалось не сразу. Он оказался неожиданно ловким — в последний момент сообразил, что происходит, попытался выхватить пистолет. Зиммер не успевал — но Крайст, оказавшись сзади, хорошенько огрел его по голове рукояткой своего пистолета, подхватил, не дав упасть, затащил между машинами, чтоб не привлекать к себе внимания. Зиммер, подобрав пистолет, шагнул следом, водитель — если и увидел чего, то прикинулся ветошью. Тут — в чужие разборки лезть было очень нежелательно.

    — Герр Лейтенант…

    Крайст врубился с одного мгновения. Многие представляют пистолетный глушитель как длинную сосиску размером едва ли не больше самого пистолета, по крайней мере, длинную. Это давно было не так — фирма DeGroat давно разработала и выпускала компактный титановый глушитель, длиной с треть полноразмерного пистолета и такой небольшой, что можно было не менять прицельные приспособления. Именно такой — и увидел лейтенант на выпавшем из рук англичанина пистолете. Они даже не были приняты на вооружение в НАТО — их использовали элитные отряды ликвидации, специалисты самого высокого класса, они стоили много дороже самого пистолета. Просто так — такое оружие не приобретали, оно было признаком профессионального убийцы.

    — Герр обер?

    — Обыщи его, Зиммер.

    Пленный начал трепыхаться и еще раз получил по башке. Зиммер быстро обшарил карман. Универсальный телефон, который способен работать и со спутником и в мобильной сети, запасной магазин для пистолета — пули дозвуковые, швейцарские, видно по первой. Две пачки денег — намного больше, чем по сто купюр в каждой, перехвачены резинкой. Только крупные купюры — даже с учетом инфляции этот парень имел в кармане столько, сколько хватит на покупку квартиры. Бумажник, удостоверение…

    — Ди-и-эй.

    — Служба по контролю за оборотом наркотиков.

    — Знаю. Приведи его в чувство.

    Американец, значит…

    Зиммер принял американца, прислонил его к машине, похлопал по щекам.

    — Давай, парень, приходи в себя. Давай…

    Американец пришел в себя быстро, устоял на ногах. Въехал — моментально.

    — Парни, у вас проблемы.

    — Пока что проблемы у тебя, козел. Что ты вел в конвое?

    — Ничего особенного. Архивы. Архивы нашего ведомства. Агентурные данные, наши сервера. Здесь полно кто этим промышляет, ты представляешь, сколько дадут за нашу агентурную сеть? Какого черта вы творите, мы разве не друзья?

    Хорошая попытка

    — Ты не похож на друга, козел. Какого хрена ты не сказал про груз? Ты подставил нас.

    — Парни, любые проблемы можно решить.

    — Решай.

    — Деньги можете забрать себе.

    — Этого мало.

    — Ну… можно и больше.

    — Попросишь у того ублюдка на Кадиллаке взаймы, что ли?

    Американец понял, что проигрывает. Заговорил спокойно и зло.

    — Вы не представляете, во что ввязались. Забирайте деньги и сматывайтесь, любители капусты.

    Зиммер врезал американцу по голени

    — Повежливей, козел.

    — Что-то мне мешает поверить тебе, парень…

    — Тебе и не нужно верить. Хочешь жить, сматывайся и сиди тихо…

    Айнзац — кроме разводов и самоубийств приносит и кое-то полезное. Например, умение чувствовать опасность, даже не видя ее. Внимание лейтенанта было направлено на американца — но он то ли по едва заметному колебанию воздуха, то ли каким-то шестым чувством — почувствовал, что что-то не так. Выбросил назад локоть, он ударил во что-то мягкое, человек, которого он ударил, сдавленно зашипел. Но атаку не прекратил — короткоствольный автомат смотрел на немцев своим тупым рыльцем, готовый выбросить тридцать пуль за секунду с небольшим. Но и лейтенант — успел, вскинул трофейную Беретту, нацелил ее на второго… нет, не англичанина, американца. Где они отработали акцент и это душевное «старина».

    — Ну?

    Ситуация походила на сцены из фильмов Джона Ву, вот только оружие было настоящее и ни у кого из участников сцены — не возникло бы проблемы с тем, чтобы нажать на спусковой крючок. Они вместе шли через долину, под градом пуль, теряли людей — чтобы умереть здесь, на таджико-афганской границе.

    — Предлагаю сделку… — сказал прижатый Зиммером к капоту машины американец — это не ваше дело… зачем ввязались идиоты. Вы забираете все, кроме моего удостоверения и телефона. И сваливаете. Разбегаемся по-честному, и проблем не будет. Это не ваше дело, и…

    Зиммер надавил посильнее

    — Хорош… — лейтенант принял решение — Зиммер, отпусти его. Отпусти…

    Отпущенный американец мог что-то предпринять, теснота между машинами давала много возможностей — но он этого не сделал.

    — Эй!

    Зиммер взял обе пачки денег, которые лежали до этого на бампере, бросил их на землю.

    — Это твое…

    — Напрасно… — придушенный американец приходил в себя — деньги не пахнут.

    — Да пошел ты. Наркоторговец гребаный. Из-за таких как ты — и есть все это дерьмо…


    Вечер на 30 июля 2015 года
    Афганистан, севернее Джебаль-Уссарадж
    Дорога на север, район отметки 2685

    Я знаю то, что со мной в этот день не умрет

    Нет ни единой возможности их победить

    Но им нет права на то, чтобы видеть восход

    У них вообще нет права на то, чтобы жить

    И я трублю в свой расколотый рог боевой

    Я поднимаю в атаку погибшую рать

    И я кричу им — «Вперед!», я кричу им — «За мной!»

    Раз не осталось живых, значит мертвые — Встать!

    Последний воин мертвой земли…

    Последний воин мертвой земли

    Оргия праведников

    Почему-то лейтенант Крайст увидел это место, он понял — им всем предстоит умереть здесь. Смерть — все-таки заберет свое, то, что ей не удалось забрать там, на базе…

    Пробираться навстречу движущимся колоннам было непросто, их потрепанная машина вынуждена была идти бездорожьем. Дорога, как и все дороги в Афганистане, проложенные по открытой местности — была со всех сторон прикрыта специальными высокими плитами — отбойниками, так называемыми ти-уоллсами, от Кабула они тянулись на десятки километров. Стена ти-уолсов тянулась до самых гор, до самых границ. Сейчас — эта стена во многих местах была повреждена разрывами авиабомб, во многих — просто растащена тяжелыми бульдозерами саперов. Начался исход — военные, гражданские, люди, которые поверили, что в этой стране может быть нормальная жизнь — теперь отступали на колесах, на ослах и даже пешком и эта громадная, скорбная процессия выстроилась на многие километры, направляясь на север, к бывшей советской границе. Отказавшие в дороге машины просто отпихивали в сторону, умерших и погибших людей — оставляли на обочинах, потому что некому было хоронить. Люди отступали на север под натиском бездушной, пожирающей все на своем пути человеческой саранчи…

    Лейтенант прикорнул прямо в кузове медленно продвигающейся машины. Он так устал, что просто вырубился. Как говорят русские — заснул без задних ног…

    И он видел сон. Опять — тот самый…


    Далекое прошлое
    26 апреля 1945 года
    Берлин, Станция U-bahn Потсдаммерплатц
    Чуть больше километра до рейхстага
    Ночные крысы

    Проклятые бомбы здесь не были слышны — хотя когда бомбили британцы, своими двухтысячефунтовыми — здесь все дрожало и качалось. Сейчас — наверху были русские, у них не было ни таких бомбардировщиков, ни таких бомб. Но от этого — было не легче…

    Оберст-лейтенант Люфтваффе Гюнтер Крайс закончил пересчет патронов. Сто тридцать семь… не много и не мало. Сто тридцать семь смертей, почти гарантированных, еще сто тридцать семь проклятых жидобольшевиков, которым никогда не увидеть победы. Это много — в Белоруссии этого хватало, чтобы сорвать атаку пехотного полка. Но что это значит сейчас, когда проклятых жидобольшевиков наверху — тысячи…

    Потом придется стрелять обычными, пехотными. Винтовка будет стрелять — но толку от такой стрельбы — будет мало.

    Оберст-лейтенант посмотрел на подростка из Гитлерюгенда — который, закусив губу, крутил и крутил ручку динамо-машины. Трудно… но делать нечего, к ночи батареи должны были быть заряжены. Иначе — все напрасно…

    Оберст-лейтенант был вооружен последним чудом техники, которое изобрели, как и многое другое, когда было уже слишком поздно. Тщательно отобранная штурмовая винтовка STG-44, на ней стоит глушитель образца сорок второго года и прицел. Таких прицелов не было ни у русских, ни у союзников — их и у немцев то почти не было. Труба по диаметру раза в три больше обычного оптического прицела и поверх — прожектор. Более мощные образцы использовались на последних моделях Пантер и Королевских Тигров, их сопровождали специальные БТР с инфракрасными прожекторами. Здесь — конструкторы рейха, Абтейлувнг-37, уместили все это в приборе, который мог переносить один солдат. Питался он — от батареи, которая висела в заплечном рюкзаке, и от которой к прожектору шел толстый, в резиновой оплетке провод. Первоначально — эту штуку разработали как ночной прицел для бомбардировщиков и штурмовиков, в авиации ограничения по весу — потому их и сделали такими компактными. Но ни бомбардировщиков, ни штурмовиков сейчас не было — просто не было горючего для них. А вот они — ночные крысы — были.

    Прошлой ночью они выбили сто двадцать семь советских солдат. За одну только ночь — и это была не первая ночь их охоты. Они постоянно перемещались по подземным коммуникациям, по берлинской подземке, по канализации. Как только наступала ночь — они выходили на охоту, всегда в другом месте. Никогда не вступали в бой, отстреливали, кого только могли — и уходили под аккомпанемент канонады во все стороны. Ночью — русские использовали осветительные мины, но это мало помогало, скорее наоборот — засвечивало зрение часовых, а ведь движение можно заметить даже в кромешной тьме, если глаза привыкли к такому уровню освещения. Пехота размещалась у костров, которые они жгли, чтобы согреться и разогреть пищу, они засыпали рядом друг с другом — чтобы больше уже никогда не проснуться. Ночной прицел позволял точно поразить цель метров с двухсот, если конечно не направлять прямо на костер, глушитель делал выстрелы достаточно тихими и скрывал дульную вспышку. Обычно — на двоих они снимали по десять — пятнадцать целей за раз, прежде чем начиналась лихорадочная ответная пальба во все стороны. Еще сколько то — снимали эсэсовцы, прикрывавшие их и отвлекавшие внимание противника на другую сторону. У них тоже было бесшумное оружие…

    Проклятье! Первые русские винтовки с глушителями и оптическими прицелами — они взяли на Кавказе, тогда советские снайперы сильно проредили наступающую группировку. Они выбивали, прежде всего, идущих на рекогносцировку офицеров, выбивали скоординированной атакой от пяти до восьми и даже больше снайперов одновременно. Наступление из-за этой мерзости — задержалось дней на десять, и русские успели сконцентрировать свои силы и оседлать основные перевалы — выбить с которых их так и не удалось. Уже тогда — наиболее инициативные офицеры ставили вопрос о массовом производстве этих приборов и о начале снайперского и диверсионного террора против русских. Чехи уже давно сделали такие приборы и на пистолет, и на пистолет-пулемет, и на винтовку, осталось только распорядиться о массовом производстве. Увы… тупость и косность генералов сделала свое дело. Им по-прежнему виделось какое-то мифическое решающее сражение — хотя силу русских надо было просто подтачивать, методично и осознанно, и ждать пока они рухнут. Война решается не в решающем сражении — а в сражении маленьких, ничего по себе не значащих людей. Когда у одной из сторон кончатся силы или люди — сражение выиграно, потом — и война. Причем — чтобы люди «кончились» не обязательно их убить, достаточно испугать, чтобы они побежали или отказались идти в атаку. Тогда — дело будет сделано.

    Но нет. Эти идиоты хотели решающего сражения и получили его — под Курском.

    Сам Крайс в это время был под Ленинградом. Ленинград — город Ленина, вождя большевиков и главного большевика — неудивительно, почему они так рвались к нему. Командование у русских на этом направлении было не просто плохим — оно было преступно плохим. Все, что делали русские — это бросали людей в атаку, волна за волной, на укрепленные позиции немцев, на пулеметы — некоторые офицеры рассказывали, что они не видели такого безразличия к человеческим жизням даже на Западном Фронте Первой Мировой. Русские не пытались применить какой-нибудь тактический прием, они просто тупо гнали людей вперед, рассчитывая на то, что у немцев дрогнут нервы или кончатся патроны — и они вынуждены будут отступить. Они же, обустроив укрепления, зимой поливая снеговые валы так, что на них нельзя было вскарабкаться — методично выкашивали русских из лучших в мире пулеметов MG — это было так, что несколько пулеметчиков сошли с ума.[56]

    Тогда-то он придумал тактический прием, распространившийся по всему фронту. Русские — бросали в атаку людей на убой, за ними ставили заградительные отряды. За каждым накатывающим на укрепленные позиции вермахта людским валом — шли жидокомиссары, стреляя в спины отстающим.[57] Тогда то он понял, почему был издан приказ уничтожать комиссаров и политруков при пленении безо всякой жалости, он не мог и представить себе, чтобы в вермахте германский офицер шел за наступающими солдатами и стрелял в отстающих. Когда начиналась атака — он выбирал себе позицию, но отстреливал не обычные для снайперов цели: командный состав, пулеметчики, огнеметчики, солдаты с коктейлем Молотова — а жидокомиссаров и пулеметчиков заградительных отрядов. С его огромным опытом, ему удавалось доставать пулеметные расчеты даже с километра — а Иваны, когда обнаруживали гибель своих комиссаров и бойцов заградительных отрядов — обычно быстро выдыхались и поворачивали назад. Он считал, что оказывает большую услугу всем — и германским пехотинцам, избавляя их от ненужных потерь — и русским, избавляя их от тех, от кого они давно должны были избавиться сами. Он вообще не понимал, почему русские так ожесточенно сопротивляются. Да… и гауляйтеры и гебитскомиссары бывают всякие, некоторых он и сам пристрелил бы с удовольствием. Но нравы на территории рейхскомиссариатов не шли ни в какое сравнение с тем, что творили те же жидокомиссары… гауляйтеры приказывали расстреливать партизан и террористов, а вот эти комиссары — им все равно было, кого убивать, и убивали они всегда своих.

    Но это их дело. Победа все равно будет за Германией.

    Сорок четвертый — он встретил на территории, занятой Красной Армией. У него была снайперская винтовка Маузер-98 с оптическим прицелом и глушителем, позволявшим ему действовать, не привлекая внимания. Один или в составе мелких групп — он действовал в полосе наступления, выбивал командный состав, комиссаров — они отличались синими околышами на фуражках, помогал германским солдатам, отставшим от своих частей и оказавшимся в оперативном тылу. Тогда-то он познакомился с оберштурмбанфюрером СС Гансом Иельке.

    Иельке, привилегированный выпускник снайперской школы специального назначения в Цоссене занимался в принципе тем же, чем занимался сам Крайс, только в отличие от Крайса он не совсем разбирался в технике и не бомбардировал руководство Рейха письмами с предложениями начать неограниченную снайперскую войну, основываясь на безусловном техническом и тактическом превосходстве профессиональных германских снайперов. В отличие от мрачноватого Крайса Иельке ценил хорошую шутку, но стрелял еще лучше, чем Крайс — хотя весьма самоуверенный гауптман Люфтваффе просто не допускал такой возможности, что кто-то умеет стрелять лучше него. Они сильно помогли друг другу в Белоруссии. Тогда — снайперское искусство еще не знало правил групповой охоты, и Иельке с Крайсом стали одним из первых снайперов, работающих в паре. Они же — первыми в мире применили ставший потом широко распространенным метод охоты: один из снайперов бьет с дальней дистанции, даже не обязательно попадает, второй, подобравшись поближе — работает из бесшумного оружия, незаметно выбивая одного противника за другим. Они же — не зная о наработках американцев и англичан, одним из первых сшили себе костюмы из старой мешковины и дерюги, которую они нашли в разоренной красным наступлением деревне. Именно там — счет каждого из них перевалил за три сотни, вот только подтвердить это — было некому, офицеров — наблюдателей при них не было.

    Потом — фронт стабилизировался, они прошли линию фронта и уже собирались начать снайперскую охоту на линии фронта — когда их отозвали в Берлин. Из Берлина — их направили как раз в Цоссен, где испытывали одну из главных новинок, составлявших долго обещавшееся фюрером «оружие возмездия». Снайперский бесшумный автомат с ночным прицелом.

    Сейчас Крайс понимал — если бы они не занимались всяческой дурью, не тратили бы деньги на Фау и Фау-2, стремясь за что-то наказать Лондон — скорее всего в сорок пятом они снова подошли бы к Москве. По некоторым признакам — он понимал, что русские тоже на пределе, и если нанести им сильный, сбивающий с ног удар — они просто не поднимутся, не хватит людей. А для того, чтобы нанести такой удар — нужно что-то совершенно необычное, что-то — чего нет у других. Армия, даже не такая большая — но способная эффективно воевать ночью, когда все остальные слепы — и стала бы таким оружием возмездия.

    Но, увы. Это был Берлин сорок пятого, станция Потсдаммерплац. И русские отсюда были — в паре сотен метров.

    Йельке посмотрел на свои часы. Хорошие часы, золотые. Какому-нибудь русскому варвару — хорошая добыча…

    — Девятнадцать ноль семь — сказал он

    — Когда сегодня темнеет?

    — Девятнадцать пятьдесят три.

    — Тогда ждем…


    26 апреля 1945 года
    Берлин, полоса наступления Третьей ударной армии
    Штаб 150-й СД
    Примерно два километра до рейхстага

    Темнота неумолимо наступала, разводя сцепившиеся в жестком клинче стороны по углам ринга, называемого Берлин. Сегодняшний темп наступления — примерно восемьсот метров за день, саперы обезвредили две вкопанные в землю Пантеры и несколько серьезных огневых точек. За это за все — пришлось расплатиться четырьмя танками, больше чем ротой пехоты убитыми и ранеными. Один из солдат, когда его тащили в госпиталь, ругался на фрицев благим матом, мол — и за Берлин цепляются, сукины дети…

    Разведчики капитана Тимофея Прошлякова пробирались по только что взятой с боя улице. Юркий «второй фронт» — Виллис, с установленным на нем трофейным MG-42 ловко лавировал между оттащенными в тыл танками, которые еще можно было починить, а вот Стударю — трудяге Студебеккеру — приходилось туго, он еще протискивался под благой мат ремонтников, вынужденных сворачивать работы. Вообще то — вызов в штаб дивизии касался одного Прошлякова — но он взял с собой все свое воинство, своим нутряным фронтовым чутьем предположив, что работа найдется для всех. И он был прав.

    Воинство Прошлякова — совершенно не походило на советских солдат в том виде, в каком их рисуют на плакатах. Одетые во что попало, как разбойники с большой дороги, вооруженные в основном трофейным оружием, многие — бывшие партизаны, на своей шкуре освоившие то, чего не преподавали ни в каких академиях — тактику малой войны. Трофейное оружие — им нужно было потому, что они часто действовали в оперативном тылу немцев — и снабжать их боеприпасами никто не собирался. То ли дело — снабжаться самим с убитых. По той же самой причине все носили немецкие офицерские сапоги — и ногам удобно, и по следу ничего не определишь. Не раз и не два — их обстреливали свои, реагируя на стрельбу немецкого оружия. Опознавались, как обычно — матом.

    Виллис принадлежал Прошлякову на законных основаниях — его модифицировали, поставив пулеметную спарку с разбитого бронетранспортера и переставив задние сидения задом наперед — а вот Студебеккер они тиснули. Еще в Польше тиснули, у снабженцев. Номера заранее сняли с подбитого. Когда разъяренный майор прибыл разбираться, комполка просто махнул рукой — не мешай, разбирайся сам, если сможешь. Вытащить же что-то обратно, если это уже захапали прошляковцы — было почти невозможно…

    Но дело они делали. Не раз и не два приволакивали языков, последний раз — немецкого оберста. В полосе наступления на зееловских высотах — тихо прошли в тыл и оттуда сосредоточенным огнем подавили несколько укрепленных позиций немцев. То, как они воевали — больше походило на действия немецких егерей, но результаты приносило, потому их не трогали. Но и не отмечали особо — хотя тому же Жукову, совершившему при штурме Зееловских высот грубейшие ошибки[58] — валом валилось.

    Наконец — они напоролись на препятствие, которое было не обойти при всем желании. ИС-2, новейший тяжелый танк стоял поперек улицы с открытыми люками. Мелькали огоньки электросварки…

    Виллис остановился, едва не ткнувшись в танковый борт.

    — Стой, моя родная… — прокомментировал Прошляков, выбираясь из маленького, верткого внедорожника — вы чего тут, на всю улицу раскрылились?

    — Работаем, не видишь что ли? — грубым голосом отозвался кто-то

    — Вижу. А другим мешать обязательно? Штаб дивизии где?

    — Дальше чеши и налево, во двор. Там горелая Пантера, сразу увидишь.

    — Благодарствую. И ты чешись, не спи…

    К Прошлякову подошел один из его «партизан», ефрейтор Булыга. Он и в самом деле был партизаном, в армию попал только в сорок четвертом.

    — Что?

    — Здесь стоим. Пожрать пока можете. С местными не ругаться, ничего не лямзить.

    — Есть.

    Обходя танк, Прошляков увидел, что с другой его стороны — несколько черных как черти танкистов ломают ни в чем не повинные кровати, несколько кроватных сеток — уже были приварено к Иосифу Сталину с другой стороны. Кровати были хорошими, «с шарами» — мечта любого советского человека на такой кровати спать. Но тут они — всего лишь спасение от фаустников.


    — Стой, кто идет!? — крикнул кто-то

    — Уже пришли — буркнул Прошляков — смотреть надо, а не ворот ловить. Капитан Прошляков, по вызову…

    — Три.

    — Четыре.

    Итого — семь. Это и есть пароль.

    — Проходи…

    Хоть чему-то научились за пять лет войны. Разведчик противника — может быть совсем рядом, у тебя под ногами, ты может не видеть его — а он будет и видеть и слышать. Опыт войны приходил тяжело, с кровью — но приходил.

    Дивизионный штаб располагался в полуподвальном помещении кафе, почти не пострадавшем от огня: здесь даже мебель была. Очевидно, все уже слышали про действия подрывных групп в городе — поэтому прямой прорыв в помещение преграждала пулеметная баррикада, с трофейным пулеметом МГ-42 и сидящим около него на венском стуле бывалым сержантом. Прижимая приклад коленями, сержант что-то ел из котелка, ел истово, по-крестьянски, работая ложкой. Но, судя по взгляду, который он бросил на Прошлякова — бдительность он не терял. Чуть что выпустит из рук котелок, схватится за пулемет, изорвет очередью кого угодно.

    На потолке — висела лампа — летучая мышь. Офицеры — сдвинув в середине помещения столы, склонились над картой. На стульях, сдвинутых к стене — кто-то спал, трофейное оружие было сложено в углу. В городских боях — огневой мощи не хватало, особенно пулеметов, поэтому многие командиры приказывали собирать трофеи для их использования. С MG-42 — не мог сравниться ни один советский пулемет.

    Подполковник Бронников, начальник дивизионной разведки — обернулся, сделал страшные глаза. У Прошлякова не то, что не было нормальной формы — у него не было формы вообще. Немецкая была — а советской не было. Когда он находился на этой стороне фронта — он обычно ходил в каком-то подобии драной и перешитой танкистской формы, которую никак нельзя было назвать обмундированием, приличествующим офицеру.

    — Товарищ генерал-полковник…

    Командующий Третьей ударной армией генерал-полковник Кузнецов Василий Иванович оторвался от расстеленной на столе карты. Пожевав губами, осмотрел явившегося по вызову разведчика.

    — На сегодня все — приказал он — завтра в пять утра, лично проверю готовность.

    Офицеры, собранные в штаб на вечернее оперативное совещание — начали протискиваться к выходу, стараясь не задеть разведчика. По ним, кстати, сразу было видно, кто чего стоит. Кто-то — в испачканной, без знаков различия (снайперам не все равно в кого стрелять) форме, кто-то даже здесь умудряется выглядеть щеголем. Оно, конечно хорошо — с полкового командного пункта.

    — Представьтесь… — сказал генерал

    — Капитан Прошляков, дивизионная разведка, товарищ генерал-полковник.

    — Это у вас немцы воюют?

    — Так точно, товарищ генерал-полковник.

    — Товарищ генерал-полковник, эти немцы являются членами германской коммунистической партии, товарищами по борьбе — сказал Бронников — СМЕРШ их проверил. В Вермахт мобилизованы насильно.

    — Польза есть?

    — Так точно, товарищ генерал-полковник.

    Генерал-полковник Кузнецов был одним из немногих офицеров в его звании, не имеющего золотой звезды Героя Советского Союза. Возможно потому, что он в свое время был прапорщиком царской армии.

    — У вас будет особое задание, Прошляков. Особое.

    Генерал помолчал, чтобы подчеркнуть важность сказанного.

    — Здесь и сейчас, в километре от Берлина мы, возможно, находимся в шаге от поражения.

    Прошляков недоуменно поднял брови.

    — Да, поражения. Есть все основания предполагать, что немцы все-таки создали и сейчас применяют против нас какой-то из вариантов Оружия Возмездия. Мы уже понесли серьезные потери, но самое главное — немцам здесь, на пороге победы удалось внушить нам страх. Вы знаете, что будет после войны, капитан?

    Капитан пожал плечами

    — Никак нет.

    Он и в самом деле — не знал. Война впилась им в кровь и плоть, они сами были войной и не представляли себе иной, мирной жизни. Прошляков не знал, куда он вернется, а главное — зачем. У него никого и ничего не осталось, кроме мести.

    — А я — знаю. После войны — нам придется иметь дело с армиями капиталистического лагеря. Сейчас они воюют за нас, но это ничего не значит: они предадут нас с той же легкостью, как предавали и раньше. Не просто так — они тянули с открытием Второго фронта. Пойдет дележ наследства Рейха, и прежде всего — капиталисты обратят внимание не на мирные станки и мирных инженеров. Они обратят внимание на то, что поможет поставить на колени уже нас, государство рабочих и крестьян. От того, в чьи руки попадет оружие возмездия — будет зависеть, возможно, ход будущих войн. И даже то, начнутся ли они.

    Генерал откашлялся и закончил

    — Военным советом фронта поставлена задача добыть оружие возмездия, желательно неповрежденным, а так же по возможности пленить солдат, применяющих его. Соответствующие задачи поставлены группам полковой и дивизионной разведки во всей полосе наступления. В нашей армии — эту задачу будете выполнять вы, капитан…


    — Ты что, озверел совсем?

    Прошляков пожал плечами

    — Почему, товарищ подполковник.

    — По кочану! Ты в штаб армии приперся или в бордель опять?

    Про бордель — история была особая. Они краем зацепили Румынию. А там — война войной, а бордель работает. Была даже поговорка — если есть сто лей, то имей хоть королей. Каждый отделался своим — кто дурной болезнью, кто понижением в звании. Прошлякова — опять не повысили в звании до майора, хотя представление уже было готово.

    — Товарищ подполковник ну нету у меня формы. Штатная — за неделю рвется, я для каптерщика и так уже враг народа. Мне немецкую возить надо, причем разную, у нас и так там как походный табор цыганский.

    — То-то и оно. Как табор цыганский — подполковник хмуро взглянул на подчиненного — и думал бы, что говоришь. Ладно, слушай…

    Прошляков с интересом выслушал исходные данные для поиска. Он и сам слышал, что происходит что-то неладное — но связывал это с тем, что в районе центра города наверняка держали оборону элитные части СС, возможно даже лейбштандарт. Сам он со своими людьми — нечасто поднимался на поверхность, последние дни он обследовал и пытался найти проходы в берлинском U-bahn.[59]

    — Значит, данные о потерях специально занижались.

    Подполковник хмуро кивнул

    — В некоторых частях отмечены случаи паники. В штрафбат посылаем, но сам понимаешь — бесполезно. Рейхстаг в трех шагах.

    — До него еще надо дойти…

    — Сказал — думай, что говоришь!

    — Да… мне нужно поговорить с теми, кто остался в живых. Может, они что-то видели. Вы передо мной прямо задачу ставите. Найди то — не знаю что.

    — Других не будет!

    — Извините, товарищ подполковник.

    — То-то. Выжил мало кто. Но одного я тебе нашел. Сейчас.


    Солдат — производил впечатление жалкое, было видно, что это не солдат. Настоящий солдат — давно не только свыкся со своей новой ролью и новым статусом — но и приспособился с комфортом существовать даже в страшных условиях войны. Именно так — отбирал людей в свою команду Прошляков. У его людей — в кармане всегда была ложка, а на ногах — офицерские трофейные сапоги, выменянные на что-нибудь, на ногах — идеально подвязанные портянки, в глазах — веселая бесшабашность, мол мне — сам черт не брат. Оружие у такого солдата в идеальном порядке, в кармане всегда найдется неучтенный трофей — красивый пистолет, компас, часы. Вот с такими — можно и самому черту на рога нас… А этот…

    Тусклые глаза, чистая, но на размер больше шинель, светлые пятна на гимнастерке, где раньше были медали. В принципе можно понять — перед самим Рейхстагом так опуститься. И ведь наверняка без вины — просто командование решило, что кто-то должен ответить. Нашли стрелочника — мертвые сраму не имут, а этот остался в живых. Он и виноват то был только в том, что не разделил участь своих солдат.

    — Имя — строго спросил подполковник

    — Антонов. Рядовой Павел Антонов тов…

    Ага, значит, еще и били. Особисты сильно лютовали на эту тему — какой ты мне товарищ, гад! И в морду, да потом еще сапогами по ребрам… нравы на фронте простые. Особенно они досаждали во время передышек, перегруппировок… когда шла война, они старались на передовой не показываться. Нет, не из-за трусости… трофеев было много на руках, а пуля могла с разных сторон прилететь. Не любили особистов.

    — Расскажите об обстоятельствах гибели вверенного вам личного состава.

    Новоиспеченный рядовой — хорошо, что в штрафбат не закатали — начал рассказывать. Прошляков слушал, легко отделяя правду от лжи. То, что покинул вверенное ему подразделение — правда, то что пошел проверять посты — ложь. Шариться по домам пошел, потому и троих с собой взял для поддержки. Такое было, причем часто. А что вы еще хотели? Кадровый состав к сорок третьему выбили весь. Те, кто служит сейчас — для них и кровать с никелированными шарами — невиданная роскошь, жизненная мечта. А тут — и ходики, и утварь кухонная. Даже телефункены.[60] Только обычно все наоборот было. Кто по развалинам шарахался — тех и резали. А тут — выбили тех, кто остался на ночевку.

    Когда командир погибшего подразделения умолк, капитан посмотрел на подполковника

    — Разрешите, товарищ подполковник?

    — Действуйте.

    — Есть несколько вопросов. Первый — сколько отсутствовали?

    — Ну… около часа.

    — Ты мне без «ну»! — пристрожил подполковник

    — Минут пятьдесят.

    — Сколько времени? — внезапно спросил Прошляков

    — Без десяти девять…

    Часы были хорошие, наручные — не отобрали. Значит, словам про время можно верить. Прошляков сталкивался с тем, что люди, призванные от сохи просто не имели чувства времени, и с этим были проблемы.

    — Возвращались тем же путем, как уходили?

    — Да.

    — Первого — часового нашли.

    — Да… прямо наступили на него.

    — Потом — и всех остальных.

    — Так точно.

    — Выстрелов, значит, не слышали.

    — Никак нет.

    — Сами не стреляли?

    — Стрелял… — ответил за новоиспеченного солдата подполковник — он, сукин кот, решил бой сымитировать.

    — Вам ответили огнем?

    — Никак нет.

    — Кто-то был еще в живых, когда вы вернулись в место расположения?

    — Никак нет.

    — Костер все еще горел?

    — Никак нет.

    — Уже потух? Угли горели?

    — Никак нет. Мы же его потушили. Только в ведре кое-что тлеть оставили. Чтобы утром — не разжигать…


    — Ну?

    — Ну, в принципе все понятно — неохотно сказал Прошляков — несколько винтовок или пистолет — пулемет с Брамитом…[61] Медики что говорят? Калибр разный — или один?

    — Один. Семь девяносто два, короткий.

    — Штурмгевер, значит.

    — Он самый. Ими только части СС и вооружены.

    — Да всякое бывает. Интересно только одно.

    — Что же?

    — Такое бывает, если не потушили костер на ночь, и часовой не успел отреагировать — тихо сняли, потом и остальных. Захотели погреться… погрелись. А вот тут — костер был потушен. И как же он их?

    — С чего будешь поиск начинать?

    — С завтрашнего дня. Они где-то должны прятаться. Наверняка — в подземелье.

    — Капитан! — полковник погрозил кулаком — сегодня, чтобы выставил секреты!

    Прошляков кивнул

    — Выставлю. Только… спорим, что толку не будет? На табак.

    С этими словами — в руке капитана появилась пачка американских сигарет. Такие были редкостью, иногда их находили в танках или самолетах, получаемых по ленд-лизу.

    — Ох, допрыгаешься…


    Люди капитана Прошлякова не имели никакого пункта дислокации, они передвигались на двух автомашинах — Виллисе и Студебеккере, в которых у них было все, что составляло их нехитрый скарб, и должно было быть под рукой. Третьей машиной был Опель Блиц, который на данный момент был сломан и оставлен в танковом рембате под присмотром двух хлопцев. Остальным — пришлось потесниться…

    В отсутствие командира — подчиненные не бездействовали. Они уже нашли место для стоянки своих машин, немаловажный момент — прикрывшись танковой броней. У танкистов же — они выменяли приварок, отдав взамен фашистский флаг в хорошем состоянии (типа в бою взяли, на самом деле разведчики его в местном комитете НСДАП дернули) и пистолет из трофеев. Приварком были немецкие консервы, мясо с соей, но вкусно. Второго фронта[62] — не было.

    — Поиски начнем завтра — приказал Прошляков — Гюнтер!

    — Я — ответил немец. Один из двух, которые имелись в отряде — с ними он был с Киева. Искали переводчика среди пленных, потом оказалось, что он не только переводчик, но и за снайпера может. А найти приличную, неповрежденную снайперскую винтовку — дело отнюдь не хитрое…

    — Выставляешься на сегодня… — Прошляков достал карту, которой они разжились при штабе — вот здесь. Бахмачев, прикроешь его.

    — Есть.

    — Завтра опять в тоннели? — спросил Дерябин, единственный москвич в отряде

    — Прикажу, так и на Рейхстаг пойдете! — огрызнулся Прошляков, который не понимал, что происходит и это его пугало — так, всем отбой, с ранья самого подъем будет. И на открытом воздухе не спать.


    Утро получилось недобрым — пришли соседи, несколько человек и сказали, что секрет уничтожен. Пехотинцы прятали глаза от разведчиков — в городском бою снайпер должен быть прикрыт как минимум тремя автоматчиками или одним автоматчиком и одним пулеметчиком. Гибель снайпера, да еще не в бою, а так вот — серьезное дело. А с разведчиками — шутки плохи, чуть что — сразу в морду. Но Прошляков — морду никому бить не стал…

    Лестница была относительно целой, неповрежденной, кое-где даже остекление сохранилось. Цветные наборные витражи на свинце… хорошо живут, гады… Солдаты цветные осколки собирали, в платки прятали и в карман — детишкам игрушка, как вернешься. Первым шел солдат с трофейным пулеметом MG-42, в случае любой засады его огневой мощи должно было хватить, чтобы выиграть у противника минуту и дать остальным предпринять ответные действия. Дальше шел Прошляков, за ним — остальные разведчики и пехотинцы, в основном — из танкового десанта. Танкисты были самыми заинтересованными в том, чтобы все это прекратилось — основные потери от действий неизвестных снайперов несли они. Сегодня ночью — снайперы не приходили, и потерь не было…

    — Замри! — внезапно крикнул Прошляков.

    Солдат с пулеметом замер. Молодец — еще шаг вперед и труп.

    — Шаг назад. Медленно. Теперь в сторону…

    Прошляков сделал два осторожных шага вперед, присел на корточки. Осторожно положил пальцы на пол, начал прощупывать его. Ага, есть…

    Ловушка. Из гранаты и суровой нитки, пущенной по полу, причудливо зацепленной за обломки, брошенные тут не просто так — нигде, ни на стене, ни на потолке нет выбоин, откуда они могли упасть. Такие учили делать в СС — у СС вообще много чему стоило получиться — хотя Прошляков понимал, что за такое предложение его ждет трибунал. Например — растяжки. Минные ловушки из гранат в Советской армии не знали — а немцы знали. Причем растяжка — это не самый сложный вид такой ловушки, опытные советские саперы и штурмовики уже знали, что такое растяжка и смотрели под ноги — а эту дрянь так не увидишь. Пальцами — он нащупал подходящее место, прижал нитку к полу, обрезал ее ножом. Затем двинулся дальше — вторая граната была под большим обломком, с выдернутой чекой. Обломок лежит нехорошо, мешает пройти — пошевелил ногой и все.

    — Дерябин, подстрахуй! — не оглядываясь, приказал Прошляков

    Дерябин приблизился, достал из кармана свернутый моток прочной альпинистской веревки. Пропустил под ремнем своего командира, отошел обратно, на лестничную площадку. Если все пойдет не так — он постарается быстро выдернуть своего командира за эту веревку. Запал горит четыре секунды, за это время можно много чего успеть. Если это стандартный запал, конечно.

    Еще один боец — взялся за веревку, подмогнуть.

    — Готово.

    Прошляков вытер потные пальцы об форму. Из-за ворота достал французскую булавку — у него было несколько булавок и иголок, у его разведчиков тоже — как раз на такие случаи. Начал нащупывать спусковой рычаг гранаты… хреново, постарался таки Гюнтер, а пальцы потные…

    Получилось. Нащупал-таки.

    — Готово!

    Гранату с булавкой вместо чеки — он передал назад. Взамен ему передали автомат. Он не всегда носил автомат, предпочитая как минимум два пистолета.


    Гюнтера они обнаружили в угловой комнате… наверное это и была его смертельная ошибка, человек, если смотрит на здание — всегда смотрит на первый этаж, на последний, на крайние окна, на окна рядом со скульптурами… просто так взгляду легче зацепиться и определить положение нужного объекта относительно остальных. Бахмачев лежал на спине, на Гюнтере, который тоже лежал на спине. Все было так — Гюнтер что-то увидел, возможно, даже выстрелил — винтовка с БРАМИТом, пехотинцы прикрытия могли не услышать. Попал в кого или нет — неизвестно, но ответным выстрелом его сразили наповал. Бахмачев — вскочил на ноги, кинулся к окну — и получил еще одну пулю. Видимо, рассчитывал, что снайпер не сможет так быстро перезарядиться и найти цель в темноте. Но просчитался.

    Прошляков осмотрелся — ни горелых спичек, ни сигаретных окурков, ни валяющегося фонарика — никаких источников света. Его люди были битыми, стреляными волками — ни один из них не стал бы курить или зажигать свет ночью, демаскируя позицию и привлекая внимание снайпера. Тогда как, мать твою, это произошло? Как он их увидел?

    Он достал из кармана Гюнтера носовой платок, расправил его и накрыл лицо убитого. На скулах — ходили жевлаки.

    — Кто что слышал? — спросил он

    — Ничего.

    — Быть не может!

    — Честное слово ничего! — громко сказал пехотинец

    — Когда нашли — как он лежал?

    — Вот так, как сейчас — пехотинец показал.

    Прошляков поднял Гюнтера к окну, как если бы он был живым.

    — Старых, держи…

    Присев на корточки, так чтобы его голова была на уровне головы мертвеца, он осмотрелся. Он даже не поленился засунуть шомпол в рану, чтобы определить, откуда прилетела пуля. Пехотинца за спиной, судя по звукам, вывернуло наизнанку…

    Поняв, откуда прилетела пуля, Прошляков взял чудом неповрежденную винтовку Гюнтера, чистой тканью протер прицел, приложился и какое-то время смотрел. Потом резко скомандовал.

    — За мной!


    Битый кирпич вперемешку со стеклом хрустел под ногами. Это был еще один берлинский дворик, по которому стальным катком прокатилась война. Изуродованные осколками, сгоревшие липы. Разбитый, полузасыпаный автомобиль. Черные дыры окон, за каждым из которых мог скрываться пулеметное рыльце…

    Прошляков стоял на колене, обшаривая прицелом комнату за комнатой. За спиной — тяжело дышали в нетерпении бойцы пехоты и танкового десанта, одолженного танкистами. Наконец, Прошляков дал команду, не отрываясь от прицела.

    — Вперед!

    Первым — во двор выехал Виллис, нацеливший пулеметную установку на дом, из которого вчера по-видимому и стреляли. Затем — перебежками — пошли вперед бойцы танкового десанта. Те, кто остался в живых в аду берлинских улиц, простреливаемых фаустниками и снайперами, те, кто напроворился за полчаса зачищать большой дом — уже знали, как действовать. Группы по два человека один лежит, один бежит. Оружие — всегда наготове.

    Бойцы пересекли двор и ворвались в оба подъезда разом. Прошляков ждал — выстрелов…не знамо чего, в общем.

    Потом — с окна верхнего этажа боец махнул белым платком — чисто…


    — Богато немчура живет… — видавший виды боец с казавшимся закопченным от въевшейся грязи лицом лихо поправил пехотную стальную каску…

    Да уж… Холодильники, стиральные машины с валиками для машинного отжима белья, мебель. Они даже телевизор видели — это такой ящик со стеклом. Он не работал — но говорили, что там кино показывают. Правда, без киномеханика, включил — и смотри.

    Но ничего. Завтра и мы так же жить будем. Еще и лучше жить будем. Главное — победили. Это не немцы в Москве, со всеми их стиральными машинами. Это мы — в Берлине…

    — Никого нет, товарищ капитан. Пусто.

    Прошляков осмотрелся по сторонам.

    — Пошли!

    Они поднялись на этаж выше. Двери были взломаны, они зашли в первую попавшуюся квартиру. Прошли на кухню.

    — Смотрите! — показал Прошляков — это что?

    Бойцы мрачно смотрели на белый ящик.

    — Дак холодильный шкаф это, товарищ капитан. Мы это знаем…

    — Хорошо, сюда пошли…

    Они зашли во вторую квартиру на лестничной площадке. Тоже прошли на кухню.

    — А это что?

    — Дак он же. Холодильный шкаф.

    — А теперь подумай головой. Три квартиры — и во всех одинаковые холодильные шкафы. Может так быть? Хочешь — выше зайдем.

    — Дак это…

    — Почему здесь нет ни одного человека? Здание совсем целое. Почему ничего не разграблено?

    Наверняка не один из бойцов подумал — так это мы запросто. Злого умысла тут не было — тот же холодильник домой не увезешь, да и подключать куда. А вот сапоги какие, кепку, очки, часы, пинжак. Кровать, чтобы хоть несколько дней нормально поспать в расположении…

    — С этим зданием что-то не то — подвел итог Прошляков — обстановка одинаковая. Это не жилой дом. Ищите, простукивайте стены. Начинаем с нижнего этажа…


    Взрыв раздался как раз, когда Прошляков вышел доложиться прибывшему к месту действия разъяренному полковнику — танкисту: тот хотел знать, какого беса его люди находятся не в расположении части — а шарахаются по развалинам с оружием и подозрительными, непонятно с каким приказом разведчиками. Полковник был армянином, ругался отчаянно, мешая русские слова и армянские и Прошляков начал уже думать, что неплохо было бы запомнить слова, уж очень внушительно это звучало. Как вдруг за спиной — глухо, протяжно охнуло… ударная волна бросила его на Виллис полковника и погасила сознание…


    Далекое прошлое
    Ночь на 25 апреля 1945 года
    Берлин

    Было бы полной глупостью выходить через выходы на станции метро: если они и не заминированы русскими, то делать это глупо. Говорили, что метро вообще затопят, пустят воду из Одера — но все-таки у кого-то в Рейхе остались еще проблески здравого смысла. Берлинский У-банн — великолепное укрытие для партизанской войны, ничем не хуже, чем русский лес, с которым они так намучались во время восточной кампании. Настало время и врагу — узнать, что это такое, партизанская война…

    Чтобы выйти на поверхность — у них было несколько лазов, и они никогда не пользовались одним и тем же. Сейчас — они решили воспользоваться выходом, расположенным в здании, использовавшимся как гостиница ведомствами Риббентропа и если надо — Шелленберга.[63] Здание это было с двойным дном — у него был подземный этаж и несколько коридоров, о которых никто не знал. Нужному гостю тут в постель могли подложить пышногрудую фроляйн и снять это на видео, могли подсказать, где можно снять фроляйн самому… или, если гость педераст… Могли украсть… тайные ходы вели ко всем комнатам, украсть временно и навсегда. В подвале сидели такие милые люди… от того, что они вынуждены были прослушивать и записывать на тонкую проволоку[64] — они натуральным образом зверели. Так что — лучше им в руки было не попадаться…

    Но сейчас — аппаратуру из подвала уже вывезли, неизвестно куда. Возможно — в «Орлиное логово», так назывался тайный, очень сильно укрепленный район в горах, откуда можно было продолжать борьбу. По слухам — где-то в берлинском метро надо было взорвать стену… и открывался тоннель, который вел прямиком туда. Еще, по слухам — прямо в самом Берлине в подземельях — был причал для подводных лодок, предназначенный для фюрера и высших чинов Рейха. Много секретов — таило берлинское подземелье.

    По сырому тоннелю — они выбрались в подземелье «кошкина дома».[65] Остановились, прислушиваясь. Местные жители сюда не сунутся, все знают порядок и всем хочется жить. А вот большевики — могут припереться и сюда, дом, похоже — в полосе наступления…

    Йельке посмотрел на часы.

    — Я проверю… — прошептал он — с третьего…

    — Хорошо…

    Открыв дверь в стене — как и люк, она не была заметна, если не знать, что искать — ССовец неуклюже, боком протиснулся в тесный лаз, оберегая оружие — от удара могли сбиться настройки. Те, кто проектировал это здание, вне всякого сомнения, шедевр инженерного и архитектурного искусства — не рассчитывали на столь радикальные нововведения.

    Крайс украдкой посмотрел на своих пацанов — как обычно, половина осталась на станции, половина отправилась в рейд. Это были пацаны из школы, тайно открытой Герингом в сорок втором, вопреки прямому запрету фюрера — шеф уже тогда понимал, что дело дрянь. Сюда брали тех, кто потерял родных на фронте семью под бомбежками, тех, кто готов был мстить и подходил по физическим и психическим показателям. Пистолет, нож, винтовка, удавка, мина — вот чему учили в этой школе. Фюрер про это и слышать не хотел, он всегда очень болезненно воспринимал все вопросы, связанные с детьми — видимо, потому что у него самого детей не было. Но Боги… что говорить, если он своими глазами видел пойманных вспомогательной полицией рейхскомиссариата Восток малолетних бандитов. Эти были хуже взрослых, взрослые часто предавали особенно после применения к ним пыток. А эти… нет, он ни разу не слышал, чтобы какой-то из малолетних бандитов заговорил.

    Шеф уже тогда понимал, что придется вести тайную войну. И лучше всего для этого подходят женщины и дети. На них не обращают внимания, от них не ждут опасности, их пропускают через посты, им банально проще спрятаться в толпе. Но с женщинами другая проблема… они влюбляются, они истеричны и непостоянны. А дети… правильно воспитанный и обученный подросток, фанатичный, знающий, за что он сражается и кому мстить — страшное оружие.

    Сталин, Черчилль, Трумэн. Особенно Сталин. Крайс говорил с шефом — тот долго, дольше, чем любой из высших руководителей Рейха жил в СССР[66] и буквально спинным мозгом чуял: убей Сталина и не будет больше ничего. Жидобольшевистские вожди перегрызутся друг с другом. Плохо то, что Фюрер поверил этому хаму СС-штурмбанфюреру Скорцени, он был вынужден привлекать людей со стороны, в том числе с Абвера и дело провалилось.[67] Если бы тогда знать, какая мразь окажется этот коротышка адмирал. Многие говорили, что с ним что-то не то.

    А теперь — уже поздно. И он не смеет сказать этим волчатам с вымазанными сажей лицами, бесшумным оружием и ножами за поясом, что все кончено, враг у ворот. Наверное, скажи он такое — они пристрелили бы его. И, наверное — если бы не они, он бы уже раздобыл какие-никакие документы и нырнул на дно.

    Он посмотрел на свои часы — на них была крышка, и они светились в темноте без фонарика, подарок Дечима МАС.[68] Йельке наверное уже вышел на позицию.

    — Вперед!

    Один из подростков навалился на рычаг, открывающий потайную дверь, ведущую на лестницу обычной гостиницы — неправильно это сделаешь и потом костей не соберешь. Второй подросток — держал дверь под прицелом собранной на заказ германской копии бесшумного СТЭНа. Чаще всего — такие штуки умудрялись раздобыть как раз бойцы Люфтваффе, в начале сорок пятого был сделан большой заказ на такое оружие — как оружие выживания для сбитых пилотов и основное — для Бранденбурга-800. Но выполнить не успели… теперь этот же завод клепал упрощенные варианты для фольксштурма, пытающегося хоть как то сдержать накатывающую на родную Германию большевистскую орду.

    Они вышли на лестничную площадку. Открыли дверь… растеклись по заваленному хламом двору. Плохо, что в этом районе нет нормальной…

    Звук выстрела — лейтенант уловил в мгновение. Для снайпера — слышать выстрел другого снайпера, различать его даже в грохоте канонады — одно из тех умений, что позволяет оставаться в живых…

    — На землю! Вниз!

    Батарея больно ударила в бок… если порвались провода, то… чинить то некому сейчас. Откуда он нас увидел, как… он что — совсем рядом? Какой-то странный звук выстрела…

    Выстрелил Йельке — этот звук он узнал бы из тысячи. Он показал рукой — вниз, лежать — и тут Йельке выстрелил еще раз…

    Дело дрянь.

    — Отступление! Назад! Не стрелять!

    Ползком, перебежками — они отступили обратно в здание. Последним — втащили труп Уве, Уве Бользена из Кенигсберга, старший брат которого сгорел под Курском в танке. Уве писал стихи и музыку…

    — Потери, раненые?

    Гитлерюгендовцы тяжело дышали.

    — Отступить в закрытые помещения. Блокировать дверь.

    Все исполнялось четко и беспрекословно. Крайс прежде чем уйти — затер кровь.

    Из потайной двери появился Йельке, тяжело дыша. Два пистолета вскинулись на него — и тут же опустились…

    — Что произошло?

    Йельке плюнул на пол — это означало, что он серьезно выбит из колеи.

    — Там был снайпер. Я не видел его, пока он не выстрелил…

    — Где?

    — Угловое здание. Сверху.

    — Как он нас увидел, черт тебя дери?!

    — Не знаю…

    — Он был один?

    — Двое. Снайперская пара.

    Это было плохо. Это было очень плохо. Русские снайперы действовали обычно в одиночку — или большими группами.

    — Снайпер и наблюдатель?

    — Нет, похоже, охранник. Он вскочил, когда я свалил первого.

    — Его тоже снял?

    — Да.

    — Еще были?

    — Не знаю…

    Возможно, что и нет — иначе была бы пальба.

    — Здесь нельзя больше оставаться.

    — Надо вернуться и отомстить — угрюмо сказал один из гитлерюгендовцев

    — Я лучше знаю, что надо, сопляк! — сорвался Крайс.

    Пристыженный, гитлерюгендовец замолчал.

    — Так… здесь стало опасно. Уходите вниз. Отступайте дальше по тоннелю, найдите другое логово. Они будут искать нас. Завтра, с утра…

    — А вы?

    — У меня есть чем заняться. Отступайте. Это приказ.


    Далекое прошлое
    Ночь на 25 апреля 1945 года
    Берлин, станция U-bahn Потсдаммерплатц

    Яркий — перед выходом все сменили батарейки — луч света осветил уходящие вниз ступени, уперся в решетку, закрывающую выход в город. Станции метро или U-bahn в Берлине были не такими как московские — неглубокого залегания и без эскалаторов. Вместо эскалаторов — лестницы. Под любым сегментом лестницы может скрываться мина…

    — Саперы… — негромко скомандовал гвардии майор Хватов, которому передали командование группой.

    Саперы — осторожно, под прикрытием нескольких стволов — по ступенькам проверили лестницу, затем решетку. Коротким ломиком вскрыли ее — звук был такой, что его явно было слышно и на станции метро.

    — Ничего нет. Чисто, товарищ майор.

    — Вперед!

    Для этой охоты — собрали скорохватов, всех, кто только был. СМЕРШ Первого Белорусского и Первого Украинского фронта, брали лучших из всех частей, которые участвовали в штурме Берлина. Цель — замирить, наконец, проклятую подземку, в которой невозможно использовать бронетехнику и обычные пехотные подразделения. Последняя попытка — обернулась гибелью почти тридцати солдат при взрыве заминированного дома. Так и не удалось установить, что такое было в этом доме. Видимо, что-то вроде гостиницы для приезжающих в Берлин членов НСДАП. А может — и похуже что.

    Единственным оставшимся в живых — случайно — был командир группы. Его не арестовали, он был в расположении танкистов — но сейчас решался вопрос о разжаловании его в рядовые за халатность и плохое командование своим подразделением, приведшее к потерям.

    Учитывая условия — скорохваты СМЕРШа решили действовать парами. Невозможно использовать одновременно фонарик и автомат — а одни пистолеты тоже не есть хорошо. Решили вопрос так: группы по два бойца. Первый боец несет автомат — ППШ с дисковым магазином или ручной пулемет — у них были даже два РПД-44, совсем новых, которые мало использовали, потому что были проблемы с новыми патронами этого калибра. Второй боец несет фонарик — обычно это Zeiler или Petrix, трофейные — и подсвечивает автоматчику. Для самозащиты — в другой руке у него пистолет ТТ и он же — несет взрывчатку, четыре стандартные саперные тротиловые шашки и двадцать метров огнепроводного шнура, если придется взрывать тоннели. Еще несколько детонаторов на основе кислоты. Для работы в парах — бойцы должны хорошо знать друг друга, помогать друг другу в бою без слов. Поэтому — набирали сразу парами: не можешь привести напарника — не подходишь. Впрочем — такой проблемы не было: СМЕРШ парами и работал, ведущий и ведомый. В одиночку — парша[69] не заломаешь, а стрелять теперь нельзя.

    Двумя парами — идя рядом, но не прижимаясь к стенам из-за опасности рикошетов — первые двое СМЕРШевцев спустились вперед, до уровня, на котором были саперы. Затем пошли еще две пары — эти должны были пройти дальше…

    За решеткой — было что-то вроде тоннеля. Очень опасного — полтора десятка метров, плитка дает сильный отчетливый звук, когда ступаешь, а спрятаться негде — скамья это не укрытие. Поэтому — две пары СМЕРШевцев броском преодолели опасный участок, заняли свои позиции. Отсигналили фонариками — нормально, можно идти.

    Выдвинулись еще две пары. Они должны были пройти еще дальше — и занять позиции у подножья лестниц, ведущих непосредственно на станцию. Последняя группа — пять человек, в том числе и майор Хватов — должна была идти последней и уже зачистить станцию.

    Снизу отсигналили — третья группа заняла рубеж. Пятеро — у этих было два ручных пулемета и два автомата на пятерых — двинулись вниз.

    Мрамор гулко стучал под ногами. Все-таки немцы знали толк в державности, недаром Гитлер говорил — каждый недочеловек должен будет хоть раз в жизни посетить Берлин, чтобы понять, кому он служит…

    Станция была большой, высокой, со сводчатым потолком — в отличие от наших станция глубокого залегания здесь — свод потолка был примерно метров на пять-семь метров ниже уровня поверхности. Два пути, скамейки, кованый чугун, какие-то технические помещения.

    Автоматы были нацелены по наиболее опасным секторам. Лучи разгоняли тихий, нехороший мрак. Взрывы наверху — почти не были слышны…

    Хватов огляделся.

    — Вперед. Поверить помещения, закрепиться…

    Помещения скверные — двери со стеклом, да еще непрозрачным. Не видно, что внутри — но силуэт заметить можно…

    Все с тревогой ждали действия — и оно произошло. Крик, одиночный пистолетный… справа! На противоположной стороне.

    — Резерв, вперед!

    Резервная группа — прыгнула вниз, чтобы быстрее добраться. Воды на путях было по щиколотку…

    Хватов, топая сапогами — в одиночку побежал через переход…

    Когда прибежал — все было кончено. Труп… рядом — в свете фонарей белый как мел боец, прижимающий индпакет к животу и тяжело, надсадно дышащий. Еще одного бойца — бинтовали, мелькало белое.

    Рядом, на кафеле станции — лежало тело… одетый в черное… но это же…

    Подросток!

    На нем было какое-то приспособление… что-то вроде очков, непонятно каких — на обоих глазах, это крепилось на каркас и на каску. Черная одежда… это и не одежда вовсе. Это обмундирование.

    Обмундирование для действий в темноте.

    — Гитлерюгенд

    — У…твари…

    — Вашу мать!!!

    Хватов рывком поднял автомат — совершенно непривычного вида, с длинной толстой трубой вместо ствола. Они знали про английские СТЭН, небольшая партия их приходила в СССР для изучения. Это был тот же самый СТЭН — только горловина магазина не сбоку — а снизу впереди, как привычнее немцам. И пистолетная рукоятка из фенольной пластмассы как на МР40.

    — Это Гитлерюгенд!? Вашу мать! Откуда у них автомат?! Автомат с БРАМИТом! Мать вашу так, б…

    Бойцы подавленно молчали.

    — Перегруппироваться. Пулемет и два автомата в голову. Работать только четверками. Приготовить гранаты. Надо проверить всю станцию и вагон. Дальше продвигаемся вперед в тоннель! Пулеметный пост вон туда!

    — Есть…

    Жить СМЕРШам оставалось меньше минуты — перед гибелью подросток — смертник из особого подразделения Гитлерюгенда активировал детонатор мощного заряда, который был выставлен ровно на шесть минут. Люди того же Прошлякова — столкнувшись с подобным, отошли бы и выждали — они знали замедление основных типов немецких взрывателей и знали, на что и на кого можно натолкнуться в берлинской подземке. Но СМЕРШи этого не знали. А относительно Прошлякова — решался вопрос о предании его суду.


    Далекое прошлое
    Ночь на 25 апреля 1945 года
    Берлин, поверхность

    — … Эх, а помирать нам, рановато!

    Есть у нас еще дома дела!

    Закончив лихую, оптимистичную, дышащую победой песню — невысокий танкист чисто по-русски сорвал закопченный шлемофон с головы и шмякнул его о загаженный асфальт берлинской улицы…

    — Ну, дал…

    — Артист! — с неподражаемым выражением сказал командир танковой роты, капитан Беридзе. Потомок грузинских князей на службе русскому государству, в нем не было ничего от грузина. Русское мужиковатое лицо, простой говор.

    — А то… Аплодисменты, аплодисменты…

    Побеждали…

    Все жертвы были принесены и вся цена — сполна уплачена. Она оказалась высокой, даже неизмеримо высокой — но сейчас однозначно все шло к концу. Рота новейших танков ИС-2 (Иосиф Сталин-2) стояла примерно в полутора километрах от рейхстага и готовилась наступать. А танкисты — резали казачка на полуразрушенной берлинской улице. Решающее наступление было намечено на завтра, цель — центр города, Рейхсканцелярия и Рейхстаг…

    Вместе с танкистами — сидел бледный, с забинтованной головой человек. В отличие от танкистов, которые не прочь были махнуть по пятьдесят под тушенку, он криво улыбался и не пил: доктор предупредил: хоть капля и можешь ослепнуть. Это и был капитан Прошляков, без пяти минут — рядовой Прошляков…

    Советская система — была безжалостна к таким как он: если есть ЧП, значит — должен быть и виновный в нем. И неважно, что здание минировали, возможно, еще на этапе его строительства и такое минирование — можно пропустить после многочасового обыска здания. Правило было простое и жестокое — остался в живых, погубил при этом людей — отвечай. Только погибших — система не могла достать, и от них волкодавы системы отступались, злобно рыча. А если остался жив… будь добр, отвечай по факту. Не принял достаточных мер — универсальная формулировка.

    Однако, если в тридцать седьмом и в сорок первом системы откровенно боялись — то в сорок пятом военной спайкой, общим действием — вполне научились ее блокировать. И внизу и вверху. Внизу… непонятливые особисты часто просто гибли от случайной пули, или при авиационном налете. Наверху… тот же маршал Жуков, талантливый, своевольный и самодуристый военачальник вел примерно ту же самую политику, которую вел рейхсмаршал Геринг «У себя в штабе я сам определяю, кто у меня еврей, а кто — нет». Против военной спайки особисты опасались выступать, спинным мозгом чувствовали, что действующая армия есть действующая армия… ногой наступят, раздавят и даже не заметят. Прошляков попал под правило — своих не сдавать, наказывать только самим. Его непосредственный командир поручился за него — и этого было достаточно. Его ждало «дисциплинарное» наказание — разжалование в рядовые, существующее в армии, наверное, со дня ее появления. Но и это — отложили до Победы — а после Победы можно было рассчитывать, что на радостях — всех простят, всем забудут…

    Каждый человек должен был быть на своем месте — подобрали место и Прошлякову. Его сунули в роту новеньких тяжелых танков ИС-2, только прибывших на фронт. Подобрали ему должность в интендантуре, но реальные его задачи — ему объявил комполка на ухо. Рота собиралась сборная, часть танкистов «горелые», то есть потерявшие свою технику и получившие новую, часть — и вовсе только из училищ. Но ни у кого не было опыта уличных боев, что с применением тяжелой техники, что без. Поэтому — полковник поставил задачу: перед общим наступлением привести роту в боевой порядок и дать самые необходимые знания по тактике боя в городе и взаимодействия с наступающей пехотой. Это и было своего рода испытанием для Прошлякова: справишься — простят. Не справишься…

    То, что говорят — будто в Советской армии не берегли ни технику, ни людей, брали числом — все это…ня полная. Берегли — еще как берегли.

    Прошляков, начинавший еще в Сталинграде, где солдата обычно хватало на два боя — брал и чистил не один город, потому знал, что и к чему. Оборона Берлина строилась по секторному принципу: восемь секторов и в центре последний, девятый, самый укрепленный. Сил в городе было явно недостаточно и все по одной причине — последний месяц фашистские генералы саботировали приказы ОКВ, стараясь отойти на Запад, чтобы сдаться в плен американцам и англичанам. В городе практически не было исправных танков противника: много новейших танков угробили у озера Балатон в ходе довольно непрофессионального контрнаступления. Тем не менее — в городе держали оборону несколько набранных с бору по сосенке сводных дивизий, городские жители, сведенные в Фольксштурм и гитлерюгендовцы. Последние — были особенно опасны.

    И еще этот снайпер. Может — его и вовсе завалило под взорванным зданием?

    Против немцев — следовало применять испытанную тактику: взаимодействие бронетехники и пехоты. Пехота — должна опережать танки, но ненамного. Пехотинцы — проникают на улицу, по ним открывают огонь — они занимают укрытия, но не пытаются взять штурмом укрепления фашистов: слишком много потерь. В этот момент — должны выдвинуться танки и открыть огонь по выявленным огневым точкам противника. Пехотинцы же — должны поддержать танк автоматным и пулеметным огнем, не допустить выхода на позиции фаустников, приближения к танку подрывников с взрывчаткой и ручными кумулятивными зарядами, воспрепятствовать отходу противника с занимаемых им позиций до полного его уничтожения. После уничтожения противника сосредоточенным огнем — пехота должна продвинуться вперед, насколько это возможно, зачистить здания. Саперы и инженеры — должны проверить и проложить путь танкам для следующего броска.

    Все вроде бы просто — но как только доходит до дела — возникают нюансы.

    Необстрелянные, неопытные солдаты — боятся своих танков, тем более таких громадных как ИС-2 больше, чем противника. За танком можно и нужно укрываться при обстреле — но при этом нужно быть всегда начеку: танк может начать маневрировать, и можно попасть под гусеницы. Нужно вообще понимать, как и куда может пойти танк, чтобы не попасть под него и не мешать ему. Нужно знать, где и как располагаться на танковой броне во время движения, чтобы иметь возможности для наблюдения и обстрела — но в то же время не скатиться с брони и не попасть под гусеницы. Если танк начал стрелять — то нужно открыть рот, иначе можно вообще оглохнуть. Нужно знать, где может пройти танк, а где не может, чтобы взаимодействовать с экипажем танка, указывая ему дорогу. У зачистки зданий — есть тоже свои особенности, без знания которых будут потери.

    С танками тоже проблемы. Насыщенность линии обороны фаустниками столь высока, что полностью избежать попаданий почти невозможно. Появились какие то ракетные установки с электрическим… что ли пуском — которые пробивают лобовую броню ИС-2. Значит — нужно укреплять броню для преждевременного подрыва фаустпатрона — для этого годятся мешки с галькой, каменистой землей, кроватные сетки и детали кроватей, листы брони с трофейной техники и своих подбитых танков, если есть. Зенитный пулемет можно прекрасно использовать для борьбы с фаустниками: мощный ДШК пробивает стены. Но для этого его надо оснастить щитом: фаустники тоже не дураки, они действуют в связке с пулеметчиками и автоматчиками, которые прикрывают их выход на позицию. На танке нет скоб для того, чтобы танкодесантники могли держаться в движении — надо наварить. И много других, мелких нюансов — которые в сумме дают либо победу, либо поражение.

    Прошляков занимался подготовкой танкодесантников и взаимодействием с экипажами танков, «горелый» старшина Тихомиров, чей танк не подлежал восстановлению как раз из-за этой новой ракетной установки — занимался танками, матеря и гоняя в хвост и в гриву рембатовцев. За несколько дней, оказывается можно много чего сделать: опыт не передашь, конечно — но опыт только в бою зарабатывается, словами его не передашь. По крайней мере, сделать так, чтобы эти солдаты были хоть немного более готовы к встрече с коварным, изощренным, много чему научившимся за годы войны противником, воюющим на пороге своих домов… они смогли — сделали все, что было в их силах. И даже немного больше…

    Сейчас, Прошляков с тоской смотрел на ополовиненную банку тушняка перед собой. Больше половины за раз он съесть не мог — рвало. Вообще… плохо дело. К своему телу он привык относиться в приказном порядке, а сейчас… сейчас оно подло предавало его, раз за разом…

    — Товарищ капитан, разрешите… — один из танкистов показал на ополовиненную банку

    Прошляков махнул рукой

    — Давай…

    Танкисты рассмеялись

    — Наш Жора — проглот и обжора…

    Прошляков — тоскливо посмотрел в темноту…


    По всему — сегодня намечалась последняя охота…

    Патронов осталось всего ничего — сорок семь, это полтора магазина, почти пять винтовочных обойм. Снабжения не было почти никакого — он слышал, как Юнкерсом удалось доставить снаряды к ахт-ахт, непревзойденным немецким зенитным пушкам и вывезти раненых обратным рейсом. Всего два самолета — топлива не было, в небе безраздельно господствовала вражеская авиация. От знакомого офицера Люфтваффе он узнал, что американцы и англичане ругаются в небе — дичи слишком мало и на всех не хватает. Было бы смешно, если бы не было так грустно…

    Ночью — они узнали, узнали, что в бункере покончил с собой фюрер. Йельке не поверил и даже попытался пристрелить того парнишку из Гитлерюгенда, который услышал это и принес новость в подземелье. А вот он, Крайс — поверил сразу. Несмотря на все провалы последнего времени — фюрер все-таки был фюрером. Он ни за что не ушел бы от ответственности за то, что сталось с рейхом и его людьми. Нет, не ушел бы…

    В отличие от фанатично верящего Йельке — он много сомневался, особенно в последние два года. Сомневался в фюрере. Его сомнения — не влияли на ту работу, которую он выполнял, и привели его сюда, в темные лабиринты берлинской подземки. Иногда ему казалось, что он уже не сможет жить на свету — и так и останется после войны жить здесь как крыса, в безопасной темноте тоннелей. А в том, что война скоро закончится и не в их пользу — он ничуть не сомневался.

    Как все это произошло? Как мы до такого докатились…

    Он так и не смог понять фюрера — почему он начал войну одновременно со всеми. Еще до войны — он дважды ездил в Англию, встречался с местными пилотами. Были у него и знакомые американцы… мир авиации вообще тесен и в нем нет границ, как нет границ в небе. Все это — были хорошие люди, почти что арийцы — иногда их было не отличить от немцев, особенно после пирушки в баре. Как получилось так, что они воюют друг против друга. Как получилось так, что цивилизованные страны, объединяемые общей историей Европы — пошли друг на друга.

    Наверное… наверное, во всем виноваты жиды. Он видел фотографию Черчилля, британского премьер-министра, с которого все и началось. Точно — жид! И у американцев полно жидов… он сам слышал, как пилоты ругались о том, что банкиры гребут деньги, а люди умирают с голоду, и про то, что в Белом доме засели жиды. Так оно и есть — иначе бы такого не было. Германия должна была помочь расово близким, цивилизованным странам освободиться от жидов, а не бомбить их. Если бы они в сороковом не совершили ошибку — сейчас бы ничего этого не было.

    Но вот коммунисты…

    Коммунисты, большевики — это отдельная тема. У него был друг… его убили в сорок втором. Его отец служил при дворе Императора Николая, последнего русского императора, супруга которого была германской принцессой. Его убили — а матери с двумя детьми на руках удалось вырваться из России в двадцать первом, бежать от ужасов большевизма. Он часто гостил в их доме… и иногда слышал такие истории, от которых леденела душа. Как большевики на лошадях рубили бегущих беззащитных людей, жгли города. Как убивали сдавшихся. Как расстреливали по ночам всех, кто был против них, как грабили. Как у всех, у кого что-то было — все отняли и забрали себе, раздав часть нищим, которые не работали, лодырствовали. То, что это правда — он узнал в сорок втором под Ленинградом, городом, где правил русский царь и который большевики переименовали в честь своего безумного злосчастного вождя. Он видел и его портреты… если это не жид, то кто тогда жид?

    Тут фюрер был абсолютно прав. Проживание даже незначительного количества людей цивилизованной высшей расы, немцев, среди азиатских недочеловеков — сказывалось благотворно и позволяло России быть более-менее цивилизованной страной, способной участвовать в делах Мирового концерта держав. Когда пришли большевики — это был бунт, восстание черни, которое надо было задавить во младенчестве — они начали потворствовать самым диким, самым варварским инстинктам толпы. Неудивительно — ведь это были жиды, а они отлично знают, как действовать в таких случаях. Мировые державы, утомленные чудовищной войной, ничего не сделали с этим возмутительным восстанием — только у фюрера хватило смелости возвысить голос и выступить против. А сейчас — толпа азиатских варваров, вооруженных украденным у цивилизованного мира оружием — ринулась на завоевание самого же цивилизованного мира, Европы. Первым — на их пути Рейх, потом — остальные. И не просто так — что Англия, что Америка выступили против Рейха — они считают, что водные пространства и мощный флот остановят большевистские орды и не дадут им прийти на их земли. Идиоты! Чертовы идиоты! Ни даже не понимают, с чем имеют дело. Конец рейха — будет и их концом, только не сразу.

    Рангарек. Гибель богов…

    Как они допустили такое? Как не помирились с Англией, с Америкой. Неужели фюрер не видел, что у Рейха нет сил на долгую войну, что нет нефти, что недостаточно металла, что недостаточно всего. Как фюрер не мог понять, что островитяне просто бросят их на растерзание большевистской орде?

    Видимо, фюрер все же не всесилен. Это обычный человек и как все обычные люди — он может ошибаться.

    А расплачиваются за ошибки — они. Сидящие в тоннеле…

    Какое-то движение — привлекло внимание офицера Люфтваффе. Он поднялся на ноги, привычно поправил упряжь с батареей — он настолько к ней привык, что уже не замечал тяжести прибора. Пошел вперед…

    У первого поста — были гитлерюгендовцы.

    — В чем дело? — строго спросил он

    Гитлерюгендовцы отдали салют.

    — Герр официр! — никто здесь не носил знаков различия — на Постдаммерплатц чужие!

    — Русские? — сразу понял он

    — Так точно! Крайс отправил меня сюда с донесением! Разрешите, я вернусь!

    — Нет, не разрешаю. Сколько их там?

    — Не менее десяти человек, герр официр!

    Взрыв — в тесном подземелье — был похож на глухой рокот, которым сопровождается обычно сход снежной лавины. Крайс сразу понял, что это такое…

    Вот и еще один — выполнил свой долг до конца…

    — Ложись! — крикнул он, опасаясь обвала всего тоннеля.


    Тоннель не обвалился. Видимо, — Боги были благосклонны к ним — них еще оставались боеприпасы, и это значило — они не выполнили свой долг до конца.

    Подошел Йельке. Чумазый — у него разбилось стекло в очках, и он так и ходил, потому что заменить было нечем. Свою ССовскую форму он давно не носил — в плену ССовцев расстреливали.

    — Надо уходить. Они знают, где мы…

    — Осталась последняя охота. Сколько у тебя?

    — Тридцать три.

    Крайс выгреб из кармана несколько драгоценных патронов и передал их Йельке

    — Держи, у меня больше. Собери всех…


    Зажгли свечу. Обычно этого не делали…

    Крайс смотрел на лица пацанов из Гитлерюгенда, которые были с ним в последние дни в берлинских подземельях и помогли ему больше, чем кто бы то ни было на фронте — на фронте обычно не любили Люфтваффе и начали качать права. Какой же малости нам не хватило… о Боги, какой же малости. Он был уверен, что вот эти вот — дошли бы до Москвы…

    — Слушайте меня, солдаты берлинского подземелья… — сказал он

    Он не был большим любителем поговорить и не умел произносить речи. Но сейчас — он должен был сказать то, что по его основу должно было заложить основу сопротивления и привести, в конце концов, к возрождению Рейха.

    — Сегодня последняя наша охота, после ее завершения — я отдам вам приказ спасать свои жизни любой ценой. Я настаиваю на беспрекословном его исполнении. Большая честь — погибнуть на поле брани, сражаясь за Рейх, но еще большая честь — остаться в живых, чтобы продолжить наше дело и нашу борьбу.

    Я расскажу вам о том, что я видел в сорок втором в Ленинграде, и я хочу, чтобы вы рассказали о нем своим детям, а ваши дети — вашим внукам. Я видел русских, которые живыми валами накатывали на наши позиции, падая под градом пуль — но они шли и шли, волна за волной и иногда — не оставалось места на земле, которое не было бы залито кровь, или на котором не лежал бы труп. Я видел места по весне — снег скрывал это, но приходила весна и все таяло — где трупы лежали один на другом, в несколько рядов, так много там погибло людей. Я видел политруков и жидокомиссаров, которые гнали этих людей в атаку как скот, стреляя им в спины — не дай вам Бог увидеть что-то подобное, это непредставимо цивилизованному уму. Но я видел и то, что после того, как жидокомиссары были убиты — русские поворачивали назад. Они становились такими же, как мы — людьми, которые не спешат умирать.

    И потому я пришел к выводу: только уничтожив большевизм, можно что-то сделать с русскими. Триста лет они жили, управляемые немцами — и ни разу за это время Европа не видела бедствия, подобно тому, какое происходит сейчас. Именно большевизм сделал возможным это варварское нашествие на Рейх, на Европу, на сам наш образ жизни, на наше будущее. Именно большевизм является главной и безусловной угрозой всей человеческой цивилизации.

    Поэтому, я приказываю вам выжить и помнить. Помнить все, что здесь произошло. Помнить, как мы стояли непоколебимой стеной на защите своих родных домов. Помнить каждого убитого жидобольшевика, ведь каждый убитый большевик — это еще одно маленькое препятствие на пути к торжеству варварства над цивилизацией. Помните все это — и научите этому ваших детей.

    Фюрер был почти прав, он ошибался только в одном — он заметил, как скривился Йельке — они добьют нас и только потом — будут воевать против Советов. Но это будет — не нужно иллюзий, с большевиками невозможно ужиться в одном мире. И я хочу, чтобы вы забыли все обиды и все ошибки по отношению к расово близким народам Запада — и выступили единым крестовым походом на Восток, походом цивилизации против варварства…

    Помните только одно, но самое главное — как бы вы не ненавидели большевиков, боритесь не с большевиками, а с большевизмом. Большевиков слишком много — а большевизм один и он уязвим. Не будет большевизма — им конец. Так — и только так. Зиг хайль!

    — Зиг Хайль! Зиг Хайль! Зиг Хайль! — трижды прозвучало в тоннеле.


    Танкистам — выбрать место для сна немного проще, чем пехотинцам. Можно конечно спать и в самом танке — но там неудобно и весь экипаж не помещается. На местности спали так: копали окоп, потом наезжали на него танком — вот и крыла и стены. Кто-то один всегда спал в танке — чтобы слышать рацию…

    В городе сложнее. Спали кто в разрушенных домах, кто где. Иногда — вытаскивали остатки кроватей, матрацев, даже залезали меж гусениц танка… правда на это мало кто отваживался. Натягивали плащ-палатки между двух танков… в общем — человек поразительно приспосабливающееся существо.

    О том, что дело дрянь — Прошляков понял сразу, как только проснулся. Почему проснулся? А чутье подсказало… разведчики, у кого не было чутья, давно лежали в могилах — и хорошо, если в могилах. Услышав металлический лязг и какие-то странные, похожие на бормотание звуки он понял — БРАМИТ. Лязг мог быть лязгом затвора автомата, который не слышен при обычной стрельбе… вот почему они уважали бесшумный Наган…

    Схватив автомат сопящего соседа, он выпустил очередь в воздух

    — Тревога!

    Немцы — очевидно, охрану уже сняли — отреагировали мгновенно: из-за гусениц выкатилась граната. Советская, не немецкая колотушка. Кто-то, имеющий немалый опыт в городских боях — не бросил, а аккуратно катнул ее.

    Прошляков лежал крайним — и только поэтому успел откатиться из зоны поражения гранаты. Остальные — не успели даже проснуться…

    Он оказался лицом к лицу с невысоким… маленьким даже… подростком (?) лежащим, меж гусениц танка — он то и катнул гранату. Его лицо было измазано чем-то черным, глаза буквально сверкали ненавистью. Он выбирал — стрелять из автомата либо катнуть гранату… выбрал второе и почти выиграл. Но сейчас — он не успевал со своим автоматом, а вот у Прошлякова — в руке уже был взведенный ППС. Прошляков нажал на спуск — и длинная очередь на все, что осталось в магазине — вышибла из немца мозги.

    Стреляли со всех сторон — но выстрелы были редкими, понятно было, что в живых уже мало кто остался. Немцы уже внутри периметра, они сняли охрану и начали методично вырезать людей — кого только возможно.

    Услышав крадущиеся шаги, Прошляков бросил разряженный автомат. Схватил автомат немца — он лежал чуть на отлете. Проверять было некогда — он нажал на спусковой крючок. Автомат был перетяжелен на ствол, вместо ствола у него была какая-то труба, он ответил странным кашлем и лязгом, задергался, посылая вперед пулю за пулей. Не зная, попал он или нет — Прошляков повел ствол веером, выпуская пулю за пулей, пока не опустел магазин.

    Люк в танке был закрыт — но пулемет был на кронштейне, надежный ДШК, заряженный и готовый к действию, с самодельным щитом. Его заметили — пули ударили по броне со стуком, напоминающим стук молотка, выбили искры, какая-то задела его… а может быть и нет. Он изо всех сил рванул на себя рукоятку внизу, взводя пулемет. В этот момент в него попали… щит не спас, попали так, что в глазах потемнело от боли. Но он не сдался — из последних сил развернув пулемет и схватившись за рукоятки — дернул спусковой крючок.

    Нацеленный на немецкое здание пулемет разразился оглушительным грохотом, на стволе полыхнуло пламя. Загремели автоматные очереди справа — услышав у танкистов стрельбу, им на помощь бросились соседи, зенитчики и пехота…


    В этом последнем бою, Ночные крысы убили еще двадцать семь большевиков — но потеряли и троих своих. Среди них — было двое гитлерюгендовцев и один из снайперов, вооруженных экспериментальным снайперским комплексом Вампир. Оружием возмездия.

    Еще потемну — место боя оцепили пехотинцы, затем прибыл СМЕРШ, начали обыскивать все дома поблизости, без исключения. Одну новинку нашли сразу — автомат, похожий на британский СТЭН и на его копии для Фольксштурма, но при этом оснащенный немецким аналогом прибора БРАМИТ. Судя по произведенному тут же контрольному выстрелу — оружие было действенным и эффективным. У второго погибшего гитлерюгендовца — был пистолет Парабеллум, тоже с БРАМИТом и немецкий десантный нож. Когда поняли, что эти низкорослые люди в странном черном обмундировании, с измазанной сажей лицом — подростки, многие видавшие виды волкодавы испытали оторопь. Купол Рейхстага уже было видно с крыш домов, занятых советскими солдатами — но теперь всем было понятно, что со взятием Рейхстага война вряд ли закончится.

    Третьего — по-видимому, снайпера — нашли в одном из здание неподалеку. Пуля калибра 12,7 вырвала часть грудины и мгновенно убила его — но оружие его осталось целым, оно не выпало в окно. Автомат, известный как «усиленный пистолет-пулемет МР-43», но с довольно длинным глушителем на конце и прицелом, представляющим из себя большую трубку на кронштейне и сверху — мощный прожектор, от которого провода шли к батарее питания. Находка — несмотря на то, что автомат был хорошо известен — имела все черты «оружия возмездия». Поэтому ее — с максимальными предосторожностями изъяли и под сильной охраной — отправили в штаб третьей ударной армии. Потом за ней прилетит самолет — а в конце сороковых на новом советском АК-47 появился точно такой же прицел. Американцы сработают еще раньше — просто в руки советских попадет только образец, а в руки американцев — чертежи и сами конструкторы. Их вывезут в США по тайной программе Скрепка, и они будут работать на благо новой родины, нового Рейха.

    Бесшумные стрелковые комплексы, изготовленные в Рейхе очень малой серией по аналогу британских — тоже отправят на изучение. В сорок седьмом году — машиностроительная фирма Иберия Верке, расположенная в советской оккупационной зоне предложит для советской армии целый спектр совсем новых и восстановленных вооружений. В их числе будет и бесшумный комплекс оружия. Горячим сторонником принятия этого на вооружение будет Г.К. Жуков, лично участвовавший в штурме Берлина и понимавший что к чему — но советские оружейники будут горой стоять за свои образцы. Бесшумное оружие так же будет отвергнуто, сначала — СССР сделает ставку на изобретения Гуревича, потом начнет «изобретать велосипед». В результате — бесшумное оружие мирового уровня появится у настолько в восьмидесятые. Г.К. Жукова в первый раз уберут с должности — в том числе и за предложение создать постоянно действующие части спецназначения армии, вооружив их бесшумным оружием. Сталин имел все основания полагать, что эти части будут нести угрозу ему лично и его режиму.

    Тимофея Прошлякова так и похоронят как капитана. Смерть — все обвинения снимает…


    Вечер 30 июля 2015 года
    Афганистан, район г. Джебаль-Уссарадж
    Дорога на север, район отметки 2685

    — Incoming!!!

    Лейтенант проснулся от надсадного воя, оборвавшегося глухой тишиной. Их подбросило над землей, крупнокалиберная мина разорвалась совсем рядом. Потом — наступила оглушительная тишина…

    — Все целы?!

    — Да! Так точно!

    Многие не ответили. Они просто продолжали копать, вгрызаться в камень, рвать его, чтобы во время передышки создать себе хоть какие-то позиции, укрыться от волны стали, готовой обрушиться на них. Это был не Ирак девяносто первого и не Фолкленды. Это был Корея пятьдесят первого года. Или Сталинград сорок второго…


    — Стой.

    Их КамАЗ остановился около чек-пойнта, обычного чек-пойнта в афганской глуши. Собранный из типового набора бетонных плит, со спутниковой антенной, обжитый за время долгого и бессмысленного стояния здесь. Привлекло внимание необычно большое количество бронетехники у блока — две легкие бронемашины Феннек и два новеньких колесных транспортных средства морской пехоты США — угловатый, высокий ящик на восьми колесах. Над блок-постом вместе с флагом НАТО — висел голландский флаг.

    КамАЗ затормозил, морские пехотинцы, стоящие на защитной позиции и даже не пытающиеся как-то регулировать движение морские пехотинцы США вскинули свое оружие.

    — Friendly! Friendly! — на английском языке в НАТО это знали все.

    Автоматы и пулеметы морских пехотинцев опустились.

    — Вы кто такие нахрен?!

    — Германский Бундесвер! Мы потеряли свою технику!

    Командовавший морскими пехотинцами сержант — подал знак, чтобы опустили оружие. Показал на здание блок-поста.

    — Командование там, парень…

    Падающее в горы солнце. Змеящаяся дорога, разрезанная на две части бетонными ти-уолсами. Нескончаемое движение колонн машин — афганских, НАТОвских, миротворческих — всех. На север, где может быть — спасение…


    Внутри бетонного здания — было не протолкнуться. Вооруженные люди, работающее старенькое радио. Связь не работала последние часов пять и явно не просто так — что-то сделали со спутниками связи.

    Находившиеся в выделенном под импровизированный штаб помещении офицеры — подняли головы от карты, рассматривая вошедшего, оценивая, стоит ли иметь и с ним дело, и тот ли он, за кого себя выдает.

    — Кто вы? — спросил офицер с полковничьими погонами и табличкой Йенссен на форме.

    — Лейтенант Гюнтер Крайс, кэмп Мармаль.

    — Кто из офицеров у вас там командовал?

    Никто никому уже не доверял.

    — Кемпински.

    — Нормально, я его знаю… — сказал один из американцев — нормально.

    — Сколько с вами людей?

    — Одиннадцать человек. И нет техники. Мы оставили часть группы и всех убитых и раненых на таджикской границе. Потом — получили приказ идти в направлении Кабула и присоединиться к соединениям, обороняющим город. Кэмп Мармаль уже эвакуировался.

    — Полковник Йенссен, армия Нидерландов. Значит, техники у вас нет, так?

    — Так точно, сэр.

    — Значит, вам нечего делать в Кабуле — сказал один из американских морских пехотинцев — танки пакистанцев на первом национальном шоссе, уже у Кабула. Сегодня ночью, будь я проклят, будет штурм, но там уже только наш арьергард. Ты больше нужен здесь.

    — У меня есть приказ и я обязан его исполнять.

    — Превосходно — сказал полковник — а у меня есть целый нахрен проход в горах, из Пакистана и прямо в центр Афганистана. Техника здесь вряд ли пройдет, но пехота — запросто. И мне надо его прикрыть, потому что никто не задумался над тем, как это сделать. И вдобавок — обеспечить эвакуацию совершенно секретной информации из Джебаль-Сарая.

    Лейтенант Гюнтер Крайс тяжело вздохнул

    — Приказывайте, герр полковник…


    Ущелье Пандшер еще во времена советской оккупации приобрело мрачную известность. Нельзя сказать, что его нельзя было взять — брали, как минимум дважды, в ходе одной из зачисток был высажен самый массированный вертолетный десант в истории Советской армии и один из самых массированных в мировой — только американцы во Вьетнаме делали что-то подобное. Проблема была вот в чем — это ущелье можно было захватить, но нельзя было замирить. Какую бы власть там не ставили — в лучшем случае представители власти через пару дней прибегали на советский блок-пост в Рухе, последнем пункте пребывания Советской армии. В худшем — на блокпост подбрасывали их отрезанные головы. Не удавалось схватить и лидера сопротивления, сына полковника королевских вооруженных сил Афганистана Ахмад Шаха Масуда, харизматичного и независимого полевого командира, который почти не признавал власть контролируемой ЦРУ Пешаварской семерки. Ущелье Пандшер имело огромное количество пешер, ходов, ответвлений, которые взять и зачистить было физически невозможно. Здесь было настоящее маленькое государство, независимое от власти в Кабуле, живущее торговлей, контрабандой и добычей лазурита. Оно таким осталось и после ухода Советской армии — Масуд не нашел общего языка с семеркой, а Талибану объявил войну.

    В две тысячи первом году, за два дня до событий 9/11 — Масуд был убит. Но дело его осталось живо — пришедшие американцы помогли разгромить Талибан. Пандшерское ущелье осталось одним из немногих спокойных мест в Афганистане здесь не любили ни талибов, ни пакистанцев, а за проповеди про джихад могли просто убить. Национальный и этнический состав живущих здесь людей был очень пестрым — от войны здесь спасались многие. Здесь же, в населенном пункте Джебаль Ас-Сарадж находилась штаб-квартира афганской внешней разведке RAMA. В которой рядом с кабинетом директора были три советнических кабинета — от ЦРУ США, СВР РФ и индийской RAW. Учитывая тот факт, что в Афганистане игры велись нешуточные — информации в афганских файлах скопилось чертовски много, и информация эта могла быть смертельно опасной для многих…


    Они так и выдвинулись — от блок-поста на дороге в сторону Джебаль-Сарая, две нидерландские бронированные машины, две машины с морскими пехотинцами США и их КамАЗ, который они использовали как транспортное средство последние несколько часов. Дневная жара спала, небо было исполосовано инверсионными следами самолетов, на горизонте — виднелись массивные, величественные горы, перед которыми в свое время спасовала советская армия, и в которых не было никаких шансов у армии пакистанской.

    Джебаль-Сарай изначально даже не был городом — просто центр уезда, такие города отличались от кишлаков только размерами, а так все было так же — немощеные улицы, скот, играющие дети. Время изменило этот город — здесь так и продолжал оставаться неофициальный центр того, что называется «Северный альянс»,[70] здесь строили дорогие дома самые предусмотрительные из богачей, сюда провели асфальтированную дорогу, электричество, здесь был интернет — все это делали американцы, честно и на совесть. Теперь этот город — обещал стать первым, где талибы и пакистанцы могли встретить серьезное сопротивление.

    У въезда в город — они встретили танки. Это были первые признаки какого-то организованного сопротивления афганской армии вторжению — по крайней мере, это было реальное воинское подразделение сохранившее матчасть и боеспособность. Танки занимали позиции на подступах к городу, тяжело ворочались, ревели двигателями. Где-то здесь — должно было быть и командование этой частью….

    Лейтенант ехал в нидерландском Феннеке вместе с полковником Йенссеном, потому то он и получил задание сопровождать полковника на переговоры. У них не было переводчика, ни на пушту, ни на дари, поэтому, они не могли объясниться с встречными афганскими солдатами, кто им нужен и зачем. Да и просто — боялись попасть под танк. Так и искали штаб или кого-то из офицеров, подсвечивая фонариками и смотря по сторонам. В небе, в темноте — ревели турбинами самолеты, свои — не свои — непонятно.

    Им все же удалось найти командование. Несколько белых Тойот сгрудились в одном месте, в темноте — белый цвет был хорошо виден даже без подсветки. Тем более, что рядом — жгли костры, охрана штаба, вместо того, чтобы охранять — жарила мясо. Автоматы — на коленях.

    — Парни, где здесь штаб? — спросил Йенссен по-английски

    Афганцы недоуменно переглянулись. Ни одному — и в голову не пришло спросить документы. Потом один что-то сказал на лари.

    — Штаб, штаб. Главный.

    — Генерал — сказал Крайс. Он знал, что это слово одинаково звучит на многих языках и афганцы, скорее всего, поймут его.

    Афганцы указали на машины…


    Здесь оказался штаб самого генерал-лейтенанта Кадира, командующего двести третьим корпусом, который непонятно как оказался здесь, в Джебаль-Усссарадже. Штаб-квартира двести третьего находилась в Газни, и из всех корпусов афганской армии он имел минимальный боевой опыт. Радовать это не могло.

    Вместе с генералом был переводчик, он представился как Сади. Судя по тому, какие взгляды он иногда бросал на генерала — лейтенант заподозрил неладное. Но говорить ничего не стал. У них тоже в Берлине на каждом шагу висит — Папа, их бин швуль.[71] Здесь этой мерзости хватает, ей сотни лет, в то время как в Берлине эта мерзость лет двадцать назад появилась…

    — У вас есть связь с командованием? Какое задание получила ваша часть? Какими ресурсами вы располагаете? — завалил генерала вопросами полковник Йенссен.

    Переводчик перевел. Генерал зевнул, подозрительно коротко ответил.

    — Господин генерал говорит, что у него нет связи с Кабулом, но она ему и не нужна. Он отлично знает, что делать, потому что делал это не раз.

    — Господин генерал знает, где расположен противник, какие у него силы? Что находится у него с тыла?

    — Господин генерал говорит, что это ущелье не смогли взять шурави, хотя пытались несколько раз. Он закроет вход в ущелье, а если противник будет слишком силен, то отступит в ущелье и будет сражаться там, как делал это Командон Масуд.

    — Спроси: какой у господина генерала опыт танкового боя? — вдруг спросил Йенссен

    — Я жег танки шурави, когда мене было всего четырнадцать! — гордо ответил через переводчика афганский генерал-лейтенант.

    — Я спрашиваю не об этом. Вы учились управлять моторизованными соединениями в условиях войны?

    — Генерал не понимает вопроса — сказал переводчик. Для афганцев — это был типичный способ отказаться от ответа, не теряя гордость.

    — В таком случае, я бы сделал вот что — сказал полковник — к западу от вашего города лежит большое танковое кладбище старой техники. Вместо того, чтобы устанавливать танковый заслон здесь и ставить танки бортами один к другому — я бы занял позицию там, а примерно роту танков выделил в резерв. Мобильный резерв, господин генерал-лейтенант. Я бы так же приказал зажечь в старых советских танках на кладбище небольшие костры из танкового топлива и ненужной ветоши, чтобы эти танки в прицеле выглядели как работающие. Таким образом, вы сильно осложните работу, как пакистанским танкистам, так и пакистанским летчикам, господин генерал-лейтенант, вместо того, чтобы бить ваши танки — они будут бить старые корпуса от техники. А ваши люди — смогут маневрировать и, прикрываясь ими, вести огонь по противнику. Я бы так же выложил закладку их больших дымовых шашек и разместил там все мобильные противотанковые средства, какие у вас есть. Не сочтите за дерзость, господин генерал-лейтенант, но у нас в армии принято, что полковник и начальник штаба всегда подсказывает своему генералу, как ему поступать в той или иной ситуации.

    Переводчик долго это переводил, генерал хмурил брови. Потом он сказал несколько слов на фарси.

    — Господин генерал-полковник благодарит за советы и подумает над ними. Господин генерал-полковник спрашивает, не нужна ли вам какая-либо помощь…


    Помощь — выразилась в двух бронетранспортерах и машине с афганскими солдатами, которые любезно выделил генерал для сопровождения в зоне его ответственности. Это было лучше, чем ничего и то, что генерал прислушался к данным ему советам — говорило, скорее, в его пользу. Умные учатся на своих ошибках, а дураки — вовсе не способны учиться. На то — они и дураки.

    Джебаль-Сарай встретил их ночной возней, движением на улицах, вооруженными людьми, которые хмуро смотрели на явно НАТОвскую колонну, но ничего не делали. НАТОвцы были чужаками, но пока дружественными чужаками. На улицах не было света, все делалось в темноте, какое-то тайное, скрытное движение, перемещение, действие, имеющее свой смысл и свои цели. Американцам, немцам… короче людям Запада от этого было не по себе, они чувствовали силу, которая способна обрушиться на них и смять. Многие еще помнили киплинговский «Брод через реку Кабул» и то, как из пятнадцати тысяч солдат — вернулся только один.

    Американцев — они нашли в доме губернатора, это такое странное, двухэтажное белое здание с чем-то, наподобие кавказских осадных башен сбоку, высотой этажа в четыре, круглым и побеленным. Здесь стояли машины, американские и японские внедорожники и пикапы, с пулеметами и без. Жгли документы.

    Лейтенант привычно занял место рядом с полковником.

    Главного они нашли быстро — им был колоритный бородач, в черных очках, несмотря на ночь и с РПК за спиной. Он умудрялся ругаться сразу на английском и на дари: на английском в рацию и на дари — на местных, подгоняя их. Было видно, что это человек дела, не теряющий присутствия духа при самых скверных жизненных обстоятельствах.

    — А вы кто такие, мать вашу!? — рыкнул он, увидев их

    — Полковник Йенссен, армия Нидерландов. Смените тон, сударь — порекомендовал полковник

    На лице бородача расплылась улыбка

    — Черт возьми… Вас Тениссон послал?

    — Я не знаю никакого Тениссона. Я получил приказ продвинуться вперед и удерживать позиции на склонах Пандшера, пока ситуация не прояснится.

    — Господи, что за идиотский приказ…

    — В армии принято подчиняться любым приказам, сударь.

    — Да, да… Поэтому, я и послал ее ко всем чертям. Ненавижу подчиняться приказам, мать их. Ричард Оукс, провинциальная команда по реконструкции.

    На строителя этот тип не слишком-то походил, скорее его можно было определить как пирата, только на голове косынки не хватало. ЦРУ, дивизион специальной активности, они обожают прятаться под разными гражданскими вывесками.

    — Короче, по ситуации, господин полковник. Пандшер непроходим, по крайней мере, для крупных сил — точно. Я знаю, что говорю, потому что исползал это место на собственном брюхе. Местные совсем не рады видеть пакистанцев, они прекрасно понимают, что в лучшем случае лишатся с их приходом всего, а в худшем — в том числе и башки. Пандшер в безопасности, по меньшей мере, дней на десять, племенное ополчение уже занимает позиции, у них достаточно и боеприпасов и продовольствия, которые они накопили в ожидании нашего ухода. Я бы больше опасался за тоннель Саланг, потому что подорвать его пара пустяков и если кто-то это сделает — то у нас останется только очень проблематичный южный маршрут, на границе с Ираном, где стражи будут рады — радешеньки нас видеть.

    — Спасибо за совет. А сами вы — что здесь делаете?

    Бородач подмигнул.

    — Эвакуирую кое-что. Пока есть такая возможность. Думаю, местное дерьмо нам будет кстати, еще лет на десять. Ничего не заканчивается, вашу мать… ничего не заканчивается…

    Бородач внезапно замолчал — а потом с криком «Ложись!» прыгнул вперед и сбил с ног их самих…

    Громыхнули разрывы…

    Бомбежка — а к тому времени прошло больше ста лет с того момента как итальянский летчик первым догадался сбросить с самолета самодельную бомбу на бунтующее африканское племя — изменило ход войны совершенно. Авиация стала альфой и омегой войны, она позволяла за минуты достигать всех тех точек, к которым раньше приходилось идти годами, она позволила быстро проецировать военную мощь в любую точку досягаемости твоих самолетов. Не стало ни фронта, ни тыла, а с тех пор, как итальянский генерал Джулио Дуэ изобрел, а маршал, сэр Артур Харрис впервые применил на практике массовые бомбежки — все население воюющих держав оказалось под ударом. Правда, американцы, сами ни разу на всю свою историю не познавшие ужас бомбежек, но щедро бомбившие сами — кое-что плохо себе представляли. Они плохо представляли себе, как их ненавидят здесь, на земле войны, где в небе бесшумно парят американские беспилотники и где жизнь от смерти часто отделяет палец на кнопке пульта управления на базе Крич в невадской пустыне. И американцы — плохо представляли, в какую ярость могло перейти это чувство длительной беспомощности перед бомбами и ракетами, чувство того, что твоя жизнь не принадлежит тебе и ты нигде, буквально нигде и никогда не можешь чувствовать себя в безопасности. Америка была сильна — но была и ненавидима — и стоило только льву проявить хоть на секунду свою слабость и уязвимость — шакалы и гиены бросились на него со всех сторон…

    — Черт…

    Кто-то закашлялся в темноте. Освещение, работавшее от дизель-генератора, погасло, компьютеры выключились. Кто-то сломал и бросил осветительную палочку — и это придало картине совершенно инфернальный вид.

    — Твою мать…

    Люди поднимались. Отряхивались от стекла. Прямого попадания не, но тряхнуло хорошо…

    — Гарвич, как ты там?

    — Немного порезался стеклом, сэр, в остальном все в норме.

    В темноте, за пустыми оконными проемами — гремели автоматные очереди, басили ДШК.

    — Твою мать, придурки. Они давно улетели…

    — Сэр, здесь больше нельзя оставаться…

    — Да знаю…

    Бородач достал спутниковый, пробил номер. Подержал трубку у уха, выругался.

    — Спутниковой связи нет — сказал Лейтенант

    — Знаю… Что-то все совсем хреново выглядит. Парни, вы не откажетесь от небольшой любезности — проводить меня до посадочной площадки? Это на востоке города. За это получите карту, в порядке ответной любезности. Мою, личную карту, мне она уже нахрен не нужна.

    Полковник думал недолго.

    — Годится.


    Длинная очередь — прогремела со стороны базара, пули ударили, к счастью, не по небронированным машинам, а по броне бронемашин морской пехоты американцев.

    Американцы, конечно же, ответили — крупнокалиберный пулемет дал короткую очередь в этом направлении

    — Не стрелять! Не стрелять!

    Лейтенант отлично сознавал, чего опасается нидерландский полковник — того, что весь город бросится на них, и они окажется в окружении и перед лицом наступающего врага. Но и ехать, знать, что твои люди почти никак не защищены, при этом не отвечать на стрельбу — нет, это было выше его понимания…

    Идущая впереди Тойота показала подфарниками поворот. Они начали поворачивать — и в них снова стали стрелять, на сей раз, судя по ударам пуль по броне — как раз по их машине. Полковник выругался на своем языке… кажется, начиналось…

    Импровизированная вертолетная площадка, размеченная и расчищенная в зеленке — тоже была под обстрелом, не массированным — но стреляли со стороны города и стреляли постоянно. Хуже того — она была освещена и основной удар китайских истребителей — бомбардировщиков пришелся на нее. Здесь было два вертолета русского производства типа Хип, оба пострадали от взрыва: ударная волна бросила их один на другой. Со стороны гор тоже стреляли, с этой же стороны стоял пикап Тойота, на котором был установлен крупнокалиберный пулемет НСВ 12,7, довольно редкий в Афганистане. С него — стреляли в сторону гор, пулеметчик давал одну за одной короткие очереди на подавление. Трассеры уходили в темноту, большие, как футбольные мячи…

    Посадочную площадку обстреливали не с одной точки в горах, явно с нескольких…

    Бородач подбежал к пикапу — огневой точке, после чего пулеметчик прекратил огонь. Потом — он обошел вертолеты, затем — подошел к ним.

    — Вот что, парни. Сами видите, какая хрень здесь творится. Похоже, что в горах аборигены больше не рады нам, там, где мы — там появляются и китайцы, а аборигенам это ни к чему. Пока что они просто намекают, чтобы мы собирали вещички и сматывались нахрен отсюда, но если кто-то из вас полезет дальше по ущелью, намеки будут более весомыми. Делать вам там совершенно нечего. Зато — вы можете чертовски помочь нам в эвакуации особо важного груза. Будьте уверены, что это намного важнее, чем приказ, который вам отдали и который приведет вас в могилу, нахрен. Итак?

    — Сударь, приказ есть приказ — упрямо ответил полковник

    — Поговорите с вашими людьми. Сейчас есть чертовски много возможностей умереть — но было бы просто идиотизмом умирать ни за что. За приказ, которым уже можно вытереть задницу…

    Первыми — согласились американцы, в конце концов, они были одной национальности с бородачом из ЦРУ. Таким образом, отряд полковника Йенссена лишился половины бойцов и основной огневой мощи в виде двух высокозащищенных транспортеров морской пехоты. Потом — согласился и Крайст, у него вообще — не было приказа лезть в это долбанное ущелье. Потом — вынужден был согласиться и нидерландский полковник…

    А потом — они ехали обратно. По враждебному, стреляющему в них городу — афганцы поняли, что к чему и вымещали злобу, как могли. Ибо злоба была — на всех одна.

    И примерно к два часа по местному времени — они подошли вплотную к тоннелю Саланг, оказавшись там, где в свое время бились насмерть советские солдаты. Сторожевая застава Луна, ключ к Салангу. Тех, кто уходил туда служить — называли «космонавты» и уже не чаяли увидеть живыми…


    — Идут! Они идут!

    — Осветительным!

    Гавкнул подствольный гранатомет, вылетевшая осветительная ракета повисла над перевалом, освещая его обрывистые, нежилые склоны. Стали видны моджахеды, ползущие меж камней.

    — Живая сила! Триста! Одиночными! — сорванным голосом закричал лейтенант

    И сам приник к прицелу.

    Хвосты неуправляемых ракет полосовали небо, ракетчики били по своим, по чужим — им было все равно. Из ущелья, с закрытой позиции лупили минометы. Тут же, рядом — бородатый американец, вздрагивая всем телом бил по целям из винтовки МакМиллан калибра 12,7, которую он раздобыл у отступающих канадцев, вместе с несколькими коробами пулеметных патронов. Винтовка позволяла достаточно точно бить по позициям ракетчиков и не дать вывести на позицию тяжелые пулеметы.

    Сам лейтенант — бил из своей винтовки. Злобно, осмысленно, он словно слился с ней. Впервые за все время пребывания здесь — он делал нормальную солдатскую работу. То, ради чего он и пошел служить в армию. Он командовал своими солдатами и поражал цели сам. Выбирал среди черноты, освещенной лишь падающей осветительной ракетой, одушевленный, стелящийся по земле ее кусок, подводил к ней треугольник прицела, целился по верхнему его углу, выпускал пару пуль, и цель больше не шевелилась. А если шевелилась — то добивал. Это было чертовски неполиткорректно и чертовски правильно.

    Это были не муджики. Он прекрасно различал, когда наступали муджики. Они наступали с криками Аллах Акбар, они бежали вперед, чтобы сходу — и в рай, пред глаза Аллаха, которого нечего бояться, потому что пал шахидом и теперь явился за заслуженной наградой. А эти — ползли вперед целеустремленно молча, они не оттаскивали в тыл своих, они не стреляли — те, кто полз вперед, стремясь добраться до окопов. И от этого — было жутко, до дрожи жутко, казалось — что земля ожила и наступала на них. Но лейтенант знал, что нет нахрен никакой ожившей земли — а есть просто кучка фанатиков. И если нет возможности остаться в живых — значит надо просто продать подороже свою жизнь.

    Это был уже третий штурм. Два они уже отбили. Если не отобьют — дальше будут разбираться те парни, которые стоят наготове по обе стороны тоннеля с крупнокалиберными пулеметами, нацеленными на горы. Но пока они здесь — через них никто не пройдет.

    Пулеметная очередь — ударила чуть ниже, он инстинктивно сполз назад… глаза защитили очки — но все равно больно, в лицо как пескоструйкой. Он сменил магазин, вытер перчаткой саднящее лицо. А потом — рядом закричал и открыл огонь очередями Мольке, он прицелился… они были еще далеко, но они поднимались на склон, карабкались. Пулеметы прикрывали их, попадая и по своим тоже — но им на все было наплевать, они лезли и лезли, как заведенные солдатики, пули срывали их и бросали в бездну. Лейтенант стрелял, пока вдруг не понял, что у него пустой магазин и больше нет. Трофейного Калашникова — у него не было, он полез за пистолетом — но не успел. Очередная мина легла точно в цель: ослепительная, огненно-красная вспышка — и все…


    Место, координаты которого неизвестны
    Время неизвестно

    Лейтенант Крайс не понял, как он очутился в этом во всем дерьме. Последнее, что он помнил — мечущуюся в руках китайского десантника с раскрашенным, остервенелым лицом огненную бабочку и вспышку взрыва… а потом ничего…

    — Свинство…

    Лейтенант лежал на спине. И у него ничего не болело.

    — Свинство… — повторил он, осторожно, боясь вспышки боли, повернулся на бок — и увидел валяющийся неподалеку их пулемет и рядом — уродливый китайский автомат. На карачках, по-пластунски — он кинулся туда, сгреб и то и другое. В пулемете была короткая лента на сорок, непочатая, в автомате — почти полный магазин. Он вспомнил, что как раз сменил ленту в пулемете, поставив последнюю. Автомат был чужим — но пригодится и он.

    Слева послышались шаги, он бухнулся за пулемет, готовый стрелять.

    — Кто идет? — решил крикнуть он

    — Герр лейтенант, это я, Шальке! Не стреляйте!

    Шальке? Он же мертв!

    Но это был и в самом деле голос Шальке.

    — Иди сюда! — крикнул лейтенант

    Из плотного, белого тумана действительно появился весельчак Шальке, разорванный почти пополам ракетой РПГ еще в Джебал-Сарае. У него была штурмовая винтовка и еще одна за спиной

    — Ты как здесь оказался, Шальке? Ты же погиб.

    — Погиб, герр лейтенант? — недоуменно уставился на него Шальке.

    Лейтенант приблизился к своему подчиненному и оба они — осторожно ощупали друг друга. Оба были не миражом, реальными людьми из плоти и крови. Оба непонятно как оказались здесь.

    — Как ты здесь оказался?

    — Не знаю, герр лейтенант. Я уже минут десять ищу людей.

    — А оружие где взял? Это же не твое.

    — Подобрал. Тут валялось.

    Удивительные дела…

    — Давай, поищем еще кого-нибудь. Если здесь ты и здесь я — может, здесь есть еще кто-то?

    Оба германца — мрачно уставились на белесый, плотный туман, окружавший их. Этот туман был — хоть ножом режь, но ни дымом, ни сыростью, ни болотом — не пахло.

    — Чертов туман…

    — Не хнычь. Не теряй меня из виду. Если потеряешь — кричи. Пошли…

    Искать пришлось недолго — почти сразу они наткнулись на Шрадта, а потом и на Мольке. Оба они были живы, а Мольке даже открыл пальбу, но чудом все обошлось…

    Их было уже двенадцать человек — они подцепили по пути какого-то подозрительного, но бойко шпарящего по-немецки чеха, когда они увидели в молочно белой дымке отсвет костров и услышали трубы. Трубы издавали странные звуки — примерно такие, какие они слышали в фильмах по немецкое рыцарство.

    — Слышите? — спросил Шрадт

    — Не нравится мне это…

    — Рассредоточиться, прямая видимость! Доложить о целях!

    Одиннадцать германцев и один чех разбились редкой цепочкой, пошли доклады — голосом, потому что рации здесь ни хрена не работали. Целей не было.

    — Перебежками вперед! — приказал лейтенант — все вооруженные люди являются противниками! Пошли, пошли, пошли!

    Почва под ногами была как каменной — это радовало, если бы тут было болото, они сошли бы с ума. Какие-то камни, поросшие зеленым мхом как на Балтике, на побережье.

    — Контакт с фронта! — крикнул кто-то, и все залегли

    Лейтенант расставил пулеметные сошки. Сорок патронов — почти ничего, но одного — двух он всегда заберет с собой.

    Трубы ревели все громче. Стрельбы не было.

    Потом, лейтенант вдруг понял, что он не один.

    Из тумана, который можно было резать ножом — появилась женщина. Лет двадцати пяти на вид, высокая, идеальной формы грудь, крутые бедра, какое-то странное одеяние — как на костюмированном балу. У нее были светлые волосы и глаза, сверкающие синим льдом — в них было страшно смотреть. Она протянула лейтенанту руку — и тот покорно поднялся и вложил в ее руку свою.


    Это был замок. Самый настоящий средневековый рыцарский замок, серый монолит стен казалось, рос прямо из земли, из валунов, щедро разбросанных здесь. Замок был именно таким, какие показывали в фильме — с рвом, с подъемным мостом. Каменные стены уходили куда-то ввысь, в них было не меньше пятидесяти метров высоты. На стенах — стояли герольды и трубили что-то в свои украшенные флагами трубы. Лейтенант с удивлением увидел, что на одной из башен развевается старый германский флаг — белый, с черным орлом и черным крестом.

    Но еще больше — он удивился, увидев на одном из валунов, лежащих на подходе к замку сидящего человека. Человек этот был невысок, худощав, его сухое тело красиво облегала темно-синяя форма оберст-лейтенанта люфтваффе. На шее у этого человека был Рыцарский крест и его почти белые, яростные глаза смотрели на…

    На правнука.

    Это был оберст-лейтенант[72] Люфтваффе Гюнтер Крайс. Живой и здоровый…

    Лейтенант смотрел на прадеда, не в силах поверить тому, что он видит.

    — Дедушка? — растерянно спросил он

    В семье Крайса — про прадеда говорить было нельзя, ни хорошее, ни плохое. Он считался военным преступником.

    Оберст-лейтенант улыбнулся

    — Не ожидал тебя здесь увидеть. Как ты сюда попал?

    Лейтенант начал сбивчиво рассказывать о том, как им приказали удерживать высоту, как они пережили атаки моджахедов, как они увидели высадку китайских десантников с парашютами, как они до последнего держались на высоте. Как последний оставшийся в живых (наверное) подорвал остатки их мин и саперных зарядов, чтобы никто не достался врагу. Прадед понимающе кивнул.

    — Знакомая история. И скверная. В Кенигсберге было что-то подобное. И в Берлине тоже. За плохого командира всегда расплачиваются его подчиненные. Кровью.

    Лейтенант хотел сказать, что все просто произошло очень неожиданно, и командование не знало, что начнется общее наступление. Но тут он увидел, что такие же женщины, как та, что была рядом с ним — ведут его сослуживцев, его отряд по опущенному мосту в замок.

    — Дедушка… а где это мы?

    — А сам не догадываешься?

    Знакомое слово вертелось на языке лейтенанта. Но это слово — в современной Германии тоже было запрещено, оно считалось нетолерантным и отдающим реваншизмом.

    — Это что… Валгалла?!

    Оберст-лейтенант лукаво подмигнул правнуку

    — Похоже, ты понравился Труди, она тебя не отпускает. Думаю, ты не будешь терять время даром, ага?

    — Но это же… все неправда.

    — Что — неправда?

    — Этого же нет!!!

    Оберст-лейтенант покачал головой

    — Смотрю, жидовская пропаганда на тебя плохо подействовала. Пошли, нечего здесь сидеть. Времени не так много.

    Они неспешно подошли к опущенному мосту, ступили на него. Лейтенант топнул ногой — и мост отозвался глухим, сочным звуком, каким и должно отзываться дерево.

    Чудеса.

    — Простите, фройляйн Труди, а где…

    — Не трудись — бросил прадед, идя впереди — она не умеет говорить. Но я бы не сказал, что это недостаток женщины, скорее это достоинство. Признаюсь, твоя прабабушка была ужасно говорливой, хотя я все равно всегда скучал по ней. И потому не посещал никогда полевых борделей.

    Они прошли во двор замка, замощенный грубо обтесанными бетонными плитами. Кое-где, через стыки пробивались мох и невысокая трава…

    За спиной, с шумом и ворчанием заработал какой-то старый, массивный механизм. Лейтенант оглянулся — герольды поднимали мост.

    Внутри — было все так, как и в старинных замках. Здания было сложены из того же камня, что и стены, стекол не было, вместо них — что-то похожее на бойницы. Ни техники, ни лошадей, ни экскурсантов не было, только эти девицы и еще несколько человек, прогуливавшихся по двору — на двоих была форма СС! Прадед поприветствовал их, вскинув руку вверх в нацистском салюте — и они ответили ему.

    Все это походило на костюмированное представление, устроенное сумасшедшим, которому захотелось в тюрьму. Вот только оно, почему-то не кончалось…

    — Пошли. Нам сюда. Перекусим… — сказал прадед

    Они зашли в квадрантное, не меньше двух этажей здание, отодвинув в сторону массивную, дубовую дверь — она была такой тяжелой, что взрослый мужчина мог открыть ее с трудом. За дверью — оказалось что-то вроде места для осмотра и чистки оружия — длинные столы и на них чего только не было. В основном — оружие второй мировой войны, в том числе и такое, какого лейтенант никогда не видел.

    — Положи оружие сюда — велел прадед — оно никуда не денется. Как настанет твой через — возьмешь.

    — Мой черед?

    — Потом объясню. Делай, что тебе говорят.

    Лейтенант оставил и пулемет, и китайский автомат. Помещение было освещено плохо, масляными лампами и факелами.

    — Надо что-то придумать с освещением — ворчливо сказал прадед — этим уже ты займешься. Надоело. Скоро я буду видеть не хуже летучей мыши. Пошли.

    Какое-то время — не меньше десяти минут — они шли по каким-то коридорам, освещенным лампами и факелами. Подрагивающий красноватый свет плясал на стенах, высвечивая шероховатую поверхность и грубые стыки плит.

    Потом — они пришли в какой-то зал — тот тоже освещался масляными лампами, но потолок тонул во мраке: высота зала была не меньше десяти метров. Через весь зал — шел грубый, сколоченный и толстенных досок стол на котором, на грубых подставках (видимо у них тут это вместо тарелок) было разложено еще дымящееся, поджаренное на костре мясо с зеленью. Стояли и бутылки, старомодные, темного стекла…

    — Проголодался? Ха-ха… — сказал прадед — садись и ешь. Потом поговорим…

    С одной стороны стола — сидели его подчиненные, глотая слюни — они не осмелились есть без командира. С другой стороны — сидели… господи, сплошные вермахтовцы и ССовцы. Из них — лейтенант узнал похожего на медведя здоровяка с обезображенным шрамом лицом. Оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени, один из самых опасных диверсантов в истории. Еще одного он не знал, но догадался, кто это — по Рыцарскому кресту с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами — эта награда была вручена только одному человеку за всю историю рейха. Оберст люфтваффе Ганс Ульрих Рудель, уничтоживший больше двух тысяч советских транспортных средств и танков, потопивший линкор Марат.

    Лейтенант испугался. Он понял, что это сон, и он вот-вот проснется. И если кто-то узнает, что ему снилось такое… его просто вышвырнут из Бундесвера. А может — направят к психиатру.