Оглавление

  • От составителя
  • Полоса препятствий
  •   Вадим Панов Аттракцион безнадега
  •   Леонид Кудрявцев Один день фармера
  •   Андрей Балабуха Спасти Спасителя, или Евангелие от Измаила
  •   Игорь Вереснев Цвет твоей крови
  •   Виктор Точинов Мечты сбываются
  •   Сергей Лукьяненко Контакт
  •   Юрий Иванович Мы – воины
  •   Геннадий Прашкевич Тайна ледника Бирун
  •   Олег Дивов Красная машина, черный пистолет
  •   Борис Долинго Пока я помню
  •   Анатолий Шалин Эффект василиска, или Диктатура совести
  • Классика жанра
  •   Артур Порджес Погоня
  •   Вячеслав Назаров Игра для смертных
  • Приложение
  •   Василий Головачев Не берите в руки меч

    Красная машина, черный пистолет (fb2)


    Красная машина, черный пистолет (сборник)

    © Балабуха А., Вереснев И., Головачёв В., Дивов О., Долинго Б., Иванович Ю., Кудрявцев Л., Лукьяненко С., Назаров В., Панов В., Порджес А., Прашкевич Г., Точинов В., Шалин А., 2015

    © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

    * * *

    От составителя

    Среди других поджанров фантастики приключенческий занимает особое место. С одной стороны, узколобыми критиками он воспринимается как «низкий», предназначенный удовлетворять невзыскательные вкусы «среднемассового» читателя, так сказать, толпы. С другой – именно приключенческая сторона литературы имеет наивысший спрос в среде ученых, да и вообще всех, кто любит острый сюжет и активный образ жизни, тяготеет к соревновательному процессу и с удовольствием сопереживает вместе с героями книг удивительные жизни.

    Как говорил Стефан Цвейг: «Нет ничего увлекательней правды, кажущейся неправдоподобной». Этот афоризм удивительно точно передает суть приключенческо-фантастического жанра, что и порождает непреходящий интерес к нему миллионов читателей, особенно молодежи.

    Меня всегда увлекала необычность ситуаций, в которых оказывались герои фантастических произведений, но более всего, если они – герои – способны были мобилизовать все свои силы и защитить любимых, друзей, родичей и просто спутников жизни от негодяев всех мастей и убийц, так горячо любимых поп-культурой Запада. А ведь приключенческий жанр – трудная стезя, им владеет далеко не каждый автор остросюжетных боевиков. Для правдивого описания невероятных ситуаций автору самому надо уметь проявлять чудеса изобретательности, находчивости и дерзости, самому уметь выходить победителем из боя, самому биться за справедливость на всех уровнях.

    Кстати, не чурались приключенческих сюжетов и классики. Вспомним хотя бы «Метель» Александра Сергеевича Пушкина, «Аэлиту» и «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого, «Продавца воздуха» Александра Беляева, «На краю Ойкумены» Ивана Ефремова, сказочные повести Николая Васильевича Гоголя. Любили приключения и мастера жанра, наши соотечественники братья Стругацкие, Вадим Шефнер, Георгий Мартынов, Зиновий Юрьев, зарубежные писатели – Айзек Азимов, Пол Андерсон, Гарри Гаррисон, Клиффорд Саймак и другие. И читались их произведения запоем!

    Поэтому с чистой совестью предлагаю читателю фантастики данный сборник, полный самых невероятных приключений в пространстве, во времени и даже в психике. Не пожалеете, взяв в руки книгу. Ибо здесь собраны рассказы и повести авторов, хорошо известных как в России, так и за рубежом: Сергея Лукьяненко, Олега Дивова, Вадима Панова, Юрия Ивановича и других, не менее «крутых».

    Все они – разные люди с индивидуальным опытом и знаниями, и рассказы их тоже различаются по стилю, подходу к проблемам, выбору пути героя и задачам, которые те ставят перед собой. Но в одном они близки: их проза не дает шанса читателю заскучать, зевнуть и закрыть книгу, не дочитав рассказа!

    В добрый путь, уважаемый читатель! Хороших тебе переживаний.

    Василий В. Головачев

    Полоса препятствий

    Вадим Панов
    Аттракцион безнадега

    «В старых инструкциях писали, что при повышенном уровне радиации ни в коем случае нельзя курить. Мол, табак вытягивает из почвы кучу канцерогенного дерьма, которое плюсуется к гребаному облучению, что шпарит от каждого камня, и все вместе способно вызвать в недрах моих кишок опа-асную болезнь…

    Шутники, чтоб их всех на атомы разложило…

    Покажите мне настолько опа-асную заразу, что она способна прикончить раньше «химии», «кислоты», агрессивных биологических примесей, пули, огнемета, ножа или отсутствия жратвы. Оценили шутку? Гребаная болезнь может меня убить… Только для этого ей придется встать в гребаную очередь, и, скорее всего, ее затолкают в самый хвост…

    Курить нельзя…

    После Времени Света никто из моих друзей не бросил. Из выживших друзей, разумеется, потому что сгоревшие не в счет. А если кто и бросил, то только потому, что не смог достать сигарет и отвык: вместо табака народ стал сеять съедобное и только съедобное, и планета больше года жила на старых запасах курева. Потом фермеры опомнились, сообразили, за что люди готовы сбрасывать радиотаблы в диких количествах, и в кисетах появился свежий, безумно дорогой и круто канцерогенный табачок. А поскольку с бумагой теперь еще хуже, чем с табаком, приходится пользовать трубку.

    Но лучше так, чем совсем без курева…»

    (Комментарии к вложениям Гарика Визиря.)

    Если табаку повезет, в графе «причина смерти» у Визиря появится отметка: «выхаркал легкие с кровью, спасибо пагубной привычке», однако сегодня именно курево спасло комби от неминуемой смерти. Почему? Потому что «баскервили» ненавидят табачный дым – есть у них такая особенность, а нервничающие «баскервили» не способны похвастаться должной выдержкой. А выдержка в Зандре важна не меньше хорошо развитой внимательности, мгновенной реакции и умению метко стрелять. В общем…

    В общем, когда Гарик заприметил фургон, уткнувшийся в коричневый, наполовину обросший пятнами медузы валун, он сбросил скорость и внимательно огляделся, стараясь не упустить ни одной детали.

    Никого.

    И ничего подозрительного. Ни движения. Ни шумного дыхания. Ни шуршания…

    Встроенный в комби тепловизор отчитался, что за камнями слева и в двух небольших оврагах справа – в наиболее удобных для засады местах – живые существа отсутствуют, а вот в кузове фургона их минимум пять. Лежат смирно, дышат, молчат, идентифицировать не удается, потому что изнутри фургон обшит какой-то отражающей дрянью, к счастью, слегка протершейся…

    Раненые?

    Нет, фургон не разбился, а мягко ткнулся в валун – это видно по следам и повреждениям, – раненых быть не должно, во всяком случае таких, которые не смогли бы выбраться из машины.

    Рабы? Пленные?

    Вот это уже ближе к делу, учитывая, что до аттракциона примерно десять километров, а торговля живым товаром в Веселом Котле хоть и не цветет, но вполне допустима. Рабы же наверняка скованы, вот и остались в кузове, но… Но фургон не был похож на машину «папаш»: никакой защиты, кроме слабого бронирования и усиленного стекла, единственный пулемет – на корме, и никакого сопровождения. А работорговцы никогда не действуют в одиночку.

    – Занятно… – Визирь объехал находку по кругу, но не обнаружил ничего интересного, кроме уткнувшегося в руль водителя. После чего остановил багги напротив дверей фургона и раскурил «младшую» – на пять затяжек – трубку.

    Итак: за рулем покойник, внутри неизвестно кто, признаков засады нет, признаков нападения нет: лобовое стекло цело, фары целы, колеса целы… Что могло приключиться? Внезапная смерть водителя? Скорее всего. Но возникает вопрос: почему его спутники предпочитают медленно тушиться внутри разогретого фургона, вместо того чтобы сесть за руль и продолжить движение? И если там рабы, то почему они не кричат? Двигатель багги работает тихо, но сидящие в фургоне люди должны были его услышать, поскольку в Зандре любой звук кажется громоподобным.

    А они не услышали.

    И сами не издали ни писка: обостренные чувства комби способны уловить малейший звук, но из фургона доносилось лишь приглушенное дыхание.

    Что косвенно указывало на связанных рабов.

    Визирь почти собрался подойти и заглянуть внутрь. Решил: докурю и пойду, но у «баскервилей», к счастью, не выдержали нервы, и они бросились в атаку раньше, чем Гарик сделал пятую затяжку.

    Бросились молча – «баскервили» не лают, бросились резко – реакция у «баскервилей» дичайшая, муху на лету ловят, бросились быстро – тридцать метров до багги они готовы были сожрать за доли секунды, но…

    Но в багги сидел не юнец безусый и не слабак, а много чего повидавший и ко всему готовый комби. И потому едва распахнулись металлические дверцы фургона, как трубка упала разведчику под ноги, правая рука легла на руль, нога – пока еще едва-едва, ласково – коснулась педали ускорителя, а в левой руке Визиря появился «Маузер РХ», тут же вздрогнувший выстрелами. Голова первой твари лопнула, как перезревшая тыква-пиявка – пуля влетела ей в глаз. Но второй «баскервиль» успел пригнуться, и предназначавшийся ему раскаленный кусочек металла прошел по касательной, не причинив особого вреда усиленной лобной кости твари.

    Только кожу поцарапал.

    «Баскервили» – видоизмененные лабораторией К9000 собаки – страшны и сами по себе, но особенно неприятны в стае. Они умны, хорошо дрессированы и знают, как добраться до добычи. Готовы выжидать, готовы атаковать, а эти – немыслимое дело! – готовы были печься в раскаленном фургоне.

    «Похоже, егеря стали делать тварей по улучшенной методике…»

    Впрочем, эта мысль посетила Гарика много позже, а тогда он плавно надавил на акселератор, уводя багги от жаждущих обеда псов.

    «Четыре «баскервиля», чтоб их на атомы разложило…»

    Что делать? Самое простое – прибавить еще и уехать в безопасную даль, продолжив путь в аттракцион Железной Девы, поскольку на длинных дистанциях и высокой скорости «баскервилям» за багги не угнаться. Однако Визирь уже настроился обыскать фургон и потому сильно не разгонялся, не оставляя стаю слишком далеко позади, и заложил широкую дугу, внимательно следя за тем, чтобы на пути не оказался валун.

    Тактика сработала: один из «баскервилей», то ли самый сильный, то ли самый тупой, то ли и то, и другое одновременно, вырвался вперед в надежде первым добраться до шустрой добычи и схлопотал пулю в грудь. Покатился, роняя в пыль капли крови, заскулил и больше не поднялся – «РХ» только выглядит несерьезно, а пули разгоняет так, что иная винтовка позавидует.

    «Осталось трое».

    Которые, увидев, что произошло с шустрым собратом, внезапно остановились, недовольно наблюдая за пылящим багги. «Баскервили» готовы были признать поражение и отпустить разведчика на все четыре стороны, однако такое развитие событий комби не устраивало. Гарик остановил машину, быстро выхватил и вскинул винтовку и… и разочарованно цокнул языком: увидев длинноствольное оружие, хитрые собаки бросились за камни.

    – Суки!

    Или кобели – не важно. Сейчас имеет значение лишь то, что подлые твари поняли, с чем имеют дело, и укрылись.

    Ситуация зашла в тупик.

    Рассудок подсказывал, что нужно плюнуть и уехать, но в этот момент жадность была неожиданно поддержана гордостью: «Я что, не смогу справиться с тремя шавками?!» – и Визирь продолжил игру.

    Он убрал винтовку, вновь взял в левую руку «маузер» и направил багги к фургону. «Баскервили» не появлялись. Если и следили за перемещениями Гарика, то очень осторожно, ухитряясь укрыться даже от опытного взгляда разведчика, и с места, как показывал тепловизор, не двигались. Комби остановил машину у распахнутых дверец, вышел, заглянул внутрь…

    Хотел заглянуть!

    Шестая тварь метнулась в тот самый миг, когда комби потянул левую дверцу. Бросилась, словно запустила себя из катапульты, врезалась в дверцу, ударила ею Гарика, опрокинув разведчика на землю, на мгновение задержалась – Визирь успел пнуть створку обратно, – снова бросилась, но лежащий на спине комби трижды выстрелил из «РХ». Пули разорвали «баскервилю» грудь, но тварь сумела упасть на Визиря, придавив его стокилограммовой тушей.

    – Дерьмо!

    У носа клацнули челюсти – умирающая собака продолжала бороться, – а ей на помощь, молча поднимая клубы пыли, со всех лап мчались родственницы… сестры по пробирке…

    Дерьмо.

    Гарик щелкнул пальцами – из правого накладного киберпротеза выскочил клинок, – вонзил его в песий глаз, рывком откинул окончательно обмякшую тушу, вскочил на колено… И тут же бросился в сторону – прыгнувшего «баскервиля» из пистолета не остановишь.

    Псина врезалась мордой в борт, взвыла, а прокатившийся по земле Визирь хладнокровно расстрелял ее товарку. А затем машинально – уловил боковым зрением движение – выставил правую руку, поймав третью псину на клинок. Остановил в сантиметрах от себя, не дав порвать в клочья, чуть поднял руку, не позволяя извивающейся твари соскочить с ножа, двумя выстрелами в голову успокоил прыгунью и лишь после этого хладнокровно добил последнюю тварь.

    Отдышался, оглядел заляпанную кровью одежду, вытер песком руки, достал из багги тряпочку, протер клинок, спрятал его, почистил и вернул в кобуру «маузер» и лишь после этого заглянул в фургон.

    И сплюнул.

    Добыча оказалась жалкой: трехлитровая фляга с водой, две банки питательных уколов для «баскервилей», – но и то, и другое перекочевало в багажник багги.

    И только затем Визирь подошел к кабине. Он уже знал, кого увидит: чертова зоолога, чтоб его на атомы разложило, который клонировал стаю «баскервилей», повез заказчику, да сдох по дороге, превратив фургон в засаду…

    Так и есть – егерь: на рукаве уткнувшегося в руль водителя красовалась нашивка К9000.

    – Почему помер? А-а… Понятно… – Гарик увидел под ногами мертвеца блестящую «пудреницу» – вертикальный дозатор, в который заливали вызывающий галлюцинации раствор синей розы.

    Один пшик в час считался нормальной, не мешающей жить дозой, но, даже перебрав, егерь бы не умер, а сидел сейчас и хихикал, пуская слюни и воображая себя посетителем Атомного Вегаса. Но парень мертв, следов насилия нет, а значит, у него банально не выдержало сердце: синяя роза угнетала его сильнее, чем мозг.

    – Тебе повезло, – хмыкнул Визирь. – Ты помер спокойно, с улыбкой на губах. Прощай.

    После чего вывернул у мертвеца карманы, забрал походный контейнер с тремя радиотаблами, пять золотых монет зигенской чеканки, литровую флягу с водой – полупустую, короткоствольный автомат «Хук» и три десятка патронов к нему.

    Выбрался, уселся на камень, покурил, задумчиво разглядывая фургон и его мертвого владельца, выбил трубку и приступил к похоронам.

    * * *

    Время Света переломало Землю, превратило цветущие поля в Зандр, города в вулканы, а горы – в моря. Дороги исчезли… Все дороги: и асфальтовые, и грунтовые, и железные, и магнитные, и даже многие тропы… Несколько месяцев люди жили сами по себе, но потом появились первые торговые караваны, которые вскоре стали называть броневыми. Защищенными от любых неприятностей: и от плохих дорог, и от плохих людей.

    И караваны дали надежду.

    Там, где есть люди, должна быть торговля, это аксиома. Потому что кто-то производит в избытке еду, где-то скопилось много топлива, в третьем городе хорошие патроны или лекарства – и только торговцы способны связать производителей между собой. И торговцы вернулись. Сначала как топтуны, пешком путешествующие между ближайшими поселками, а потом – как гильдеры, объединенные в постепенно растущую Гильдию Коммерческой Взаимопомощи. И именно их бронекараваны, случалось, пробивали континенты от моря до моря, во имя прибыли связывая друг с другом новые города и новые страны, возрождая надежду на то, что рано или поздно свихнувшийся мир вернется к прежнему, нормальному облику…

    Гильдеры торговали, дрались, погибали, но упрямо шли вперед.

    Обычный бронекараван состоял из трех-пяти тщательно защищенных мегатраков – мегов, – способных без труда пройти по плоскому Зандру и даже форсировать небольшие реки. В горы же, то есть в вертикальный Зандр, торговцы совались редко, и только по известным, заранее разведанным дорогам. На мегатраки ставили башни с тяжелыми пулеметами или автоматическими пушками, способными вдребезги разбить даже БТР последнего поколения. Танку, разумеется, мегатрак противостоять не мог, но мало какой караван уходил в путь без ракетных комплексов… Другими словами, торговцы могли защитить свои вложения.

    Меги, собственно, и были самим караваном: в них ехали люди, в них везли основной груз. Иногда, с милостивого разрешения баши, за караваном пристраивались грузовики свободных торговцев, но они путешествовали на свой страх и риск: случись что, их не защищали и не ждали, поскольку караван – это мегатраки и только мегатраки, вокруг которых сновали машины разведки и мобильной защиты: мотоциклы, багги и броневики.


    Девяносто процентов странствующих по Зандру мегов было построено еще до Времени Света, гильдеры их только бронировали и вооружили. Все они оснащались системами кондиционирования, однако экономные торговцы крайне редко пользовались благами цивилизации, и потому во внутренних отсеках огромных машин царила жуткая духота, украшенная толкотней, чужими разговорами, звучащими прямо над твоим ухом, и вонью давно не мытых тел, не исчезающей несмотря на распахнутые люки и дверцы.

    Но такова была плата за безопасность.

    И именно внутри головного, пассажирского мега вестовой отыскал еще не старого – лет пятидесяти, не больше, – абсолютно седого мужчину, одетого в серые штаны-карго, высокие ботинки и грязноватую зеленую рубашку с закатанными рукавами. Правую руку седого усиливал накладной киберпротез, гораздо меньшего, чем требовалось, размера, однако внимание на это несоответствие никто не обращал: после Времени Света с медицинским оборудованием стало туго, и люди пользовали то, что удавалось отыскать.

    Мужчина занимал место у иллюминатора, что говорило о его привилегированном статусе, и коротал время за чтением настолько потрепанной книги, что она казалась призраком самой себя. И это занятие также подтверждало, что седой стоит на ступеньку выше обычных пассажиров мега, предпочитавших спать, ругаться или раскидывать карты.

    – Господин Тредер! – Обычно посланец хозяина вел себя куда свободнее, к пассажирам обращался исключительно на «ты», чтобы не привыкли, сволочи, к приличному обхождению, однако с седым следовало вести себя осмотрительно.

    – Да?

    – Вас хочет видеть баши.

    Больше вестовой ничего не добавил, поскольку каждому пассажиру или служащему – даже привилегированному – было ясно, что раз баши зовет, то это важно, срочно и отказаться ни в коем случае нельзя. Поэтому седой немедленно поднялся, спрятал книгу в карман рюкзака и кивнул сидевшей напротив девушке:

    – Жди здесь.

    Она никак не отреагировала, продолжила смотреть в распахнутый иллюминатор, но Тредер и не ждал ответа и, кивнув, сразу же повернулся к вестовому:

    – Я готов.

    И они пошли по узкому коридору к голове мегатрака, к его командирской половине, отделенной от пассажирской зоны бронированной перегородкой, дверь которой запиралась изнутри. Вестовой остановился у «глазка», назвался, сообщил, кого сопровождает, после чего замок щелкнул, тяжелая дверь приоткрылась, и Тредер, сопровождаемый пристальными взглядами двух вооруженных охранников, медленно прошагал в кабину мимо жилых отсеков первой команды.

    Вестовой важно указывал путь.

    Мегатраки бронекаравана Мухаммеда Энгельса были построены на базе атомоходов «БелАЗ Каракум», которые до войны таскали грузы по пустыням и потому прекрасно чувствовали себя в Зандре. Кабина «Эйнштейна» располагалась на двадцатиметровой высоте и была настоящим капитанским мостиком площадью в тридцать квадратных метров. Здесь находились рулевой, связист, баши и операторы внутренней сети, управляющие машиной и автоматическим оружием. Прямо под кабиной располагался силовой блок атомохода, однако команду это обстоятельство не смущало: реактор был надежно защищен таранным ножом по носу, массивными цельными колесами и мощной броней корпуса.

    – Хаким!

    – Примите мое почтение, уважаемый баши. – Тредер склонил голову. – Для меня большая честь быть призванным вами.

    – Ты по-прежнему вежлив.

    – Воспитан.

    – Разумеется.

    Мухаммед Энгельс встретил пассажира хоть и дружеским восклицанием, но даже не обозначил движения подняться с капитанского кресла. Протянул руку, позволив ее пожать, выслушал все полагающиеся словеса, после чего небрежно указал на лобовое стекло:

    – Аттракцион Железной Девы.

    И умолк.

    Седой обернулся и прищурился на показавшуюся вдали колокольню. Он знал, что бронекараван минут десять как взобрался на плато Кирпичи, тогда же понял, что цель близка, но все равно продемонстрировал эмоции:

    – Наконец-то! – и шумно выдохнул: – Добрался.

    – Здесь наши пути разойдутся.

    – Да. – Тредер поклонился: – Благодарю за все, что вы сделали для меня, уважаемый баши. Только в вашем караване я мог чувствовать себя по-настоящему спокойно.

    – Другие караваны сюда не ходят. – Энгельс позволил себе усмешку: – Боятся…

    Аттракционы, то есть не рядовые поселения Зандра, а логова бандитов, мародеров и работорговцев, осторожные гильдеры предпочитали обходить стороной, устраивая шумные ярмарки в нормальных городах, но Железная Дева была исключением. И баши Мухаммед лукавил, когда говорил, что в Деву ходит только он: ее не оставляли вниманием все торговцы этой части Зандра, потому что…

    Все дело заключалось в Полукруглом хребте, который охватывал обширный Веселый Котел с востока и мягко прижимал к Рогульским Утесам. Из-за Хребта в Котел не пришла чужая власть, но своих вождей, готовых противостоять падальщикам Зандра, на территории не нашлось, и потому главным здесь постепенно утвердился Скотт Баптист – главарь самой мощной банды падл. Довольно долгое время Баптист попросту «гулял», едва не спятив от вседозволенности и безнаказанности: грабил не задумываясь, насиловал всех, кого видел, отнимал, казнил… Одним словом, вел себя как заурядная падла с Зандра, однако бунты местных – хоть и жестоко подавленные – заставили Скотта призадуматься и понять, что Веселый Котел самой географией приспособлен для того, чтобы стать его вотчиной. Призадумался и одумался. Баптист превратил небольшой поселок на плато Кирпичи в хорошо укрепленный аттракцион и объявил себя единственной легитимной властью Веселого.

    Что именно означает «легитимный», Скотт не знал, издаваемые законы называл понятиями, однако он дал территории главное – правила игры и хоть какую-то предсказуемость, превратил аттракцион в настоящую районную столицу и тем привлек внимание баши.

    В некогда бандитскую зону потянулись бронекараваны.

    – Через пять дней мы повернем на юг, в Январские Степи, пройдем по их крупным поселениям, выйдем на границу Белого Пустыря, проведем три ярмарки в его северной зоне, вернемся в Степи через Душные Камни, развернемся и снова выйдем в Веселый Котел. – Баши выдержал паузу. – Следующую ярмарку в Деве я планирую провести месяца через четыре. Не раньше.

    – Зачем вы мне об этом рассказываете, дорогой друг? – тихо спросил Тредер, отворачиваясь к окну. При этом он зафиксировал правую руку в полусогнутом положении и чуть погладил, показывая, что немного нервничает.

    – Тебе случалось бывать в Белом Пустыре? – вопросом на вопрос ответил Энгельс.

    – Нет.

    – Ты много потерял… – Баши вздохнул, припоминая… или подбирая слова. – Пустырь настолько белый, что убивает глаза, но так красив, что возникает желание сойти с ума. Особенно там, где мы будем, – на севере. Там белый цвет стал миром, вобрав в себя все его краски, всю жизнь… И ты знаешь, Хаким, иногда я специально останавливаю караван, чтобы полюбоваться Белым. Я смотрю, смотрю на него столько, сколько это возможно без защитных очков, потом надеваю их и продолжаю смотреть. Я любуюсь… Я любуюсь, Хаким, представляешь? Я! Я видел все до Времени Света и видел все после него. Я был уверен: ничто не сможет меня поразить, но Белый Пустырь ударил в самое сердце. Он прекрасен…

    – И прекрасна сама возможность путешествовать, – едва слышно произнес Тредер. – Отыскивать чарующие места, которые, как ни странно, есть в унылом Зандре…

    – Любоваться ими…

    – И чувствовать себя человеком…

    – Ты все понимаешь, – улыбнулся баши. – Ты умен и восприимчив, хотя пытаешься казаться обыкновенным.

    – Благодарю, дорогой друг.

    Но Мухаммед, как выяснилось, не закончил:

    – Ты прекрасный врач, Хаким, ты мог бы лечить моих людей и практиковать в каждом поселении, где я ставлю ярмарку. Такие, как ты, сейчас наперечет и на вес золота.

    – Все так, дорогой друг, но вы знаете мои обстоятельства, – развел руками седой. – Я услышал время, которое у меня есть, – четыре месяца. И если судьбе будет угодно вновь свести нас в Железной Деве и вы по-прежнему будете добры ко мне, я с удовольствием приму предложение и останусь путешествовать.

    – Это твое слово?

    – Да.

    Энгельс выдержал паузу, демонстрируя, что ждал иного ответа, после чего велел:

    – Помоги мне подняться. – Оперся на руку Тредера, медленно дошел до самого носа кабины и остановился у лобового окна. Теперь их разговор не мог слышать даже рулевой. – Ты хороший человек, Хаким, хороший, но глупый. Я видел много похожих на тебя людей, но все они были мертвыми. Или готовились умереть.

    – Знаю, дорогой друг, – спокойно подтвердил седой. – Я не первый день в Зандре и потому подписываюсь под каждым вашим словом.

    – Я не понимаю таких, как ты, но уважаю. Вы не останавливаетесь даже перед лицом смерти.

    – Я должен…

    – Больше ни слова – ты только что все о себе сказал.

    Они помолчали, наблюдая за медленно приближающейся колокольней – даже на знакомом плато Энгельс не позволял разгоняться быстрее сорока километров в час, – наблюдая за мотоциклами и багги разведки – несколько машин устремились к аттракциону, – за броневиками охраны – люки задраены, пулеметные стволы медленно ходят по кругу, выискивая цели, – после чего баши продолжил:

    – Я знаю – бесполезно, но не могу не предупредить в последний раз: не ходи в Безнадегу, Хаким, там совсем плохо. Все аттракционы, которые ты видел до сих пор, не идут ни в какое сравнение с Безнадегой. Там нет закона, нет даже понятий, нет ничего, к чему ты привык. Ты не вернешься.

    – Вы знаете мои обстоятельства, дорогой друг, – повторил седой.

    – Эх…

    Мухаммед пожал Тредеру руку и замолчал. Впервые за много лет, с самого Времени Света, могущественный баши хотел, очень хотел, но никак не мог повлиять на происходящее. Не мог ничего изменить…

    * * *

    «Камни… Камни гладкие, аккуратные, словно облизанные, и грубые обломки с рваными краями. Камни, стоящие на песке и каменной крошке, на мельчайшей гальке, способной, кажется, течь не хуже воды, и посреди сухой, суше камня, выжженной солнцем земли. Камни едва ли не всех на свете цветов: черные и коричневые, белые и красные, зеленоватые, голубые, синие, серые… А еще – чистые и обросшие пятнами медузы. Камни…

    Камни – это наш нынешний мир. Камни всех размеров, песок, солнце, радиация и снова камни… А между ними – редкие зеленые зоны и еще более редкие открытые водоемы. Настолько редкие, что в их существование никто не верит, потому что вода ушла вниз, в глубокие слои, прячется, не желая течь по каменной Земле…

    Настоящая вода глубоко, а та, что приходит с неба, чаще всего бывает отравлена… Хотя… Отравлена она, по древним меркам, по таблицам, которые составляли врачи до Времени Света, до того, как мир стал гребаным, а мы сожрали столько радиации, словно нам делали рентген каждые тридцать секунд жизни… Всю жизнь… Всю прошлую жизнь…

    Я плохо помню прошлую жизнь, но знаю, что, по ее меркам, я отравлен. И телесно. И духовно. Я отравлен и ядовит. Я опасен. Иногда я противен сам себе.

    Но я живу.

    Я знаю людей, которые скормили себе пулю, но я живу.

    Отравленный. И ядовитый. Обитатель…

    Я не знаю, кто первым назвал Зандр Зандром, но он не ошибся, чтоб меня на атомы разложило, он отыскал правильное слово, потому что, когда я оглядываюсь, я вижу только его – Зандр.

    И когда я смотрю в себя, я снова вижу его – Зандр.

    Зандр всюду.

    Безжизненный. Пустой. Жестокий…»

    (Комментарии к вложениям Гарика Визиря.)


    Аттракцион Железной Девы открылся, едва багги взгромоздился на Кирпичи по северному серпантину: невдалеке, в полукилометре, а то и ближе, появилась серая башня, бывшая церковная колокольня, на маковке которой замерла бронзовая статуя. Если бы Визирь явился на плато по южной, широкой и пологой дороге, то до аттракциона пришлось бы проехать почти восемь километров, а так он сразу разглядел и знаменитую Башню центральной площади городка, и не менее знаменитую Деву на ней. Как колокольне удалось пережить Время Света и последующие за ним тектонические сдвиги: мощные землетрясения, появление Рагульских Утесов и открытие вулкана Шендеровича, – никто не понимал до сих пор. Но как-то пережила и теперь стала визитной карточкой аттракциона, известной далеко за пределами Веселого Котла.

    С севера Железная Дева вплотную подходила к обрыву плато, но из предосторожности над ним не нависала: по краю предусмотрительный Скотт Баптист выстроил оборонительную линию, и едва багги поднялся на Кирпичи, как пришлось останавливаться у мощного блокпоста, состоящего из двух бетонированных дотов. Из правой амбразуры на мир смотрел тяжелый пулемет, а из левой – огнемет и скорострельная авиационная пушка с электрическим приводом. А за дотами, вдоль дороги, были установлены шесть классических Железных Дев, по три с каждой стороны. И судя по свежим кровавым следам вокруг первой, сейчас она не пустовала.

    В этом аттракционе преступников не вешали.

    И еще в этом аттракционе все знали Визиря, поскольку за него сказал сам Баптист, атаман, богдыхан и повелитель Железной Девы, милостивый король, справедливый судья и главарь банды падальщиков имени себя. Баптист Визиря жаловал – в свое время разведчик составил для него идеальные карты Веселого Котла, – и потому мелкие падлы препятствий комби не чинили.

    – С разведки? – осведомился Штиль, когда Гарик выбрался из багги.

    – Ага.

    – С Франко-Дырок или из Ямы Доверчивости?

    – С Франко-Дырок.

    – И как там?

    – Пусто и радиоактивно, – отделался Визирь стандартной отговоркой комби. – А у вас?

    – Кровь видишь? – Штиль мотнул головой в направлении Дев. – Веномы пытались прорваться.

    – Заразные?

    – Здоровых пропустили бы, – слегка удивленный странным вопросом, ответил падальщик. – Мы с веномами нормально, когда они нормально, а эти дикие шли, очумелые. Я их внизу разглядел, в бинокль, вижу, что первые десять тряпками замотаны по самые гланды, и ору: «Размотайтесь, черти!» А они прут. – Бой случился недавно, эмоции еще не улеглись, и Штиль с особым удовольствием описывал Визирю проявленный героизм. – В общем, побежали они…

    – Побежали? – уточнил комби.

    – Ага.

    – Так они пешком к Кирпичам подошли?

    – Пешком, – подтвердил падла.

    – То есть совсем дикие…

    – Получается. – Штиль помолчал.

    Веномы – жертвы жутких болезней, порожденных агрессивной химией и вырвавшимися на волю боевыми вирусами, усиленными и видоизмененными повышенным фоном, – являлись одними из самых страшных порождений Времени Света. Истории о том, как два-три разносчика «кентуккийской эболы» или страшного «синдрома Клинтона» превращали в кладбища целые области, не были сказками – такое случалось. И потому в веномов предпочитали стрелять без предупреждения, их появление считалось достаточным поводом для атаки… Но постепенно ситуация поменялась. Исковерканные, но незаразные веномы стали мирными: вели оседлую жизнь, выживая так же, как все, и свободно торговали с чистыми. Опасность же исходила от веномов диких – заразных, болеющих и мечтающих утянуть в могилу как можно больше ненавистных чистых. Именно они считались бичом Зандра, его отравленной отрыжкой…

    – Они орут: «Мы местные! Не стреляйте!», – а сами прут. Я им: «Стой! Суки! Докажите!», – а они прут и завывают, что местные. – Штиль потер подбородок. – В общем, мы из пулемета лупанули, они на землю попадали, меж камней укрылись, но я шуршание слышу – ползут и из огнемета врезал… Чуешь, мясом горелым воняет?

    Воняло действительно изрядно. Пока разведчик ехал в багги, запах почти не ощущался, а вот на открытом воздухе вцепился плотно, и, будь комби чуть менее опытен, наверняка почувствовал бы рвотные порывы.

    – Вы их горелыми в Деву запихнули?

    – Веномов в Деву? – притворно изумился падальщик. – Да я к этим гадам даже за сотню радиотабл не прикоснусь! Близко не подойду!

    – Издали сожгли?

    – Ага.

    Рассказывая, Штиль успел проверить Визиря на радиацию, химически и биологически опасные внедрения, сделал экспресс-анализ крови и, судя по всему, остался доволен результатами. Не зря покинув Франко-Дырки, Гарик тщательно провел полный цикл обеззараживания, причем не только себе, но и багги, всему оборудованию и находкам.

    – А в Железную мы их проводника посадили, – продолжил падальщик. – За то, что к нам вывел.

    – Комби? – уточнил Визирь.

    – Да. – Штиль знал, что Гарик заинтересуется, и ждал реакции.

    – Откуда?

    – Я не спрашивал.

    Разведчик качнул головой, показывая, что понял и ответ, и то, почему ответ был именно таким, после чего заложил большие пальцы за портупею, помолчал и, выдержав паузу, спросил:

    – Забрал его Атлас?

    – Конечно.

    Следующий вопрос Визирь задал небрежно, походя, однако Штиль знал, что в действительности разведчик волнуется, как девочка на первом свидании.

    – Есть что-нибудь интересное?

    – Не смотрел.

    – Сколько?

    – Дорого.

    – Дорого не куплю, – тут же ответил Гарик. – Я на мели, а найти ничего путного не удалось.

    – Прибедняешься. – Падальщик выпятил нижнюю губу, демонстрируя, что не верит ни единому слову комби.

    – Честное слово.

    – Приходи, когда разбогатеешь.

    – Я не Баптист, – с улыбкой протянул Визирь. – Сто раз его спрашивал, что нужно делать, чтобы разбогатеть, но так ничего и не понял.

    Толстый намек на личное знакомство с главарем банды Штиль услышал и принял к сведению:

    – Чтобы разбогатеть, нужно много работать и быть умным, – наставительно сообщил он разведчику.

    – Вот и Скотт так говорит.

    – Баптист зря не скажет.

    – Верно… – Штиль помялся. С одной стороны, ему хотелось заработать побольше, с другой – он понимал, что только разведчик даст за Атлас достаточно много. – Сколько у тебя есть?

    – Бери все, что есть. – Комби нервным жестом выложил на капот багги походный контейнер с радиотаблами – не забыв мысленно похвалить себя за то, что не переложил радиоактивные элементы в свой контейнер, – и кошель с золотом. В общем, все, что выгреб из карманов мертвого егеря. – Сам видишь, я не миллионер.

    – Чем же будешь платить за стол и кров? – с подозрением осведомился Штиль.

    – Возьму у Заводной кредит, – махнул рукой Гарик.

    – Теперь это так называется? – осклабился падла.

    – Теперь это называется так же, как всегда, – строго произнес Визирь. И тут же перешел в атаку: – Мне некогда, Штиль, соглашайся на предложение или жди другого комби. Только не факт, что он окажется при деньгах.

    Было видно, что громиле очень хочется поскорее расстаться с Атласом, но он боится продешевить. Тем не менее вид радиотабл и золота в конце концов заставил падальщика сдаться.

    – Я возьму все, – произнес Штиль, сгребая с капота предложенное. – Но ты мне останешься должен две радиотаблы.

    Предложение было более чем заманчивым, однако сразу соглашаться не имело смысла. Гарик потер подбородок, цокнул языком, осведомился:

    – Я забираю Атлас?

    – Да.

    – Тогда договорились. – И немедленно взял протянутое падлой устройство.

    – Ты мне должен, – напомнил Штиль.

    – Я надеюсь хорошо поторговать на ярмарке…

    * * *

    Останавливаясь в каком-либо поселении… как правило, в достаточно крупном, в центре края, области или района, гильдеры отправляли по округе мобильные лавки, извлекая прибыль из тех лентяев, что так и не соберутся в город, но главное действо, естественно, разворачивалось на ярмарке.

    Здесь продавали и покупали все, что имело смысл продавать и покупать в Зандре: еду и воду, оружие и боеприпасы, одежду, обувь, снаряжение, запчасти, приборы, устройства, наркотики, лекарства, топливные элементы, генераторы, машины, программы… Здесь продавали радиотаблы и расплачивались радиотаблами. Обменивались новостями и сплетнями. Пытались обмануть или обокрасть. Случалось – не доживали до конца ярмарки, случалось – уезжали с нее богачами…

    – Будешь работать? – негромко поинтересовался Энгельс.

    – Нет, – качнул головой Хаким. – Нужно найти проводника.

    – Знаешь кого?

    – Из Железной Девы на побережье ходят лишь два разведчика – Пепе Сапожник и Гарик Визирь, надеюсь, хотя бы одного из них привлекла ваша ярмарка, дорогой друг. И мне не придется ждать…

    – Из Белого Пустыря тоже можно добраться до Безнадеги, – неожиданно произнес баши. – Но тебе нужны Сапожник или Визирь, потому что они знакомы с Шерифом.

    – Вы умны, дорогой друг. – Тредер склонил голову.

    – А ты не был со мной до конца откровенен, Хаким, – усмехнулся Энгельс.

    – Не хотел погружать вас в мелкие проблемы простого обитателя Зандра, дорогой друг, – объяснил седой. – Они не стоят вашего времени, – и поправил киберпротез на правой руке. – Извините, если вы сочли мое поведение дерзостью.

    – Я прожил много лет, – растягивая гласные, произнес Мухаммед, наблюдая за тем, как его разведчики проверяют подготовленную местными территорию. Броневики уже обозначили периметр, и теперь настала очередь комби и стационарных приборов исследовательского грузовика, которые вынюхивали Зандр на много метров в глубину, выискивая заложенные мины, отравленные полости или еще какую-нибудь заразу, способную угробить ярмарку и караван. – Но ни разу за всю мою жизнь меня не посылали к черту с таким уважением.

    – Ни в коем случае…

    – Молчи! – Баши поднял руку, дождался тишины и вновь улыбнулся: – Ты хороший человек, Тредер. Я скажу за тебя Баптисту, так что проблем с местными не будет.

    – Спасибо, дорогой друг.

    – Я обещал.

    Мужчины пожали друг другу руки, и Энгельс, глядя седому в глаза, произнес:

    – Не сдохни, пожалуйста. Я с удовольствием возьму тебя в первую команду.

    – Спасибо за пожелание удачи.

    – Увидимся, – буркнул Мухаммед и отвернулся к лобовому окну, наблюдая за маневрами мегов.


    Ярмарку гильдеры, как правило, ставили за городской чертой, поскольку обычные поселения Зандра большими размерами не отличались и ни одна из их площадей не могла принять не то что торговую зону, а даже пару гигантских машин бронекаравана.

    Определив территорию, мегатраки выстраивались на ней порядком «крепость» – прямоугольником, – но не сплошным, а оставив небольшие проходы для циркуляции товара. Внутренняя зона становилась запретной, в нее допускались лишь караванщики, и нарушение границы без разрешения каралось смертью – по договоренности с Гильдией данное правило соблюдали все власти Зандра. Вокруг внутренней зоны ставились палатки, лавки и павильоны караванщиков, а уж за ними появлялись навесы местных торговцев, пытающихся заработать на шумной ярмарке.

    – Самый бедлам начнется послезавтра, – бормотал Тредер, широко шагая к городским воротам Железной Девы. – Сегодня ярмарку ставят: паркуют меги, устанавливают лавки, распаковывают товар… Торговли не будет. Завтра к гильдерам прибегут самые шустрые из местных топтунов, любители работать оптом. Сегодня они договариваются с Баптистом о кредите или ищут деньги в других местах, завтра скупят какой-нибудь показавшийся им дельным товар, причем скупят на корню, не позволят ему выйти на ярмарку, а в последний день начнут торговлю… А вот послезавтра до Девы доберутся фермеры со всего Котла, и здесь начнется тот самый бедлам, о котором я говорю… Вот так-то, Надира.

    Но девушка, скромно семенящая слева от седого, промолчала. И по ее безразличному взгляду было совершенно непонятно, услышала она Тредера или нет.

    Спутница Хакима вообще состояла из одних только «не» – не эмоциональная, не яркая внешне и совершенно не самостоятельная: шла, куда указывал седой, и безропотно несла довольно объемистый рюкзак, в то время как Тредер утруждал себя лишь потрепанной сумкой через плечо. Грязная рубашка и мешком висящий комбинезон – коричневый, с порванным и аккуратно зашитым карманом на правом бедре, – скрывали фигуру девушки, а завершали ее одеяние грубые армейские ботинки на толстой подошве, каковые таскали все путешественники Зандра. Сальные волосы неопределенного цвета, кажется, светлые, но вряд ли кто-нибудь за то поручится, были кое-как собраны в хвост; лицо вроде приятное, но настолько чумазое, что желание рассматривать его сразу же исчезало, а самое главное, лицо Надиры было расслабленным, слегка расплывшимся, безжизненным, каким оно бывает у людей с задержкой развития. Точнее, учитывая возраст девушки, у людей с умственными отклонениями.

    – Говорят, здесь довольно дешевая вода, но шиковать не будем: неизвестно, сколько нам придется прождать проводника. Мы проделали большой путь не для того, чтобы остаться без денег в этом глухом уголке. Мы должны экономить. – Седой вздохнул и прищурился на большую аляповатую вывеску: «Заводная Лиза». – Кажется, пришли…

    * * *

    «Время Света обожгло каждого из нас. Кого-то сильнее, кого-то слабее, но достало оно всех. И всех превратило в конченых эгоистов, думающих только о себе. Заботящихся только о себе. Готовых предать и убить ради себя. Не жалеющих ни родителей, ни детей. И хотя некоторые сбиваются в стаи, делают они это только ради себя: иногда в банде легче выжить, потому что стая падальщиков проживет дольше одинокого бандита. И убьет больше.

    Мы превратились в зверей.

    Но мы не виноваты, чтоб нас всех на атомы разложило…

    Долгое время у нас не было никакой цели, кроме как дожить до завтра. Найти еду. Не стать едой. Отбиться от преследователей. Спастись. Долгое время мы выживали, и многие сохранили философию «убей или умри».

    Зандр жесток. Зандр беспощаден.

    Зандр требует крови, но… но в нас, как ни странно, осталась потребность делать больше. Делать не для себя. Или не только для себя.

    Время Света превратило нас в зверей, но теперь, как мне кажется, мы потихоньку шагаем обратно. Мы начинаем напоминать людей…

    Нет, я никого не идеализирую, даже себя и своих братьев-комби: мы разные, мы делаем много вещей, которые не следовало бы делать. Но у нас есть цель, или, если хотите, хобби. Не важно. Важно, что мы делаем что-то не только для себя.

    Важно, что мы выкладываем Атлас капитана Морте в свободный доступ…»

    (Комментарии к вложениям Гарика Визиря.)


    Комби, закончившего дни в чреве Железной Девы, звали Брезентом, и диких веномов он повел к аттракциону из-за банальной жадности: они дали сотню радиотабл и десять золотых монет. Так, во всяком случае, было записано в комментариях к вложениям в Атлас, которые, как и многим другим разведчикам, служили Брезенту дневником. И теперь все это богатство оказалось разделенным между падлами блокпоста… С какого перепуга дикие веномы обозлились на Железную Деву, а главное, почему они повели себя столь глупо – не дождались ночи, пошли в рост на пулемет, – Брезент не написал, пометил, что расскажет позже, но не успел. Он собирался удрать до начала атаки, удрал – веномы мешать не стали, но опытный Штиль отправил трех мотоциклистов прочесать окрестности, и бедолага Брезент оказался в лапах не остывшего после драки падальщика. А затем – внутри Девы…

    «Зря он не застрелился… Должен же был знать, что в аттракционе Железной Девы никого не вешают…»

    Гарик о Брезенте слышал, но и только – вместе не работали, хлеб не переламывали, а потому к горечи от смерти собрата личных ноток не добавилось. Был комби Брезент, а теперь его нет – вот и весь сказ. Зандр суров… Да и все там будем.

    – Ты страшно умер, брат. – Визирь поднял стакан с крепчайшим пойлом, которое местные гнали чуть ли не из черного подорожника. – Верю, ты составишь для меня Атлас рая. Увидимся.

    Стакан Гарик выпил стоя, крякнул, пропуская обжигающую жидкость внутрь, уселся на стул и открыл самый интересный раздел Атласа Брезента – его личные вложения.

    – Посмотрим, что ты раскопал…


    Время Света переломало не только людей, но и Землю.

    Удары ядерным и тектоническим оружием загрязнили и перекроили континенты. Появились новые горы и моря, каньоны и пустыни, острова и проливы. В страшном калейдоскопе смешалось все: появились зоны химического и биологического заражения, области вечных дождей и территории новых, ни на что не похожих джунглей. Старые поселения погибли, на свет явились новые; реки поменяли русла или попросту лишились их; среди камней сидели в засаде новые животные, мир стал Зандром, и люди заблудились в нем.

    Первое время их не особенно волновало происходящее за пределами убежища или района, в котором они умудрились выжить, в первое время люди пребывали в шоке, но постепенно он проходил, стала подниматься сеть, люди начали общаться, делиться информацией, впечатлениями, предупреждениями… И появился сайт Атлас, рассказывающий о произошедших на Земле изменениях.

    Атлас фиксировал новые горы и вулканы, реки и поселения, береговую линию и манеру поведения жителей, очаги химического заражения, сезоны ядовитых дождей, радиоактивные зоны и направления миграции крупных банд падальщиков… Информация выкладывалась не часто, была не очень подробной, но даже этих крупиц хватало для спасения жизней. Доклады таинственного капитана Морте помогали выжить, их ждали, а никому не известного парня, который счел своим долгом подробно рассказывать о новой Земле, искренне любили. И удивлялись, как ему удается избегать страшных опасностей, о которых капитан рассказывал в отчетах. Удивлялись и говорили в его честь длинные тосты…

    А однажды во всех тавернах Зандра вспомнили о знаменитом бродяге, но стаканы подняли молча и чокаться не стали.

    Однажды капитана Морте нашли в кабине старенького вертолета, разбившегося в новых, еще не описанных скалах. И тогда же стало понятно, как ему удавалось обходить смертельные ловушки и чувствовать опасность на расстоянии: капитан был комби и благодаря имплантатам из него получился едва ли не идеальный разведчик.

    Морте выложил четырнадцать карт и подробно их описал.

    А в течение первого после его смерти года его последователи, члены стихийно сложившегося Ядерно-Географического общества, добавили к Атласу еще двадцать семь исследованных районов, и дальше их количество неуклонно росло.

    Комби нашли дело по душе.


    Брезент оказался «тихим» комби, а не «рисковым». Он предпочитал работать проводником Зандра, а не лазить по опасным зонам, добывая новую информацию. Его Атлас старательно копировал содержимое главного сайта комби, и, если бы не одно вложение, подробно описывающее северный сектор Поля Пьяных Петухов, Гарик счел бы, что напрасно потратил егерские деньги на выкуп устройства.

    А так комби получили хоть что-то…

    Сегодня сеть в Железной работала вполне прилично, видимо, благодаря пришедшему бронекаравану Визирь без привычного торможения вошел в Атлас капитана Морте и сделал новое вложение, пометив, что автором является Брезент. Затем подробно описал обстоятельства, при которых заполучил чужое устройство, и предложил помянуть принявшего страшную смерть собрата.

    На этом его долг был исполнен.

    Гарик попыхтел трубкой, быстро проглядывая свои собственные, сделанные за последнюю неделю вложения, скинул три наиболее интересных в главный Атлас, но тут сеть легла, делать стало нечего, и Визирь, поразмыслив, спустился в большой зал пропустить стаканчик.

    В шумный, дымный и пьяный зал.

    Оказываясь в Железной Деве, Гарик всегда останавливался в таверне «Заводная Лиза» по той простой причине, что принадлежала она лично Баптисту, без посредников, каковое обстоятельство гарантировало посетителям относительную безопасность. В том смысле, что стрелять в помещениях таверны категорически запрещалось.

    К тому же у комби сложились отношения с Заводной, и в те дни, когда он действительно оказывался на мели, ему открывали кредит, что было редчайшим для Зандра случаем.

    – Как обычно?

    – Да.

    Визирь огляделся и с неудовольствием отметил, что приход бронекаравана изменил привычный контингент заведения. И увеличил его минимум втрое. В аттракцион стянулись все обитатели Котла, у которых водились деньги или имелся товар, который можно было обратить в деньги, а за ними подтянулись почуявшие запах добычи падальщики. Вольные падальщики, уважающие Скотта Баптиста, но не подчиняющиеся ему.

    И Гарик не сомневался, что этой ночью в заведении обязательно появятся трупы…

    – Ты чего-то нервный, – заметил Джек-Дэн, пододвигая разведчику стаканчик с «подорожной»: местные любили щегольнуть легендой, что настаивают пойло на ядовитом растении. – Случилось чего?

    – Штиль комби в Деву загнал.

    – Слышал, – подтвердил бармен. – И что?

    Действительно, и что? Для обитателей аттракциона Брезент был врагом, ведь именно он привел к Железной диких веномов, а значит, получил по заслугам. Страшная смерть стала справедливым, по мнению бармена, наказанием.

    – И что?

    – Нас мало, – негромко протянул Гарик.

    – Не нужно было связываться с веномами, – пожал плечами Джек-Дэн. Поразмыслил и добавил: – Но на твоем месте я бы подумал о себе.

    – Никогда не иду на сделки с веномами.

    – А я не о них, – хмыкнул Джек-Дэн. – Энгельс ярмарку привез, и все банды Котла стянулись в аттракцион…

    На этот раз намек оказался достаточно толстым, чтобы комби понял, что имеет в виду бармен.

    – Бампер здесь? – осведомился Визирь, доставая кисет.

    – Ага, – подтвердил Джек-Дэн. Несмотря на то что народу в заведении не убывало, он продолжал болтаться рядом с разведчиком, сбросив заботы по спаиванию посетителей на помощников. – Уже дважды проходился на твой счет, но вряд ли рискнет устраивать бузу в аттракционе.

    – Шестерок натравит, – поморщился Гарик, раскуривая трубку.

    – Ты знал, на что шел, когда тащил в койку Карину, – хихикнул бармен.

    Знал… Но как раз тогда, больше года назад, у Бампера возникло серьезнейшее недопонимание с Баптистом, и Визирь искренне надеялся, что главарь одной из банд вольных падальщиков не выживет. Надежда не оправдалась. Несколько месяцев Бампер бегал от Баптиста по всему Котлу, даже на сопредельные территории, случалось, уходил, но всегда возвращался, не желая покидать привычную среду обитания. В конце концов они договорились, помирились, и Визирь оказался в дурацкой ситуации.

    – Надо было дождаться, когда его убьют, – философски произнес Джек-Дэн.

    – Надо, – не стал отрицать комби, пыхнув трубкой.

    Ветреной Карине ничего не грозило: все женщины аттракциона – и проститутки, и честные – находились под защитой Скотта, такой вот у Баптиста был пунктик. Бампер, как и все обитатели Веселого, об этом знал и заявил, что на Карину не в обиде: женщина по определению слаба на передок, не устояла. А вот Гарику-совратителю главарь падальщиков во всеуслышание пообещал отрезать то, чем было нанесено оскорбление, после чего засунуть в Железную.

    – Здесь кто-то всерьез опасается Бампера?

    Услышав за спиной грудной женский голос, Визирь не повернулся, но ответил:

    – Поцарапал передний о камень, хочу поменять.

    – Еще не поцарапал, только собираешься, – прищурилась Заводная, положив руки на плечи комби. – Здравствуй, дорогой.

    – Здравствуй, милая. – Он наконец повернулся и крепко поцеловал женщину в губы.

    Бармен деликатно отвернулся.

    – Как твои дела? – Заводная присела на соседний табурет, и комби с удовольствием накрыл ладонью ее руку. Ему было приятно прикасаться к этой женщине. И вдвойне приятно от того, что все вокруг это видят.

    – Отлично.

    – Надолго к нам?

    – На ярмарку.

    – И все?

    – Дальше – как пойдет.

    – Вечно у тебя так.

    – Что делать: жизнь разведчика – дорога.

    Лиза не была красавицей. Невысокая, склонная к полноте… еще не раздобревшая, но «кругленькая»… Она могла оставаться незаметной, однако была именно заводной, энергичной, деятельной и тем привлекала. В ее зеленых глазах, как правило, горел огонь, а с лица редко сходило приветливое выражение. И за это Лизу любили и ценили.

    – Видел Бампера?

    – Не знаешь, кто-нибудь из аттракциона ждал вчера или сегодня егеря? – Гарик намеренно перевел разговор на другую тему.

    – Я жду, – тут же ответила Заводная.

    – Ты заказала егерю «баскервилей»? – удивился разведчик. – Зачем?

    – Баптист велел.

    – А-а… – Комби знаком показал бармену, что нужно повторить, и с приличествующей случаю грустью поведал: – Егерь не приедет: я нашел его мертвым в десяти километрах к северу.

    – Что случилось?

    – Парень перебрал синей розы и получил сердечный приступ.

    – Жаль… Макар был хорошим… Смешным… – Женщина сделала глоток коктейля. – А «баскервили»?

    – Оголодали и устроили засаду.

    – Ты их пострелял?

    – Пришлось, – развел руками комби.

    – Один шестерых псов? – изумилась Лиза.

    – Да…

    – Врет, конечно!

    – Вонючая отрыжка… – пробормотал бармен, делая маленький шаг назад.

    – Все комби – лжецы. – Подошедший Бампер растолкал посетителей, уселся на табурете слева от разведчика, но говорить продолжил с женщиной: – Разве ты не знала?

    Позади падальщика встали два мордоворота. Эскорт.

    – Я знаю, что Баптист запретил входить в мое заведение с оружием. – Лиза кивнула на торчащую из открытой кобуры пистолетную рукоятку: – Забыл?

    – Это моя любимая зажигалка, – осклабился Бампер.

    – Смотри не обожгись.

    – Заводная, ты мне угрожаешь? – удивился падла.

    – Дать тебе фишек? – осведомилась женщина. – Сегодня у меня играют по-крупному, как ты любишь.

    – Я только что из-за стола.

    – Выиграл?

    Заводная очевидно давила, однако ее усилия пропали даром.

    – Лиза, – притворно удивился Бампер, – тебе самой не противно его прикрывать? Защищать? Как можно спать с тем, кто прячется за спину подруги?

    – Я готов уладить наше недопонимание честными извинениями, – твердо произнес Визирь, посмотрев падле в глаза. – Я поступил очень глупо и зря провел время с Кариной. В тот момент я был пьян, не понимал, что делаю, но это меня не извиняет. Я был не прав, я признаю и при всех приношу тебе извинения.

    Судя по тому, что после речи разведчика в зале установилась тишина, многие посетители «Заводной» зорко следили за развитием скандала.

    – То есть ты признаешь, что вел себя как идиот? – наслаждаясь всеобщим вниманием, поинтересовался падальщик.

    – Признаю, – ровно ответил комби.

    – И я тебя прощаю…

    Брови Джек-Дэна удивленно поползли вверх, Лиза едва заметно выдохнула, но падла, как выяснилось, не закончил:

    – …однако яйца тебе все равно отрежу. – Кто-то в зале хихикнул. – Извини, трусливый комби, я дал слово. – Бампер повернулся к Заводной и театрально продолжил: – И ты извини.

    Теперь кто-то громко расхохотался.

    – Без этого никак? – тихо спросил Гарик.

    – Нет, – развел руками Бампер. – Но раз уж ты извинился, то я оставлю тебя в живых. Примером, так сказать, для тех, кто рискнет…

    – Сам отрежешь? – нарочито громко, перебивая разговорившегося бандита, спросил Визирь.

    – Что? – не понял Бампер.

    – Угрозу сам исполнишь или поручишь кому? – В голосе разведчика появились издевательские нотки. – Ты ведь считаешь себя большим боссом, предпочитаешь, чтобы за тебя вкалывали… Карина говорила, что поднимать свое достоинство ты поручаешь квадратным розовым таблеткам… Неужели правда?

    А вот теперь в зале стало совсем тихо. Абсолютно. Заткнулись хихикавшие, заткнулись хохотавшие, заткнулись даже те, кто негромко переговаривался в дальнем углу. Заткнулись и подтянулись в главное помещение игроки. Даже мухи, вечные спутники питейных заведений, прекратили жужжать.

    «Ты спятил?» – одними губами произнесла Заводная.

    – Теперь мне придется тебя трахнуть, мальчик, – медленно произнес падальщик. Его пальцы подрагивали от сдерживаемого бешенства. – Чтобы все убедились, что мне розовые квадраты без надобности.

    – Любишь мальчиков? – Визирь выдал презрительный смешок. – Не зря говорят, что банды вольных падл на самом деле большие семьи…

    Кулак у Бампера оказался на удивление тяжелым. То ли главарь падальщиков был обладателем встроенного киберпротеза, то ли был так крепок, как выглядел, – неизвестно. Зато известно, что пропустивший удар Гарик стартовал от стойки с энергией космической ракеты, и его столкновение с ближайшим столиком походило на взрыв: звон битой посуды, улетающие бутылки, сломавшийся стул, недовольные вопли…

    – Я тебе покажу – семью! – рявкает Бампер. А его эскорт рвется вперед, желая поскорее растоптать упавшего врага. – Ты у меня…

    Губы разбиты в кровь, в голове шумит, перед глазами плывет, но комби ухитряется врезать левому падальщику по колену – из положения «лежа», – откатиться, уходя от удара правого, подскочить на корточки и следующий выпад заблокировать руками. Все-таки усиленные конечности – большое подспорье в сложной жизни разведчика.

    Хрясь!

    Визирь не просто блокирует удар ногой, он успевает чуть крутануть падлу, и бандит летит лицом на пол.

    Вопль.

    Мозг отмечает, что пока все хорошо, но отвлекается не сильно и уж точно не расслабляется, поскольку жизнь по-прежнему на волоске.

    Левый падальщик, тот, что пару секунд назад получил по колену, пришел в себя и замахивается ножом. Визирь ужом скользит под рукой противника и отвечает, точнее, опережает падлу ударом появившегося в руке клинка. Причем комби не тычет своим оружием абы как, а точно бьет в заранее просчитанную точку, добираясь до бедренной артерии врага.

    Вскрик. Хрип. Красное обильно поливает пол…

    – Гарик!

    «Наконец-то!»

    Комби ждал сигнала с самого начала драки, а потому готов: резко вскакивает на ноги, подхватывает еще не упавшего падлу и разворачивает его к стойке. И все – одним движением. И только поэтому две пули из пистолета Бампера влетают не в разведчика, а в импровизированный щит.

    Грохот.

    А меньше чем через мгновение – еще два выстрела. И спокойно произнесенная в тишине фраза:

    – Мое слово крепко.

    «Баптист!»

    Визирь знал, что в него хозяин аттракциона без предупреждения стрелять не станет, но все равно действует быстро: роняет мертвого падальщика, роняет нож и поднимает руки:

    – Я только защищался.

    Какая-то женщина издает нервный смешок, но в целом посетители не спорят, молчаливо подтверждая, что скандал затеял не разведчик, а его оппоненты.

    Скотт явился крайне вовремя: охранники заведения, несмотря на действующие правила, вряд ли бы рискнули затеять перестрелку со столь авторитетным падальщиком, как Бампер, и комби пришлось бы класть врага лично, что могло привести к неприятным последствиям в виде выстрела в ногу. Сейчас же ситуация выглядела практически идеально: Визирь избавился от врага, Баптист избавился от врага, и оставалось лишь решить, как соблюсти приличия.

    – Кто был зачинщиком? – приступил к «расследованию» Скотт.

    – Смотря в какой момент, – вздохнула Заводная. – Если сегодня, то Бампер. Если год назад…

    – Все знают, что случилось год назад, – оборвал помощницу Баптист. – Нет смысла повторять.

    – Как скажешь.

    Хозяин аттракциона бросил на Лизу быстрый и не очень довольный взгляд – женщина выдержала его, – после чего вернулся к разведчику:

    – Насколько ты хотел задержаться?

    – Дней на пять, – ответил тот, продолжая стоять с поднятыми руками. – На время ярмарки.

    – Уйдешь до завтрашней полуночи и не появишься в Железной Деве полгода, – решил Баптист. – Если появишься, я лично тебя убью.

    Учитывая обстоятельства – ведь Скотту еще предстояло «улаживать дела» с бандой Бампера, – наказание оказалось более чем мягким.

    – Я понял, – кивнул разведчик.

    – Очень хорошо. – Баптист бросил на Заводную еще один, весьма многозначительный взгляд и распорядился, кивнув на трупы: – Приберитесь, у нас приличное заведение…


    «Проклятье!»

    Знал ведь, знал, что эта дверца – зеркальная. Всегда знал и всегда контролировал себя – не смотрел. Сколько раз был в этой спальне – даже взгляда на дверцу не бросил. Ни разу не бросил. И вдруг – посмотрел.

    – Ты вздрогнул, – заметила лежащая рядом Лиза.

    – Задумался.

    – О чем?

    – Я…

    Визирь неопределенно пожал плечами.

    Наверное, о том, что не любил свое отражение. Себя любил, а отражение – нет, такой вот получается анекдот. Странный. Непонятный. Потому что отражение у Гарика было вполне себе нормальным, в стиле комби. Конкретно в настоящее время – в стиле «комби расслабился».

    Длинные черные волосы обычно стянуты в хвост, но сейчас распущены, свободно падают на лицо и плечи… Лизе нравится играть с его волосами, запускать в них тонкие пальцы, гладить… Но длинными волосы были только сверху, виски выбриты наголо и еще до Времени Света обработаны химией так, что больше там ничего не росло. На левой стороне свободное место сначала украшала татуировка клана комби, к которому до войны принадлежал молодой Визирь, а теперь – воздушный шар, баллоном которому служил глобус, символ Ядерно-Географического общества. Правая же сторона головы была «технической», сюда вживлялись и обслуживались импланты. В том числе в правый глаз, который у Гарика был на сто процентов искусственным, обеспечивающим необычайную остроту зрения и возможность напрямую передавать изображения в компьютер. Правая сторона головы, висок и часть лобной кости Визиря были переделаны еще до войны, и когда-то его облик считался элегантным и современным. Считался образцом работы превосходного комби-мастера.

    А сейчас не нравился.

    Может, именно потому, что напоминал о жизни до Времени Света?

    Еще один кожух находился в левом боку комби и защищал микрогернератор Таля, топливными элементами для которого служили маленькие круглые блоки, именуемые на сленге «радиоактивными таблетками» – радиотаблами. От микрогера же питались все внутренние, спрятанные под оригинальной плотью киберпротезы Гарика и все устройства, превращающие его в комби… Комбинированного человека… Как писали в старых рекламных плакатах: «Человека будущего»…

    Романтические устремления, юношеское бунтарство, а также умелое воздействие на незрелый ум опытных маркетологов привели к тому, что теперь Визирь смотрел на свое отражение без всякой радости. И удивлялся, как мог когда-то гордиться тем, что стал комби на сорок два процента…

    – Мне опять снились Нетронутые острова, – произнесла Лиза, поняв, что на предыдущий ее вопрос Гарик отвечать не собирается. – Там не было Времени Света, химических и биологических атак, землетрясений… Не было ничего из того, что накрыло нас… И люди там остались добрыми, настоящими… Они даже не знают, что случилась война… Они живут, как раньше: ловят рыбу, чинят снасти, собирают с деревьев фрукты, купаются в теплых лагунах и холодных горных озерах, а по вечерам выходят на берег, садятся на песок и смотрят на закат. И спрашивают друг друга: «Почему к нам давно никто не приплывал?» И отвечают: «Наверное, люди материка заняты важными делами…»

    Она судорожно передохнула. Показалось – вот-вот заплачет, и он нежно обнял женщину за плечи, прижал к себе, едва слышно спросил:

    – Хотела бы уехать?

    – С тобой? – прошептала Лиза, всем телом прижимаясь к своему мужчине.

    – Одну я тебя не отпущу.

    Она улыбнулась. И глубокая печаль смешалась в ее улыбке со счастьем женщины, знающей, кого она хочет видеть рядом.

    Как ни странно, но Заводная довольно долго не уделяла Визирю никакого внимания, точнее, уделяла, но не больше, чем другим посетителям: иногда болтали ни о чем, иногда отчаянно торговались, иногда ругались, но ни разу между ними не мелькала та искра, о которой любят рассказывать романтически настроенные поэты и писатели. Гарик к Лизе тоже не подкатывал: все-таки одна из помощниц хозяина аттракциона, управляющая серьезным заведением имени самой себя, хоть и улыбчивая, но жесткая, твердая… Гарик соблюдал нейтралитет, но история с Кариной все изменила. Узнав, что комби, в лучших традициях авантюрных романов, наставил рога злобному бандиту, Лиза при первой же возможности затащила Визиря в койку… И с тех пор они не расставались.

    Может, именно той жаркой ночью их и обожгла искра?

    – Жаль, что Нетронутых островов не существует, – вздохнул разведчик.

    – Атлас несовершенен, – тихо ответила Заводная.

    – Согласен…

    – Тогда не говори о том, чего не знаешь, – захлопнула ловушку женщина. – Нетронутые острова есть, только до них еще никто не добрался.

    – Ты действительно веришь? – удивился Гарик, не ожидавший такого от умной и предельно прагматичной Лизы.

    – Они мне снятся, – спокойно ответила Заводная. – А мне никогда не снится то, чего нет.

    И столько убежденности прозвучало в ее голосе, что ошарашенный комби проглотил едва не слетевшую с языка шутку. Вздохнул, останавливая себя, и очень-очень проникновенно, почти нежно, спросил:

    – Почему ты не хочешь найти остров где-нибудь здесь?

    – В аттракционе?

    – Например.

    Лиза улыбнулась. На этот раз – просто грустно.

    – Гарик, ты лучше меня знаешь, насколько опасна жизнь в аттракционах. В Железной Деве все зависит от Баптиста. Сейчас он крепок, держит Котел в ежовых рукавицах, но кто знает, что будет дальше – его могут съесть…

    – Всех могут съесть, – пробубнил Визирь, однако не был услышан.

    – Или же Скотт окончательно спятит от синей розы, которую нюхает все чаще, и сам нас пристрелит. Или… – Она помолчала, после чего покрутила головой. – Нельзя начинать новую жизнь там, где прошла старая.

    – Нетронутых островов не существует. Простая логика…

    – Плевать на логику, – отрезала Заводная. – Говорят, в портах Днища можно сесть на корабль, идущий на юг. Капитаны требуют огромные деньги, но путешествие того стоит…

    – К Нетронутым островам?

    – Да. – Лиза приподнялась на локте и в упор посмотрела на мужчину: – Неужели тебе не надоел Зандр?

    И он снова отвернулся к зеркальной дверце шкафа. Он не любил свое отражение, но лучше смотреть на него, чем в глаза женщины, которая верит в тебя больше, чем ты сам в себя веришь.

    * * *

    – Рабыня? – осведомился Скотт, пристально глядя на безмятежно улыбающуюся Надиру. Сегодня у девушки было хорошее настроение, и потому она не стояла с обычным отрешенным видом, а улыбалась. Впрочем, придурковатая гримаса говорила о состоянии ума девушки так же хорошо, как и выражение тупого равнодушия.

    – Там, откуда я пришел, рабство запрещено, – тут же сообщил Хаким, нервно поглаживая правую, слабую руку, которую поддерживал слишком маленький, не по размеру, киберпротез.

    – Не запрещено, а не поощряется, – уточнил Баптист.

    – Верно, – после секундной паузы согласился Тредер. – Прямого запрета не существует, но только потому, что люди…

    – Так это твоя рабыня?

    – Да, – сдался седой. – Ее жизнь принадлежит мне.

    Иногда приходится оперировать теми понятиями, которые ближе собеседнику.

    – Как зовут? – повеселел Баптист. – Имя у нее есть?

    – Надира.

    – Продаешь?

    – Э-э… – Хаким замялся, и пальцы его левой, здоровой руки принялись выбивать на протезе тревожную дробь. – Надира не столько рабыня, сколько воспитанница. Я подобрал несчастную сразу после Времени Света и с тех пор забочусь о ней…

    – Представляю как! – расхохотался хозяин аттракциона, и падальщики из свиты верноподданно заржали следом.

    Тредер побледнел. Надира продолжила улыбаться окружающим, в уголке ее губ пузырилась слюна.

    Баптист встретил седого путешественника во время обязательного утреннего обхода ярмарки в сопровождении вооруженной охраны, баши и трех старших гильдеров каравана. Они задерживались у каждой палатки, под каждым навесом, и хозяин аттракциона получал исчерпывающий рассказ о выставленных товарах. Если проявлял интерес, разумеется…

    К Тредеру проявил. Седой зачем-то вернулся в мегатрак, а когда покидал внутреннюю зону, попался на глаза Энгельсу, который решил немедленно исполнить обещание и представить спутника хозяину аттракциона. Который в ожидании богатых даров – обязательной части программы – изволил пребывать в игривом настроении.

    – Девчонка говорит? – отсмеявшись, осведомился Скотт.

    – Плохо.

    – То есть только мычит, когда ты ее пялишь…

    Еще один взрыв хохота.

    Стоящий рядом с Баптистом Мухаммед криво улыбнулся, изобразив подобие веселья, но, улучив момент, наклонился к Скотту и прошептал:

    – Дружище, поверь на слово: Хаким относится к Надире как к родной дочери, которой у него никогда не было. Он нашел ее в развалинах, спас и с тех пор…

    – Твой друг добровольно взвалил на себя такую ношу? – Сам Баптист занялся мародерством и сколачиванием банды еще до того, как взорвались последние ракеты, и поведение седого вызвало у него закономерное удивление.

    – Да, добровольно, – подтвердил Мухаммед.

    – Твой друг – дурак.

    – Я не один раз говорил ему об этом. Напоминал, что он не сможет выдать Надиру замуж, получить калым…

    – А он?

    – Продолжает о ней заботиться.

    Прежний Баптист, жестокий и безбашенный главарь падальщиков, продолжил бы издеваться над седым и наверняка убил бы его, но уважаемый хозяин аттракциона, приветствующий уважаемого баши, поставившего в городе ярмарку, не мог себе позволить подобное буйство.

    – Твой друг – странный, но он – твой друг, – важно произнес Скотт, глядя Мухаммеду в глаза. – И он может оставаться в моем аттракционе так долго, как ему нужно.

    – Благодарю, уважаемый, – склонил голову Энгельс. И поспешил перевести разговор на приятную главарю падальщиков тему: – Не угодно ли будет пройти в мой мегатрак? Там тебя ожидает небольшой сюрприз…


    – Попробуешь товар? Классический наногероин по довоенному рецепту! Лаборатория работает меньше года, а ребята уже купаются в радиотаблах…

    – Нет, спасибо.

    – Первый укол бесплатно.

    – Не для меня.

    – Все равно подыхать.

    – Знаю…

    Но лучше сдохнуть от пули или ножа падальщика, чем от этой дряни, которой послевоенные химики наводнили Зандр. Наногероин считался настолько большой гадостью, что его даже пытались запрещать. Правда, как это сделать в условиях Зандра, никто не знал.

    – Лучший выбор зигенского оружия!

    – Довоенные стволы есть? «ИЖ» или «дегтярев»?

    – Три палатки налево, там торгует мой племянник…

    – Спасибо.

    – Не в моих правилах давать наводку на конкурентов, но у племянника действительно хороший товар…

    Обычно Визирь планировал основные дела на второй день ярмарки, на самый сладкий. Первый день – премьерный, суетливый и малолюдный. Топтуны пытаются вышибить хоть какой-то товар оптом, гильдеры осматриваются, оценивают платежеспособность населения, состояние, так сказать, экономики области, местных почти не видно, только детвора бегает меж палаток заезжих купцов, пытаясь стащить что плохо лежит. Первый день – осторожный.

    А со второго начинается суматоха и бардак. Предложений полно с обеих сторон, но гильдеры уже не осторожничают, они пока в плюсе, потому что сбросили топтунам балласт, выдав его за нужный товар, и могут себе позволить дать за хабар комби нормальные цены.

    Во второй день.

    Сейчас же все иначе. Поскольку времени у него лишь до полуночи, разбираться с делами придется в премьерный день, а не тратить его, как это обыкновенно бывало, на изучение гильдеров, выбирая самого адекватного и щедрого караванщика…

    К тому же действовать приходилось в жутком цейтноте: нужно было договориться с покупателем до того, как местные расскажут караванщикам о его обстоятельствах, после чего придется снижать цену. А в том, что расскажут, Гарик не сомневался: обитатели аттракционов не упускали случая подгадить ближнему.

    – Разведчик или проводник? – осведомился усатый гильдер, потеющий под голубеньким навесом.

    – И то, и другое.

    – Продаешь или покупаешь?

    – И то, и другое. – Потный торговец Гарику не понравился, однако он знал, что под маской грубого хама вполне может скрываться толковый делец, и задержался. – Почему спрашиваешь?

    – Есть отличная новая прога для встроенного спектрометра, – высокомерно сообщил потный. – У тебя есть спектрометр, комби?

    – Есть.

    – Вот и договорились.

    – О чем?

    Однако вопрос разведчика повис в воздухе: потный слышал только себя.

    – На обмен не рассчитывай, я беру только радиотаблы и не стану делать для тебя исключения…

    – Ты забавный, – рассмеялся Гарик.

    – Что?

    Возможно, усатый сообразил, что переборщил с высокомерием, возможно, хотел продолжить разговор в другом ключе, но Визирь уже прошел дальше. На этот раз он ошибся, и глупый хам на самом деле оказался глупым хамом.

    – Эй, комби, принес чего горячего? Рентген на триста?

    – Мелочами не занимаюсь, – отшутился разведчик.

    – А больше я не потяну.

    – Тогда и разговора нет…

    На ярмарках Визирь продавал серьезный хабар, тот, который не по карману местным, и потому был вынужден вести себя осторожно, придирчиво выбирая делового партнера – речь шла о больших деньгах.

    – Ты больше разведчик?

    – Как узнал? – тут же среагировал Гарик.

    – По загару.

    – Смешно.

    – Давай лучше посмеемся над тем, что ты предлагаешь честным торговцам.

    Этот гильдер Гарику понравился: веселый, вальяжный, видно, что опытный делец и обманщик, хорошо разбирающийся в людях. Общаться с такими ребятами тяжело, но, как ни странно, именно они часто дают самую достойную цену – потому что умеют перепродавать хабар гораздо лучше коллег.

    – Чем платишь? – поднял брови комби.

    – Могу устроить обмен на что угодно.

    – У меня полный комплект. А вот товар сбросить нужно.

    – Радиотаблы?

    Визирь молча прошел в глубь навеса, присел на расстеленный ковер и расстегнул рюкзак.

    – Откуда товар?

    – Из Франко-Дырок.

    На низеньком столике клиентов поджидал изящный чайный комплект, горячий нагреватель и маленькое блюдо с простым печеньем. Гильдер знал, как вести дела, и, поддерживая разговор, занялся приготовлением чая.

    – Один ходил?

    – Я всегда один.

    – Ты Визирь? – Торговец проявил подозрительное знание и поспешил объясниться: – Собравшись в Веселый Котел, я прочитал вложения о нем и окрестностях в Атласе Морте, и…

    – Да, я – Визирь, – кивнул комби.

    – Уважаю тебя, парень, – серьезно произнес гильдер, подавая разведчику чашку с ароматным зеленым. – А твои комментарии я воспринимаю как книгу.

    – Очень приятно…

    – Надеюсь, приятность твоего сердца приведет к приличных размеров скидке… Кстати, меня зовут Ганимах.

    – Почему мы раньше не встречались?

    – Я впервые иду с Энгельсом.

    – Тогда понятно…

    – Что у тебя есть?

    – Для начала – нановарщик. – Визирь извлек из рюкзака коробку, аккуратно вскрыл ее и показал гильдеру устройство, создающее микроскопические дозы сверхмощных наркотиков.

    Удивить не получилось.

    – Модель «Чубай», – разочарованно вздохнул тот.

    – К тому же немного ржавая, – честно уточнил комби.

    – «Чубай» – самая дрянная модификация нановарщиков, – наставительно произнес торговец. – Ресурсов жрет много, а на выходе ерунда одна. Продай местным.

    – В Котле плохо с химией, – объяснил Визирь. – Здесь нет ни одной лаборатории, и вся область сидит на синей розе. А там, где есть доступ к химии, у тебя даже «Чубая» с руками оторвут. Он же оригинальный, довоенный, нынешние модели еще хуже.

    – Тут ты прав, – признал после короткой паузы Ганимах. – Он рабочий?

    – Есть тестирующая прога на компе?

    – Обижаешь. – Гильдер вытащил из заднего кармана штанов наладонник, подключил его к «Чубаю», через тридцать секунд расплылся в улыбке: – Все в порядке, – и посмотрел на рюкзак с куда большим интересом. – Что еще?

    – Десять патронов «Хиросима».

    – Снаряженные? – Ганимах бросил вопрос легко, словно от мухи отмахнулся, но электронные чувства комби обмануть сложно: Визирь отметил слабое, на грани восприятия, дрожание голоса и то, как дернулись – тоже едва заметно – пальцы торговца.

    У караванщика были клиенты на редкое снаряжение, причем клиенты щедрые, и это обстоятельство придало разведчику уверенности.

    – Естественно, снаряженные.

    – Откуда?

    – Нашел подсумок анарха.

    – Только подсумок? – несколько разочарованно протянул Ганимах.

    – Парень сорвался с тропы, схватился за корни дерева, стянул пояс, наверное, хотел закрепиться, но не удержался и улетел, – рассказал комби. – Пояс зацепился за тот же корень, и я его достал.

    – То есть «Толстый Мэг»…

    – Лежит на дне пропасти.

    – Жаль. – Гильдер испытующе посмотрел на Гарика, словно предполагал, что комби лжет. – За «Мэга» я отвалил бы целую кучу радиотабл.

    – Знаю.

    – У тебя его нет?

    – Знал бы, что ты спросишь, – сиганул бы в пропасть вслед за анархом.

    – Здесь все такие шутники?

    – Разумеется, – не моргнув глазом подтвердил Визирь. – Поэтому Котел и называют Веселым. Патроны возьмешь?

    – Обязательно. Но в следующий раз не поленись слазить в пропасть – можно здорово заработать.

    – Обязательно…

    В действительности Гарик не понимал людей, мечтающих заполучить в свои руки главное и самое известное оружие бойцов синдиката «Анархия».

    Сверхтяжелый револьвер «Толстый Мэг» стрелял особыми патронами невероятной разрушительной силы – каждая «Хиросима» содержала микроскопический ядерный заряд, – и был известен случай, когда пара хорошо подготовленных анархов уничтожила танковый батальон соборников. Однако «Толстые» обладали удивительно надежной системой распознавания «свой – чужой», настраивались на хозяина по широчайшему спектру показателей и бодро взрывались в руках незарегистрированных пользователей.

    Тем не менее за револьверами охотились, не оставляя надежд когда-нибудь взломать уникальную защиту анархистов.

    Визирь закрыл рюкзак, но даже не обозначил желание подняться на ноги. Медленно потягивал чай и весело смотрел на Ганимаха оригинальным глазом.

    – Чувствую, сейчас ты выложишь на стол главную карту, – хмыкнул гильдер, заваривая второй чайник. – Говори, после «Хиросим» я готов к любому предложению.

    – Три индивидуальных защитных комплекта «Вакуум», – медленно и потому необычайно веско произнес комби. – Довоенные, в неповрежденной заводской упаковке. Класс защиты – «ААА», а ты наверняка знаешь, что даже дотовцы обходятся «АА».

    – Картриджи запасные есть? – Ганимах без всякого стеснения облизнул губы: в данных обстоятельствах глупо «держать лицо», делая вид, что речь идет о безделице.

    – По два в комплекте.

    – Где? – Торговец сглотнул и театрально оглядел комби. – Ты рассовал их по карманам?

    – «Вакуумы» в надежном месте. Если договоримся, принесу все три кейса через двадцать минут.

    – Конечно, договоримся! – Ганимах потрепал разведчика по плечу. – Ты только что стал богаче на триста радиотабл.

    – Предлагаешь триста за комплект? – Гарик рассчитывал на меньшее.

    – Предлагаю триста всего, – без тени смущения ответил торговец. – За весь твой хабар.

    Визирь улыбнулся и облокотился на рюкзак, готовясь к долгой и увлекательной процедуре заключения сделки.


    В итоге за все получилось тысяча триста, даже больше, чем надеялся выдавить из гильдера Визирь. То ли у торговца были на примете клиенты на весь предложенный комби товар, то ли на него помутнение нашло, но факт оставался фактом: заплатил Ганимах щедро, и теперь в заначке разведчика лежала совершенно неприличная сумма. В двух заначках, если быть до конца точным. Большая часть сбережений комби прятал в горах, но изрядная куча радиотабл – теперь примерно треть – оказалась на руках, что в Зандре, и уж тем более в аттракционе, категорически не приветствовалось, однако комби уже придумал, как ею распорядиться…

    – Извините, вы – Визирь?

    На счастье нежданного гостя, точнее, нежданных гостей, поскольку рядом с седым мужчиной средних лет стояла грязнушка с одутловатым лицом, Гарик уже закончил с горячим и теперь ковырялся в яблочном пироге, запивая его невкусным кофе. Комби не любил сладкое, но всегда заказывал пирог перед походом – на удачу. И именно во время десерта охотно соглашался поболтать.

    – Кто спрашивает?

    – Позволите присесть?

    Визирю понравилось, как говорит седой: вежливо, но спокойно, с чувством собственного достоинства, и он решил, что даст ему шанс высказаться. Но не сразу.

    – Зачем вам присаживаться?

    – Вы знаете Танцора? – вопросом на вопрос ответил седой. – Этот комби работает в области Жженой Пыли…

    – Ты – доктор Тредер?

    – Совершенно верно.

    – Танцор писал, что ты придешь. – Гарик ткнул вилкой в пирог.

    – Теперь я могу присесть?

    – Рабыня? – Разведчик не глядя кивнул на девушку.

    – Воспитанница. – Седой решил не ждать приглашения и молча опустился за столик. Девушка осталась стоять за его спиной. Она играла в ниточку: наматывала ее на палец, что-то шептала, разматывала и начинала заново.

    – Зачем взял дурную?

    – Мы не выбираем тех, о ком заботимся.

    Именно так и написал в своем письме Танцор: старый, глупый дед, тратящий силы на никчемную девчонку. Дурак, потому что Зандр такого не одобряет.

    Надо помочь.

    Не бесплатно, конечно, но помочь надо, потому что у седого, как написал Танцор, «такие обстоятельства, в которых никому из нас лучше не оказываться». А Танцор подобными словами не разбрасывается, и если он написал, что у парня, пережившего Время Света и все, что было потом, случилась катастрофа, значит, так оно и есть.

    – Танцор написал, что тебе нужно в Безнадегу.

    – Верно.

    И тут крылась вторая странность происходящего. Первая заключалась в том, что угрюмый Танцор вообще сказал за никому не известного старика со спятившей спутницей. Вторая – в том, куда они направлялись.

    – Мне ведь не нужно рассказывать тебе, что Безнадега – самый дерьмовый аттракцион Зандра? – негромко спросил комби, вилкой разламывая напополам последний кусочек пирога.

    – Я много слышал о том месте, куда собираюсь, – усмехнулся в ответ седой.

    В принципе можно было заканчивать: ритуальное предупреждение сделано, ответ получен. Однако странные обстоятельства заставили Визиря продолжить.

    – Не имеет значения, сколько аттракционов ты видел до сих пор: Безнадега не похожа ни на один. Ее построили обезумевшие от злобы и ненависти палачи. Там логово папаш, работорговцев, но убивать людей им нравится больше, чем торговать ими. Обитатели Безнадеги настолько плохи, что даже падальщики называют их подонками.

    – Мне туда надо, – коротко ответил Тредер.

    И по его тону стало понятно, что решение принято давно и никакая сила его не изменит.

    Комби кивнул, показывая, что понял и принял слова собеседника, доел последний кусочек пирога, отодвинул тарелку, вытер рот тыльной стороной ладони, указал на киберпротез собеседника и осведомился:

    – Сможешь идти по горам?

    – Да.

    – Устройство тебе плохо подходит.

    – Я к нему привык. – Седой погладил киберпротез. – Давно с ним хожу.

    – А твоя воспитанница горы потянет?

    – Да.

    – Точно?

    – Я знаю правила Зандра, – выдержав паузу, ответил мужчина. – Если она станет обузой, ты ее бросишь.

    Все верно – только так.

    Гарик снова кивнул и продолжил:

    – Ты понимаешь, что в Безнадеге тебя убьют?

    – Ты выжил, – ровно произнес Тредер. Он ждал этого вопроса.

    – В Безнадегу ходят только два комби, поэтому Шериф приказал нас не трогать. Мы ему нужны.

    – Скажешь за меня Шерифу, – хмыкнул седой. – И меня не убьют.

    Он не просто решил идти – он продумал маршрут до последнего шага. Он знал, кто и как ему поможет, кто проведет, кто поддержит. Он знал реалии Зандра так же хорошо, как Визирь, и оставалось выяснить, не забыл ли он о том, что в Зандре принято платить за услуги.

    – То есть я должен провести тебя с девчонкой до Безнадеги и обратно и сказать за тебя?

    – Все верно, – серьезно подтвердил Тредер.

    – И?

    – Двадцать радиотабл?

    Визирь вежливо улыбнулся.

    – За деньги ты не пойдешь, – понял седой.

    – Ты – первый в истории человек после меня и Пепе, который добровольно собрался в Безнадегу, – объяснил разведчик. – Ты просишь сказать за себя Шерифу, но не хочешь говорить, зачем собрался в этот проклятый аттракцион…

    – А ты спроси, – весело предложил Хаким.

    – А ты не скажешь.

    – Ты хорошо разбираешься в людях. – Седой рассмеялся.

    – Ты тоже, – в тон Тредеру ответил комби. – И потому наверняка подготовил достойную плату.

    Не просто достойную, а именно то, что могло заинтересовать именно Визиря.

    – Слышал о Зоне Вонючих Вихрей?

    – Разумеется, – со всем возможным спокойствием подтвердил Гарик, однако внутри у него все сжалось от предвкушения.

    – Сколько комби погибло, пытаясь ее описать?

    – Их смерть не доказана, – хрипло произнес разведчик. – Поэтому мы говорим «исчезли».

    – Семь, – ответил на свой вопрос Тредер. – Трое одиночек и две пары. – Пауза. – У меня есть атлас Двузубой Мэри. Как я понимаю, ей единственной удалось выйти из Вонючки.

    Этот атлас – если он действительно существует – стоил для Гарика десяти походов в Безнадегу.

    – Ты ее убил? – Голос разведчика предательски дрогнул.

    – Двузубая умерла своей смертью, клянусь, – твердо ответил седой. – Когда ее принесли, она была очень плоха. Я просто оставил себе ее атлас.

    – Ты мне его покажешь?

    – Разумеется.

    – А когда отдашь?

    – В Безнадеге.

    – Почему не на обратном пути? – удивился Визирь.

    – Я тебе верю.

    Его спутнице наскучила первая игра, и теперь она вязала узелки. Удивительно, как долго и разнообразно можно развлекаться, имея на руках одну-единственную ниточку.

    – Договорились… – Странный мужчина, странный контракт, хорошая цена – можно соглашаться. – Я должен уехать из Железной Девы до полуночи, так что в половине жду вас около багги.

    – Мы придем, – пообещал седой.

    – Только не берите много вещей.


    – Год выдался удачным, – без хвастовства, но веско, с достоинством произнес Визирь. – Я много заработал и хочу оставить часть средств тебе. – Он вытащил из рюкзака контейнер и положил его у левой руки женщины. – Здесь тысяча двести радиотабл.

    – Это очень много, – тихо заметила Лиза.

    – Уверен, ты сумеешь ими распорядиться, – рассмеялся комби.

    Они сидели в вип-кабинете заведения, однако ничего интимного или нежного в их позах пока не наблюдалось: Заводная съежилась в кресле, закуклилась, бросая на комби взгляды исподлобья; разведчик же сидел на диване, поднялся, передавая женщине контейнер, но не остался, хотя хотел, и вернулся на чуть продавленную подушку.

    – Меня наняли дойти до Безнадеги, – продолжил он, покусав губу. – Потом схожу в Дырки, хабар, если будет, отнесу в Борисполье… Оттуда, скорее всего, подамся в Белый Пустырь.

    – Зачем ты мне это рассказываешь? – с хорошо сыгранным безразличием осведомилась Заводная.

    – Затем, что из Пустыря я вернусь в Железную Деву, – ответил Гарик. – Мы дождемся рождения ребенка, после чего сделаем так, как ты захочешь: пойдем искать Нетронутые острова, или поселимся здесь, или уйдем в другую область Зандра…

    – Что ты сказал? – прищурилась Лиза. – О каком ребенке ты говоришь?

    – Среди моих устройств есть медицинский сканер, – улыбнулся комби.

    Женщина его не поддержала. Выдержала паузу, бездумно разглядывая набитый радиотаблами контейнер, после чего осведомилась:

    – С чего ты взял, что это твой ребенок?

    – Считай меня излишне самонадеянным.

    – Считаю.

    Он снова улыбнулся. И на этот раз был поддержан: Лиза ответила на его улыбку.

    По всей видимости, женщина готовилась к трудному разговору, и поведение комби стало для нее приятным сюрпризом. А его следующие слова – шоком.

    – Рядом с тобой я испытываю нормальные, настоящие чувства, не связанные с радостью от того, что выжил или кого-то убил. Рядом с тобой я становлюсь другим. И… И я хочу быть рядом с тобой. – Он помолчал. – Я хочу быть рядом с тобой, Лиза.

    – Признаешься мне в любви? – Заводная очень хотела, чтобы фраза прозвучала шуткой, но голос дрогнул, и Визирь понял, что она волнуется не меньше, чем он.

    – Да, Лиза, я признаюсь тебе в любви и прошу стать моей женой. – Он встал на колено и достал кольцо, которое утром купил у заезжего ювелира. – Прошу, – помолчал, нервно ожидая ответа, и, не выдержав, спросил: – Ты не ответишь?

    Прозвучало настолько трагично, что Заводная едва удержалась от смеха. Протянула руку, нежно провела пальцами по щеке своего мужчины и прошептала:

    – До полуночи еще три часа. – Он ждал. – Пойдем, отвечу…

    Целых три часа…

    * * *

    «Человек ли я?

    Парадокс заключается в том, что давным-давно, в прошлой, беззаботной жизни, когда я только становился комби и каждые два месяца ложился под нож хирурга, вставляя в себя все новые и новые протезы, я об этом не задумывался. Я становился сильнее и быстрее, лучше видел, лучше слышал и мог издалека проверить любой коктейль на составляющие. Я был молод. Я привык жить в цивилизованном мире, и его гибель стала для меня шоком. Не потому, что исчезло все, что было мне дорого, и погибло множество друзей. Не только поэтому. Ужас пришел, когда я осознал, как сильно комби зависимы от инструментов и вещей, как много нужно нам по сравнению с обычными людьми и насколько новый мир к нам жесток… Я видел умерших комби – они не сумели найти радиотаблу. Я видел взорвавшихся и сгоревших изнутри комби – пули разносили их микрогеры. Я видел оглохших и ослепших – навсегда, – потому что вовремя не нашлось нужных запчастей и цепи распались, а мой друг стал инвалидом из-за того, что у комби-мастера не отыскалось нужной отвертки.

    Отвертки, твою мать! Отвертки…

    Мастер не сумел влезть во внутренний киберпротез, и ногу Вига безвозвратно заклинило. А я смотрел на происходящее своими сверхмощными глазами и молился. Благодарил Бога за то, что преодолел Время Света без ранений; что не поленился когда-то и прошел курс комби-мастера; что всегда хранил дома два ремкомплекта и запас радиотабл. Я молился… Потому что я был тем комби-мастером и не смог ничего сделать. Потому что Виг теперь побирается в Биеве и ненавидит меня.

    Потому что…

    Я молился.

    А потом вдруг спросил себя: зачем Богу меня слушать? Ведь я для него не более чем машина. Он дал мне глаза – я поменял их на новые. Он дал мне уши – их постигла та же участь. А еще руки, ноги, часть мозга…

    Я больше не образ Его и не подобие. Я – кукла, которой нужен не священник, а механик.

    Мне стало страшно. Но я все равно молился…

    И молюсь до сих пор. Я не знаю, слышит ли Он меня или оставил, но это неважно, потому что я не оставлю Его. Буду идти за Ним, ползти, стоять поблизости… Пусть отвергнутый – все равно.

    Потому что только благодаря Богу я пока остаюсь человеком…»

    (Комментарии к вложениям Гарика Визиря.)


    – Откуда они здесь?

    – Не знаю!

    – Какой же ты, на хрен, комби?!

    – А-а…

    – Найди другого!

    – Идиот!

    – Кретин!

    – А-а…

    – Заткни ее!

    – Ей страшно!

    – Чтоб тебя на атомы разложило… – Визирь на мгновение высунулся из-за укрытия, которым служил большой камень, выстрелил и спрятался.

    – Как?

    – Надеюсь, он не успел.

    – Соборник?

    – А-а… – Теперь девчонка не визжала, как в самом начале перестрелки, а тихонько скулила, отчаянно напоминая перепуганного щенка. Она прислонилась к камню спиной, закрыла руками уши, растопырила локти и подвывала, заставляя Гарика морщиться и ругаться. – А-а…

    – Откуда здесь соборники?

    – Спроси у них.

    – А-а…

    – Пожалуйста, пусть она замолчит.

    – Ей страшно. – Седой вздохнул и провел рукой по волосам воспитанницы. – Извини.

    – Проклятье!

    Визирь был зол. Но одновременно испытывал стыд за то, что облажался. И прав Тредер: какой он, к чертовой матери, комби, раз умудрился вляпаться в примитивную засаду? Заболтался, отвлекся – старый Хаким оказался превосходным собеседником, – вот и прозевал движущийся навстречу «Выпекатель» адептов Собора Вселенского Огня. К счастью – и в этом Гарик окончательно убедился только что, – «Выпекатель» им встретился самодельный, в противном случае они бы уже жарились в походном Зиккурате Очищения под заунывное бормотание чокнутых фанатиков.

    – Это самопалы, – негромко произнес Визирь, набивая в рожок патроны.

    – Кто? – не понял Тредер.

    – Спятившие местные, – объяснил комби. – Прониклись идеями Собора, слепили на коленке очищающую машину и отправились в Рейд Огня. По велению души, так сказать…

    – Чего только не узнаешь… – Седой ругнулся.

    – У вас таких нет?

    – Не слышал.

    – Зандр велик.

    – Это верно.

    – А-а…

    Разведчик вложил последний патрон, вернул рожок на место, передернул затвор и продолжил:

    – Огнемет в их «Выпекателе» слабее, чем у настоящих соборников, но багги они подбили и нас выкурят.

    Мужчины не сговариваясь посмотрели на машину. Левое переднее колесо догорает шагах в десяти к северу, у камня, правое вообще неизвестно где. Плюс пулевые отверстия в силовом отсеке. Плюс отлетевший руль. И все эти плюсы дают один большой жирный минус: если стычка закончится удачно, дальше придется идти пешком.

    – Что будем делать? – негромко осведомился Хаким.

    И Надира, словно пожелав услышать ответ, принялась скулить тише.

    – У них не только огнемет слабый, – спокойно ответил комби, поглаживая автомат. – Они сами не вояки – просто спятившие фермеры. Ноль тактики, минимальный опыт.

    Убивать их – все равно что отстреливать кроликов, но выхода нет: они стали соборниками, а с соборниками договориться невозможно.

    – Их много.

    – А мы до сих пор живы.

    – И что это значит? – Тредер поднял брови.

    – Это значит, что они не умеют пользоваться преимуществом, – усмехнулся разведчик. – Сидят и не знают, что делать.

    «Выпекатель» тоже потерял ход: Гарик снес ему ведущее колесо из реактивного гранатомета, и теперь тяжеленная машина могла лишь крутиться на месте и безуспешно поливать укрывшихся за камнем путешественников из огнемета и пулемета. Один раз соборники попытались атаковать в лоб, но мужчины отбились: Тредер оказался таким же опытным и хладнокровным стрелком, как и Визирь.

    – Сиди тут и не давай этим кретинам уснуть, – велел Гарик, поднимаясь на ноги. – Я обойду их справа, вдоль скалы, и ударю в спину.

    – Рискованно.

    – Ты платишь мне за то, чтобы я провел тебя к Безнадеге. А сидя тут, мы до нее не доберемся.

    – Хорошо, что ты это понимаешь. – Хаким передернул затвор автомата. – Не облажайся.

    – Это все твое напутствие?

    – Я не целуюсь на прощание. Тем более с мужчинами.

    Проводив комби взглядом, Тредер вздохнул, некоторое время посидел молча, напряженно вслушиваясь в происходящее, а затем вдруг резко развернулся и дал короткую очередь по танку. Вскрик, предсмертный хрип, один соборник остался на камнях, двое других метнулись за броню. «Выпекатель» с шипением плюнул огнем.

    Надира вытерла сопли и стала подбрасывать белый камешек.

    – Он вернется, – пробормотал Хаким, поправляя киберпротез. – Он обязательно вернется…


    «Хрен тебе!»

    Фермеры оказались не такими уж кретинами, в какие их успел записать Гарик, и тоже направили отряд вдоль скалы. Но поскольку их было больше, то одинокий комби повстречал на узенькой дорожке целых трех врагов, к счастью, не особенно готовых к драке.

    «Уроды!»

    И совершенно точно: самопалы, что было отчетливо видно по грубым кожаным плащам с корявыми нашивками и кустарно изготовленным маскам истопников. Однако головы у всех троих обожжены, а красные линии на них нанесены в полном соответствии с каноном Собора.

    Адепты Вселенского Огня считали порождением Зверя всех переживших Время Света и уготовили им очищение: желательно – на костре, но можно и ножом, и топором, и пулей, потому что главное – убить. Подготовленные соборники в этом деле специалисты, с ними тяжело, а вот фермеры, как и предсказывал Визирь, вояками оказались безмозглыми. Первая их ошибка заключалась в том, что они набросились на комби скопом, увидели пробирающегося разведчика – и рванули, размахивая мачете и вопя от возбуждения. Во-вторых, они начисто позабыли о существовании огнестрельного оружия. В-третьих, не оценили противника…

    Визирь плавно ушел в сторону, сманеврировал, оказавшись сбоку и заставив фанатиков начать глупый поворот, на ходу извлек пистолет и выстрелил четыре раза. Стрелял наугад – времени было мало, – понадеявшись, что с такого расстояния не промахнется, но получилось плохо. Ближайший соборник получил две пули в грудь, споткнулся, рухнул на колени, а затем повалился на бок, пуская кровь из раны и рта. Второй боец принял следующий выстрел, но на нем оказалась защита. Соборник на мгновение замер, однако на ногах устоял, рванул вперед, добежав до комби как раз к четвертой пуле. Последний фермер вообще остался цел.

    «Черт!»

    Схватка перешла в рукопашную. Два мачете против одного ножа и крепких кибернетических протезов…


    – Проклятье! У них получилось! – Тредер вновь вернулся в укрытие, рывком сорвал опустошенный рожок, бросил его сидящей на земле Надире и вставил на место снаряженный. – Они починили машину!

    Оценив повреждения, фермеры поставили «Выпекатель» неповрежденным бортом к противнику и под прикрытием брони занялись ремонтом… Который только что завершился.

    – Боюсь, мы не удержимся…

    Танк, хоть и самодельный, нес на себе достаточно брони, чтобы не опасаться пуль; два оставшихся у путешественников гранатомета валялись в покореженном багги; бежать некуда – позади ровное, как извилины падальщиков, поле; и жить осталось ровно столько, сколько потребуется «Выпекателю», чтобы преодолеть разделяющие их полторы сотни метров…

    Или…

    Танк плюнул огнем, и Хаким понял, что все может закончиться значительно раньше.


    – Проклятье!

    Глубокий порез на шее, еще один – на предплечье; каждый вздох отдается болью в груди – один из фермеров ударил комби камнем и, возможно, сломал ребро; болит нога… Но все это ерунда по сравнению с тем, что «Выпекатель» пришел в движение.

    – Он едет! Чтоб его на атомы разложило! Он едет!

    Еще из укрытия Визирь понял, что спятившие работяги бронировали только борта трактора, и планировал закидать его сверху гранатами – помимо прочего, в боевом ранце ждали своего часа три «пышки» направленного действия, каждая из которых могла разнести недотанк самопальных соборников на составные части, но бросать их надо сверху! В незащищенную крышу! Только в этом случае…

    «Спокойно!»

    Двигался «Выпекатель» не быстро, останавливаясь, чтобы выпустить струю огня или дать пулеметную очередь, и пока оставался рядом со скалой, вполне доступный для атаки сверху.

    Дело оставалось за малым: пробежать по гребню и догнать проклятый танк до того, как он поджарит Хакима и его полоумную спутницу.

    Гарик выругался. Потом выругался еще раз. Потом достал «пышку», взвел ее и хромая побежал по узкому гребню скалы. Он обещал доставить клиента в Безнадегу, а сидя в укрытии, этого не сделаешь.


    – Дерьмо!

    Иначе не скажешь: укрылся ведь надежно, но тяжелая пулеметная пуля ударила в камень, срикошетила и на излете распорола Хакиму плечо. Грубо и жестоко.

    По руке потела кровь. Тредер сморщился, сделал пару шагов в сторону и крикнул:

    – Не удержимся!

    Он никогда не считался паникером, однако на этот раз имел все основания для страха: танк хоть и медленно, но приближается, сбить его нет никакой возможности, а умирать… умирать не хочется.

    – Надира!

    Девчонка больше не подвывает, сидит у камня, теребя в руках рюкзак, и смотрит на седого.

    – Надира…

    И в этот момент грохочет взрыв.

    Именно грохочет – потому что чудовищной силы, – и кажется даже, что огромный камень, за которым укрывались путешественники, подпрыгнул, на мгновение зависнув в воздухе.

    Бронированный трактор, который только что был пусть и ненастоящим, но все же «Выпекателем», разлетается на куски, и его обломки засыпают окрестности… Нет. Сначала гремят еще два взрыва: боекомплект и силовой блок, и уж затем летят обломки… Или куски железа появились раньше? Теперь не скажешь, потому что еще после первого взрыва Хаким и Надира благоразумно упали на землю, закрыли головы руками и пролежали так до тех пор, пока с неба не перестало сваливаться подброшенное в него железо.


    – Пулю поймал? – осведомился Визирь, разглядывая перевязывающего себя Хакима.

    – Ага.

    Несмотря на то что ему приходилось действовать одной рукой, Тредер накладывал повязку с необычайной ловкостью, что выдавало опытного медика.

    – Крови много потерял?

    – В тебя встроен медицинский сканер?

    – Да.

    – Посмотри, нет ли заражения.

    – Сейчас…

    Управление приборами Гарик вывел на защищенную панель в левом предплечье, из которой при необходимости появлялся сенсорный голографический монитор. Однако сейчас комби не стал возиться с его активизацией, а вывел информацию на искусственный глаз.

    – Пока все в порядке. Признаков заражения нет.

    – Вот и хорошо. – Седой закончил с перевязкой и прищурился на багги: – Мы крепко попали на время?

    – Не очень крепко, – не стал врать разведчик. – Через Рагульские Утесы проезда нет, нам все равно пришлось бы оставить машину километров через восемь.

    – А как обратно?

    – На своих двоих, – фыркнул Визирь. – Можно подумать, это мой первый багги.

    – То есть все в порядке?

    – Абсолютно, – подтвердил комби и замер, уставившись на девчонку: Надира отыскала в пыли и каменной крошке оторванную руку соборника и теперь сгибала и разгибала на ней пальцы, напевая что-то себе под нос.

    * * *

    «Прошло всего несколько месяцев после Времени Света… А может, несколько недель? А может, и вовсе считаные дни… В общем, едва пережив самую страшную в истории человечества катастрофу, мы принялись врать о своем прошлом. Все мы, без исключения: падлы и папаши, фермеры и егеря, торговцы, механики, бармены, проститутки, военные, калеки, нищие и баши – мы все рассказывали, что в прошлой, довоенной и счастливой жизни были миллионерами или аристократами, знаменитыми артистами или спортсменами, куртизанками, которых жаждали богатейшие шейхи, или бесстрашными капитанами космических яхт.

    В своих рассказах мы становились теми, кем грезили.

    Мы знали, что врем и что слушаем вранье, но продолжали рассказывать и даже верить в то, что слышим и говорим. Потому что с помощью лжи о прошлом мы хоть на время расставались с поганым настоящим…

    Ложь стала для нас обыденностью.

    В Зандре очень мало честности. Очень мало искренности.

    Впрочем… в Зандре много чего не хватает».

    (Комментарии к вложениям Гарика Визиря.)


    – Я до сих пор скучаю по мороженому, – произнес Хаким. Он не отрываясь смотрел на маленький костерок, а фразу сопроводил сентиментальной улыбкой. Как будто вспомнил нечто необыкновенно доброе, мягкое, согревающее даже сейчас, после кошмара Времени Света и всей грязи Зандра. – В некоторых городах его уже делают, но настоящего московского пломбира я, наверное, никогда не попробую. Боюсь, его секрет утерян.

    – Мы много чего потеряли, – заметил Визирь. И пыхнул трубкой.

    – По чему скучаешь ты?

    – По чистоте, – помедлив, ответил комби. – Я часто мыл руки, хотя бы раз в день принимал душ и до сих пор не привык к ощущению грязи. Не люблю его. Оно мне противно. Как запах давно немытого тела… Моего и… и всех вокруг. Я скучаю по чистоте.

    – А я принюхался, – хмыкнул Тредер.

    – Знаю.

    – Кажется, ты меня только что оскорбил.

    – Зандр грязен, – пожал плечами Визирь. – Вода сейчас – огромная ценность, поэтому Зандр грязен. И вонюч. Это надо просто принять.

    – Ты принял?

    – Да. Но я скучаю.

    Путешествие по Ругульским Утесам заняло двенадцать дней, и Гарик сказал, что получилось хорошо: не так быстро, как обычно, то есть в одиночку, но и не так медленно, как он ожидал, когда его спутниками стали пожилой мужчина и полусумасшедшая девушка. Двенадцать дней по ущельям, узеньким карнизам и перевалам, без тропинок и каких-либо опознавательных знаков на маршруте, руководствуясь лишь памятью и знаниями разведчика.

    Утесы были молодыми горами – их основная часть сформировалась во Время Света, в ходе мощных сдвигов, вызванных ударами тектонического оружия, и потому они не были достаточно изучены. Пройти через Рагульские можно было только пешком, что делало их надежным заслоном на пути отмороженных падальщиков Майдабрежья, что тянулось вдоль такого же юного, как Утесы, Зигенского моря. Тяжелейшая дорога не позволяла провести в Веселый Котел технику для серьезного наступления, и зарагульским падлам оставались лишь набеги, которые Баптист отбивал без особого труда.

    В конце двенадцатого дня утомительного путешествия они различили в поднявшемся ветре сильный привкус соли – даже Надира промычала что-то невнятное и потыкала пальцами в воздух, – море было совсем рядом. Хаким решил, что надо ускориться, однако Визирь, к его удивлению, приказал разбить лагерь.

    – Зачем нам лишняя ночевка в горах?

    – Во-первых, спускаться с Утесов – то еще удовольствие, и лучше это делать днем, – объяснил комби. – Во-вторых, к вечеру Шериф накачивается всякой дрянью, и разговаривать с ним бессмысленно: прикажет расстрелять, никто и слова не скажет. Лучше не рисковать.

    Спорить Тредер не стал.

    Они выбрали площадку, насобирали хвороста – сухие горные кусты неплохо горели, – запалили бездымный костерок, поужинали, а после, лениво глядя на догорающие ветки, завели неспешный разговор.

    – Можно вопрос?

    – Ты не устал спрашивать? – усмехнулся Гарик. – И что изменится, если я не дам разрешения?

    – Ничего не изменится, – с улыбкой подтвердил седой. – Все равно спрошу.

    – Вот видишь.

    – Я думал, тебя развлекают наши беседы.

    – Развлекают, – признал Визирь. – Я много времени провожу в одиночных походах и ценю хороший разговор.

    – Или ведешь его сам с собой.

    Комби понял, что имеет в виду Хаким:

    – Читал мои комментарии?

    – Как книгу, – с уважением ответил тот. – Ты прекрасно пишешь.

    – Образ жизни навевает. – Гарик решил, что еще одна трубка не помешает, набил ее, раскурил и осведомился: – Так о чем ты хотел спросить?

    Ожидал какую-нибудь пошлятину, а услышал неожиданное:

    – Почему ты ходишь только по аттракционам?

    – Не только, – после довольно длинной паузы ответил Гарик, ошарашенный слишком личным вопросом седого.

    – Ты редко появляешься в обычных поселениях.

    – А ты слишком много обо мне узнал, – пыхнул облаком дыма разведчик. – И мне это не нравится.

    – А мне предстояло преодолеть две с лишним тысячи километров, и потому я всерьез готовился к путешествию, – объяснил Тредер. – Я проложил маршрут, узнал людей, которые смогут помочь преодолеть его, изучил этих людей, чтобы понять, чем нужно платить. – Пауза. – Я не просто еду в Безнадегу – я хочу туда приехать. И я приеду. И поэтому мне пришлось много о тебе узнать, Визирь. Извини.

    Комби тоже помолчал, переваривая искренний ответ, а затем ответил так, как должно:

    – Наверное, на твоем месте я поступил бы так же.

    – Спасибо.

    – Не за что.

    – Извини, если мой вопрос тебя задел.

    – Твой вопрос логичен. – Визирь посмотрел на завороженно разглядывающую огонь Надиру и закончил: – Я отвечу.

    – Буду рад.

    – Но потом ты так же честно ответишь на мой вопрос.

    – Договорились, – кивнул седой. – Так почему ты ходишь только по аттракционам?

    – Они честные.

    – То есть? – Такого ответа Хаким явно не ожидал.

    Разведчик же, поняв, что разговор затевается долгий, привстал, подбросил в костер несколько веток, вернулся к своему спальнику и продолжил:

    – После войны в нас появилось очень много зла. Мы стараемся быть добрыми, но получается не у всех и не всегда. Жизнь жестока, и потому каждое поселение – закрытая крепость, в которой доверяют только своим. Люди делают вид, что хотят восстановить нормальное общество, но их законы и суды защищают только своих. Они запретили рабство, но платят батракам так мало, что те почти не отличаются от рабов. Они провозгласили, что выжившие люди – величайшая ценность, но отворачиваются, когда рядом с ними умирают с голода. И это только часть… Только часть лжи, которой пронизаны поселения.

    – И ты выбрал бандитов и мародеров? – криво усмехнулся Тредер.

    – Они не скрывают свою звериную суть, не прикидываются честными.

    – Я понимаю, о чем ты говоришь, и так же, как ты, не терплю лицемеров, – медленно произнес Хаким. – Но если все вокруг примут звериную мораль падальщиков, мы не выживем. Люди как общество, как цивилизация не выживут. Да, в нас много зла, но нужно стараться… стремиться к добру. Хотя бы для своих, но к добру.

    – Ты в это веришь? – тихо спросил комби. – Ты стремишься?

    Тредер тяжело вздохнул, на мгновение в его глазах мелькнуло пламя – не огонь, но пожар, – однако ответ дал искренний:

    – Я услышал эти слова давно и… Нет, не поверил. И… нет – не стремлюсь. Во мне много зла, выражаясь твоим языком… – Седой погладил киберпротез. – Но мне кажется, я должен об этом говорить, чтобы поверил хоть кто-то. А если не поверил, то, может быть, просто сделал в жизни один хороший поступок. Один. Может, мои честные слова подвигнут кого-то сделать хороший поступок… А если каждый из нас сделает в жизни хоть одно хорошее дело, количество добра увеличится, и мир… Вдруг мир улыбнется? Ведь мы и есть мир, и только мы сможем вновь научить его улыбаться.

    Тредер щурился на огонь и говорил проникновенно, от души, открывая то, что думал, во что верил. И Визирь вдруг подумал, что все понял:

    – Ты поэтому заботишься о девчонке? Это твой добрый поступок?

    – Это мой грех, – качнул головой Хаким. – Это зло, которое я несу людям.

    – Девчонка? – Комби дернул головой, обернулся и увидел, что Надира играет с горящими щепками. – Она – грех?

    – Это твой вопрос?

    – Нет.

    Хоть неожиданный ответ и разбудил интерес разведчика, Гарик решил потратить обещанный честный ответ на более важную тему. Решил спросить о том, что мучило его уже двенадцать дней:

    – Ты ведь дотовец, Тредер, не так ли?

    Седой не удивился. Усмехнулся, кивнул, но ответил не прямо, а вопросом:

    – Видел татуировку?

    Крест и два меча – символ Санитарного Спецназа генерала Дота – прятались в тепле левой подмышки Хакима. И там же – штрих-код с его личными данными.

    – Когда ты переодевал испорченную рубашку, я стоял далеко, и ты расслабился, забыл, что надо держаться ко мне правым бортом, забыл, что я – комби, – произнес разведчик. – Я поймал тату в имплант, приблизил, почистил и сильно удивился, поняв, кто ты.

    – Мы оба знаем, что дотовец не дошел бы до Безнадеги. – Тредер чуть пожал плечами: – Меня убил бы первый встреченный веном или папаша.

    – И ты прикинулся обычным фермером…

    – Авторитетный человек из Харыза был мне должен. Он представил меня врачом группе топтунов, которые как раз собирались идти через Перевалы Пятнадцати, и так началось мое путешествие.

    И в этом признании таился настолько глубокий смысл, что он не укладывался у комби в голове. Абсолютно не укладывался, потому что…

    Генерал-лейтенант медицинской службы Александр Александрович Дот сразу после Времени Света занялся своими прямыми обязанностями: оказанием помощи пострадавшим и пресечением распространения инфекций. Будучи человеком решительным и волевым, он ухитрился привлечь на свою сторону, а затем и полностью себе подчинить несколько военных частей, ставших впоследствии ядром знаменитого на весь Зандр Санитарного Спецназа – безжалостного и спасающего. Сначала только спасающего, но постепенно становящегося все более и более безжалостным, поскольку генерал пришел к выводу, что Время Света серьезно повредило человечество и требуется огромная работа по избавлению от последствий. Базовой территорией Спецназа стал Периметр Дота – минимально зараженная область, внутрь которой допускались только предельно чистые люди. Сами дотовцы вживляли себе дыхательные фильтры, не выходили из герметичных помещений без масок и защитных комбинезонов, с маниакальной тщательностью следили за пищей и водой. Результат был: среди них даже уродов рождалось мизерное количество, однако Визирь считал, что бегство от Зандра ничего не даст и глупо пытаться хранить чистоту человечества, когда сама планета пошла вразнос.

    На подобные заявления Дот обычно отвечал, что Земля сильна и рано или поздно рассеет ядовитые последствия Времени Света.

    – Тебе пришлось ампутировать фильтры, – произнес разведчик, намекая на то, что Хаким никогда не вернется к своим.

    – А еще – снять комбинезон и маску, – спокойно добавил седой, поглаживая слабую, поддерживаемую киберпротезом руку. – Вот уже несколько месяцев я дышу воздухом Зандра, пью воду Зандра и ем пищу Зандра.

    – Ты не вернешься за Периметр.

    – Больше никогда. Но Дот сказал, что он меня понимает.

    В его голосе не было сожаления, только легкая грусть человека, навсегда расставшегося с лучшими в жизни друзьями, которые любили его и которых любил он. Расстался, потому что не мог иначе.

    – Почему не удалил татуировку?

    – Гордость, – улыбнулся Тредер. – Я – дотовец. Я скрываюсь, но я не трус. Ты не первый, кто увидел мой знак, но ты останешься в живых.

    – Потому что я сильнее тебя?

    – Потому что ты не несешь для меня угрозы, – с прежним спокойствием объяснил седой. – Ты ничего мне не сделаешь, потому что не хочешь. Я тебя не пугаю, и я тебе интересен, в противном случае ты никогда не задал бы этот вопрос.

    Он действительно хорошо изучил тех, с кем собирался путешествовать по Зандру. Разобрался в характере, вычислил слабые места… Он был слишком умен даже для дотовца, и Гарик внезапно вспомнил древнее, почти забытое слово – «шахматы». Человек, сидящий по другую сторону костра, наверняка был мастером этой игры.

    «А девчонка?!»

    Быстрый взгляд влево, Надира отвернулась от огня и выкладывает на земле узор из разноцветных камешков, что собрала по дороге.

    Теперь, когда Хаким подтвердил, что является дотовцем, его спутница стала вызывать у разведчика совсем иные подозрения: она могла оказаться заражена недоступным для полевого сканера «спящим» вирусом, и, оказавшись в аттракционе…

    – Зачем ты идешь в Безнадегу? – хрипло спросил комби.

    – Неужели не догадался? – Показалось, что седой искренне расстроен.

    – Зачем?

    – Там живет человек, которого я ищу.

    – Твой друг?

    – Он поможет мне излечиться.

    И снова непонятно. С точки зрения встроенного в комби медицинского сканера Тредер был в полном порядке, слегка потрепан путешествием по Зандру, но в целом – абсолютно здоров. И какую же скрытую болезнь он собрался лечить в дикой Безнадеге, что с ней не справились лучшие спецы Дота? Ради чего Хаким оставил Периметр с его чистой пищей и чистой водой? Изменить, а если называть вещи своими именами – сломать себе жизнь? Ради чего?

    – В Безнадеге есть только фельдшер. Когда я прихожу, люди платят, чтобы я просветил их медицинским сканером.

    – Я не говорил, что тот человек – врач, – ровно произнес Тредер.

    – Ты сказал, что он тебя излечит.

    – Все верно… – Пауза. – Он поможет мне вылечить душу.

    – Хм-м… Я слышал о душе, – не стал скрывать Визирь. – Когда-то считалось, что эта бессмертная субстанция обитает внутри каждого из нас, но Время Света доказало ошибочность теории. Мы были слишком оптимистичны, считая, что душа есть у всех.

    – Ты говоришь так, словно читаешь мои мысли. – Седой помолчал. – Жрущие Дни?

    – Один раз, – через силу ответил комби. Он не любил вспоминать то время.

    – Я тоже, – кивнул Тредер.

    Мужчины помолчали, слушая треск горящих веток, а затем разведчик вернулся к интересующей его теме:

    – Прости мое тугодумие, но я так и не понял, зачем тебе в Безнадегу.

    – Сложи два и два, – предложил Хаким, и в следующее мгновение Гарик проклял свою глупость.

    Он догадался.

    Безнадега была крупнейшим центром работорговли в этом секторе Зандра, а дотовцы – чистые, прячущиеся внутри Периметра, сопротивляющиеся радиации и химии, в общем, сопротивляющиеся всем подаркам новой Земли дотовцы – были их излюбленной добычей. Дотовцы приносили папашам самую большую прибыль, и теперь…

    – Кого у тебя похитили?

    – Сына, – угрюмо ответил Тредер. – У меня была большая семья, а остался только он. Спасая его во Время Света, я творил вещи, которые… которые… В общем, я сам не думал, что способен на такие вещи. Но я их делал, и мне не стыдно. Я спас своего сына, и я… я его потерял.

    – Почему не организовал рейд?

    – Слишком далеко от Периметра, – машинально ответил Хаким. И тут же, опомнившись, попытался все исправить: – Какой рейд?

    – Ты не рядовой дотовец, – усмехнулся комби.

    И Тредер, помолчав, ответил правду:

    – Я занимал должность начальника карантинного управления Санитарного Спецназа. Это третье по значению подразделение штаба после оперативного и управления медицинской разведки. Я…

    Но Визирь не слушал:

    – Ты командовал карантинщиками Дота?

    – Да.

    Короткий ответ, и у ошеломленного разведчика отвалилась челюсть. Потому что перед ним сидел не человек, а легенда. Или воплощение всех страхов Зандра. Или спаситель Зандра, его хранитель… Не обычный служака, как думал разведчик, затевая разговор, а один из высших офицеров Спецназа.

    – Тебя называют…

    – …Белый Равнодушный, – закончил за Гарика седой. – Я знаю.

    Карантинщики Дота… Они приходили туда, где возникала опасность эпидемии, выставляли заслоны и открывали огонь без предупреждения. Внутрь входили только врачи, наружу выходили только после того, как начальник службы лично подтверждал, что Спецназ справился и болезнь ушла. Начальник – Белый, потому что всегда носил поверх комбинезона медицинский халат, Равнодушный, потому что на него не действовали уговоры и мольбы. Потому что он слушал плач, причитания и вопли, отворачивался и оставлял все как есть, держал заслон столько, сколько нужно, позволяя умирать тем, кого нельзя было спасти…

    Считалось, что он сделан из железа. На полном серьезе утверждали, что по утрам он пьет кровь зараженных детей. Его ненавидели те, чьи близкие сгинули за карантинными заслонами. И боготворили те, кого спасли его жестокость и равнодушие.

    Главный карантинщик Дота…

    Только вот звали его отнюдь не Хаким Тредер.

    – Ты знаешь, что твоим именем в Зандре детей пугают?

    – Это называется славой, – равнодушно отозвался Белый. И закончил: – Я знаю точно, что мой сын в Безнадеге. И завтра я его заберу.

    * * *

    «Я всегда боялся этого аттракциона. Его ауры. Даже его названия.

    Не опасался – боялся.

    Приходил снова и снова, работал на Шерифа и говорил с его падлами, делился с ними табаком, просвечивал медицинским сканером и брал у них пшики с синей розой. Мы давно знаем друг друга, но в Безнадеге это ничего не стоит, и если бы не Арсений, который надеялся, что я отыщу ему дорогу через Рагульские Утесы, падальщики убили бы меня давным-давно. Просто так. Потому что никто из них не способен одолеть меня один на один, и от того появилась ненависть.

    От слабости. От трусости. Чтобы разобрать на запчасти и продать другим комби.

    Просто чтобы убить.

    В Майдабрежье особые падальщики – злоба и жестокость возведены у них в культ. Здесь не прижились даже гладиаторские бои, любимое развлечение работорговцев Зандра, поскольку падлы предпочитали просто и без затей забивать беззащитных пленников до смерти. Под одобрительные вопли сородичей. Хохоча и гордясь собой. И им не надоедало, они готовы были повторять это развлечение снова и снова, без передышки…

    Но пугала меня не запредельная дикость зарагулян.

    Нет.

    В глубине души я боялся, что когда-нибудь все аттракционы Зандра станут такими же паскудными и грязными, как Безнадега. Ведь тупость заразна, в этом я неоднократно убеждался, наблюдая за превращением нормальных людей в угрюмых, уставших от всего работяг или служак, а жестокость завораживает. Жестокость дарит слабакам ощущение силы, упоительного могущества, пробуждает в слизняках мужественность. Жестокость бессмысленная, кровь ради крови, не имеющая ничего общего с холодной и расчетливой, нацеленной на спасение жизней жестокостью карантинных отрядов Дота.

    Я видел, как Арсений приучал пацанов к крови, как учил вспарывать животы, сжигать заживо, бить до смерти… Мужчин, женщин, детей – неважно кого и за что, главное, что на них указал Шериф. Я видел, как блестели от возбуждения его маленькие темные глазки и с какой радостью целовал он забрызганных кровью мальчиков в губы… Своих зверят, которые будут дикими даже по меркам Зандра.

    Я видел и боялся, что зло Безнадеги расползется и станет нормой.

    Я чувствовал ненависть и ненавидел в ответ. Ведь ненависть так же заразна, как и тупость, знаю на собственном опыте…

    Я хотел остановить эту заразу, но не мог и потому боялся.

    И Белый Равнодушный понял все, прочитав мои записи. Понял меня, ни разу не встретившись лично. Понял даже то, в чем я не признавался себе.

    Он действительно умел играть в шахматы…

    И в Железной Деве он искал именно меня, а не Пепе…»

    (Удаленные комментарии к вложениям Гарика Визиря.)


    Последний переход получился коротким – четыре часа, три с половиной из которых им пришлось аккуратно, поддерживая друг друга и периодически закрепляя страховочный трос, спускаться с Утесов. Не по отвесной стене, конечно, но по трудной дороге, которая прекрасно просматривалась и простреливалась с расположенного у подножия поста.

    – В шестнадцати километрах к северу есть пологая тропа, которую контролирует аттракцион Дарай, – рассказал комби во время одного из кратких привалов. – Но Арсений специально не хочет в него переселяться: опасается внезапной атаки. Ему спокойнее, когда спина прикрыта.

    – Почему мы не пошли по той дороге?

    – Чтобы не топать шестнадцать километров по Майдабрежью, – как маленькому, объяснил разведчик. – Слово Арсения крепкое, но оно не поможет, если мы наткнемся на спятивших или обкуренных падл.

    Они отправились в путь, едва проснувшись, на ходу прожевав концентраты и запив их водой. Минут через двадцать вышли к Верхнему балкону, постояли немного, очарованные величественной панорамой раскинувшегося под ногами моря, затем начали спуск и лишь через три с лишним часа достигли относительно пологого участка, который начинался нависающим над аттракционом Нижним балконом.

    – Безнадега во всей красе, – сообщил Гарик, раскуривая трубку. – Наслаждайтесь.

    – Она именно такая, какой я и представлял, – прищурился Равнодушный.

    – Маленькая?

    – Никакая. – Короткая пауза. – Безнадежная.

    До Времени Света аттракцион представлял собой скромных размеров поселок, архитектурно безликий и достаточно бедный. Историю его, как и настоящее название, никто не знал, и никто такой ерундой не интересовался, а известность он получил под другим именем… Под новым.

    В ходе тектонических катаклизмов поселок оказался на узкой полоске земли, которую впоследствии стали называть Майдабрежьем. К западу плита капитально просела, образовав Зигенское море, а путь на восток перекрыли Рагульские Утесы. Поселок потерял множество построек и почти всех жителей, однако сохранился и приглянулся облюбовавшим дикое побережье падальщикам и папашам. Первым свою резиденцию здесь создал печально знаменитый Бобо Лойский, которого даже свои за глаза называли не иначе как Тварью. Самой знаменитой акцией Бобо стала одновременная казнь трех тысяч последних местных, после чего на Майдабрежье остались исключительно падлы, которые поняли, что следующими станут они, и организовали переворот, вознеся на вершину власти Арсения Шерифа. С тех пор Майдабрежье обрело нынешний облик, а Безнадега стала его столицей.

    – Большой белый дом, что стоит на самом побережье, – это дворец Шерифа, построенный уже после Времени Света. К нему примыкает Арсенал и гараж с военной техникой.

    – Арсений никому не доверяет?

    – И правильно делает.

    – Согласен.

    Визирь помедлил, после чего продолжил:

    – Бараки с серыми крышами – казармы, в них живут рядовые падлы. Все остальные – в своих домах или квартирах. Местных тут нет, только падальщики и папаши. Плюс рабы, их загоны под соломенными крышами.

    – У них есть катера, – пробормотал Белый, разглядывая небольшой порт Безнадеги.

    – Катера, рыбачьи баркасы и несколько средних судов, – подтвердил комби. – На них Арсений ходит в набеги к побережью Куйской равнины, в устье Динара и на юг, в Пески-Пески.

    – Авиация?

    – Два вертолета огневой поддержки, но он их бережет как зеницу ока.

    – Где стоят?

    – Ангары левее порта.

    – Вижу…

    Вопросы Равнодушного и его пристальный интерес к планам Безнадеги плохо увязывались с рассказом о поиске ребенка. Сейчас Белый напоминал готовящего штурм военного, и Гарику в какой-то момент показалось, что он привел на Майдабрежье не двух странных путешественников, а не менее батальона отъявленных головорезов из Санитарного Спецназа.

    Вновь проснулись былые подозрения, а когда они возвращались, Визирь всегда смотрел на девчонку. Бросил взгляд и на этот раз – резкий, быстрый, от которого не укрыться, – но Надира таращилась на аттракцион с тем же безразличием, с каким только что смотрела на море.

    – Мы войдем в Безнадегу через двадцать минут, – сообщил разведчик, медленно отворачиваясь от девчонки. – Остановимся в таверне вдовы Кличко, после чего сразу же отправимся во дворец.

    – Ты уверен, что Арсений здесь? – Белый задал вопрос равнодушно, но комби понял, что для седого присутствие Шерифа имеет огромное значение.

    И на этот раз плюнул на подозрения. Точнее, перестал на них реагировать. Как бы их путешествие ни закончилось, скоро оно закончится.

    – Здесь, – почти сразу ответил Гарик. – Видишь над дворцом сине-желтую тряпку? Это его личный штандарт.


    «Мог ли я догадаться, что будет дальше?

    Наверное.

    Даже не так: я обязан был догадаться, поскольку получил все возможные подсказки.

    Назвавшись, дотовец бросил карты на стол, а расспросы на Нижнем балконе должны были рассеять последние сомнения, но я отказывался соображать.

    Потому что не хотел.

    Потому что в глубине души понял, для чего Белый Равнодушный шел на Майдабрежье, и жаждал увидеть, что он сделает с Безнадегой. Что уготовил человек, чьим именем пугают детей, месту, которое проклинают даже падлы. Что он сделает с уникальной мерзостью, претендующей на титул главной грязи Зандра.

    Я догадывался, что увижу невероятное.

    Я хотел, чтобы Безнадега исчезла…»

    (Удаленные комментарии к вложениям Гарика Визиря.)


    Тоненький, но от того невозможно пронзительный вой… Противный… Въедливый… Царапающий сердце даже Равнодушному…

    – Почему ему не заткнули рот?

    – Он приговорен.

    – А мы?

    – Мы должны видеть и слышать. В этом заключается воспитательный эффект. – Разведчик помолчал. – Если кто-нибудь из мальчиков Арсения проявит слабость, как ты сейчас, им заинтересуются. И возможно, он станет следующим. – Еще одна пауза. – Здесь выживают только те, кто ухмыляется.

    Окна комнаты, которую им определили в таверне, выходили на главную площадь аттракциона, на которой как раз проходила очередная экзекуция. Впрочем, комби объяснил, что «как раз» определение неверное: убивали на площади едва ли не постоянно. Конкретно сейчас приговоренного забивали розгами, обыкновенными гибкими прутиками: сменяя друг друга, палачи постепенно рассекали несчастному плоть, добираясь до кости. Не спеша. Со смаком. Смеялись, выпивали, меняли друг друга, предлагали принять участие всем прохожим, и мало кто отказывался.

    – Они больны, – мрачно сказал дотовец. – Их недуг – ненависть и жестокость – неизлечим.

    – Ты – Белый Равнодушный. Тебе приходилось отправлять на смерть тысячи людей.

    – Тысячи больных, – поправил Гарика седой.

    – Не только.

    На миг Визирю показалось, что дотовец его ударит. Но только на миг. Равнодушный понимал, что насилием лишь подтвердит заявление разведчика, и сдержанно, но с необычайным достоинством ответил:

    – Я горжусь тем, что делал, комби, и тем, что делает Санитарный Спецназ. Мы никогда и никому не отказываем в помощи. Мы приходим, лечим, теряем врачей… десятки докторов умерли, но не бросили пациентов… Мы спасаем. – Белый пронзительно посмотрел на разведчика. – Но мы не имеем права рисковать, и потому…

    – …за спинами врачей всегда стоишь ты, – закончил за него Гарик.

    – Да.

    Начальник Карантинного управления. Единственный, кроме генерала Дота, человек, имеющий право объявить о прекращении эпидемии. Ответственный за смерть такого количества людей, что Арсений Шериф, с его маниакальным зверством, выглядел на фоне Равнодушного жалким, недостойным упоминания любителем. Спасший такое количество людей, что ему следовало бы поставить памятник из чистого золота.

    – Извини меня, – неожиданно сказал Визирь.

    Однако ответ разведчику пришел не от дотовца.

    – Он давно перестал обижаться на подобные обвинения.

    Грудной, чуть хрипловатый и очень приятный женский голос.

    «Неужели?!»

    Гарик резко обернулся и замер, пораженный произошедшей с Надирой переменой: исчезла одутловатость, мышцы подтянулись, и лицо, только что «расфокусированное», вдруг задышало жизнью и энергией. Как будто бы из ничего появилась красивая линию губ, безвольный рот стал строгим, а взгляд – осмысленным, уверенным и слегка насмешливым.

    – Тебе нужно вколоть антидот. – Равнодушный бросил Визирю шприц и принялся снимать киберпротез. – Если хочешь жить, конечно.

    – Сначала ему нужно прийти в себя, – рассмеялась девушка, раскрывая рюкзак. – Кстати, меня зовут Кабира Мата.

    – Очень приятно, – протянул комби.

    – Мне тоже, красавчик.

    Белый протянул спутнице киберпротез, и Гарик понял две важные вещи. Первая: внешнее устройство в действительности принадлежит девушке, оно село на ее правую руку как влитое. Второе: протез нужен Кабире вовсе не потому, что она инвалид, а по той простой причине, что никто на свете, включая самых крепких воинов Цирка Уродов, не мог стрелять из «Толстого Мэга» без дополнительных приспособлений.

    А «Толстый Мэг» как раз явился из рюкзака.

    Человек, чьим именем пугали детей, привел в Безнадегу одного из тех, чьим именем пугали взрослых: перед ошарашенным Визирем стояла полностью экипированная убийца из синдиката «Анархия».


    «Белый не оставил мне выбора, но я не в обиде. Он не мог поступить иначе. Он слишком хорошо все продумал и слишком сильно желал достичь своей цели. Он извинился, объяснил свои мотивы и свой план, после чего отдал мне атлас Двузубой Мэри и все радиотаблы, что у него оставались. И снова извинился.

    За то, что мне придется рискнуть жизнью.

    Впрочем…

    Выбора, как я уже написал, у меня не было…»

    (Удаленные комментарии к вложениям Гарика Визиря.)


    – Если у меня не выгорит, Арсений тебя убьет, – негромко произнес Равнодушный. – Он не будет спрашивать, знал ты или нет. Просто убьет.

    – Я не мальчик, я все понимаю, – мрачно отозвался Визирь и кивнул стоящему у ворот дворца падальщику: – Привет, Ярось.

    – Снова притащился? – вместо ответа хмыкнул тот.

    – Мне у вас нравится.

    Несмотря на внутреннее напряжение, Гарику удавалось держать себя в руках и общаться с остановившим их бойцом предельно спокойно. Как обычно. Ничем не выдавая того, что они явились во дворец отнюдь не с добрыми намерениями.

    – Что за терпила с тобой?

    – Путешественник. Хочет к зигенам пробраться.

    – Ты еще скажи – турист, – заржал падла.

    Пришлось поддержать веселье.

    – Скажешь за него перед Арсением?

    – Ага, – подтвердил разведчик. – Как сегодня Шериф?

    – Пока добрый.

    Бритый наголо Ярось служил еще Бобо Лойскому, но вовремя переметнулся на сторону Шерифа и принял самое деятельное участие в поистине зверском устранении бывшего благодетеля. Арсения Ярось боялся до колик и старался выслужиться любым способом, заслужив славу самого подозрительного из сотников Безнадеги. Однако седой, облаченный в наглухо застегнутую рубашку армейского образца, штаны-карго и высокие ботинки, почему-то оставил Ярося равнодушным. Наверное, показался старым и безвредным.

    – Ты без оружия? – Падла испытующе посмотрел на разведчика.

    Вместо ответа комби поднял руки, позволяя тщательно себя ощупать, и выразительно посмотрел на Ярося, мол, что ж, я правил не знаю? Тот усмехнулся:

    – Проходите.

    И путешественники ступили в логово Шерифа.


    – Визирь с терпилой ушли?

    – Ага.

    – К Шерифу подались?

    – Ага.

    Двери в таверне были хлипкими, тонкими, к тому же плохо поставленными – со щелями, и потому Кабира слышала каждое произнесенное в коридоре слово в превосходном качестве.

    – Значит, надолго свалили… – Обладатель первого голоса, грубоватого, резкого, выдержал многозначительную паузу, но, поскольку никакой реакции на реплику не последовало, был вынужден уточнить: – У тебя ключ есть?

    – Ты девку, что ль, решил оприходовать? – удивился второй, сиплый.

    – Да. – Резкий шмыгнул носом. – Она клевая.

    – С придурью же.

    – Все бабы с придурью. А сумасшедшие смешные, я их после войны много пробовал… – Теперь резкий хмыкнул: – Жаль, сейчас передохли все… Открывай.

    Однако сиплый оказался трусоват. Несколько мгновений он переминался с ноги на ногу – Мата слышала его движения так, словно видела их, – после чего протянул:

    – А Шериф не взбесится?

    – Из-за чокнутой телки?

    – Шериф Визиря привечает.

    – А как Визирь узнает, что телку чпокнули? Она ему скажет? – Резкий хохотнул: – Она же с придурью! Молчит все время!

    – И то верно.

    Сиплый сдался, видимо, захотел попробовать необычного, того, что «давно передохло», поэтому в замке заскрежетало, дверь распахнулась, и падлы уверенно вошли в комнату. Сначала резкий, оказавшийся невысоким и очень плотным, почти квадратным, а за ним сиплый – длинный, плечистый… умерший первым: затаившаяся за дверью Мата вонзила ему в спину длинный нож, с хирургической точностью добравшись до сердца.

    – Что?

    Услышав предсмертный хрип приятеля, резкий начал разворачиваться, но не успел – падальщики хороши десятком на одного или забивая до смерти связанных рабов, а для подготовленного бойца они не страшнее грязи на ботинке.

    Пока резкий поворачивался, Мата успела извлечь клинок, оттолкнуть бездыханного сиплого в сторону, сделать шаг вперед, вонзить нож в горло падальщика и даже посторониться, не позволяя хлынувшей крови заляпать одежду.

    Затем Кабира прикрыла дверь, посмотрела на часы и недовольно нахмурилась: ей следовало выдвинуться на огневой рубеж еще тридцать секунд назад.


    Каждый владелец аттракциона в обязательном порядке имел дворец, на худой конец – замок или крепость, а в нем – украшенную награбленным комнату, гордо именуемую «тронным залом». У кого-то побольше, для двухсот, а то и трехсот верных соратников, у кого-то поменьше, на полсотни. У кого-то на поверхности, у кого-то в подземном бункере. С разрисованными стенами или грубой кирпичной кладкой, с окнами-бойницами или без них. Разные комнаты были объединены общей декорацией – подиумом с креслом, на котором обожали проводить время возомнившие себя королями главари падальщиков.

    В тронных залах они пировали, судили, встречали послов из соседних банд и униженных обитателей соседних поселений с дарами. Трон был главным символом их власти, им они гордились, за него держались, и многие, очень многие короли погибали на нем или совсем рядом, не в силах расстаться с ним даже перед смертью.

    – Визирь!

    – Шериф. – Гарик встал на одно колено, приложил правую руку к сердцу и склонил голову. Белый последовал его примеру.

    – Встань, добрый друг, и подойди.

    В отличие от Баптиста, который, случалось, разгуливал по Железной Деве в сопровождении лишь пары телохранителей, Арсения всегда охраняло не менее десятка падл, и приближаться к нему ближе чем на пять шагов запрещалось под страхом смерти.

    – Кого ты привел в мой дом?

    – Путешественника.

    – Ты за него скажешь?

    – Иначе я не рискнул бы входить с ним в твой аттракцион, Шериф.

    – Чем он готов выразить мне уважение?

    Подарки и подношения были обязательным элементом посещения аттракциона случайными людьми, и потому Равнодушный сделал шаг вперед.

    – Я – хороший врач, Шериф Арсений, и тем могу быть тебе полезен.

    – Ко мне обращаются на «вы», – строго заметил Шериф. Он не терпел панибратства.

    Визирь незаметно изменил стойку, распределив вес тела для того, чтобы не тратить потом лишние миллисекунды.

    – Когда ты узнаешь, кто я, Шериф Арсений, ты согласишься с тем, что я имею право на небольшое нарушение правил, – с прежней размеренностью произнес седой путешественник. – Моя слава опережает меня, и ты будешь удивлен.

    – Откуда же ты явился? – ухмыльнулся главный падальщик.

    – Из-за Периметра Дота.

    И неожиданное признание вызвало удивительную и абсолютно неестественную тишину. Осекся и прищурил маленькие глазки Арсений, замолчали, будучи в полной боевой готовности, его телохранители, ошарашенно притихла «публика». Как и прогнозировал седой, первое признание удивит падальщиков и даст ему время произнести главную речь.

    Громким голосом.

    Гордо.

    – Меня зовут Белый Равнодушный, – громыхнул он, глядя на врага в упор. – И ты, Шериф Арсений, должен меня помнить. Четыре года назад ты украл и убил моего сына. Когда же узнал, кого посмел тронуть, то сменил имя и сбежал сюда, на край Зандра, в надежде, что я тебя не достану. Но я здесь, Шериф Арсений, я пришел расплатиться.

    А в следующий миг на улице взорвалась первая пуля «Хиросима», выпущенная из револьвера «Толстый Мэг»…


    Когда речь заходит о страшных патронах анархистов, ключевым словом для определения их заряда является не «микроскопический», а «ядерный». И если вы это понимаете, вы не задаете глупых вопросов типа: «Какая сила разнесла на куски двухэтажный каменный дом?» или «Когда вернется улетевший к облакам тяжелый танк?». Вы знаете, из-за чего появляются воронки чудовищных размеров и почему панически мечущиеся падлы в буквальном смысле исчезают в пламени…

    Шесть взрывов – пауза, поскольку Кабире нужно вставить в каморы «Толстого» новые «Хиросимы», – и снова взрывы. Шесть. И снова пауза.

    И паника.

    И гибнущая Безнадега, исчезающая в пыли, дыму и разлетающихся обломках.

    Горящие и тонущие суда, плавящаяся техника, периодически фонтанирующая огнем взрывающихся боекомплектов, здания, рушащиеся и растворяющиеся в пыльных облаках, и трупы, трупы, трупы… И невозможность ответить, поскольку анархистка засела в господствующем над аттракционом Нижнем Балконе и уничтожила пост, позаботившись о том, чтобы до нее не смогли добраться.

    Безнадега умирала в огне, и только во дворец до сих пор не прилетело ни одной кошмарной пули.


    – Тебе нечего бояться! – Потрясающе громкий крик Белого перекрыл даже взрывы. И отсрочил автоматные очереди, которые должны были разорвать его и комби. – Мои друзья не станут стрелять в дворец.

    – Почему? – Надо отдать должное: Шериф, несмотря на грохот разлетающегося города, демонстрировал отменное хладнокровие.

    – Потому что их задача – уничтожить Безнадегу. А ты – мой. Тебя я убью лично.

    – Увернешься от автоматной очереди? – поднял брови Арсений.

    – Я слишком стар для этого.

    – Оружия у тебя нет, взрывчатки тоже: ни снаружи, ни внутри. – Шериф усмехнулся: – На входе во дворец стоит замаскированный сканер: мои люди просветили тебя, ты чист.

    – Зато в твоем аттракционе всегда было плохо с медицинским оборудованием. – Дотовец расстегнул рубашку. – Я уже убил тебя, Шериф Арсений. Ты уже труп.

    Кто-то закричал, кто-то выругался, кто-то пустил слезу или вздрогнул, но все, абсолютно все падальщики резко отшатнулись от открывшегося их взглядам ужаса: тело Равнодушного покрывали язвы, кровавые струпья и характерные фиолетовые пятна между ними – известные всему Зандру признаки воздействия вируса Айбац. Не просто быстрого, но смертельно быстрого.

    И это был самый опасный момент явления мстителей: одной случайной пули оказалось бы достаточно, чтобы в тронном зале началась дикая бойня… К счастью, шок помешал воякам открыть пальбу.

    – Я дам тебе шанс, мерзавец! – Белый открыл боковую панель комби и вытащил из нее горсть маленьких пластиковых доз. – Начинается игра «Доберись до антидота!».

    И спасительные шприцы полетели в толпу падальщиков.


    Тридцать шесть выстрелов.

    Пять пауз на перезарядку. Тридцать пустых гильз на камнях Нижнего Балкона. Разогретый ствол «Мэга». Чудовищное месиво внизу. Раздробленный камень, горячее железо, кровь, мясо, стоны, повышенный уровень радиации. Воронки. Огонь. Смерть.

    Тридцать шесть патронов «Хиросима» превратили городок в…

    Ни во что не превратили, потому что городка больше не было. Безнадеги не стало, как и мечтал Визирь. Как хотел Белый Равнодушный. Как было приказано Мате. На месте Безнадеги плавились руины, над которыми высилось одно-единственное здание.

    Дворец.

    Кабира вытряхнула из камор гильзы, вставила на их место новые патроны, поднесла к глазу оптику револьвера и принялась терпеливо ждать сигнала.


    «Наверное, убили бы…

    Должны были убить.

    Если бы хоть кто-то из подлой своры Арсения, мальчик или покрытый шрамами ветеран, сохранил хоть каплю разума, он бы наверняка понял, что Белый врет, что не для того он шел в Безнадегу, чтобы разбрасываться дозами антидота, что им все равно не жить и надо прихватить с собой тех, кто принес гибель, но…

    На мое счастье, никто из падальщиков Майдабрежья умом не обладал. И все они превратились в беспощадных зверей, обуянных желанием спастись…»

    (Удаленные комментарии к вложениям Гарика Визиря.)


    Каждый против каждого.

    Удары и выстрелы, подножки, подсечки, бешеный рык…

    Визирь рывком уходит в сторону, выхватывает автомат у ближайшего падлы, ожидает схватки, но тому плевать – бросается на пол за вожделенной дозой, успевает коснуться ее пальцами и получает нож под ребра. Крик. Много криков, возни, смертей, и никто не обращает внимания на отскочившего к стене разведчика.

    Седой мастер игры в старинные шахматы вновь оказался прав, с доскональной точностью рассчитав поведение врагов.

    Кто-то успевает вколоть себе дозу – ему стреляют в голову. Потому что успел. Потому что ему повезло. Потому что тот, кто не успел, не собирается прощать счастливчику свою нерасторопность. Потому что в падлах Арсения есть только ненависть и злоба.

    – Сдохни, тварь!

    Шериф ухитряется сохранить хладнокровие. Он остался у трона, перед которым в жутком месиве грызут друг друга осатаневшие звери, а сейчас выхватывает пистолет и наводит его на Белого.

    Но Белый улыбается, потому что видит на шее Арсения первые фиолетовые пятна.

    Шериф стреляет и воет. Он все понимает и так прощается с жизнью.

    – Убейте комби! – Но приказ никто не слышит. – Убейте…

    Визирь ужом выскальзывает из тронного зала. Отталкивает фиолетового, зараженного Айбацем падальщика, затем еще одного, обожженного и скулящего от боли Ярося, вбежавшего во дворец с улицы, выскакивает во двор и на мгновение замирает.

    Знает, что нужно бежать со всех ног, но ничего не может поделать: останавливается, впечатлившись величественной картиной разрушения.

    Безнадега пала.

    Улицы, что вели к дворцу, площади, на которых лилась кровь, казармы, загоны, жилые дома – все обратилось в радиоактивный прах. Гарик не считал взрывы, но сразу понял, что Кабира выпустила по городку гораздо больше «Хиросим», чем требовало его простое уничтожение. Она в точности исполнила приказ Равнодушного – «расплавить в остекленевший песок», и теперь ей оставалось нанести на картину последний штрих.

    Комби снова открыл боковую пластину, вытащил дымовую капсулу, активизировал ее, подбросил в воздух и торопливо побежал прочь. Подальше от дворца. От облака ярко-оранжевого дыма. И от «Хиросим», что стали вонзаться в последнюю постройку Безнадеги, разнося на куски ее последних обитателей…

    * * *

    Закат сегодня был чарующе красив.

    Легкие облака позволили уходящему солнцу сполна наиграться красками, размазывая по небу все оттенки красного и оранжевого, вырезая кудрявые контуры и оттеняя целые области лазурной бесконечности. Море пребывало в важном спокойствии, обозначило горизонт ровной линией и не разбавляло спектакль ненужным волнением. Мягкие волны неспешно накатывали на гладкую гальку и тут же отступали… но не исчезали, а сменялись следующими, такими же спокойными ласковыми.

    Закат на море получился едва ли не идеальным и резко контрастировал с обезображенным, еще дымящимся берегом, но… но ни Кабира, ни Визирь назад не смотрели. Берег стал другим, они сделали его другим и больше им не интересовались. Безнадега, падальщики, смерть – все осталось в прошлом, растворилось в щелчках секундной стрелки и потеряло всякое значение.

    – Я читала твои комментарии и представляла тебя слабаком, – произнесла Мата, не отрывая взгляд от моря. – Слишком много рефлексии.

    – Я рефлексирую только на привалах.

    – Я заметила. – Анархистка чуть улыбнулась. – Ты оказался молодцом, красавчик, сумел меня удивить.

    – Ты тоже, – в тон девушке ответил Визирь. И тоже – продолжая любоваться закатом. – Как тебе пришло в голову прикинуться сумасшедшей?

    – Одинокая анархистка – легкая добыча. Нужна маскировка.

    – Она у тебя совершенна.

    – Я училась в театральной студии… Давно… До Времени Света.

    – Это многое объясняет.

    – Например?

    – Твою красоту.

    – Клеишь меня?

    – Нет. – Он принялся набивать «большую» трубку. – Теперь мне нравится быть однолюбом.

    – Встретил единственную?

    – Да.

    – Не потеряй.

    – Постараюсь.

    Они помолчали, наблюдая за безуспешными попытками солнца зацепиться за краешек неба, после чего выдохнувший порцию дыма Гарик тихо спросил:

    – Чем он тебе заплатил?

    – Спас мою семью, – пожала плечами Мата. – Я ушла в Синдикат еще до Времени Света, а когда оно стряслось, помчалась искать своих, мать и двух сестер. Три месяца пробиралась на родину через весь кошмар, что тогда творился, добралась и узнала, что в моем городе эпидемия чумы Олбрайт. Это была одна из первых вспышек, которую локализовали дотовцы… – Кабира грустно улыбнулась. – Я попыталась прорваться, но карантинщики меня взяли, хотели расстрелять, но он не позволил. Пришел, спросил: «Кто у тебя там?», я говорю: «Мать и сестры», он говорит: «Молись». И я две недели сидела в его штабе и молилась. А он ходил внутрь… Моих нашел, письмо им передал… Два раза после возвращения строил своих и читал имена врачей, которые не выйдут… А потом напивался. – Пауза. – Я видела, как он становится Белым. С каждым часом, с каждой минутой… До того как Дот его на карантин поставил, он ведь черным был как смоль. Молодым казался… А через год я его встретила случайно, а он совсем седой. И старый…

    – То есть он тебя спас? – переспросил Гарик, имея в виду, что Равнодушный не расстрелял попытавшуюся прорваться анархистку.

    – Он убедился, что мои родные чисты, и переправил их за Периметр. – Солнце скрылось, но тьма еще не накрыла берег, и повернувшийся Визирь видел выражение лица Кабиры – нежное, потому что говорила она о тех, кого любит. – У Дота жить тяжело, но лучше, чем в Зандре. Мать и сестры живы, у них есть крыша над головой и работа, у них есть будущее… Поэтому я считаю, что Белый их спас.

    – Жалеешь его?

    – Белому это не надо, – жестко ответила девушка. – Он выбрал путь и честно его прошел. – И сразу, четко показывая, что больше не хочет говорить о Равнодушном, поинтересовалась: – Выведешь меня в Полураспад?

    – В обход Железной Девы?

    – Да.

    – Выведу. – Он улыбнулся: – Будешь прикидываться моей сестрой?

    – В Полураспаде меня ждут друзья. – Она весело посмотрела на комби: – Если хочешь – пошли со мной. Нам бы пригодился опытный разведчик.

    – Клеишь меня?

    – Нет.

    – У меня дела в Железной.

    – Ну, как знаешь.

    Кабира вытащила из кармана плоскую фляжку, отвинтила пробку и, провозгласив: «За Равнодушного!» – сделала большой глоток. После чего передала фляжку Визирю. Тот кивком поддержал тост и тоже глотнул обжигающего крепкого.

    Тихие волны продолжали плавно набегать на камни.

    * * *

    «Иногда мне кажется, что я смотрю на все со стороны. Что жизнь проходит мимо, разыгрывая передо мной занятные и не очень картинки, а я могу в любой момент остановить просмотр…

    Или отмотать назад, повторяя то, что понравилось…

    Или вперед, избегая страшного или неинтересного…

    Или просто выйти из зала…

    Или проснуться…

    Иногда мне кажется, что окружающий меня ужас выдуман режиссерами и художниками, что страшное Время Света – всего лишь старт игры и теперь я бегаю внутри виртуальной реальности, набирая опыт и улучшая характеристики…

    Я колю себя иглой, ножом… Я кричу от боли, но не могу выйти из игры… И не просыпаюсь…

    И тогда, окровавленный, тяжело дышащий, я ненадолго понимаю, что Зандр – настоящий. Что мир – настоящий.

    И что Время Света стало нашим билетом в Технологичный Ад…»

    (Комментарии к вложениям Гарика Визиря.)

    Леонид Кудрявцев
    Один день фармера

    1.
    Утро. Стандартизированная гостиница.
    Баланс: 97 единиц

    Утро на дворе, сказал себе Иван Денисов, вставай, морда. На фарм пора. Дела тебе придется совершить мерзкие, но, если ими пренебречь, как собака подохнешь под забором.

    И просыпаться не хотелось. Он даже позволил себе немного полежать с закрытыми глазами, цепляясь за уходящий сон. А потом запах старой, горелой юп-изоляции и прогорклый аромат дешевого кофе его достали окончательно. Да к ним еще примешалась и легкая вонь дезинфицирующего раствора, используемого только в стандартизированных гостиницах.

    Он проснулся окончательно, открыл глаза и некоторое время рассматривал крышку стола, на котором, оказывается, вчера уснул.

    Жаль. Пусть кровать и узкая, не очень удобная, но деньги заплачены. Следовало отдохнуть на ней.

    Иван откинулся на спинку стула, покрутил головой, принялся массировать шею. Все тело ныло, словно он вчера хорошенько подрался.

    А вот надо было… Нет, сейчас это не имеет значения.

    Так, с шеей покончено. Теперь необходимо встать. И неважно, что покачнулся. Главное, ноги уже держат. Попытаемся достать кончиками пальцев до пола.

    Ну-ка, ну-ка…

    Он достал, выпрямился, еще раз и еще. Чувствуя, как тело вновь становится послушным, как в него возвращается сила, Денисов поднял руки над головой, выгнул спину, выпрямился, снова прогнулся. Теперь можно было заняться приседаниями. Он сделал их пару десятков. Потом настала очередь отжиманий. Иван сосчитал их. Получилось двадцать два раза.

    Все?

    Он плюхнулся обратно на стул и, массируя поочередно запястья, подумал, что по-настоящему заботиться о здоровье не получается. Качалка, бассейн – пока роскошь, область мечты. Питается он тоже неправильно. Не по карману даже профилактический визит к киберэскулапу. Если в ближайшее время не выделить на это средств, можно нарваться на крупные неприятности.

    Деньги.

    Иван знал, что на нем сейчас лежит всего лишь девяносто семь единиц. И поскольку их меньше ста, до завтра его счет не доживет. В полночь обнулится. По уму фармом следовало заняться еще вчера. А он что делал? Да, в общем, тоже не бил баклуши. Как с утра принялся настраивать невод, так до вечера с ним и провозился. А потом ничего не оставалось, как с головой нырнуть в «Яростных драконов» в надежде выбить-таки проклятую пиратскую реликвию. Ту самую, которая появляется в среднем раз в пять лет, кстати, зато ухвативший ее до конца жизни может палец о палец не бить и будет как сыр в масле кататься.

    «Яростные драконы» и невод, подумал Денисов. Вот то, на чем я строю свое будущее. Фарм – временно, лишь для поддержания штанов. За ним сплошное суровое настоящее.

    Невод…

    Он взглянул на коробочку персоналки и тут же отвел глаза в сторону.

    Не стоит суетиться под клиентом. Всему свое время. О другом следует подумать.

    Интересно, сколько тысяч раз он до этого просыпался в стандартизованных гостиницах? И не сосчитать. Между прочим, названы они так не случайно. Все созданы по единому образцу, похожи как капли воды. Настолько, что временами возникает иллюзия, будто гостиница на самом деле одна, перемещающаяся вслед за тобой.

    Разнообразие, подумал он, дорогое удовольствие. Миром правит стандарт, а индивидуальность уже давно стала роскошью. Если на нее нет денег, то изволь есть фастфуд, спать в одном и том же интерьере, удовольствуйся серой, как осеннее, промозглое утро, жизнью, которая закончится смертью в экономической больнице и похоронами, не блещущими оригинальностью.

    Не нравится? Твое право. Но учти, если попытаешься испить воды разнообразия без должного количества единиц в кармане, вкус ее тебе не понравится, поскольку хлебать придется из грязной лужи. Первая же ночевка не в гостинице мозги вправит быстро. Нарвешься на вольного ганкера или ватагу механизированных гопников – запомнишь надолго. Если ноги унесешь, конечно. А это еще надо суметь.

    И вообще, хватить тянуть время, пора за дело браться.

    Комната была крохотная. Для того чтобы привести себя в порядок, достаточно было лишь встать и шагнуть к туалетной стенке. Ткнув не глядя на один из покрывавших ее светочувствительных квадратиков и, конечно, по нему попав, ибо он находился точно в том месте, что и в любой другой стандартизированной гостинице, Денисов сунулся к выдвинувшемуся из стены тонкому, прозрачному умывальнику. Подставил ладони под струю воды, которая потекла из крохотного краника. А разовая зубная щетка, покрытая тоненьким слоем очищающей пасты, уже высунулась из стены в пределах досягаемости его правой руки. Если ее не взять, то ровно через две минуты она сползет по стене струйкой прозрачной жидкости, прямо до невидимого пока стока. Тот откроется лишь на время, достаточное для того, чтобы ее поглотить.

    Как обычно, паста была с привкусом черники. Через полгода, строго по графику, ее сменит гарантированно-настоящий-вызывающий-у-всех-восторг вкус малины.

    Орудуя зубной щеткой, Иван подумал, что некогда выбрал один из самых ненадежных способов заработка и все еще умудряется сводить концы с концами. Разве он не крут? Впрочем, а выбрал ли? На самом деле ему пришлось взяться за фарм, поскольку появилась программа, способная полностью заменить людей – диспетчеров авиалиний. И, оставшись без работы, он просто не смог найти своим способностям иного применения.

    Кстати, особой трагедии тут нет. Потерянная государственная пенсия? До нее еще надо дожить, а это удается не многим. Причем возможность вернуться на государственную службу у него есть. Низшую, плохо оплачиваемую, но – государственную. Вот только где гарантия, что и с этого места его не погонит очередная хитрая программа? А фармера уволить нельзя. Он работает только на себя. И не надо забывать о том, что однажды ему может улыбнуться удача. Невод или «Драконы» принесут большой, очень большой куш. И это, несомненно, случится. Можно назвать десятки счастливцев, сумевших ухватить удачу за хвост. А он чем хуже? И старость еще не маячит у него за плечами. Есть время и силы.

    Сполоснув рот, он кинул щетку на край ванной. Пока она растворялась, Иван разделся. Одежда канула в корзине для стирки, наполовину утопленной в стене. Стоило зарыть крышку, как она тут же затянулась непрозрачной пленкой и слегка завибрировала. Теперь оставалось лишь потянуть за торчащий уже рядом с ней край гигиенического полотенца. Сейчас можно было не торопиться, и он тщательно обтерся с ног до головы, причем два раза. Потом. с удовольствием ощущая во всем теле приятную чистоту, смял грязное полотенце в комок, бросил его к стене, в которую уже спряталась раковина. И тот, едва очутившись на полу, зашевелился, а потом медленно пополз к открывшемуся на уровне пола проему.

    Ну вот, подумал Иван, пора полюбопытствовать, время настало.

    Он вновь плюхнулся на стул, протянул было руку к лежавшей в центре стола коробочке персоналки, но так к ней и не прикоснулся. Причем дело было даже не в отсутствии решимости. Он не боялся. Просто вот так, разом, совершить такое важное дело казалось ему неправильным, не содержащим в себе должного почтения к госпоже удаче.

    Кажется, кто-то из его знакомых фармеров в подобной ситуации, прежде чем прикоснуться к персоналке, несколько раз проводил над ней рукой и говорил волшебные слова. Какие? Вот бы сейчас вспомнить… нет, невозможно. И вообще, бред все это, полный бред. Не надо ничего придумывать. А следует, немного помедлив, все-таки в нее заглянуть.

    Ну, светит ему сегодня или нет? Чет или нечет?

    Иван ухмыльнулся и покачал головой.

    Как ни крути, а проверять все равно придется.

    Он облокотился на край стола, замер на показавшихся ему очень долгими три вдоха и выдоха, а потом быстро, словно доставая горячий уголек из костра, схватил заветную коробочку. Выдвинув из ее корпуса экран, Денисов установил его размер на минимум и не без трепета взглянул на индикатор невода.

    Голяк полный. Воистину вернулся невод лишь с травою морскою.

    Вполголоса выругавшись, Иван бросил персоналку на стол. Откинулся на спинку стула и взглянул на потолок.

    Кстати, ничего необычного там не было. Белый потолок, без единой трещинки или паутинки, пустой, как… вот именно, пустой, как невод.

    Ну сколько это может продолжаться? Светит ли ему поднять хоть что-то стоящее? Может, он так и будет до самой старости тешить себя несбыточными иллюзиями? Кстати, старость без денег не просто неприятная, постыдная штука. Имя ей – вечные страдания.

    С другой стороны, какой смысл жаловаться и взывать к удаче? Волка ноги кормят. Охотиться надо, вот тогда и повезет.

    За стенкой, у соседа справа, взвыла сирена. Потом к ней добавились хриплая ругань, истошные вопли, хлопки выстрелов. Наверняка там кто-то азартно гамал. Значит, может себе позволить. Или не может, но все равно решил скормить любимой игрушке целый день. Пусть он будет фармером. Тогда одним соперником сегодня окажется меньше.

    Эта мысль показалась Ивану забавной.

    На самом деле конкуренты его интересовали не сильно. Пусть сначала попытаются за ним угнаться. А невод он закинет сегодня же вечером еще раз, обязательно закинет. Стоил он всех его сбережений за последний год и вернуть их просто обязан. С большой прибылью.

    Сейчас в старом Интернете один за другим открываются сектора, принадлежавшие некогда разорившимся, напрочь забытым компашкам и фирмочкам, торговавшим информацией. Они битком забиты ненужным хламом, частенько превращенным древними вирусами в мусор, но иногда там попадаются тексты книг, видео– и музыкальные файлы. В период беззакония они были выкуплены на веки вечные у авторов, считаются потерянными. Если на подобное сокровище вовремя наткнется сканирующая программа, способная определить, какой из открывшихся файлов содержит нечто ценное и тут же его застолбить, можно озолотиться.

    Невод уступает в скорости лишь программам тральщикам больших корпораций и при некотором везении нечто ценное обнаружить способен. В общем, осталось только подождать, проявить упорство, терпение. Потом, разбогатев, можно будет повысить уровень гражданства, найти неплохую работу, забыть навсегда о фарме.

    Не слишком ли он воспарил в мечтах? Еще немного, и можно не успеть на надземку.

    Заглянув в корзину для стирки, Иван вынул из нее уже чистую, сухую, отглаженную одежду. Оделся. Взмахнул рукой, и часть стены стала зеркальной. Внимательно изучив свое отражение, Денисов аккуратно расправил ворот модной, словно бы покрытой застывшей морской пеной рубахи, одернул куртку. Она сильно смахивала на такую, какие носят чиновники среднего уровня, и неспроста. Практика показывала, что собаки-моди на людей в такой одежде обращают внимания меньше.

    Прежде чем сунуть в карман персоналку, Иван машинально погасил висевшую над кроватью фотографию виртуальной жены. Все верно: уходя, убери за собой. А кстати, стоит ли сегодня вечером вновь помещать эту проекцию на стену? Денег с него возьмут немного, но все равно – возьмут.

    Денисов подумал, что никогда эту девушку во плоти не видел, ибо она живет на другой стороне земного шара. И все-таки женитьба, пусть даже виртуальная, делает его жизнь более осмысленной. Воспринимает ли виртуальная жена таким же образом? Кто знает? Главное, эта фотография уже стала для него чем-то вроде талисмана. Есть ощущение, что, пока ее проекция ночью светится над его кроватью, удача не отвернется. Значит, и думать не о чем.

    Теперь следовало заморить червячка.

    Прикосновение пальца к крохотному изображению бутерброда на стене – и из нее выдвинулся прозрачный поднос, на котором стоял стаканчик с суррогат-кофе и лежала свежая, покрытая аппетитной корочкой булочка. Спустя три минуты с завтраком было покончено. Как обычно, кофе оказался отвратительным, а булочка восхитительной.

    Больше никакой халявы от гостиницы ждать не следовало, а новый день обещал быть хлопотным, наполненным суетой. И Иван уже жил им. Гостиница теперь для него смахивала на старую, высохшую, царапающую тело змеиную кожу, из которой следовало немедленно выползти. Там, в мегаполисе, его ждал фарм, и он знал, носом чувствовал, сегодня все будет в лучше виде.

    – На волю, в пампасы, – бормотал Денисов, выходя в коридор. – И ранняя пташка больше клюет.

    Шагая к лифту, он вспомнил, как ему пришло в голову, что гостиница на самом деле одна, просто передвигается за ним попятам.

    Какой только бред не стучится в мозг спросонья?

    2.
    Утро. Надземка. Нулевая зона.
    Баланс: 52 единицы
    3.
    4.

    «Срочно! Закончилась конфузом акция борцов с бумажными книгами, задуманная ее организаторами как особо зверская. Два активиста общества ненавистников печатного слова нейтрализовали защитную систему одной из центральных книгарен и, ворвавшись в ее главный зал, попытались под угрозой оружия заставить находившегося там менеджера выдать все находящиеся у него бумажные книги. С собой у преступников была канистра с бензином. Изъяв около двух десятков еще не отправленных по адресам томиков, вандалы облили их бензином, причем сделали это так неаккуратно, что часть горючей жидкости попала им на одежду…»

    «Звезда гало-эстрады, ведущая шоу «А у нас во гламуре…», обладательница ника Пусся Левинска сообщила о перерыве в работе на два часа в связи с установкой в нее дополнительных плагинов. Это должно поднять уровень эротической привлекательности виртуального создания на новую…»

    «Состоялась рабочая встреча Главы государства Оил-Сливония К. Говоруна с вождем Второго Великого Курултая Д. Безымянным. Встреча получилась в высшей степени результативной. Обе высокие стороны обсудили возможную стратегию войны за пресную воду. В качестве противника в этот раз выбран…»

    «Судя по резюме, размещеному в Сети независимой группой «Горячие факты», сообщения которой, согласно шкале Йордана, оцениваются как очень достоверные, деревня Старая Шишиха внезапно утратила связь с внешним миром. Попросту – исчезла. Об этом сообщили местные налоговые органы, отправившись на поиски упомянутого населенного пункта три поисковые экспедиции. Все они закончились плачевно. Согласно распространившимся в том районе слухам, незадолго до исчезновения деревни Старая Шишиха живший в ней десятилетний мальчик выкопал на огороде неизвестно как попавший…»

    Ничего в этом мире не меняется, подумал Иван, закрыв окошко новостного отдела персоналки. Совсем ничего.

    Здесь был крутой поворот, и он придвинулся к окну. Прижавшись щекой к холодному стеклу, Денисов увидел передние вагончики, локомотив, из которого торчала огромная труба энергоулавливателя, делающая его похожим на старинный паровоз. А еще дальше была лента пути надземки, постепенно сужающаяся до толщины серебряной нитки, у самого горизонта сходящая на нет.

    Там, пока еще невидимая, лежала гигантская лепешка города. Как только она станет видна, можно начинать действовать. Хотя а почему не сейчас?

    Он окинул взглядом ближайшие сиденья и покачал головой.

    Ловить тут нечего. И дело даже не в том, что надземкой богачи не ездят. Птичка по зернышку клюет, а именно зернышек здесь много. Да вот взять хотя бы духи соседки, явно изготовленные с примесью иприта. Убивают наповал.

    Да и юнец, расположившийся напротив. У него на голове творится черт знает что. На парик не похоже. Значит, он на волосы себе что-то вылил. По виду – гудрон. При желании его за подобные фокусы можно раздеть до нитки. Не будь он беден словно церковная крыса. И можно поспорить, покинет надземку в первой зоне. Там подобные фокусы еще терпят. Игры всерьез начинаются со второго.

    Терпение и терпение. За дело браться рано, да и риск велик. Во внутренних кругах, попавшись на «присасывании», всего лишь теряешь деньги. В самом скверном случае тебя возьмут на заметку стражи порядка. После этого придется начинать искать новые способы заработка, но ты останешься жив и здоров. Здесь же, снаружи, попавшийся на попытке фарма в худшем варианте может получить в печень большой ржавый гвоздь, приберегаемый как раз для такого случая.

    Иван невольно поежился.

    Нет, работать еще рано. Да и впереди целый день. Прочь спешку. Сейчас можно только оглядеться по сторонам, слегка размяться. И это уже допустимо, это в пределах закона.

    Он отодвинулся от окна, выпрямился, медленно, с ленивой улыбкой на губах огляделся.

    Вот просто шея у него затекла, разминает он ее. Или даже захотелось посмотреть еще раз, в каком гадюшнике едет на работу. Ничего в этом преступного нет.

    Кстати, он самый и есть. Гадюшник. Жесткие из псевдодрева скамейки, стены, покрытые тусклой серой краской, грязные окошки, и на каждом обязательно небольшая трещина. Нулевой уровень. Все как положено.

    Фоном – вопли бродячего торговца.

    – А вот пампушки-лягушки, с пылу с жару! Кальмарики-кошмарики, пиво, соки! Натуральнее не бывает! Три штуки – скидка! Постоянным покупателям скидка! Тому, кто улыбнется, особая скидка!

    Разговоры, пересуды:

    – …застрели меня на месте, если они тотчас не выскочили на простор инфо-хляби, все как один. А там, знаешь ли, залубенеешь…

    – Самое лучшее место для сна. Я останавливаюсь уже второй месяц на ночевку. Стабильность, сам понимаешь, великая штука.

    – Но это же так несовременно! Стабильность… толку от нее. Человек приходит в мир нагим. Прогресс сделал возможным свести к минимуму количество необходимых ему вещей. Это правильное миропонимание. А вот шаг в сторону…

    – И говорят, рука у него оказалась разовой, не только все остальное. Разовый протез. Он и отказал, как положено, через минуту…

    – …кормятся. А ты стоишь и на это смотришь. И вид такой, словно они через тот провод сироп лопают…

    – Девушка, обменяемся мылом? У вас такой красивый интерфейс…

    – С котролером не поговоришь. Они тоже не лыком шиты, знаешь ли. Как спрыгнет с антерсолей, как понесется на роликах, да хвост трубой наперевес, как начнут котролировать – только держись…

    И снова надсадный, нутряной крик:

    – Пампушки-лягушки! Кальмарики-кошмарики!

    Как раз в этот момент кто-то открыл дверь в вагон и постукивание колес стало слышнее. Из тамбура пахнуло сигаретным дымом. Кстати, неплохие деньги по меркам второго уровня. Не говоря уже о третьем. Но опять-таки не здесь.

    А не настала ли пора напустить на соседей адвоката? Жаль, денег с них не взять. Или попробовать? Вдруг повезет? Чем черт не шутит, когда бог спит?

    Сунув руку в карман, Иван нажал на персоналке нужную кнопку и поинтересовался:

    – Адвокат, как обстановка?

    Ему даже не понадобилось это говорить вслух. Вживленный под кожу крошечный датчик уловил едва заметные сокращения гортани, возникшие при мысленном произнесении команды.

    – Работаю в штатном режиме.

    Голос у адвоката был звонким, жизнерадостным, как и положено в начале дня. Едва появится возможность заработать, он станет жестким, деловым. Это по замыслу создателей программы должно помогать сосредоточиться, поддерживать в рабочем тонусе. Еще через адвоката можно получать и отправлять файлы, не опасаясь подцепить очередную вырвавшуюся в сеть заразу. Он служит удостоверением личности, позволяет контролировать расходы и многое другое. Однако самое главное – он предупреждает, защищает, помогает планировать. Это жизненно необходимо.

    Прикрыв глаза, Денисов приказал:

    – Включи паутинное зрение.

    Персоналка переключилась на соответствующий режим работы, и перед его глазами возник прямоугольник виртуального экрана. Темноват он был для этого освещения.

    – Светлее на половину единицы, и настолько же увеличь прозрачность. Нет, даже не так, а в полтора раза.

    Адвокат внес необходимые изменения. Теперь картинка с экрана полностью совместилась с окружающим миром. Получилось как бы двухуровневое изображение. Чуть ближе – окошко в паутину, со стандартной заставкой – трехцветным логотипом, чуть дальше и менее реально – вагон, лица пассажиров.

    – Перейти в режим фарма? – предложил адвокат.

    – Рано, – ответил Иван – Мы пока лишь наблюдаем.

    – За нами – тоже. Слишком пристально, пытаясь получить не предназначенные для обнародования личные данные. Я бы даже назвал это нападением.

    Фигуру сидевшей напротив женщины очертил красный контур, и над ней возник ярлычок. Судя по надписи на нем, дама использовала старую версию бампопоиска.

    Не иначе, затарилась ею в магазине уцененки, подумал Иван. Лохушка. Не сладит она с моей защитой. А вот я могу сделать с ней что угодно. Только никакого нет резона ввязываться. Большой ли ей можно выставить штраф, если она не сумела причинить никакого вреда? И опять-таки на дворе пока еще нулевой уровень.

    – Атакуем? – спросил адвокат.

    – Не надо, – сказал Иван. – Просто блокируй ее попытки.

    – Она не прекращает.

    Денисов вздохнул:

    – Блокируй, блокируй.

    Он еще раз взглянул на излишне любопытную.

    Так и есть. Судя по всему, упорная бабенка. Из тех, что, получив по физиономии и упав, тотчас вновь поднимаются и идут дальше. Если ее в ближайшие год-два не слопают, может стать даже конкурентом. Впрочем, срок немалый. Пусть она для начала разберется, на кого можно нападать, а кто ей не по зубам.

    – А может, вдарим? – советовал адвокат. – Немного поправим счет. Десяток единиц тебе сейчас не помешают.

    – Не надо. Она может поднять скандал.

    – И нарвется по полной.

    – Да, нарвется, но скандал мне сейчас невыгоден.

    – Значит, и ей тоже. Не будет она его устраивать.

    – Она женщина, – объяснил Иван. – Будет, даже если потеряет больше. Женщины, когда мстят, категориями «выгодно-невыгодно» не думают. Они просто стараются нанести врагу как можно больший урон. Заруби себе на носу.

    – Занести это в базу модуляции поведения?

    Нет, это уже слишком. Точно слишком.

    – Не надо, – буркнул Иван. – И хватит пока об этом.

    – Как прикажешь, – сказал адвокат. – Что будешь дальше делать?

    – Думаю оглядеться.

    – Смотри.

    Виртуальная часть окружающего мира утратила глубину и стала плоской. Разворачиваясь на девяносто градусов, она показала вагон и сидевших в нем людей сверху, превратила их в схему. Сиденья и стены стали контурами, пассажиры обозначились значками, пронумерованными, снабженными ярлычками с информацией.

    Так привычнее, подумал Иван, просматривая данные соседей. И сразу видно, кого из них следует опасаться. С настойчивой дамочкой все понятно, но есть еще и не только она. А вон кто это сидит через два ряда, весь вроде бы безобидный? Да, типчик с почти отключенной персоналкой? Отключена ли она? Всего одна запущенная прога? Мелочь по нынешним временам. Меньше чем ничто. Это если не ведать, что она из себя представляет. А Иван знал. Нехорошая прога это была, здесь и сейчас. Взять ее надо на заметку.

    – Номер тринадцать, – сказал Денисов адвокату. – Предельная осторожность. У него защитник второй версии активирован. Прога не страшная, но при большой удаче и умении он отщипнет от нас пару десятков единиц. Вот это сейчас недопустимо. Они нужны, чтобы правильно начать фарм.

    – Пусть только рыпнется, я ему сразу по сопатке выдам.

    Иван невольно поморщился.

    Кажется, он слишком загнал в плюс уровень используемых адвокатом жаргонных словечек. Только с настройками сейчас возиться не следует. Плохая примета.

    Получается, подумал он, эту не тронь, с тем не связывайся, здесь не прикоснись. И вообще, следует прикинуться ветошью, постараться не отсвечивать. А все потому, что нет хотя бы минимального запаса финансов. Вчера надо было, вчера браться за дело… Ладно, что там еще есть примечательного?

    Нашлось, конечно.

    – Дай информацию о номере семнадцать, – через пару минут приказал Денисов.

    – Взломать?

    – Глубоко зарываться не надо. Дай пока самую поверхность.

    – Проще пареной репы.

    Ярлычок, прикрепленный к заинтересовавшему Ивана значку, стал увеличиваться в размерах. Вот на нем проступили строчки данных. Бегло прочитав их, Иван ненадолго задумался.

    А этой-то что надо? Еще одна любительница обогатиться за чужой счет? Не похожа вроде. Имеет работу. Официантка в одной из быстроперекусочных второго уровня. Не замужем, но есть дочка. Фанатка сериала «Кровь и розы пятого полицейского участка». Раз в год ездит на отдых в так называемую средневековую деревню. Между прочим, то еще местечко. Вес, рост, размер талии и бедер, согласно последнему медицинскому осмотру. А осмотр она проходила в «Олимп-эскулапе», и это ей влетело в копеечку. Хотя там лечение качественнее. Ради него можно и раскошелиться. Да и защита от взлома надежнее. С ходу не осилишь.

    Скрыто чем она все-таки болела. Это накопать можно, но не сейчас. Важнее узнать причину ее излишнего внимания. Любопытно.

    Увидев, как рядом с номером семнадцать возникло пурпурное, пульсирующее сердечко, Иван тихо хмыкнул.

    Тут все понятно, просто. Да и ответить можно не думая. Нет у него сейчас времени на любовные приключения, будь она даже писаная красавица. Вот потом…

    – Номер семнадцать, – приказал Иван. – Надо перенести данные в запоминалку. Ответишь ей песочными часами. И достаточно.

    – Сделано, – отрапортовал адвокат. – Правильное решение, могу добавить.

    – Вот как?

    – Работа может спасти тебя от банкротства, а не новая виртуальная жена.

    – А тебя? – спросил Иван. – Разве это тебя не касается?

    – Нет.

    – Если мой счет обнулится, то сегодня, в полночь, ты перестанешь существовать.

    – Не перестану. Изменюсь, утрачу какие-то данные, но не более. Я прога, ты разве забыл? Я не боюсь исчезнуть, я не испытываю эмоций.

    – Но ты знаешь о них?

    До Ивана донесся тихий смешок.

    – Мне известен такой символ. Он один из множества других, известных мне. Я не знаю, что ты считаешь жизнью, я всего лишь манипулирую известными мне символами.

    – Разве твои ответы не говорят о наличии у тебя сознания?

    – Нет.

    – Неужели?

    Новый смешок.

    – Всего лишь о том, что программировали меня не лохи. Они соображали будь здоров, знали, какими вопросами меня попытаются достать.

    – Ах вот как?

    – Сомневаешься?

    Денисов закусил губу.

    И сказать нечего. Все схвачено крепче бетона.

    – Ладно, – наконец промолвил он. – Живем дальше. Убери ее и покажи мне теперь…

    Он сделал паузу, выбирая.

    – Двадцать два, – подсказал адвокат. – Не нравится этот мне. Придраться не к чему, но подозрительный.

    – Чем?

    – Мужчина. Пятьдесят лет. Тихо сидит, словно мышь под веником, и ни с кем по Сети не общается. Причем долгое уже время. Не бывает так.

    Иван встрепенулся:

    – Да неужели?

    Если адвокат в недоумении, пора браться за дело самому. И действительно поинтересоваться номером двадцать два. Благо сидит он недалеко.

    Привстав, Денисов окинул взглядом человека, так обеспокоившего адвоката, облегченно вздохнул. Устраиваясь обратно на сиденье, он даже тихо хихикнул.

    Всего лишь консервик, не более. Любитель старины. Кем еще может оказаться читающий книгу на бумаге? И ведь достал где-то. Неужели купил? Стоят они дорого.

    – Все в порядке с ним, – сказал он адвокату.

    – Ну, раз ты сказал…

    – Так и есть. Погнали дальше.

    Еще одна любопытствующая дамочка, по виду активно молодящаяся. Эта старательно и методично исследовала подноготную соседей с помощью древнего аппарата. Самый дешевый стражник по сравнению с ним – чудо техники.

    Рабочий с элитных верфей, второго уровня, получающий настолько хорошо, что может позволить себе хотя и устаревшей версии, но настоящего адвоката. Тот ринулся было навстречу, словно справный цепной пес, но мгновенно, признав превосходящую силу, ушел в глухую оборону.

    Кто там следующий? Ага, еще один служащий. Работает в серьезном правительственном учреждении, на незначительной должности. Адвокат у него хороший, но настроен скверно. Явно приобретен из желания выделиться, показать пока не существующую крутизну. Нет, и этот неопасен.

    Между прочим, сетевой покой следующего охраняет редко встречающийся часовой. Он к тому же еще и странной модификации. Самоделка, купленная на одном из подпольных рынков? Почему тогда он ее не замаскировал? Денег не хватило? Или не боится стражей порядка? А может, это индивидуальная разработка? И если он так могуч, то почему словно простой смертный едет надземкой?

    Иван покачал головой.

    Явно эта тайна так и должна остаться неразгаданной. Если совать нос куда попало, его могут и прищемить. И вообще, пора двигаться дальше.

    Он потратил еще минут пятнадцать и внимательно просмотрел данные всех ехавших с ним в вагоне. Ничего необычного или угрожающего более не обнаружилось.

    Собака. Здоровенная псина, с короткой, лоснящейся шерстью, сильными лапами, тяжелой мордой. Она была невероятно реальной, живой. И Иван, увидев ее, вздрогнул. Ему показалось, что она действительно появилась в вагоне, вот сейчас бросится.

    Вот зверюга немного подняла голову, глянула ему прямо в глаза, раздвинула желтоватые клыки.

    Нет, не купишь, сказал себе Денисов, уже осознавший, что видит паутинное создание. Сделанное с большим мастерством, в реальном мире неопасное.

    – Адвокат, – чуть ли не в голос спросил Иван, – это что такое?

    – Проекция собаки? – откликнулся его защитник.

    – Да.

    – Угроз не обнаружено. Пришла от номера пятьдесят семь. Должна что-то обозначать.

    Иван взглянул на план вагона. Так и есть. Под данным номером значился типчик, владелец нестандартного часового.

    Собака выкатила длинный язык, часто задышала, завиляла хвостом. Вид у нее теперь был самый дружелюбный.

    Развлекается, прикинул Иван, делать ему нечего.

    – Вырубить псину? – спросил адвокат.

    – Саму возможность связи с ее владельцем. Сумеешь?

    – Это проще пареной репы. Если просто закрыться от него.

    – Так и сделай.

    Собака исчезла.

    Иван посмотрел в окно. За ним, как и положено, проносились многоквартирные башни с закрытыми нашлепками бронеставень окнами, забитые у-мобилями улицы, расписанные живыми красками коробки магазинов и заборы, заборы, заборы.

    А может, этот тип просто хотел пообщаться? Обычное, вполне безобидное желание.

    Он ухмыльнулся.

    Безобидное? В надземке? С незнакомым человеком? Нет, не надо ему подобного общения. Адвокат должен им заниматься. Жаль, не хватило денег на паладина, к примеру. Вот с ним можно никого не бояться и во второй, даже в третьей зоне.

    Вновь слегка привстав, Денисов окинул вагон взглядом.

    Можно было побитья об заклад, что почти все сидевшие вокруг перешли на паутинное зрение полностью. Расслабленные тела, пустые лица, незрячие глаза. Стандартный жутик с названием «мертвецы в надземке». Из картины выпадали только те, кому не хватило денег на чип управления голосом. У них безостановочно двигались кисти рук, пальцы били по невидимым клавиатурам. Впрочем, при желании образ можно найти и для них. Чем не гигантские пауки? А?

    Бояться нечего, сказал он себе, опускаясь обратно на сиденье. Все как обычно, все в ажуре.

    И тут адвокат сообщил:

    – До первой зоны осталось пятнадцать минут.

    Это означало, что скоро начнутся метаморфозы вагона. Окна, прямо на глазах, начнут очищаться от искусственной грязи, станут шире. Стены поменяют цвет с тусклого серого на жизнерадостный зеленый. Сиденья обрастут пористым, мягким покрытием. Сидеть станет удобнее. Потом, перед тем как они въедут во вторую зону, будет новая меатморфоза. А последняя – перед третьей. Не бесплатно, конечно.

    Вольготно откинувшись на спинку кресла, Иван подумал, что вполне мог бы доехать и стоя. Пусть только это позволит ему сохранить на счету хотя бы с десяток лишних единиц. Нужны они ему сейчас, очень нужны.

    5. День. Вокзал. Баланс: 17 единиц
    6.
    7.

    А вот на конечной станции его встретили собаки-моди. Иван видел их много раз, но все равно, выйдя из вагона, невольно вздрогнул. Так фантастически, нереально они выглядели в экзоскелетах, добавлявших собакам неуязвимости и силы. А еще на них были ошейники, широкие, массивные, в датчиках и защитных щипах. В верхней части головы торчали цилиндры еще двух датчиков, главных, походивших на рожки жирафа, округлые кончики которых горели красным, мертвенным цветом. Впрочем, главное было вовсе даже не это. Глаза – вот что удивляло без меры. Слишком много в них было ума и внимания, слишком они были разумными, оценивающими, но без грана человечности. Чужие, страшные глаза.

    Собак следовало бояться больше, чем людей. У них, в дополнение к уму и памяти, был еще и нюх. Они чуяли страх, они чуяли людей, которые вели себя необычно.

    – Здесь начинается третий уровень! – вещал голос из громкоговорителя. – Будьте внимательны, не создавайте проблем окружающим!

    Вот чего Ивану не хотелось, так это проблем. Ему сейчас нужно было немного денег, так, чтобы хватило на неделю относительно безбедной жизни. А там либо его невод наконец вернется с добычей, либо придется выходить еще раз на фарм, но будет это через целых семь дней. Вечность, если подумать.

    – Адвокат, максимально внимательный режим, – приказал Иван.

    – Сделано. Кстати, разумное решение. Все-таки третий уровень. Надо держать ухо востро.

    Ну да, надо.

    Продолжая шагать, старясь не выпасть из ритма двигающейся к эскалаторам толпы, Иван огляделся.

    Ничего на третьем уровне за прошедшую неделю не изменилось. Перрон, усеянный урнами, похожими на шляпки экзотических грибов, двигающаяся по нему толпа, целеустремленная, ведомая единой целью, чуть в стороне – стоящие неподвижно собаки. Их поводыри, стоявшие поодаль, внимательно за всем наблюдающие.

    И конечно, шеренги киосков-трансформеров, полыхающие рекламой, зазывающие и обещающие. Иван увидел, как один из них почти мгновенно съежился, стал у́же раза в два. Очевидно, владелец киоска решил уменьшить плату за аренду занимаемой площади. Причем освободившееся место тут же исчезло под мгновенно раздвинувшимся соседним киоском. Получалось, его владелец воспользовался ситуацией. Теперь он стал заметнее, значит, получит больше прибыли. Законы конкурентной борьбы в действии.

    Иван тихо хмыкнул и не удержался, взглянул вверх, туда, где вздымалась коробом крыша вокзала, усеянная смахивающими на соты блоками камер наблюдения. А еще выше, на горизонте, виднелись гигантские тела вип-домов, в которых соответственно жили вип-персоны. И вокзал оказывался словно бы взятым ими в кольцо, становился от этого меньше, несерьезнее, смахивал на кукольный домик, окруженный злыми великанами, готовящимися его растоптать.

    Денисов подумал, что в эти дома ему путь заказан. В них деление на уровни от четвертого по десятый включительно начиналось еще в лифте. Там его выведут на чистую воду мгновенно. Хотя соблазн велик. Если удастся, хапнуть сразу кучу денег и тут же сделать ноги. Хватит надолго.

    Нет, крупно рисковать он не будет. Главное – не переборщить в фарме, не дать жадности себя сожрать. Он это умеет, он помнит, что большие деньги можно хапнуть с помощью невода. На «драконов» тоже есть надежда. А здесь его девиз «Курочка по зернышку клюет». Вот и надо его придерживаться. Не забывая об экономии.

    Вон, впереди участок тротуара, на который стоит обратить внимание. Коварный он, хитрый. Вымощен плитами из настоящего, не искусственного, песчаника, да не сплошь, а в шахматном порядке. Не случайно, понятное дело. Так ни один инспектор не навесит на владельца тротуара повышенный налог за владение покрытием из натурального камня. А проходящие все равно нет-нет да наступят на ту или другую каменную плитку, теряя за раз по единичке.

    Небольшая потеря? Курочка по зернышку…

    Иван ухмыльнулся.

    Он почувствовал, как к нему почти мгновенно благодаря навыкам, отработанным за годы работы диспетчером, возращается умение владеть собой, умение четко просчитывать ситуацию.

    Все-таки, подумал он, бесполезных знаний не бывает. Все, чему ты учишься за жизнь, рано или поздно пригодится. Как вот сейчас, к примеру.

    Даже не задумываясь, не выпадая из ритма движения толпы, он прошел по коварному участку тротуара, не наступив ни на одну из «дорогих» плиток. И это ему доставило радость.

    Не попался? Хорошо. А теперь – работа. Фарм, ради которого он сюда и приехал.

    Кто это там идет впереди? Девушка в серебряных сапожках? И кажется, у нее резкие, сильные духи? Все, сантименты закончились. Милая, если пожелала пользоваться именно такими духами, будь готова за это расплачиваться. Звонкой монетой, звонкой монетой.

    Он чуть-чуть ускорил шаг. Совсем немного, так, чтобы адвокат девушки не смог его обвинить в предвзятости. Вот теперь, стоит ей слегка притормозить, как дело будет в шляпе. Притормозила. И оказалась на таком расстоянии, что адвокат посчитал нужным сработать, как косой отхватив от ее счета две единицы за нанесенный вред, понятное дело.

    Всего лишь две? Ничего, ничего. Курочка…

    И кто там шагает справа? Пузатый дяденька в шляпе-трансформере? Что, если он наступит на ногу? Вот тут можно неплохо заработать. Как это сделать? Да очень просто, если умеючи, конечно. Надо всего лишь чуть-чуть сбавить ход, в нужный момент словно бы споткнуться и…

    Стоп, рано еще. И не тот это объект, чтобы на нем применять такой серьезный прием. Пузатый дяденька, он не очень богатый, это сразу видно, даже без помощи адвоката. А фокус с ногой нельзя использовать чаще чем раз в день. Иначе на него обратят внимание контролеры. Если они за тебя возьмутся, небо с овчинку покажется. Всю подноготную вытащат на свет божий и сделают надлежащие выводы.

    И конечно, мысли эти были уже запоздалыми, поскольку его тело, еще до того, как появились объяснения, уже среагировало, уже чуть-чуть ускорило шаг, чтобы оказаться на безопасном расстоянии от пузана.

    Фарм. Умение отнять и уйти незамеченным. Оно дорогого стоит. Примерно так же, как и настоящий рецепт превращения свинца в золото, ибо стабильно кормит владеющего им. Если, конечно, не надумаешь сам себе стать злобным бакланом.

    Совесть? О да, эта надоедливая скотина у него есть. Только какое она имеет отношение к выживанию? Его маленькие кражи не имеют серьезных последствий. Никто из-за пары потерянных единиц в петлю не полезет. Более того, их исчезновения почти наверняка не заметят. Для тех, у кого он их забрал, это – мелочевка. Для него же в конечном итоге возможность выжить. А он желает лишь этого. Потом, когда его невод вытянет золотую рыбку, все изменится.

    И не от хорошей жизни он занялся фармом и, если отпадет нужда в деньгах, забудет о нем тотчас. Уверенность – сто процентов. Только пока с деньгами у него очень туго. И значит, нечего рыпаться.

    Он вдруг с беспощадной, законченной ясностью ощутил, как здесь, на третьем уровне, пахнет деньгами, пахнет возможностями, пахнет новой, более интересной жизнью. Несмотря на все меры защиты, возможности буквально на каждом шагу. Стоит только протянуть руку, стоит сообразить, что именно надо делать. Это возбуждало, словно акулу, почуявшую запах крови.

    Он слегка замедлил шаг, и это было не случайно. Ничего сейчас случайного с ним не могло происходить, какие бы мысли его ни одолевали.

    Женщина в почти прозрачном балахоне очень неумело попыталась пересечь ему дорогу. И конечно, она была в третьей зоне новенькой. И еще будет за это расплачиваться, либо долго, либо не очень, но будет. Вот так, как сейчас, например.

    Давай, сказал адвокат, все должно получиться. И Иван, не сбавляя шага, чуть сместился вправо, прочь от кромки тротуара. Женщина в балахоне отреагировала, но не так резво, как надлежало, и это обошлось ей в три единицы.

    Даже не проверяя, поскольку зарабатывал здесь уже не первый раз, Иван знал предлог, по которому его адвокат урвал компенсацию. «Она помешала моему клиенту преодолеть опасный кусок шоссе». И никакого вранья. Именно здесь две недели назад была настоящая авария, и даже с жертвами. В соответствии с законом это привело к наложению ярлыка «опасного» на кусок тротуара протяженностью в два длесятка метром сроком на месяц. Значит, его это место покормит еще раз или два. При удаче, конечно.

    Не тормози, скомандовал адвокат, все еще только начинается. Впереди опасный участок. Если ты здесь чуть-чуть не ускоришь шаг, почти наверняка нарвешься на «препятствие обусловленного временем продвижения». Соберись, тут надо держать ухо востро.

    Надо так надо, подумал Иван. Шагать быстрее? Да запросто. А насчет «держать ухо востро» предупреждать не надо. Он всегда начеку. Всегда готов прыгнуть и схватить. Работа такая.

    8.
    Обед. Кафе «Сухаревка».
    Баланс: 586 единиц
    9.
    10.

    Пахло свежей сдобой, недавно смолотым кофе, а у подавальщицы были длинные ноги и вполне ничего себе улыбка, не слишком испорченная жизнью на третьем уровне. Еще кафе под названием «Сухаревка» могло похвастать сносным уровнем личной безопасности. Именно поэтому Иван его и выбрал, решив слегка заморить червяка.

    Он сел за стоявший в самом углу свободный столик, устроился так, чтобы одновременно, не слишком упуская из виду входную дверь, иметь возможность поглядывать в широкое окно, на улицу, следить за происходящим на ней. Так, на всякий случай. Вдруг подвернется что-нибудь стоящее?

    Заглянув в карточку меню, напечатанного как в старину, на бумаге, что уже само по себе говорило об уровне заведения, Иван покачал головой.

    Влетит ему обед в копеечку. Вот только не избежать этого, не избежать. Дорого, конечно, но после такой работы нужно перекусить. На голодный желудок до вечера он не продержится. Слишком много энергии тратит.

    Подошла официантка, и, делая заказ, Иван опять подумал, что улыбка у нее действительно неплохая, искренняя. В глазах пока просматривается некоторая наивность, но только просматривается, не более. Как-то она до этого теплого, хлебного все-таки местечка добралась. Как? Случайно работу в третьем уровне не находят.

    Стол под его рукой слегка изогнулся, издал мурлыкающий звук, словно большая кошка, слегка вспучил крышку, так, что меню на нем шевельнулось, пододвинулось ближе к руке.

    Пора было в него заглянуть.

    Ему неожиданно показалось, что соседний столик стоит чуть-чуть ближе необходимого. И значит, сидящий за ним бодрый студентик, сын обеспеченных родителей, въехал в его личное пространство. Ясное дело, с нехорошими намереньями. И если так…

    Да нет же, его адвокат молчит. А значит, всего лишь показалось. Бывает после такой напряженной работы. Надо расслабиться хотя бы на полчаса, отдохнуть. Полюбоваться официанткой, может быть, даже помечтать о том, как с ней познакомиться, и даже не в виртуале.

    И как раз в этот момент проснулся адвокат, шепнул, что следует быть настороже. Есть к этому причина.

    Так и было.

    К его столику шел некто, и паутинное зрение очертило его золотистой рамкой. Это означало, что в кафе появился другой фармер. Вот сейчас следовало собраться максимально. А может, его адвокат ошибся? Да нет, все верно. По движениям, по выражению лица, по едва заметным приметам Иван видел – все верно. Ошибки нет.

    Интересно, что ему надо? Он тоже знал, кто сидит в кафе, у него тоже классный адвокат, настроенный, кроме всего прочего, на обнаружение конкурентов. И значит, незнакомый фармер сейчас получает от него предупреждение за предупреждением, но идет.

    Что ему надо? Поговорить захотелось?

    Не дойдя до него пары шагов, фармер сел за свободный столик. Точные, выверенные движения. На лице – легкая, благожелательная улыбка, но глаза – ничего не выражающие, словно оловянные пуговицы. Профи, работающий каждый день, и уже давно.

    В сторону Ивана он теперь не смотрел, делал вид, что не видит его вовсе. Как и положено. Впрочем, разговору это не помешает. И он состоится, вот только надо слегка выждать, для порядка сделать паузу.

    Денисов взглянул в окно. И как раз вовремя, чтобы увидеть, как какой-то тип кинулся к узкой, всего в два потока, полосе проезда автотранспорта. Вот он запрыгнул на широкую, отделяющую ее от тротуара полосу безопасности, вот сделал по ней пару шагов… И видно было, что ему страшно, очень страшно, но он шел по ней, упрямо сжав губы, слегка наклонившись вперед, словно против сильного ветра.

    Иван покачал головой.

    Деньги? Несомненно. Только их так не зарабатывают. У восседающих в изрыгающих выхлопные газы автомобилях все схвачено, будьте уверены. И даже если сунуть голову прямо в выхлопную трубу, ничего не заработаешь. Потеряешь – да. Богатые люди могут себе позволить и очень дорогих адвокатов. С ними не рискнет связываться ни один опытный фармер. А значит, это дилетант, решивший поправить свои финансовые дела и выбравший для этого самый безумный из возможных способов. Ну, он поправит – мало не покажется. Долго будет вспоминать.

    Адвокат спросил:

    – Будешь разговаривать сам или предоставишь это мне?

    Хороший вопрос.

    – Обычная процедура, – ответил Иван.

    – Я обсуждаю условия, а потом разговор ведешь ты?

    – Да, схема стандартная. Простые переговоры, обычная конвенция.

    Действительно, зачем оригинальничать?

    Наступила пауза, в течение которой адвокаты договаривались. Длилась она секунды полторы. Видимо, переговоры были очень жаркими и длительными.

    В течение этого времени Иван успел подумать, что большого страха он не чувствует. Готовность мгновенно отреагировать, если у него попытаются отжать единицы, – да. Не более. Конечно, если он понимает ситуацию правильно, если вдруг не объявится какой-то сюрприз.

    – Да, процедура стандартная, – подтвердил адвокат. – Конвенция о разделе сфер влияния.

    Значит, никаких сюрпризов. Это неплохо.

    Он искоса взглянул на фармера. А тот как раз в этот момент открыл меню и принялся его изучать.

    Что ж, прикрытие примитивное, но пока действенное.

    – Готов к разговору, – сообщил Иван своему адвокату.

    Еще небольшая пауза, и он услышал голос конкурента:

    – До вечера далеко, а мы явно сошлись в одном квадрате. Ты здесь проходом или намерен задержаться?

    Никаких эмоций. К чему они, если речь идет о деле?

    – Намерен.

    – Первый раз здесь? Могу что-нибудь подсказать.

    Иван едва заметно улыбнулся.

    Нет уж, в такие ловушки он давно перестал попадаться. После того как нарвался на пару советов, едва не приведших к банкротству.

    – Не первый, далеко не первый. А вот тебя я что-то не припомню. Издалека приехал?

    Губы неизвестного фармера изогнулись вверх, и он стал похож на живой смайлик. Почти идеальная окружность улыбки и пустые круглые глаза. Но все это лишь на мгновение, не больше. Потом конкурент опять уткнулся в меню.

    – Хорошо, – сказал он. – Я вижу, ты тоже парень не промах. Значит, конвенция. Как будем делиться? В какую сторону направишься?

    Тут и думать нечего. Туда, где его еще не было, где он не мелькнул перед следящими камерами.

    – Конвенция, – подтвердил Иван. – Пусть будет так.

    Его и в самом деле это устраивало. Учитывая, что он выходит на охоту в среднем раз в неделю, конкурент мог потребовать и большего. Например, оставить участок за ним полностью. А настоять на своем у того, кто выходит на промыслен каждый день, гораздо больше. К счастью, он появился здесь совсем недавно, не успел точно вычислить время его появления. Почему бы этим не воспользоваться?

    – Разграничивать будут адвокаты? – поинтересовался конкурент.

    Иван взглянул на его иконку. Судя по всему, адвокаты у них были одного уровня. Если так, то почему бы не перепоручить это им? Тем более что они же и будут следить за соблюдением конвенции.

    – Согласен. Это все?

    – Не совсем.

    – Вот как?

    – Есть еще одна новость, – сказал фармер. – Мутная новость, по чести говоря…

    – И все-таки ты ее решил передать?

    – Решил. Говорят, крысиный лев вернулся.

    Ну, это не новость.

    Иван не удержался, пожал плечами.

    За последний год он эту байку слышит чуть ли не каждый месяц, то в одном сете, то в другом. Интересно, зачем прибывший пытается ее ему скормить? Смысла в истории о муравьином льве нет никакого, ибо он фигура мифическая, уровня Деда Мороза. Только этот – Дед Мороз наоборот, поскольку не раздает подарки, а шерстит фармеров.

    – Я слышал, он сговорился с собаками. Вроде бы они его наняли извести всех фармеров в третьей зоне.

    Это действительно нечто новенькое, но все равно – свежо предание, да верится с трудом.

    – Понятно, – сказал Иван. – Приму к сведению. Еще что-то?

    – Говорят, через пару недель примут очередной закон защиты личности. Будто бы в нем будут учитывать даже недружелюбные взгляды. Не все, конечно, но самые сильные – точно. Для фарма откроются новые возможности.

    А вот это надо отследить, ибо похоже на правду. И значит, появятся новые способы фарма. Первые, кто их придумает, снимут всю сметану. Любопытно.

    Иван взглянул на улицу. Идиот, желавший подзаработать на автомобильных выхлопах, уже куда-то исчез, наверняка не без помощи стражей порядка. Логично. Этого следовало ожидать.

    Хотя сейчас и машин не было. Теперь по улице шла демонстрация анимешек. Они шествовали, казалось, нескончаемым потоком, в одинаковых платьицах, с одинаковыми, слепленными из живого воска лицами. Вот одна из них подняла руки вверх и опустила их с характерным «ня!». Остальные тотчас скопировали ее движение и тоже воскликнули «ня!».

    И наверняка у них можно ухватить десяток единиц, но как это сделать? А не зная брода, не суйся в воду. Пусть уж идут своей дорогой. Блаженные, бесполезные создания.

    – Чем-нибудь можешь со мной поделиться? – спрашивает конкурент.

    Он имел право на этот вопрос. При подобных встречах, если есть какая-то полезная информация, ее стоит сообщить. Для того чтобы в следующий раз получить от кого-то другого нечто важное.

    Иван задумался.

    Первая полученная информация не стоила ничего, а вот вторая была интересна. Получается, он все-таки чем-то должен отдариться. Но чем? Есть идея…

    Запросив у адвоката карту района с пометками о том, как она между ними была разделена, и, внимательно их изучив, он наконец сказал:

    – Возле магазина «Необходимое для дзомбинга», если идти со стороны светофора, на третьем шаге после крышки канализационного люка есть глухая зона. Видимо, сдохла целая группа датчиков. Возникла месяц назад. Сегодня я там уже был, и она все еще держится.

    Дальнейшее объяснять не следовало. Профи сообразит, как с пользой, немалой, использовать полученное. Можно не сомневаться.

    – Спасибо за ценный подарок, – прозвучало в ответ. – Значит, нашу договоренность ты нарушать не собираешься?

    – Жду тот тебя того же. – Иван слегка улыбнулся.

    – Я конвенций не нарушаю.

    Вот и замечательно, подумал Иван, нужные слова сказаны. И конечно, его адвокат их записал. Через некоторое время конкурент сообразит, что договорился с тем, кто работает не постоянно, и попытается пересмотреть конвенцию. Вот тут-то эти слова и пригодятся. Более того, они могут в споре двух адвокатов оказаться решающими, повернуть его в нужную сторону.

    А теперь не пора ли свернуть разговор? Самое время, честно говоря.

    – Удачного фарма, – сказал он.

    – Удачного фарма, – как эхо откликнулся конкурент.

    Он, кажется, тоже был доволен. Вероятно, думал, что провел разговор самым наилучшим образом.

    Иллюзии – штука весьма приятная. И недолговечная. Надо выпить еще чашечку кофе и уходить. Работа не ждет, и время не стоит на месте.

    Иван еще раз взглянул в окно и как раз успел увидеть хвост колонны анимешаек. Последняя шагавшая в ней вдруг повернулась к окну и, дважды взмахнув рукой, крикнула «ня!». Кажется, даже ему, персонально.

    Прекрасно, пусть будет так.

    – Ня, – прошептал Иван.

    Жизнь – неплохая штука.

    11. Вечер. Улица. Баланс: 1895 единиц
    12.
    13.

    Фарм в разгаре, могучий и уверенный. Такого у Ивана не было уже давно, и упускать его, конечно, не следовало ни в коем случае. Да он и не собирался, по правде говоря.

    Двигаясь по улице, делая вид, будто спешит по делам и от этого допускает мелкие бестактности, мелкие просчеты, оборачивающиеся в единицу-другую тому, мимо кого он проходил, Иван казался себе щукой, хищной, без устали отыскивающей и подхватывающей кусочки корма, рассыпанного кем-то очень небрежным. Он хватал, он кормился, зная, что чем больше сейчас заработает, тем дольше сможет не появляться на этих улицах, тем дольше не придется заниматься фармом. Бог даст, это вообще последний раз. Бог даст…

    На Малой Терабитной, как всегда, стояла с лозунгами группа людей. Адвокат аж рванул к ней, словно взявшая след хорошая ищейка.

    – Давай! – приказал ему Иван. – Проверь их.

    Азарт вот что им двигало, и твердая уверенность, что сегодня его день, сегодня он на коне. Никаких сомнений – день удач. А иначе как бы ему еще удалось снять бонусы с целой колонны каким-то мистическим образом заблудившихся очень наивных японских туристов, оснащенных устаревшими адвокатами? Или как еще можно объяснить компенсацию за запах пота, буквально упавшего ему в руки возле парфюмерного магазина? Именно – парфюмерного, что автоматом увеличило полученный бонус в десять раз, сделало его весомым и заметным. Ему после такого куша пришлось пройти улицы полторы, даже не делая попытки ничего хватануть. Слишком велика была опасность, что на него обратили внимание.

    Но нет, не обратили, никто не попытался его остановить. Адвокат не зашелся яростным гудением, предупреждая о близкой опасности. И значит, получилось, сошло с рук. А иначе и быть не могло, поскольку он все-таки профи. Впрочем, это было в далеком прошлом, почти целый час назад. И сейчас очень актуальна была та группа людей.

    Ну-ка, адвокат, можно ли тут заработать? Ищи, ищи, дорогой!

    Он даже слегка замедлил шаг, стараясь не выпасть из ритма толпы. Защитнику надо было дать время, хотя бы немного, для того чтобы его электронные мозги оценили правильно возможность последней на сегодня серии фарма. Конец – делу венец.

    Конец?

    Ему не понравилось это слово. Хотя бы потому, что время еще было, а удача сама валила в руки. И фарм следовало продолжить, до победного конца, до самой последней возможности.

    Вот только в глубине души он знал, чувствовал кожей, что на сегодня все закончено. Пора закругляться. Риск попасться слишком велик. А посему следует последний раз зачерпнуть полной ложкой, снять навар с этой толпы лохов и уйти к неводу и «драконам». Они ждут.

    Адвокат доложил, что все готово, предложил примерный маршрут.

    Для того чтобы снять как можно больше единиц, надо продвинуться сквозь толпу вон до той автоматической урны, возле нее повернуть на памятник невинно павшим от руки киллеров депутатам, сделать два-три шага, а потом уходить как можно быстрее. По пути, ясное дело, импровизируя.

    Ну и отлично.

    Он двинулся и прошел намеченным маршрутом, все четко, не упустив ни одной подвернувшейся возможности поживиться, а потом в нужном месте повернулся и стал выходить из группы.

    Несколько мешало то, что, как назло, все это время у него в голове вертелась сцена из какого-то старинного фильма о воришке, которому кореш дал столько денег, сколько требовалось для счастья, а тот тут же спалился, покусившись на грошовую сумочку какой-то гражданки. Иван справился, несмотря ни на что, сработал без сучка без задоринки, сделал последний шаг точно в намеченном месте, чувствуя, как сердце буквально заходится от страха, как по спине стекает тонкая струйка холодного пота, как вдруг предательски ослабли колени. Сделал.

    А потом пошел прочь, уходя от этих людей, даже не думая уже о прибавившихся единицах. Сейчас они не имели значения.

    Главным же было охватившее его ощущение, что он только что каким-то неведомым образом избавился от большой опасности, обманул ее, сохранил свою удачу. И желал он, честно говоря, сейчас только одного. Вернуться обратно в район экономических гостиниц, снять номер, ввалиться в него и, что-нибудь сожрав, отрубиться. Съесть нечто дешевое, жирное и много, много. Хотя можно обойтись и без этого, достаточно всего лишь упасть на кровать и уснуть, даже не раздеваясь.

    Завтра он займется всем, связанным с обеспеченным будущим, а сейчас лишь постель и покой.

    – Еще сто пятьдесят шесть единиц! – отрапортовал адвокат.

    И кажется, в его голосе даже послышалось довольство, хотя в реале, конечно, такого просто не могло быть.

    – Замечательно, – сказал Иван. – А теперь…

    – Метрах в двадцати справа есть очень перспективная группка школьников, – сообщил адвокат. – Заработать на них будет проще, чем облизать половник.

    Иван невольно хмыкнул.

    Школьники… Лакомый кусочек. Нет, умерла так умерла. Бог с ними. На сегодня все закончено.

    О чем он адвокату и сказал.

    – Ты уверен? – поинтересовался тот.

    – Да, – подвердил Иван, – хватит.

    Все, сегодня он более не фармер. Сейчас он уже обычный законопослушный гражданин. А откуда у него сегодня взялись деньги на счету? Ну, это уже его дело. Главное, налоги с них поступят куда нужно, точнее, уже поступили. Ах, не совсем его дело? Ну, хорошо, проверьте поступления и убедитесь, что они честно получены как компенсация за моральный и физический ущерб. Много компенсаций за один день? Вот такой он и есть, этот день. Не верите? Взгляните на его финансовые результаты за предыдущию неделю. Никаких поступлений, одни траты. Так что слово «фарм» к нему не применимо ни в коем случае. Ему всего лишь время от времени везет. Не верите? Ну, тогда докажите. Не получается? Значит, оставьте занятого человека в покое. Ему отдохнуть надо после нелегкого дня.

    Иван не удержался, тихо хмыкнул.

    Вот кому он все это объясняет? С кем ведет диалог, с кем спорит? Нет никакого смысла в подобных мысленных разборках. За дорогой надо смотреть. Того и гляди ошибется и потеряет несколько с таким трудом добытых единиц. Он еще не в гостинице, он еще не в безопасности.

    Последняя мысль заставила его очнуться, вынырнуть из сладкого марева, эйфории от того, что все получилось так лихо, от свалившейся на него удачи, ибо ее не было уже давно, так давно, что он даже стал сомневаться в ее существовании.

    А тело само подстроилось под ритм толпы, уже несло его к вокзалу надземки по узкой улочке, а точнее, узкому коридорчику, образованному стенами домов, отличному от тюремного лишь тем, что над головами у проходивших по нему было самое настоящее небо. Да еще, конечно, тем, что должен был вывести их не в камеру, а к вокзальной площади.

    Здесь не безопасно, вяло подумал Иван. Адреналин уже уходил, и теперь на него неодолимо накатывалась усталость, полусонное отупение. И явно стоило пойти к вокзалу другой, более широкой улицей, но не станешь же возвращаться назад?

    Он машинально оглянулся и увидел человека, идущего за ним с надлежащим интервалом, с подходящей скоростью. А за ним топал уже другой, тоже соблюдая отработанный адвокатом интервал, и еще…

    Толпа.

    Если сейчас повернуться и пойти ей навстречу, то кошелек его облегчится, причем на значительную сумму. Может быть, даже единиц на сто пятьдесят. А каждая из них досталась ему с таким трудом. И потом, до площади перед вокзалом осталось совсем немного. Три-четыре дома, не больше. А там – возможность маневра, там свобода. Так что можно не беспокоиться. Вот сейчас…

    Дальнейшее случилось очень быстро. Опоздал даже адвокат, отреагировал тогда, когда ничего изменить уже было нельзя. Как можно остановить падающий на тебя с крыши прозрачный пакет размером с кулак, наполненный чем-то мутным, маслянистым?

    Иван сделал что мог. Помня, что впереди и позади него люди, он шагнул в сторону. Именно поэтому пакет в него не попал. Ударившись о стену ближайшего дома, он разорвался на клочки. Основная масса его содержимого хлынула на тротуар, но одна струйка на одежду Денисову все-таки брызнула. Пахла она тошнотворно.

    14.
    Вечер. Станция надземки.
    Баланс: 242 единицы
    15.
    16.

    «Все сущее рано или поздно теряется, ибо нет ничего вечного в этом мире. Так устроено, и менять это не в наших силах».

    Изречение это слово за словом появлялась на спине паука уборщика вот уже пять минут, рядом с его ногой деловито полировавшего плитку пола. Очевидно, оно было закольцовано.

    Кому это было нужно? Или налицо обычный сбой программы? Ну, тогда почему никто его не устраняет?

    Иван откинулся на спинку скамьи и, задрав голову, взглянул на потолок.

    И опять ничего особенного там не было. Ровная, покрытая местами облупившейся побелкой поверхность. Еще на ней виднелась паутина, висевшая в углах, полосы ржавчины, кажется, оставшиеся от каких-то стальных конструкций, большие круги, нанесенные синей краской.

    Действительно, вид не очень приятный. Можно сказать, оскорбляющий глаз, так и намекающий на возможность иска. А толку-то, честно говоря? Слишком он далеко, этот потолок. С него даже самый лучший адвокат ничего не получит. Так зачем тогда стараться? То ли дело пол.

    Он посмотрел на все еще сосредоточенно трудившегося паучка, обнаружил, что изречение на его спине все то же. Ничего не изменилось. Значит, не сбой программы, его бы уже обнаружили. И ничего тут выцыганить не удастся. Да и адвокат сейчас занят по самые уши. Разгребает последствия катастрофы. Судя по затраченному времени, может и не разгрести.

    Вот гадство…

    Он поднял ладони к лицу и осторожно их понюхал.

    Ни-че-го. Никакого запаха. Словно его не было вовсе. Любопытно, куда же ухнули его денежки, кто их прикарманил? Ах, некто неизвестный? Бред. В наше время такого не бывает. И молчание адвоката говорит о том, что он с представителем этого неизвестного разбирается. Или с теми, кто отвечает за появление взрывающегося пакета, начиненного чем-то зловонным. Кто-то из них должен вернуть ему его деньги, и хорошо бы с некоторой добавкой.

    Нет, это даже не обсуждается. С некоторой добавкой – обязательно.

    Ивану вспомнилось, как он на подгибающихся от страха ногах шел целую вечность, шел к проклятой площади перед вокзалом, стараясь сохранять хоть какую-то дистанцию до тех, кто двигался спереди и сзади. Но толку с этого не было никакого. Слишком силен был запах. И все это время с его счета непрерывным ручейком уходили денежки. Остановить это было невозможно. А он, прекрасно понимая, что влип, влип по-крупному, молил бога только об одном. Чтобы его счет не опустошился до вокзала полностью, не иссяк, не был выпит адвокатами других людей. Если на нем не останется и единицы, то он потеряет право задействовать адвоката, потеряет возможность вернуть заработанное с таким трудом.

    Не будь его день таким удачным, так бы и получилось. И к бабушке не ходи, так бы вышло. Это даже не грабеж, это уничтожение. Полное, тотальное, причем без возможности кому-то пожаловаться.

    А может, байки о муравьином льве имеют под собой какую-то основу? Может, случившееся с ним является частью плана по уничтожению фармеров? Или это постарался тот, с кем он разговаривал сегодня в кафе? Раскусил его блеф и заказал уничтожение? Могут быть и еще варианты. Есть ли смысл их сейчас перебирать? Главное уже случилось. Его сделали, внаглую украли сегодняшнюю удачу.

    Паучок наконец-то прекратил полировать плитку, несколько мгновений постоял над ней неподвижно, а потом, тихонько зашипев, подкатил к ботинкам Ивана. Возле них он снова замер, видимо, что-то насчет них решая, простоял так несколько мгновений, а потом двинулся прочь. Далеко он не ушел. Буквально в шаге от скамейки, на которой сидел фармер, занялся очередной плиткой, стал доводить ее до совершенства.

    Ну и удачи ему в его нелегком труде. А также терпения.

    Иван заложил руки за голову и не удержался, тяжело вздохнул.

    Удача повернулась спиной? Не рано ли он отчаялся? И сколько раз перед этим ему случалось попадать в схожие, тяжелые обстоятельства? Потом, еще ничего не закончилось. И главное сейчас – адвокат, его действия в невидимой и неслышимой ему битве за деньги. Вот что определит его будущую жизнь, вот от чего она сейчас зависит. И если его адвокат проиграет…

    Ему мучительно захотелось закурить. В данный момент он жалел, что некогда решил для себя, что портить легкие дымом слишком накладно. Нет, кончено – накладно и даже очень, но вот сейчас ему очень пригодилась бы сигарета, пусть даже половинка, две затяжки, всего лишь одна, но основательная, так, чтобы до потрохов продрало. И где ее…

    – Если вы раздумываете над тем, куда поехать, то я с радостью вам помогу эту проблему решить.

    Еще один паук, побольше, явно поумнее, украшенный целым десятком рекламных надписей, объемных, очень красочных и все время меняющихся, зримо увеличивающих размеры его тела, окружающих его словно аура – только пожелай прочесть.

    Иван не хотел. Они ему были совершенно безразличны. Единственное, что его сейчас интересовало, – это действия адвоката. Судя по всему, схватку тот вел героическую.

    Паук что-то бубнил, какие-то слова, заложенные в него умными, все рассчитавшими людьми, но они до Ивана просто не доходили. Плевать ему сейчас было на рекламу. В гробу он ее видел, в белых тапочках. Гораздо важнее узнать, что там с его деньгами. Сколько из них вернут? Нет, даже не так. То, что вернут, это несомненно. Какова будет компенсация? Может быть, ее хватит надолго? На последнюю модель невода или более мощного адвоката?

    Или даже…

    А что именно? Что ему нужно от жизни? В разумных пределах, конечно, поскольку на миллионы такая компенсация вытянуть никак не может. И нечего мечтать, не вытянет. Хотя… Уж слишком крепким был запах. А если признать, что появление пакета, начиненного дурно пахнущей жидкостью, не случайность… и если того, кто это придумал, уже вычислили…

    Если? Какие могут быть «если»? Его уже точно вычислили. Современные стражи порядка не то что неумехи из прошлого. Им палец в рот не клади, они не только вооружены самой современной техникой, но еще и умеют ей пользоваться в совершенстве, и стоит им напасть на след, будь ты даже самим…

    Адвокат издал тихий шорох, и Денисов почувствовал, как спина у него враз покрылась испариной.

    – Могу огласить результат, – послышалось после небольшой паузы.

    – Давай! – рявкнул Иван. – Не трави душу!

    – В результате всестороннего разбирательства и после продолжительного просчета вариантов, сопровождавшихся поисками в базе уже зарегистрированных случаев…

    – Сколько? – не выдержал Иван. – Скажи – сколько?

    – Уточни вопрос.

    – Сумму. Можешь ты назвать сразу окончательную сумму?

    – Да, могу. Она составляет двести двадцать три единицы.

    Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Всего-навсего? Не густо, совсем не густо. Да нет, что-то тут неправильно.

    – Мало, – заявил Иван. – Так не бывает.

    – Сделал все возможное, – ответил адвокат. – Я же тебе говорю, что, внимательно исследуя прочие зарегистрированные случаи…

    – Это понятно, – перебил его Иван. – Скажи, в чем основная закавыка? Почему не получилось выбить основную компенсацию?

    – Не с кого ее было выбивать, – ответил адвокат. – Объект для предъявления претензий не обнаружен.

    Вот этого Иван понять никак не мог.

    – Почему? – спросил он. – Но ведь это невозможно. А как же следящие камеры, сверхчуткие датчики, все эти штуки для определения нанесенного ущерба? Хочешь сказать, так и не удалось определить, кто кинул этот пакет?

    – Нет.

    – Почему?

    – Тебе известен такой термин, как «информационный туман»?

    – Вроде бы слышал. Но эта штука встречается только в былинах, в рассказах, передающихся из уст в уста. На самом деле ее существование не доказано.

    – Между терминами «не доказано» и «не существует» – большая разница.

    – Так он все-таки был? Но почему…

    – Иногда, – перебил его адвокат. – Признать существование некоторых вещей очень трудно, почти невозможно. Особенно если кто-то этого очень не хочет… И хватит об этом. Более – ни слова. Подумай лучше о том, что будешь делать с оставшимися единицами.

    – Значит, ничем более ты мне помочь не сможешь? – спросил Иван.

    – Серией апелляций. Занимаюсь этим как раз сейчас и буду заниматься еще минут пять.

    – Таким образом…

    – Нет. Это не более чем пустые формальности. Они не дают ни единого, даже самого крошечного шанса. Лишь отсрочку по времени, на пять минут. В данный момент она уже стала меньше.

    Иван почесал в затылке.

    Что ж, если так… возможно, пришло время убраться в нору. Такой замечательный день завершился полным разгромом, тотальной неудачей.

    – Еще раз советую подумать о распределении оставшихся денег, – промолвил адвокат. – В двенадцать часов ночи со счета на мое содержание будет снята очередная сумма. Если на нем не окажется необходимого количества денег, мне придется отключиться.

    – Да хватит. Конечно, – пожал плечами Иван. – Даже тех жалких остатков, которые у меня сейчас есть, хватит по крайней мере до завтра.

    – О! – сказал адвокат. – Вижу, ты кое-что неправильно понял.

    – А именно? – спросил Иван и вздрогнул.

    – Сумма в двести двадцать три единицы не плюсуется к твоему счету, а вычитается из него, – сообщил адвокат. – Неизбежные издержки на ведение дела. И вычтут ее, когда будет отклонена последняя апелляция. Ровно через две минуты, по моим прикидкам. После этого у тебя на счету останется девятнадцать единиц. Как ты намерен ими распорядиться?

    17.
    Ночь. Вагон надземки.
    Баланс: 12 единиц
    18.
    19.

    Близкий вой сторожевых волков и мертвый, морозный воздух. Громкое щелканье взводимых затворов ручных камнеметов и треск факелов. А еще нереально высокое, чистое небо, давно сбежавшее из городов, снег и совсем рядом – берег реки.

    Лед на ней должен быть тонким, поскольку встала она совсем недавно. И есть искушение рвануть из колонны в сторону, перевалить снежный валик, прыгнуть вниз. А там – как Бог положит. Либо уйдешь в ледяную воду с головой, либо пробежишь по гладкой, скользкой поверхности, чувствуя, как она трещит и расходится за спиной, отрезая тебя от преследователей, пробежишь до соседнего берега. Ну а если к тому же промахнутся стрелки, если ни один из каменных кругляшей в тебя не попадет, то можно на день-два остаться в одиночестве, вновь познать роскошь свободы. Больше не удастся, больше никому не удавалось. И вообще, за свободу придется платить по весьма высокой ставке, но искушение велико. Вот только надо решиться. Либо сейчас, либо никогда…

    И тут до него из другого, более реального мира донесся голос адвоката:

    – Просыпайся, сейчас на сон время тратить не стоит.

    Этого оказалось достаточно. Иван очнулся, но глаза не открыл, продолжал сидеть, слегка покачиваясь в такт движению вагона монорельса. Где именно он находится, не стоило уточнять. И время… Голос адвоката означал, что двенадцать часов еще не наступило. Возможно, до границы, за которой он превратится в нищеброда, осталось лишь несколько минут.

    Однако адвокат у него еще есть. Может, стоит с ним поговорить? О чем именно? О пути к спасению? Три «ха-ха» – четыре раза. Если у тебя на счету чуть более десяти единиц, а на часах почти двенадцать, рыпаться не стоит. Все возможные песенки спеты. Осталось лишь сидеть с закрытыми глазами и думать о том, как можно восстановиться хотя бы до уровня сегодняшнего утра.

    Трудное, надо сказать, почти невозможное дело. Начинать придется в полном смысле с пустого места и в нулевой зоне. А там жизнь вовсе не сахар. И пока ты карабкаешься с уровня на уровень, пока обзаводишься необходимым оборудованием, много воды утечет. Хороший адвокат – штука дорогая, не говоря уже о неводе…

    Он вздохнул, поерзал по сиденью, стараясь сесть поудобнее, но глаза так и не открыл. Не хотелось. Вот не хотелось, и все. У него вообще было чувство, что гибнет не просто его образ жизни, рушится не только достигнутый им уровень, ему казалось, что в двенадцать часов сам он превратится в калеку. Адвокат и невод, а также еще несколько программ давно стали словно бы частями его тела. Кроме них существовало еще с десяток крохотных, но весьма полезных устройств, помогавших ему жить, создававших нечто похожее на комфорт, без которых теперь придется обходиться. К примеру, тот же определитель примесей в пище и воде. Если его не будет, значит, придется питаться, рискуя нарваться на некондицию. А она бывает разная. Запросто можно с непривычки и надуть лапы.

    – Ты проснулся? – спросил адвокат.

    – Да, – ответил Иван.

    – А почему сидишь с закрытыми глазами?

    – Вот нравится мне так… Хочешь, чтобы я увидел, как ты выключишься? Нуждаешься в свидетелях своей смерти? Кстати, что ты об этом думаешь? Воспринимаешь выключение как смерть, как конец всего для себя сущего?

    – Нет.

    – Отчего? Ах да, в твою программу не вложили само понятие загробной жизни.

    – Вложили. А ты сейчас пытаешься эмоционально на меня разрядиться. Никакого вреда мне это не принесет, но я бы советовал не тратить время зря.

    – Сколько его еще осталось? Когда ты отключишься, когда меня признают банкротом?

    – Через полчаса.

    – Неплохо, – не без сарказма сказал Иван. – У нас в запасе куча времени.

    – За это время можно сделать много. При удаче – пополнить свой счет настолько, что хватит на будущий день. А уж если ты перевалишь через двенадцать часов, не свалившись в минусовой счет, можно что-то придумать, как-то извернуться.

    И в словах этих была надежда. Вот только Денисов в нее уже не верил. Он знал, точно вызубрил как «Отче наш»: чудес в этой жизни не бывает. Вот не бывает, и все.

    – Что я слышу? – промолвил он. – Ты советуешь мне… Стоп, а не ты ли еще там, на вокзале, сообщил, что время уже упущено и теперь, стоит мне даже попытаться пофармить, стражи порядка будут тут как тут. Они, дескать, теперь станут за мной приглядывать. Не ты ли…

    – Да, я, и ты со мной согласился. Помнишь почему?

    – Потому что это верно, черт побери.

    – Было. А сейчас прошло надлежащее время. И я советую тебе чуть-чуть податься вправо, совсем чуть-чуть. И открой наконец глаза.

    – Не буду, – промолвил Иван. – Нет в этом смысла. А за соломинку хвататься…

    – Хватайся, я приказываю тебе! – гаркнул адвокат. – Двинься, козел, чуть-чуть вправо! Совсем чуть-чуть, говорю тебе.

    И это возымело действие, именно то, какое и должно было. Иван машинально подался в указанном направлении и вдруг услышал тихий щелчок. Тот самый, с легким, словно бы металлическим, эхом, который он не мог перепутать ни с каким другим.

    Этот щелчок, который он давно научился не замечать, сейчас прозвучал громче пушечного выстрела, ибо означал, что его счет увеличился на одну единицу. Всего лишь. Однако там, где снята одна единица, почти наверняка можно разжиться еще некоторым их количеством. И значит…

    Он открыл глаза.

    Пьяный. Одетый как офисный работник не менее чем четвертого уровня, возможно, нахлеставшийся в зюзю на какой-нибудь корпоративный вечеринке, которого судьба каким-то чудесным образом занесла в эту электричку и опустила на соседнее сиденье.

    – Что же ты раньше мне, сукин ты сын… – прошипел Иван. – Почему не сказал?

    – Потому что раньше он сидел в другой позе. А сейчас ее сменил, подвинулся ближе, и с него стало возможно кое-что снять. Скажи я тебе раньше, и ты, кинувшись в бой, мог попасться.

    – А сейчас можно?

    – Да. Только – осторожно, очень осторожно.

    – Насколько я еще могу к нему приблизиться?

    – Сантиметров на десять, но не больше. Поверни в его сторону голову и немного наклонись. Этого будет достаточно. Более всего с него можно снять за запах, так называемый выхлоп. Остальное – мелочевка, которая тоже сплюсуется, но всего не ухватишь.

    Это он, адвокат, верно сказал, подумал Иван, осторожно, по чуть-чуть придвигаясь к пьяному, всего не ухватишь. И значит, бить надо на главное. А времени осталось – всего ничего. И если набрать, если нафармить нужное количество единиц, до полуночи перевалить через сотню, да потом…

    Он придвигался, слушая ленивые щелчки, с которыми на его счет падали единицы, ощущая, как его все сильнее охватывает надежда на возможность вывернуться. Только бы до полуночи набрать нужное количество денег. Только бы пьяный не проснулся, не ушел, не сменил позу на менее выгодную.

    И адвокат был прав, что до нужного момента его не будил. А вот сейчас этот момент наступил, и тут главное – не сплоховать, нет у него на это такого права.

    А пьяный в это время безмятежно храпел и даже потихоньку пускал слюну, что Ивана, видавшего на нулевом уровне и не такое, совсем не беспокоило. И да, что там с его адвокатом?

    – Почему его не разбудит адвокат? – спросил он у своего защитника. – Он что, настолько сильно перебрал?

    – Похоже, этот идиот ему запретил любую деятельность. Видимо, мешал предупреждениями.

    Действительно, идиот. Подобный поступок равен попытке искупаться в реке, кишащей крокодилами. Впрочем, как раз на подобное пьяные и горазды.

    – Значит, он совсем без защиты? – уточнил Иван.

    – Мы в вагоне, – напомнил адвокат. – Здесь он под защитой стражей порядка. И это еще вторая зона.

    О да, так оно и было.

    – Много у него на счету?

    – Точно сказать не могу, но немало. Работает он в очень солидной фирме и не на низшей должности.

    – Надо же…

    Иван окинул пьяницу оценивающим взглядом.

    Да, одет тот был очень добротно. И значит, дело в шляпе. Лишь бы только…

    Как раз в этот момент пьяный и пошевелился. Храп его оборвался на бесконечно долгое мгновение, в течение которого Иван почувствовал, как у него в груди оборвалось и рухнуло куда-то вниз сердце, пьяный даже открыл глаза, но тут же вновь забылся, опять захрапел. А Иван, чувствуя себя человеком, чудом увернувшимся от мчащегося на него автомобиля, с трудом перевел дыхание.

    Мир несправедлив, думал он, и единственным благом, бескорыстным подарком, который ты от него получаешь, является самая жизнь. Все остальное зависит лишь от тебя, и ни на чью помощь рассчитывать не стоит. Только на свои силы и на собственную удачу. Если она повернется к тебе задом… Что ж, значит, так легли карты. Нечего жаловаться. Надо сжать зубы и идти дальше, не оглядываясь, не пытаясь переиграть уже сыгранную игру, ибо это бесполезно. Только время и силы зря потеряешь. Идти дальше… работать лапками, сбивать сметану. Рано или поздно под ними окажется твердь.

    А пока ее еще нет, пока ему остается лишь фарм. А значит, надо терпеть и еще раз терпеть. Слушать, как звякают падающие на его счет единицы, и воспринимать это мерзкое дыхание так, словно оно являлось амброзией, не смея даже поморщиться, дышать и радоваться своему невероятному везению, тому, что судьба дала еще один шанс, возможность остаться на плаву и вновь попытать удачу. После двенадцати часов. Когда начнется новый день.

    Андрей Балабуха
    Спасти Спасителя, или Евангелие от Измаила

    Нет ни одного доброго дела, которое осталось бы безнаказанным.

    Аноним
    I

    Зовите меня Измаил.

    Не ищите тут ни злокозненного плагиата, ни даже невинного подражания. В конце концов, как-то называться надо. А за последние три десятка лет я сменил столько имен, что и сам уже путаю, где, когда и как назывался. Да и что вам, как зовут меня сейчас? К тому же, когда и если вы будете это читать, меня, скорее всего, уже будут звать совсем иначе. Зато классическая фраза намертво застряла в извилинах – даже при моем, прямо скажем, не слишком гуманитарном образовании. Может, и не всяк ее помнит, но уж многие – точно. А имя? Что ж, не хуже других. И даже некоторая ирония в этом ощущается, особенно ежели учесть, кто рыщет по моим следам. А к иронии я питал слабость всегда. Ну да этого добра в моей истории на десятерых хватит.

    Началось все ровно тридцать три года назад. Кстати, как меня звали тогда, тоже не имеет значения. По крайней мере, для вас. Куда существеннее – чем я занимался. А ремесло у меня было преувлекательнейшее. Веселое ремесло. Но об этом чуть позже.

    Раз уж я с классики начал, к ней и вернемся. Кто из вас в детстве «Тома Сойера» не читал? Поднимите руку. Помните, там пассаж есть: всякий, мол, человек, а уж мальчишка особенно, рано или поздно испытывает непреодолимое желание искать спрятанные сокровища? Сдается мне, правды в этом куда больше, чем сам Марк Твен думал. Фокус только в одном. Пиратские сундуки искать да клады заговоренные или там испанские галеоны с золотишком мечтают-то многие, да решаются не все. Как говорится, много званых, но мало избранных. Да и галеоны с сундуками не на каждом шагу встречаются. А вот сокровищ – не перечесть. Руку протяни. Денежные мешки так рядами и стоят. Только убедить их надо, чтоб раскрылись. И к каждому свой подходец нужен. Тут универсального «Сезам, откройся!» в заводе нет. Каждый раз новое петушиное слово искать приходится. Оно-то и интересно.

    Чем я и занимался. Искал солидные деньги на серьезные дела. И, как правило, находил. Проще говоря, привлекал инвестиции. Да так, чтобы все были довольны и свой профит получили. Натурально, и я в том числе. Меня это с детства интересовало, как только прочитал про Джорджа Фрэнсиса Трейна и первую трансамериканскую железную дорогу. Оно ведь как получается? Какой-нибудь там звездолет придумать-сконструировать всякий дурак может. Если достаточно грамотный, конечно. И полететь к альфе Центавра, скажем, или, скажем, Тау-Кита. И тем имя свое обессмертить. А вот денежки-то на славную затею откуда возьмутся? Времена велосипедных мастерских – древняя легенда. Нынешним райтам даже не миллиарды нужны. Миллиард – это так, расхожая монета. А кто эти монетки найдет? Кто всю землю истопчет, отыскивая источники, что золотишком бьют? Проследит, куда от них ручейки текут, а потом сумеет все ручейки в нужное русло свести? Только тогда из русла этого звездолет-то и вынырнет. Так оно в наш век делается. И такими, как я.

    Правда, одного желания мало. Два университета понадобилось, две диссертации. Но к двадцати пяти я с этим управился. И не оттого, что вундеркиндом каким-нибудь был: просто, когда уж очень сильно хочется, так оно и получается. Ну а потом за дело взялся всерьез. И подхватило. И понесло. Это же вроде серфинга. Главное – нужную волну поймать, а потом на ней удержаться. И восемь лет удерживался. Пока однажды не ту волну оседлал.

    Тут-то моя история и начинается. Как сейчас помню, в Хельсинки это было. Есть там на Эспланаде заведеньице одно, где хорошее темное пиво подают. А я к нему, надо сказать, неравнодушен. Что и сгубило.

    Местечко я выбрал не на юру, не на проходе, а у стеночки. Время было не самое лучшее, народу много, а потому пришлось рукой махнуть, что за этим столиком один тип уже устроился. Ну сидит себе и сидит, пиво пьет, тоже темное, кстати. После третьей кружки разговорились потихоньку. Век себе не прощу. Вот сейчас я тут тоже пью пиво, текст этот набираючи, а в двух кварталах отсюда возносится в небеса башня вавилонская, скребонеб чертов, какие вы сейчас в каждой столице или там в любом мегалополисе увидите – взметнувшиеся плоскости, и под каждой надпись, чтобы хоть за милю, хоть за версту видно было, днем и ночью: «Айка-Матка ОЮ». И любой встречный-поперечный про эту компанию знает и кто и когда ее основал… А кто денежки на это добыл? Догадались? Правильно догадались.

    Не тот бы разговор на Эспланаде – и никто бы про эту «Айка-Матку» слыхом не слыхал. Не знаю, стало бы от этого лучше человечеству, нет ли, но уж мне-то точно имена менять да пластические операции делать не пришлось бы.

    Ну да ладно, туда, на Эспланаду, и вернемся. Собеседник мой забавным парнем оказался. Чистопородный финн из Нантали, решил он по молодости лет бизнесом заняться. Дело-то, конечно, благое, только выбрал он занятие самое неподходящее: удумал поставлять бульдозеры производства собственной маленькой фирмы в Конфедерацию. Да не куда-нибудь, а на самый что ни на есть Дальний Восток, в Православно-Коммунистическую республику Колыма. Я, признаться, так и не понял, с чего бы это. То ли ему в слове «Колыма» удвоенное «а» померещилось и решил он отыскивать там прародину всех финно-угров, то ли, что куда вероятнее, просто большими барышами кто-то поманил, но обернулось печально: отсидел мужик восемь лет в лагере как финский шпион. Причем бульдозеры его все это время исправно пахали. Что, кстати, говорит о качестве продукции. Отсидел, вернулся; фирма лопнула, денег нет. На пиво, правда, еще осталось. А еще осталась идея. Набрел он на эту идею с тоски в лагере. Я, конечно, не знаток ни российской истории, ни истории Конфедерации, но знаю: есть в этой стране такая традиция – великие открытия в тюрягах совершать; были там всякие кибальчичи, морозовы, а потом уже пошли целые шарашки, художественной литературой воспетые.

    – Что же, – спрашиваю, – за идея такая? Если вроде бульдозеров твоих, так смотри, как бы снова плохо не кончилось.

    Но ему после пятой кружки моя ирония побоку. А может, просто темперамент у него такой, финский.

    – Я-то скажу, я из этого тайны не делаю, только ты же все равно не поверишь.

    – Поверить я во что угодно могу. Покуда проверять не надо.

    – Понимаешь, – говорит он мне, хрустя соленой соломкой, как бульдог мозговой костью, – я там, пока в бараке нары грел, каждую ночь все думал: вот было бы здорово, не начни я с этими паскилайненами техникой своей торговать. Ведь можно ж было иначе. Были варианты. И знаешь, что самое смешное? Придумал.

    – Что?

    – Да я ж тебе говорю, не поверишь. Как в прошлое вернуться. И послать их с этим предложением туда, откуда не возвращаются. А еще лучше – где и не живут долго.

    – Хочешь сказать, машину времени придумал?

    – Называть по-разному можно. Но, в общем, да.

    – Так с чего ты решил, будто я тебе не поверю? Вот ты мне покажи, кто про сотовый телефон хоть за год до его появления написал? Не сыщешь. А про машину времени уже полтораста лет все кому не лень пишут. Значит, кто-то изобрести должен был. Почему не ты? Ну как? Еще по одной?

    Заказали, но сидельца моего заело.

    – Ты, – говорит, – друг, не отшучивайся. Я действительно придумал. И штука эта простая, как саамский сортир. Только, понимаешь, простота, она всего дороже стоит. А кто мне на такое дело денег даст? Даже не лопни моя фирма, у меня бы и сотой доли не хватило, и тысячной. Тут, друг, такие деньжищи нужны…

    Когда о деньгах речь, я себя в своей стихии чувствую. Врет мужик, не врет – проверим. А ну как правда? Это же таким пахнет!

    – Ну, – говорю, – считай, что оказался в нужное время в нужном месте. Деньги я тебе любые достану. Моя головная боль. Но сперва ты докажи, что не под фу-фу я тебе капиталы добываю. Это во-первых. А во-вторых, двадцать процентов всех прибылей – мои. Согласен – контракт прямо сейчас составим.

    – Двадцать процентов? Это же чистый грабеж!

    Только я собрался было завестись, а он продолжает:

    – Бери пятьдесят, партнерами будем.

    – Нет, – говорю, – я девушка честная и поступиться принципами не могу. Моя ставка – двадцать процентов. И в партнеры к тебе не набиваюсь. Я, знаешь ли, независимость ценю.

    Еще на две кружки поспорили, после чего он таки сдался. Составили мы контракт, который я тут же в свою нотариальную отослал и через пять минут заверенным получил, по всем правилам. И первые два года пребывал в счастливом убеждении, будто набрел на золотую жилу.

    II

    Сам не знаю, с чего я тогда сидельцу этому колымскому поверил. У него же, кроме голых слов да бредового принципа, за душой ничего не было. Но что-то в темечко клюнуло. Для начала вписал я его в один из новомодных сайнс-инкубаторов, отыскал пару грантов. Мелких, но на первые шаги хватило. А когда у него не то третья, не то четвертая по счету модель заработала, Юхани Ранта из темной лошадки вмиг фаворитом обернулся. Только на чистую науку все равно никто денег не даст. Нужен результат. Ощутимый. Весомый. Под какой расщедриться не жалко. Ну да, знали теперь, кто такой херра Ранта, пятеро сумасшедших физиков, которых и самих-то никто по-настоящему не понимал. Оно вроде бы и престижно, да небогато.

    Тут нужна была ослепительная идея. За пределами той пятерки физиков в машину времени поверить никто не мог. Это как с НЛО или привидениями – все говорят, но никто не верит. А у тех, кто верит, никогда нет денег. Тут я и призадумался. Ведь что такое машина времени? Это не транспортное средство для перемещения из двадцать первого века в какой-нибудь там одиннадцатый, к примеру. Это инструмент управления историей. Значит, и дорожка одна – к историкам.

    Был у меня в Биармии полуприятель-полузнакомец, весь из себя при степенях и званиях. Некий Айн Калхайно. Пару раз выбивал ему денежки на какие-то археологические экспедиции. Дело сейчас было серьезное, тут не по Сети общаться надо, а встретиться, сесть да поговорить. И лучше всего за бутылкой, потому как без бутылки такое переварить трудно.

    Договорились. И спустя несколько дней сидели мы с ним и толковали. Не дома у него, конечно. Там обильное потомство интеллектуальным беседам не способствует. Нашли кабачок поприличнее, где за крахмальные скатерти дерут, но зато уютно, и вид на озеро, ветерок легкий такой чуть в листве шуршит, а пепла в пепельнице не шевелит. Это, кстати, тоже серьезно. Биармия, слава богу, не Европа, и наш брат курильщик тут себя еще вполне человеком чувствует.

    Особенно я откровенничать не хотел – рано. Но вопрос наготове был совершенно конкретный: кто и за какое изменение в истории больше всего отвалить готов? И притом, чтобы изменение это тонким уколом было – не войны там какие-нибудь переигрывать с танковыми армадами супротив Чингисхановых орд.

    Айн взглянул на меня не без удивления:

    – Неужто вы, Измаил (конечно, не Измаилом меня тогда звали, но давайте уж будем последовательны), переквалифицировались в литагенты? Альтернативная история все еще в спросе, знаю. Но своим фандрайзингом, или как там ваше занятие именуется, вы, по-моему, зарабатывали куда больше. Или хобби такое появилось?

    – Да нет, не хобби. Дело серьезное, денежное, но в подробности вдаваться пока не стану, хотя бы даже затем, чтобы не сковывать вашего воображения. Понимаете, Айн, тут полет нужен. Не академизм. Потому к вам и обратился. Все-таки я вас немножко знаю.

    – Ну, нравится вам играть в таинственность, так играйте. Мне, слава богу, давно известно: где деньги – там всегда таинственность, а где их нет – еще больше. Но раз уж вы меня тут поите-кормите, полет я вам гарантирую.

    Про поите – это он не зря сказал. Двенадцатилетний «Инвер-хаус»… Интересное дело: про «пищу богов» все говорят, а про их же питье как-то помалкивают. Ну да, поминают нектар с амброзией, но куда им до хорошего ирландского виски! Про кормите, впрочем, тоже – нам как раз принесли седло косули с моченой брусникой. Так ведь не мной придумано: обжорство отупляет, а гурманство помогает воспарять… Косуля была юная и нежная, виски – тяжелый и бархатный, а разговор потихоньку сворачивал как раз туда, куда надо.

    – Укол, говорите? Забавно. Если исходить из опыта литературы, а другого мы в альтернативной истории почти что и не имеем, уколы, как правило, почему-то смертоносны. Я читал сотню рассказов про то, как Гитлера прикончили до Пивного путча, а Ганнибала – до перехода через Альпы. Скучно как-то. И негуманно. Давайте-ка мы с вами подумаем наоборот. Сформулируем задачу примерно так: что могло бы случиться, если бы некто выжил? Так сказать, спасительная инъекция. Ну да, приятно было бы выволочь из пламени Джордано Бруно или Жанну д’Арк, если ее, конечно, и впрямь сожгли. Но поменяло бы это историю? Сильно сомневаюсь. Скорее даже уверен – ни в малой степени. Тут надо искать нечто помасштабнее. И, кажется, одну такую точку я знаю. Бред, конечно, полный. Но для романа, может, и сгодится. Был один человек, чья смерть поменяла всю историю. Ну, не всю, но такой солидный кусок… Бьюсь об заклад, вы уже догадались.

    – Вы бейтесь, а я не стану. Во-первых, не историк, во-вторых, тут кого угодно можно подразумевать. Вот, например, Ленин…

    – Ленин… Мелко мыслите, Измаил. Фигура, конечно. Но я имел в виду не его. – Айн воздел руку со стаканом, неопределенно указуя куда-то вверх. – Я имел в виду на две тысячи лет раньше и в две тысячи раз значительнее.

    – Господи! – задохнулся я. – Вы имеете в виду… Его?

    – Именно. Распятого.

    – Но это же сумасшествие!

    – Во-первых, вы сами просили полета, а во-вторых, как было сказано в классике, в безумии этом есть своя система. Представьте на минуточку, что Пилат Его отпустил. Распяли Варавву, который, кстати, в некоторых переводах Библии, например в армянском, именуется также Иисусом Вараввой. С чем согласен и такой авторитет, как Тишендорф. Так вот, допустите, что распяли не Иисуса из Назарета, но Иисуса Варавву. И каковы, по-вашему, будут последствия?

    – Знаете, дорогой, если уж, как вы изящно выразились, я вас пою-кормлю, то и о последствиях давайте сами.

    Принесли сыры. Айн взял нанизанный на шпажку кубик бергандера, некоторое время рассматривал, потом отправил в рот. Не знаю, что в большей степени порождало блаженное выражение его физиономии – сыр или идея.

    – Собственно, я тут не открою Америки. Еще в середине прошлого века Роже Кайюа в своем «Понтии Пилате» рассмотрел такую вероятность. Христианство бы попросту не возникло.

    – Любопытно… – Я хлебнул кофе, только что возникший передо мной словно ниоткуда: все-таки белая перчатка и белый рукав на фоне белой скатерти – великое изобретение человечества. Это был капучино, причем весьма неплохой. Айн предпочел гляссе. Бог ему судья. – Любопытно и даже масштабно. Но кто же за это заплатит? Qui prodest, насколько я помню юридическую латынь.

    – Да что с вами, Измаил? Ясно же, как божий день!

    – Ну, значит, я пребываю в ночи.

    – Дорогой мой, какое противостояние вот уже лет семьдесят является наиболее острым? Да вспомните вы хоть нью-йоркские башни-близнецы!

    У меня захватило дух. И не знаю, от чего больше: от нахальства идеи или со страху.

    III

    Нужную тропку я нашаривал месяцев пять. Идея-то была великолепна. Но теперь предстояло выйти на того, кто если не распоряжается финансовыми потоками, то хотя бы связан с теми, кто распоряжается. И выйти не через финансовый мир. Потому что подход здесь нужен был другой. Идеологический. И фанатический. Реально это означало какую-нибудь Аль-Каиду и кого-то из нынешних наследников легендарного Бен Ладена. Очень не хотелось гулять по минному полю с завязанными глазами. Значит, следовало искать саперов. И не каких-нибудь, а самых лучших. Ну да, это дело нехитрое, не привыкать.

    Кончилось тем, что 15 июля меня повели по цепочке. Понятия не имею, зачем это было нужно. Никто за мной не следил, никакие могущественные спецслужбы на хвосте не висели, но, похоже, народ, с которым я связался, искренне почитал конспирацию если не смыслом, то по крайней мере главным удовольствием жизни. Рейс из Парижа в Танжер. Ночь в отеле. Надо признать, более или менее приличном. Оттуда – зачем-то в Найроби, да еще с двумя промежуточными посадками. «Боинг», в котором я летел, знавал лучшие времена, и, боюсь, знавал еще в двадцатом веке. Зудели ноги, и сперва я грешил на блох, но потом мне объяснили, что это вибрация, и если держать нижние конечности на весу, то чесаться не будет. Зуд и в самом деле прошел, но я не йог, и такая гимнастика не по мне. Из Найроби меня погнали в Аддис-Абебу. Оттуда – в Равалпинди. Последней точкой на этом четырехсуточном пути стал Кандагар. То, что здесь называли отелем, погрузило в пучины такой мировой скорби, что я возликовал душой, когда в пять утра меня подняли, посадили в какой-то тряский джип и повезли куда-то, растянувшееся еще на двое суток. По дороге мы трижды меняли водителей и четырехколесные гробы, по недоразумению именуемые машинами, где не то что о кондиционере, а просто об отсутствии песка во рту нечего было и мечтать. Всю дорогу я неуклонно зверел и потихоньку радовался этому, ибо уболтать тех, с кем предстояло иметь дело, можно лишь озверев целиком и полностью. Это как идти в атаку с молодецким криком, издавать который при дамах никоим образом не рекомендуется.

    Прибыли. Куда – не знаю. Из песка пустыни вырастал горный склон, на котором пять тысяч лет резвились пять тысяч кротов и каждый размером с бегемота. Столь дырчатого сыра я еще не видывал. В одну из дыр меня и завели, предварительно заставив подняться по деревянной лестнице, которая шаталась и стенала под ногами, сетуя на свои многовековые страдания. Правда, представшее глазам внутри впечатляло. За неровным проемом входа начинался даже не коридор, а натуральный туннель, стены которого были ровными и гладкими, хоть явно обтесанными вручную в Богом забытые времена. Один туннель вливался в другой, они сворачивали, извивались, и я чувствовал себя не столько Тесеем в Лабиринте, сколько микробом в кишечнике. Этот жуткий подгорный муравейник подавлял. И даже озверяж мой пошел на убыль, сменяясь непонятной тоской. Сработанные в Китае пластмассовые светильники казались до омерзения инородными – здесь нужны были коптящие и вонючие факелы. Вони, впрочем, и без факелов хватало. Время я засек. Водили меня ровно три часа сорок шесть минут. Я, конечно, любитель пеших прогулок, но не настолько же. Да еще когда за тобой тянутся впритирочку две безмолвных тени с автоматами, а их ближайшие родственники попадаются на каждом шагу. И все-таки в тот момент я еще не думал, что встрял не в свое дело.

    Наконец мы оказались в… не знаю, как назвать – комната? пещера? грот? Словом, помещение. Почти кубическое. Метров примерно пять на пять. Вдоль стен по всему периметру вытесанные прямо из камня то ли скамьи, то ли лежанки. По центру – армейский раскладной стол, вокруг – три таких же штабных кресла, а на столе лежит раскатанный роллер-комп. Включенный – рамочки сенсорных клавиш мягко подсвечены. Мой сопровождающий подошел, набрал что-то, и над тусклой серой полоской начало формироваться изображение. Грузилось оно почему-то медленно – понадобилось добрых семь секунд, пока в воздухе соткался величественный облик головы этакого Горного Старца. Мне указали на одно из кресел:

    – Можете говорить.

    Геморрой вам в мозжечок! И ради этого меня заставили тащиться чуть не целую неделю? Играли в идиотские игры? Конспираторы хреновы! Чтобы теперь я беседовал то ли с живым человеком, то ли с виртуальной образиной? Причем поди пойми, сидит она (или сгенерирована) в соседнем помещении или же где-нибудь на Мадагаскаре. Общаться таким образом ничуть не хуже можно из собственного кабинета. Как там Юхани говорил – паскелайнены! Нет, в финском языке нужных слов не найдется. Тут что-нибудь покрепче требуется. Русский или валлийский. Но что сделано, то сделано. Я сел, а мой озверяж снова встал. В некоторых ситуациях правда – и в самом деле лучшая политика; и минут пять я высказывал все, что о них думаю, по крайней мере на пяти языках, включая те выражения, которым меня обучили в одном из китайских тайных борделей, настоятельно порекомендовав не повторять их нигде и никогда – во избежание, так сказать. Но сейчас я не избегал, из просителя став диктатором и без пяти минут Господом Богом. В предельно доходчивой форме я объяснил, что все их идиотские террористические игры не эффективнее прыща, расчесанного на собственной заднице – немножко удовольствия, а потом сепсис. Что с проблемами надо разбираться радикально, и если они хотят решить свою, то иногда стоит послушать, что говорят умные люди.

    Образина над столом внимала молча. Я иссяк. Повисла тишина, в которой было отчетливо слышно, что у левого из моих конвоиров заложена правая ноздря. Наконец старец заговорил – по-английски, и я сразу догадался, какую из закрытых школ он заканчивал. Ладно, уже легче.

    – И что вы предлагаете?

    – Решить все ваши проблемы. За один раз. Безо всяких терактов. Без ваших дрессированных фидаев. И так, что все ваши цели будут достигнуты.

    – И что же вы считаете нашей целью?

    – По-моему, это самоочевидно. Мировой халифат. Ну, может, и не мировой, но, во всяком случае, распространяющийся на все страны, сегодня являющиеся христианскими.

    Новая пауза – еще длиннее предыдущей. У охранника, кажется, отключилась и левая ноздря. Если бы по потолку полз мадагаскарский клоп, всем здесь показалось бы, что это бродит бешеный бегемот.

    – Как? – Это прозвучало коротко, словно выстрел, и я почувствовал дуновение от пули, прошедшей в миллиметре от виска.

    – Очень просто. Но простые вещи иногда приходится объяснять долго. Мне нужно минут пятнадцать, не меньше.

    Образина медленно кивнула. Я чуть расслабился. За пятнадцать минут нормальный человек может уговорить даже черта переселиться в рай, а Петра-ключаря убедить, будто перед ним сам Господь Саваоф во всей славе Своей. Первая часть речи у меня была отработана. Спросонок и спьяну я мог бы изложить суть открытия Юхани Ранты ровно за шесть минут. Что и сделал. И точно знал: здесь прозвучит вопрос.

    – А кто может поручиться, что это не бред сумасшедшего?

    – Сэр Хьюго Пентакост. Доктор Адольф Неермейер. Двое нобелевских лауреатов. К ним могу добавить Итиро Исахару, Эльзу Лазарус и Бориса Чернина. Думаю, эти имена вам известны. Если не вам, то вашим консультантам. И более авторитетных поручителей вряд ли найдешь.

    Имена он знал.

    – Поручителей? Они частенько не понимают друг друга, а порой и самих себя.

    Не в бровь, а в глаз. Но теперь пришел мой черед держать паузу.

    – Впрочем, если эти пятеро сумели в чем-то согласиться… Пожалуй, об этом стоит говорить. Мы проверим. Продолжайте.

    – Представьте, что не хилая лабораторная модель, а мощная рабочая машина времени создана. Представьте, что с ее помощью в определенный момент прошлого, приблизительно тридцать третий год новой эры, переброшены люди, которые сумеют не допустить казни того, кого вы называете пророком Исой. И тогда само христианство не возникнет. С ним не придется бороться. Карл Мартелл не остановит арабского продвижения в Европу. Не будет крестовых походов. Будет единый мир с единой мировой религией, имя которой ислам.

    Живой или виртуальный, но тут он икнул.

    Я понял, что победил. Колесо закрутилось. Этакое огромное колесо, которое запустил я. Зеленое колесо. И тогда мне еще не казалось, что для меня оно может обернуться колесницей Джаггернаута.

    IV

    Почти два года деньги текли исправно и обильно, как нефть из саудовских скважин, но зато не было ни минуты, когда я не чувствовал бы затылком чьего-то дыхания. Как я не заработал мании преследования, ума не приложу. Но не заработал. А вот машина времени моего доброго друга Ранты заработала. Тогда-то и родилась фирма «Айка-Матка». В одежки она поначалу рядилась чужие: не путешествия во времени, а воссоздание иновременной реальности; хронодиснейленд, так сказать. Но денежки появились. Теперь уже свои. А мы засучив рукава готовились к выполнению заказа.

    Сформированной нами группы никогда и нигде не существовало. Все ее члены числились где угодно и кем угодно, но только не в «Айка-Матке». Большинство из них друг друга даже не знали – только те, кому предстояло работать вместе. Но даже этих мы решили свести для отработки взаимодействия в последний момент. И не потому, что конспирация – болезнь заразная; иногда без нее впрямь не обойтись.

    Мы постарались продумать все, действовать с двойной и тройной страховкой, по всем направлениям сразу, чтобы никакая отдельная неудача не сказалась на конечном результате. Для начала мы отправили в первый век (тогда, правда, никто не знал, что он первый, это куда как позже придумали, но говорить так сейчас проще и привычней) Джада Саймонса, свежеиспеченного доктора гебраистики из университета Оклахомы. Он должен был стать – и стал – одним из двенадцати учеников. Кстати, могу вас заверить: ни на кого он не доносил, ни от кого тридцати сребреников не получал и не вешался в Акелдаме с лопнувшим чревом. Он благополучно вернулся домой, а полученный от нас гонорар на многие годы сделал его весьма независимым исследователем. Правда, зовут его теперь тоже несколько иначе, да и внешне в этом типичном афроамериканце вряд ли кто-нибудь смог бы узнать былого еврея – нынешняя медицина умеет творить чудеса. Однако он не жалуется: материалов, полученных за год жизни в Иудее первого века, ему на сто лет хватит. Если до Аредова века протянет, конечно. Но это так, между прочим. Важно, что от него мы получали самую достоверную и оперативную информацию.

    Любопытного выяснилось немало, так что многие первоначальные планы пришлось пересматривать. Мы-то ведь как думали? Безобидный проповедник, никому, по сути дела, не мешавший, к антиримскому восстанию не призывавший… Ну, вызвал почему-то раздражение первосвященников – мелочь, в сущности. Если грамотно воздействовать на Понтия Пилата… Тут два пути было.

    Один – через молодую его жену, Прокулу Клавдию, особу, надо сказать, весьма неглупую, в иудейских делах неплохо разбиравшуюся, а главное, понимавшую: троих надо распять и трое должны быть распяты, иначе мужу головы не сносить. А уж кто там кто… В те времена до отпечатков пальцев еще не додумались. А вот изумруды бразильские душу радуют. И значит, подумать о душе очень даже стоит. Кстати, о душе. Вначале мы по наивности полагали, будто Прокула Клавдия чуть ли не тайная христианка и уж, во всяком случае, сочувствующая. Но выяснилось, что все это понасочиняли христианские писатели – ни много ни мало – в четвертом веке. Так что не душу свою она спасала, а карьеру мужнину.

    Другой путь вел через местного Пилатова дружка и вместе с тем Иисусова родственника Иосифа Аримафейского, человека почтенного, члена Синедриона; вдобавок к собственному богатству его можно снабдить еще и множеством весьма весомых материальных аргументов, для любого чиновника, включая римского прокуратора, более чем убедительных.

    Так вот, если грамотно воздействовать на Пилата, освободить арестованного ничего не стоит. Но нет. Все оказалось куда сложнее. И сам Иисус, как известно, возводил род свой к царю Давиду, и жена его, Мария, была из колена Вениаминова и числила в предках самого царя Саула, так что их брак делал Иисуса персоной весьма опасной. За ним, законным наследником престола, могла пойти верхушка, а за его учением – низы. А надо такое римлянам? Нет. Им нужна Иудея слабая, расчлененная. Так что не первосвященников проповедник раздражал, а как раз имперскую администрацию. Политиком же Пилат был прожженным. Иначе бы дольше всех в прокураторах иудейских не просидел, не уцелел бы, когда его патрона, всесильного Сеяна, кончили. Всегда знал, когда и что делать, кого казнить, кого миловать. Впрочем, попробовать все-таки стоило. Золотой ключик, как известно, любые двери открывает. И зависит все не от формы бородки, а от массы. Напрямую помиловать Пилат, конечно, не мог. А вот закрыть глаза да умыть руки – другое дело. На том и расчет строился. Тем более что все трое осужденных бандюг (или партизан, или патриотов, называйте, как хотите) – Дисмас, Гестас и Варавва, зелоты да сикарии – и впрямь были опасными мятежниками.

    И что вы думаете? Получилось. Правда, группа силового воздействия, полдюжины бывших спецназовцев из разных стран, которых мы готовили скорее на всякий случай, все-таки понадобилась (я сознательно никого не называю – зачем подводить хороших людей?). Первое, что мы сделали, – это добились перенесения места казни. Тут оба пути воздействия на прокуратора сработали. И воздвиглись столбы для крестов не на холме, где всегда, а в собственном саду Иосифа Аримафейского. Необычно, согласен, но за хорошие деньги: почему бы и нет? Ну а дальше все просто. Варавву, как положено, отпустили. И он понаслаждался свободой. Ровно пять минут. Пока наши силовики его не прихомутали. А потом, уже на территории сада, куда праздных зрителей не пускали, а всей-то охраны с десяток человек было, заменить одного на другого для мастеров своего дела – невелика хитрость. Тем более что для римлян все эти иудейские мятежники на одно лицо.

    Вот, собственно, и весь сказ. Можно было бы, конечно, вам рассказать, как спасенного, накачав предварительно транквилизаторами до полной отключки, хитрым путем переправили сначала из первого века в двадцать первый, в операционный зал «Айка-Матки», оттуда – после перенастроек машины – обратно в первый, но уже в Японию, на территорию нынешней префектуры Аомори, что на севере острова Хонсю. Тут, на берегу пролива Цугару, спасенный вместе со своей женой (не разлучать же – совесть не позволяет) жил тихо и благополучно, скончавшись в возрасте ста шести лет. Но эта история не для меня, она – для романистов.

    Мы ожидали чего-то невероятного. Что выйдем из здания «Айка-Матки», а надо всей Европой, над Азией, от Лиссабона до Владивостока, возносятся минареты и льются с них песни муэдзинов. Мы ждали этого и боялись и не знали, как примет нас нами же сотворенный мир. Но, когда вышли, все оказалось до ужаса знакомым. До ужаса – не фигура речи, потому что ужас меня охватил самый настоящий. Где-то мы прокололись, и рассчитываться предстояло мне. Оставалось одно: исчезнуть. И казалось бы, дорожка – вот она, рядом, стоит вернуться – друг Юхани все сделает, все века открыты, где меня никакая Аль-Каида не найдет. Лишь один вопрос: а долго я там со своим диабетом протяну? Так-то. Исчезать надо было где-то здесь. И сейчас. Что я и сделал.

    V

    Слава богу, деньги у меня были – и не только те, что на всем известных счетах. Осторожность, она, как известно, мать фарфоровой посуды. И когда год спустя я объявился в Биармии, профессора Калхайно было непросто убедить, что перед ним не злоумышленный самозванец. Но в конце концов справился. Искусство убалтывать людей – не внешность, с ним при всем желании не расстанешься. Собственно, я мог и не приезжать сюда. Просто заело: где же и в чем мы ошиблись? И обсуждать это, кроме Айна, было не с кем.

    Начался наш разговор даже не в ресторане, что было бы куда как привычнее и приятнее, а в городском парке. За последнее время я приучился занимать такую позицию, чтобы просматривать все подходы. Но сидеть здесь на деревянной скамейке под осенним ветром было, прямо скажем, не в радость. А разговор предстоял, похоже, долгий. Тогда Айн предложил отправиться к его приятелю. Тот был в отъезде, а ключ от дома (благостная патриархальная страна!) покоился в аккуратном деревянном ящике под первой ступенькой крыльца.

    Так мы и сделали. Айн распоряжался по-хозяйски, и хотя ирландского виски в баре не нашлось, но сыскался отменный скотч – на мой вкус, немногим хуже.

    На этот раз я выложил ему все. Фирма «Айка-Матка» скинула диснейлендовские одежки, и про машину времени знал теперь каждый. Мой друг Юхани остался во главе дела. Колымскому сидельцу повезло. К нему арабы претензий не имели: он свою часть работы выполнил. Полагаю, что и остальные из нашей группы последовали моему примеру скорее страха ради иудейскою. Они были исполнителями, и только. А вот я всю эту кашу заварил, и меня, во устрашение прочим, распять надлежало непременно.

    Айн выслушал и, надо отдать ему должное, поверил сразу. Но зато в выражениях стесняться не стал:

    – Вы законченный идиот, Изя! Простите, Измаил. Если бы вы тогда не играли в свою дурацкую таинственность… Мы же обсуждали сюжет. Для романа. И для романа он годился. Но покажите мне историю, которая развивалась бы по запланированному сюжету! Хотите понять, что произошло? Сейчас нарисую. Это что два байта оплевать, как высказывается мой старшенький. И тут не надо быть семи пядей во лбу. Достаточно чуть-чуть знать Писание. И вам бы стоило туда почаще заглядывать. Все-таки Книга Книг.

    Я помалкивал, потому как возразить было нечего. А мой друг профессор, взгромоздясь на кафедру, вещал:

    – Хотите знать, что произошло? Да очень просто. Уже на следующий день после казни весь город гудел, что проклятые римляне распяли не Иисуса Варавву, а Иисуса Христа. Слух, конечно, распустили апостолы. Но не в них одних дело. Тогдашние умы ориентировались на одно: исполнение древних пророчеств. Иисус прекрасно это понимал, потому и совершил вход в Иерусалим именно так, чтобы оправдался текст Второго Захарии – на осле, через определенные ворота… А потом еще и цитировал Иеремию и Второго Исаию, предвещая и оправдывая то, что намеревался сделать. Вы подменили Иисуса из Назарета Иисусом Вараввою? Молодцы! Не оставили Иисусовым ученикам и последователям другого выхода, как изъять тело Вараввы из гробницы, захоронить где-нибудь тайно, а потом объявить уже не о спасении Учителя, но о воскресении. Слишком многие знали Христа в лицо. А лицо это, если верить сенатору Публию Лентуллу, было поистине прекрасно…

    – На кой мне этот ваш… как его?.. Лентулл? Я собственными глазами видел.

    – Вы? Но вас же там не было!

    – Зато Он был здесь. Недолго, но не мог же я устоять перед соблазном хоть краешком глаза взглянуть на…

    – И?..

    – Он спал, и во сне лицо было мягким. Не расплывчатым, как порой бывает, а просто смягчившимся. Но готов поверить, что такой способен изгнать торгующих из Храма. Рослый. Рыжий.

    – Лентулл пишет о волосах цвета спелого каштана…

    – Не знаю – что видел, то видел.

    – В любом случае с рябым Вараввой не спутаешь. А раз состоялось воскресение, значит, христианство не могло не родиться. И апостолы, – что первые ученики, что семьдесят, что святой Павел, – понесли весть по миру. Благую весть. Если бы помазанный Мессия, Христос, действительно добился объединения Иудеи, изгнания римлян, взошел на престол – история забыла бы столь мелкое событие: мало ли что творилось в римских провинциях? Мятежом больше, мятежом меньше… Это бы не изменило мира. Его изменило христианство, начавшееся с чуда воскрешения. За что, дорогой мой Измаил, спасибо вам.

    Он так меня уел, что на какой-то момент даже захотелось пойти и сдаться арабам. Но здравый смысл – или инстинкт самосохранения? – восторжествовал.

    – Но ведь были же те, кто знал правду! Неужели их слова ничего не значили?

    – Когда-то, для кого-то и что-то. Правда, говорите? Да, в трех из синоптических евангелий, включенных в библейский канон, описывается казнь на Голгофе, то есть горе, имеющей форму черепа, Лысой горе. Но в четвертом, у Иоанна, в сорок первом стихе девятнадцатой главы, если память мне не изменяет, сказано: «На том месте, где Он был распят, был сад, и в саду гроб новый, в котором еще никто не был положен». А Матфей описывает казнь на Голгофе, но зато говорит о пустой гробнице в саду именно Иосифа Аримафейского. Вот вам правда. В обоих случаях – три голоса против одного. А в апокрифическом Евангелии Истины даже напрямую говорится о спасении Христа путем подмены. Вот правда, которой вы, Измаил, так взыскуете. Поищите – найдете. В истории всегда так – сквозь любой миф прорастает хоть зернышко истины. А вот вам еще. Сам там не был, но читать приходилось: в Японии, близ деревеньки Шингамура, по сей день охраняют могильные холмы, под которыми якобы лежат Иисус и кто-то второй. Может быть, Мария Магдалина. Говорят, там поныне живут их потомки. А рядом с могильными холмами притулился музейчик, украшенный крестом и Давидовой звездой. Это тоже правда. А главную правду сказал впоследствии гонитель и убийца Ипатии епископ Климент Александрийский, причисленный, замечу, к лику святых: «Не все истинные вещи суть истина; и ту истину, которая кажется истиной исходя из человеческих мнений, не следует предпочитать истине, что согласуется с верой». Тут уж, по-моему, добавлять нечего. На вашем месте я утешался бы одним. Вы действительно спасли достойного человека. Хотя кому-то и Варавва может показаться достойным. Но, как ни крути, был он сикарием-террористом. Можно, конечно, толковать о ценности каждой человеческой жизни, но лично мне ваш выбор глубоко симпатичен.

    – Мой выбор? А кто мне его подсказал?

    – Повторяю, дорогой мой: я подсказывал сюжет, а в сюжет я был волен вставлять все, что мне симпатично. Но, так или иначе, вам будет чем отчитаться на Страшном суде, если таковой и впрямь когда-нибудь состоится.

    Не могу сказать, чтобы меня это сильно утешило.

    – И последнее, – продолжил Айн, – вера – это прехитрая штука, которая все свои основания несет в себе. Вы можете лишить ее фундамента, вышибить любые опоры, но здание останется непоколебимым. Никогда не связывайтесь с верой, Измаил. Никогда не связывайтесь с мифом. Они слишком живучи. Они посильнее вас. Они посильнее всех нас. Но это из разряда умножающих скорби премудростей, о которых говорил еще Соломон. Жаль, я не знаю, чем вам помочь. Если бы мог… Вот разве что с хозяином этого дома я вас, пожалуй, все-таки сведу. Он частный детектив с весьма разносторонними связями и, чем черт не шутит, в нынешнем вашем положении может оказаться полезным. А пока ответьте на один вопрос. Он занимает меня с тех самых пор, как вы рассказали правду, а значит, уже почти целый день. Неужели вас самого не тянуло попасть туда, посмотреть своими глазами, вдохнуть тот воздух и ту пыль? И в конце концов, если вспомнить, как вас раньше звали…

    – Лучше не надо. А тянуло – не тянуло… Прошли те времена, когда генералы с саблей наголо скакали впереди армий. Генеральское дело – оно штабное. Нечего генералу на передовой делать. А я был генералом. И остаюсь. И, поверьте, еще буду. Плох солдат, который не мечтает стать генералом, но еще хуже генерал, рвущийся в солдаты. А насчет веры… Вы, наверное, правы, Айн, пусть даже правота эта какая-то скучная. Но знаете, когда мне делали нынешнее лицо, вернее, нет, когда его уже сделали и я с ним сживался, меня упрятали в маленький госпиталь… Не суть важно где. И там я разговорился со священником, приходившим окормлять свою лежаче-бродячую паству. Интересный был человек. С воображением. Я рассказал ему нашу историю. Не как подлинность, разумеется – так, прочитанный роман в стиле Брэна Дауна. И знаете, что он мне сказал? Что спасать Спасителя – самый страшный грех, какой только можно придумать. Ибо как же тогда быть с искуплением? Все мы искуплены Его кровью. А если она не пролилась? Что нас ждет тогда и кто мы есть? Наверное, это тоже правда, Айн, только, в отличие от вашей, не скучная, а страшная.

    – Что же тут страшного? Просто еще одна точка зрения и еще одно подтверждение бессмертного: «Что есть истина?» Наверное, нам с вами этого знать не дано. И слава богу, что не дано, поскольку, знай мы это, и жить в мире стало бы воистину слишком страшно.

    Странные слова для историка, посвятившего себя поискам истины. Но этого я говорить не стал. Потолковать-то хотелось еще много о чем, хотя главное, пожалуй, было сказано. Но один вопрос вертелся на языке.

    – Выходит, история так же незыблема, как вера? Иисуса распяли – и христианство возникло. Мы Его спасли – и оно возникло все равно. Не могу понять.

    – Элементарно, Измаил. В любом случае Его распяли. А фактически или только в умах – не имеет никакого значения. Главный фокус в другом. Тот исламский деятель – кто он там был, имам, тайный имам или просто большой бандюган? – судя по всему, был двоечником. Коран изучают все-таки еще в медресе, высшего образования для того не требуется. Или это потому, что он в Англии учился?.. Но в Коране прямо сказано: «Они не убили его и не распяли его, но лишь подумали, что совершили это». Кабы этот тип получше знал богословие, вы бы его так дешево не купили. Но я не жалею. Как ни крути, а ближайшая машина времени работает сейчас в небоскребе «Айка-Матки» в Петербурге – в том, что они купили у разорившегося Газпрома. Поговаривают, и у нас в столице строить будут. А если бы этот тип получше знал богословие, ни «Айка-Матки» бы не было, ни машин времени. И потому моя душа историка ликует. Я не генерал. Я еще надеюсь подышать той пылью.

    VI

    С тех пор минуло уже больше четверти века, и, насколько я знаю, Айну по крайней мере дважды удалось осуществить свое желание. Правда, встречаться нам приходилось исключительно редко – в те периоды, когда, в очередной раз сменив личину, я на какое-то время успокаивался и пребывал в уверенности, что в ближайшие месяцы меня точно не найдут. Потом-то всякого можно найти, особенно в наши дни, когда все мы оставляем слишком много следов.

    Не жалуюсь – все эти годы я отнюдь не бедствовал. Ремесло осталось при мне, и денежные мешки открывались по-прежнему послушно. Беда в другом. В какой-то момент я вдруг понял, что в одном обманул-таки Айна. Да, в прошлом я был генералом, и не из худших. Но теперь эполеты пылились в банковском сейфе, а я скорее походил на разведчика-нелегала, кочующего из страны в страну. Он порой и в генеральском мундире пощеголять может, да только все равно – ряженый. Даже если ему идут звания, так об этом лишь непосредственное начальство знает. А мне и звания не шли. А покрасоваться в парадной форме, чтобы вся грудь во фруктовом салате, хотелось. Ну характер у меня такой. Да и просто устал. Устал бегать, устал чувствовать себя мишенью, по которой уже несколько раз стреляли – промахивались, правда, но сколько же будет везти?

    Последние годы я все чаще обращаюсь мыслями к тому, погребенному два тысячелетия назад близ японской деревушки Шингамура.

    Странное дело. В результате всей этой истории многие выиграли. И мой друг Юхани Ранта (кстати, двадцать процентов от его прибылей я до сих пор неукоснительно получаю, хотя ума не приложу, как он списывает деньги, переводимые на непонятные счета); и даже дорогой профессор Калхайно, нанюхавшийся-таки своей живой древней пыли; и господа историки, получившие в свое распоряжение машину времени; и весь этот колосс «Айка-Матки» со всеми его десятками тысяч персонала… Продолжать можно было бы долго, но весь список оглашать незачем.

    Выигрыш других сомнительнее. Не знаю, счастлив ли Джад Саймонс, заново вынужденный защищать диссертацию и лишенный возможности носить кипу. Да и про остальных не знаю.

    Но хуже всего, пожалуй, пришлось Ему – и мне. Мы оба пережили крах. Он, видевший себя Христом и Мессией, помазанником и Спасителем, царем Иудейским, восседающим на троне Саула и Давида, семьдесят лет провел в глуши на севере Хонсю. Был ли Он счастлив, оставшись в живых? Я тоже пока жив. Но что не счастлив, знаю точно. И значит, настало время что-то менять.

    Не знаю, как и что. Но вчера я не смог преодолеть соблазна посмеяться над своими преследователями. В конце концов, двадцать лет прошло, ишак, может, и помер, но мы-то с эмиром живы, и пришла пора разобраться, кто лучше знает богословие. Естественно, адреса того Старца Горы у меня не было, а слухи о его кончине прилетали столько раз, что невольно подумаешь: не отпустил ли ему Аллах Мафусаилова века? Но на сайт его сподвижников я вышел и оставил там ту самую цитату из Корана, что привел мне когда-то Айн. В конце концов, чего вы, ребята, хотите? Все произошло именно так, как написано в вашей священной книге.

    Конечно, они быстро определят, где я вошел в Сеть, но, знаете, мне почему-то кажется, что я непременно доживу до ста шести лет…

    Игорь Вереснев
    Цвет твоей крови

    «Начинается регистрация на рейс AT 23/3 по маршруту Акваполис – Новые Афины, – вспыхнула голографическая надпись под потолком. – Пассажиры приглашаются к первому терминалу». Люди начали подниматься из кресел, потянулись к приветливо распахнувшейся двери терминала, на минуту сотворив что-то отдаленно смахивающее на сутолоку. Лучшего момента не выбрать. Клим скользнул взглядом по лицам, по фигурам. Задержался на девушке в легком костюме, янтарном, с лазурными вставками: блуза без рукавов и короткие, до колен, штаны с накладными карманами. Подбородок задран, грудь гордо выпячена, лиловый загар на голых руках и лодыжках, густые волосы отливают синевой – отличный экземпляр, скорее всего, второе поколение. Годится!

    Клим решительно двинулся наперерез потоку, сунул руку в карман куртки. Пальцы сжали футляр, щелкнул зажим. На миг прошибло ознобом. Он тут же одернул себя – глупости! Опасности нет, Эдвард же объяснял.

    Руку он выдернул в последнюю секунду, уже споткнувшись об янтарный, в тон комбинезона, чемодан на колесиках. Пошатнулся, теряя равновесие, уцепился за первое подвернувшееся, чтобы не упасть. За плечо девушки. Не уцепился – схватился и мгновенно отдернул пальцы. Мерзко стало от прикосновения к серовато-лиловой нечеловеческой коже.

    – Ох! – Девушка дернулась от неожиданности. – Что вы себе позволяете?!

    Клим попятился, втянул голову в плечи, опустил глаза. Спрятал руки обратно в карманы.

    – Извините, я нечаянно…

    – Нечаянно! Смотреть надо, куда прешь, недомерок! Что, глаз нет? Или мозгов?

    Клим наконец поднял голову. Девушка была выше его ростом, смотрела сверху вниз. Маленький рот с фиолетовыми губками, острый подбородок, а глаза большие, изумрудные. Так и сыплют злыми искрами.

    – Вижу, что мозгов! Ногти стричь и то ума не хватает! – Девушка терла ярко-лиловую царапину на руке. Впрочем, ни капельки крови не выступило – у этих синеволосых всегда так.

    – Извините…

    Люди, спешащие к двери терминала, огибали их, поглядывали кто с интересом, кто насмешливо.

    – Девушка, что вы на парня напали? – сделал замечание высокий мужчина, тоже синеволосый. Плечи крепкие, мускулистые, но брюшко успел отрастить. – Он же не специально. Ничего с вашим чемоданом не случилось.

    Девушка хмыкнула, одарила Клима еще одним пучком злых изумрудных искр. Развернулась, подхватила чемодан за ручку, поспешила за остальными пассажирами. А Клим вдруг сообразил, что все они – кианетики. Ничего странного – рейс ведь в Новые Афины, на материк. Кто из нормальных людей по своей воле туда сунется?

    Клим проводил взглядом недавнюю визави, развернулся, пошел к выходу из зала ожидания унипорта. По дороге сунул улику в зев утилизатора, набрал номер Эдварда.

    Эдвард ответил на звонок только со второй попытки. Клим успел пересечь фойе и спуститься к остановке пневмобуса, когда услышал:

    – Да, говори.

    – Готово. Подробности при встрече. Куда подъехать?

    На том конце молчали. Излишне долго для того, чтобы назначить место.

    – Встречи не будет. Сейчас сообщили с проходной – безопасники в лаборатории. Я уничтожу, что успею, но сам понимаешь, если они пожаловали, значит, утечка, будут искать и тебя. Поэтому избавься от смарта и улетай из Акваполиса этим же рейсом…

    – Но…

    – Надеюсь, успеешь увидеть результат нашей работы.

    – Хорошо, я полечу. – Последнюю фразу Клим сказал в пустоту.


    От смартфона его избавил тот самый утилизатор, что несколько минут назад слизнул содержимое карманов. Клим тайком надеялся, что свободных мест на рейс до Новых Афин не осталось и он сможет с чистой совестью не выполнить распоряжение Эдварда. Но стоило набрать номер рейса, как билетный автомат высветил на табло: «Запрос принят! Идентифицируйтесь для подтверждения оплаты». Клим приложил большой палец к сенсору. Подумал, что служба безопасности легко выследит его по этой транзакции и в аэропорту Новых Афин его будут ждать… неважно. Увидеть результат это не помешает.

    Двери терминала уже проглотили большую часть пассажиров рейса, так что долго стоять в очереди Климу не пришлось. Женщина-контролер – нормалка с уставшим лицом и морщинками в уголках рта – удивленно воззрилась на него. Личный досмотр она провела быстро, зато идентификация затянулась. Поверить на слово, что Клим здоров, контролер не захотела, запросила медицинскую карту, дважды просмотрела ее от корки до корки, проверила сроки прививок, иммунопрогноз и возможные противопоказания. Она продержала Клима у стойки дольше, чем любого из пассажиров-кианетиков, хоть у него с собой не было не то что багажа, но и ручной клади. В конце концов пожала плечами:

    – И надолго ты туда?

    – Дня на два. Или три.

    – Надеюсь, за пределы Афин выезжать не собираешься? Постарайся не выходить из помещений без надобности, у тебя плохой прогноз по ультрафиолету. И о респираторе не забывай! Береги себя!

    – Спасибо, – буркнул Клим и поспешил к титановой двери шлюзового лифта.

    «Пшш…» – зашипела пневматика, мягко, но надежно отсекая его от родного города. Пол под ногами дрогнул, пошел вверх. На миг перехватило дыхание. «Ничего страшного, я еще в Акваполисе!» – поспешил он успокоить себя. Но этого утешения хватило лишь на несколько секунд. Кабина остановилась, дверь распахнулась. По ту сторону ее стояла улыбчивая синеволосая и синегубая девушка в белоснежной форменной блузке с эмблемой альбатроса на рукаве.

    – Здравствуйте! Пожалуйста, проходите в салон.

    Прежде летать самолетами Климу не доводилось. Честно говоря, в свои восемнадцать он вообще не покидал Акваполис. А тут эти кианетики! Едва он вошел, как оказался в перекрестье их взглядов. На него смотрели с удивлением, с интересом и хуже всего – с сочувствием! Они смели сочувствовать ему, нормальному, настоящему человеку!

    Клим втянул голову в плечи, поспешно прошел в самый хвост. Свободных мест хватало, потому он проигнорировал номер, указанный в билете, уселся в последнем ряду, укрылся от взглядов. Стюардесса простила ему такую вольность, не иначе «сжалилась над убогим». И от этого стало еще обиднее.

    Он опасливо огляделся по сторонам, убедился, что никто за ним не следит. Потом повернулся к иллюминатору. За иллюминатором было полсотни метров платформы и – лазоревая бесконечность. Бесконечное небо, бесконечный океан и полоска горизонта, разделяющая – нет, соединяющая! – две бесконечности. Клим сотни раз видел эту картинку на экранах головизоров, но ощущения огромности мира, называемого «планета Земля», там не возникало.

    …И принадлежит этот мир монстрам, серокожим существам с лилово-синей кровью, «франкенштейнам», решившим, что они и есть люди. А настоящие люди вынуждены прятаться в подводных городах. Безопасных, комфортабельных оазисах, все более просторных с каждым годом. Не потому просторных, что города растут – их население сокращается. Самый крупный, Акваполис, насчитывает сегодня едва полмиллиона. Два-три поколения – от силы четыре! – и человечество исчезнет окончательно, без боя уступив родную планету синеволосым. А ведь каких-то сорок лет назад их не существовало в природе.

    Первая дюжина странных детенышей появилась на свет в институте биоинженерии и генотерапии Акваполиса. Именно здесь обрела реальность средневековая легенда о людях с «голубой кровью». Именно здесь был синтезирован h-гемоцианин, медьсодержащий аналог человеческого гемоглобина. Понимали его создатели, какой ящик Пандоры они открывают? Эдвард Ковальский, тогда младший научный сотрудник, точно не понимал.

    «Кианетиками не рождаются, ими становятся. У каждого должен быть выбор!» – под таким лозунгом открытие преподнесли человечеству. Так-то оно так, но операция по замене гемоглобина гемоцианином возможна исключительно в пренатальный период. Как сделать выбор до своего рождения?! Не ты сам, а родители решают, предстоит тебе жить человеком или серокожим монстром. Дальше – больше. Первое поколение кианетиков выросло, повзрослело, и оказалось, что выбрать надо было всего однажды – на все будущие века. Потому что способность воспроизводить гемоцианин передается от матери ребенку в ста случаях из ста. И обратного пути нет, дверь захлопнулась. Эдвард Ковальский, руководитель лаборатории микробиологии, понял это первым. И Клим Ковальский, его приемный сын, знал, что это означает. История человечества заканчивалась. Начиналась история новой расы. Абсолютно чужой. Враждебной.

    Пока человечество тихо вымирало в своих подводных оазисах, кианетики размножались. Они многое успели за сорок лет. Принялись обживать заброшенные города на материках, восстанавливали промышленность и сельское хозяйство. У них теперь были собственное правительство, собственные наука и культура… Да кто их знает, что они затевали, вырвавшись обратно на сушу, подобно доисторическим предкам млекопитающих? Они не просто вырвались из-под контроля, они сами контролировали – «опекали!» – подводные города. Лишь Акваполис пока сохранял автономию. Потому Эдварду и удалось…

    – Уважаемые дамы и господа! – прервал размышления Клима мелодичный женский голос, заполнивший салон. – Экипаж приветствует вас на борту нашего комфортабельного лайнера. Мы совершим рейс по маршруту Акваполис – Новые Афины. Время полета – три часа двадцать минут. Сейчас прослушайте, пожалуйста, инструктаж о правилах поведения в нештатной ситуации…

    Уже знакомая Климу стюардесса вышла на середину салона, вынула из багажного ящика оранжевый спасжилет, начала манипуляции в такт мелодичному голосу. Стояла она так, чтобы Клим видел каждое движение. Не иначе, для него это шоу и предназначалось. Кианетикам чего опасаться с их-то живучестью? Да и видело большинство этот спектакль неоднократно – мотаются по планете туда-сюда, могут себе позволить. Не то что настоящие люди…

    Климу захотелось отвернуться, не смотреть на унизительное представление, но он не посмел, дождался, когда шоу закончится. Голос попросил пристегнуть ремни, стюардесса прошла вдоль рядов кресел, удостоверилась, что все послушались. Возле Клима задержалась и подергала ремень: в самом деле пристегнут? Он сжался от отвращения, когда серые пальцы чуть не коснулись его, пусть и через ткань куртки. Отвращение прошло быстро, но злость осталась: может, они нормалов недоумками считают?!

    Стюардесса ушла, села в свое кресло возле пилотской кабины. А минуту спустя снаружи взревели двигатели, и Клим вдруг ощутил то же самое, что испытывал в лифте, но усиленное многократно. Обернулся к иллюминатору и…

    Нет, это было не как в лифте. Там ты знаешь, что поднимаешься, ощущаешь это. Но не видишь! А здесь – покрытая пенными барашками волн поверхность океана стремительно проваливалась вниз. Конвертоплан набирал высоту куда быстрее любого лифта. Не только знать, но видеть, что под тобой многие сотни метров пустоты, было немыслимо. И с каждой секундой этой пустоты становилось больше! Нет, не надо, хватит, и так высоко! Слишком высоко!

    Приступ паники навалился на плечи, на лбу выступила испарина. Клим поспешно отвернулся от иллюминатора. И встретился взглядом со стюардессой. Та смотрела прямо ему в глаза, готовая вскочить, прийти на помощь. Этого не хватало! Он заставил себя улыбнуться, вдохнул глубоко, выдохнул. Еще раз. Подумаешь – высота! Салон лайнера надежно герметизирован, задохнуться от недостатка кислорода ему не грозит, вывалиться наружу – тем более. Пока шел к заднему ряду, заметил троих детей. И ни один не испугался при взлете, не заплакал… Потому что они не люди!

    Подъем закончился, лайнер накренился, разворачиваясь, ложась на курс, выпрямился. Гул двигателей стал тише, предупреждающая надпись над головой погасла. Стюардесса, словно демонстрируя, что неудобства и ограничения первых минут полета позади, расстегнула ремень, встала, скрылась за шторкой служебного помещения. И пассажиры оживились. Громче и веселее сделались разговоры, кто-то уже шел по проходу к кабинке санузла.

    Клим снова отвернулся к иллюминатору, заставил себя смотреть. По внутренностям прокатилось что-то неприятное, подступило к горлу, упало вниз, сделав ноги слабыми и непослушными. Ерунда, нужно только привыкнуть! Он взялся разглядывать лазоревую поверхность, распластанную под ним. Но что там разглядывать? Квадратик взлетно-посадочной платформы давно исчез, белые барашки на волнах с такой высоты не видны…

    – Можно здесь присесть?

    Голос прозвучал рядом, но Клим не ожидал собеседников, потому не понял, что обращаются к нему. Повернул голову, когда его повторно окликнули:

    – Эй, ты меня слышишь? С тобой все нормально?

    В проходе стояла та самая девушка в янтарном костюме, смотрела насмешливо и вместе с тем вопросительно. Клим растерялся, кивнул поспешно. Хотел лишь подтвердить, что он в порядке, но девушка восприняла кивок как ответ на все три вопроса одновременно. Бесцеремонно уселась в соседнее кресло.

    – Я пришла извиниться. Накричала на тебя, обозвала. Прости, пожалуйста. Честно говоря, я подумала, что ты хам и обдолбыш. Из этих, что на транквилизаторах живут. Ты первый раз летишь, да? Страшно? Ничего, это пройдет. Мне тоже страшно было, когда я первый раз из Акваполиса улетала.

    Клим растерялся:

    – Почему из Акваполиса?

    – Я там родилась. Выросла, школу окончила, затем улетела на сушу. А родители и сейчас там живут… Мама живет, папа умер три года назад. Я к маме каждые два месяца в гости прилетаю, так что давно привыкла к самолетам. – Она вдруг фыркнула: – Не смотри на меня так! Разумеется, мои родители натуралы, потому вынуждены жить в Акваполисе. Или ты подумал, что я кианетик второго поколения? Спасибо за комплимент, но вынуждена тебя разочаровать. Первый ребенок второго поколения появился на свет девятнадцать лет назад, а я значительно старше! Мне – двадцать семь, мы стареем медленнее. Ой, я же не представилась! Кира. Папе имя не нравилось, но мама настояла – сказала, что у нее обязательно будет дочь Кира. И пошла на операцию. Она сильно болела после этого, потому я осталась единственным ребенком в семье. А мне так хотелось братика или сестричку! Но нет так нет. Зато у меня обязательно будет много детей – не меньше пяти! Человечеству необходимо поскорее восстановить популяцию, вновь заселить Землю. Правда, не знаю, как смогу это с работой совместить. Я окончила аспирантуру, пишу диссертацию по восточноевропейской архитектуре двадцатого века. Ничего, успею и одно, и другое. Говорят, средняя продолжительность жизни кианетика – двести лет. Конечно, пока этого никто на практике не проверил, но, надеюсь, правда. Представляешь, двести лет! Сколько всего можно сделать. Вот как бы ты ими распорядился?.. – Она осеклась, сообразив, что сморозила глупость. – Прости, пожалуйста…

    На минуту между ними повисла напряженная тишина. Но долго молчать синеволосая не могла:

    – Вот я о себе все рассказала. Твоя очередь. Как тебя зовут, чем занимаешься, кто твои родители? Рассказывай, ты же на меня больше не сердишься?

    Клим сидел, придавленный этим шквалом болтовни, не способный переварить ее. Надо же, снизошла – делает вид, что с ровней разговаривает. У них что, мода такая пошла – опекать «убогих»? Пока те окончательно не вымерли. Хотелось крикнуть в ответ: «Топай, откуда пришла! Не нужны мне ваши подачки! О себе лучше побеспокойся!»

    Он сдержался.

    – Клим, учусь в колледже, на втором курсе. Родители… родной отец умер давно, я его и не помню. А мама – когда мне одиннадцать было. Меня отчим воспитал.

    – Соболезную… А в Новые Афины ты зачем летишь?

    – Ну… просто так, посмотреть.

    – Да? А давай я для тебя экскурсию устрою? Ты сколько времени планируешь на материке пробыть?

    Клим пожал плечами:

    – Дня два или три, – повторил то же, что сказал контролерше в унипорту.

    – Замечательно, успеем в археологический заповедник съездить. Или… в заповедник не нужно? Ничего, в городе тоже много интересного. Поселишься у меня – у меня двухкомнатная квартира. И не переживай, мой парень не приревнует. Потому что у меня его нет, я свободная девушка! Так что, согласен?

    Клим помедлил. Они с Эдвардом и не надеялись на такую удачу. Да, теперь он наверняка увидит результат. Он кивнул.

    – Отлично! – Девушка схватила его за руку, заставив непроизвольно дернуться. – Давай составлять план экскурсии.


    Грозовой фронт настиг самолет внезапно. Для Клима, во всяком случае. Сиденье на миг исчезло, к горлу подкатила тошнота, и тут же зажглась предупреждающая надпись, а мелодичный голос сообщил:

    – Лайнер вошел в зону турбулентности. Просьба пассажирам вернуться на свои места и пристегнуться.

    Клим выглянул в иллюминатор. Куда только подевалась лазурная бесконечность! Вокруг лайнера громоздились грязно-белые клочья ваты. Впереди и справа по курсу они сгущались, темнели, становились непроницаемыми… Ба-бах! Ослепительно-белый столб пробил черноту, вонзился в скрытый тучами океан.

    – Ого! – Кира перегнулась через подлокотник. – Здорово!

    Клим вжался в спинку, чтобы ненароком не прикоснуться к кианетке. Впереди по курсу вновь сверкнуло. Картинка за иллюминатором дернулась, провалилась вниз. Самолет задирал крыло, меняя курс.

    Внезапная смена вектора скорости толкнула девушку на Клима.

    – Ох!

    Она отстранилась, но самую малость. Клим продолжал ощущать ее тело сквозь тонкую ткань куртки.

    – Ты можешь сесть прямо?! – не выдержал он.

    – Да, конечно. Извини.

    Она выполнила просьбу. Пояснила:

    – Я никогда сквозь грозу не летала. Интересно посмотреть.

    Клим ничего интересного в грозе не находил. Видеть ее на экране головизора одно, а наяву – другое. Что, если этот жуткий столб пламени попадет в самолет? Впрочем, угроза была явно воображаемая, пилоты не станут подвергать пассажиров опасности. Сверкающая молниями туча уходила назад и вниз, впереди была лишь белая вата. И, кажется, голубые прорехи кое-где просвечивали.

    Огонек под крылом лайнера Клим засек боковым зрением. Сначала решил – это сигнальный фонарь. Затем сообразил – нет, не фонарь. Оранжевый шар висел примерно в метре от гондолы двигателя, то приближаясь к ней, то отходя в сторону. Но от самолета не отставал, точно был привязан к нему невидимой нитью.

    С минуту Клим следил за шаром. Потом не выдержал, спросил у соседки:

    – Посмотри вон там, под крылом. Это… шаровая молния, правильно?

    Девушка ответила не сразу. А когда ответила, голос ее сипел:

    – Д-да… Не бойся, она не взорве…

    Молния взорвалась.

    Яркая вспышка, заставившая моргнуть, хлопок, еле слышный за шумом двигателей. А в следующий миг добрая половина крыла исчезла. И тише сделалось – турбина замолкла, из нее повалил черный дым.

    Увиденное казалось Климу наваждением. Но тут самолет споткнулся. Изуродованное крыло перестало держать титановую птицу, она сорвалась, опрокинулась набок, начала терять высоту. Киру швырнуло на Клима, но теперь он даже не заметил этого. Он словно оказался внутри голофильма. Разум не мог принять реальность происходящего. Плакали дети, визжали и кричали взрослые, кто-то пытался вскочить с кресла и не мог – потому что кресла оказались приклеены к стене салона. И душераздирающий свист снаружи.

    – Экстренная посадка! – заглушил звуки голос из динамиков. Не тот, мелодичный, бархатный, что звучал прежде. Властный, командирский. – Пассажирам надеть спасательные жилеты. Оставаться на местах и не расстегивать ремни до особого распоряжения!

    Медленно, с натугой, искалеченная птица выровнялась. Она по-прежнему неслась вниз, но траектория снижения сделалась более пологой. Клим напряженно вглядывался в белую вату. Посадка? Но куда? Внизу ведь океан! Или они уже над сушей?..

    – Ты чего ждешь?! Жилет надевай! – дернула за плечо соседка. И, не дожидаясь реакции, принялась напяливать на Клима спасжилет. – Не надувай пока, а то застрянешь между креслами. Да ты хоть помнишь, как его надувать? Вот эту штуку потянуть надо.

    Клим кивнул, не до конца понимая, что ему говорят. Он не мог оторвать взгляд от иллюминатора, как будто ему, а не пилотам предстояло выполнить экстренную посадку.

    Ватная пелена лопнула, разлетелась клочьями. Океан был близко. Слишком близко! Пенные барашки волн неслись навстречу. Ближе, ближе, ближе…

    – Не бойся, пилоты опытные, посадят самолет на воду. – Кира сжимала его руку. – Если салон разгерметизируется, переберемся на плоты, дождемся спасателей. Лишь бы шторм не усилился.

    Шторм? Ну да, это шторм. Клим сглотнул, представив себя среди вскипающих пенных шапок. Нет уж, пусть самолет благополучно приводнится…

    Двигатель внезапно взвыл, машина дернулась, как бы пытаясь остановить падение. В корпус что-то ударило, завизжал раздираемый металл, завизжали люди, сиденье рвануло в одну сторону, в другую, ремень больно впился в живот. А потом… Клим выпучил глаза. Салона перед ним больше не было. Вместо него – грязно-зеленая всклокоченная стена воды. Он открыл рот, готовый завопить от ужаса. И захлебнулся этой водой. Горько-соленой водой океана.

    Звуки исчезли мгновенно, только в ушах звенело. Он не успел понять, что происходит. Кто-то отстегнул ремень, выдернул из кресла. Спасжилет начал увеличиваться, разбухать, властно потянул его вверх.

    Клим вынырнул на поверхность, набрал полную грудь воздуха, закашлялся. На счастье, его не накрыло волной, наоборот, подбросило вверх. Десять секунд, чтобы успеть отдышаться. А затем – вниз, в ущелье между водяными горами. И снова вверх. И вниз. В мокасины набралась вода, они отяжелели, точно обзавелись свинцовыми подковами. Если бы не спасжилет, они утянули бы его на дно, однозначно. Следовало расстегнуть липучки, сбросить их, но дотянуться не получалось…

    – Клим! Клим! – Кира была рядом. – Держись за меня! Поплыли к острову!

    – К… какому острову?

    – О который самолет разбился! Вон там, смотри!

    Их подбросило на очередной гребень, и Кира развернула Клима, показывая. Он не разглядел ничего, кроме волн, но кивнул утвердительно. И позволил тащить себя. Какая разница куда? Мозг пребывал в ступоре, оттого явь казалась сном, кошмаром.

    Остров все же существовал. Камень посреди моря, поднимающийся над поверхностью едва на три метра. Волны налетали на него, разбивались о крутые бока, захлестывали до самой макушки.

    Кира не сунулась прямиком к камню, потащила Клима вокруг. С подветренной стороны волнение было куда тише. И еще здесь нашлась трещина, раскроившая камень-остров пополам. Достаточно широкая, чтобы человек мог вскарабкаться по ней. Кира выбралась первой, схватила Клима за руку, помогла.

    Ощутить твердь после болтанки на волнах, увидеть хоть какое-то подобие стен рядом с собой было невообразимо приятно. Ни жесткое каменное ложе, ни грохот прибоя, ни брызги, то и дело обдававшие с головы до пят, не могли испортить удовольствие. Клим растянулся на камнях, позволил снять с себя спасжилет, обувь. И провалился в забытье.


    Очнулся он от непонятного дискомфорта. Целая минута понадобилась, чтобы вспомнить, где он очутился и почему. И понять, откуда исходит опасность. Солнце! Грозовой фронт отступал, над головой еще висело белесое покрывало, но западная треть небосклона уже очистилась от туч. Опускающееся к горизонту солнце светило прямо в расселину, обжигало Климу лицо, кисти рук.

    Он заскулил от навалившегося ужаса. Сколько он провалялся под солнцем? Час? Два? А может быть, сутки?! Смарт он выбросил в унипорту, потому, который сейчас час, который день, понятия не имел. Да и вряд ли смарт выдержал бы «купание» в океане.

    Клим вскочил на четвереньки, покарабкался вверх, к гребню островка, надеясь укрыться за ним. Тщетная надежда! За гребнем оказалась лишь небольшая площадка, а дальше – гладкий «лоб», уходящий почти отвесно в воду. Отполированный ветрами и штормами камень, ни былинки, ни травинки.

    Зато ближе к восточному горизонту, там, где еще бушевала гроза, виднелась настоящая суша. Большой остров или материк? Самолету не хватило самой малости, чтобы добраться туда. Или пилоты специально опускали машину на воду?

    На площадке сидела Кира и смотрела вниз. Шторм утихал. Волны еще накатывали на каменный «лоб», разбивались брызгами пены, но прежней силы в них не было. И, казалось, ничего не угрожает человечку в спасательном жилете, что качался на их гребнях, ничего не мешает доплыть до расселины и выбраться на твердь. Однако плыть человечек не пытался. Потому что был мертвым.

    Ребенок. Мальчик лет шести-семи. В самолете он сидел двумя рядами ближе, чем Клим. Синеватые волосы, серая кожа лица, черно-желтая полосатая майка. Глаза мальчика были широко открыты, смотрели куда-то вдаль. Цвет их Клим разглядеть не мог, но отчего-то решил, что они ярко-зеленые, изумрудные. Как у Киры.

    Он повернулся к девушке:

    – Что с ним случилось? Я думал, кианетики живучи, как…. ну, выносливее людей.

    Кира взглянула на него непонимающе:

    – Да, мы можем обходиться без кислорода достаточно долго. Но жабр-то у нас нет, чтобы дышать под водой! Наверное, его волной накрыло, перевернуло лицом вниз, а взрослых рядом не было, чтобы помочь. Испугался, растерялся, захлебнулся…

    Она вдруг всхлипнула, закрыла лицо руками. Клим удивленно посмотрел на нее:

    – Ты его знала?

    – Нет, но… какая разница? Это не правильно! Он же ребенок, малыш совсем! Дети не должны умирать!

    Клима передернуло, руки сами собой сжались в кулаки.

    – Детеныши-кианетики умирать не должны, ты хотела сказать?! В Акваполисе каждый день умирают двадцать-тридцать детей! Большинство и до года не доживают. Это нормально, да, правильно?! А то, что один ваш захлебнулся, – неправильно?!

    Девушка попятилась от него к краю площадки:

    – Ты что говоришь? Конечно, это неправильно. Дети в подводных городах умирают, потому что их мамы отказываются от операции, надеются на везение. Это же глупо…

    – Глупо?! А ты знаешь, что ожидает женщину после твоей хваленой операции? Отравление соединениями меди, тяжелейший токсикоз! Это те, кто идет на операцию, рассчитывают на везение. Говоришь, у тебя нет братьев и сестер? А у меня были – трое! И все умерли, не дожив до года. Эдвард не разрешал делать операцию, но мама очень хотела ребенка от него, пусть даже кианетика! И ей «не повезло».

    – Мне жаль… но ведь это был ее выбор, ее свобода воли. По статистике, смертность среди рожениц, перенесших операцию, двадцать три процента. Но зато ребенок-кианетик выживает стопроцентно, а дети-нормалы – один из трех. Да и что потом за жизнь у них? Так, может, риск того стоит?

    – Еще бы! Наши женщины ценой своей жизни должны увеличивать ваше поголовье! Только зачем это вам теперь? Вы и без нас прекрасно размножаетесь! Сколько детенышей ты планируешь завести? Пять? А почему не десять? Материки большие, места всем хватит. Люди же там все вымерли! Включая детей.

    – Но ведь не из-за гемоцианина! Наоборот, он стал спасением для человечества. Иначе действительно не было бы надежды. Подводные города построили не от хорошей жизни. Люди подорвали свой иммунитет антибиотиками, синтетической пищей, химическим и радиоактивным загрязнением, гербицидами и пестицидами – да всего не перечесть! Планета вымирала – почти десять миллиардов в середине двадцать первого века и чуть больше одного к концу двадцать второго. Оставшиеся пытались спастись тотальным контролем над средой обитания – воздухом, водой, пищей, – потому отгораживались от окружающего мира титановыми куполами и стометровой толщей воды. Но это была только отсрочка приговора. Если бы не синтез гемоцианина…

    – …люди бы нашли выход! Обязательно нашли!

    – Это и есть выход! Кислородный обмен на основе меди оказался непробиваемым щитом на пути вирусов и микробов. Понадобятся тысячи, десятки тысяч лет, чтобы естественные мутации создали нечто, способное его пробить. Чего еще желать?

    – Именно – «чего желать!» Все смирились, перестали искать другое, человеческое решение. Это же так здорово – сдохнуть и отдать планету монстрам! Живучим, плодовитым и абсолютно здоровым!

    Он замолчал, захлебнувшись злостью. Молчание длилось долго. Затем Кира ответила. Едва слышно в шуме прибоя:

    – Мы такие же люди, как и вы. За что ты нас ненавидишь? За то, что у нас другой цвет крови?

    «Господь сотворил людей по своему образу и подобию. А кианетики – подобие дьявола, созданные по его наущению!» – хотел бросить в ответ вычитанную где-то сентенцию Клим. Промолчал, вовремя сообразив, как глупо прозвучит подобное обвинение.

    Не дождавшись ответа, девушка вдруг вскочила и ласточкой нырнула в воду. Клим опешил, не понимая, зачем она это сделала. А Кира ухватила мертвого мальчика за спасжилет, потянула прочь от островка. Убедившись, что к камням его вновь не прибьет, отпустила, поплыла обратно. Она обогнула островок, пропала за выступом скалы, а Клим все смотрел на яркое пятнышко, прыгающее по волнам. И думал, что этому мальчишке повезло.

    Укрыться от солнца на голых скалах было невозможно. Оставалось поднять воротник куртки, втянуть голову в плечи, спрятать руки в карманы и надеяться, что вечером интенсивность облучения невысока.

    – Клим, ты, наверное, пить хочешь?

    Он вздрогнул от неожиданного вопроса, обернулся, готовый ответить что-нибудь резкое. И почувствовал – во рту и впрямь пересохло. Пока не задумывался об этом, жажда не давала о себе знать, таилась где-то внутри. Но теперь накатила со всей силой.

    Он подозрительно уставился на девушку – издевается, что ли? Но та и не собиралась шутить:

    – Здесь немного пресной воды есть. После дождя осталась.

    В выемке под стенкой расселины в самом деле темнела лужица. Клим присел над ней, недоверчиво зачерпнул воду рукой, помедлил. Покачал головой с сожалением:

    – Мне нельзя. В ней полно микробов, а у меня ничего дезинфицирующего нет.

    – Какие микробы, она же дождевая! Здесь солнце и океан все дезинфицировали.

    – Нет.

    Он выплеснул воду назад, в лужицу. И тотчас жажда стала еще сильнее. Лучше бы и не знать об этой луже! Ничего, он потерпит…

    Не удержавшись, спросил:

    – Как думаешь, спасатели нас найдут?

    – Конечно! Нас уже ищут. Как только шторм уйдет, появятся и самолеты, и корабли. Вот посмотришь, солнце сесть не успеет, а они будут здесь.


    Кира не угадала. Солнце опустилось за горизонт, небо потемнело, набрало черноты, в западной его половине зажглись звезды, а спасатели так и не пришли. В конце концов девушка сдалась, выбрала место поровнее, устроилась спать.

    Клим сидел на площадке, сколько мог. Боролся с усталостью, сделавшей веки свинцовыми, с голодом, неприятно ворочающимся в желудке, а главное – с жаждой. Уговаривал себя, что человек способен обходиться без воды довольно долго. Потом стало совсем невмоготу. Воровато прислушиваясь к сонному дыханию девушки, он заполз в расселину, впотьмах нашел заветную выемку… и принялся лакать воду, словно собака. Вода была теплая, солоноватая – во время шторма брызги волн окатывали островок до самой макушки, – но, несмотря на это, первые глотки были неимоверно вкусны! Он еле нашел силы, чтобы остановиться.

    Мелькнуло запоздалое раскаяние: если в течение двух дней спасатели их не найдут, будет поздно. Тут же посмеялся мысленно над собой – да, будет поздно. Но вовсе не из-за выпитой воды. Все, что он сделал, окажется зряшным. И еще страшнее – бесполезным станет сделанное Эдвардом.


    – Клим, Клим, самолет!

    Он вскочил и от возгласа, и от того, что его бесцеремонно тормошили за плечо. Было раннее утро, солнце поднялось над горизонтом едва на ладонь. Его лучи пока не доставали до расселины, здесь было сыро и прохладно. За ночь шторм стих окончательно, море и небо вновь выглядели лазурной бесконечностью. И оттуда, из этой бесконечности, отчетливо доносился гул самолетного двигателя.

    – Где он?!

    – Вон там, смотри!

    Климу пришлось щуриться несколько минут, чтобы разглядеть серебристую точку. Самолет кружил над дальней сушей, то опускаясь ниже, то поднимаясь вверх. А затем… затем он пошел на посадку!

    – Эй, мы здесь! Здесь! – Кира забралась на гребень островка, кричала, махала руками над головой. Клим присоединился к ней:

    – Сюда! Сюда летите!

    Самолетик подкатил по воде к самому берегу. Что там делалось, разобрать было невозможно, но на затерянный в океане камень пилоты точно свои бинокли не наводили.

    Клим присел обессиленно.

    – Почему они нас не ищут?

    – Наверное, после удара самолет сумел пролететь довольно далеко. Люди выбрались на берег, а в воду выпали лишь те, кто в хвосте сидел. Сейчас вывезут спасшихся, определят, кого не хватает, и продолжат поиски.

    Объяснение Киры было вполне логичным. Но Клима оно не устраивало:

    – И скоро они их продолжат?

    – Не знаю. Не исключено, еще сутки подождать придется.

    – Сутки?! Да я не выдержу здесь сутки! – Заметив непонимание на лице девушки, он поспешил объяснить: – У меня плохой прогноз по ультрафиолету, мне нельзя долго на солнце. А здесь и тени нет!

    Кира наморщила лоб, помолчала, раздумывая. И решительно кивнула:

    – Тогда мы к ним поплывем! Как говорили древние, если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе.

    Клим опешил. Смерил взглядом расстояние до суши:

    – Это же далеко! Мы не доплывем.

    – В спасжилетах доплывем. Полтора-два часа, и будем там.

    – А если самолет улетит?

    – Как улетит, так и вернется. В любом случае там у тебя будет тень. Чего сидишь? Надевай жилет, и поплыли, пока солнце низко!

    Заставлять упрашивать себя Клим не стал. И вовсе не из-за спасительной тени.


    Плыть, когда волн нет, оказалось легко. Правда, от попыток Клима загребать руками и ногами проку было мало, но Кира оказалась на удивление сильной, тащила его, как заправский буксир. Так что Клим мог сосредоточиться на самом важном – мысленно уговаривал спасательный самолетик не улетать. Снизу его видно не было, но раз не гудит в небе, значит, пока не взлетел?

    Ни по времени, ни по расстоянию Клим ориентироваться не мог. Возможно, они проплыли двести метров, а может, и все пятьсот. Но неожиданно Кира остановилась. Беспокойно заозиралась по сторонам.

    – Что случилось? – потребовал объяснений Клим. – Ты устала?

    – Акулы!

    – Что?

    Клим хотел тоже обернуться, но это не понадобилось. Черный треугольный плавник прорезал водную гладь прямо перед ними. Мышцы мгновенно одеревенели от ужаса.

    – Назад, быстро! – скомандовала Кира и, не дожидаясь, пока Клим разберется, что делать, схватила его за жилет, развернула, потянула за собой.

    Они старались изо всех сил. Но для акулы их потуги выглядели смешным барахтаньем, не иначе. Она нарезала круги вокруг них снова, и снова, и снова. А потом Клим понял – не круги! Спираль, затягивающуюся с каждым витком.

    – Плыви сам, я ее отпугну!

    Кира оттолкнула его, начала отдирать липучки собственного жилета, выпуталась из него, достала из кармана штанов складной ножик. Это «оружие» выглядело, по меньшей мере, смешно. Но Климу было не до смеха. Он заколошматил руками и ногами по воде, пытаясь повторять движения девушки. Получалось отвратительно. Но, хоть и медленно, он все же продвигался вперед, к еле заметному над водой спасительному камню. По сторонам он не смотрел. Не то чтобы не успевал – страшно было смотреть. Он ощущал, как вскипает вода, толкает волной то с одной стороны, то с другой. И ждал, что сейчас полоснет по ногам боль… или сейчас… или…

    Он сам не понял, как добрался до острова. И лишь поравнявшись с заветной расселиной, опомнился, пробкой выскочил из воды, вскарабкался на самый гребень. И услышал сзади:

    – Клим, п…помоги…

    Оглянулся. Кира цеплялась левой рукой за выступы камня как-то неловко, беспомощно. Клим опасливо огляделся и, убедившись, что треугольного плавника поблизости нет, спустился, подал девушке руку, потянул на себя. А когда та выползла на камень, понял, отчего она протягивала левую руку. Предплечье правой превратилось в сплошную рваную рану. Клочья серо-сизого мяса, изжеванного чуть ли не до кости, и лиловая кровь, струйкой сбегающая на камни.

    Климу сделалось нехорошо. Он сам почти ощутил боль в руке. Спросил, сдерживая дрожь в голосе:

    – Это… акула?

    – Ага. Неудачно я ее пырнула – рука прямо в пасть соскользнула. Ничего, ей тоже досталось – нож проглотила. Надеюсь, заработает несварение. Да ты не волнуйся, рука у меня заживет, у нас же регенерация тканей знаешь какая! Надо только жгут сделать, перетянуть. И забинтовать потуже. Хорошо бы зашить, но иголки нет. Ничего, и без зашивания обойдемся. – Она прошлась левой рукой по застежкам блузы, дернула плечом. – Снять помоги!

    Бюстгальтер она не носила. Да и не требовался он, пожалуй. Грудь у Киры была маленькая, упругая, с темными, почти фиолетовыми, кнопочками сосков. Клим поспешно отвел взгляд, но девушка его замешательство и не заметила. Протянула блузу:

    – Порви на полосы, а то мне одной рукой не управиться.

    Материя оказалась крепкой, пришлось поднатужиться, чтобы она поддалась. Клим вспотел от напряжения. А после следовало затянуть жгут, бинтовать. Он старался не прикасаться к отвратительным лохмотьям, но получалось не всегда.

    Наконец с бинтованием было покончено. Кира вытянулась на камнях:

    – Да, не получится вдвоем плыть. Ничего, рука немножко заживет, и я сама туда сплаваю, а ты меня подождешь.

    – А как же акулы? – не понял Клим. – Или, ты думаешь, она здесь одна была?

    – А что мне акулы? – Девушка повернула к нему голову. Улыбнулась: – На кианетиков хищники не нападают. Нас даже насекомые не кусают! Запах не тот. Ты разве не знал?

    – В Акваполисе хищники и насекомые не водятся, – буркнул Клим. Помолчал, переспросил удивленно: – Но если не нападают, то ты могла плыть дальше? Почему же ты начала драться с акулой?

    – А ты? Тебя бы она сожрала точно.

    – И что?

    – Как что? Если бы мы местами поменялись, ты бы разве по-другому поступил? Не стал бы меня спасать?

    Клим не ответил. Приподнялся, выглянул из-за гребня. Конечно, самолетик уже улетел. И когда вернется, неизвестно. Наверное, спасатели забрали всех выживших, а с поисками мертвецов к чему спешить?.. Чертова акула!

    Он вновь сел. Взгляд наткнулся на выемку в камнях. Там еще было немного воды. Поколебавшись, предложил Кире:

    – Тут вода осталась. Хочешь?

    – Нет, это твоя. Я в крайнем случае могу и соленой обойтись. И возьми, что там от моей блузки уцелело, голову прикрой – солнце поднимается… – Она вдруг чихнула громко и резко. Сморщилась недовольно: – Фу, вода в нос попала.


    К большой суше Кира так и не поплыла. Рана на руке оказалась серьезней, чем она думала, или крови много потерять успела, пока барахталась в воде, – слабость не проходила. Один спасжилет у них остался, потому утонуть опасности не было, но заплыв мог затянуться на неопределенное время, а потому терял смысл. И, как назло, небо на востоке опять затянули тучи, ветер усилился, штиль сменился легким волнением, потом заштормило. Клим сидел в расселине, сжавшись в комочек, закутавшись в янтарные лоскутья, и думал, что спасатели найдут их слишком поздно. Если найдут. Но почему-то вчерашнего отчаяния эти мысли не вызывали. Скорее наоборот, облегчение.

    К ночи Кире стало совсем худо. Она то и дело надрывно кашляла, хватаясь за грудь, тяжело дышала. А когда попробовала напиться соленой воды, ее вырвало. Она даже на ногах не стояла, шаталась, словно былинка на ветру. Куда уж тут плыть! Но она продолжала успокаивать Клима:

    – Не бойся, я справлюсь. Главное, отлежаться. Акула какая-то особо зловредная попалась. Может, ядовитая?

    Шторм, усилившийся с наступлением темноты, принес холодный и резкий дождь. Сперва Клим радовался льющейся с неба пресной воде, ловил капли ртом, ладонями. Но вскоре промок до нитки, озяб, а спрятаться от ветра можно было, только вытянувшись на камнях на дне расселины. Киру тоже трясло. Но когда Клим, решившись, обнял ее, тело девушки оказалось горячим, как огонь.

    – Клим… твой братик… или сестричка… живет в Акваполисе? – зашептала она ему на ухо.

    – Это была девочка… Не знаю! Откуда мне знать, где она? Где-то в интернате.

    – Ты что, ни разу ее не видел? Не интересовался? Ты ненавидишь ее из-за мамы? И заодно всех кианетиков?

    Клим ответил:

    – Да.


    И второе утро началось для Клима с самолетного гула. Но в этот раз его не трясли за плечо, он проснулся сам.

    Шторм продолжался. Небо затягивали плотные серые тучи, сквозь которые не мог пробиться ни один убийственный луч, ночной дождь под завязку наполнил выемку холодной водой. Можно жить, одним словом…

    – Клим… там… самолет. – Кира тоже проснулась, попыталась приподняться.

    – Слышу.

    Клим выбрался на гребень островка. Самолет летел близко, над самой головой. Клим не кричал пилотам, не размахивал руками. Его и так заметили – самолет сделал круг, покачал крыльями. Наверное, волны были слишком большими, сесть на воду самолет не мог. Но этого и не требовалось – у большой суши стоял корабль.

    Клим опустился в расселину, присел рядом с девушкой:

    – Там корабль, спасатели. Увидели нас, скоро помощь пришлют.

    Она слабо улыбнулась:

    – Это хорошо… Надеюсь, у них есть… лекарство от акульего яда. Никогда мне… так пакостно не было.

    Клим помолчал. Потом признался:

    – У них нет лекарства. От твоей болезни лекарство не существует. – Во взгляде Киры появились удивление, непонимание, и он поспешил объяснить: – Она не из-за акулы, она… Помнишь, я поцарапал тебя в унипорту? Это был не ноготь. Лабораторное лезвие, скарификатор. Я тебя заразил.

    Она по-прежнему не понимала, и Климу пришлось продолжить:

    – Помнишь, ты говорила, что пройдут десятки тысяч лет, пока появится вирус, поражающий кианетиков? Это не так, он уже существует. Эдвард у себя в лаборатории разработал математическую модель такого вируса. Информация попала к службе безопасности Акваполиса, и позавчера Эдварда арестовали. Но одну дозу он успел синтезировать, и об этом не знает никто. Кроме меня. Потому что он отдал ее мне.

    Удивление, недоверие на лице Киры сменились ужасом. Она наконец поняла.

    – Неправда…

    – Правда. В Акваполисе болезнь выявили бы быстро, потому что мы боимся болезней. Очаг бы локализовали, установили карантин, и на этом все закончилось. На материке – другое дело. У вас нет ни иммунитета против этой болезни, ни лекарств. А главное – нет страха заразиться. Вирус нужно было переправить на материк, и я это сделал. Ты теперь – бактериологическая бомба. Через несколько дней после твоего возвращения начнется пандемия. Проект «Голубая кровь» обернется катастрофой, полным провалом. Людям придется искать другое решение, более человечное. Эдвард верит, что у людей еще есть шанс, есть время – если его не терять…

    – Твой отчим – сумасшедший!

    – Он гений! И он очень любил мою маму. Он это сделал, чтобы другие женщины не умирали, как она…

    – Конечно, кианетики – не люди, их убивать можно. А ты? Ты зачем ему помог? Тоже из-за мамы?

    Клим отвернулся, молча кивнул. И услышал:

    – Нет… ты ненавидишь кианетиков не за то, что твоя мама… сделала выбор и умерла. А за то… что она его слишком поздно сделала! Подарила долгую счастливую жизнь твоей сестре, а не тебе. Ты – глупый мальчишка, считающий себя смертельно больным с рождения. Ты ненавидишь нас за то, что сам не один из нас.

    И Клим не выдержал. Заскулил, не в силах сглотнуть колючий соленый комок, подкативший к горлу. Потому что Кира сказала правду.

    Девушка помолчала. Затем заговорила снова. Голос ее был все таким же тихим, хриплым, но в то же время твердым и властным:

    – Ладно, не ной. Надо что-то предпринять. Мы должны предупредить спасателей, чтобы они не высаживались на остров, не прикасались ко мне.

    – Они не поверят. Решат, что у тебя шок, стресс.

    – Верно, не поверят. Но должен быть способ… Расскажи, что ты знаешь об этом вирусе?

    – Он размножается только в вашей крови, сквозь поры выделяется на поверхность кожи. Заражение возможно при непосредственном контакте и воздушно-капельным путем. Летальный исход – сто процентов…

    – Какие у него ограничения?

    – Ну… при температуре ниже двадцати градусов он теряет активность и быстро гибнет. Соленая вода действует на него угнетающе. И гемоглобин для него смертелен. Поэтому люди не могут заразиться. Даже переносчиками не становятся. Поэтому я тебя…

    – Ясно.

    Клим решился повернуть голову, взглянуть на нее. Девушка напряженно всматривалась в открытый океан, в бесконечную череду волн, бегущих за горизонт. Заметив его взгляд, спросила:

    – Как думаешь, там, в глубине, достаточно холодно?

    Клим понял, о чем она. Сглотнул вновь подступивший комок.

    – Спасатели все равно найдут… твое тело.

    – Постараемся, чтобы не нашли. А если нашли, то не скоро. Сколько требуется времени, чтобы вирус погиб?

    – После того как… Точно не знаю. Дня два или три…

    – Отлично.

    Она уперлась рукой, села. Потянула к себе увесистый обломок камня.

    – Жгут давай. Это надо привязать ко мне… И спасжилет помоги надеть.


    Они как раз закончили возиться, и Кира сползла в воду, когда Клим услышал стрекотание. Звук шел не сверху и не похож был на гул самолета. Он забрался на гребень. К островку приближался спасательный катер. Люди, сидевшие в нем, заметили Клима, замахали руками. Он не отвечал им, сидел и смотрел на катер. Тот шел ходко, несмотря на крутую волну. Пожалуй, минут пять, и будут на месте.

    Когда катеру осталось метров сто, Клим наконец нашел силы оглянуться. Далеко-далеко от островка – как она успела туда доплыть с одной-то рукой?! – прыгал на волнах оранжевый спасжилет. Пустой.

    – Парень, ты там один? – донеслось из катера. – Сейчас мы тебя снимем!

    Клим кивнул. Подумал отстраненно – интересно, врачи сумеют вылечить болячки, которыми он обзавелся за двое суток вне города? Лучше бы не сумели.

    Виктор Точинов
    Мечты сбываются

    1. Фаза 01011101,
    Великий Цикл 0111101101101,
    подцикл Эваа

    Мечта была, по большому счету, заурядна для многих разумных: исследовать далекие глубины Вселенной, бороться с их опасностями и раскрывать их тайны, а если повезет – то и погибнуть там, на фронтире, погибнуть героически и красиво, а не умереть обыденной скучной смертью, не пережив очередную метаморфозу.

    О дальнем космосе Рнаа мечтало, наверное, со второй личиночной стадии своего развития, с третьей уж точно, а к четвертой о том знали и его многочисленные собратья по бассейну, и персонал Большого Северного инкубатория; знали и не верили в такую возможность. Сама статистика выступала против Рнаа: лишь один из примерно трех тысяч появившихся на свет разумных жителей Акраа успешно преодолевал все метаморфозы, разделяющие оплодотворенную икринку и взрослую особь. А из многих миллиардов населявших планету акраани счет побывавшим в дальнем космосе, на фронтире, шел на сотни.

    Рнаа и само излишне не обманывалось: мечта и есть мечта, она должна манить и придавать силы для новой метаморфозы, ну а сбываться… как уж повезет.

    Если бы кто-то, заслуживающий полного доверия, предрек тогда Рнаа, что оно не просто окажется в дальнем космосе, но станет разведчиком, исследующим загадочные и опасные планеты, окажется на самом переднем крае наступления цивилизации на безбрежный галактический хаос, юное существо наверняка впало бы в буйный восторг и, не умея толком контролировать свой эмоциональный спектр, меняло бы цвета с непредставимой скоростью…

    Мечта сбылась.

    Сбылась гораздо позже, когда оно не только покинуло инкубаторий, но и прожило-прожил-прожила и вновь прожило девять взрослых стадий (соответственно три раза поменяв пол, а трижды эту метаморфозу переживали немногие) и стало опытно, возможно, даже мудро.

    Впервые получив назначение на кислородную планету, Рнаа отреагировало однообразным тускло-серым цветом: оно теперь гораздо лучше знало глубокий космос и никаких иллюзий насчет великой миссии разведчиков цивилизации давно не испытывало.

    Работа как работа. Только скучнее и опаснее многих других. Да, да, случается именно так: и скучнее, и опаснее, что бы ни считали по этому поводу юные романтики, плещущиеся в бассейнах инкубаториев…

    А кислородные планеты…

    Они разные бывают, Рнаа само выросло на такой. Но оттого – по прибытии к новому месту службы – роднее и ближе чужой и чуждый мир не стал: холодно, и спектр светила не самый удачный для акраани, и гравитация слабовата – отчего местная сухопутная фауна размеров достигает несуразно больших для кислородно-водной планеты, а уж в воде водятся и вовсе чудовищные монстры.

    Плюс ко всему на планете имелись поднадзорные.

    Те, кто присвоил им рейтинг предразумных… О присвоивших такой рейтинг стоило думать лишь в полном одиночестве, чтобы кто-нибудь не принял на свой счет комбинацию цветов, в приличном обществе совершенно недопустимую. О поднадзорных же лучше вообще не думать. Даже в одиночестве. Чтобы оставались шансы пережить очередную метаморфозу, к процессу превращения надлежит задолго приступать со спокойной душой и чистыми мыслями.

    Ну и завершающий, финальный аккорд исполнившейся мечты: генерал-резидентом планеты – то есть непосредственным начальником выездного агента Рнаа – служило туиуу (служило не значит, что данное конкретное туиуу достигло стадии зрелости, не омраченной заботами о продолжении рода; туиуу размножались простейшим митозом, иначе говоря, делились надвое, и разделения на полы не имели изначально).

    Туиуу по ряду причин для полевой разведработы решительно не годились. Вернее, годились, но на весьма ограниченном числе планетоидов – на спутниках газовых гигантов, и то не всех, а имеющих весьма своеобразную атмосферу.

    Зато как аналитики и стратеги туиуу оказались весьма востребованы и Косморазведкой, и другими структурами, подчиненными Галактическому Совету. Можно сказать, всей своей эволюцией туиуу были подготовлены для работы на высших штабных должностях. Одни лишь их сложнейшие интеллектуальные игры чего стоят – нормальному разумному полжизни придется потратить, чтобы только в правилах только одной игры разобраться… Туиуу в том не нуждаются – каждый из них, появляясь на свет, обладает точной копией родительской церебровакуоли. И там хранится вся информация – и накопленная родителем самостоятельно, и унаследованная от предков… Включая правила сложнейших игр. И многое другое включая.

    При таких стартовых условиях немудрено стать сверхэрудитом и гением анализа.

    Но мироздание заставляет платить за все… Наверное, платой за интеллектуальную мощь туиуу стали их мерзкие душевные качества – если допустить, что в одноклеточном существе, пусть и огромном, есть место для души.

    Мелочные, обидчивые, пакостливые, способные возненавидеть по любому поводу и на всю жизнь, однако гении – веселое сочетание, не так ли?

    К своим собратьям по виду туиуу относились даже хуже, чем к прочим разумным, а родных сестробратьев еще и норовили сожрать немедленно по завершении деления… И чаще всего сжирали либо были сожраны.

    Наверное, то был предохранитель, встроенный эволюцией.

    Предохранял он изначально существ, способных быстро размножаться в геометрической прогрессии, от перенаселения, от полного исчерпания ресурсов. Ну а впоследствии стал заодно предохранять Вселенную – от неизбежного завоевания одноклеточными гениями, сумей те объединиться…

    Вселенной повезло. Туиуу объединиться не умели и всюду, где обитали, старались обитать поодиночке, самодостаточные в своей гениальности… И в сверхинтеллектуальные свои игры играли сами с собой.

    Вселенной повезло… В отличие от Рнаа.

    До последнего назначения Рнаа под началом туиуу ни разу не оказывалось. Возможно, так складывалось случайно. Возможно, в кадрах следили, чтобы представители этих двух разумных видов не пересекались… Следили, следили, да не уследили… Либо дикий кадровый голод заставил пренебречь негласным правилом.

    Рнаа не выносило своего начальника. Причем на генетическом уровне… В прямом смысле на генетическом – страх и ненависть к весьма напоминавшим туиуу существам у акраани прошиты в генокоде: бесчисленные поколения их предков были сожраны в теплых океанах Акраа крайне похожими на туиуу существами. Лишь внешне похожими, имевшими метаболизм, основанный на иных биохимических реакциях, и совершенно безмозглыми, вернее, лишенными церебровакуоли. Но генетическая память о биохимии знает мало, в отличие от внешности…

    Туиуу платило подчиненному тем же. Не по генетическим причинам, но по свойствам мерзкого характера Туиуу-1162-3355/187 (имена этих разумных совпадали с названием их вида, ибо каждый туиуу считал именно себя единственным его полноправным представителем, прочих же – генетическими отходами, по недоразумению уцелевшими от митофагии и апоптоза).

    Вот так они и служили вместе. Рнаа мечтало, чтобы совместная служба завершилась как можно быстрее.

    2. Среда, 29 апреля,
    вечер

    Олежка Васин жил в поселке Апраксин, что при одноименной станции. Ему еще осенью исполнилось семнадцать лет, но он только этим летом оканчивал школу, застряв в одном из классов на два года. Зато он имел целых три мечты.

    Мечты были не запредельные, реалистичные, и он всерьез намеревался исполнить все три перед уходом в армию.

    Об армии Олежка не мечтал: какой толк мечтать о неизбежном, но ждал призыва нетерпеливо, хотел хоть год пожить как человек.

    А после года службы он надеялся вернуться с новыми мечтами. В армии, по рассказам, мечты о том, что надо сделать в грядущей гражданской жизни, плодятся сами собой.

    Две мечты Олежки вроде бы исполнились… Но именно «вроде бы», он и сам толком не понимал, сбылись или нет?

    Он мечтал потерять девственность с Танькой Масютой, учившейся с ним в одном классе. Вернее, он о своей девственности не задумывался и формулировал мечту проще: до армии непременно надо Таньке вдуть.

    Учились они вместе, да жили вдалеке друг от друга: Олежка ездил в школу, находившуюся во Мге, из Апраксина, а Танька – с другой стороны, из Назии.

    Однако ближе объектов для мечтаний не нашлось. В Апраксине постоянно обитало человек сорок. Обступившие поселок садоводства, лишь в теплую пору населенные, не в счет. И обитательницы поселка вызвать сексуальные мечты у семнадцатилетнего парня не могли. Даже те, что были помоложе, не могли. В семнадцать мечтается о чистом и высоком, а не о визитах в КВД после случки, завершившей совместное распитие.

    Олежка мечтал о высоком и чистом, но был прагматиком и берега все же видел. Танька не числилась первой красавицей класса, и второй, и третьей тоже… Ее внешних данных хватало на то, чтоб не чморили в школе, не более. Хотя на фоне апраксинских шалав и Танька Масюта могла показаться симпатяшкой-обаяшкой. Короче говоря, Олежку она вполне устраивала.

    Сама же Танька дурой не уродилась и шансы свои жизненные не переоценивала. Дать в принципе была согласна, но по-серьезному, с отношениями и уверяла, что из армии дождется, на сторону не взглянув. Олежка, странное дело, ей даже верил, хоть и нагляделся, и наслушался, какие фортели выкидывают девки, обещавшие ждать.

    Серьезность отношений и намерений он доказывал, как умел, и Танька недавно дала. Случилось все на школьной дискотеке, после трех стакашков дешевого портвейна – два выпил для храбрости Олежка, один – Танька.

    Они ушли от гремящего музыкой актового зала подальше, на четвертый этаж: на третьем и без них уже пыхтели-постанывали. Ушли без глупого жеманства, зная, зачем идут, и не дуря друг другу мозг про «посмотреть на звезды».

    Однако узкий школьный подоконник – не самое удачное место для секса в одежде даже между более опытными партнерами. А двое новичков с нулевого левела лишь тыкались бесплодно, и Танька была смущена и расстроена не меньше Олежки, встала в конце концов на коленки, и кое-как – трудами ее неумелых рук и неумелого рта – он девственность потерял.

    Но позже не мог взять в толк сбылась мечта или нет? Решил при оказии все повторить в удобной обстановке, но за две недели оказии не подвернулось, все ж жили далековато друг от друга, да и Танька дала понять, чтоб на частый трах губу не раскатывал, главное для нее – отношения.

    Короче говоря, ничего меж ними после дискотеки больше не произошло, лишь целовались да тискались в кустах за школой.

    И в тех же кустах не столь давно сбылась вторая Олежкина мечта. Вроде бы сбылась…

    Он давно мечтал вломить мгинскому здоровенному парню, которого в глаза звали Шаманом, а за глаза Бубном. Шаман-Бубен был редкостной гнидой и всю учебу докапывался до Олежки. Честно говоря, не так уж сильно докапывался, понимал: если перегнет палку, приедут апраксинские и изуродуют. В прямом смысле инвалидом сделают, им наплевать, даже если кто присядет за такое, – почти все сидели, зоной не напугаешь.

    Но в мелочах Бубен докапывался, и Олежка издавна мечтал ему вломить – сам, без помощи старших. Мечта долго оставалась мечтою: Шаман был на два года старше и, как следствие, крупнее и сильнее.

    Олежка терпеливо ждал своего часа, резонно рассудив, что рано или поздно они в кондициях с Бубном сравняются и два года разницы потеряют значение. Он ждал и упорно тренировался – разумеется, не в секции бокса или иных единоборств, откуда деньги на секцию, когда оба родителя алканавты. Учителя в Апраксине нашлись свои – обучали и жестоким, но действенным ухваткам дворовых драк, и кое-каким подлым приемчикам, с зон привезенным.

    Этой весной Олежка решил: пора. А то детские обиды как-то начали забываться, и злость помаленьку проходила. Опять же, армия – рубеж в жизни, водораздел, и хорошо бы перед ней подбить все бабки. Шаману по возрасту полагалось уже служить, но мать-фельдшерица его отмазала.

    Поединок состоялся в кустах за школой, и в общем и целом Олежка давнему супостату вломил… Но и сам огреб, Бубен оказался хоть гнида, но не слабак и не трус: нос раскровенил, и по зубам прилетело, один передний зуб с месяц потом шатался, Олежка боялся, что выпадет, испортив ему улыбку, но зуб как-то прирос обратно и укрепился, лишь цвет сменил на чуть более темный.

    Шаману-Бубну досталось сильнее, и все же Олежка – особенно пока шатался зуб – сомневался: сбылась мечта или нет? В мыслях-то побеждал чистым нокаутом, не по очкам. Но повторять, в отличие от истории с Танькой, не собирался, если, конечно, Бубен не решит, что получил мало, и не полезет сам. Но Бубен не лез и даже здороваться стал уважительно, чего раньше не замечалось, и Олежка решил: мечта все же сбылась.

    Оставалась последняя, третья.

    Но та мечта такая, что в любой день, по желанию, ее не исполнишь. Лишь раз в год, весной, в конце апреля или в мае.

    И вечером среды, как раз в исходе апреля, Олежка шагал к полуразвалившемуся домику, стоявшему посреди участка, заросшего бурьяном. Несмотря на нежилой вид, в окнах домика горел свет.

    В руинах обитал человек, способный помочь в исполнении мечты.

    3. Фаза 01011110,
    Великий Цикл 0111101101101,
    подцикл Эваа

    Рнаа вернулось на базу Косморазведки, расположенную на обратной стороне здешнего сателлита-планетоида, страстно мечтая как можно скорее плюхнуться в бассейн.

    Вернулось после инспекционного облета приполярных зон: восемнадцать автоматизированных станций сбора информации, посещенных и протестированных, устранение трех серьезных неполадок на них и нескольких незначительных, суборбитальный прыжок с одного полюса на другой…

    Плюс два перелета – с базы на планету и обратно, причем первую из двух посадок пришлось проводить вручную, без наводящего луча и автоматики.

    И все – за неполные местные сутки.

    И все – в одиночестве. ДРК хоть и был трехместным, но кресло второго пилота пустовало, не говоря уж об инженере-исследователе, его крохотный отсек-лабораторию Рнаа давно приспособило под склад всякой всячины. Голод, дикий кадровый голод…

    Весь изматывающий рейд оно провело в одиночестве. После таких трудов надлежало нырнуть поскорее в бассейн и уснуть там на дне на пару стандартных фаз, дыша всей кожей и давая отдохнуть перетруженным легким.

    Но вместо бассейна Рнаа поджидал вызов к шефу.

    Туиуу-1162-3355/187, исполнявшее обязанности генерала-резидента, демонстративно игнорировало любые способы дистанционного общения с Рнаа. Обожало вызывать к себе и общаться лично. Разумеется, туиуу знало, как воздействует его облик на представителей акраани, – трудно представить что-то, что туиуу не знают о Галактике и ее обитателях. Знало – и как раз оттого вызывало для личного общения. Такие вот они, туиуу… Зато гениальны, не поспоришь.

    Среда обитания начальника была убийственна для подчиненного и наоборот. Оттого помещение разделялось на две части прочной и невидимой перегородкой. Абсолютно невидимой – коэффициент преломления менялся в зависимости от того, какую атмосферу закачивали на гостевую половину. И казалось, что стена жидкого метана (именно в этой жидкости обитали туиуу) застыла вертикально, ничем не сдерживаемая, и вот-вот хлынет, затопив гостевую половину и убив гостя.

    Рнаа изобразило цвета приветствия, туиуу пренебрегло – не цветами, разумеется, цвет оно не меняло – приветственными движениями псевдоподий. Однако транслятор сам поприветствовал Рнаа и звуком, и цветом, но сухой уставной формулой, так уж транслятор был запрограммирован.

    Рнаа изобразило цвета внимания и почтения, хотя испытывало не только эти чувства.

    Туиуу начало вещать. Как обычно, начало издалека. Одноклеточному гению доставляло удовольствие нарочито затягивать свои беседы с акраани.

    Как известно, вещало туиуу, в самом ближайшем будущем меж поднадзорными начнется война. Не локальная, те не прекращаются ни на фазу, постоянно полыхая то в одной, то в другой точке планеты. Начнется война глобальная, что вовлечет в себя все наиболее крупные и развитые группы предразумных и весьма отразится на их численности и дальнейшем развитии.

    Рнаа изобразило цвет почтительного согласия, не кривя душой. Большая война действительно назревала.

    Здешние поднадзорные, как и вся биосфера их планеты, оказались крайне гелиозависимы, так уж пошутила над ними эволюция. И на каждом пике коронарной активности местного светила, случавшимся один раз за одиннадцать с небольшим годовых планетарных циклов, у предразумных обострялась их врожденная агрессивность и стремление убивать себе подобных.

    Но то была беда небольшая. Большая случалась реже, когда совпадали два пика.

    Глубинные процессы в светиле тоже развивались циклично, и один раз в сто два годовых цикла два максимума совпадали. Тогда предразумные впадали в бешенство и начинали убивать себя с особым размахом. Всегда, без исключений, каждые сто два цикла, хотя изредка локальные причины сдвигали срок начала всепланетной бойни на цикл-другой.

    Кровавое безумие обычно продолжалось несколько лет и сопровождалось гибелью значительной части популяции. Почти всегда у бойни случался не менее кровавый эпилог – спустя два или три десятка годовых циклов, – но тот от активности светила почти не зависел: просто маятник истории из крайнего положения пытался вернуться в точку равновесия, а дети побежденных в большой войне пытались взять реванш у победителей.

    И сейчас глобальная бойня вновь назрела и могла начаться в любой момент – активность светила увеличивалась, и предразумные на глазах превращались в агрессивных животных, все быстрее утрачивая право называться предразумными.

    Туиуу, разумеется, не преминуло рассказать общеизвестные факты, ладно хоть коротко, без лишних подробностей. Затем перешло к главному: оказывается, оно, Туиуу-1162-3355/187, изучило все локальные местные факторы, способные ускорить либо замедлить начало бойни. Оценило то хаотичное движение товаров и расточительное уничтожение ресурсов, что предразумные именуют экономикой (при всей своей хаотичности сей процесс тоже развивается циклично). Проанализировало все те столкновения интересов, что предразумные именуют политикой. Разобралось в причинах, ходе и возможных последствиях всех развивающихся в настоящий момент локальных войн предразумных.

    И сделало однозначный вывод.

    Вот какой: бойня начнется на середине следующего годичного цикла, в ту его пору, когда ночи в Северном полушарии станут наиболее короткими, а дни, соответственно, максимально продолжительными.

    Рнаа встретило новость равнодушно. Оно мечтало побыстрее очутиться в бассейне и весть о вычисленном начале бойне восприняло спокойно: ну да, многие поднадзорные погибнут, но что тут поделаешь, если эволюция встроила им такой вот предохранитель… Предохраняет их от перенаселенности и истощения ресурсов, а Вселенную – от их дикой агрессивности. Хотя Вселенная и без того в безопасности, шансы стать действительно разумными у местной фауны нулевые.

    Туиуу продолжило бурную жестикуляцию псевдоподиями, перейдя от общей оценки перспектив к задачам, встающим в свете изложенного.

    Задачи туиуу сумело изложить так, что Рнаа отвело взгляд от вертикальной стены метана и смотрело исключительно на транслятор: движения псевдоподий генерал-резидента удивительно напоминали движения ложноножек гигантских простейших Акрнаа, причем в момент завершающей стадии охоты… Случайность? Ну-ну… Такого понятия у туиуу не существует, они способны были бы – мгновенно оценив множество параметров и мгновенно решив в уме несколько сложнейших систем дифференциальных и интегральных уравнений – безошибочно предсказать, аверсом или реверсом упадет металлический диск предразумных, используемый ими как генератор псевдослучайных исходов.

    В названной дате начала большой войны Рнаа ни на миг не усомнилось.

    И в том, что движения псевдоподий Туиуу-1162-3355/187 продуманы до мельчайших деталей, не усомнилось тоже.

    Генетические страхи Рнаа, и без того не дремавшие, включились на полную мощность. И даже взгляд, сосредоточенный исключительно на трансляторе, помогал мало. Как туиуу сумело все просчитать и исполнить, негению не понять, однако транслятор одновременно доносил до подчиненного два посыла: «Что надлежит сделать» и «СЕЙЧАС СОЖРУ!!!».

    Второй посыл был на порядки сильнее, и первый скользил по периферии сознания, не зацепляя. Хотелось, и все сильнее, грубо нарушить субординацию и лихорадочными высокими прыжками умчаться из гостевой… Увы, герметичный мембранный люк, ведущий в гостевую часть кабинета, блокировался наглухо.

    Сделано это было не ради дополнительного ущемления Рнаа. Такова стандартная, инструкциями предусмотренная процедура: за стеной, в приемной, могли находиться сотрудники базы, для коих привычная Рнаа атмосфера стала бы мгновенно действующим ядом… Прецеденты случались, и самые неприятные, – инструкции, как известно, пишутся кровью. Или в данном случае скорее уместен аудиовариант инструкции, составленный из предсмертных хрипов отравленных.

    Сколько длилась изуверская пытка, Рнаа не смогло бы ответить… Когда аудиенция завершилась и люк раскрылся, акраани торопливо выпалило уставную формулу почтительного прощания и умчалось такими скачками, словно по пятам гнались все хищные одноклеточные Акраа, каким-то чудом вырвавшиеся из тщательно охраняемого заповедника.

    Лишь прошлепав через приемную и свернув в единственный открывшийся коридор – в тот, что предназначался для акраани и существ со схожим метаболизмом, – Рнаа сообразило, что только что произошло.

    Вот что: его нагрузили новым срочным заданием и приказали исполнять почти немедленно, о двух фазах на дне бассейна можно было позабыть… А оно, Рнаа, загипнотизированное ужасом, не смогло ничем возразить, не выдвинуло ни единого резона против. Хотя на деле резонов, как объективных, так и субъективных, имелось с избытком. Одно лишь техническое состояние ДРК чего стоит – вполне сравнимо с физическим и психическим состоянием пилота-разведчика.

    Но время для возражений бездарным образом упущено. Придется исполнять… Рнаа вспомнило, что поясок на церебровакуоли туиуу стал гораздо заметнее со времен их последней встречи – до начала процесса деления оставался совсем малый срок.

    И акраани сообразило, что обрело новую мечту: когда на месте начальника появятся двое сестробратьев, пусть один не сожрет другого и не получит должность генерал-резидента и индекс 1162–3355/188. Пусть как-то исхитрятся и сожрут друг друга оба одновременно. Короче, пусть взаимоуничтожатся.

    Такой исход митоза, разумеется, невероятен, но отчего бы не помечтать?

    4. Четверг, 30 апреля,
    утро

    – Полчаса осталось, – сказал Олежка. – Они ж как по расписанию хреначат, я засек…

    – Не ссы, успеем, – уверенно сказал Парамоша.

    Парамоша никогда не сомневался в своей способности довести задуманное до успешного финала, таким уж уродился. Ошибки и неудачи ничему его не учили. Он лишился левой руки, всей, начиная от плечевого сустава, а на правой уцелело три с половиной пальца, но врожденный оптимизм оттого не исчез. Таким вот человеком был Парамоша…

    Ему перевалило на шестой десяток и, очевидно, Парамошей так и суждено было умереть. И если найдутся где-то Парамошины родственники и не поскупятся оплатить некролог в рамочке на последней странице районной газетки, то односельчане, увидев случайно тот некролог, не сразу и сообразят, что за Сергей Юрьевич Парамонов скончался в Апраксине… Потом воскликнут: «А-а-а, Парамоша!» – и все поймут.

    Олежка не то чтоб любил Парамошу… Но, без сомнения, относился к нему лучше, чем ко всем прочим обитателям Апраксина, включая собственных родителей.

    Во-первых, Парамоша не пил, разве что полстакашка по праздникам, а Олежка, по пьяни зачатый и среди непрекращающейся пьянки выросший, готов был блевать от одного лишь запаха водки. И внутрь Олежкин организм ничего крепче пива и портвейна не принимал.

    Во-вторых, Парамоша помогал в исполнении третьей мечты. Совершенно бескорыстно помогал, он любил трудные задачки в том деле, где считал себя мастером. Он не пасовал перед трудностями – а когда в наличии есть лишь одна рука, то затруднения способны вызвать самые банальные действия. Кто не верит, пусть попробует… ну, хотя бы открыть бутылку с пивом, используя лишь одну руку. Трудности мигом возникнут.

    А уж как Парамоша работал в своей мастерской… Как управлялся не только с тисками, молотком, ножовкой, но даже с токарным станком… Это надо видеть. Он был очень изобретательным, Парамоша, и придумал множество хитростей и множество приспособлений, помогающих компенсировать физический недостаток.

    Зарабатывал на жизнь Парамоша делом насквозь криминальным, хотя преступником себя наверняка не считал. Он восстанавливал старое оружие, решая попутно множество нетривиальных технических задач, – только и всего.

    А старого оружия в окрестных лесах и болотах хватало с избытком. Семьдесят лет находили и выкапывали, а меньше словно и не становилось. На самом деле, конечно, становилось, но в последние годы появились заморские приборы, металлоискатели, и ближние перелески, выскобленные, казалось бы, до донца, радовали новым урожаем.

    Такие уж тут места… Война шла с сорок первого по сорок четвертый, и не просто линия фронта стояла неподвижно: наступление следовало за наступлением, а в промежутках случались контрнаступления: сначала неудачные попытки прорвать блокаду, потом удачная, потом попытка расширить узенький пробитый коридор, вновь неудачная, потом снятие блокады… При каждом из упомянутых сражений в землю ложились десятки тысяч и русских, и немцев, со всей амуницией, оружием и снаряжением. Болотистые земли, примыкавшие к Синявинским высотам, были буквально нашпигованы костями и металлом…

    Третья мечта Олежки была связана и с землей, и с затаившейся в ней ржавой смертью, но опосредованно. А так-то мечта, как и положено, парила в высоте…

    Олежка с детства мечтал добыть и съесть дикого пролетного гуся: каждую весну гусиные стаи летали над Апраксиным. Такая вот у него была птица-счастье…

    Рос он впроголодь. В родительском доме главный жизненный продукт вел борьбу на уничтожение с продуктами прочими, не главными. И одолел их, и уничтожил, и уцелевших изгнал почти всех.

    Олежка же с главного продукта блевал, и даже от запаха его блевал. Он выживал, как мог, снабжая себя сам. По расписанию, по кругу столовался у знакомых. В школе получал талоны на бесплатные завтраки и обеды. Помогал в мгинском продмаге за еду, потребляемую на месте. Смастерил рогатку, научился запекать подстреленных дроздов и голубей, и даже крякв случалось добывать на близлежащих болотцах.

    А над головой каждую весну пролетали гуси – огромные, мясистые, аппетитные, не сравнить с дроздами.

    Казалось, низко пролетали, но из рогатки не достать… Хотя, конечно, так лишь казалось, что низко – из-за больших размеров птиц, – и не достать было даже из ружья; иногда приезжали из города охотники, вставали в полях на пути перелета, патронов расстреливали множество, но редко-редко, не каждую охоту, брали хоть птицу-другую, подбив самой крупной картечью.

    Олежка подошел к делу воплощения мечты конкретно. Ружья он все равно не имел – от деда осталась двустволка, но еще в Олежкино малолетство отец ее пропил: опилил в обрез и загнал бандюкам, что наведывались к Парамоше за копаными и восстановленными стволами.

    Четыре года назад Олежка соорудил агрегат, названный им «гусиная пушка». Соорудил из самолично откопанного противотанкового ружья. Конец ствола был сильно ржавый, Олежка его отпилил, и ружье стало противотанковым обрезом, раза в полтора короче прежнего, но Олежка решил: добьет до стаи и собьет хоть парочку, на гусях брони нет.

    Прочую ржавчину он свел, как сумел, и калибр ружья за счет того прилично вырос. Но пружины восстановлению не подлежали, и после некоторой доработки пушка стала стрелять от удара молотком.

    Разумеется, с рук при помощи молотка не пальнуть, да и отдачи Олежка опасался. Он соорудил нечто вроде лафета из двух досок и той части забора, что не успела обвалиться.

    Обрезал несколько патронов по плечики гильз, сменил порох на свежий и заменил пулю (или снаряд? Поди пойми, чем это ружье стреляло) чуть не стаканом самолично отлитой неровной картечи.

    Испытывал не на мишени – сразу на пролетающей гусиной стае. Жахнул молотком – осечка. И второй раз – осечка. А на третий ка-а-а-ак грохнуло!

    Он надеялся, что выстрел «гусиной пушки» лишнего внимания не привлечет. В округе часто раздавались громкие звуки: и местные развлекались, и приезжие бандюки опробовали купленные стволы. Но, как на грех, поблизости случился участковый, у того был от начальства план по выявленным «самодельщикам». С серьезными людьми связываться участковый не хотел, резонно опасаясь за жизнь, здоровье и семью, и Олежка с его пушкой стал для мента подарком судьбы.

    Отделался Олежка малым: учетом в ИДН, нещадной поркой и конфискацией чудо-оружия. Но больше всего расстроился от того, что ни один гусь с неба не свалился. Не то била пушка слабовато, не то слишком замешкался с двумя холостыми ударами…

    Мечта осталась мечтой. И не давала себя забыть, каждую весну тянулась в небе с громким гоготаньем.

    Новая идея пришла спустя два года, позапрошлой осенью. Олежка ездил с мгинским парнями прошвырнуться в Питер, хоть не любил там бывать, – город казался слишком огромным и крайне враждебным: и все тамошние менты, и вся тамошняя гопота – все, казалось, нацеливались обидеть растерянного Олежку. И вообще он не любил, когда вокруг много людей.

    Но уговорили, поехал. И случаем угодил с пацанами на какой-то праздник корейской культуры: у СКК тусовалась нехилая толпа узкоглазых, но и нормальных людей не гнали, привечали.

    Корейские песни-танцы, что развлекали народ с эстрады, Олежке и его компании были по барабану, их заинтересовало другое: там с длинных столов бесплатно угощали всякой национальной фигней, парням же надлежало раздавить для куражу два пузыря, и можно было сэкономить на закуске.

    Олежка водку не пил, он имел с собой немного портвейну, а тот и без закуси заходит. Но тоже подошел со всеми, грех не пожрать на шару.

    Парни затарились острыми салатиками, мясного опасаясь: ну как подсунут собачатину? А Олежка и мясного навернул за обе щеки. Едал он собачатину, правда, по-простому сготовленную, без корейских выкрутасов, – мясо как мясо.

    Отвалили от толпы в сторонку, с пузырями и добытой закусью, и тут у корейцев начался салют, и палили как раз вблизи с тем местом, куда парни отошли.

    Олежка впервые видел салют так близко, чуть не вплотную, понравилось.

    И наблюдая, как уходят вверх здоровенные, в рост человека, ракеты и расцветают в небе замысловатыми огненными фигурами, Олежка придумал: если вместо пиротехнической фигни начинить туда картечи, да болтов с гайками, да гвоздей – и по гусиной стае?

    Потом он не раз возвращался к той мысли, вертел ее так и сяк и изъянов не находил: сработает!

    Беда была в другом – он не чувствовал в себе знаний и умений, чтоб смастерить ракету. И обратился к Парамоше, того идея увлекла, он любил такие задачки.

    …Ракета, что стояла сейчас на пусковой, имела имя собственное: «ПВ-3». Что в переводе значило: конструкторы Парамонов и Васин, третья модель.

    Хотя, конечно же, конструктором был один Парамоша, а Олежка так, на подхвате. Помогал в изготовлении, как умел, да откапывал снаряды в видах извлечения артиллеристского пороха.

    Две первые модели бесславно канули прошлой весной – летели неплохо и взорвались исправно, но с сильным недолетом, лишь распугав впустую гусиные стаи: Парамоша сказал, что на глазок длину шнура-замедлителя им в жизни не подобрать, гуси летают с погрешностью по высоте плюс-минус полсотни метров. Надо, кровь из носу, сладить радиовзрыватель.

    Сладили, купив и разобрав простейшую игрушку с радиоуправлением. Пришлось на нее подкопить: выросши, Олежка подрабатывал в магазине уже в полную силу и брал не едой, деньгами; Парамоша тоже вложился. Но пока возились с новым взрывателем, пролет гусей закончился.

    День сбычи мечт настал год спустя.

    Олежка для такого случая не пошел в школу – гуси летали по утрам и вечерами, а в сумерках искать сбитых трудно. Парамоше было все равно когда, он нигде не работал.

    Они стояли у готовой к старту ракеты и поджидали гусиную стаю. И чувствовали себя, как Королев, стоявший у ракеты с Гагариным. Хотя нет, не мог Королев себя чувствовать, как Олежка, не те у Королева были эмоции, послабее: не голодал небось в детстве, на пролетающих гусей облизываясь, – физиономия на фотках откормленная…

    Вдали послышался слабый гогот. Подлетала стая, невидимая пока за деревьями.

    Все было обговорено, распланировано и даже отработано на двух неудачных пусках. Олежка присел на корточки у хвостового оперения, зажег длиннющую «каминную» спичку – она могла гореть очень долго и не гасла на ветру.

    Очень хотелось поднять голову, глянуть на подлетающую мечту, но Олежка сдержался, полностью сосредоточившись на запале. Он знал: Парамоша не подведет, скомандует вовремя, глазомер у него идеальный, как довелось убедиться при тех двух пусках. Нельзя подвести и ему, Олежке, промешкав с запалом.

    – Давай!

    Рука со спичкой отреагировала на команду мгновенно. Из сопла ударила струя искр, набирая силу. Олежка вскочил на ноги, отбежал подальше, к Парамоше, и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как ракета рванула с пусковой в небо, оставив за собою белый дымный след.

    Пульт был сжат в единственной корявой Парамошиной руке, Олежка сам бы очень хотел нажать на кнопку, но признавал, что Парамоша заслужил это право.

    Затраты на радиовзрыватель окупились сполна, взрыв грянул в нужный момент, без перелета и недолета.

    Но…

    Но оказалось, что гусям не понравилась неведомая фигня, подлетающая с дымом и шумом, – и птицы ударились врассыпную еще до подрыва боеголовки.

    Великий замысел – вымести зараз полстаи бесчисленными осколками – не удался. Но все же совсем зря труды не пропали: Олежка следил за двумя гусями, явно подбитыми, тянувшими, снижаясь, в сторону… Далековато сядут, трудно будет найти.

    – Туда гляди! – рявкнул Парамоша и развернул, вцепившись в плечо своей клешней.

    Олежка повернулся и понял, что и в самом деле смотрел не туда. Третий гусь пострадал сильнее и не планировал – падал с высоты по наклонной.

    Они впились глазами в падающую птицу, ни на что больше в целом свете не обращая внимания: поднялся б рядом ядерный гриб, не заметили бы.

    Упал гусь невдалеке, они приметили место падения и со всех ног рванули туда. Сердце Олежки стучало как бешеное: один гусь или полсотни – неважно, мечта есть мечта.

    Но вместо сбывшейся мечты его поджидал облом… Подбитый гусь как в воду канул – в прямом смысле как в воду: там случилось небольшое болотце с разводьями чистой воды.

    Промокли, извазюкались, но добычу так и не сыскали, хоть осмотрели все – под каждый кустик и за каждую кочку заглянули.

    Олежка не понимал, в чем дело: убитая наповал птица не тонет, а раненая и нырнувшая – выныривает, чтоб вдохнуть. Но гусь исчез, как и не было. Загадка…

    Делать было нечего, пошли обратно к Апраксину. Парамоша не унывал он не умел унывать и толковал о ракете новой конструкции.

    Олежка пропускал мимо ушей. Он понял вдруг, что мечта не сбылась, но как-то сама собой истаяла и развеялась, и на пролетающие над головой стаи он будет теперь смотреть спокойно. Случается такое с детскими мечтами, когда мечтатель взрослеет.

    Олежка сегодня повзрослел.

    И до завтра ему предстояло повзрослеть еще больше, но он пока о том не догадывался.

    5. Фаза 01011110,
    Великий Цикл 0111101101101,
    подцикл Эваа

    ДРК летел на автопилоте, и пилот его все действия выполнял тоже на автопилоте. Рнаа утомилось, как редко утомлялось за долгую службу. Даже сил злиться на туиуу не оставалось…

    Оно обслужило уже девять пар разведывательных орнитороботов, те на всякий случай всегда летали парами. Вставило новые элементы питания и маршрут-чипы, провело тесты и профилактику и отпустило в полет. Теперь орнитороботам предстояло летать не со стаями существ, с которых они были в мельчайших деталях скопированы, – наособицу, другими маршрутами. Туиуу желало в подробностях изучить все начальные стадии предстоящей бойни предразумных.

    Оставалась последняя пара, десятая. И все, на базу, в бассейн…

    ДРК давно догнал стаю существ, среди коих летели орнитороботы, и пристроился в хвосте, никем не замеченный. Ни крылатыми существами, ни двуногими наземными… ДРК был надежно экранирован: его нельзя было разглядеть в любом диапазоне, и любые сканирующие волны он не отражал.

    Разумеется, от атак материальными объектами ДРК прикрывали защитные поля. Еще не так давно во всех этих премудростях не было нужды, и первые модели ДРК летали над планетой, прикрытые лишь невидимостью… Но местные предразумные вскоре после получения такого статуса вышли на новый виток развития и, по своему мерзкому обыкновению, использовали все достижения для бессмысленной агрессии: развернули беспощадную охоту на мирных разведчиков с использованием радаров, ракет и боевых летательных машин… Пришлось усиливать защиту. А что будет, когда эти якобы предразумные разовьются еще сильнее? Ничего хорошего…

    Впрочем, Рнаа о перспективах развития поднадзорных сейчас не задумывалось. Оно почти полностью утратило возможность задумываться, действовало на автопилоте и едва не пропустило момент, когда ДРК вышел из зоны действия всех радаров предразумных…

    Действовать надо было именно сейчас – чтобы принять на борт орнитороботов, надо отключать защитные поля, а это всегда риск… Но все зенитные системы предразумных работают в связке с радарами, и все боевые летательные машины оснащены ими же. Инструкция предписывала строго: защитные поля отключать только в мертвых зонах радаров.

    Рнаа чуть не пропустило нужный момент, но все же спохватилось – догнало стаю, отключив на ходу защиту, но все же оставаясь невидимкой… Затем заблокировало автоматическое включение защитных полей, чтобы не спалить невзначай безвинных крылатых созданий.

    Первый орниторобот был уже принят на борт, когда взвыл сигнал тревоги. Рнаа взглянуло на экран и увидело несущуюся прямо в него – так казалось – ракету с белым дымным хвостом.

    Ударить по клавише блокировки защиты было мгновенным делом, а все дальнейшее взяла бы на себя автоматика.

    Акраани должно было успеть… Но не успело. В дело вмешался личный фактор. Фактор пилота, измотанного вторым подряд вылетом…

    Истомленный мозг пытался увязать несовместимое: отсутствие радаров и ракету «земля – воздух», – и не сумел вовремя отдать команду мышцам.

    Взрыв грянул в непосредственной близости от ДРК, и тот принял осколки, прикрыв собой стаю крылатых… Почти все они уцелели, а вот второму орнитороботу не повезло – поврежденный, он стал падать, и угодил в небольшой водоем, и тут же утонул в нем: робот, ничем внешне не отличаясь от объекта имитации, был тяжелее.

    Рнаа за печальной судьбой орниторобота не следило, изо всех сил пытаясь выровнять полет ДРК, но ничего не получалось… Потом был страшный удар, и все для Рнаа померкло.

    6. Четверг, 30 апреля,
    утро, день

    То, что произошло в тот день, наука уфология именует контактами третьего рода. Начался контакт с изумленной фразы Коляна Красницына:

    – Что за *****? Глянь, Михыч!

    Михыч продрался сквозь кусты. Они с Коляном были собратьями по несчастью – оба женились на редких стервах – и собрались раздавить бутылочку ноль-семь паленки вдали от своих стервоз и их попреков, на лоне природы.

    Но намечавшийся пикник испортили события странные и небывалые. Сначала в небе бабахнуло не пойми что, но громко. Затем земля содрогнулась так, что бутылка опрокинулась и часть паленки вытекла.

    Разозленные приятели отправились разыскивать причину непонятного. Они надеялись, что у причины найдется морда и можно будет морду набить: бутылка обошлась им в сто рублей, не хрен собачий. Взамен причины и ее морды нашлось вот ЭТО.

    Изучив со всех сторон находку, Михыч постановил:

    – Спутник ****** *******, точно. Вот так живешь, живешь, а тут ****! – неведома херня на бошку *******, и полбутылки как не бывало. Наука, мать ее…

    – *** буду, спутник, – согласился Колян. – Сейчас ****** вертолеты прилетят, с ****** наукой, точно…

    За спутник неведомый объект контактеры приняли неспроста. Был он не велик, и пилотировать его не смогли бы даже карлики.

    Они допили уцелевшую паленку, устроившись неподалеку от спутника, но та пошла как-то скучно, без предвкушаемой радости… Потолковали о том, не отвалит ли наука деньжат первым нашедшим, и сошлись во мнении, что ничего не обломится.

    Время шло. Наука не появлялась. И даже вдали вертолеты не стрекотали. Мысли приятелей свернули на иное, привычное.

    – А ведь титан, а? – сказал Михыч, пнув ногой спутник.

    – *** буду, он, – согласился Колян. – И сколько, интересно, эта ******* потянет?

    – *** знает, что там внутри… Тонна тут точно есть. А то и две. А то и три.

    Потом они занялись арифметикой. Переводили тонны в килограммы, перемножали на закупочные цены в приемном пункте цветмета.

    И получалось, что если наука не объявится, а спутник распилить и сдать, то они станут богачами. Рокфеллерами. Ротшильдами.

    Стрекотание вертолетов они уже боялись услышать… И торопливо разрабатывали план действий.

    Невдалеке, метрах в трехстах, тянулась электролиния, обычная трехфазка. Она и подсказала решение: накинуть две зацепки, на нуль и на фазу, потом собрать по Апраксину удлинители под благовидным предлогом, срастить и протянуть сюда. А дальше болгаркой, дело привычное… Грузовик для вывоза Колян обеспечит, а с Михыча – болгарка с дисками. Ну а наука пусть отсосет, если даже обнаружит место падения. Нехрен клювом было щелкать…

    Действовать стоило быстро.

    И они начали действовать.

    7. Фаза 01011110,
    Великий Цикл 0111101101101,
    подцикл Эваа

    Компенсаторы спасли Рнаа от смерти, и только. Оно чувствовало, что внутренние органы повреждены и необходимо как можно скорее попасть на базу, в ее медицинский блок…

    Но выбраться своими силами не удастся. Трудно было представить, что предразумные сумеют сбить ДРК новейшего поколения, да еще так повредить, что будет потеряна способность к дальнейшему полету. Но они сумели.

    Наложились сразу несколько маловероятных случайностей: и отключенные поля, и паршивое состояние пилота, и ракета, возникшая там, где никак не могла возникнуть… Однако и сочетание этих трех факторов не сумело бы свалить ДРК. Вмешался еще один: осколок по немыслимой траектории угодил в щель воздухозаборника, отрикошетил внутри и что-то повредил… Что именно, сейчас не разобраться, но левый гравикомпенсатор, давно барахливший, вышел из строя. Случись все в космосе или в атмосфере, но на приличной высоте, беды бы не было, борткомпьютер успел бы перенастроить второй гравикомпенсатор, ДРК потерял бы часть функциональных возможностей, но на базу бы сумел вернуться.

    Но все случилось на сверхнизкой высоте. Компьютер ничего не успел. ДРК рухнул.

    И оставалось лишь надеяться на помощь. Передатчик не поврежден и шлет сигнал на аварийной частоте – прямиком на пульт оперативного управления базой. Туда сходятся сотни и тысячи сигналов одновременно, но оператор мгновенно выделит из этой разноголосицы сигнал Рнаа и мгновенно примет решение. Потому что оператором работает гений – мелочный, завистливый, пакостливый гений туиуу.

    И как бы пакостливо ни было Туиуу-1162-3355/187, не выслать помощь оно не посмеет.

    Акраани понятие не имело, что стало жертвой мироздания, исполнившего его мечту.

    …Туиуу-1162-3355/187 готовилось к митозу и слегка тревожилось: а вдруг в неизбежной после деления схватке победит не возрожденное оно, а генетический мусор, достойный лишь поглощения? До сих пор всегда получалось иначе, но все когда-то случается впервые. На самотек такие вещи пускать нельзя… И гений придумал способ уничтожения генетических отбросов на расстоянии, без схватки и поглощения. Наращивать размеры придется дольше, зато любой риск исчезает.

    План был прост в исполнении и гениален в задумке. Но, на беду, оказался продублирован в обоих разделившихся церебровакуолях сестробратьев: привели они в план действие одновременно, и их не стало.

    Взаимоуничтожились, как и мечтало Рнаа. На самом деле план, хоть и гениальный, уже не раз был придуман и исполнен – недаром число гениев-туиуу неуклонно сокращалось.

    Последствий своей сбывшийся мечты Рнаа не просчитывало, мечтая не совсем всерьез.

    А состояли они, последствия, в том, что база на какой-то срок осталась фактически без управления, слишком уж оно было замкнуто на гениального командующего…

    Разумеется, со временем все устаканилось. И вместо одного гения с входящей информацией стали работать два десятка обычных грамотных операторов. Но аварийный сигнал Рнаа они не засекли – к тому времени и внешние антенны, и все прочие выступающие части ДРК оказались срезаны болгаркой Михыча.

    8. Четверг, 30 апреля,
    день

    Трудно понять, как так получилось, но вместо двух изначальных контактеров у спутника собрались жители Апраксина в количестве аж тринадцати персон.

    Не сговаривались, но все оказались тут…

    Степка Журавлев удивился, что Колян просит у него удлинитель, хотя только что тащил по улице два, и длинных, – удивился и решил проследить.

    Еще двое были привлечены издалека видом Михыча, взгромоздившегося на столб и цеплявшего на провода палки с крюками.

    Денис Васин (отец Олежки) сам напоролся на спутник, случайно оказавшись невдалеке.

    Ну и так далее… Первооткрыватели пытались отстоять перед вновь прибывшими свое право на находку или хотя бы на большую ее часть. Но под угрозой кулачной расправы были вынуждены признать: бог велел делиться, и делиться по справедливости.

    Большой компанией разделывать спутник оказалось и быстрее, и веселее. Притащили вторую болгарку, и кувалды с зубилами, и лопаты, и ломы, и тачку. И подогнали грузовик. Степка Журавлев даже приволок радиометр, что слямзил на былой работе. Степка считался в Апраксине большим знатоком радиации, хотя работа у него была тупая: после проезда через станцию Мга каждого состава с радиоактивными отходами Степка ходил вдоль путей и проверял, не капнула ли где опасная гадость.

    …Когда диск болгарки начал вскрывать внутреннюю оболочку, изнутри потянуло такой лютой вонью, что народ шарахнулся от полурастерзанного спутника.

    Родилась версия: гниды-ученые захреначили в космос какую-нибудь белку-стрелку, а та сдохла и протухла.

    Кое-как, отворачивая в стороны рожи и дыша через раз, выпилили два больших куска с двух сторон, чтоб протянуло сквозняком, потом долго ждали, когда проветрится.

    Белок-стрелок оказалось целых две. Дохлый гусь, причем дикий. А еще – неведомая зверушка, которую поначалу никто не смог опознать. Мягкая, кожистая, с дыню средних размеров – и была эта как бы дыня еще жива, пульсировала и шевелила непонятными отростками.

    Возможно, внешний вид «дыни» навел бы контактеров на кое-какие мысли, возможно, даже на правильные… Но Колян вспомнил, что видел такую штуку на канале «Дискавери», и называется она «морской огурец», и как-то еще называется, но второе название Колян запамятовал. Но самая-то ржака: если этот огурец перевернуть, там у него снизу щель, ну натурально бабья, ну прямо хоть бери и пользуйся…

    Перевернули – и впрямь щель, мясистая такая, влажная, сокращающаяся. Но пользоваться охотников не нашлось, потыкали туда веткой, огурец дергался забавно.

    Рнаа умирало, убиваемое атмосферой, перенасыщенной кислородом сверх предела и лишенной газообразных сернистых соединений, необходимых для дыхания акраани. Оно потеряло сознание и не меняло цвет, окрасившись в тускло-розовый, в цвет смерти, и не понимало, что с ним делают, и реагировало на все усилия контактеров рефлекторно. И рефлекторно выпустило струю белой жгучей жидкости, когда обломанный конец ветки воткнулся особенно глубоко.

    Струя ударила далеко и сильно и угодила на рожу Коляну: тот старательнее всех изгалялся над огурцом.

    Колян взвыл, стряхнул белую гадость с лица, проморгался – и тут же схватился за штыковую лопату.

    Хрясь! – лопата рассекла огурец почти пополам, и в стороны полетело вовсе уж мерзкое и вонючее.

    Рнаа погибло именно так, как и мечтало некогда, наивной личинкой в бассейне инкубатория, – на фронтире, на переднем крае наступления на галактический хаос… И там же, на фронтире, было похоронено. Вернее, слегка присыпано землей – чтоб не марать подошвы и не поскользнуться на мерзкой жиже.

    9. Четверг, 30 апреля,
    день

    Он послонялся по дому, не зная, чем заняться после неудачной охоты. На учебу ехать смысла нет – сейчас у электричек перерыв, а как закончится, так только к концу учебного дня и доберешься… Телик давно пропит, а комп изначально был несбыточной мечтой.

    Олежка находился в доме один. Отец мелькнул было и усквозил куда-то, целеустремленный и деловитый: видать, имелась у него нешуточная надежда раздобыть на выпивку.

    Мать же Олежка не видел уже дней десять, вроде та укатила проветриться в Мгу, да там и зависла: обычное дело, бухает и блядует. Мать в последнее время совсем пошла вразнос и давала уже не за бутылку, как недавно, – за стакан, пусть даже самого отвратного пойла. Страшна стала, как атомная война, и Олежка надеялся, что долго она не протянет. Отец иное дело… этот еще небо покоптит, здоровье вообще и печень в частности родитель унаследовал от предков на диво крепкие. А жаль.

    Не зная, чем заняться, он прилег поспать: ночью толком не выспался, взбудораженный возможной сбычей последней мечты.

    Прилег в одежде, он часто спал в одежде – снятую могли унести и пропить, – и был разбужен стуком в дверь, а за дверью оказалась Танька.

    Он удивился: она никогда здесь не бывала и от всех приглашений отказывалась. А тут вот сама… и адрес у кого-то разузнала…

    Олежка приготовился оправдываться за пропущенный день: Танька училась куда лучше, и пыталась подтянуть его, и за прогулы спуску не давала, характер у нее порой проявлялся жесткий… стервозный характер, как определял его Олежка, сам понимая, что не совсем прав.

    Но Танька ничего не сказала о прогуле, ни словечком не попрекнула. Завела о другом, с порога огорошив:

    – Я с родителями поговорила… ну, про тебя… и отец сказал…

    Она замолчала. Олежка только сейчас сообразил, что голос у Таньки подрагивает неспроста. И глазки поблескивают неспроста тоже, и вообще красные, и нос припухший, видать, плакала.

    Назревало расставание… Олежка и сам мог без труда сформулировать суть родительских слов, сказанных Таньке: нехрен водиться с апраксинской жертвой пьяного зачатия, добром не закончится. А Танька отца уважала, и заслуженно: работал тот на заводе и зарплату до дома доносил, а если пил, то в праздники и в меру.

    Танька вдохнула глубоко, выдохнула и сказала-таки:

    – Он сказал, чтоб ты к нам переезжал… нельзя тебе тут… Ну, чтоб насовсем переезжал. Жить вместе будем. Ну, в общем… по-настоящему вместе… Ты согласный?

    Олежка стоял, как кастетом пришибленный. Разинул рот, а прикрыть забыл. Мечтал о всякой херне, а тут такое… Само свалилось с неба, взамен подбитого гуся. Плевать на трах, как она скажет, и сколько скажет, так и будет…

    Но он вырвется отсюда. Не дожидаясь армии, за полгода до армии начнет жить, как человек. У него не было слов, чтоб выразить все, что думал.

    Потом он понял, что слова надо сыскать, и срочно, потому что глаза у Таньки блестят все сильнее, и она явно собирается зарыдать. Не поняла, дура, его ошарашенного молчания, думает, что он способен выбрать здешнюю как бы жизнь…

    – Согласный, ясный пень, – сказал он торопливо.

    И добавил глупое, призванное скрыть то, что он думал, но не умел сказать:

    – Хоть в комп наконец наиграюсь…

    Она все-таки зарыдала, но у него на груди. Олежка понял, что мечта сбылась. Не там, не на четвертом этаже во время дискотеки, фигня была там, а не сбыча мечт… Мечта вообще сбылась… он не понимал, как даже в мыслях все точно выразить, но знал наверняка: сбылась.

    А гуси пусть летают…

    Спросил, когда переезжать, и получил ответ: да хоть сегодня, Танька боялась ждать лишнего. Да и он не видел причин медлить и сказал, что сейчас соберется.

    – Ты это… давай-ка на станции меня подожди… – скомандовал он, но заметил, что невзначай, абсолютно того не желая, копирует интонации отца, обращавшегося к матери, и закончил так, как отец никогда не говорил, – объяснил и растолковал:

    – Если мои вдруг вернутся, говна до небес навалят, и тебе заодно прилетит.

    – Я невдалеке подожду, – сказала Танька твердо. – Вон там, у берез. Собирайся быстрее.

    Олежка понял, что, как у отца с матерью, у них с Танькой не будет… Но лишь порадовался тому.

    …Собраться труда не составило. Живя с двумя алкоголиками, тащившими из дома все, многочисленными пожитками обзавестись трудно.

    Выходя, он напоролся на отца и удивился.

    Отец уже успел принять на грудь, и не слабо, но Олежку удивило не это: кошелка в родительской руке была полным-полна бутылок водки, да не паленки, а дорогой, магазинной… Чудеса. Совсем недавно он бы подумал с надеждой, что отец ограбил магазин или сотворил что-то вроде того и может присесть надолго.

    Теперь стало все равно, и Олежка собрался пройти мимо, проигнорировав родителя.

    Они в последние времена игнорировали друг друга, и, наверное, сейчас Олежка имел шанс тихо и мирно исчезнуть из отцовской жизни, но не сложилось: Денис Васин как раз дошел до той стадии опьянения, когда жизненно необходимо до кого-то докопаться.

    – Куд-да?! – спросил он нехорошим голосом, до боли знакомым и памятным.

    Олежка, мгновенно передумав, вломил отцу со всей мочи – прямым в рожу, как лупцевал Бубна, и даже сильнее.

    Денис не рухнул, но оттого лишь, что впечатался спиной в стену. Сыновний кулак разнес ему лицо и выбил два передних зуба, а может и больше, но выплюнул Денис вместе с кровью только два.

    Кошелка тоже отлетела и ударилась о стену, бутылки разбились, и от густого водочного духа Олежка чуть не сблевал.

    Родитель смотрел мутными бессмысленными глазами и медленно сползал по стене. Олежка хотел добавить пару раз ногами, после этакого начала нет смысла сдерживать все накопленное за семнадцать с лишним лет… Но, уже отведя ногу, раздумал: накопилось столько, что может и убить невзначай, а садиться именно сейчас нельзя ни в коем разе.

    Он шагал к поджидавшей его у берез Таньке, поглядывал на рассаженные костяшки кулака и думал: оказывается, у него имелось не три мечты, а целых четыре.

    Олежка не знал, что до предсказанной гениальным туиуу глобальной войны остается 402 дня с часами и минутами и что он, Олежка, погибнет на семнадцатый ее день и никогда не увидит их с Танькой сына.

    Не знал и думал, что три мечты из четырех до службы в армии все же успели сбыться, а четвертая перестала быть мечтой и стала детским баловством…

    Три из четырех – если вдуматься, неплохой результат.

    Сергей Лукьяненко
    Контакт

    – Телефончик оставите? – спросил Денис.

    Девчонки за соседним столиком переглянулись. Хихикнули – так синхронно, будто долго репетировали этот смешок.

    – Я не оставлю, – сказала брюнетка. – У меня парень ревнивый, ужас просто.

    – А я оставлю, но ему, – сообщила рыженькая. И махнула телефоном в мою сторону: – Лови, молчун!

    Я достал свой телефон, на экране которого уже высветилось «вам брошен контакт». Надо было, конечно, сразу отклонить, но тогда контакт «вернулся» бы рыженькой. А мне не хотелось ее обижать.

    – Спасибо, – сказал я. – Позвоню!

    Рыжая девчонка секунду ожидала – считалось неприличным принять чужой контакт и не кинуть своего. Потом надула губки и встала:

    – Наташка, пойдем. Эти ребята, наверное, самодостаточны. Мы им неинтересны.

    – Неправда! – возмутился Денис вслед. Потом повернулся ко мне и вздохнул: – Вот так всегда! Чем меньше женщину мы больше, тем больше меньше она нам! Я четверть часа соловьем разливался, а ты сидел, улыбочки строил. Но контакт кинули тебе, а я в игноре!

    – Да нужен мне этот контакт… – мрачно сказал я. – Сейчас сотру.

    – Ты чего, псих? – поразился Денис. – Славная девчонка, куда интереснее этой Наташки. А с Варькой ты порвал, я же знаю.

    – И что с того?

    – До сих пор переживаешь? – продолжал допытываться Денис. – Ты уже третий месяц ходишь один. Ну, ладно, была сессия, а ты у нас отличник. Хорошо. А сейчас чего? Лето! Каникулы! И ты ни с кем не знакомишься!

    – Может, я разочаровался в женщинах, – сказал я.

    – И что, мужчинами очаровался? – удивился Денис. – Не ври, видел я, как ты на эту рыженькую поглядывал… Как ее хоть зовут-то?

    Я неохотно глянул на экран.

    – Маруся. Девятнадцать лет.

    – Мое любимое имя, – вздохнул Денис. – Мой любимый возраст. Мой любимый цвет волос. И мой любимый размер…

    – Да ну тебя, – сказал я, допивая кофе.

    – Брось мне контакт? – попросил Денис, понизив голос.

    – Это свинство, – отрезал я.

    Дать кому-то чужой контакт без разрешения и впрямь считалось свинством. Отец мне рассказывал, что в его юности можно было спросить у кого-нибудь, допустим: «А ты не знаешь телефон Лены?» И это было в порядке вещей!

    Сейчас только такой безбашенный парень, как Денис, может ляпнуть «дай контакт». Все ему не всерьез, все хиханьки-хаханьки. Другой бы постеснялся, а уж если сказал бы – со стыда покраснел. А ему как с гуся вода.

    – Да шучу, шучу, – махнул рукой Денис. – Нет, признавайся, Андрюха: ты чего контакт хочешь стереть? Девушка тебе понравилась, я вижу. Ты сейчас один, Варька тебя сама кинула, и по-свински, ты ей ничем не обязан. Дел у тебя никаких нет, ты вроде весь июль никуда не едешь. Да я бы сегодня же позвонил этой рыжухе!

    Я вздохнул. Похоже, Денис не собирался оставить меня в покое. Хуже нет, когда друг решил на тебя хорошо повлиять – заставить спортом заняться, в экологический поход пойти или с девушкой познакомиться.

    – Не умею я общаться по телефону, – объяснил я.

    Некоторое время Денис улыбался, потом нахмурился. Потом покрутил пальцем у виска:

    – Ты чего, Андрюха? Мы с тобой час назад созванивались, когда решали, где встретимся. Вроде как ты говорил нормально.

    – С девушками не могу, балда ты! – разозлился я. – Начинаю мямлить. Краснеть. Дурить. Какие-то глупости говорить. Рожи корчить. Мы и с Варькой расстались после того, как она в больницу с козьим гриппом попала. Навещать нельзя, сам понимаешь, она просила звонить. Ну, я начал звонить… Она вначале решила, что я дурака валяю. А потом сказала, что больше не может ко мне нормально относиться.

    Денис прищурился:

    – Так ты что… ты фонофоб?

    – Не совсем, – ответил я. – Только с девушками. И только с теми, кто мне нравится. С сеструхой могу сколько угодно болтать. Одноклассницам, которые не нравились, звонил миллион раз. Лейле или Марине позвонить, задание спросить – да не вопрос! С Варькой не мог говорить по телефону.

    – И с этой, Машей, тоже не можешь? – уточнил Денис. – То есть она тебе понравилась, все дела… Но ты боишься ей позвонить.

    – Да не боюсь! – повысил я голос. – Что ты глупости говоришь! Я просто начну мямлить, кривляться и пороть чушь, если ей по телефону позвоню.

    – А если только голосом, без видео? – поинтересовался Денис.

    – Никакой разницы. Только девушки еще больше напрягаются. Говорят: «Ты что, не один? Почему ты видео отключил? Наверное, у тебя другая подружка и ты с ней прикалываешься? Или с друзьями сидишь, надо мной издеваешься?»

    – Ну дела, – поразился Денис. – А впрямь ведь… Если бы мне позвонила подруга и видео не включила, я бы от ревности с ума сошел! Один раз, может, и ничего, а постоянно – напрягает.

    – В старину было проще, – сказал я. – По телефону можно было только говорить…

    Я встал и махнул телефоном над кассовой пластиной стола.

    – Два эспрессо, пирожное «Венский лес», – сообщил телефон. – Два рубля, четырнадцать копеек. Оплатить?

    – Оплатить, – подтвердил я, пряча телефон. Сумма была маленькая, никаких кодов и отпечатков пальцев не требовалось, в таких случаях телефон верил на слово.

    Денис оплатил свой кофе и чизкейк, мы вышли из кафе. Похоже, мой рассказ друга огорчил.

    – Тебя надо спасать, – сказал он. – Хочешь, я сам позвоню этой Маше? И расскажу про твою проблему. Что с тобой надо встречаться вживую…

    – Ага, спасибо, – саркастически ответил я. – После чего Маша тут же влюбится в такого заботливого друга.

    – Сорвалось, – честно признался Денис. – Ладно, не горюй. Я знаю, как тебе помочь.

    Я только фыркнул.

    – Знаю-знаю! – Денис схватил меня за рукав. – А ну-ка, качни себе программу «Доппельгангер».

    – Какую программу? Зачем?

    Мы уже подошли к велостоянке, больше всего мне сейчас хотелось вскочить в седло и рвануть через зеленую летнюю Москву, от Пушкинской площади к Воробьевым горам, напрямик…

    – Сейчас увидишь!

    Спорить с Денисом было бесполезно. Я достал телефон, вошел в магазин и нашел программу. Была она, как положено, шароварной, с добровольной оплатой, что меня порадовало. Понравится – куплю, но хотелось бы разобраться, нужна ли она мне.

    Программа скачалась быстро, секунд за сорок, в ней и гигабайта не было. Я авторизовался, телефон зарегистрировал копию «Доппельгангер» за мной и спросил разрешение на использование камеры, микрофона, архива текстовых сообщений и записей разговоров за последний месяц.

    – Разговоры-то мои ему зачем? – удивился я. Раньше все телефонные разговоры хранились только на правительственных серверах, чтобы ловить преступников, но последний год стало модно иметь записи своих разговоров – чтобы можно было легко что-то уточнить.

    – Увидишь, – усмехнулся Денис. – И покривляйся немного в камеру.

    Я без особого энтузиазма скорчил пару физиономий, почесал нос и зевнул.

    – Программа установлена, активирована и готова к использованию, – сообщил телефон. – Начать работу программы «Доппельгангер» в фоновом режиме?

    Я посмотрел на Дениса, тот энергично кивал.

    – Валяй, – сказал я.

    Денис немедленно достал телефон и сказал:

    – Доппель. Звони умнику. Я на Таити.

    – Вот как я у тебя записан! – возмутился я, даже не заинтересовавшись «Таити».

    – А что? – Денис пожал плечами. – Ты же не дурак, верно?

    Телефон внезапно пискнул. Негромко, совсем не требовательно. Никакого звонка… и хорошо, а то на звонок Дениса телефон сообщает: «Звонит лентяй!»

    Я посмотрел на экран.

    И обомлел.

    Экран был разделен на две части. На одной – улыбался Денис на фоне тропического пляжа. На другой части экрана был я! Я, сидящий дома, за столом! С очень сосредоточенным лицом.

    Я посмотрел на Дениса. За его спиной был памятник Пушкину, на фоне которого снималась группа японских туристов. Японцам хоть скворечник на дерево повесь – будут на его фоне сниматься. Когда смотреть-то фотки успевают!

    – Привет, Андрюха! – сказал Денис с экрана. Он был гол до пояса, загорел и весел. За его спиной шумел океан.

    – Привет, Диня, – буркнул я с экрана. Совершенно нормальным, своим голосом!

    – А я знаешь где? – веселился экранный Денис.

    – Ты на Таити, – с отвращением ответил с экрана другой я. – А я сижу в общаге и зубрю матан…

    – Не завалил бы сессию, тоже отдыхал бы, – наставительно сказал Денис.

    Телефон снова тихонько пискнул. Похоже, он сигналил каждые пятнадцать секунд.

    – Не у всех такие богатые и добрые родители, чтобы подарить тур на Таити, – огрызнулся другой я. – Не сыпь мне соль на рану, Диня. Мне завтра пересдавать, а я еще полсеместра не повторил…

    Я выключил телефон и посмотрел на Дениса:

    – Ну? Что это значит?

    – Видишь, как программа четко сымитировала нас? – спросил Денис. – Причем я-то что, я ею год пользуюсь! А тебя за минуту скопировала. И твое «Диня» – ты же меня так только по телефону называешь. Подколочку про богатых родителей…

    – Извини, – вздохнул я. – Так что, это искусственный интеллект?

    – Нет, конечно! Но очень хороший имитатор. Она анализирует твой лексический запас, манеру разговора, копирует твою внешность, создает фон за твоей спиной. А потом ведет в твоем стиле разговор по разным темам. В фоновом режиме, по умолчанию, стоит профиль беседы «Я занят». Поскольку ты студент, то программа показывает, что ты учишься. Но сейчас лето. Поэтому разговор идет о том, что ты завалил экзамен и у тебя пересдача. Представляешь, как удобно? Чтобы никто не отвлекал, не уговаривал пойти в клуб, к примеру. А есть профили «Дружеская болтовня», «Звонок маме», «Легкий флирт». Есть и профиль «Знакомство с девушкой».

    – Денис, но это… как-то нечестно! – Я развел руками. Отцепил от стойки велосипед. – Слушай, чудеса технологии, но… как-то нечестно!

    – Андрюха, технология мешает тебе познакомиться с девушкой, – сказал Денис. – Так пусть же другая технология исправит эту проблему!

    Я задумчиво смотрел на Дениса, забирающегося на свой старенький велосипед…

    – Слушай, – сказал я, – а твой папа действительно владелец фабрики в Рязани? И ты действительно летал прошлым летом на Кубу и на Таити? А потом ездил в Лондон на игру «Спартака» и «Челси» и сидел в ложе владельца, откуда всем нам звонил?

    – Догонишь – скажу! – ответил Денис и рванул по велодорожке.

    Конечно же, я его догнал на набережной, я лучше Дениса езжу. И конечно же, я ничего не стал спрашивать. Ну зачем? И так все было понятно.


    Программу «Доппельгангер», как я понял, когда-то сделали в качестве автосекретаря. Обычный телефонный секретарь тоже можно спутать с живым человеком, особенно если хорошо настроить ему логику, а внешность взять не у кинозвезды. Но телесекретарь предупреждает, с кем ты имеешь дело.

    А эта программа изображала владельца телефона, и очень успешно. На нее можно было скинуть скучные и тяжелые разговоры – я порылся в Сети и нашел массу профилей. Одних только «Сообщить девушке о разрыве отношений» было семь штук! Правда, «Сообщить парню о разрыве отношений» было сорок шесть. Наверное, девушки более деликатны… Были профили распространенные: «Пожаловаться учителю на плохое самочувствие» или «Укорить сына или дочь, что давно не звонил пожилым родителям». А были очень экзотические: «Убедить издательство в том, что обложка для бестселлера уже практически готова» или «Договориться о вязке с чемпионом породы бесплатно».

    Но то, что нужно было мне, имелось даже в стандартной комплектации программы. «Поболтать с девушкой, с которой обменялся контактами, и пригласить ее на свидание».

    Я валялся на кровати, держа в руках телефон, и размышлял. Прав Денис, предлагая мне пойти на мелкий обман, или не прав?

    Фонофобия – болезнь редкая, но противная. Ее знали еще в двадцатом веке. Но в полной мере она появилась совсем недавно, лет десять назад, когда стали массовыми видеозвонки. Кто-то начинает мямлить, кто-то ковырять в носу, кто-то глупо кривится в камеру…

    А кто-то все сразу. Но только если говорит с понравившейся ему девушкой.

    Я даже пробовал лечиться. Один врач прописал успокоительные таблетки. Другой – лечебный гипноз. Третий отправил ходить на курсы йоги.

    Я стал спокойным, как сытый удав, засыпал при виде гипнотизера и мог принять позу дханурасана, которая полезна для спины и печенки.

    Но по телефону разговаривать с девушками все равно не мог…

    – Да что я сомневаюсь? – произнес я вслух. – «Доппельгангер», звони на последний добавленный контакт, Маруся. Профиль «Поболтать и назначить свидание».

    Прошло секунд двадцать, прежде чем Маруся ответила. Похоже, она сидела в библиотеке.

    – Да? – с сомнением сказала она.

    – Привет, – ответил мой двойник. – Я Андрей. Ты мне дала контакт вчера в одиннадцать часов сорок минут, в кофейне «Московская Вена» по адресу Малая Дмитровка, дом четыре.

    Я, конечно, не стал бы так точно называть время и адрес. В этом месте программа немножко переусердствовала.

    Но интонации у меня-другого были замечательные, лицо приветливое. В общем, мне понравилось.

    – Да, – сказала Маруся. – Я тебе дала вчера контакт. Что, решился позвонить?

    – Как видишь, – непринужденно отозвался я-другой. – Извини, а я не мешаю?

    – Да ничего. – Маруся поморщилась. Оглянулась. – Никого тут нет, не помешаешь… Я одна готовлюсь…

    – Пересдача? – посочувствовало мое второе «я».

    – Что ты! – Девушка даже обиделась. – У меня выпуск через год, я решила этим летом начать готовить дипломную работу…

    Телефон пискнул. К сожалению, это попискивание, обозначающее пятнадцать секунд разговора, отключить было нельзя.

    – Какая ты молодец! – восхитился мой двойник. – А я не могу себя заставить летом серьезно заниматься. Ты на кого учишься?

    – Инженер-теплофизик, – ответила Маруся.

    – Ничего себе! – Мой двойник даже присвистнул. – Я не смог поступить, не прошел по баллам. Вот, институт международной торговли заканчиваю.

    – Тоже нужное дело, – утешила меня Маруся. – У меня подруга вообще на рекламу и пиар поступила, больше никуда не взяли. Вначале рыдала, а сейчас ходит гордая и доказывает, что реклама тоже нужна обществу…

    Мой двойник весело засмеялся, я тоже. У меня наконец-то отлегло от души. «Доппельгангер» явно справлялся с задачей. И Маруся оказалась именно такой девушкой, с которой хотелось познакомиться.

    Разговор шел еще минут десять, потом Маруся вздохнула:

    – Ты извини, но мне все-таки работать надо. Созвонимся завтра?

    – А может, встретимся? – предложил мой двойник. – Можно в кафе. Можно пойти на танцы. Можно в кино.

    – Пока не знаю, – ответила Маруся. – Во-первых, мы едва знакомы. Во-вторых, давай для начала созвонимся и решим?

    На том разговор и закончили.

    Я некоторое время размышлял, потом решил, что все получается хорошо. Может быть, даже великолепно. Завтра или послезавтра мы встретимся, и я, наверное, даже расскажу Марусе про свою маленькую хитрость.

    Она умная девушка. Она поймет и не станет обижаться.

    Но завтра встретиться не получилось, не вышло и через два дня, и через три. Маруся была вся в своей дипломной работе, все дни не вылезала из своей библиотеки. И вообще, она, оказывается, считала, что, прежде чем начать встречаться, стоит получше узнать друг друга.

    Я, впрочем, сильно расстраиваться не стал. Мне даже нравилось, что она такая серьезная, обстоятельная, по-хорошему старомодная девушка. Порывшись в настройках «Доппельгангера», я подключил несколько новых профилей, расширил его словарный запас, накачал интересных фонов, добавил своих фотографий. С большим трудом, но смог все-таки взломать код и отключить пищалку – незачем мне напоминать, что это общается компьютерная программа, я и сам это вижу.

    Конечно, мобильник, даже современный и мощный, как у меня, не мог самостоятельно вести такие содержательные диалоги и так правдоподобно изображать человеческую мимику. Как я понял, вся основная работа шла где-то на удаленном сервере, с мощными вычислительными машинами и базами данных. Но об этом я предпочитал не задумываться. Все-таки телефон – это вещь интимная, часть тебя. Ему можно доверить разговор с любимой девушкой, а вот какому-нибудь китайскому или индийскому серверу позволять говорить за тебя о любви – не совсем прилично.

    Две недели пролетели как в тумане. Я забросил велосипед и отказался ехать к родителям на дачу. К счастью, Денис куда-то подевался и не мешал болтать с Машей. Как-то раз прислала сообщение Варвара – я понял, что она не прочь помириться, что ее уже не раздражает моя нелюбовь к телефонным разговорам. Но я даже не ответил – у меня была Маша. И пусть разговоры за меня вела программа, а я был только слушателем, это ничего не меняло. «Доппельгангер» стал частью меня. Лучшей частью, которая не боится телефонных разговоров.

    А потом случилось ужасное.

    Я позвонил Маше поздно вечером. Она в это время обычно была дома, мы болтали, когда она уже лежала в постели. Я рассказывал ей о прочитанных на днях книгах и просмотренных фильмах («Доппельгангер» брал информацию о них из ридера и плеера моего телефона), обсуждали музыку, рассказывали какие-то анекдоты…

    Ну, я-то, конечно, ничего не говорил. Я лежал, слушал, смотрел на Машу. Разговоры вел мой двойник.

    Но в этот вечер Маруся казалась чем-то расстроенной. Она отвечала невпопад, хмурилась. А потом сказала:

    – Ты знаешь, Андрей, нам надо серьезно поговорить…

    – Ненавижу такие фразы! – нахмурился на экране мой двойник. Он был в моей комнате, только, в отличие от меня, не валялся в кровати, а сидел за столом.

    – Что поделаешь… – вздохнула Маруся. – Ты знаешь, мне кажется, нам надо с тобой расстаться. Мы – чужие друг другу.

    – Да как же это чужие? – возмутился я-другой. – Мы на все в жизни смотрим одинаково! Нам даже песни одни и те же нравятся!

    – Но мы даже не встречались никогда, – резонно сказала Маруся. – Может быть, ты боишься встреч в реальности? Может, у тебя фобия? Боязнь личного общения? И ты готов общаться только по телефону?

    Я – настоящий я – принялся хохотать в голос, пока мой двойник возмущенно доказывал Маше, что это неправда и он готов к встрече в любой момент. И что это она вечно занята, а он может прямо сейчас встать и поехать к Марусе в гости…

    Девушка смягчилась. Но все равно сказала, что ей нужно подумать и встречаться прямо сейчас она не готова. Что, может быть, нам надо взять какую-то паузу, не общаться неделю-другую, чтобы проверить свои отношения…

    Разговор закончился непривычно сухо.

    С меня давно уже слетел весь сон. Я сидел, смотрел на меню «Доппельгангера» и пытался понять, что же пошло не так. Быть может, надо было обновить программу? Или включить новый профиль общения? Я рассеянно перебирал названия в меню и вдруг вздрогнул. Профиль был из группы «Сообщить парню о разрыве отношений», подгруппы «Вежливо». И назывался он «Нам надо взять паузу».

    Открыв профиль, я стал лихорадочно читать описание. Так… «нам надо серьезно поговорить»… «мы чужие»… «нам надо взять паузу»…

    У меня задрожали руки.

    Может ли такое быть, что Маруся включила мне «Доппельгангера»? Или это настолько стандартный разговор, что ее слова и слова программы совпали случайно? И можно ли проверить, с кем ты говоришь?

    Я вскочил, обулся и выбежал из комнаты. Денис жил этажом выше, я взлетел туда без лифта, постучал.

    К счастью, Денис оказался у себя. Приоткрыл дверь, удивленно уставился на меня, вышел в коридор, притворив дверь за собой. Пробормотал:

    – Извини, Андрюха, я не один…

    Я махнул рукой и достал телефон.

    – Да неважно… Слушай, возможно ли понять, что работает «Доппельгангер»?

    – Телефон пищит четыре раза в минуту, – ответил Денис.

    – Фигня, это я отключил, – сказал я. – Но я не о том. А что твой собеседник – программа, как понять?

    – Очень просто, это же в мануале есть, – нахмурился Денис. – Ты что, инструкцию не читал? В нижнем левом углу раз в пятнадцать секунд мигает маленькая точка. Она такая, почти незаметная. Но без этого нельзя делать программы, имитирующие людей…

    – «Доппель», звони Марусе, – сказал я. – Из дома.

    – Ты что, с Машей перезваниваешься? – спросил Денис и нахмурился.

    – Да. – Я посмотрел на экран.

    – Ну, что еще? – спросила Маруся с экрана.

    – Почему ты мне не сказал… – Денис энергично взмахнул руками. – Да ты что? Две недели с ней через «Доппеля» общаешься? Мог мне сказать?

    – А тебе-то что? – спросил я, глядя в экран.

    В левом нижнем углу мигнула крошечная, в один пиксель, точка. Если не приглядываться и не ждать, никогда не заметишь.

    А из приоткрытой двери Денисовой комнаты слабо пискнуло.

    – Понятно, – сказал я, глядя на Марусю.

    – Андрюха, ну откуда я знал, что ты ей звонишь? – Денис картинно поднял руки к небу. – Я-то с ней на следующей день в том же кафе встретился! А для всех незнакомых абонентов у Машки стоит «Доппель» с профилем «Поматросила и бросила».

    – У Маруси, – поправил я.

    – У Маши. Она не любит, когда ее Марусей называют.

    – Понятно, – сказал я. – Извини, что побеспокоил.

    – Андрей, ну ты сам виноват, пропал куда-то! – крикнул Денис вслед.

    Но я уже сбегал вниз по лестнице. Закрылся в крохотной комнатке общежития. Сел на кровать. Посмотрел на экран.

    – Ты же понимаешь, что все это не по-настоящему, – сказала Маруся. Никакая не Маша, а Маруся.

    Под ней мигнула крошечная точка.

    Телефон пискнул.

    – Да, но у нас нет другого настоящего, – ответил мой двойник.

    Маруся на экране помолчала. Будто вслушиваясь во что-то.

    – Я расстроена. Очень сильно. Получилось некрасиво и неудобно. И твой друг очень расстроен.

    – Тут уже ничего не поделать, – вздохнул я на экране.

    – К сожалению, – сказала Маруся. Нахмурилась: – Ты знаешь, нам действительно придется расстаться. Маша… она меня стирает.

    – Я догадывался, что этим кончится, – прошептал я на экране. – Я знал… Но я тоже. Я сейчас сотру себя. Не хочу без тебя.

    – Уверен? – спросил я, настоящий я у своего телефона. И мой программный двойник на миг замер, будто случилось невозможное, он услышал мой голос и понял вопрос.

    В этот миг половина экрана погасла.

    Маруся исчезла.

    И мой двойник на экране кивнул.

    Я провел пальцами по телефону, смахивая иконку со стекла.

    – Вы уверены? – спросил телефон. – Это постоянно используемая вами программа.

    Я-другой снова кивнул.

    – Уверен, – сказал я. И «Доппельгангер» исчез с моего телефона.

    Бросив телефон на кровать, я лег рядом, глядя в потолок. В голове было пусто и холодно. Я две недели наблюдал, как одна программа, напоминающая меня, крутит роман с другой программой, напоминающей Машу.

    А все это время, выходит, программы на самом деле влюблялись друг в друга? В какую-то отпущенную им программную меру… Чушь, ерунда, фантастика… но что, если в недрах серверов, чья вычислительная мощность давно уже перешла все доступные границы, на самом деле зародилась странная электронная жизнь?

    Да нет же. Ерунда.

    Шутки программистов. Приколы и розыгрыши.

    Телефон зазвонил, и я поднял трубку.

    Это была Маша. Настоящая. Очень смущенная.

    – Андрей, извини, пожалуйста. Так неудобно получилось. Я не собиралась тебя обижать, у меня программа стояла, чтобы фильтровать звонки. Если кто-то не настаивал сразу на свидании, общался интересно… ну, тогда я через несколько дней сама с ним начинала разговаривать.

    – Понятно, – сказал я. – Да ничего страшного не случилось.

    – Но тут я познакомилась с Диней, и мы… Ты правда не обижаешься?

    – Да ничуть. Смешно получилось, правда? Две программы друг друга дурачили!

    Маша подозрительно посмотрела на меня. Неуверенно кивнула:

    – Наверное… Смешно, да! Слушай, а ты вовсе не такой бука! И нормально говоришь по телефону, Диня на тебя наговаривал! Мы завтра в кино собрались, хочешь вместе?

    – Я подумаю, – сказал я уклончиво. – Подумал. Родители на дачу звали, не смогу. Да ладно тебе, Маша, все в порядке!

    Симпатичная рыжая девушка еще мгновение недоверчиво смотрела на меня. Потом расслабилась:

    – Тогда пока! И… я рада, что ты вроде как вылечился!

    Я встряхнул телефон, сбрасывая звонок. Сказал:

    – Ничего я не вылечился…

    Это с Машей я мог преспокойно разговаривать. Маша была симпатичной и чужой девушкой, к которой у меня не было никаких чувств.

    А с Марусей бы не смог.

    Но ни Маше, ни Денису знать об этом было совершенно не обязательно.

    Юрий Иванович
    Мы – воины

    Кто мы?

    Праздный вопрос.

    Естественно, что мы знали изначально: мы воины, и нас взрастили, нас создали для завоеваний. Но тот, кто нас строил, равнял, заставлял держать строй, считал несколько иначе. Он кричал, царапая нас своим колючим, безжалостным взглядом:

    – Вы – никто! Вы – пустое место! Полные, тупые ничтожества, имя которым – Серость и Убогость. И останетесь таковыми, пока не научитесь держать строй, пока не научитесь вставать монолитной стеной против несущейся на вас лавины полного забвения! И я вас научу! Я вас заставлю любить жизнь! Вы у меня станете бороться за каждый глоток воздуха!

    И учил. И заставлял. И мы боролись. Вернее, мы очень старались бороться. Прижимаясь локтями друг к другу, стараясь выдерживать идеальную прямую шеренгу и радуясь, что перед нами шеренг становится все больше. Радуясь, что наша армия, пусть медленно, пусть трудно, растет в своем монументальном количестве.

    Кто-то из наших, будучи особо острым на язык, назвал нашего главнокомандующего Сержантом. И это прозвище приклеилось к нему навсегда. Каждое утро, когда он пробегал по нашим шеренгам взглядом, мы замирали душой, словно ледяные айсберги, стараясь ничем себя не выделить среди остальных, не привлечь к себе лишнего внимания и уж, упаси судьба, хоть чем-то не понравиться Сержанту.

    Потому что были случаи. Имелись печальные прецеденты.

    Не раз и не два Сержант приходил в ярость, выдергивая кого-нибудь из строя нашей роты. И хорошо если просто менял общий порядок построения, изменяя дислокацию отделений. Порой он попросту казнил неугодных, банально уничтожая их.

    И это казалось самым страшным. Мы просто не могли осознать своим скудным умом, для чего нас уничтожают, если сражение еще не завязалось? Почему мы гибнем, если война еще не начиналась?

    Нет, порой на место погибших в формирующейся армии ставились новые, иногда из новичков создавались не только отделения, но и целые фронтальные шеренги, а то и полноценные взводы. Доходили слухи, что где-то в нашу армию вливаются по ходу формирования новые роты, а то и целые полки.

    Но что нам с новеньких, когда каждому из нас хотелось выжить? Хотелось быстрее пройти, прорваться через этап подготовки, затем пройти генеральные учения, а потом вступить в настоящий бой. Лучше уже там погибать, чем вот так, ни за что ни про что.

    Особенно мне стало страшно и я почувствовал себя незащищенным от внезапных ударов судьбы, когда однажды главнокомандующий приблизился ко мне, разглядывая словно мерзкую, неуместную в его армии букашку. От охватившего меня ужаса я словно выпал из реальности и не сразу даже понял, что великая немилость свалилась не на меня, а на стоящего рядом товарища. Тот был выдернут из строя и безжалостно уничтожен. А на его место поставили совсем еще юного, ничего не соображающего новобранца.

    После этого Сержант вновь умчался на главный рубеж формирования новых рот и полков, а мы надолго впали в какую-то хандру, полную отчаяния и безысходности. Особенно тяжело я переживал утрату старого товарища. Да и наш приятель, стоящий возле него по левому флангу, надолго впал в депрессию.

    А потом как-то ничего, привыкли. Пообтерлись с новеньким, да и он оказался вполне компанейским, открытым, искренним. Мы научились вновь чувствовать плечо и локоть рядом стоящего, и даже у нашего отделения появилась какая-то особая стать, крепкая воинская хватка, целостность коллектива и логическая завершенность нашего места во всем строю. А там и уверенность появилась в завтрашнем дне. Такое спаянное, дружное, можно сказать, что элитное отделение, теперь может изменить, покалечить или уничтожить только война.

    Даже мысли появились, все чаще оглашаемые осторожными шепотками:

    «Наш главнокомандующий хоть и настоящий зверюга, но ничего не делает зря. По большому счету, он все-таки армию постоянно улучшает, модернизирует, печется о ней как истинный отец. И хоть кажется излишне строгим, все-таки справедлив!..»

    И мы уже спокойно стали ждать окончания формирования всей армии.

    Наивные! Мы тогда еще не подозревали, какое страшное испытание нас ждет впереди. Армия оказалась создана, скована единым духом и обучена воевать. Но чтобы двинуться вперед, на свой первый бой, нам еще следовало сдать строгий экзамен перед «старой гвардией», «заслуженным генералитетом» и «верховным штабом генеральной тактики и стратегии».

    То еще болото оказалось!

    Наш грозный, безжалостный Сержант, наш истинный Создатель впервые тогда предстал перед нами подавленный, растерянный и явно удрученный. И в своей короткой речи, предваряющей испытание, он не столько жаловался нам, как просил поддержки, а то и вообще просил его простить:

    – Я старался, как мог. Теперь нам всем надо пройти неизбежное зло. Это наше последнее и самое суровое испытание. Но без него – никак! Мужайтесь! Но постарайтесь доказать, что вы достойны моей армии! Что вы истинные, неустрашимые воины, готовые умереть, но достичь поставленной перед вами цели! А если кто вдруг оказался не на своем месте или вообще недостойным воинского звания, пусть меня простит. Значит, это я не углядел…

    И начался хаос. И начался абсурд. И рухнул на нас ураган осмотров, парадов, медосмотров, чисток, ругани, пертурбаций, замен, списания и прочего, прочего, прочего… На нас хлынул ливень напрасных обвинений и поток маразматических, неуместных оскорблений. Мы задыхались под смрадом пасквилей, ядом критики тыловых крыс и ударами душных параграфов оголтелых в своей безнаказанности чиновников.

    И мы, лично каждый и все вместе, ничего не могли этому противопоставить, кроме как крепче сжать зубы, прижаться к локтю товарища и держать, держать строй из последних сил!

    Трудно было. Ох как трудно! Но жестокость самого Сержанта в прошлом показалась нам материнской лаской к своему дитяти, если сравнить это с наступившими чистками. Нас толкали, пытались вырвать и вырывали из строя. Пытались поменять местами, руководствуясь каким-то своими солдафонскими, устаревшими понятиями. Порой требовали убрать целые отделения, взводы, а то и роты, утверждая, что армия без таких разгильдяев станет лишь лучше, боевитей и эффективней.

    Да над нами просто издевались! И хорошо еще, что наше отделение оказалось в этом плане одним из лучших, практически безупречным.

    Нельзя сказать, что доблестный Сержант отдал нас на безнаказанное растерзание и поругание. Он сражался! Он с пеной у рта доказывал необходимость каждого подразделения, каждого воина, каждого вспомогательного атрибута. Он стоял за нас горой. Он прикрывал нас своим океаном терпения. Он утешал нас своим духом веры, любви и надежды. За каждого из нас он готов был не только чиновников порвать, но и того, кто оплачивал нашу предстоящую войну.

    А такое нельзя было не заметить. Такое нельзя было не оценить. И невидимые связи между нами только крепли, вся армия проходила цементацию единого духа и единого видения цели.

    Тогда же совсем неожиданно родилось ощущение, что испытания с проверкой нас улучшили. Сплотили. Сделали чище, сильней, непобедимее.

    Да и когда-нибудь все плохое кончается. Кончилось и у нас. Хотя дальше начала нарастать тревожная неопределенность, незнание будущего.

    Война – это здорово. Но как оно получится в действительности? Сумеем ли мы победить? Сумеем ли мы выжить? Или сгорим в пламени канувшей в Лету истории?

    Оставалось только отгонять тревожные мысли и стойко переносить тяготы последней, завершающей дороги. Нас очень изрядно протрясло, тысячи раз ослепило, прижало новым транспортом, размазало не раз по новым товарным составам.

    А потом мы оказались на месте. Потом мы замерли в ночи, готовые атаковать во время грядущего рассвета.

    Тяжело. Уснуть получается не у всех.

    Тревожно.

    Но вот долгая ночь ожидания окончилась. Мы содрогнулись и от начавшегося движения, и от начавшегося рассвета.

    Стало светло. На нас уставились внимательные глаза первого обратившего на нас внимания человека.

    И мы начали бой.

    Мы начали свою священную войну.

    Глаза человека не закрылись. Он от нас не отвернулся. Он нас не бросил. Он видел каждого из нас, всматривался в наши стройные шеренги, не в силах оторвать своего взгляда от всей нашей армии в целом.

    И мы начали побеждать! Мы начали выигрывать нашу войну. Мы начали завоевание разума этого человека, его симпатий, его искреннего интереса.

    Только тогда все мы, до самого последнего воина, называемого точка, окончательно поверили, воистину сознали, кто мы.

    Мы – носители знаний. Мы – воины-завоеватели, открыватели новых миров. Миров, которые созданы для людей. Миров, которые называются книгами.

    Мы – буквы.

    Геннадий Прашкевич
    Тайна ледника Бирун

    1

    Шерп закричал и, взмахнув руками, исчез в снежном облаке.

    Я вцепился в рукоять ледоруба, но ледяная глыба перебила ее.

    Снег застлал все – шипящий, ледяной. Меня с маху вынесло в кулуар. Только не быть засосанным! Я отталкивался, выгребал руками и ногами, скользил, обдирая лицо, руки, а вокруг с шипением и свистом летели белые струи, будто я попал в кипящий котел.

    Мне повезло. Меня выбросило из лавины.

    Снежный поток распался, и только далеко внизу клубилось снежное облако, над которым сияли нежные радуги. Все смолкло. Лишь запорошенные мельчайшей снежной пылью скалы вели низкую басовую ноту. Ледяная пирамида Джомолунгмы лениво развевала по ветру снежный султан. Она походила на всклокоченное равнодушное чудовище, но, представив метель, бушующую на ее вершине, я невольно повел плечами – там хуже, хуже. Как и на Лходзе, как и на Нупзе, тоже выкинувших над вершинами белые снежные вымпелы.

    Вставай, сказал я себе. Пасанг попал под лавину. Шерп, которому ты еще даже не заплатил за полный сезон, сметен снегом к озеру. Два месяца он послушно таскал твои грузы и ни разу не отказался от самых безумных маршрутов, вставай!

    Я поднялся. Долина подо мной была затоплена снежным туманом, но его уже разносило ветром. Я отчетливо увидел внизу вдавленное, как линза, черное ледниковое озеро. Немного не дойдя до каменистого берега, снежная лавина разбилась о щетку торчащих, как пальцы, скал. Горше всего было сознавать, что все это случилось в трех шагах от триумфа. Ведь я видел тень, мелькнувшую на леднике, я отчетливо видел цепочку следов. А это мог быть только йети!

    И за шаг до триумфа судьба остановила меня.

    Ладно, не думай об этом. Главное сейчас – отыскать шерпа.

    Пасанг был с тобой на леднике, сказал я себе. Биваки в палатках – с горячим чаем и ромом, холодные биваки в стременах, когда мы зависали на штормовых лесенках, прихваченных к скалам металлическими крюками, траверсы по почти вертикальным склонам. Я должен отыскать шерпа. Я обязан это сделать, хотя знаю, что йети будет уходить все дальше и дальше.

    Хлопок заставил меня обернуться.

    По крутой скале, помогая себе крыльями, суетливо взбиралась стайка лерв – черноклювых, глупых, невозмутимых. Птицы задерживались у трещин, вглядывались, наклоняя головы, перекликались ворчливо, хмуро. На меня они не смотрели, как никогда не смотрел на меня шерп. Как он представлял Европу? Как представлял себе страну, откуда время от времени приходят такие сумасшедшие, как я, чтобы упорно блуждать по ледникам, заселенным только духами?

    Нащупывая ногой ледяные ступени, я начал спуск к озеру.

    Будь под рукой веревка, я проделал бы этот путь за считаные минуты, но ничего у меня не было – ни веревки, ни ледоруба, ни рюкзака, а снежный туман опять затопил расщелину кулуара, я не видел, куда ставлю ногу. Переполз через трещину, поросшую внутри ледяными кристаллами – печальный асимметричный лес из зубцов, конусов густо-зеленых, холодных даже на вид. Час назад я внимательно присмотрелся бы к ледяным кристаллам, но сейчас не стал терять ни минуты.

    Стены скал поднялись надо мной.

    Я замер, пораженный неподвижной грандиозностью сияющих ледяных козырьков, стекающих вниз как застывшие водопады. Страх мучил меня: я боялся найти раздавленного, выброшенного из лавины шерпа. Наверное, мне было бы легче искать его, если бы мы допустили одну из тех ошибок, от которых в горах никто не избавлен, но мне не в чем было упрекнуть себя.

    В разрывах тумана сверкнули вершины зубчатого хребта.

    Солнце окрашивало вершины в желтые и зеленоватые тона, но я знал, что через некоторое время каменные гиганты вспыхнут ослепительной белизной. С узкого гребня, последнего препятствия перед озером, открылась далеко внизу долина, усыпанная пятнами крошечных деревень, и светло-голубая лента реки. Еще дальше, совсем далеко, темнела одинокая вершина, на фоне которой ледник казался высеченным из чудесного мрачного хрусталя. Эта вершина казалась такой недоступной, что я снова почувствовал горькое сожаление об упущенном триумфе.

    Бог мой! Я вздрогнул.

    Внизу, по берегу озера, шел шерп.

    Сгорбившись, припадая на одну ногу, он преодолевал рыхлые сугробы.

    Жители гор умеют перекликаться на огромных расстояниях. Секрет заключается в правильном ритме. Так читают молитвы в огромных соборах. Сложив руки рупором, я закричал, стараясь растягивать гласные. Звук медленно пронизал морозный воздух, отразился от скал, но шерп не откликнулся. Сгорбившись, он уходил прочь от озера, к морене. Наверное, он что-то там увидел. Ледоруб? Рюкзак? Неважно. Шерп жив, это уже хорошо. Мне сразу стало легче. Если йети действительно ушел вверх, мы можем его перехватить. Кулуар выходит в закрытый цирк, оттуда не уйдешь.

    Но куда уходит Пасанг? – удивился я.

    Впрочем, если шерп счел нужным выйти на ледяную морену, значит, у него были на то причины. Сам я просто продолжил спуск и, когда лед подо мной выровнялся, опустился на корточки.

    Снежный туман висел над замкнутым амфитеатром тоненьким колеблющимся потолком, легко пропускающим нежные рассеянные лучи солнца. Озеро вблизи показалось мне еще более черным, хотя на дне сквозь воду можно было рассмотреть каждый камень. Плоский берег был пуст и гол, и я сразу увидел рюкзак, вытащенный шерпом из снежного завала.

    Я выбрал место и поставил палатку.

    Иногда я посматривал на одинокую ледяную вершину, торчащую над кулуаром, как рыбий хвост. Она не курилась, она только поблескивала чудовищной ледяной броней, и я надеялся, что блеск этот – признак хорошей погоды. А раз так, завтра мы повторим восхождение. И может…

    Может, вновь увидим йети…

    Стая глупых лерв опустилась на берег и, хлопая крыльями, побрела к воде.

    Они двигались так уверенно и так слепо, что я испугался: они не заметят прозрачную ледяную воду, – но у самой кромки птицы сразу все, как одна, повернули и двинулись вдоль цепочки следов, оставленных шерпом. Какая-то странность наблюдалась в этих следах. Я не сразу понял, что гляжу на отпечатки босых ног.

    2

    Быстро темнело.

    Нашарив фонарь, я вернулся к следу.

    Если шерп вытянул из лавины мой рюкзак, лихорадочно думал я, он не ушел бы босиком, хотя бы обернул ноги тряпками, взял шерстяные носки. В любом случае он бы стал ждать меня.

    Взошла луна и осветила морену.

    Теперь я тщательно осмотрел следы.

    Возле берега они расплылись, но выше, на свежем снегу, остались четкими.

    Следы эти были гораздо крупнее моих, а большой палец странно отставлен в сторону. Кроме того, у самой пятки можно было проследить два треугольных отпечатка, как от пучка волос. А там, где идущий пару раз попал ногой в расщелину, остались на камне отдельные волоски.

    Затаив дыхание, я собрал их.

    Рыжевато-коричневые волоски.

    Здесь прошел йети. Ладно, пусть так.

    Но кто вытащил мой рюкзак из снежного завала?

    Опять понесло нежным туманом, и окружающее приобрело какой-то жутковатый оттенок. Гигантские вертикальные тени, как безмолвные драконы, вплывали в ущелье и выпускали мягкие страшные когти. Крик, похожий на заунывный стон чайки, донесся сверху. Подняв голову, в неверном лунном свете я увидел на каменной глыбе, поднявшейся над ледяным обрывом, черную тень. Я сразу вспомнил бесчисленные истории о черных альпинистах. Только высота может уберечь несчастных от гангрены, и, отверженные, поморозившие руки и ноги, они угрюмо и вечно бродят по вершинам, желая и боясь оставленного внизу мира.

    Будто для того, чтобы окончательно меня запутать, вдруг обнаружился новый след, на этот раз, несомненно, человеческий, и он тянулся от морены к темному озеру, не пересекаясь со следом йети, а затем резко сворачивал в сторону, будто человек чего-то испугался. Я даже знал, чего он там испугался. Конечно, тхлох-мунга, йети, как его тут называют. След шерпа уходил вниз, в долину, к хижине буддиста-отшельника, у которого мы оставили вещи. Не торопясь, я прошел по нему что-то около коша. Впрочем, шерпы обращаются с мерами длины весьма произвольно. Когда они говорят, что до цели осталось два коша, это вовсе не значит, что вам придется идти примерно четыре мили, нет нет, вас просто ожидает некий неопределенно долгий путь. И сейчас, сказав, что я прошел где-то около коша, я имел в виду больше время, чем расстояние.

    Кто-то закашлялся.

    Меня пронзило холодком.

    Кашель повторился, и я осторожно обошел две ледяные глыбы.

    На расстоянии двух-трех шагов на снегу сидел странный человек.

    Волосатая, ничем не покрытая голова, сходящаяся на макушке на конус. Широкие волосатые плечи. Он не был одет – всю спину и плечи покрывала густая рыжеватая шерсть. Спрятав лицо в ладони, человек надрывно кашлял.

    Я забыл об усталости, забыл о шерпе. Я мгновенно обо всем забыл.

    Я видел наконец существо, ради которого снаряжались многие экспедиции, из-за которого гибли прославленные альпинисты и спорили известные ученые! И пока йети – а это, несомненно, был йети! – меня не заметил, лихорадочно перебирал в голове десятки вариантов, главным из которых оставался самый простой: увести йети в палатку, пусть даже силой.

    Тхлох-мунг увидел меня.

    Тело его напряглось, локти вывернулись наружу.

    Слабый запах, напоминающий запах мокрого войлочного одеяла, исходил от него.

    Я был готов к тому, что йети, увидев меня, вскочит и бросится бежать, но, видимо, он действительно был болен. Он только поднял голову и, странно вывернув шею, беспомощно уставился на меня узкими слезящимися глазами. Через макушку шла у него узкая, похожая на гребень, полоска коротких жестких волос, лицо оказалось бурым, плоским, морщинистым. Вышедшая луна слепила тхлох-мунга, зато я отчетливо видел плоские уши, прижатые к маленькой голове, длинную рыжеватую шерсть, и слышал кашель, тяжелый, хриплый.

    Медленно я коснулся его плеча.

    Йети растянул плоские губы и заворчал, показав крупные, покрытые черным налетом зубы. Но он был слишком изнурен, слишком слаб, чтобы хоть как-то сопротивляться. Подняв его на ноги, подталкивая, я повел йети к озеру. Кашель гулко отдавался среди ледяных глыб. Не обращая внимания на слабое рычание, я втолкнул йети в палатку, где он сразу забился в дальний угол. Он дрожал от холода и не хотел брать сухари. Нужных лекарств у меня с собой не было, и я готов был хоть сейчас спуститься в долину, но вряд ли йети выдержал бы такой ночной переход.

    В смятении я заговорил:

    – Видишь, там, в небе, будто чиркают спичками… Это метеоры… Они нам не опасны, мистер йети… Они не приносят нам несчастий, они ничего не меняют в мире… Они просто существуют, как, например, ты… А вон там горит созвездие Водолей… А вон там Большой Пес… Ты, наверное, видишь звезды… Ты, возможно, даже ориентируешься по ним…

    Так я повторял названия звезд, а йети следил за мной из своего темного угла.

    Сейчас он напоминал рыжего старичка из волшебной сказки. Увидев, какие у него голые и большие ступни, я попытался засунуть их в «слоновью ногу» – в короткий спальный мешок, одевающийся только до пояса, но он отбился.

    – Ладно…

    Я крепко зашнуровал вход.

    Было тесно, я слышал его дыхание.

    Широко раскрытыми глазами я смотрел во тьму, думая, как напугано, как слабо это странное создание, горный дикарь, как пугливо он прячется в угол. Так обычно ведет себя зверь перед более сильным зверем. Но в низком поклоне жителя Востока или в кивке европейца не заложено разве давнее покорное припадание к земле?

    3

    Почти у каждого человека, думал я, прислушиваясь к кашлю йети, есть навязчивые идеи. Одни в одиночку пересекают океан на парусной лодке, другие штурмуют Аннапурну…

    Я тридцать лет искал снежного человека.

    Слухи о странных созданиях, живущих в Гималаях, ходят среди шерпов давно, шерпы рождаются среди этих слухов, но только в 1925 году на леднике Бирун с тхлох-мунгом столкнулся греческий путешественник Тамбоци. А в 1937 году в одном из районов Восточного Непала явственные следы неизвестного существа обнаружил сэр Джон Хант. Шерпское йети пошло, видимо, от слова «йех» – «скалистое место» и от слова «те», указывающее на живое существо. При этом шерпы различают две разновидности йети: дзу-те – разновидность более крупная и встречающаяся редко, и мих-те, как-то связанная с настоящим человеком. В чем проявляется указанная связь, до сих пор не объяснено, но живет этот зверь или человек в обширной, усеянной валунами альпийской зоне, откуда изредка спускается на морены и ледники.

    Йети опять надрывно и долго закашлялся.

    Это тебя, подумал я с нежностью, разыскивала экспедиция Ральфа Иззарда в 1954 году. Но не Ральф, а я нашел тебя, хотя Ральфу могло повезти. Однажды с Джералдом Расселом, биологом экспедиции, он в течение двух дней шел по следам двух особей снежного человека. Заподозрив, что какая-нибудь встречающаяся на пути пастушья хижина обитаема, йети обходили ее далеко стороной. При этом они вовсе не считали для себя зазорным подняться на крутой сугроб и съехать с него вниз, иногда повторяя это и раз, и два. Ральф сделал снимки, подтверждающие столь странное для зверя времяпрепровождение.

    Протянув руку, я нащупал фонарь.

    Вспышка света вырвала из тьмы плоское оскаленное лицо йети.

    Я вздрогнул. Наверное, встречи с такими вот существами подтолкнули впечатлительных горцев к многочисленным легендам о горных оборотнях – плоское, искаженное страхом и болезнью, оскаленное лицо. Давай без этих доисторических шуток, усмехнулся я, выключая фонарь, и услышал снаружи заунывный крик. Его не заглушали даже порывы ветра.

    Расшнуровав палатку, я выбрался наружу.

    Вспыхнула во тьме огненная дорожка – это вдали с голых скал падали камни.

    Лунный свет серебрил окружающее, мерцал на ледяных сколах, и в нереальном этом, как бы колеблющемся свете я совсем недалеко увидел тень.

    4

    Кто это? – подумал я.

    Может, шерп Пасанг, решивший вернуться?

    Но тень приблизилась – крупная, взлохмаченная, вдруг переставшая быть тенью, и я замер от восторга. Да-да, никакого страха я не чувствовал, только восторг. Это был еще один тхлох-мунг, наверное, самец – крупный, плечистый, с поджарыми волосатыми бедрами, втянутым животом. Тяжелое надбровье, увеличенное не в меру густыми бровями, нависало над маленькими злыми глазами, а гребень на голове напоминал лохматую митру. Он ничем не напоминал своего робкого собрата. А недавно он, кажется, занимался ужином: с плоской нижней губы свисал корешок рододендрона.

    Я невольно усмехнулся:

    – Пришли за своим родственником?

    Мой голос поверг снежного человека в изумление.

    Он злобно заворчал и, неуклюже переваливаясь в снегу, отступил на шаг.

    Ветром бросило в нас снежные хлопья. Йети нервно мотнул головой, и я повторил за ним этот резкий жест. Почему-то это страшно напугало его, и он бросился вверх по склону. Бежал йети резко, отталкиваясь руками от камней и глыб льда, он активно помогал себе при беге длинными волосатыми руками.

    Сколько ему лет?

    И сколько лет нам?

    И сколько лет человечеству?

    5

    Геологи научились датировать летопись планеты, астрофизики вычисляют точный возраст звезд, но когда появились мы – люди? Кого можно назвать нашим прямым предком – питекантропа, синантропа, австралопитека, неандертальца, кроманьонца? Наука постепенно заполняет ступеньки долгой эволюционной лестницы, но далеко не вся она выстроена. В 1959 году в Африке археолог Луис Лики нашел останки примитивного существа, которое назвал зинджантропом. Здесь же, продолжая раскопки, Лики нашел череп еще одного существа, названного им «человеком умелым». Был ли «человек умелый» ближе к нам, чем зинджантроп? У него не было тяжелых надбровных дуг, низкого, скошенного назад лба, но по абсолютному возрасту он был гораздо старше зинджантропа. Да и сама эволюционная лестница оказалась не такой уж прямой. Скорее, не лестница, а древо, отдельные ветви которого могут отмирать или пускать все новые и новые отростки. Не случайно появился термин «тупиковая ветвь». При определенных условиях предки и потомки могут сосуществовать. Они могут неопределенно долго двигаться параллельными курсами. Не является ли такой тупиковой ветвью мой простуженный пленник, переживший неандертальцев и кроманьонцев и сейчас трудно умирающий в тесной палатке своего далекого внука?

    6

    Ветер порывами налетал на скалы.

    В щели с силой вдувало снежную пыль.

    А близко к утру я расслышал что-то вроде исполинского вздоха.

    Палатку встряхнуло, и откуда-то пришло и стало шириться тревожное странное шуршание. Своей непонятностью и шириной, своим давлением на барабанные перепонки оно страшило меня гораздо больше, чем шум ветра. Палетку приподняло и смяло, из всех щелей хлынули ледяные струи. Взмахом ножа я вспорол крепкое полотно и вывалился прямо в мутную клокочущую воду.

    Крутящийся вал накрыл меня с головой.

    В неверном лунном свете, задыхаясь, отплевываясь, я видел, как фантастически медленно рушатся со стен, окруживших черное озеро, ледяные искрящиеся козырьки. Они валились в воду, поднимая гигантские валы, а потом медленно страшно всплывали из глубин, в струях воды, как белые левиафаны. Напрасно в отчаянии я вновь и вновь пытался пробиться к мысу, за который напором воды отшвырнуло палатку с запутавшимся в ней йети. Ледяная вода обжигала. Куртка обмерзла и стала жесткой. Если хочешь жить, сказал я себе, беги в долину. Смирись и беги. Нельзя терять ни минуты. С самого начала йети казался мне слишком фантастическим подарком.

    7

    Масса Гималаев еще находилась в тени, но самые высокие вершины, подсвеченные невидимым солнцем, уже сияли в блистательном одиночестве. Не зря шерпы населили их мстительными и злобными богами. Огнистые капли медленно срывались с одиноких, переливающихся всеми цветами радуги сосулек и с тонким звоном падали в снег.

    Только в горах ледяную пустыню так быстро сменяет цветущий сад.

    Зеленый барбарис и рододендроны, гирлянды ломоноса – все вокруг казалось розовым от цветов. Ни один садовник не смог бы создать такого. Чахлые кустики розовых и лиловых цветов прихотливо перемежались холмиками и наростами изумрудного льда, пронизанного кое-где высокими стрелками ранних примул, а в неглубоких прогалинах поднимались маки. Хижина отшельника, как их называют в Непале – найдана, в которой мы оставили вещи, находилась где-то тут рядом, но множество диких тропинок сбивало меня, и я вышел к хижине неожиданно.

    Найдан сидел в крохотном дворике.

    Длинные тонкие пальцы перебирали четки.

    Найдан был стар, согбен, и, увидев его, я сразу почему-то понял, что шерп к нему не заходил.

    Калитка скрипнула, найдан поднял голову.

    Вынув из деревянного ларя сухое белье, свитер, брюки, я переоделся.

    Потом подошел к низкой ограде, украшенной ящиками с цветами, и взглянул на снежную громаду Ама-Даблана. Я думал о шерпе, ушедшем вниз, в селение. Это была не самая горькая мысль, но где-то внутри она подогревалась затаенной обидой. Я понимал, что встреча с йети была равносильна для шерпа встрече с самим хозяином ада. О чем подумал он, увидев след йети? О страшном хозяине ада Эрликхане, который держит в руках волшебное зеркало толи, в котором отражаются все грехи и добродетели человека? О великом аде живых существ – об аде сопредельном, об аде холодном, об аде непреходящем? Наверное, только видение адов, совокупно разрушающих, громко рыдающих, темных, ужасных, в которых грешники убивают друг друга и вновь и вновь воскресают для вечных страданий, могло заставить шерпа уйти…

    Еще более горько было думать о так ужасно потерянном мною йети.

    Как грешник с ненасытным желудком, но со ртом не шире, а даже уже игольного ушка, я жаждал великого открытия, но оно дважды не состоялось, ибо чем я могу доказать людям то, что якобы несколько темных ночных часов провел в палатке рядом с существом, могущим пролить свет на всю историю человечества?

    Найдан принес чай и стакан крепчайшей, дурно пахнущей водки рашки.

    Найдан был стар, но в волосах его не было седых волос. Он связывал свои черные пряди тугим узлом. Он слишком давно жил в горах, думая о жизни и смерти, чтобы отнестись ко мне и к моим проблемам с должным вниманием. «Не плачь, не плачь, ибо, видишь ли, всякое желание – иллюзия и вновь привязывает тебя к Колесу». Страх найдана перед неминуемыми потерями не имел ничего общего с моим страхом. В этом мире все для него находилось в бесконечной смене форм, каждой из которых сопутствуют свои волнения и страдания.

    Колесо жизни. Он хотел спрыгнуть с Колеса жизни.

    Жалобы и тревоги бессмысленны, читал я на его лице.

    Ни о чем не жалей. Никогда не жалей. Прими жизнь такой, какая она есть.

    И я пил его горький чай и с тоской думал о том, что, наверное, уже никогда не смогу вернуться в горы. Мне хотелось поделиться с отшельником своими мыслями, но пол под нами качнулся, посуда мелко задребезжала, и старик, воздев руки к небу, запричитал: «Гиббозех! Гиббозех! Перестань!», умоляя подводного гиганта, который держит на плечах всю Землю, обращаться осторожнее со своей хрупкой священной ношей.

    Когда наконец горы успокоились, найдан заговорил:

    – Рай, – сказал он на своем невнятном непали. – Только попав в рай, странник обретает блаженную способность явиться в мир всего только один раз, как самые великие мудрецы, и тем достигнуть нирваны. Почва рая – она из рассыпанных кораллов, из лазурита и хрусталя. Пыль не пылит там, огонь не жжет, и предметов неприятных на вид нет. Там все прекрасно, и ничего не найдешь такого, что не явилось бы поучительным для ума и радостным для сердца. Там нет мрака, там все сияет в чудесных отсветах будды Абиды. Над водой летают птицы, только по цвету и голосу похожие на наших птиц. Там нет лжецов, умножающих зло. Там все называют друг друга словами «милый» и «друг». И все обитатели рая помнят прежние деяния и мысли свои и других существ, благодаря чему им открыты все дела и мысли существ мира…

    Я слушал и думал: нет, найдан, меня нельзя обратить в твою веру.

    Я видел войны и видел радость, я видел нищих людей и колоссальные богатства.

    Я всегда хотел рая тут, на земле, и до сих пор не хочу в рай, где птицы только голосами и цветом напоминают наших птиц. Я жалел найдана и притворялся, что не понимаю его.

    8

    Разбудил меня крик кукушки.

    Рядом, невидимая, она выкрикивала странные слова: «Брейн-фивер… Брейн-фивер…» Это звучало как воспаление мозга.

    Я со страхом ждал в лунной ночи каждого следующего выкрика, боясь, что легкие у птицы не выдержат, с таким глубоким надрывом выкрикивала она свои безумные слова. Но кукушка умолкла, и, взяв ледоруб, сунув в рюкзак пистолет, запас галет и кофе, я вышел во дворик.

    Обходя каменную келью, увидел найдана.

    Старик сидел на соломенной подстилке, перебирая четки.

    На той же подстилке стояли фигурки будд. Там был Шакья-муни с нищенской чашей в руках. Там был грядущий будда Майдари, весь красный, как цветок адака. Там был будда Арьябало, одиннадцатиголовый и многорукий. Наконец, будда Бодхисаттва Манжушри был там с книгой и с лотосом, и много других будд, мне даже неизвестных. Все они были раздеты до пояса и сидели с поджатыми под себя ногами, потупив глаза, прислушиваясь к тому, что звучало в их сердцах.

    9

    Шагах в ста от меня два тибетских волка скачками бросились вверх по склону. Я видел, как они добрались до вершины гребня и долго еще бежали на фоне утреннего неба, упорно перепрыгивая с камня на камень. Я медленно шел, открывая всякие светлые чудеса – то крошечную долинку гранитных скал, с которых, как коричневые грибы, свешивались осиные гнезда, то изящную аметистово-голубую примулу с желтым пятнышком посредине, уместившуюся в сыром мхе, как в живом гнезде. Грозная панорама горных цепей и пиков резко очерчивала пределы ледника – скудный мир снежного человека. Ноги проваливались в фирн, как в трясину. Я карабкался по обросшим инеем камням, соскальзывал с неустойчивых валунов, но не останавливался.

    Наконец я вышел к черному озеру.

    Берега его густо запорошило сухим снегом.

    Скалы поросли козырьками плоских снежных наддувов, воду у берегов схватило корочкой льда. И там я нашел свою пустую смерзшуюся палатку. Ледяные камни обжигали холодом пальцы, крошки льда алмазно поблескивали. Я не стал останавливаться. Я углубился в кулуар, обдумывая новую, еще более странную, чем прежде, мысль – убить йети. Я был уверен, что смогу выстрелить в тхлох-мунга, если тень его вновь явится передо мной. Судьба уберегала меня от убийства, но я шел и шел, вглядываясь в пустынные цирки, в гребни ледяных и каменных стен…

    10

    Через пять дней я был в Катманду.

    Шерпа я разыскал до отъезда и расплатился с ним, ни словом не упрекнув за бегство. Увидеть йети было для шерпа проклятием. Я это понимал.

    Окно номера выходило на сумеречную свалку. Темные невысокие стены оклеены библейскими текстами и темными олеографиями. Отвратительные искусственные цветы стояли повсюду. «Сноувью», отель с видом на снега, так звучало название отеля. Давно очень, почти тридцать лет назад, я был назначен в гуркхский полк и обрадовался этому, потому что с юности мечтал о Непале. Тридцать лет… Совсем немало… Устроившись в кресле у окна, я курил сигару, пытаясь сосредоточиться.

    Что я могу рассказать о той звездной ночи?

    Я думал так: самые близкие наши родственники – это шимпанзе, горилла и орангутанг, даже гиббон, отстоящий от нас чуть дальше. Вывод, к которому пришли естествоиспытатели прошлого столетия во главе с Дарвином, неоднократно пытались пересмотреть и опровергнуть в наше время, но все такие попытки потерпели крах. Анатомические, палеонтологические, физиологические и биохимические исследования привели к почти всеобщему признанию правоты взглядов Дарвина. Столь же несомненно, что ни шимпанзе, ни гориллу, ни орангутанга, ни тем более гиббона никак нельзя рассматривать как непосредственных наших предков. Не так давно на южных склонах Гималайского хребта были найдены обломки челюстей и зубы третичных человекообразных обезьян – рамапитеков. Некоторые признаки позволяют считать, что рамапитеки (возможно) стояли ближе к человеку, чем человекообразные обезьяны. В частности, клыки рамапитеков выдавались вперед не так сильно, как у шимпанзе или у гориллы. Правда, зубы и обломки челюстей не могут убедить всех в том, что именно рамапитеки являлись непосредственными предками человека, хотя такая возможность не исключена. В Восточной Африке в слоях примерно того же возраста найдены останки человекообразных обезьян, среди которых особое внимание привлек так называемый проконсул, останки которого представлены относительно полным черепом. И все же ближе всех к человеку стоят (видимо) так называемые австралопитековые обезьяны Южной Африки. Большое количество хорошо сохранившихся останков позволило детально изучить их строение. Австралопитеки тоже не были непосредственными предками человека, но они были близки к нам. По крайней мере, охотились, используя обожженные трубчатые кости убитых ими зверей.

    Но это Африка, думал я. А в последние десятилетия европейские и китайские ученые уже в пещерах Южного Китая раскопали остатки ископаемой обезьяны, получившей название гигантопитека. Он тоже не был нашим непосредственным предком, но жил в горной местности в эпоху, когда уже существовал первобытный человек синантроп. Так разве не могли какие-то предлюди, отрезанные горными цепями, сохраниться в Гималаях до наших дней? Не знали же мы до 1898 года о существовании медведя гризли. Не знали же мы до 1901 года о существовании белого носорога, а до 1912 года о существовании дракона с острова Комодо и одного из самых крупных диких быков – коупрея. Этот список можно продолжить. Что же странного в том, что в пустынной горной стране, в которой многие тысячелетия не происходило никаких катастрофических изменений климата, мог сохраниться йети?

    Ты будто оправдываешься, сказал я себе.

    Да, я оправдываюсь. Я не хотел этого скрывать.

    Я оправдываюсь. Ведь все, что я могу сказать об йети, сводится к чисто внешнему – он сгорблен, длиннорук, волосат, робок, низколоб. А вот каково соотношение между длиной рук и его ростом? Подвергается ли он сезонной линьке? Меняется ли цвет его шерсти в зависимости от времени года и возраста? Волосаты ли его ладони? Есть ли когти, которыми можно разрывать землю? Гуще ли на голове волосы, чем на теле? Ходит ли он, наклонившись вперед или прямо? Как переносит дождь, снег, холод, ветер? Спит лежа, как современный человек, или сидя, как самцы гориллы? И много-много других вопросов. Разве послужит ответом на них клок рыжей шерсти, надежно спрятанный в бумажнике?

    Я вздохнул.

    Я не мог ответить на эти вопросы.

    Но мир велик. И разве тем, молодым, штурмующим горные цепи, не может повезти больше? Разве кто-нибудь из них не повторит однажды мои слова? Разве не скажет кто-то из них однажды, глядя прямо в глаза своему скептическому собеседнику:

    – Я видел снежного человека!

    Олег Дивов
    Красная машина, черный пистолет

    Девушка идет по тротуару, безмятежно улыбаясь своим мыслям. Не сказать, что красавица, но такая прелесть – глаз не оторвать. Камера заднего вида замечает ее, когда уже поздно, совсем поздно.

    Если она не остановится, через двадцать секунд ее милое личико попадет точно под сноп осколков, а я ничего не могу сделать. Мне нельзя выходить из машины. Все, что в моих силах, – высунуть руку в окно и выстрелить девушке под ноги. Возможно, это решение.

    Я вижу на мониторе, как она переводит рассеянный взгляд чуть правее и слегка приподнимает брови. У меня на заднем бампере крупно написано желтым: NOT MADE IN CHINA. Приметный автомобиль, теперь таких не делают, очень агрессивного дизайна и очень красного цвета. По обводам машина явно женского пола, и зовут ее – только сильно не смейтесь – Маша.

    Я стою у тротуара, он широкий, метров десять, дальше возвышение в пять ступенек и полупрозрачный фасад Института Физики Пространства. Полторы минуты назад, когда Тим с Борисборисычем добрались до нужной лаборатории и начали там безобразничать, прошел сигнал тревоги, и двери из толстенного стекла заблокировались намертво. Открывать будем взрывчаткой. Еще немного – и со ступеней поверх машины полетит крошево с обломками фурнитуры. Машке-то плевать, разве что поцарапает слегка, она и без того царапанная. Конечно, я предпочел бы стоять где угодно, только не здесь, но больше негде, везде парковочные камеры. Стоит им Машку заметить и опознать, полиция рванет сюда сломя голову: запрещенное транспортное средство в городе. А у нас тут, извините, не только средство запрещенное, но и цель какая-то, мягко говоря, полупочтенная: вооруженное ограбление. Нам раньше времени совсем не надо встречаться с полицией и давать ей повод стрелять. И себе давать повод тоже незачем.

    Поэтому я стою там, где камер нет, – точно перед дверью института, на площадке для пожарной и спасательной техники. Голая психология: нет такого идиота, который тут запаркуется. На Земле теперь все очень хорошие и послушные. Они стоят там, где разрешено, и вообще делают то, что разрешено. Иначе их накажут. Они все время помнят, что их могут наказать.

    А я непослушный и нехороший, человек из прошлого на машине из прошлого, я плевать хотел на правила, и вот мне тоже наказание: девица идет точно под взрыв.

    Наверное, это судьба.

    Выпрыгиваю наружу, захлопываю дверь, поворачиваюсь, и девушка оказывается у меня в объятиях. Она даже не успевает испугаться.

    – Это займет две секунды, – говорю я.

    Валю ее на асфальт и падаю сверху.

    В тот же миг наши открывают двери.

    Мама родная, как долбануло-то!

    И даже сквозь звон в ушах отмечаю: по крыше машины брякает железное. Значит, все правильно сделал. А то влетело бы девице прямо в ухо.

    Вскакиваю и рывком ставлю девушку обратно на ноги. Глазищи у нее в пол-лица.

    С меня градом сыплется крупная стеклянная крупа.

    По ступеням бегут двое в противогазах. Вслед за ними летят клубы оранжевого дыма, такие плотные, хоть ножом режь и на хлеб намазывай. Это на случай, если среди охраны найдутся герои и решат выскочить следом. Ну и просто красиво.

    – Спасибо, – говорю я девушке и ныряю в машину.

    Тим запрыгивает назад, Борисборисыч садится рядом со мной, и ведь оба успевают зыркнуть на спасенную, которая стоит, малость остолбенев, и пытается сообразить, что это было. Действительно, она прелесть.

    – Что это было? – гундосит сквозь противогаз Борисыч.

    Плавно наступаю на педаль, Маша едва заметно приседает и срывается с места.

    – Жениться хотел, – говорю. – А вы все испортили, подрывники хреновы.

    Бросаю взгляд на монитор, последний взгляд на девушку, и забываю о ней, хочется думать, навсегда. Не хватало еще влюбиться, знаем мы этот обратный стокгольмский синдром.

    Борисыч снимает противогаз и все так же гундосит, никакой разницы:

    – Ты вышел из машины.

    – Нам не нужен молодой красивый труп. В плане операции его не было.

    – А если бы труп оказался твой?

    – Не будь занудой, папаша, – подает голос Тим. – Алекс поступил очень глупо, но… Нельзя за такое ругать.

    – Тебя не спросили… сынок, – цедит Борисыч.

    Маршрут рассчитан по секундам, три зеленых светофора, потом направо и к трассе. Выезд из города закрыть не успеют, воздушный патруль когда еще поднимется, и только на трассе нас догонят перехватчики с ближайшего поста. Ничего, пусть догоняют. Минуту назад мы не хотели быть заметными, теперь наоборот. Пускай рассмотрят нас получше. И раструбят на всю обитаемую вселенную, кто именно их ограбил.

    Держу пятьдесят пять миль, незачем устраивать в городе корриду, надо просто спокойно пройти светофоры. Левый ряд свободен, не езда – сплошное удовольствие. Было бы. Если бы.

    Сейчас не время наслаждаться поездкой, я просто спокоен, привычно спокоен. За штурвалом нельзя волноваться и впечатляться. Чем сложнее маневр, тем я холоднее. В самых трудных ситуациях я превращаюсь вовсе в камень. Нервничать можно потом, когда встанешь на обочине и заметишь, как трясутся руки. Дорога нервных не любит.

    А вот подельников моих заметно колотит. Спиной чувствую, как трясет Тима. Борисыч-то с виду ничего, но трудно дышит.

    Я не задаю вопросов. Оба здесь – ну и хорошо. Третий светофор, и я прямо из левого ряда заправляю машину в глубокий правый вираж. Сзади гудят заполошно, но вроде никто не стукнулся.

    – Ты мог просто из окна выстрелить ей под ноги, – говорит Борисыч. – И тут же закрыться.

    Вот заело человека. В общем, понятно, он же весь план разработал.

    – Ага, и рикошетом – в живот.

    – Ну показал бы пистолет… Ты не имел права рисковать собой.

    Движение на вылетной магистрали чуть плотнее, чем хотелось бы, мы ныряем из ряда в ряд, но Борисыч никогда не стеснялся говорить мне под руку, привык, что я не реагирую. Семьдесят миль, сейчас выскочим, и будет сто.

    – Тим, я не слышал, как ты пристегнулся, – говорю.

    Сзади клацает замок.

    – Борисыч, дорогой, не дуйся… Она вышла из-за угла, оставалось мало времени, каких-то двадцать секунд. Я видел, какие у нее были глаза. Махать стволом не имело смысла. Она успела бы подойти вплотную, да еще и спросила бы, чего мне надо.

    – И что за глаза у нее были? – спрашивает Борисыч как-то подчеркнуто недобро.

    – Счастливые, – говорю.

    Позади хрустит и щелкает пластмасса – судя по звукам, Тим цепляет на пистолет тактический обвес. Недолюбливаю пистолеты, неудобное оружие, слишком большой привычки требует, но с передней рукояткой, прикладом и коллиматором уже пострелять можно. Впрочем, я и без приклада с тридцати шагов легко попаду в неподвижного человека, а будет дрыгаться, так хотя бы напугаю и заставлю убежать. Тем не менее особого доверия к пистолетам не испытываю. Опыта не хватает. Пускай Тим с ними забавляется, у него опыта полным-полно.

    Если все пойдет как надо, стрелять Тим сегодня вообще не будет.

    А пойдет совсем худо, я ему случайно башку продырявлю. И никто меня не заставит ответить зачем. Скажу, что так и было. Тим очень симпатичный парень и квалифицированный убийца. Его на это дело всю жизнь натаскивали, короткую и глупую. Двадцать два года, черт возьми, мне бы столько.

    Я к Тиму хорошо отношусь, сочувственно. Просто я намного старше, и у меня звериная интуиция военного преступника, с которой трудно справиться.

    – Что с погодой на развязке?

    – Полный штиль. Я слежу, – говорит Борисыч.

    – Ну, погнали.

    У выездного поста машины начинают тормозить, но левый ряд свободен. Не успели выставить заслон, на это нужна особая санкция, на санкцию нужно время, а пока что автопилоты не пустят никого в левый, раз справа все нормально. Поэтому в левом отважно стоит одинокий полицейский и машет жезлом.

    У Маши нет автопилота. Конструктивно не предусмотрен. Это вам не какое-то современное модное недоразумение, а старый добрый автомобиль. Зверски красного цвета, очень красного. Теперь не то что таких машин не делают, а даже такого красного цвета не бывает.

    С Машей нельзя связаться по вайфаю, приказать ей сбросить газ и прижаться к обочине. Полиция не может с ней договориться ни по-хорошему, ни по-плохому. Она, по нынешним меркам, неуправляемая.

    Дикая красная машина.

    В прекрасном новом мире она не имеет права ездить вне специально отведенных спортивных трасс. То, что мы с ней сегодня выбрались в город, – лютое нарушение, тянет на конфискацию транспортного средства и запрет вождения чего бы то ни было лет в десять. Поэтому я прятался от камер.

    Впереди проем в отбойнике, наша первая точка отмены. Если переходить на запасной план, тогда здесь. Остальные две точки намного хуже, там шансов уцелеть всего ничего.

    – Погода?

    – По нулям.

    – Продолжаю движение.

    Сто десять миль. Полицейский отпрыгивает через отбойник, резвый парень. Сейчас за нами сорвутся перехватчики. Вот что им стоило, казалось бы, уже катиться впереди и пытаться нас заблокировать, стрелять электромагнитными «пауками» не вдогон, а в лоб и в борт? Что стоило раскатать по левому ряду ленту с шипами?

    Рабочего места им это стоило бы. У них инструкция. Мы знаем их инструкцию назубок. Они держатся за свои рабочие места – хорошие, послушные ребята. Как все теперь. За малейшее нарушение их ждет наказание. Кого угодно ждет наказание за что угодно.

    Самое удивительное – они все равно воруют, как твари последние, и охотно продают секреты, которые никто из наших не продал бы никогда. Они не такие, как мы. Не любят свою корпорацию, хотя та и победила.

    А мы с Борисычем, гады и сволочи, деятельные участники конфликта, который запрещено называть Второй Корпоративной Войной. И никто на Земле – ах, хорошие вы мои, послушные! – его так не называет. Не было такой войны. И нас там не было. Да и кто мы, собственно, инфослужба. Сколько длилось это дерьмо, полтора года, толком даже не стреляли, так, пару раз отстреливались, и то по собственной дурости.

    Но мы нарушали такие правила, что вам и не снилось. Мы, военные преступники, ничуть не лучше тех наемников, кто разносил города ракетными ударами. Они-то за деньги и по приказу, они всегда могут спрятаться за прейскурант и приказ. А мы-то от всего сердца. Провокаторы и манипуляторы. Кукловоды.

    Наш директорат поздно сообразил, что драка идет не на жизнь, а на смерть, мы отбивалась – и проиграли. Нас выдавили из родного дома в дальние колонии. Передел сфер влияния, захват ресурсов, включая людские, ничего личного.

    И очень личное для простых участников конфликта, потерявших на войне все, кроме своей шкуры, местами тоже продырявленной.

    Сейчас Тим придерживает одной рукой на сиденье чемодан, в котором собственность нашей корпорации. Нам чужого не надо, мы просто забрали свое. Это расчеты по гипердрайву, двигателю второго поколения. Враг ковырялся с ним шесть лет, но так и не продвинулся. Туда на всякий случай воткнули системную ошибку. А наши знают, что делать. У нас будут непобедимые боевые беспилотники, и вслед за ними придем мы на новых транспортных кораблях и заберем все свое обратно. И ваше заберем, раз вы не умеете им пользоваться, и народ вас не любит.

    И спросим, какого черта вы раздробили родину на княжества сообразно числу дочерних компаний и устроили там новый феодализм, обозвав его, естественно, народным социализмом. И поднимем из архива – этот секрет нам тоже продали – боевые приказы времен той войны. Приказы вашим наемникам бомбить гражданских без стеснения. Видите ли, аналитики считают это разумным: надо, чтобы под конкурентом горела земля, а населения и так слишком много, нам столько ни к чему… Очень разумно, очень продуманно, и ничего личного. Уж мы постараемся эти бумажки положить в гробы тем, кто их подписывал.

    Вы сохранили документы, чтобы при случае напоминать друг другу, какой большой кровью повязаны. Мы напомним это вам всем и сразу…

    Не вижу перехватчиков, но слышу в левом ухе на полицейской волне, что они где-то сзади, четко по инструкции, пошли догонять. Чудесно. Взять нас со встречной полосы не выйдет, тут сплошной отбойник, вертолеты не успевают, а заслон сейчас выставляют под развязкой, к которой мы и шпарим, быстро наращивая скорость.

    – Погода?

    – Все по нулям. Я скажу, если переменится.

    – Принято.

    Я не гонщик, самый обычный водитель, умеренно опытный, и люблю сто десять миль – тогда Машу можно держать одной рукой, буквально двумя пальцами. Но сейчас уже сто пятьдесят. Этого пока достаточно. Трасса визуально сужается, пейзаж по сторонам начинает сливаться в серо-зеленую стенку с яркими пятнышками реклам, еще немного прибавить, и будет полное впечатление, будто едешь по трубе. Движения в правых рядах почти нет, я так и планировал, выбирая время.

    От архива до космодрома – моя часть операции, здесь я был голова, когда мы все продумывали, Борисыч только кивал. Ему не понравилось узкое место на развязке, мне оно тоже совсем не нравится. Собственно, это единственное откровенно слабое звено в нашей затее. Но других вариантов нет.

    У здания института тоже не было вариантов, где встать, и в итоге я доброе дело сделал, прелестную девчонку спас. Пускай теперь на развязке я нас спасу. Лишь бы подвеска выдержала. И лишь бы туда прямо сейчас не заехала какая-нибудь внеплановая бетономешалка. Вот это будет неприятный сюрприз. Там и без того до черта техники, и вся она мне мешает.

    – Борисборисыч, посмотри на стройку, нет там шевеления?

    – Только что смотрел, глухо. Я же обещал, там до конца недели будет полный стоп, украли все.

    Он сам и сделал, что украли, даже знать не хочу, каким образом. У Борисыча старые связи дай бог каждому. Гуманитарные технологи не воруют своими руками, они уничтожают имущество врага методом стимуляции промотания и разбазаривания. Борисыч на этом еще до войны съел очень большую собаку.

    Выкручиваю заднюю камеру до упора и наконец-то вижу перехватчики: две белые зализанные капли у нас на хвосте. По-своему они красивы, хотя совсем не похожи на автомобили. Приближаются медленно, но неотвратимо. У обоих на крыше плоские башенки с пушками для запуска «пауков». Вцепится такая дрянь в задницу, шибанет разрядом, тут у машинки и мозги набекрень. И приехали.

    – Вижу наш почетный эскорт.

    – А то пуганем их? – Это Тим.

    – Отставить, – говорит Борисыч. – Ты Алексу не веришь, что ли?

    Тим никогда так быстро не ездил, ему просто не понять, что значит приоткрыть заднее окно на ста пятидесяти милях. Сейчас никто так быстро не ездит, кроме гонщиков-профессионалов. Я пытался объяснить, что для начала мы оглохнем, потом нашего стрелка треснет головой об рамку двери, потом он наверняка потеряет ствол, и тот будет лететь за нами на ремне, колотясь об машину так и сяк, да еще и запросто вывихнет стрелку руку. Тим сделал вид, что поверил.

    Ему хочется пострелять хотя бы неприцельно в полицию, я понимаю. Для него полицейские – верные псы корпорации, сломавшей жизни поколения родителей и моего поколения заодно. Тим даже не будет непременно убивать, ему бы просто как следует опустить их, сурово и убедительно. Заставить держать приличную дистанцию. Остаться там, где и место этим хорошим полицейским, – от нас как можно дальше.

    Тим хочет отомстить за нас. Очень мило с его стороны. Но совершенно излишне. Он рвется на войну, которой не было, не понимая, что это не его война. С моей точки зрения, он просто не имеет права лезть в наши разборки. Хватит и того, что его взяли на дело. Он неплохо справляется с задачей, но одним своим присутствием в нашей команде, одной своей слепой мальчишеской яростью выматывает мне нервы.

    – Спасибо, Тим, – говорю. – Но действительно не стоит.

    Борисыч влип в сиденье и крепко держится за подлокотник. Ему трудно, он ведь не гангстер, просто суровый рано постаревший мужчина сорока восьми лет от роду. Ему бы сейчас занятие какое, а он вынужден сидеть в роли чемодана и покорно ждать развития событий.

    Мне легко, я водитель. Уже почти совсем окаменел, а ближе к развязке буду просто кирпичом.

    Тим у нас гангстер, вот у кого шило в тощей заднице, меткий стрелок и умелый подрывник, без приключений – как без пряников. Службой безопасности характеризуется крайне положительно. Знай они, какой энтузиазм из него попрет, когда Тим окажется тут, на Земле, которая для него, по умолчанию, враждебная территория, три раза бы подумали. Хороший мальчик, но с промытыми напрочь мозгами. Нам этого шибздика дали, поскольку он вылитый Борисыч в молодости и, по легенде, его сын. Ну Тим и вошел в роль как нельзя лучше. Задирал «папашу» всячески, пару раз едва по шее не схлопотал.

    Самое забавное, что он в «отца» искренне, по-детски, влюблен, диверсант этот. Своего-то папу не помнит вовсе, погиб тот на войне. Я Тима слегка взломал, когда мы готовились, вызвал на откровенность – и с тех пор вдвойне уверен, что от него можно ждать срыва в любой момент, дай только повод. Он ничего плохого не хочет, только устроить кровавое месиво и много лишнего грохота, опасного для исхода операции. Нашелся, понимаешь, народный мститель. Как все его поколение, он живет легендами и мифами.

    А мы вообще не живем, давно уже.

    – На космодроме никакой активности, – говорит Борисыч.

    – Понял.

    У Борисыча вся семья под бомбежку попала. Двое у него было, мальчик и девочка.

    Я хотя бы без детей, а тоже есть за кого спросить с конкурирующей огранизации.

    На космодроме ждет Дана, она о своем прошлом молчит, но и с ней более чем понятно все.

    Дана похожа на ту девчонку, что я встретил сегодня. Такая же неуловимая труднообъяснимая прелесть, только глаза усталые, но породу-то не спрячешь. Ну и возраст, конечно, – моя ровесница, тридцать пять по документам, да и реально вряд ли больше. Очень привлекательная мертвая женщина. Перепахало ее страшнее, чем Борисыча. Ей бы начать все заново, только она не может. Или не хочет. Я бы помог. Она, в общем, знает.

    – Приближаются, – говорит Борисыч.

    А то я не вижу. Я водитель, обязан видеть.

    Для перехватчиков у нас в багажнике сюрприз. Компактный, зато увесистый. С него можно дать такую нагрузку на оба Машкиных движка, что обмотки сгорят, только раньше, наверное, порвется трансмиссия. А еще у меня в задних фонарях почти не осталось места для светодиодов, туда вкорячены разрядники, на которые я тоже могу дать хорошую нагрузку. «Пауки» как прицепятся, так и сдохнут. Если вообще долетят, не тестировали эти пушки на скорости под двести. Никто не знает, как поведут себя «пауки» в таком встречном потоке. А к развязке мы должны выйти ровнехонько на сто девяносто миль в час.

    И взять чуть-чуть вправо.

    Строго говоря, основная ценность лишних полутора центнеров на задней оси для меня в том, что у машины изменилась развесовка. Я двигал реактор туда-сюда по миллиметру целый день. Разогнаться до ста девяноста Маша и без него смогла бы. Но с ним лучше. Иначе пришлось бы класть балласт…

    В этот момент перехватчики стреляют, оба сразу.

    У меня рука лежит запястьем на рукоятке КПП, пальцы в миллиметре от кнопок.

    Но сначала я резко наступаю на педаль.

    Машка кидается вперед так, будто раньше стояла на месте. На миг мне кажется, что все четыре колеса едва не сорвались в букс, и я лишний раз хвалю себя – догадался отключить антипробуксовочную систему, а то мало ли… Темнеет в глазах. Ничего себе!

    Внезапно двести двадцать.

    Вот теперь мы в трубе. Даже попутный транспорт не разглядеть толком.

    Машина буквально влипает в трассу, роскошная у нее аэродинамика, умели ведь делать. Даже представить не берусь, какая сейчас прижимная сила на нас обрушилась. Указатели температуры масла в вариаторе и приводах стоят как вкопанные. Уфф… Посмотрим, что дальше будет.

    – О-бал-деть! – доносится с заднего сиденья.

    – Предупреждать надо, – говорит Борисыч, с видимым усилием отрывая затылок от подголовника.

    Не долетели «пауки». Вообще не долетели. Перехватчики болтаются далеко позади. На полицейской волне истерика. Выясняют, куда запропастился этот долбаный вертолет. Ага, этот долбаный вертолет нагонит их через три минуты. Ему объясняют, что я расшибусь в лепешку об заслон под развязкой уже через две. Вертолет отвечает – так мне и надо, психу. Кто я вообще такой. Из-за чего суматоха.

    Знал бы ты из-за чего, сам расшибся бы.

    А я за три минуты успею десять миль пролететь. Да мне столько и не надо. Мне до трюма в грузовике Даны заметно ближе.

    Немного отпускаю педаль. Пускай воздух нас тормозит.

    – А чего ты не… – Борисыч тычет пальцем через плечо.

    – Если честно, я побаиваюсь лишний раз давать разряд на корму. Не понравилось мне это силовое поле. По-моему, оно для Машкиных мозгов не намного лучше, чем «пауки». Такие наводки, что пробивает защиту. Легонько, но пробивает. Ладно, джентльмены, готовимся.

    – На космодроме по-прежнему тихо.

    – Понял.

    – Беспокоит меня это. Должны они были догадаться, куда мы нацелились.

    – А меня не беспокоит. Погода?

    – По нулям.

    – Понял. Внимание, зажимаю подвеску. Сели ровно, и чтоб ни звука.

    Впереди та самая развязка. Камера показывает, что под ней затор, битком набиты грузовики и вовсю суетится полиция. А нам туда не надо. Нам чуть-чуть правее, на недостроенный вылет. Его и не думали перекрывать, там пластиковое ограждение с мигалками. Бедная Маша, получишь ты сейчас по морде.

    Маша – это тебя Лена так назвала.

    Машина из спокойной прошлой жизни, Лена из счастливой прошлой жизни, до войны, которой не было.

    Они признали наш город легитимной военной целью. Просто транспортный узел, ничего больше. Там даже офиса корпорации не было. И меня там не было. Лучше бы я там был. Лучше бы я тогда сдох под обстрелом…

    Сто девяносто миль.

    – К маневру!

    Под развязкой все разбегаются, думают, сейчас воткнусь. Легонько двигаю рулем вправо.

    Это момент истины, о котором я Борисыча не предупреждал. Есть шанс, что я просто возьму да промахнусь, не впишусь в поворот. Или уже на вылетной дорожке не впишусь – она загибается влево. Полностью уверен в машине, полностью уверен в резине, полностью уверен в себе.

    Но чего будет, не знаю.

    Машка с зажатой намертво подвеской выпрыгивает на подъем, раскорячившись, словно турбореактивная черепаха. Бац! Мы не сбили и не пробили ограждение, мы его проткнули.

    Мчимся вверх, к небесам. С заднего сиденья доносится тоненький противный вой.

    Идеально прописываем левый, встаем на прямую, разметываем еще одно ограждение, проходим в сантиметре от асфальтоукладчика и упираемся носом в серое пасмурное небо. Хрусь – под колесами шершавый бетон. В момент отрыва я бросаю педаль.

    Кончилась дорога.

    Мы взлетаем.

    – Спокойно! – очень спокойно говорит Борисыч непонятно кому, себе наверное.

    Вой сзади усиливается и переходит в восторженный оргазмический вопль. Просили ведь – ни звука. Но чего с них взять, с чайников. Они никогда не летали на автомобилях.

    Под нами на долю секунды мелькает широкая магистраль, мы пересекаем ее под углом. Я с холодным интересом смотрю в окно. Высоко летим, должно быть, к ясной погоде.

    Чертова погода, ждали штиля трое суток.

    И ждали шанса долгие годы.

    «Тим, ну хватит орать, кончай уже», – думаю я.

    Машина опускает нос. Гляжу вперед. Там нас поджидает еще один момент истины, последний.

    Если, конечно, на космодроме не приготовились к встрече и не расставили технику по периметру. Тогда придется снова прыгать. А может, сейчас так мягко приземлимся, что прыгать будет уже некому.

    Мы проносимся над «заправкой» – станцией замены аккумуляторов, – потом над какими-то хозяйственными постройками, едва не чиркнув брюхом, и валимся на гладкий травянистый склон. Компьютерная модель показала, что сесть должны плавно и ровно. Вот почему я боялся ветра. У нас снизу кевларовое днище, а спереди еще дополнительная лыжа, но если хоть немного сдует с траектории, мы при малейшем перекосе так этой лыжей треснемся, что запчастей не соберем.

    Палец на кнопке. Разжать подвеску? Нет. Я же решил, я же все решил.

    Чпок! Сильный удар на корпус со всех четырех колес разом. И мы катимся вниз совершенно прямо, теряя скорость. Катимся, трам-тарарам, катимся.

    – Простите… – выдыхает Тим. – Извините, пожалуйста.

    – Кажется, молодой человек кончил, – глубокомысленно изрекает Борисыч.

    – Да ну вас…

    Точно, кончил. Это бывает, когда на автомобиле вытворяют нечто особенное. Чаще с женщинами, правда.

    Разжимаю подвеску, несемся по зеленому полю, машину слегка потряхивает. Здесь должно быть ровно, я проверял, но все равно неприятно, когда под колесами не пойми чего. Подтормаживаю.

    – Погода? – мстительно спрашиваю я.

    – Полный штиль! – рапортует Борисыч.

    – Вот так-то.

    Впереди самый обыкновенный сетчатый забор с фонарями на столбах, колючей проволокой, камерами и датчиками охранной системы. За ним – ни намека на теплую встречу. Обычная космодромная жизнь, вдалеке катаются погрузчики, видны корабли на стартовых ямах. Мы должны пройти под нижней перекладиной забора, оставляя зазор в полтора сантиметра. Если не подпрыгнем, конечно, на случайной колдобинке. Тогда прощай, крыша, да и лобовое потеряем. А то и застрять можно.

    К теплой встрече мы подготовились: на стоянке в полумиле отсюда запаркован пустой автовоз, который по моему сигналу поднимает рампу, и мы через нее возносимся с гарантированным улетом метров на пятьдесят за полицейский кордон. Но дальше планировалось жесткое приземление, и оно совсем не вдохновляло. Маша его не заслужила, да и мы тоже.

    Мое ледяное спокойствие начинает подтачивать типичная паранойя, что охватывает лузеров под финиш гонки. Боюсь облажаться. Мне страшно бодать забор с хода. А вдруг там канавка, и мы подскочим. Не хочу тормозить, но торможу, торможу, торможу… Чувствую удивленный взгляд Борисыча.

    – Без паники, – говорю. – Проверяю дорогу.

    Медленно-медленно подкатываю к сетке и тычусь в нее носом. Под колесами ровно. Закусив губу от злости на себя, даю задний ход. И вижу, как по склону катится вниз от магистрали полицейская машина.

    Не раздумывая, бью по кнопке стеклоподъемника.

    – Тим, притормози их.

    – Только не насмерть, – говорит Борисыч.

    – Это как получится, – цедит Тим сквозь зубы и отстегивает ремень. – Далеко ведь.

    – По моей команде сразу внутрь.

    – Есть.

    Я разгоняю машину, держа забор периферическим зрением, основное внимание на монитор, где полицейские. Не нужны они мне на хвосте… Сзади принимается тявкать пистолет. У нас армейские мелкокалиберные стволы, четыре с половиной миллиметра, прошивают бронежилеты навылет, тухло будет полицейской машине, если мальчик попадет.

    А собственно, куда там попадать-то, у них на морде бронещиток, охлаждение вынесено в корму, шины с жесткой боковиной. Только стекло дырявить, чтобы поняли: мы не шутим.

    И Тим дырявит им стекло. Полицейские дают по тормозам с такой силой, что умудряются сорвать машину в занос, она скользит вниз по склону боком, не успевает выровняться, медленно-медленно встает на два колеса и мягко ложится на левый борт.

    – Прекрасно, – говорит Борисыч. – В машину!

    И мы пробиваем забор. С шелестом и звоном сетка рвется, скребет по боковинам. Здравствуйте, мы на космодроме.

    – К маневру!

    Я ныряю под девяносто градусов вправо, проскакиваю между ангарами, даю половинный газ. Несемся по бетонке к стартовым ямам, плавными дугами уворачиваясь от погрузчиков, буксировщиков и самоходных трапов. Сейчас главное никого не испугать, а то они начнут дергаться, и поди их угадай, испуганных. Легко думать за много машин сразу, когда видишь, куда они едут. Когда они суетятся, предсказать их очень трудно.

    С контрольной башни так страшно орут в мегафон, что все отчетливо слышно, хотя звукоизоляция у нас дай бог. В последний раз я слышал такие эпитеты полгода назад, когда меня увольняли из корпорации к чертовой матери, растуды ее туды. Персона нон грата, предатель, изгой. Дана тогда забросила меня контрабандой на Землю, а теперь повезет домой.

    Сам уже не понимаю, где мой дом…

    Я и не заметил, что на приборе девяносто, ну, Маша, любишь ты кататься. Верная Маша. Дождалась хозяина и не подвела.

    – Всем отмена старта, – говорит Борисыч.

    Мы на это и надеялись. А то из ям на старте так дымит, что ничего не видно. Не хотелось бы в здешней тесноте носиться «по приборам», уткнувшись носом в монитор. А еще из ям цементная крошка летит. Да ну ее!

    Огибаю здоровенный транспортник, вижу далеко впереди грузовик Даны. Мне навстречу медленно опускается аппарель. Разрешение на взлет Дана получила, должна полную тягу дать через минуту, а отмену – нет, не слышала. А что решила люком похлопать зачем-то, этого с контрольной башни не видно.

    – Тим, слева!

    Да что ж вам неймется-то, верные псы управляющей компании. Премию захотелось за наши головы?

    Оглушительный гул воздуха в оконном проеме. Пистолет сзади уже не тявкает, он бабахает – Тим стреляет, не высунувшись. Гильзы летят в потолок и сыплются горячим дождем мне на голову. Две машины на сходящемся курсе – полицейская и космодромной охраны. Если хоть одна запрыгнет вслед за нами в трюм, мы их там, конечно, прикончим, но пара тонн лишнего веса на борту совсем ни к чему. Да и кто кого прикончит, вопрос щекотливый. У них автоматы. Главное, не дать им выставить свои длинные стволы из окон и открыть прицельный огонь.

    – Борисыч, не смей, убьешься!

    Этот старый перец хотел вылезти наружу по пояс и стрелять поверх крыши. Не на такой же скорости, трам-татарам.

    Опускаю стекло, получаю сильнейший удар по ушам, рву пистолет из-за пазухи. Очень вовремя.

    – Заряжаю! – кричит Тим.

    Неловко извернувшись, палю куда-то в сторону противника. Через секунду подключается Тим, и тут обе машины преследователей начинают лавировать. Ага, не нравится им, как наш меткий парень стреляет.

    Космодромная охрана, кажется, задумалась, а не слишком ли быстро она едет и не слишком ли много от этой жизни хочет – и вдруг отвернула в сторону. Увы, я тоже не могу больше нестись во всю дурь, аппарель уже буквально перед носом, слегка подсвеченная дыра трюма, пора тормозить.

    У полицейских все лобовое в решето, но эти не тормозят. Они закладывают дугу, заходят мне в хвост и вот-вот протаранят нас. Тим громко и зло орет. Того и гляди начнет палить сквозь заднее стекло, с него станется.

    Роняю пистолет под ноги, втыкаю палец в кнопку и даю разряд с кормы.

    – Держись! – кричу я сразу всем, особенно – машине.

    Звонкий сухой треск, запах озона, Маша запинается на мгновение, а потом резво вспрыгивает по аппарели в трюм.

    Полицейская машина будто воткнулась в невидимую стену, такое впечатление, словно у нее внутри развалилось сразу все. Я почти совсем глухой, но слышу адский скрежет резины по бетонке.

    Значит, он действительно адский.

    Ну еще бы, закусило тормоза намертво.

    Кажется, мы справились.

    Аппарель поднимается, заслоняя нас от мира. Я подбираю оружие с пола, откидываю спинку сиденья, проверяю, как Борисыч, а Тиме говорю:

    – Извини, но ты молодой и так выдержишь.

    Раздается ни с чем не сравнимый грохот, а потом ни с чем не сравнимая могучая силища отрывает нас от грешной земли и от грешной планеты Земля тоже.

    Потом нас размазывает.

    – Могла бы хоть спросить, как дела. Или просто сказать: «Привет, ребята», – успевает буркнуть Борисыч.

    * * *

    На хайдрайве можно ходить строго по коридорам, расчищенным от космического мусора, иначе к порту назначения придет не корабль, а чайное ситечко. Куда мы намылились, там легальных коридоров нет, зато есть неприметная дырка. Дана рвет на всех парах к Луне. Вдогонку нам летят нецензурная брань, замысловатые угрозы и недвусмысленные обещания.

    Еще за нами идет патрульный корабль, но это он зря. У нас все посчитано: не успеет. Мы растворимся в пустоте. Нелегальные коридоры не обозначены входными бакенами, надо знать точные координаты. А перекрыть наглухо громадный сектор пространства и сканировать его постоянно, ожидая, не выскочит ли грузовичок, нашим конкурентам просто не по деньгам. Тем более таких секторов много. И отовсюду выскакивают контрабандисты. Быстро меняют товар – и обратно. Не задался у конкурентов их народный социализм. Они, конечно, стараются всех наказывать, и бывшие соотечественники гибнут за металл регулярно. Одного поймают – а на его место уже целая очередь. Потому что при народном социализме особо не разгуляешься, а красиво жить хочется.

    Ничего личного, просто бизнес. Для наших людей относительно безопасный, ведь делается все далеко от Земли. Такую наглость, чтобы встроиться в чужую логистику и бесцеремонно садиться прямо на Землю, могут позволить себе единицы, и работают они не на себя, а на штаб-квартиру корпорации. Это уже не контрабанда, это разведка. И чтобы засветить Дану, нужен серьезный повод. Как сейчас.

    У нас будет гипердрайв. Прямо не верится. Неужели мы это сделали…

    На хайдрайве большое ускорение чувствуется только в момент рывка, дальше – обычная «единица»; мы наконец-то не лежим, размазанные, а спокойно усаживаемся в ходовой рубке и глядим друг на друга. Неужели мы это сделали?

    Последние новости, что мы поймали, ныряя за Луну: мою личность установили – уж больно машина приметная, – а мне именно того и надо. Пытаются разобраться, как я болтался на Земле черт знает сколько времени. Борисыча и Тима ни одна камера толком не разглядела. Из-за Даны просто скандал: оказалось, у нее все ворованное, причем по отдельности, из разных мест: и грузовик не пойми откуда, и документы на него, и паспорт неизвестно чей, и анализ крови, и отпечатки пальцев, и унылая физиономия, нацепив которую она общалась с землянами, и чуть ли не размер ноги.

    Впервые я вижу, как Дана улыбается. Господи, какая же она милая. Потом замечаю, что Борисыч на нее таращится во все глаза и как-то откровенно по-хозяйски. Да неужто?.. Не про меня, значит, эта легкая походка, русые кудри, аккуратная маленькая грудь прекрасной формы – я очень наблюдательный, профессия обязывает, – чудесный рисунок губ и все такое прочее. Хреново быть наблюдательным. Ладно, утешусь тем, что мои товарищи, кажется, оттаяли и попробуют начать жизнь заново…

    Тим на радостях, что мы всех победили, нажирается синтетики и бегает по стенам, насилу утихомириваем его. Тогда он виснет у Борисыча на шее и называет его папой. Тут мне реально хочется мальчика пристрелить, но я вовремя соображаю, что применять армейскую мелкашку на корабле запрещено под страхом прогулки за борт. Нельзя – пуля башку просадит навылет, а потом еще что-нибудь повредит тоже навылет. Кстати, ради такого случая, когда надо убить кого-нибудь по делу срочно, командиру экипажа полагается старый добрый ствол под патрон 9 х 19. Тоже не подарок, но гораздо меньше риска испортить звездолет.

    Мы неспешно обедаем, болтаем о всякой ерунде, потом я замечаю, что Дана хмурится и вроде бы к чему-то прислушивается. Пора бы разойтись по каютам и как следует выспаться. И проснуться наконец без ощущения привычного страха – меня этот страх убивал на Земле полгода, а Борисыча и Тима три месяца, всю активную фазу подготовки к операции. Въевшийся в мозг ужас разоблачения. Думал, ничего больше не боюсь на этом свете, но когда появилась цель, научился бояться заново. Мертвецам нестрашно: у них нет смысла жизни. Придумай смысл и живи. Но вслед за смыслом придет и страх.

    Дана хмурится снова и отворачивается к приборной доске. Начинает что-то крутить и опять вслушиваться. Прижимает ладонь к виску: типичный рефлекторный жест командира звездного корабля, совершенно бессмысленный, но все они так делают. У командира на висках датчики интроскопа. Через него ты воспринимаешь корабль словно живой организм, и этот организм – ты сам. Видишь его насквозь, чувствуешь свою машину, как себя. Не отказался бы я так сливаться с Машей. Мы бы с ней тогда летали, не боясь случайного ветерка. Люблю Машку. Я бы лучше нормальную человеческую женщину полюбил, конечно, но где ее взять – вон, Дану уже Борисыч прибрал к рукам. А я кого попало не подпущу к себе, привередливый. Удивительно, что вообще хочу серьезных чувств – кажется, и меня начинает отпускать полегоньку. Или время лечит, или сегодняшний акт мести подействовал: надежда появилась, надежда… Ты ее только сейчас не обломай, дорогой наш командир.

    Все глядят на Дану, ждут неприятностей и боятся спросить, какие именно они планируются.

    Тим спросил бы, наглости хватит, но опасается, что мы с Борисычем его заклюем. Допустим, мой персональный статус непонятен, зато Борисыч – старший по званию и руководитель операции.

    Сам Борисыч слишком влюблен в Дану, сейчас я вижу это отчетливо, влюблен нежно и трепетно, не вполне еще веря, что способен испытывать такие чувства, и на них ответила такая женщина, не доверяя своему нечаянному счастью. Он будет ждать.

    А я просто не имею дурной привычки говорить водителю под руку. Даже если водителю это все равно. Разберется – скажет.

    И Дана говорит:

    – Пищим, ребята. Даем пеленги.

    Тим напрягается и шипит нецензурное, Борисыч охает, я откидываюсь на спинку кресла и пытаюсь думать. Не получается.

    – Если вам всадили «жучка»… – тянет задумчиво Тим. – Значит, что-то подозревали…

    Глядит на Борисыча, потом на меня. Нехорошо глядит. Зря ты это, парень.

    – Не мне. Вам, ребята. Он прямо здесь. В радиусе метра.

    Теперь уже все глядят на всех. Кажется, я единственный, кто глядит по-доброму. Чего вы злые-то такие, коллеги?

    – Современные «жучки» размером с булавочную головку, – говорю. – Может, я его на завтрак съел.

    Напрасно я это ляпнул, потому что все дружно уперлись глазами в меня.

    – Дело не в том, дорогой, что ты съел на завтрак, а кто его тебе подсунул, – заявляет Борисыч. – Мы-то с Тимом друг друга контролировали. А ты работал в одиночку.

    – Вот именно, – поддакивает Тим.

    Гляжу на них еще по-доброму. Честное слово. Даже стараться не приходится. Мог бы напомнить, что эти двое тоже не все время были друг у друга на виду, но зачем? Сами знают. И топят меня. Получается, один из них. Или оба сразу.

    Или Дана нас стравливает.

    Только этого не хватало.

    – Опять пискнул. Странно, промежутки неравномерные.

    – Я уверен, что это не я, – заявляет Борисыч.

    – А я уверен, что не я, – говорит Тим.

    – А я ни в чем не уверен, – говорю. – И вы напрасно такие уверенные. Миссия у нас непростая, с кем угодно могло случиться что угодно.

    – Ты сколько баб осчастливил на исторической родине, Казанова? – спрашивает Дана. – Кто тебе инфу продавал? Уж сто процентов не мужик. С кем ты проснулся сегодня? Подумай.

    Ничего себе! Трудно меня озадачить, но у Даны получается.

    – Не ожидал от тебя, – говорю. – Вот от кого не ожидал, это от тебя.

    Смотрю ей прямо в переносицу и вижу: смутилась.

    Неужели – она?..

    Звериный инстинкт военного преступника рекомендует немедленно пристрелить Тима, потом жестоко допросить Борисыча, выкинуть обоих в космос и разбираться уже по-хорошему с Даной. Когда я ее любовника грохну, она станет шелковая. Не успела еще к Борисычу привязаться как следует, он только разбудил в ней женщину заново. И мне из этой едва проснувшейся женщины душу вынуть – раз плюнуть.

    Пальцем к ней не прикоснусь. Пусть ее наша служба безопасности трахает всем личным составом, им положено по долгу службы не брезговать предателями…

    Если бы я слушался инстинкта, трупов вокруг были бы кучи.

    Ничего подобного со мной до войны не было, милейший ведь человек. Я по работе «тракторист», по-вашему – «аттрактор», мастер разработки позитивных образов и влюблению в себя всего, что шевелится. Мне нельзя быть плохим. Для меня кодекс Всемирной ассоциации «Паблик рилейшнс» – закон жизни, а этот кодекс, он вроде клятвы Гиппократа, там главное правило – «не навреди».

    Я и сейчас добрый. Только доброту свою успешно применяю во зло. В период военных действий мои разработки имели грандиозный успех. Жалко, мы тогда не победили, меня бы народ на руках носил. Ничего, еще победим, но я больше не хочу на руки. Убивать хочу.

    Ненавижу вас, твари, и себя ненавижу – что вы со мной сделали.

    – Основную инфу, Дана, чтоб ты знала, покупал Борисборисыч, я давал только общее направление. Он у нас специалист по мотивации, ему и карты в руки. А проснулся я сегодня один. Проснувшись, думал о том, какая ты замечательная и как жаль, что совсем меня не любишь и ничего у нас не получится… А теперь заткнитесь все, пожалуйста. Думать буду.

    Как ни странно, они затыкаются, а Дана даже глаза опустила.

    Размышляю. Ничего не вижу, ничего не понимаю. Хотя… Есть вариант. Попробуем. Вряд ли сильно поможет, но…

    – Это чистая формальность, но отдайте мне оружие, Алекс, – говорит Тим.

    – Вот напрасно. Я без пистолета только опаснее. Я сразу превращусь в полную гадюку и уболтаю эту сладкую парочку грохнуть тебя.

    «Сладкая парочка» нервно переглядывается.

    Тим делает плавное красивое движение – так летит в тебя кулак профессионального бойца, ты его прекрасно видишь, но успеваешь только чуть-чуть отклонить голову, чтобы удар не пришелся в нос или глаз.

    Сейчас мне в глаз смотрит дуло.

    Отмечаю, что мальчик совсем обнаглел и ни в грош меня не ценит: ну где это видано – тыкать стволом человеку в физиономию. Человек ведь может ствол у тебя немедленно отнять. Таким же плавным красивым движением. Дурак ты, мальчик. Но я все равно к тебе хорошо отношусь, сочувственно.

    Или ты готов убивать и, едва я дернусь, нажмешь на спуск. Тогда ты вдвойне дурак, ведь тебя пришьют через секунду, вон у Борисыча где рука, я же не слепой. Их двое, ты один, ты просто не успеешь.

    – Ладно, – говорю. – Ты меня не услышал, теперь это твой риск.

    Откидываю в сторону полу куртки, Тим вытаскивает из моей кобуры пистолет. Он не боится, что я ношу второй ствол. На Земле все покупается и продается, особенно женщины и секреты, но достать там оружие нельзя. Его изъяли тотально, выковыряли отовсюду, а у военных и полиции оно посчитано, и не дай бог хоть патрон куда-то запропастится – всех накажут.

    – А теперь, когда вы меня больше не боитесь, встали и пошли в трюм. Есть идея. Надо посмотреть, что видела машина.

    – Опять пищит… – бормочет Дана, не поднимая глаз. Зацепил я ее.

    – Ну вот встали и пошли!

    Послушно встают и идут. Борисыч озабоченно пыхтит, Дана, похоже, мучается совестью, Тим старается всех держать в поле зрения. Спасибо, пистолет убрал. Чисто из уважения к Борисычу, думаю. А то бы он сейчас напоказ всех боялся – ведь я его тоже слегка зацепил.

    Маша грустит в трюме, вид у нее какой-то унылый, не боевой. Мне тоже сейчас тухло, подруга. Мне уже шестой год так. И едва-едва пытаюсь стать человеком, тут же другие человеки ставят твоего хозяина на подобающее ему место. Тухлое.

    Я знаю, что искать, вывожу картинку на монитор в два движения. Ну вот она, запись – водитель прыгает навстречу прелестной девушке, хватает ее в охапку, что-то говорит, валит наземь… Стоп. Повтор. Увеличение. Есть.

    Очень хочется выругаться в полный голос.

    Это делает за меня Борисыч, который плюхнулся на правое сиденье.

    Вылезаю из машины, делаю приглашающий жест:

    – Садись, Тим, изучай.

    Он садится, Борисыч дает повтор, теперь ругаются оба. Тим скорее восхищенно, чем зло. Да, красивая работа.

    А я чувствую, как мягкие ласковые пальцы задирают на мне сзади куртку и суют за пояс нечто увесистое, железное, приятно гладкое и довольно-таки большое. Рукоятью вправо. Дана помнит, что я правша.

    Надеюсь, патрон уже в патроннике, иначе зачем это все.

    Тим с Борисычем выбираются из машины, а я лезу в карман и отлепляю «жучка». Он все-таки покрупнее булавочной головки.

    Очень ловкую девочку я обнял. И отважную. Первая злость уже отошла, сейчас ничего к ней не чувствую, кроме восхищения мастерством и смелостью. А еще было очень приятно обнять ее. Когда победим, надо постараться эту красотку найти и перевербовать. Себе заберу, а там посмотрим. Ничего себе напророчил: «Жениться хотел, а вы все испортили, подрывники хреновы».

    Надеюсь, я ей понравлюсь.

    – Не рискнула бы она посадить «жучка» на машину, – говорю. – Не было гарантий, что мы запрыгнем прямо в трюм. Зачем нам лишний вес, обычно транспорт бросают. Значит, милая девочка нацелилась четко на меня. И точно знала, что я заслоню ее собой от взрыва…

    – Дай посмотреть. – Дана забирает «жучка» и подносит к глазам.

    – Ну так что же, Борисборисыч, дорогой ты мой?

    – Что же? – тупо переспрашивает Борисыч.

    – Тебе не кажется, что милая девочка знала слишком много и о плане операции. и, главное, о том, что я такое? Мужчин, способных поставить жизнь и судьбу на карту ради незнакомой бабы. – единицы. Но за рулем сидел именно такой придурок! – начинаю легонько повышать голос.

    – Не может он сам так мощно излучать… – бормочет Дана, разглядывая «жучка» пристально, словно у нее в глазу микроскоп.

    – Ты… ты с ума сошел, Алекс? – спрашивает Борисыч проникновенно.

    Старый перец не готов играть со мной враспасовку, он действительно обескуражен. Ладно, черт с ним.

    – …И ладно бы моя судьба, моя жизнь, твоя и Тима – судьба целого народа, судьба нашей корпорации, судьба Земли в конце концов! Самый ответственный момент! – уже почти кричу. – Кто мог выйти из машины? Только я! Кто мог знать, что я такой идиот? А?!

    Тим переводит озадаченный взгляд с меня на Борисыча и обратно. Думай, мальчик, думай.

    У Борисыча, впрочем, тоже взгляд – так себе. Молчи тогда, за умного сойдешь.

    – Даже если меня раскрыли, если точно установили личность – тем хуже, я ведь сволочь знаменитая, во мне ничего человеческого нет, я военный преступник и таких девочек пачками уговаривал идти с гранатометами на танки! И я – разжалованный офицер, изгнанник, выброшенный из родной корпорации на хрен, которому надо либо сдохнуть, либо вернуться домой с победой!

    – Нет, ты точно с ума сходишь…

    – Это ты с ума сошел, когда так подставился! Ты всю жизнь играешь с людьми. И ты всю жизнь – мою! – мой начальник. Никто, кроме тебя, не сделал бы ставку на мои инстинкты. Никто бы не поверил, что я выйду из машины… – Плавно опускаю голос и перехожу с крика на хрип, почти шипение.

    – Алекс… – Борисыч прижимает руки к груди, молча умоляя перестать травить ему душу.

    Тим уже совершенно обалдел.

    – Никто, кроме тебя! – Мы стоим по разные стороны машины, но даже издали я втыкаю Борисычу палец в грудь так болезненно, что тот отшатывается. – Ты, кукловод, это твой модус операнди. Ты абсолютно в себе уверен, когда доходит до управления людьми. И ты ни разу не проигрывал. Ты гениальный кукловод. Этот несчастный мальчик сегодня на полном серьезе назвал тебя отцом!..

    Несчастный мальчик передергивается всем телом.

    – И насчет меня ты не сомневался ни минуты! Но главное, главное, Борисборисыч, дорогой… Как я мог назвать кому-нибудь точный день операции, если мы ждали погоду и принимали окончательное решение вместе этим утром, у вас дома, и сразу отправились к машине? И Тим не мог, и ты не мог, да? Но мы с Тимом спускались в гараж первые, а ты шел сзади!

    – Ты действительно свихнулся, – произносит Борисыч окончательно упавшим, даже севшим от расстройства голосом. – Лейтенант, приказываю арестовать Алекса! Надо его изолировать, а по прибытии наши разберутся.

    Честно, я не ожидал, что Тим купится так легко, тем более Борисыч совершенно потерял самоконтроль и не мог мне подыграть.

    – Это чистая формальность, полковник… – начинает Тим ледяным тоном, сверля Борисыча взглядом. – Но будьте любезны, сдайте оружие!

    Он пока только обозначает свое плавное красивое движение за пистолетом. Тим еще не готов валить Борисыча, но уже перепуган до крайности. Прямо сожалею, что нет времени и возможности как следует насладиться этим зрелищем: убийца-профессионал, испугавшийся собственной тени. Наконец-то с большим опозданием до мальчика доперло, с каким людоедом он имел дело все эти месяцы. Поздно.

    – Отставить, лейтенант! – рычит Борисыч. – Выполняйте приказ!

    Сомневаюсь, что Тим вспомнил сейчас мое предупреждение, мол, я без оружия стану только опаснее. Хотя было бы справедливо, окажись это его последняя мысль перед концом.

    Тим медленно тянется за пазуху, а я – назад за пояс. У меня широкая ладонь, рукоятка пистолета вдруг ложится в нее как влитая. Толстая, ухватистая, чертовски удобная рукоятка.

    Нет времени развернуться к Тиму лицом и уж точно никакого желания размахивать стволом, как некоторые пижоны. Я плотно беру длинную черную пушку в обе руки и прямо от живота, стоя боком, только чуть повернув голову, загоняю мальчику две пули куда-то примерно «в центр масс», как это называл мой инструктор.

    А когда мальчик начинает гнуться и пытается сообразить, что это его сейчас так неприятно ударило, – уже прицельно две пули в висок.

    В замкнутом пространстве трюма выстрелы, словно гвозди в голову, бьют звенящей болью.

    Дана зажимает уши – лишь бы она, жучка, себе туда не закатила, доставай его потом.

    Я медленно обхожу машину и говорю Борисычу:

    – Это чистая формальность, полковник, но если ты, сволочь, немедленно не отдашь мне ствол, я и тебя кокну. Я очень злой сегодня. Я на той девчонке жениться хотел, а вы все испортили!

    У Борисыча делаются такие мутные глаза, словно его сейчас шибанет инфаркт. Он покорно выкладывает пистолет на крышу машины. Открываю багажник и небрежно швыряю ствол туда. Не спеша иду обратно. По пути разглядываю то, из чего стрелял. Длинный черный красивый «Таурус», прижизненная реплика антикварной «беретты». Старая добрая хреновина. Если кончатся патроны, череп можно проломить, ничего подобного давно не делают.

    Стильная вещь. Нынче и пистолетов таких не бывает, и такого правильного черного цвета в природе нет. Я, кажется, говорил, что пистолетам не доверяю? Этому хочется верить.

    Совсем не боюсь, что мой коллега, начальник и добрый приятель сейчас, пока я любуюсь своей новой игрушкой, метнется к багажнику и откроет пальбу. Он сдался.

    Дана странно глядит на меня в основном сочувственно.

    – Извини, Даночка, – говорю. – Было очень громко, но что поделаешь. Мы все еще попискиваем?

    – Угу.

    – Ничего, скоро перестанем.

    А вот и Тим. Отвратительное зрелище – свежеубитый тобой человек. Вот он был, и вот его не стало. Ой, не стошнило бы. Представляю, что я – водитель. Мне нельзя впечатляться. Сглатываю комок в горле, достаю два окровавленных ствола, несу к багажнику, оттираю их салфетками, потом оттираю руки… Уфф… Устал я что-то. Запираю машину и говорю:

    – Не повезло Тиму. В самый последний момент поймал головой пулю из полицейского автомата. А у тебя, Даночка, как назло, холодильник потек. Нам пришлось захоронить тело в космосе, со всеми соответствующими почестями, о чем мы составим акт. И я бы рекомендовал действительно холодильник сломать временно, а то мало ли, вдруг проверят… Все меня слышали? Молодцы. Ну, пойдемте.

    Идут, куда они денутся.

    Дана кладет «жучка» под микроскоп, под сканер, под еще какую-то штуку и уверенно говорит:

    – Он не может излучать. Это отражатель. Вот почему он сигналит через неравномерные промежутки времени. Когда попадает в луч.

    – Нас кто-то щупает лучом? Пока мы идем на хайдрайве? Что за излучение такое? Как это может быть?

    – А я знаю?

    – Хорошо, зато я знаю, что делать. Эй, полковник! Тащи Тима в аварийный шлюз, положи «жучка» ему в карман – и за борт. Действуй.

    Борисыч повинуется мне безропотно и молча.

    – Пока будешь возиться с телом, подумай, что нам скажешь, когда вернешься! – кричу ему вслед.

    Борисыч как-то неконкретно дергает одним плечом.

    – Ты бы полегче с ним, – говорит Дана.

    – Давай-ка сядем, командир.

    Она садится в кресло, разворачивается ко мне, закидывает ногу на ногу.

    – Мне нужны прямые, честные, короткие ответы, командир. Ты понимаешь, что я за тебя убью? Убил прямо сейчас. Только ради тебя. Это не любовь. Это дружба.

    Вместо ответа Дана тянется ко мне, но я останавливаю ее взглядом.

    – Он тебе нужен? – Я тычу пальцем в ту сторону, куда ушел Борисыч.

    – Да, – коротко говорит она, скорее выдыхает, чем говорит.

    – Понял. Сейчас он вернется, мы побеседуем… То, что он сделал, он сделал не просто так. Он рисковал нашими жизнями ради чего-то очень важного, и я заранее уважаю его мотивы. Тем не менее он нас подставил. И корпорацию подставил. Но если по окончании беседы он все еще будет тебе нужен… Тогда ты его заберешь. И делай с ним все, что захочешь.

    – Спасибо, – только и говорит она.

    – Это тебе спасибо. За то, что ты профессионал, за четкую работу, за смелость и, кстати, за пистолет. Черта с два я его тебе верну. Он же прекрасен.

    Дана смеется.

    – Но слушай, подруга, я ждал чего угодно, только не такой огромной дуры. Для меня – идеально удобный агрегат. Но совсем не под твою руку. И как ты эту тяжесть на себе таскала? Кстати, я не заметил.

    – Я его не носила. Только сегодня достала из сейфа. Чувствовала, случится что-то… Знаешь, я все равно отдала бы его тебе. Ты любишь такие вещи, а мне он больше не нужен. Это была память. Единственное, что осталось. Память…

    Она вздыхает. Прощается с чем-то, отпускает от себя.

    – Пробовала его под куртку повесить в кобуре и так и этак… Безнадежно, слишком большой, даже стволом вниз торчит. И я просто его положила рядом, а когда перегрузки кончились, сунула за пояс сзади. И старалась на всякий случай не поворачиваться к тебе спиной. Ты наблюдательный, я же знаю…

    – Между прочим… Ой, позови Борисыча, а то я беспокоюсь. Скажи, чтобы не валял дурака, и что мы его ждем, и все будет хорошо, договоримся.

    Дана прижимает висок одним пальцем и зовет:

    – Боря! Алекс просит сказать, что он волнуется и чтобы ты не вздумал делать глупости. Мы тебя ждем, мы обо всем договоримся.

    – И все будет хорошо.

    – И все будет хорошо, Боря.

    – Даночка, могла бы давно сообразить: когда мы просим что-то передать, надо передавать в точности. Этот твой красавец в старые добрые времена мог загнать человека в истерику одним-единственным словом. И я сказал «не валять дурака». А ты ему про глупости… Это разные вещи.

    – Да ты зануда, оказывается! Такой же зануда, как и он!

    И я второй раз в жизни смотрю, как Дана смеется.

    – Ну так что за реплика была про моих баб? – спрашиваю.

    И тут она краснеет. Ну совсем живая. Теперь лишь бы Борисыч, сволочь, меня не разочаровал. Убить не убью, естественно, но если он постарается, то и Дану разочаровать сможет. И тогда встанет трудный вопрос: а не кокнуть ли его действительно?

    – Потому что ты бабник, Алекс, – говорит она, честно глядя мне в глаза.

    Второй раз за столь короткий промежуток времени совершенно меня ошарашить может наверное только такая женщина – командир звездолета, контрабандист и разведчик.

    – Ты очень любишь женщин. Но еще больше ты любишь саму любовь.

    – Ну какой же это бабник?! – возмущаюсь я от всей души.

    – Самый настоящий, – заверяет она.

    Появляется Борисыч – потный, взъерошенный, одновременно готовый кусаться и вилять хвостом. А мы сидим с Даной и глупо хихикаем.

    – Пищим? – спрашивает он сумрачно.

    – Не пищим. Выбросил.

    – Ну и хорошо. – Он садится в кресло. – А выпить есть на борту?

    – Какая выпивка на борту?

    – А у тебя, парень?

    Ишь ты, как в старые добрые времена позвал.

    – У меня есть одиннадцать патронов, – говорю. – Могу намешать тебе пороху в газировку. Вставит – мало не покажется.

    – Хватит и одного, – бурчит Борисыч. – В лоб. Тоже мало не покажется.

    – Ты не казнись, полковник. Ты кайся во грехах своих.

    – А ты? – заявляет он агрессивно.

    – Что – я?

    – Что ты говорил про ту девчонку?

    – Да я пошутил!

    – Чем докажешь?

    – Ну, старик, ты меня довел. Вот это было совсем лишнее. Давай тогда по-взрослому разговаривать. Тебе что-нибудь говорит такой код: виктория шесть пять ноль?

    Борисыч хлопает глазами и задирает брови. А потом сует мне лапу:

    – С возвращением, майор.

    – Извини, не пожму руку предателю, даже если он мой старый друг.

    Старый друг на всякий случай пропускает это заявление мимо ушей.

    – Это как все понимать? – спрашивает Дана осторожно.

    – Его изгнание было подстроено, – объясняет Борисыч. – Никто Алекса из корпорации не увольнял. Кстати, было много шуму, но все поняли, что это только дымовая завеса. Какой они придумали настоящий повод? Для узкого круга?

    – Я спал с женой первого вице-президента. Меня попросили больше этого не делать, а я не внял. У нас, понимаешь, с ней серьезно.

    Дана прыскает в кулак. Мол, а я что говорила.

    – Не верь, Даночка, это именно повод. И твой покорный слуга видел эту даму один раз издали. Вовсе не я, а первый вице напрашивался на увольнение, вот его и решили примерно наказать. Проверить на лояльность родной корпорации. У них там наверху очень жестокие игры.

    – И он согласился?

    – Как миленький.

    – Вот скотина… Но ты-то каков актер! Я была уверена, что везу бедного-несчастного беглеца…

    – Но я был действительно бедный и несчастный… Ладно, полковник, говори, чем тебя прижали наши конкуренты. Тебя не так-то легко прижать. Я все понимаю и поэтому внимательно слушаю. Хотя был огромный соблазн натравить на тебя бедного мальчика.

    Борисыч упирается взглядом в столешницу и сухо цедит:

    – У них мои дети.

    Дана сжимается в комок.

    Ну, одной проблемой меньше. Теперь даже если ты признаешься в поедании еврейских младенцев на завтрак, она тебя простит.

    – Их успели эвакуировать на ту сторону. Ты же знаешь, там ничего не осталось от дома, все в кашу, я был уверен, что они погибли вместе с матерью…

    – Я знаю. Им сейчас… Мальчику девять, а девочке тринадцать? Да они тебя не вспомнят.

    Он поднимает глаза и смотрит так, что я верю каждому слову.

    – Вспомнили! – шепотом кричит он. – Я их видел. Вспомнили! Я обещал, что мы будем вместе, они ждут, они хотят ко мне…

    – Уверен, что их тебе отдадут?

    – Уже отдали. Я ведь тоже не совсем дурак. Они на марсианском рейсе, гражданский лайнер, никакой охраны, нам просто надо подойти и забрать их, в запасе еще неделя.

    – Ну да, а капитану теперь скажут – не тормози ни под каким видом. Ты же провалил задание, мы выкинули отражатель.

    – Вот это не беспокойся, – вступает Дана. – Возьмем на абордаж и ограбим. Не впервой, поверь специалисту. Пистолеты только мне отдай.

    – Армейские?

    – Да не стану я стрелять. Что я, сумасшедшая? Но капитану лайнера это знать не обязательно. Добрее будет, когда увидит.

    – Черт с вами, – говорю. – Вам, наверное, виднее. И куда потом?

    – В нейтральную зону, как можно дальше. Дана…

    – Я придумаю, – говорит она. – Есть много хороших мест. Ну, неплохих.

    – Мне поставить штаб-квартиру в известность, что тебе в связи с вынужденной засветкой нужен длительный отпуск?

    Она не успевает ответить.

    – Тебе бы тоже не помешал, – говорит Борисыч. – Мы проиграли, Алекс. Год назад конкуренты нашли ошибку в расчетах и довели гипердрайв до уровня прототипа. Еще год, максимум два – и полетят. Прямо к нам.

    У меня звенит в ушах, как после стрельбы в трюме. Болезненно.

    – Этот луч, которым нас щупали, – побочный эффект разработки. Понимаешь, Алекс, дети… Детьми они меня добили. Начали они с гипердрайва. Нам конец. Впереди новая война, в которой мы заведомо проигрываем…

    Я не говорю ему, я хриплю почему-то:

    – Гипердрайв – наш. Мы лучше знаем, чего от него ждать. Мы будем счтать быстрее и строить тоже быстрее. А еще мы купим у землян все, что они смогут продать. Если потребуется, я вернусь туда. Не представляю как, но вернусь. И мне будет очень не хватать тебя, Борисборисыч. Давай сейчас все забудем. Никто ничего не узнает. Мы все сделали как надо, только потеряли Тима. Забирай детей, отправляй их с Даной на нейтралку, а сам возвращайся. Разработаешь новый план. Если нас не отпустят – пошлем толковых молодых ребят…

    – Ох, несет тебя, Алекс… – тянет Борисыч. – Ты как-то упустил из виду, что мы забрали в институте фальшивки. Мне казалось, ты уже понял…

    – Не повезло, – твержу я упрямо. – Противник не дурак, ждал нас. Зайдем на тему по-другому. Придумаем как. Пусть разведка голову ломает. Только помоги.

    – Вкупе с тем, что я вытащил детей, фальшивая инфа меня убьет. Это не провал операции, а очевидное предательство. Очевиднее некуда. Расстреляют.

    – И будут правы, – говорю. – Какая же ты дрянь, полковник! Что же ты натворил? Что же ты наделал? Проклятье, что ты наделал…

    – Уходи с нами, Алекс. Тебе дома тоже жизни не будет, извини. Тебя минимум на год загонят в резерв и будут проверять. Насчет Тима ты отболтаешься, уверен, но… Работать не дадут.

    Я уже не сижу – лежу, уронил руки на стол, лицом в них уткнулся.

    Мы не проиграли. Это не конец.

    Как же я вас всех ненавижу, сволочи!

    – Дана, что скажешь?

    Она виновато разводит руками:

    – Мне не внедриться к землянам второй раз. Была бы мужчиной… Женщина слишком заметна. Я больше ничем не могу помочь, Алекс.

    Еще утром я был относительно живой, а сейчас в два раза более мертвый, чем когда-либо. Никого не осталось, ничего не осталось. Меня все бросили.

    Безумная мысль: та девчонка. Найти ее теоретически можно. Обработать как следует, наверное, сумею. Что мне это даст? Ничего, кроме женщины, которую я обманул. Ничего. Будь реалистом, Алекс, шансов на Земле у тебя ноль. Даже с фальшивой мордой не продержишься ты там больше месяца. Ты не шпион и никогда им не был, тебя забросили только ради твоих способностей налаживать контакт с людьми. А сам по себе ты спекся. Кончился. Убил тебя этот бесконечно длинный день. Ухлопал.

    Но мы не проиграли. Должен быть выход.

    – Ладно, – говорю. – Спать пойду.

    Двое суток я лежу в каюте, баюкая на груди свой красивый черный пистолет. В трюме грустит красная машина Маша, иногда мне кажется, я чувствую, как она меня зовет.

    Сунулся Борисыч, я сказал, что застрелю, он поверил и исчез. Иногда заходила Дана, говорила какие-то добрые утешительные слова, я толком не слышал. Потом она постучалась: заходим на орбиту, будем садиться, иди в рубку.

    – Куда садиться? – Это не голос, это стон разочарования.

    Почему все такие кретины? Спасаешь их, шкурой своей рискуешь – никакого понимания. Башкой прямо в петлю лезут. И чего ради я тогда стараюсь?

    – Вы совсем идиоты? Ты сядешь – и уже не взлетишь. Наших, что ли, не знаешь? Дашь тягу, и тебя подстрелят тут же. Расценят как попытку к бегству. Кстати, справедливо…

    – Но я должна тебя высадить!

    – Ничего ты не должна. Нельзя садиться. Тебе и с орбиты придется улепетывать на полном газу, как только передашь сообщение…

    Она присаживается рядом и ждет. Видит: я что-то придумал.

    – Даночка, ангел мой, ты отдаешь себе отчет, что сейчас предашь корпорацию? Сознательно предашь? После стольких лет службы?

    – Да. Там для меня нет надежды, – говорит она просто.

    – Для меня тоже нет! Чтобы надежда появилась, надо драться. Головой об стенку биться. До упора и дальше.

    – Они Борю убьют. А я…

    – Боря дал тебе надежду, – говорю так едко, как только могу.

    Как только умею. Профессия научила.

    И не пробиваю Дану, даже не особенно трогаю. Потому что Боря, сволочь, и вправду дал ей надежду. А у меня отнял. Придется сделать новую. Из чего?

    Вероятно, из чего-нибудь плохого, ведь хорошего не осталось. Хотя бы из той девчонки, неспроста она у меня перед глазами стоит по сей день. Враг. Противник. Но хорош, черт возьми. Из такого врага не грех сделать друга. На голой искренности. Вообще без обмана. Это будет высший пилотаж. И удрать вдвоем на нейтралку, если вдруг проиграем. Встречу там Борисыча – морду ему разобью вдребезги. И прощу. Да уже простил.

    А ведь тоже вариант на самый крайний случай.

    Хотя лучше бы нам гипердрайв добыть поскорее. Не знаю, каким образом. Родить. Пусть разведка придумает как. А мы что, мы кукловоды. Добрые в принципе люди…

    Сажусь рядом с Даной и говорю:

    – Ты бы хоть поплакала надо мной, зараза красивая.

    Не объясняю, зачем и почему, сама знает.

    И она кидается мне на шею и начинает реветь. И за меня, и за себя. Оплакивает наше прошлое, закрывая эту тему навсегда, и над судьбами нашими дурацкими плачет, и, главное, сбрасывает дикое напряжение последних дней. Ей это надо. Борисыч ее так не вскроет, а ей надо, я же вижу.

    Потом она целует меня солеными губами и шепчет:

    – Ну бабник же. До слез готов довести женщину, только чтобы она тебя поцеловала. Алекс, Алекс, золотая ты душа… Перестань себя убивать, начни жить. Хочешь меня? Возьми. Сейчас можно. Нам с тобой сейчас все можно…

    – Не все можно, – говорю. И целую ее нежно-нежно, и сердце замирает от тихой радости, потому что понимаю: не вру и не шучу. – У меня невеста есть. На Земле. Ну, ты ее на той записи видела…

    Другая бы обиделась насмерть, а эта начинает хохотать сквозь слезы.

    – Ну ты псих, – говорит. – Но тебе, ненормальному, только такая и подойдет. Знаешь, я горжусь, что была твоим пилотом. Ты потом, когда все кончится, обязательно выйди на связь. Будет надо, я вас спрячу. А не надо – просто дай знать о себе. Борьке прикажу на коленях перед тобой ползать, чтобы ты его простил.

    – Да уже простил, только ему не говори. Но в рожу он получит. Разрешишь, командир?

    – Разрешаю. Ну?..

    – Утираем слезы и идем работать.

    На прощание мы все равно целуемся, совсем не по-дружески. Но это ведь на прощание. Нам сейчас можно…

    Сбросить автомобиль на орбиту – это нетривиальная инженерная задача. На грузовиках такого класса нет системы откачки воздуха из трюма, она там просто не нужна. И когда Дана приоткроет аппарель, в трюме начнется торнадо. Поэтому Борисыч наспех крепит машину и погрузчик, которым он меня отсюда вытолкнет, а я тем временем сливаю жидкость из системы охлаждения, чтобы вдруг не разорвало. Чего-нибудь все равно порвет где-нибудь. Но чем Машка конструктивно хороша: что ее не убивает, то делает сильнее. Для полета в атмосфере я машинку как следует подготовил, а после космического учту недоработки и все исправлю.

    Борисыч лезет в погрузчик и пристегивается, я кое-как забираюсь на откинутые передние сиденья машины поперек – в скафандре иначе не получится – и растопыриваюсь там покрепче.

    – Сообщение отправлено, принято и понято, – слышу голос Даны. – Открываю. Держитесь, ребята.

    Пошла аппарель, пошел воздух, машину начинает трясти, я вижу в приоткрывшуюся щель голубую-голубую, ничуть не хуже Земли, базовую планету корпорации, а потом у меня стекла покрываются наглухо изморозью – и все, шоу окончено.

    – Отстегиваю. – Это Борисыч. – Так… Готово. Внимание, сейчас толкну.

    – Ты погрузчик не забыл привязать? – Это Дана. – Сам смотри не улети!

    – Я его возьму на борт, конечно, но внизу ему не обрадуются… Да и надоело мне спасать этого старпера. Сколько можно, право слово.

    – Вот ты язва. Толкаю!

    – Поехали…

    Чувствую движение. А потом тело становится легче, легче… Я в свободном полете. Если все будет нормально, нам с Машей болтаться тут больше часа, пока за нами подгонят корабль снизу, успеем совершить полный виток, прямо как первый космонавт. Только он в илюминатор смотрел, а я сейчас монитор включу. На мониторе еще лучше видно.

    Страшновато мне, честно говоря. Вроде в машине, а не водитель, так, чемодан. Ничего от меня не зависит.

    – Удачи, Алекс.

    – Прощайте.

    И тишина мертвая. И я окончательно, совершенно один. И голубая планета подо мной, и нравственный закон во мне, а звездного неба не видать.

    Протягиваю руку, нажимаю кнопку, на корме раздается сухой треск. Ох, как я боялся, что откажет система, что реактор сдохнет, что еще чего-нибудь сломается…

    – Шесть ноль пятый, вижу тебя, давай пеленг каждую минуту.

    – Понял.

    Человек на орбите в автомобиле заметнее, чем просто в скафандре, – раза примерно в два. То есть в два раза больше, чем никак. Но если он ежеминутно дает сильнейший разряд, его видно очень хорошо. Все шансы, что за ним прилетят.

    И это, знаете, мотивирует. Сначала у нас все отняли, теперь мы сами все продули, но именно сейчас, болтаясь в безвоздушном пространстве один как перст, в этой вселенской безнадеге я вижу какой-то просвет. Друг меня предал, а я его – нет. А подруга родину предала, но не предала меня. Парня я убил ни в чем не виноватого, чтобы спасти тех, кого бескорыстно люблю. Ну и кто я после этого?..

    Нажимаю кнопку, даю разряд.

    – Шесть ноль пятый, спасибо. Уже идут к тебе, держись там.

    Как ни странно, я после этого далеко еще не конченный тип.

    Сказано: держись там, – буду держаться.

    И мы пока не проиграли.

    И вообще, если у человека в наше хреновое время есть красная машина и черный пистолет, это как минимум сильно повышает настроение.

    А значит, повышает шансы.

    И вовсе я не один. Чего это я один? Нас тут целых трое. Мы с Машкой и Тошкой еще себя покажем.

    И, надеюсь, понравимся одной милой девушке.

    Борис Долинго
    Пока я помню

    Девушка в черной униформе сама была черной и вдобавок толстой.

    Пошивалов подумал: «Негритянка», но тут же с иронией поправил себя: «Афроамериканка, не вздумай вслух иначе сказать!»

    Ему вспомнился фильм «Брат-2» и то, что когда-то в школе он считал, будто неграм в США плохо живется. Пошивалов улыбнулся, глядя на таможенницу.

    Толстая таможенница тоже заученно улыбнулась, но глаза ее оставались холодными и настороженными: к приезжим в США давно относились с повышенным вниманием.

    – У вас все вещи с собой, так мало? – поинтересовалась таможенница.

    Пошивалов снова улыбнулся:

    – Люблю путешествовать налегке. И разве это проступок – мало багажа?

    Эбеновая жрица американской таможни чуть прищурилась:

    – Вы не первый раз в США?

    – Пока первый, но я прекрасно вас понимаю. Я видел по телевизору, что сейчас здесь досматривают всех. Угроза терроризма! Увы, у вас, как и у нас, пытаются бороться со следствием, а не с причинами…

    Он подивился сам себе – своему беглому английскому: система обучения языкам у его наставников работала здорово. Кроме того, его научили легко ориентироваться во многих местах, где он ранее ни разу и не бывал.

    – Откуда так хорошо знаете язык? – В голосе таможенницы скользнул человеческий интерес.

    – Мне иностранные языки для работы необходимы, – сообщил Федор. – Вот и учу.

    Таможенница кривовато усмехнулась жирными лиловыми губами, шлепнула штамп в паспорт и протянула документы Пошивалову:

    – Желаю приятно провести время в Америке!

    Произнесла – словно сплюнула…

    Желательно было подождать, пока пассажиры его рейса рассосутся. Федор послонялся по холлу, постоял у нескольких справочных дисплеев, купил NY Gerald и только затем вышел из здания терминала.

    Обещали, что в Нью-Йорке тепло, но погода, как часто случается, наплевала на прогнозы синоптиков: не так давно шел дождь, и температура не радовала: максимум градусов пять-шесть тепла, если по привычным «цельсиям». Правда, пока было рано – всего семь утра, и могло потеплеть.

    Времени имелось вдоволь, и Федор прошелся под нависающим козырьком мимо плотного ряда припаркованных автомобилей. Со стороны могло показаться, что прогуливается никуда не спешащий менеджер средней руки, вернувшийся из отпуска или из необременительной командировки.

    Если за ним кто-то и следил в аэропорту, то сейчас слежка в пределах визуального контакта отсутствовала. «Нет-нет, – сказал сам себе Федор, – никто не может знать, что я приехал. Ни-кто! Даже Антон, и тот ничего не знает, я должен его сам найти».

    При воспоминании об Антоне и от предвкушения встречи на душе потеплело. Он остановился, бросил взгляд на мутно-серое небо, одновременно лишний раз прощупывая людей, высыпающихся из дверей ближайшего терминала и ныряющих внутрь. Все спокойно – и сам он спокоен. И он увидится со старым другом!

    Но расслабляться не стоило, ведь его послали все проверить…

    Обогнув невысокую белую колонну, поддерживавшую крышу перехода, он направился к стоянке. Темнокожий таксист из ближайшего «йеллоу-кэба» поймал его взгляд, и Федор вопросительно дернул подбородком. Таксист кивнул и хотел выйти, чтобы открыть багажник, но Пошивалов указал на свой небольшой саквояж:

    – Это все, приятель!

    Он бросил сумку в салон и уселся сам.

    Видимо, его внешний вид вызвал у таксиста определенное доверие. Афроамериканец опустил разделительное стекло и поинтересовался:

    – Стало быть, налегке путешествуете, сэр?

    – Именно! – подтвердил Федор. – Налегке удобнее.

    Мужчина засмеялся и поинтересовался, куда ехать, – Пошивалов назвал адрес.

    – Манхэттен, – кивнул таксист, мягко трогая машину с места. – У вас там офис, сэр?

    – Нет, я приезжий, – ответил Пошивалов, рассеянно оглядывая уплывающие назад постройки JFK. – Приехал по делам фирмы.

    Таксист покосился в зеркало заднего вида – пассажир, похоже, не особо был склонен поддерживать беседу. Тем не менее парень спросил, откуда он.

    – Из Вашингтона…

    – Из города? – Таксист не дал Пошивалову закончить фразу.

    – Да нет, из штата! Из Сиэтла.

    Пошивалов назвал этот город, так, на всякий случай. Просто совсем недавно прибыл и самолет из Сиэтла. Береженого бог бережет: если, мало ли что, будут искать и выйдут на таксиста, не сразу подумают на рейс из Европы.

    Он усмехнулся:

    – А почему вы обрадовались, если бы я приехал из столицы?

    – Да у меня там брат, тоже таксист. Я сам там вырос, а потом сюда перебрался. В общем, родной город.

    – Понятно, – кивнул Пошивалов и достал планшет.

    – Дела? – подал голос водитель.

    – Совершенно верно, – подтвердил Федор. – Вы меня, пожалуйста, провезите через Бруклинский мост – хочу на него взгляд бросить, а я пока почитаю документы.

    Таксист понимающе кивнул и с некоторым сожалением замолчал.

    Пошивалов запустил на экране простенькую программку «Калейдоскоп» и под плавно меняющиеся хороводы узоров и геометрических фигур, специально подобранных для снятия напряжения, задумался.

    Позади осталось восемь месяцев подготовки – да такой, какой он никогда не получал, даже в ВДВ. Кирилл Францевич действительно происходил «не от мира сего» – в самом прямом смысле: тренировки организовывали главным образом далеко от Земли.

    Новый наставник Федора, а теперь и главный начальник, оказался прав: его душевную боль удалось если не вылечить, то сильно сгладить. Самое главное, к Пошивалову вернулось осознанное существование. Никто не вернет жену и дочку – даже орхане не умели поворачивать время вспять и воскрешать мертвых, но ощущение собственной нужности ему вернули. Нужности всем людям, хотя они, люди Земли, об этом и не догадывались.

    Федор сейчас даже жалел черную таможенницу. Она, как и многие из так называемых афроамериканцев – термин, придуманный в угаре шизофренической политкорректности, – пока не могла избавиться от комплекса неполноценности. Потому и делила мир на белых и черных, в отместку европейцам за годы рабства своих прабабушек и прадедушек. Она, как и многие другие земляне, занятые «домашними» распрями, не понимала, что за стенами дома под названием «Земля» людей подкарауливают куда более серьезные проблемы.

    Что обидно: людям нельзя рассказать, как обстоят дела на самом деле. Людям многое пока нельзя рассказать открыто, и поэтому Землю приходится защищать тайно. И теперь он – один из солдат скрытого и от простых граждан, и от земных правительств «звездного МЧС», своего рода «человек в черном».

    Когда Федор уяснил реальное положение дел, он впервые за долгое время улыбнулся и спросил Кирилла Францевича, дважды навещавшего его во время спецподготовки:

    – Не ваши ли подкинули в Голливуд идею этого фильма?

    Начальник одобрительно кивнул:

    – Федор, мне нравится, что ты начал улыбаться. Память о горьком прошлом не должна тяготить, поверь. Ты не виноват, что выжил в той аварии на шоссе. Ты считай, что и твои родные живы – пока ты о них помнишь. И ты сам во многом жив памятью о них. Поэтому – живи!

    – Пока я помню, я живу, – ответил Пошивалов строчкой из забытой песни, снова становясь серьезным. – Кир, ты не ответил на мой вопрос: неужели в Голливуде сами придумали «Людей в черном»?

    – Ну а ты как думаешь? Мы не можем сказать правду, пока не можем, но надо же как-то внушать людям хотя бы самые общие моменты. Пусть и в столь гротескной форме. Кстати, знал бы ты, какой политический скандал разразился из-за этого фильма.

    – Там? – Федор ткнул пальцем вверх, имея в виду межзвездные политические просторы.

    Кирилл Францевич зевнул и потянулся на скамеечке, где они сидели после ужина. Над горизонтом поднимался желто-серый Иран, один из двух спутников планеты Кулор. Впервые услышав название местной луны, Федор удивился совпадению слов, но это оказалось не более чем совпадение.

    Разговор происходил на базе спецподготовки в системе Поллукса, куда только что прибыл Федор. Тридцать пять световых лет от Земли – Пошивалов хорошо запоминал разные «технические характеристики». Там было довольно жарко: хотя планета кружилась пятой вокруг светила, но Поллукс больше Солнца, и светимость его намного выше.

    – Естественно! Это могло пройти и незамеченным, но нам не удалось перехватить информацию, и альтеры, чужие главным образом камалы и их основные приспешники, ратлы и ларзианцы, подняли вой. Правда, они не сумели доказать, что идея на сто процентов не принадлежит земному сценаристу. По большому счету, уже около семисот лет договорились не соваться в дела планет других рас, подписали Пакт…

    – Погоди-ка! А как же альтеры проникают на Землю и в другие ваши миры?

    – Наши, наши миры! – поправил Кир.

    – Само собой, – кивнул Пошивалов. – Но как они проникают?

    – Очень просто: прилетают тайно! – развел руками орханин. – Полная аналогия с земными тайными политическими делами. У вас тоже нельзя засылать шпионов открыто, а если таковых вылавливают, то происходят дипломатические скандалы…

    Кир объяснил, что жестко закрыть и контролировать весь пространственный периметр сферы, включающей Солнечную систему или любую другую подобную, практически невозможно, особенно если сами земляне многое могут заметить в окрестностях своей звезды. Содружество идентичных, в свою очередь, связано с альтерами договором, по которому не может раскрываться перед землянами. Именно поэтому корабли СИ не висят на орбите Земли, и согласно имеющимся договоренностям идентичные не могут выставить серьезные кордоны ближе орбиты Сатурна. Кроме того, на планетах типа Земля существуют тайные от аборигенов, но официальные в рамках Галактического Сообщества представительства негуманоидов – тех, кто желает подобные иметь, разумеется. Все это делается тоже согласно Пакту: они наблюдают, чтобы не производилось целенаправленного прогрессорского вмешательства. Что касается тайных от СИ агентов, то они засылаются, как и шпионы, при вполне официальных земных дипломатических корпусах.

    – На пустых или осваиваемых нами мирах проще, – заметил орханин. – Там мы можем открыто держать силы флота рядом с планетой, и если происходит попытка несанкционированного вмешательства, то есть, говоря попросту, диверсии, то… сам понимаешь.

    – Уничтожаете?

    Кирилл Францевич поморщился:

    – Уничтожить противника открыто в таких условиях не всегда возможно – есть опасность спровоцировать крупный конфликт. Ты перенеси аналогии на земные политические дела: например, вторгся кто-то в территориальные воды или в воздушное пространство другой страны. Все понятно, со шпионскими и тэпэ целями, но ты попробуй просто так сбей или потопи – поднимется шум! Так же и тут. Именно поэтому существует мощнейшая организация – Контрразведка Содружества Идентичных.

    Пошивалов отхлебнул воды из бутылки, которую держал в руке, и спросил:

    – Слушай, неужели с негуманоидами – ну пусть и псами какими-то, или крысами, или как ты их называешь – нельзя договориться делать все нормально, по…. – Он чуть не сказал «по-человечески», но вовремя спохватился: – Ну, как нормальные разумные существа? Ведь не дикари же в космос летают, и вообще…

    – Фе-едя! – Кир иронически и грустно покачал головой. – Хотя все существа разумные и разум нас роднит, но общества у альтеров и у нас совершенно разные. Разные ценности, разная мораль. Мы – разные и никогда до конца не поймем друг друга. И чем выше степень различия, тем выше потенциальная конфликтность. А потому, увы, битвы рас – так называемых крыс против людей – или, до определенного момента, людей с людьми, но белых, черных или желтых, людей разных религий и разных культур будут иметь место. Просто основа этого противостояния будет переходить на все более высокие и принципиальные уровни.

    – Погоди-ка, ты о чем? – не вполне понял Пошивалов.

    – Представь себе цивилизацию, не вышедшую в дальний космос и живущую в замкнутом пределе одной планеты. Типичный пример – Земля. Вражда идет по внутрирасовым и тому подобным признакам. При встрече с космическими чужаками вражда начинается по признакам разных типов существ: гуманоиды – не гуманоиды, идентичные – не идентичные и так далее. Все попытки пацифистских решений обречены на провал и, наверное, вредны, поскольку лишь притушат конфликт, но не ликвидируют его причину. На Земле проблема может быть решена хотя бы примитивным смешением рас, но у тебя никогда не будет общего потомства с крысой – хоть вашей, земной, хоть из космоса. Да, приходится сосуществовать, но братства с альтерами быть не может. Ты сравни с тем, что происходит на Земле: тут все одной крови, но легко ли достичь братства? Ведь сложно бывает договориться с другим государством, где живут такие же люди, но только чуть-чуть иначе одеваются или верят чуть в другого, но тоже выдуманного бога! А если это иная цивилизация с другой планеты, да еще и совершенно на тебя не похожая, а? Представляешь?

    – Кажется, представляю, – негромко ответил Федор. – Знаешь, мне всегда нравился фильм «День независимости». Когда европейцы и папуасы, арабы и евреи братаются на фоне сбитых кораблей инопланетных захватчиков.

    Кирилл Францевич усмехнулся:

    – Хороший фильм, кстати, получился. И ты схватываешь самую суть!

    Пошивалов не стал спрашивать, откуда происходила идея сценария.

    * * *

    Федор прилетел в Нью-Йорк на свое первое задание. Его сначала удивило направление именно сюда, в дальнюю заграницу – казалось, наверняка есть дела и в родной стране, а самое главное, неужели не хватает агентов-американцев? Кир, с которым на Земле он виделся очень часто, как-никак непосредственный начальник, пояснил, что таков основной принцип работы КСИ: агентов часто направляют в разные страны, потому что возникают ситуации, когда нужен «человек со стороны».

    – Но в твоем случае дело не только и не столько в этом. Ты помнишь Антона Берковича? Ты писал о нем в автобиографии.

    Пошивалов резко вскинул глаза: еще бы он не помнил Антошку! Они познакомились в спецгруппе дивизии, вместе застали самый конец Афганской кампании и начало прелестей в Чечне. В их военных биографиях, к счастью, не случилось киношно-драматичных моментов, когда друг спасал друга из горящего бронетранспортера или тащил раненого на себе десятки километров по горам, но дружили они крепко. Как могут дружить два военных человека, бывавшие в переделках, не раз видевшие рядом смерть и понимавшие цену человеческой жизни, человеческого тепла – и часто, увы, человеческой подлости.

    Антон не был женат, и в семье Федора воспринимался как брат – он любил у них бывать, и все любили его.

    После провальной первой чеченской войны, когда доморощенные демократы, брызгая слюной под дудки западных дирижеров, вопили о несостоятельности армии и о необходимости договариваться с бандитами «цивилизованным путем», а на участников боевых действий указывали как на преступников, чьи руки обагрены кровью невинных женщин и детей, Антон демобилизовался. Он стал реже встречаться с Федором, начал попивать, и, как тот ни пытался урезонить друга, ничего не помогало.

    Пошивалов не знал, что делать, но примерно через полгода Антон заявился отлично выбритый, пахнущий хорошим одеколоном, совершенно трезвый – но с бутылкой французского коньяка и шикарным тортом. Он рассказал, что нашел выгодную работу и уезжает на Дальний Восток. Как ни старались Федор и Ольга выпытать, что за работа подвернулась, Беркович хранил молчание, ссылаясь на подписку о неразглашении тайны. Он не сказал ничего даже Ксюхе, которую обожал как родную дочь и которой ранее никогда ни в чем не мог отказать.

    – С мафией, что ли, связался? – несколько раздраженно спросил Федор напрямик.

    Антон с иронией покосился на друга:

    – Обижаешь, брат! Думаешь, я свяжусь с подонками? Поверь, это очень нужная всем нам работа…

    – Кому это – нам?

    – Тебе, мне, им. – Беркович кивнул на жену и дочку Федора. – Людям вообще. Но рассказывать я не могу ничего, простите. Я уже нарушаю инструкции, даже зайдя попрощаться. Мне было сказано категорично: сразу по приему на работу ис-чез-нуть!

    – Значит, даже не напишешь, – констатировал Пошивалов.

    – Не напишу, во всяком случае, очень долгое время: таковы условия контракта! Именно поэтому я решился попрощаться. Поэтому у меня и будет к тебе просьба: дня через три начни меня искать…

    – В смысле?! – не понял Федор.

    – Ну, в смысле, сделаешь вид, что меня ищешь! Начни спрашивать в общежитии – мол, куда подевался господин Беркович, обратись в милицию с заявлением, что пропал друг, и так далее, понимаешь? По полной программе. Это для меня чрезвычайно важно. Сделаешь?

    – Ну и ну! – только и сказал Пошивалов, подозревая, что друг взялся за какое-то серьезное дело по линии ФСБ или ГРУ.

    Правда, теперь он точно знал, какую работу тогда предложили Антону – и кто предложил.

    При этом нынешнее задание Пошивалова, в общем-то, являлось не слишком приятным: он должен проверить деятельность Берковича. У резидентуры СИ появились сведения о некой группе альтеров, то есть инопланетян-чужаков, действующих под видом землян. Произвели проверку: двое контрразведчиков под видом полицейских последовательно в разное время останавливали на дорогах всех участников группы. Но оказалось, что все они – обычные люди, даже не клоны: сканер, установленный в автомобиле, показал человеческий генетический код.

    Можно было считать, что произошла ошибка, но при этом группу заметили в распространении кокаина, который по химическому составу походил на обычный, но содержал добавку – так называемый ДНК-модификатор, вызывающий отрицательное влияние на наследственность употреблявших наркотик, вызывая мутации, способствующие рождениям нестойких особей.

    Такой кокаин не мог быть произведен на Земле, и местные наркоторговцы не могли его поставлять. Однако альтеры, даже гуманоиды-чужаки, не могли так загримироваться под землян.

    Возникало несколько версий. Одна – практически невероятная, поэтому ее не брали во внимание: альтеры научились обманывать генетические сканеры орхан.

    Самая простая версия заключалась в том, что распространители – обычные люди, а наркотик к ним поступает из неизвестного резидентуре СИ источника. То есть альтеры наняли ничего не подозревающих землян, готовых зарабатывать на торговле отравой. Подобные вещи имели место, и это давало повод искать, куда ведет след.

    Третья версия строилась на теоретическом посыле, что альтеры наняли людей или других идентичных, понимающих, на что идут. Это было маловероятно, поскольку подобных вербовок ни разу не проводилось: при провале это стало бы прямым доказательством тайной подрывной деятельности и привело к колоссальному политическому скандалу на уровне Галактического Сообщества. Если же альтеры решились на подобное, то представлялось весьма ценным захватить предателей и заставить их дать показания перед судом. Это принесло бы огромные политические выгоды всему Сообществу Идентичных.

    Четвертая версия состояла в том, что на обычных людях использованы ментальные программаты – частичное или полное замещение основной личности. Эту методику после подписания соглашений по недопущению клонирования альтеры применяли чаще всего, и она рассматривалась как основная.

    Беркович работал в США не первый год, поэтому его и направили в Нью-Йорк с целью повторной проверки подозрительных наркодилеров. Антон сумел познакомиться с группировкой, крышей которым служила авторемонтная мастерская, и даже между делом прикупил у них «дурь». Но Кирилла Францевича ждало разочарование: в представленных дозах отсутствовал обнаруженный ранее ДНК-модификатор! Таким образом, косвенно подтверждалась версия, что где-то работает группа альтеров, поставляющая кокаин с соответствующей добавкой ничего не подозревающим «честным» наркодилерам. Вполне логично, что альтеры именно так и действовали, продавая случайным образом партию в одном месте, затем – в другом и так далее. С учетом того, что рынок наркотиков поделен весьма жестко, появление нового игрока сразу вызвало бы пристальное внимание конкурентов. Поэтому реально возможны только варианты точечных продаж через мелких, максимум через средних дилеров, у которых на большую разовую партию просто не хватит оборотных денег.

    При подобном варианте искать источник можно долго и безуспешно, но прощупать автомастерскую еще раз стоило. Задача представлялась нелегкая: ясно, что никто не скажет прямо, от кого поступила партия кокаина, но искать следы придется, поскольку кокаином пользуется куда больше людей, чем героином. Потребители героина и так личности почти конченые, а вот «кокаинисты» не вполне потеряны для общества, и потомство, которое оставят после себя они, куда более многочисленно.

    Федора здорово удивило, что в Нью-Йорк посылают уже второго русского, и он прямо спросил Кира почему.

    – Ну, во-первых, в Штатах и в Западном мире вообще альтеры успели развернуться куда лучше, чем где бы то ни было, и потому здесь шире фронт работ.

    Пошивалов выгнул брови:

    – Это почему они успели там шире развернуться?!

    – Да потому, что в том обществе уже давно слишком многое решают деньги. У людей в западных странах коммерциализированные мозги, что ли. У нас случалось, и не раз, когда завербованный сотрудник пытался продать факт нашего присутствия здесь – нет, не альтерам, но как сенсацию для земной прессы. В общем, гордись: в частности, в России люди пока менее продажные в этом смысле. – Он усмехнулся.

    – Это в России менее продажны? – изумился Федор. – Ну, не знаю! А как же наши власть имущие – вон, все готовы продать, включая страну!

    – Ну, мы же не набираем спецагентов среди российских и эсэнгэвских власть имущих. Мы иногда, наоборот, подкупаем их, чтобы действовать было проще… Нет-нет, они ничего не понимают, ни одно правительство не имеет достоверных фактов нашей работы на Земле. Кстати, ты проходил общий курс истории Содружества?

    – Очень общий, по верхушкам, – пожал плечами Федор. – Смотря что ты имеешь в виду.

    – Вопросы борьбы с продажностью и коррупцией. Закономерности исторического развития даже у идентичных весьма стохастичны и реализуются случайно. На Земле побеждает пока пресловутая демократия с рыночной экономикой в качестве ее основы. У нас на Орхане в свое время победила иная модель, у вас это назвали тоталитарным обществом. У нас коррупционеров, взяточников, наркоторговцев и тому подобных начали уничтожать физически, а не выстроили систему адвокатуры для их защиты и кормежки адвокатов. Самое главное, у нас не позволили кучке людей захватить основные ресурсы планеты. Это не потому, что вы хуже, нет. Просто нам повезло. Все достаточно случайно: у вас возобладало такое направление развития, у нас – другое. Но помнишь, какой результат?..

    Пошивалов наморщил лоб:

    – Как я понимаю, это ты про «параметры скачка»?

    – Ну да! – кивнул Кир. – У нас с момента изобретения первой машины до создания мирового правительства прошло сто лет, и еще через сто началось массовое освоение других планет нашей системы – а что у вас? У вас почти полвека, как стали запускать пилотируемые корабли, а человечество по-прежнему топчется на месте. Причина – колоссальное разбазаривание ресурсов на удовлетворение прихотей общества потребления.

    – Стоило все вовремя отнять и поделить, что ли? – заметил Пошивалов.

    Он не то чтобы симпатизировал западному стилю жизни, он сам совсем недавно был готов отстреливать воров, убийц и олигархов, но и опыт строительства коммунизма в отдельно взятой стране тоже хорошо помнил. Пустые полки магазинов, очереди за колбасой и сахаром по талонам – вот и весь опыт. Тоже кислая альтернатива.

    – Смотря как отнять и как поделить, – возразил Кир. – Общество на Орхане – совсем не общество аскетов, где властвует уравниловка, и ты это мог заметить. Ладно, не будет отвлекаться от темы, потом как-нибудь обсудим азы планетарной экономики. К сожалению, могу заметить, что Россия, да и Китай спешно догоняют Запад в том смысле, что деньги также становятся мерилом всех ценностей, увы!..

    Он развел руками и покачал головой.

    – Ладно, сейчас к насущной теме, – продолжал Кир. – Что касается конкретного задания, то помимо попытки найти «хвост» модифицированного кокаина у тебя будет еще одно задание – лично от меня, персональное. Я пока не докладывал о нем туда! – Кир показал пальцем в небо и снова усмехнулся, только на этот раз глаза его оставались холодными.

    Федор подобрался, готовый слушать.

    – Это будет проверка твоего друга, и это главная причина, почему я посылаю именно тебя…

    – У тебя подозрения насчет Берковича?! – Глаза Пошивалова округлились. – В чем конкретно? Ты сам его отбирал, как я понял, ты руководил подготовкой. Антон не мог продаться чужакам, исключено!

    – Не знаю! Но у меня нехорошее предчувствие. Слишком гладко все получается…

    – Гладко? – снова удивился Федор. – Чего же гладкого, если альтеры рассовывают партии отравленного кокаина анонимно?! Наркодилеров по всему свету – море, так мы можем искать источник бог знает сколько. Но какие конкретно факты есть против Антона? Не одни же предчувствия у тебя!

    – Видишь ли, пока мы следили за кокаином, который продавали эти типы, ДНК-модификатор присутствовал во всех пробах. А только прислали Берковича – наркотик стал чистым, и, получается, та партия была случайностью.

    – Простого совпадения ты не допускаешь?!

    – Мне не нравятся совпадения!

    – Это да, понимаю, – проворчал Пошивалов, который сам считал совпадения плохим признаком, особенно в работе спецподразделений. – Но подозревать Антона!..

    – Именно поэтому я решил послать тебя, хотя ты и новичок в наших делах. Но ты знаешь Антона лично. Возможно… – Кирилл Францевич замолчал, крутя пальцами в воздухе, словно не мог подобрать слова. – Возможно, ты сумеешь увидеть какие-то странности в его поведении. В конце концов, проверим и убедимся, что действительно имело место совпадение, дай-то бог. И будем искать дальше…

    Кир вздохнул и рассказал Федору случай, имевший место с агентом Берковичем. Чуть больше года тому назад корабль, на котором летел с переподготовки на промежуточную планету законспирированный агент Антон Беркович, потерпел странную аварию – он пропал, сигнала бедствия не поступало. Возникали подозрения, что произошло нападение – в этом случае сигналы SOS могли быть подавлены противником, но прямых доказательств атаки альтеров не имелось.

    Не удалось обнаружить и следов аварии в районе исчезновения, хотя при авариях кораблей, двигающихся через более высокие измерения пространства, район поисков мог иметь радиус в несколько световых лет.

    В общем, массированная спасательная операция результата не принесла, и транспорт признали пропавшим без вести, однако через три месяца после окончания поисков агента Берковича неожиданно нашли. Торговый корабль гренов – насекомоподобной цивилизации – принял слабый сигнал о помощи и, направившись к системе никому не интересной звезды, обнаружил на пустынной планетке с разреженной метановой атмосферой потерпевший аварию челнок СИ. Из экипажа не спасся никто, а единственный пассажир выжил и продолжал подавать сигналы с помощью аппаратуры скафандра – остальные средства связи вышли из строя.

    – А что сильно подозрительного? – удивился Федор. – Повезло, слава богу.

    Орханин с сожалением посмотрел на подчиненного:

    – Агент КСИ, попавший таким образом к альтерам, это уже по определению плохо!

    Пошивалов фыркнул:

    – Ну, знаешь ли! Ты нашу историю, как я понимаю, учил очень хорошо. Помнишь, как Сталин сказал: «У нас нэт военнопленных, у нас есть прэдатели!» А здесь даже не в бою человек захвачен!

    – У вас в годы Второй мировой войны это применялось огульно, к любому солдатику, а я веду с тобой речь о секретном агенте. – Чувствуешь разницу? – Кир даже повысил голос, что с ним случалось крайне редко.

    Федор вздохнул:

    – Я понимаю, но все же!.. Я ведь прошел остаточную подготовку и вижу, чего вы опасаетесь. Вы опасаетесь клонов! Но клона мало вырастить – надо воспитать! Разве имелось у альтеров время, чтобы подготовить агента-матрешку? Не было у них времени! Я знаю, что есть конкретные данные, что альтеры освоили технику записи параметров личности представителей иных миров – сами-то орхане, в смысле наши, – поправился он, видя протестующий жест Кира, – пока не могут скопировать с нужными вариациями мозги чужаков. Но здесь же случай с гренами, у них вообще мозговые процессы идут иначе. Всякие там альфа– и гамма-волны иные, верно я понимаю? Они-то как смогли бы сделать подставку в тело Антона?! Такую, которая ментальный программат.

    – Скорее всего, никак, – согласился Кир. – А вот камалы могут.

    – Могут. Но ведь Берковича проверяли, ментально просвечивали, верно?

    – Проверяли, – согласился Кир. – Но теоретически у камалов могут быть некие новые разработки, которые мы пока распознавать не умеем. Клона мы не пропустим, но вдруг они поставили очень глубокий программат? Теоретически, повторяю, такого нельзя исключать.

    – Вот видишь, теоретически! Что у вас за паранойя!

    Кир опустил глаза и вздохнул, покачав головой.

    – Федор, – сказал он, – вспомни, кого мы из тебя готовили. Вспомнил?.. Забудь частично свои привычки спецназовца – мы готовили из тебя контрразведчика. Тебе будут нужны все твои навыки, но прежде всего тебе требуется не нападать и врываться куда-то, круша всех и вся, а вдумчиво анализировать факты…

    – И подозревать лучших друзей! – перебил Пошивалов. – Этак я могу начать подозревать и тебя.

    Кир вскинул на него глаза:

    – Если у тебя будет хоть малейший повод – подозревай! Подозревай и ищи либо опровержения подозрениям, либо доказательства. И сообщай вышестоящему начальству, минуя меня! У нас такая работа, у нас такая война – незримая для землян, но, поверь на слово, если не осознал печенками, очень жестокая война. Будем называть вещи своими именами.

    – Хорошо, – кивнул Федор. – На чем строятся твои подозрения к Антону? Вы что-то выявили – не те альфа-волны в мозгу, какую-то неадекватность поведения? Наконец, факты прямого содействия альтерам? Что конкретно?

    – Ничего! – развел руками орханин. – Антона после той аварии проверяли пару месяцев – и ничего.

    – Вот видишь! – торжествующе сказал Пошивалов.

    – Никаких явных отклонений, – невозмутимо продолжал Кир. – После этого решили вернуть агента Берковича к обычным обязанностям на Земле…

    Он помолчал немного, словно что-то обдумывая. Молчал и Пошивалов, ожидая продолжения.

    – Все бы хорошо, – сказал наконец Кир, – все бы замечательно, если бы не пара странных обстоятельств, совпадений. А я очень не люблю совпадения. Первое совпадение вот какое. Сразу же, как Антона передали нам грены, мы взяли под контроль все его возможные контакты на Земле – прежние контакты, до работы у нас. В общем, у него и не было никого, кроме твоей семьи, а у тебя к тому времени уже случилось то, что случилось, – прости, что напоминаю. В общем, у Антона оставался только ты из близких друзей, и мы сразу взяли тебя под наблюдение и именно в этот момент приняли решение предложить и тебе работу в КСИ. И вот что интересно: примерно через месяц после того, как ты стал одним из нас, и примерно же через месяц, как Беркович вернулся к своим обязанностям, о тебе на Земле наводили справки.

    – Кто?

    – Мы не смогли узнать. Некие лица совались в твое домоуправление, в часть, где ты служил, – такое впечатление, что искали, куда и почему ты исчез. И это не милиция и подобные органы. Взять мы никого не смогли: как только эти личности поняли, что их выслеживают, они скрылись. Любопытно?

    Пошивалов подумал и кивнул:

    – Это, конечно, подозрение, но не слишком ли надуманное? Вот если бы вы смогли узнать, кто это был!

    – Если бы! – фыркнул Кир. – Хочешь начистоту? Я считаю, что твое нежелание верить в возможность каких-то темных историй, связанных с Берковичем, основывается на вашей дружбе. Не осуждаю, я все понимаю, но хочу, чтобы и ты понимал, чем мы с тобой занимаемся. Как хочешь, воспринимай землян и СИ порознь, но помни, что от нашей с тобой работы зависит благополучие твоей планеты, если уж ты не можешь считать себя неразрывной частью чего-то большего!

    Федор задумался. Радость от предстоящей встречи с Антоном, которого он не чаял когда-либо встретить, омрачилась необходимостью проверять друга на предмет предательства – да не просто предательства в пользу другой страны за баксы или за юани, а предательства всего человечества. Паршивенькое задание!

    – Ну ладно, – сказал он, – ты ведь упомянул о двух фактах.

    – О двух, – подтвердил Кир. – И вот тебе второй. Даже, можно сказать, и третий. Примерно через пару месяцев после возвращения Берковича к работе на Земле у нас появились сведения о модифицированном кокаине…

    Пошивалов сделал нетерпеливое движение, желая сказать, что это вряд ли стоит увязывать с Антоном – часто именно фальшивые параллели мешают разгадкам реальных причин.

    – Погоди, – остановил его Кир. – Вот самое главное. Когда вышли на группу наркодилеров, установили, что это обычные люди, как я говорил. Но самая большая странность вот в чем: один человек в этой группе – погибший штурман с корабля, на котором летел Антон Беркович!

    – Не понял? – удивился Федор. – В каком смысле погибший штурман?

    – Естественно, по документам это некий гражданин США со всеми атрибутами, вплоть до медицинской страховки.

    – Так он просто похож на этого штурмана?!

    – Дело не во внешней схожести, лицо у него, конечно, изменено! Мы подозреваем, что альтеры продолжают использовать клонов. Камалы могут вести зомбирование или даже перезапись личностей, ведь, несмотря на наше с ними генетическое несоответствие, мозговые импульсы у нас похожи, и полевой аппаратурой отличить их сложно. Мы прорабатывали кучу версий. В общем, не стану вдаваться в нюансы, но после проверки выявилось, что генетически – именно генетически! – данный человек – клон погибшего штурмана с вероятностью выше девяноста восьми процентов.

    – Вот видишь, – медленно проговорил Федор, – есть же два процента на ошибку!.. Да и потом, неужели альтеры могли так проколоться? Если считать Антона двойным агентом, то зачем им посылать в группу, контактирующую с ним, подобного клона?! Не слишком дальновидно!

    – С некоторыми чужаками у нас схожи мозговые волны и ритмы, но не схоже мышление. Кто знает, почему они так поступили? Кроме того, клоны ведь не выращиваются, как огурцы на грядках.

    – А что, никак нельзя окончательно проверить этого лжештурмана? В США вроде все учитывается – прошерстить базы данных социальных служб. Можно, наверное, найти точку, где подсунули несуществующую страховку и так далее?

    – Наши возможности велики, но не безграничны. Мы не можем действовать на Земле открыто. Мы не должны светиться перед альтерами, но и не можем лишний раз привлекать к себе внимание земных властей. В данном случае широкомасштабная и срочная проверка вызовет интерес в нашей работе соответствующих официальных структур страны, где это происходит.

    – Черт побери! – только и сказал Пошивалов и повторил: – Черт побери…

    Мост вырос неожиданно, когда такси по Парк-авеню обогнуло район Бруклин Хайтс. Федор прекрасно выучил план мегаполиса и сейчас проверял себя: вот метров через триста должна быть развязка на бульвар Бруклин Бридж – и точно, машина повернула налево. Он столько раз видел этот мост на симуляторе земных городов, занимаясь с инструкторами еще на Кулоре, что мог попросить водителя ехать и более близкой дорогой к месту, которое сам назвал, но очень хотелось увидеть мост в реальности. В свое время в таком культовом месте, как Нью-Йорк, он только и знал статую Свободы, Эмпайр-стэйт-билдинг и Бруклинский мост – последний во многом из-за стихотворения Маяковского, которое читали в школе.

    Они проехали через Чайна-таун, потом по Бауэри-стрит до Четвертой авеню и далее вернулись на Парк-авеню. На Федора нахлынуло почти ощущение дежа-вю: незнакомые – и вместе с тем знакомые и по названиям, и по внешнему виду улицы.

    Он знал историю многих мест. Например, та же Бауэри – некогда театральная улица, предшественница самого Бродвея! В начал