Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Глава 35
  • Глава 36
  • Глава 37
  • Глава 38
  • Эпилог

    Авоська с Алмазным фондом (fb2)


    Дарья Донцова
    Авоська с Алмазным фондом

    © Донцова Д. А., 2015

    © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

    * * *

    Глава 1

    Хороший враг лучше плохого родственника…

    Я отложил книгу и посмотрел на часы. Почитать еще немного или заварить себе чаю? В семь вечера придет Макс, сейчас пять.

    Вообще-то утром я планировал день иначе, и сначала все шло по намеченному расписанию. В полдень я побеседовал с клиентом, рассказал ему о проделанной работе, отдал кое-какие документы и получил гонорар. В районе трех в прекрасном настроении я вернулся домой, принял душ, переоделся, перекусил, а в половине пятого собрался заняться мелкими домашними делами. В частности, поехать в магазин и купить кучу всякой ерунды: туалетную бумагу, салфетки, зубную пасту.

    Обычно за такими пустяками ездила моя домработница, но она три недели назад совершенно неожиданно уволилась. Просто позвонила и объявила:

    – Иван Павлович, я больше не могу у вас работать.

    И бросила трубку.

    В первую секунду я растерялся, потом набрал номер прислуги и спросил:

    – Вероника, что случилось? Может, я обидел вас чем-то?

    – Нет, – ответила она. И захихикала. – Я замуж выхожу за богатого. Больше нет нужды по чужим людям мотаться, полы мыть.

    От неожиданности я, забыв о хорошем воспитании, ляпнул:

    – Вы? Замуж?

    – А что, вы считаете меня старой, никому не нужной калошей? – моментально отреагировала домработница, теперь уже бывшая. – Толстой и некрасивой, не достойной внимания мужчин?

    – Конечно, нет, – смутился я. – Не имел в виду ничего подобного.

    – Вот сколько мне, по-вашему, лет?

    Мне прекрасно известно: если дама задает сей вопрос, упаси вас господь ответить правду, в целях безопасности надо назвать сильно приуменьшенную цифру. Видите отчаянно растолстевшую даму, которая держит за руку внучку-пятиклассницу? Улыбайтесь и говорите: «Я хотел сказать, что вам двадцать пять, но заметил вашу прелестную дочь и понял: вам исполнилось тридцать». Гарантирую, вы станете для тетушки, недавно задувшей на торте пятьдесят восемь свечей, лучшим другом.

    Но сообщение Вероники о предстоящем походе в загс настолько меня удивило, что ваш покорный слуга господин Подушкин перестал, как говорится, ловить мышей и в кои-то веки сказал правду:

    – Насколько я знаю, вам шестьдесят.

    – Да вы что, Иван Павлович? – возмутилась Вероника. – Откуда взяли эту цифру?

    Тут, слава богу, я опомнился и прикусил язык. Хотя собрался напомнить собеседнице, что она, нанимаясь ко мне на работу, показала паспорт, в котором была указана дата ее появления на свет.

    – Это вашей матери триста лет в обед, – зло продолжала домработница, – а я молода, едва сорокалетие справила. И академик Баринов оценил не только мои изумительные хозяйственные таланты, но и редкую красоту лица вкупе с прекрасной фигурой.

    Я опять испытал шок. Семидесятилетнему Игорю Федоровичу, недавно ставшему вдовцом, Веронику в качестве поломойки посоветовал именно я. Вернее, мне позвонила его дочь Софья и затараторила:

    – Ванечка, ты же в курсе, я давно живу в Нью-Йорке и много раз звала папу к себе. Но он категорически не желает покидать Москву, отказывается бросить свой институт, студентов‑аспирантов. Прошу, найди ему прислугу, я сама не могу этим заняться.

    Немало удивленный ее просьбой, я не понял, почему Сонечка решила позвонить мне. Есть же агентства по подбору персонала! Хотя, может, она перепутала, решив, что у меня бюро по найму горничных, а не частное детективное агентство?

    Но Соня сама все разъяснила:

    – Ванюша, я пыталась прибегнуть к услугам специально обученных людей, мне предлагали разные варианты. Но потенциальная прислуга, войдя в прихожую отца, мигом подсчитывала, сколько стоит шестикомнатная квартира, из окон которой виден Кремль, оценивала мебель, картины, узнавала, что папе принадлежит коммерческий вуз, а также о наличии у него недвижимости в Лондоне и тут же пускалась во все тяжкие – мини-юбки, кофты с вырезом до колен… Мне продолжать?

    – Не надо, – усмехнулся я.

    А Софья грустно добавила:

    – Папа не привык жить один, к тому же обожает женщин. Может, ты не в курсе, но они с мамой четыре раза разводились из-за того, что он заводил любовниц. Потом отец опять делал мамуле предложение, следовала очередная их свадьба… В общем, бразильский сериал! Папе сейчас семьдесят, но у него хорошее здоровье и менталитет юнца, а посему он до сих пор очаровывается дамами. Боюсь, как бы он не стал легкой добычей для какой-нибудь зубастой жадной красотки. Будь другом, найди ему в домработницы тетку, которая не вызовет естественного мужского желания. Чем старше и страшнее она окажется, тем лучше. Но совсем уж развалину тоже предлагать не надо, квартиру необходимо содержать в чистоте.

    Именно в тот момент, когда Соня произнесла последнюю фразу, в мою комнату вошла Вероника и отрапортовала:

    – Я все сделала. До среды.

    Я посмотрел вслед своей прислуге и сообразил: вот он, нужный академику Баринову вариант. Нике шестьдесят, в ней около ста кило веса, на голове у нее невообразимо рыжие волосы, которые по мере отрастания, похоже, отгрызает ее кошка – сомнительно, что даже безрукий и слепой парикмахер способен сделать столь странную стрижку. Макияж она не наносит, парфюм не употребляет, представить ее в соблазнительном черном или красном кружевном белье немыслимо. Руки домработницы не знают маникюра. Ее голые ступни я, слава богу, не видел, но думаю, они не в лучшем состоянии. Из одежды Вероника предпочитает платья-балахоны унылых цветов, поверх которых, занимаясь уборкой, она набрасывает синий сатиновый халат с черными пуговицами. И где только такой раздобыла? Во времена моего детства в подобном щеголяла школьная уборщица или, как тогда говорили, техничка. Но в отличие от нее Вероника не пьет, не курит, не ворует, я смело даю ей деньги на покупки и всегда получаю сдачу и чек. Домработница аккуратна, никогда не опаздывает, хорошо гладит-стирает-пылесосит, не болтлива, не перемещает книги в моей комнате. Правда, она на редкость противно готовит, даже отварная картошка превращается у нее в категорически несъедобное блюдо. Но ведь не существует людей без недостатков? Сейчас легко можно поужинать в кафе или купить еду в супермаркете. Вероника приходит ко мне два раза в неделю и, наверное, не откажется от лишнего заработка…

    Короче, я с легкой душой дал Софье номер ее телефона. Ника начала ходить к Баринову, несколько раз благодарила меня за хвалебную рекомендацию. И что получилось? Как мне теперь объясняться с Соней?..

    Я встал, чтобы взять ключи от машины, и тут раздался звонок в дверь. Часы показывали четверть шестого – для Макса рано. Весьма удивленный, я поспешил в прихожую, увидел на экране домофона мужчину в очках в золотой оправе, решил, что он просто ошибся квартирой, и спокойно произнес:

    – Добрый день. Вы к кому?

    – Госпожа Адилье с визитом к господину Подушкину, – голосом глашатая, читающего на площади королевский указ о повышении налогов, возвестил незнакомец.

    Я опешил.

    – Что, простите?

    Говоривший неожиданно пропал, перед моим взором появилась лохматая рыже-белая собачья морда, из ее пасти вдруг понеслось сопрано Николетты:

    – Хватит идиотничать, Вава, немедленно открой!

    Я потряс головой. Иван Павлович, голубчик, может, тебе не стоило пить зеленый чай, привезенный Максом из Голландии? Вероятно, в него подмешали некий разрешенный в этой стране ингредиент и теперь у меня глюки?

    – Вава! – заорала псина. – Выйди из тьмы, очнись! Выпади из Древнего Египта или Рима, отшвырни том Сократа, вернись к действительности! Вот всегда так: когда я умираю в нечеловеческих условиях, от тебя не дождаться помощи…

    Вздрогнув, я нажал на кнопку, открывающую дверь парадного. Конечно, я обязан радоваться встрече с маменькой, непочтение к родителям – смертный грех, но я никак не ожидал, что Николетта приедет сегодня. Что за мужчина вместе с ней? Мне почудилась собачья морда на экране домофона или я реально ее видел?

    Распахнув дверь на лестницу, я отступил на шаг. На площадке вздымалась гора чемоданов, около нее, склонив голову, стоял все тот же человек в очках. Без тени улыбки на лице он произнес:

    – Добрый день, господин Подушкин. Куда прикажете поместить багаж госпожи Адилье?

    – Багаж госпожи Адилье? – переспросил я, ощущая, как начинает холодеть спина. – А зачем мама привезла столько баулов?

    Двери лифта раскрылись, из кабины выпорхнула, как всегда, идеально причесанная, умело накрашенная и модно-дорого одетая Николетта с привычными словами:

    – Вава, прекрати задавать глупые вопросы! Подвинься!

    Я посторонился.

    Маменька вихрем влетела в мою квартиру, пронеслась по коридорам, встала посреди гостиной и заорала:

    – Борис, сюда! Пусть люди немедленно передвинут мебель. Уродский диван вон! Вава, как тебя угораздило купить это чудовище, утыканное стразами? Это кухаркина красота, блеск и мрак куртизанок…

    – Блеск и нищета куртизанок, – машинально поправил я, – именно так Оноре де Бальзак назвал свой роман.

    Маменька попыталась поднять брови, но обколотый ботоксом лоб помешал ее маневру.

    – Вава, не умничай! При чем тут книги? Я говорю о софе! Она отвратительна, помпезно ужасна. Глаза сводит судорогой при взгляде на этого монстра.

    Я открыл рот, но тут же догадался его захлопнуть. Иван Павлович, тебе еще рано отправляться к праотцам, а если напомнить Николетте, что сей жуткий диван – ее собственный подарок сыну, то ты рискуешь не дожить до встречи с Максом, Воронов найдет в гостиной твой хладный труп. В некоторых ситуациях лучше молчать и светски улыбаться. Но вам-то я скажу правду: когда некоторое время назад я увидел, какое ложе преподнесла мне матушка, не знал, как реагировать. В последний раз она баловала любимое чадо презентом лет эдак… Хм, не помню, давно сие было, вроде я ходил тогда в третий класс. С чего это Николетта спустя не один десяток лет решила осчастливить своего взрослого сына красным диваном, густо утыканным осколками бутылочного стекла? Простите, но мне совсем не хочется подробно вспоминать ту историю[1].

    – Удалите китч во двор и разрубите топором, – завершила свое выступление Николетта.

    – Будет выполнено, – почтительно ответил Борис.

    – Кровать поставить у стены, – распорядилась маменька, – распаковать все, разложить, купить шкаф… Неужели тебе непонятно, как действовать? Почему я горло надрываю?

    – Не извольте беспокоиться. Разрешите вам кофе заварить? – осведомился Борис.

    – Ступай, – милостиво согласилась Николетта.

    – Гав, гав, гав, – раздалось из коридора, и в гостиную влетела рыже-белая дворняга размером с карликового пуделя, которая тут же напрудила лужу на паркете.

    Глава 2

    Не знаю, что поразило меня больше: присутствие пса в доме или его наряд. На собачонке были лаковые ярко-голубые ботинки, синий свитер в полоску с белым воротником (кажется, такой называют матроской), шею украшал кожаный ошейник с золотыми клепками и бубенчиком, который издавал противное треньканье.

    – Это что? – изумился я. – Вернее, кто? Откуда он взялся? Может, с лестницы забежал? Но в подъезде ни у кого собак нет.

    Маменька схватила вертлявую шавку и принялась осыпать ее поцелуями.

    – Зайчик, котик, ангелочек мой. Вава, это Иоганн Вольфганг… э… э… Борис!

    – Гёте, – машинально завершил я, – так звали великого немецкого поэта.

    – Кличка пса Людвиг Ван Иоганн Вольфганг Цезарь Брут Ницше, – уточнил Борис.

    Собака залаяла.

    – Ути, мой лапочка! – умилилась Николетта.

    Я опешил. Людвиг Ван Иоганн? Ничего себе сочетание… Так и тянет сказать – Людвиг Ван Бетховен. А к Иоганну Вольфгангу хочется добавить фамилию Гёте. Цезарь – это скорее всего Гай Юлий, древнеримский государственный деятель, полководец. Марк Юлий Брут прославился как убийца Цезаря. При его упоминании сразу напрашивается вопрос: «И ты, Брут?» Фридрих Ницше – немецкий философ. Кто догадался соединить все эти имена в кличке пса?

    Дворняжка вывернулась из наманикюренных пальцев маменьки и унеслась в коридор.

    – Брутик! – закричала Николетта. – Иоганчик, сюда, вернись! Борис, как его позвать?

    – Людвиг Ван Иоганн Вольфганг Цезарь Брут Ницше! – громко провозгласил тот.

    Кудлатый комок тут же примчался в гостиную и сел на паркет.

    – Песик отзывается только на полное имя, – пожаловалась Николетта. – А оно такое длинное!

    Борис кашлянул.

    – Мальчик у вас только вчера появился. Ничего, непременно привыкнет к короткому имени.

    Лишь сейчас до моего сознания с большим опозданием дошло.

    – Николетта, ты завела пса?

    Маменька вздернула подбородок.

    – Вава, это не собака!

    – А кто? – изумился я. – На кошку он не похож, на хомячка тоже.

    – Брутик Цезик – африканский ледовый розовокустый скандинавский гончий, – объявила Николетта.

    Я потряс головой. Найдите хоть каплю логики в названии породы? Правда, в Африке есть ледники, они расположены в Уганде и Танзании, но если пес родом оттуда, то при чем здесь кусты роз и Скандинавия?

    – На сегодняшний день эта порода является самой дорогой и самой редкой в мире, – подал голос Борис, – цена на подросшего щенка начинается с десяти тысяч евро.

    – Ни у Коки, ни у Зюки, ни у Люки раритетного животного нет, – зачирикала маменька, – у них простецкие йорки, каких в Москве миллионы. А у меня уникум! Вчера его получила.

    Понятно, Николетте, как всегда, захотелось вызвать у заклятых подружек приступ зависти и разлития черной желчи. Готов спорить на что угодно: она уже оповестила «девочек» о своем приобретении, а Кока, Зюка, Люка и все остальные с утра кинулись за этими Вольфгангами Брутами. Так, с собакой ситуация прояснилась. Но зачем матушка прибыла ко мне в компании с сотней чемоданов?

    На столе запищал мобильный, я взял трубку, увидел на экране имя «Владимир» и ответил:

    – Слушаю.

    – Она у тебя? – забыв поздороваться, спросил отчим. – Говори так, чтобы Летти не поняла, с кем ты беседуешь.

    – Рад вас слышать, Петр, – начал я. – Если вкратце изложите суть вопроса… Извините, минуточку…

    Я посмотрел на Николетту.

    – Прости, это клиент, я вынужден тебя на время покинуть. Соблюдение строгой конфиденциальности – фундамент моего бизнеса.

    – Хочешь сказать, что работа, за которую ты получаешь рваную копейку, для тебя важнее моих огромных проблем? – немедленно разозлилась незваная гостья.

    Я сделал вид, что не слышал ее заявления, и вышел в коридор.

    – Можешь говорить? – осведомился муж Николетты.

    – Теперь да, – заверил я.

    – Нужен совет, – зашептал отчим.

    Я опять испытал безмерное удивление. Сейчас поясню отчего.

    Моя мать долго жила вдовой. Охотников на ее руку находилось немало, но Николетта не спешила в загс. Я наивно полагал, что маменька, став вдовой, наконец-то оценила по достоинству моего отца, прозаика Подушкина, поняла, с каким человеком свела ее судьба, и теперь испытывает стыд за истерики и скандалы, которые ему устраивала, за бесконечное требование денег…

    Но потом я совершенно случайно услышал беседу Николетты с Зюкой. Последняя спросила:

    – Почему ты отказала Олегу Бурмистрову? Он хороший журналист, стабильно зарабатывает. Чем не партия?

    Маменька фыркнула:

    – Дорогая! Я вдова писателя, чьи книги бабы расхватывают с дракой, свободно хожу в Дом литераторов, получаю приглашения на премьеры, мне, как жене покойного Павла Подушкина, Литфонд дает бесплатные путевки и в Коктебель, и в Пицунду, и в Дом творчества в Переделкине. Ко всем праздникам присылают продуктовые заказы первой категории с икрой и сервелатом. Мой статус в обществе высок. И что будет, если в моем паспорте появится штамп о браке с Бурмистровым? Я перестану быть элитой общества, превращусь в супругу заштатного, мало кому известного корреспондента пятого сорта, лишусь всех привилегий, буду жить в нищете. Зюка, дорогая, Дом литераторов на Дом журналиста не меняют!

    Тогда я понял: маменька при всей ее взбалмошности дама весьма расчетливая, если она и вступит в новый барк, то только с очень богатым человеком. И точно, так и произошло!

    Второй раз Николетта пошла под венец не так давно. Ее счастливый избранник Владимир Иванович – бизнесмен, заработавший миллиардное состояние. Матушка моя понравилась ему с первого взгляда. Девяносто мужчин из ста не переваривают капризных истеричных баб, которым постоянно требуются большие средства на ерунду, но отчим оказался из тех десяти представителей сильного пола, которым нравится исполнять дома роль раба и подкаблучника. Владимир Иванович умиляется прихотям жены, ее умению разжечь на пустом месте скандал, восхищается внешностью супруги, и его не смущает, что она старше.

    Владимир – выходец из бедной семьи, благополучия достиг исключительно за счет собственного ума и трудолюбия. Стыдно признаться, но я так и не понял, чем он занимается. Кажется, какими-то трубами-станками-гайками. Мой отчим – типичный технарь, его жизнь проходит на заводах и фабриках, поэтому он наивно считает Николетту представительницей высшего светского общества и счастлив, как ребенок, когда маменька, стоя с ним рядом в гостиной, встречает приятелей, явившихся на ее очередное суаре. Похоже, Владимир Иванович, несмотря на все его деньги, ум и талант бизнесмена, в этот момент чувствует себя свинопасом, которого полюбила принцесса. И ничего, что сиятельная особа вредна, капризна, скандальна, суетна, тщеславна, любит приврать, пять раз меняла паспорт, чтобы стать моложе… Это все ерунда, главное – она ПРИНЦЕССА. Мог ли сын родителей-алкоголиков, бывший подсобный рабочий, не прочитавший ни одной книги, мечтать о том, что станет своим в высшем свете?

    В общем, горшок нашел крышку. Николетта жаждала денег и их получила. А Владимир Иванович мечтал о суровой госпоже в ранге королевы тусовок и обрел ее. На их свадьбе я был счастлив, как малыш, получивший железную дорогу. Меня согревала мысль, что отныне я перестану быть единственным объектом воспитательных акций госпожи Адилье, она начнет обстругивать второго мужа.

    У меня с Владимиром полное взаимопонимание. Мне же не десять лет, чтобы ревновать маменьку к постороннему дяде, наоборот, я ему бесконечно признателен. Мы с ним мило беседуем при встречах, обмениваемся дежурными бутылками на праздники, но доверительных отношений нет и в помине. Уж слишком мы разные люди. И вдруг сейчас звонок Владимира с просьбой дать ему совет…

    – Жена на меня обиделась, – говорил тем временем мой отчим, – оставила записку: «Прощай навсегда, уехала жить к Ваве, некогда твоя Летта». Одежды в гардеробной нет, этого… Франца Иосифа… Наполеона Кутузова… пса придурочного… тоже.

    Меня охватил ужас.

    – Николетта написала: «Уехала жить к Ваве»?

    – Да-да, – подтвердил Владимир Иванович. Умолк на секунду, потом закричал: – Ее у тебя нет? Необходимо срочно начать поиски! Летти пропадет! Одна на улице, во враждебном мире, в огромном мегаполисе, кишащем преступниками…

    Я перевел дух.

    – Не беспокойтесь, матушка в моей гостиной.

    – Фу… – выдохнул Владимир. – Ура!

    А я, прислонившись к стене, подумал: «В жизни всегда так: для одного война – горе, для другого – радость. Отчим сейчас обрадовался, а я впал в уныние, потому что сообразил, по какой причине маменька принялась хозяйничать в моей гостиной – она решила поселиться со мной под одной крышей. Перед иконой какого святого мне надо спешно бить земные поклоны, чтобы беда улетела прочь?»

    – Как она, Ваня? – не отставал отчим. – Вся в слезах?

    – Николетта? – осторожно уточнил я. – Вроде нет, вполне бодра, вовсю командует Борисом.

    – Кем? – прошептал Владимир Иванович.

    – Незнакомым мне мужчиной, они вместе приехали, – разъяснил я.

    Из трубки донесся странный звук, потом полетели гудки.

    Я сделал несколько глубоких вдохов, и тут трубка снова затрезвонила. На сей раз меня искал Макс.

    – Не будешь против, если я пораньше подгребу? – спросил он.

    – Нет проблем, – ответил я. – Но давай пообщаемся в агентстве, домой не заходи.

    – Ладно, как скажешь, – согласился Макс. – Что-то случилось?

    – Небольшая закавыка, – пробормотал я. – Николетта приехала ко мне навеки поселиться, у них с Владимиром Ивановичем ссора случилась. Подробности я пока не выяснил.

    – Не знаю, что и сказать, – вздохнул Макс. – Главное, не нервничай, все будет в порядке, зимой надо верить в приход весны. Через десять минут я в твоем офисе.

    Я вернулся в гостиную, увидел там снующих людей в синих комбинезонах, отыскал глазами маменьку и предупредил:

    – Ухожу на работу, клиент ждет.

    – Если тебе нравится служить за копейки, делай что хочешь, – милостиво разрешила она. – Сейчас пришлю тебе список.

    – Список чего? – не понял я.

    – Покупок, – уточнила Николетта. – Я забыла кое-что очень нужное, необходимое, без чего жить нельзя. Изволь приобрести.

    – Если это лекарства, то потребуется рецепт, – смиренно предупредил я.

    Маменька сложила руки на груди.

    – Вава! Я что, по-твоему, старуха, которой нужны таблетки?

    Вместо того чтобы резонно возразить: «Есть множество молодых людей и даже детей, которым прописаны лекарства», я смалодушничал:

    – Конечно, нет! Я имел в виду витамины для укрепления здоровья.

    – Значит, все так плохо, что мне нужно употреблять БАДы? – возмутилась маменька. – Выгляжу уродиной, на двадцать лет старше своего тридцатилетнего возраста?

    И тут, на мое счастье, в комнату влетел Людвиг Ван Как Его Там Дальше. Матушка схватила пса и начала яростно его целовать. Я попятился к двери и, чувствуя себя шведским королем Карлом Двенадцатым, бегущим из-под Полтавы, позорно отступил на лестничную клетку.

    Глава 3

    – Тебе что-нибудь говорит имя – Константин Ерофеевич Вилкин? – спросил Макс.

    – Да, – кивнул я. – Не так давно ко мне обратилась Ирина Вилкина, она просила найти ее брата Константина. Вернее, Костя – внук ее отца, Ерофей – его сын от первой жены. Но Ира считает Костю своим братом. Она воспитывалась в детском доме, куда попала после того, как лишилась родителей, угоревших ночью от печки. Ее отец и мать очень любили тепло, постоянно мерзли, поэтому топили даже летом, а Ире было жарко, она уходила спать в сарайчик, что ее и спасло. На момент гибели родителей ей едва исполнилось девять, и до восемнадцати лет Ирина жила в приюте. Сейчас у нее бедственное положение, денег совсем нет, девушка попросила оказать ей услугу в кредит по розыску брата, горько плакала.

    – А ты ее пожалел и нашел Константина бесплатно? – предположил Макс.

    Я почему-то стал оправдываться:

    – Ира очень молода, а уже настрадалась, очутиться в приюте отнюдь не весело. Впрочем, и Константину досталось – его отец и мать погибли, когда катались на горных лыжах.

    – Очень гламурно, – хмыкнул Макс, – поди, в Альпах спортом развлекались.

    – Косте никто подробностей не доложил, – ответил я. – На момент кончины родителей мальчик был совсем крошкой. Его к себе взял дед по отцовской линии. Звали деда Вениамин Михайлович, он был женат второй раз на женщине по имени Резеда Ивановна. Когда Костику исполнилось девять, у Вилкиных родилась дочь Ира. Семья жила в местечке Балуево. Это далеко от Москвы, у них в глухом лесу был мотель: два домика, в каждом по одной спальне, из удобств – биотуалеты и крохотная раковина. Зато для гостей работала прекрасная баня. Судя по рассказу Ирины, гостиница довольно убогая, но народ туда иногда приезжал, в основном постоянные клиенты. Роскошная рыбалка, море грибов‑ягод, все это привлекало измученных цивилизацией горожан, жаждущих тишины и покоя. Ни телефона, ни телевизора в лесной глуши не было, поэтому как раз с тишиной там был полный порядок.

    – Как же владельцы мотеля связывались с клиентами? – удивился Макс.

    Я рассмеялся.

    – А как это делалось раньше?

    – Голубиная почта? – заморгал Воронов. – Или дрессированные зайцы туда-сюда с записками сновали?

    – Вилкин был радиолюбителем, – улыбнувшись, пояснил я, – весьма распространенное в прошлом веке хобби. Потенциальный постоялец присылал в Балуево на местную почту телеграмму для Вениамина Михайловича. В отделении работал приятель старика, который ему по радио зачитывал текст, а тот диктовал ответ. Раз в месяц Вилкин наведывался в поселок, покупал сахар, муку, соль, дрожжи, получал пенсию и расплачивался за все отправленные от своего имени депеши. Балуево невелико, жители друг друга отлично знали, на почте не сомневались, что Вениамин Михайлович возместит долг. Именно в отделении забеспокоились, когда однажды Вилкин не появился, как обычно. Он всегда приезжал за пенсией в полдень, брал деньги, шел в местный магазин и приобретал продукты, необходимые мелочи и подарки детям: игрушки, конфеты, книги. Но пятого июля Вилкин не появился. Сергей, тот самый его приятель с почты, неоднократно пытался с ним связаться по рации, но никто в мотеле не отзывался. Это было совсем уж странно. Пусть хозяин постоялого двора заболел, за пособием не смог приехать, по радио ему трудно общаться, но ведь Резеда и Костя знают, как пользоваться передатчиком… В районе трех часов дня местный участковый Петр Горелов сел в свой «козлик» и поехал к Вилкиным. Милиционер обнаружил мертвых супругов в кроватях и перепуганную насмерть Ирочку, плачущую в сарае. Девочка рассказала, что летом во время каникул, когда не надо спешить к восьми утра в школу в Балуево, она поднималась чуть позже, но сегодня проспала до полудня. Вскочила и удивилась: мама почему-то ее не разбудила. Из хозяйственного сарая доносилось сердитое мычание недоенной коровы, во дворе кудахтали куры, не получившие корма, из летней кухни, где Резеда Ивановна готовила в теплое время года, не пахло едой. Ирочка побежала в избу, там сильно пахло дымом…

    Я посмотрел на Макса.

    – Вот такая история. Девочку отдали в детдом, она выросла, получила однокомнатную квартиру в небольшом городке Игнатьево, ухитрилась поменять ее на комнату в Москве и стала мыкаться по разным работам. У Ирины было мало шансов получить высшее образование – в ее школьном аттестате теснились тройки. Девушка несколько раз пыталась поступить в какое-нибудь училище, хотела стать медсестрой, но не сдала вступительные экзамены. Потом решила овладеть профессией стилиста-парикмахера, однако была начисто лишена таланта. Вилкина перебивалась случайными заработками, потом заболела, понадобились лекарства, здоровое питание, и тут-то Ира вспомнила про того, кого считала своим старшим братом. «Костя очень умный, учился в школе для особо одаренных детей на одни пятерки, – объяснила она мне, – наверное, он хорошо живет и поможет младшей сестре, мы же с ним одни на белом свете». Я спросил у нее, почему она сразу, едва перебравшись в столицу, не увиделась с братом, и услышал в ответ: «Постеснялась, не хотела обузой стать. Думала, добьюсь успеха, куплю квартиру, машину, тогда и дам о себе знать. Но заболела, и пришлось Костю искать».

    – Что у нее за проблемы со здоровьем? – поинтересовался Макс.

    – Не знаю. Она не сообщила, а я не уточнял. Но Вилкина не казалась больной, выглядела нормально, ну разве что была излишне бледной и худой. А вот одежда на ней оказалась убогая. Я понял, что лишних средств у клиентки нет, и сказал ей: «Нанять частного детектива – недешевое удовольствие. Есть лучший путь: можно обратиться в Мосгорсправку с запросом, вам сообщат адрес Константина по прописке». Тогда Ира объяснила, что искала его по-всякому, везде отвечали: Константина Ерофеевича Вилкина в Москве нет. Девушка почти плакала: «Я уверена, что он здесь. Поэтому и пришла к вам. Найдите моего брата!» Я порылся в разных закутках и выяснил: Ирину не обманывали, Константин Ерофеевич Вилкин в столице не проживает, но есть Константин Ерофеевич Ухов того же года рождения, состоящий в браке с Фаиной Дмитриевной Уховой, которая старше мужа. У них двое детей. Первый, мальчик, рожден за два года до брака, это сын Фаины от другого мужчины. Почему-то Костя решил взять фамилию супруги. Собственно говоря, это вся история, я потратил на поиски чуть больше часа. Разве за такую работу можно брать деньги? Тем более с сироты.

    – Ты дал адрес брата Ирине? – спросил Воронов.

    – Сначала позвонил ему и сказал: «Беспокоит Иван Павлович Подушкин, владелец детективного агентства. Вас разыскивает Ирина Вилкина. Знаете такую?» Собеседник отрубил: «Я не привык обсуждать личные дела по телефону. Почему я должен верить вам на слово, что вы частный сыщик?» Я уговорил его встретиться в кафе. Он приехал на дорогой машине, был прекрасно одет, на запястье у него сверкали отнюдь не дешевые часы. Я рассказал ему о бедственном положении Ирины, о том, что она больна. Ухов помолчал, потом без особой радости ответил: «Ирину я сестрой не считаю, она дочь деда и его жены и мне никто. Мы не виделись много лет, теперь вдруг нахалка денег хочет. Не имею желания вешать ее себе на шею, у нас с женой двое детей, их кормить-учить надо».

    – Хм, сурово, – покачал головой Максим.

    – Ну да. Я попытался воззвать к его совести, напомнил, что Ирина росла в приюте, очень одинока, к тому же больна, долг старшего брата – протянуть ей руку помощи. Константин нехотя пробурчал: «Ладно, давайте ее телефон, сам с девчонкой свяжусь. Какого черта она детектива наняла? Меня легко найти, я ни от кого не скрываюсь. И, похоже, Ирина не бедна, ваши услуги вовсе не копейки стоят, вы обдираете клиентов, как татары Русь». Я объяснил, что в данном случае работаю бесплатно, и добавил: «Ирина делала через справку запрос на Константина Вилкина, ей ответили: такого в Москве нет. Вы ведь взяли фамилию жены, стали Уховым». И знаешь, что я услышал?

    – Что? – оживился Максим.

    – Мол, это он сделал из-за первого ребенка супруги. Тому поменять документы невозможно – биологический отец против. Мол, нехорошо, когда в семье один Ухов, а остальные Вилкины. На этом наше общение завершилось, но мне стало понятно: Константин Ерофеевич совсем не рад предстоящей встрече с родственницей. Даже показалось, что он зол на нее.

    – Ирина с ним встречалась? – задал очередной вопрос Воронов.

    – Понятия не имею. Передал ей содержание своей беседы с Константином, и все. Она более ко мне не приходила. А теперь объясни, по какой причине ты заинтересовался этой девушкой? И как выяснил, что я с ней пересекался?

    Макс вынул из портфеля папку и положил ее на стол.

    – Там фото. Надеюсь, тебя не стошнит.

    Я открыл скоросшиватель.

    – Ох! Что это?

    – Труп неопознанной девушки, найденный в комнате, принадлежавшей Ирине Вилкиной. По предположению эксперта, тело пролежало более месяца. Действительно зрелище не из приятных.

    Я быстро захлопнул папку.

    – Да уж! Почему соседи не вызвали полицию? Должен был стоять неприятный специфический запах.

    Мой друг сделал глоток кофе.

    – Ирина жила в коммуналке в трехэтажном здании, которое готовили к сносу. Весь народ выселили, осталась лишь семья Водопьяновых: отец, мать и двое сыновей. Фамилию свою они оправдывали – пили безостановочно, и отнюдь не воду. Из-за алконавтов разбор дома задерживался: им предлагали жилье, но глава семьи всякий раз капризничал, то ему до метро далеко, то квартира угловая, то еще что-то не так. Ему уже просто ультиматум выдвинули: вот вам две трешки на выбор, других не будет. Мужик был вынужден сдаться. Только семейство никак не выезжало, квасило с утра до ночи, собрать вещи времени не хватало. Наконец все же переехали по новому адресу. Строители вошли в подъезд и чуть не задохнулись, так из их квартиры воняло. В доме давно отключили канализацию, воду, электричество, а Водопьяновым море по колено, они из одной комнаты сортир сделали – пол частично разобрали и туда нужду справляли.

    – Кошмар, – поморщился я. – Понятно, снимаю свой вопрос. И кто же нашел тело?

    Макс потер затылок.

    – Рабочие. Пошли по этажам, проверяя, нет ли в квартирах бомжей – бездомные ведь часто живут в домах под снос, могут погибнуть, когда разбор здания стартанет, – и в коммуналке под крышей увидели на кровати останки, вызвали полицию. На тумбочке лежало письмо: «Я устала жить. Я очень больна, на лечение нужны деньги, а их нет. Больше не могу. Свою новую квартиру завещаю Ольге Михайловне Светловой. Пусть она меня за это красиво похоронит. Ирина Вениаминовна Вилкина». В кармане ее куртки обнаружилась твоя визитка.

    – Я давал карточку Ирине, – подтвердил я. – Всем посетителям их вручаю, не скрываю контакты – живу за счет клиентов и заинтересован, чтобы их стало больше.

    Воронов опять схватился ладонью за затылок, пояснив:

    – Голова болит… – И продолжил: – Следователь, которому начальник районного отделения приказал разобраться в произошедшем, мой бывший коллега, начинали с ним вместе работать, до сих пор дружим. Да ты его знаешь – это Глеб Филов.

    Я напряг память.

    – Толстый, лысый, любитель рассказывать не особенно смешные анекдоты.

    – Верно, – кивнул Максим. – У Глеба беда с чувством юмора, но он отличный парень, исповедует принцип: друг моего друга – мой друг. Филов сразу позвонил мне и попросил узнать у тебя, имел ли ты дело с Вилкиной.

    – Значит, Константин не дал сестре денег, – расстроился я. – Это стало для нее тяжелым ударом, психика не выдержала…

    – Глупо травиться из-за того, что родственник оказался черствым человеком, – поморщился Воронов.

    – Она приняла яд? – уточнил я.

    – Наглоталась таблеток, понижающих давление. Выпила целую упаковку, на тумбочке у постели лежали пустые блистеры, стояла бутылка из-под воды. Вот, посмотри снимки с места происшествия.

    Я начал разглядывать фотографии и еще больше пожалел Ирину. Ну почему некоторым людям не везет с самого детства? Вилкина рано потеряла отца и мать, очутилась в детдоме и закончила свои дни в убогой каморке в общей квартире.

    Комната ей досталась метров десять, не больше, туда еле-еле влезли узенький диван, маленькое кресло, холодильник размером с кошку. На стене была прибита полка, на которой сидела кукла в выцветшем платье. Стало понятно, что игрушке много лет, но о ней заботятся – светлые синтетические волосы аккуратно заплели в косы и перехватили внизу яркими резинками, одежду пупса, похоже, регулярно стирали и гладили. Скорее всего, это талисман, напоминание о счастливом детстве, когда у покойной были живы мама и папа. Вероятно, кукла – подарок родителей на день рождения или Новый год. Еще в помещении стояла палка с крючками, исполняющая роль вешалки, на ней висело совсем немного одежды. Ира явно не принадлежала к числу женщин, которые покупают к каждому платью сумочку. А из обуви у нее были лишь сапоги и черные туфли.

    Я спросил:

    – Это фото было сделано после того, как труп унесли?

    Воронов взглянул на снимок.

    – Да. Ты же видишь, тела нет.

    – Что-то еще там убирали? – спросил я.

    Макс встал и включил кофемашину.

    – До съемки? Нет.

    – Иногда из квартир одиноких покойных пропадают вещи, – осторожно продолжил я. – Не хочу никого обвинять, но порой сотрудники «Скорой» или люди, увозящие труп, те же полицейские, могут стащить часы, кольцо, деньги…

    – Случается такое, – не стал спорить друг. – Но у Вилкиной нечего было тащить. И в помещении стоял очень сильный специфический запах, им там все пропиталось. Ваня, я один раз работал в подвале около таких же останков и чуть не сдох, потом сдал рубашку и брюки в химчистку. Но даже после обработки не смог носить одежду, выкинул ее к черту, казалось, что она воняет. Кем надо быть, чтобы спереть хоть нитку в этом аду?

    Я начал рассматривать другие снимки и пробормотал:

    – Допустим, запойным пьяницей, бомжом, наркоманом, у которого в пустой голове бьется исключительно одна мысль: где взять денег на очередную бутылку или дозу?

    Макс, который в этот момент подносил ко рту полную кружку кофе, расплескал его на стол.

    – Полагаешь, из комнаты что-то пропало?

    – Есть опись того, что принадлежало Ирине? – задал я свой вопрос.

    Воронов оторвал кусок бумажного полотенца и стал промокать лужицу.

    – Конечно, она в папке.

    Я вытащил несколько листков, соединенных скрепкой. Так, что тут у нас? Кровать, одеяло, подушка, матрас… Две чашки, три ложки, одна вилка, нож, чайник со свистком, кастрюля пол-литровая… Чем дольше я изучал список, тем сильнее жалел Ирину. У девушки даже не нашлось денег на второй комплект постельного белья, похоже, она стирала загрязнившиеся наволочку-пододеяльник и ждала, пока те высохнут, чтобы снова застелить кровать. У нее был минимальный набор посуды, кусок самого дешевого мыла, зубная щетка и копеечная паста. Никаких кремов, пудры, помады, туши. И уж совсем плохо обстояло дело с одеждой. На вешалке обнаружили короткий пуховик китайского производства с капюшоном, черные джинсы, темно-фиолетовый свитер, две футболки: голубую и розовую. Все. Единственной дорогой вещью можно считать тонкую витую цепочку с крестиком, которые оказались золотыми.

    Я положил список перед Вороновым.

    – Тебя ничего не смущает?

    – Нет, – удивился Макс.

    – Не видишь ничего странного? – не отставал я.

    – Ну… нищая она, – после небольшой паузы произнес друг.

    – И все? Прочитай внимательно опись, – велел я.

    Глава 4

    – Ваня, – устало сказал Макс, – если ты заметил что-то необычное, скажи. У меня третий день башка раскалывается, таблетки ем-ем, а толку ноль.

    Я пристально посмотрел на друга.

    – Мда, ты не очень хорошо выглядишь. Сам бледный, глаза красные. Какое у тебя давление?

    – Понятия не имею, – отмахнулся Макс. – Да нет, я здоров, ни кашля, ни насморка, просто работы океан. А тут еще Глеб со своей просьбой… Говори, что тебя смутило?

    Я постучал пальцем по одному фото.

    – Одежда. Ее очень мало.

    Макс встал и двинулся в сторону кофемашины. Я попытался его остановить.

    – Если мучаешься мигренью, не стоит в таком количестве пить эспрессо.

    Воронов поставил кружку в углубление и нажал на кнопку.

    – Мозг как в тумане, и тот не хочет рассеиваться. Ты прав, шмоток у Вилкиной мало, но было бы странно обнаружить в комнатушке нищенки обширный гардероб с шубами.

    – На дворе июль, – сказал я, – жарко, а из обуви у нее лишь сапоги и осенние туфли на толстой подошве. Маловероятно, что Ирина летом ходила в таких, у нее определенно было нечто более легкое: босоножки, кроссовки, на худой конец вьетнамки. Да, бедолага нуждалась, но она точно приобрела себе что-нибудь летнее. Теперь изучи вешалку. На ней представлен полный зимний лук: куртка, свитер, джинсы плюс уже упомянутая теплая обувь. Все это уместно носить с ноября по март. Причем, несмотря на скудность гардероба, составлен он умело. Видишь на пуховике с внутренней стороны молнию?

    – И что? – удивился Макс.

    Я пустился в объяснения.

    – Куртка на теплой подкладке, ее легко отстегнуть, и тогда вместо зимнего варианта получается наряд для весны и осени. Следовательно, в марте-апреле Ирине было что носить. Конечно, многое зависит от погоды, но она могла трансформировать куртку в демисезонную, надеть вместо сапог туфли. А что с летом? Перед нами две футболки. Где юбка? Где какие-нибудь сандалии? Все это можно приобрести в секонд-хенде, найти там самый дешевый вариант. Между прочим, владельцы некоторых комиссионок порой отдают совсем уж никому не нужное шмотье даром. Сам подумай, июнь в этом году выдался теплый. Не гуляла же Ира по улицам в одной майке, с голой попой и босиком?

    – У нее были джинсы, – заспорил Воронов.

    Я повернул к нему снимок.

    – Присмотрись, брюки черные с клетчатыми отворотами, внутри ткань не джинсовая.

    – Дай лупу, – потребовал друг и сам схватил ее с письменного стола. – Да у тебя глаза кролика, Ваня!

    – Я считал обладателем наиболее острого зрения орла, – удивился я.

    – Недавно по телику рассказывали про длинноухих, – пробормотал Воронов, уставившись в увеличительное стекло, – и там один биолог утверждал, что наши российские зайцы самые зоркие из всех зверей.

    – Россия – родина слонов, – усмехнулся я. – Помнишь этот старый советский анекдот?

    – Угу, – буркнул Макс. – А ты прав, с изнанки-то штаны иные!

    – Это подкладка, – кивнул я. – Сразу заметил: зимние штаны, в таких в мороз не замерзнешь. А летом в них никому в голову не придет щеголять – вмиг вспотеешь.

    – Впервые такие брюки вижу, – протянул Воронов. – Для мужиков что-то похожее шьют? Я бы себе приобрел.

    – Да, – улыбнулся я, – зайди в магазин, подберут нужное. И даже кроссовки нынче производят на меху. Ты здорово отстал от моды.

    – Зато, смотрю, Иван Павлович Подушкин начал в ней разбираться, – хохотнул Максим. – Ты произнес слово «лук». Я не совсем понял, какое отношение этот овощ имеет к шмотью?

    – «Лук» на фэшен-суахили означает «комплект одежды», – снисходительно пояснил я.

    Макс хлопнул ладонью по столу.

    – Ваня, признавайся, у тебя любовница – главред гламурного журнала?

    Я постарался не измениться в лице.

    – На данном этапе жизни я не состою в серьезных отношениях, о которых стоит рассказывать.

    В ту же секунду мой мобильный издал гудок паровоза. Воронов покосился на трубку и засмеялся:

    – Твои несерьезные отношения прислали эсэмэску: «Любимый, жду в нашем кафе. Зайка».

    Я схватил телефон.

    – Черт, ее выпустили! Это Настя!

    Макс опять пошел за кофе.

    – Психопатка, решившая выйти за тебя замуж?

    – А кто еще? – вздохнул я. – Муж уложил ее в психиатрическую клинику, но, похоже, врачи посчитали лечение завершенным. Супруг Насти оказался нормальным парнем, я не первый принц, в которого его жена влюбилась и стала преследовать. Другой бы бросил такую особу, но Сергей Нечаев пытается ее вылечить[2].

    – Судя по этому сообщению, доктора не особенно помогли Анастасии, – констатировал друг.

    Я решил сменить тему:

    – Одним словом, у Ирины должны были быть летняя юбка или брюки. Теперь посмотри на другой снимок. Тут в чемодане лежат темно-коричневые колготки, черный лифчик, набор трусиков «неделька», причем одни штанишки отсутствуют, и несколько книг. Вопрос: где белый бюстгальтер и белые же трусики-«семидневки»?

    Макс открыл шкафчик и начал копаться на полках.

    – Ваня, где сахар?

    – Забыл купить, – признался я. – Меня внезапно покинула домработница, именно она заботилась о припасах.

    Воронов захлопнул дверцу.

    – Любой вопрос, как правило, имеет простой ответ. Не нашлось дома рафинада? Не стоит выдвигать версии про врача, который запретил Подушкину сладкое, думать, что у Ивана Павловича диабет или что он состоит в обществе «Долой белую смерть». Все просто: нерадивый хозяин не удосужился зарулить в магазин. Так и тут: лифчик Ирина оставила у любовника. Может, он женат, супруга некстати вернулась, и девушке пришлось спешно удирать. Я один раз в такой ситуации носки забыл. А Вилкина могла вообще не носить бельишко.

    – Раздеваясь у дамы сердца, всегда клади интимные предметы туалета в карман брюк, – посоветовал я. – А теперь посмотри на черный бюстгальтер. Похоже, у Ирины был примерно четвертый размер, такая грудь без поддержки выглядит не очень эстетично. И черное-то белье на месте!

    – Вот она его и таскала, – выпалил Воронов. – Никак не пойму, куда ты клонишь?

    Я решил прочитать ему лекцию о женских привычках.

    – Бедная девушка, которая может себе позволить только крайне необходимые вещи, купит исподнее телесного цвета, подходящее к любому наряду. Черное под нежно-розовую футболку не наденешь. Обрати внимание, трусики-то светло-бежевые. Кстати, повторяю: куда делись белые? Макс, сложи вместе все факты: нет летней обуви, юбки, отсутствует комплект белья… И еще заметь: бюстгальтер на фото – не самый бюджетный вариант – кружевной, между чашками бабочка из стразов. Ну-ка…

    Я взял лупу.

    – Фирма «Вингс». Найди ее официальный сайт в Интернете и глянь, сколько стоит этот артикул.

    Воронов послушно открыл ноутбук, через минуту доложил:

    – Французская марка, существует более тридцати лет… О! Модель «Соблазн» – двести пятьдесят евро. Ничего себе! А по виду дешевая ерунда.

    Я промокнул заслезившиеся глаза платком.

    – Украшения со стразами удорожают лифчик. Возможно, это подарок, Ирине самой такой не купить. Теперь обрати внимание на золотой крестик, снятый с шеи трупа. Вилкина нищенствовала, поэтому могла продать его с цепочкой и выручить неплохую сумму, он не из дешевых. Но Ирина с ним не рассталась. Еще глянь, какие книги хранились у нее в чемодане.

    – «Рассказ об истинной вере», «Любовь к Христу», «Иисус любит тебя», – перечислил Макс. – Только это дешевые брошюры на газетной бумаге, а не хорошие издания.

    – Думаю, она их не покупала, а брала в церкви даром, – предположил я. – Похоже, Вилкина была верующей, а такая девушка побоится уйти из жизни добровольно, ведь суицид – страшный грех. Возможно, в убогой комнате нашли не Ирину Вилкину.

    – А кого? – спросил Макс.

    Я открыл шкафчик и вздохнул:

    – Ну вот, я чай забыл купить… Хороший вопрос, жаль, ответа на него не дам. Полагаю, что Ира, облачившись по-летнему, ушла из дома, поэтому нет легкой одежды и обуви. Кстати! Где ее сумочка? В описи она не указана.

    Воронов вытащил из кармана льняного пиджака блистер, выщелкнул из него таблетку и отправил в рот.

    – Возможно, она без ридикюля обходилась.

    Мне стало смешно.

    – Ты хоть раз встречал девушку, которая рассовывает мелочи по карманам? Или таскает их в кулаке?

    – Ну… нет, – без особой охоты признал Воронов.

    – Золотой крестик, книги божественного содержания… – не успокаивался я. – Короче, умер кто-то другой. Например, Ира могла пустить переночевать подругу.

    – А та решила отравиться и оставила записку от лица хозяйки комнаты, – хмыкнул Воронов.

    – Ты уверен, что письмо составила Вилкина? – прищурился я. – Если мы предположим, что это тело неизвестной, то куда подевалась Ирина? В комнате остались ее вещи. Больших денег у сироты нет, посему она, уезжая навсегда, непременно бы все прихватила. Может, кто-то хочет убедить нас в смерти Вилкиной? Ирине же дали новую квартиру. Что она делала в клоповнике? Почему решила покончить с собой в этом убогом месте? Макс, которую по счету пилюлю ты сегодня пьешь?

    – Не считал, – отмахнулся приятель, – четвертую или пятую.

    Я отнял у него упаковку.

    – С ума сошел? Тут написано: не более трех штук в сутки с перерывом не менее шести часов.

    – Ерунда, – снова легкомысленно отмахнулся Макс. – Погода меняется, дождь собирается, вот и сдавило голову.

    Мне стало тревожно.

    – Ранее я не замечал у тебя метеозависимости.

    – Все когда-нибудь случается впервые, – улыбнулся Воронов. – Ваня, не в службу, а в дружбу, помоги Глебу. Заплатить за услугу не предлагаю, ты все равно у меня денег не возьмешь.

    Глава 5

    – Правильно мыслишь, – согласился я, – на друзьях я не зарабатываю.

    Макс опять потер затылок и вдруг завел рассказ.

    – Много лет назад нас с Филовым, когда мы были салагами, отправили в засаду у дома сбежавшего из мест заключения преступника. Задание казалось ерундовое, ничего сверхъестественного от только что оперившихся сотрудников начальство не требовало, основной работой по делу занимались опытные ребята. Мы с Филовым только сидели в машине, фотографировали тех, кто входит в подъезд. Аппаратура тогда была не фонтан, и я предложил переместиться чуть ближе к двери. Глеб занервничал: «Надо стоять где велено, нельзя самовольничать». «Но можно ведь проявить творческую инициативу, – возразил я. – А то нас же потом за плохое качество снимков отругают».

    Филов все же согласился, мы нарушили приказ и припарковались в другом месте, там, где указал я.

    Глеб сидел за рулем, я снимал. Вдруг он бросился на меня, толкнул на сиденье, а сам упал сверху… И тут раздался звук «чпок!». Одним словом, Глеб спас мне жизнь, я остался невредимым, а вот ему пуля вошла в шею. Конечно, начальство устроило разбор полетов, нас спрашивали, какого черта мы изменили дислокацию. Я испугался, что лишусь работы, бубнил что-то невнятное и после первого допроса угодил в больницу – нервы сдали. Очень молодым был, неопытным, глупым. Врачи запретили допрашивать меня, но ко мне ночью тайком пробрались ребята из отдела и рассказали, что Глеб всю вину взял на себя. Филов сидел за рулем, считался в нашей паре старшим, и когда его спросили: «Кто велел встать ближе к подъезду?», ответил: «Я». Короче, спас меня дважды, сначала от смерти, потом от позорного увольнения. Самого Филова оставили на службе из-за того, что он ради товарища рискнул жизнью. За такой подвиг раньше награждали, могли квартиру дать, а Глебу сказали: «Будь доволен, что не выперли».

    – А что с его ранением? – поинтересовался я.

    – Пуля попала в такое место, куда в то время врачи лазить не умели. Так Глеб с куском железа и живет. Пару лет назад он пошел на диагностику, и врач его успокоил: «Опасности нет, инородное тело покрылось соединительной тканью, лучше операцию не проводить». А три месяца назад Филов подцепил грипп, угодил в клинику с осложнением. Провалялся пару недель, вышел на службу, и что-то с ним произошло. Начал сильно уставать, задыхаться, врачи вспомнили про пулю, решили, что это из-за нее, предложили убрать ее, но честно предупредили: «Это большой риск. Лучше вам сменить работу, климат, хорошо бы поселиться на море, тогда при условии нормированного рабочего дня без стрессов здоровье наладится».

    – Отличные рекомендации полицейскому, – хмыкнул я.

    Макс поморщился.

    – Да уж. А дальше было вот что…

    Глебу неожиданно повезло – он вытащил из беды мажора, которого обвиняли в наезде со смертельным исходом. Филов понятия не имел, чьим сынком тот является, но не поленился провести все экспертизы и узнал: пьяница, оказавшийся под колесами, умер до того, как по нему проехал автомобиль, он уже лежал мертвым на дороге. Парня отпустили, а через два дня к Глебу нагрянул его родитель, крупный промышленник. Он был откровенным:

    – Сын меня достал, вечно в неприятности вляпывается. Мать над ним тряслась, любая самостоятельность мальчишки на корню пресекалась, вот и не научился пацан думать. Двадцать пять лет обалдую, а ему горничные шнурки завязывают. Когда его за сбитого мужика замели, я конкретно сказал: «Усе, нехай сам выворачивается. Надоел. Виноват? Значит, сядет. Ничего, на зоне повзрослеет». Жена в рев: «Найми ребенку лучшего адвоката!», а я ей дулю под нос!

    – Колония не лучшее место для такого юноши, – возразил Глеб, – его там опустят, убить могут. И парень-то совсем не виноват: ехал с небольшой скоростью, алкоголь-наркоту не употреблял, правил не нарушал, полицию сам вызвал, не удрал с места происшествия. Темень стояла, вот он тело на дороге и не заметил. А то, что сын инфантильным вырос, не его, а ваша вина. Не стоило мальчика в бабские руки отдавать!

    Олигарх насупился, потом сказал:

    – Ваще-то со мной не спорят.

    – Это плохо, – не замедлил с ответом Филов. – Начнет корона на уши сползать, вовремя не узнаете.

    – Во! Ты-то мне и нужен! – обрадовался богач. – Я надумал отправить своего обалдуя в Марджебу. Это остров в океане, я у них пальмовое масло закупаю, офис там держу. Решил сына начальником местного отделения сделать. Но ему нужен соглядатай. Оформлю тебя начальником охраны, жить будешь в хорошем доме. Жена есть?

    Глеб кивнул.

    – Возьмешь бабу – и в самолет, – скомандовал олигарх, не сомневавшийся, что полицейский согласится. – Ну, я пошел. С тобой соединятся.

    Прошла неделя, Филов забыл о беседе с денежным мешком, и тут его вызвало начальство. Едва он переступил порог, как шеф прошипел:

    – Решил на теплом океане порыбачить? Заявление об увольнении писать собрался? Ты балласт моего отделения! За всю жизнь никакой раскрываемости, занимаешься ерундой, за которую нормальным ребятам браться неохота. Подфартило дураку! Знать бы, чей сынок на жмурика наскочил, я бы сам рукава засучил. Короче, великий детектив, никуда тебя не отпущу, пока с текучкой не разберешься. Твой благодетель с генералом говорил, просил, чтобы с Глеба Филова не позже чем через два месяца погоны сняли. Вот и паши конем. Не успеешь все закончить? Сам виноват, никуда не поедешь! Олигарх другую няньку своему дебилу найдет. Ишь, намылился на острове кайфовать…

    – Неприятный человек, – пробормотал я, – завистливый.

    Макс вытер салфеткой вспотевший лоб.

    – Ага. Сунул босс Глебу кучу папок, и тот понял: одному ему не справиться. В отделе постоянная текучка кадров, он единственный там много лет борону тянет.

    – Таких сотрудников надо поощрять! – возмутился я.

    – Прежний шеф к Филову хорошо относился, да он на пенсию ушел, а новый тут же на старейшего сотрудника нож наточил, – пояснил Воронов. – Глеб сам виноват. Понимаешь, нынешний полководец к полицейской работе раньше отношения не имел, сидел в какой-то фирме, фиг знает чем занимался, но удачно женился на дочери одного крупного чиновника в нашем ведомстве, и тесть решил зятю карьеру строить. И что? Свежеиспеченный начальничек, едва в кабинете воцарился, сразу глупостей наделал. Подчиненные между собой гудели, а на совещаниях молчали, надеялись, что болвана скоро повысят, – ну не оставит же добрый «папочка» «сыночка» на земле, отделение для него – просто старт. В общем, люди по углам шептались, а Филов на собрании встал и при всех речь двинул, суть ее вкратце такова: если не умеешь работать, не знаешь элементарных вещей, спроси у народа, тебя научат.

    – Опрометчиво, – вздохнул я.

    – Глеб не дипломат, – продолжал Макс. – Шеф, конечно, на него злобу затаил, надавал ему «дохлых» дел и потребовал раскрытия. Орал: «Из-за таких, как вы, в стране криминальные личности бал правят. У меня сотрудников не хватает, никуда тебя не отпущу». Филову служба на острове жизненно необходима, ему же с его ранением именно такой климат рекомендовали, а начальничек, с ручкой чайничек, подгадить ему решил. Не подпишет его заявление об увольнении, богатый папаша другого поводыря своему Митрофанушке найдет, и тогда босс Филова турнет, да еще с плохой характеристикой, напишет, что он с работой не справлялся.

    – Твой друг может уйти по болезни, – подсказал я. – У него ведь пуля в шее!

    Макс вскинул брови.

    – Ваня, все, кто знал ту давнюю историю, давно на земле не пашут, кое-кого уж и в живых нет. Новый шеф всего четыре месяца как пришел, состоянием здоровья подчиненных не интересовался. А врачи считают Глеба в принципе годным к службе. Но если до завистливого босса весть о ранении дойдет, он живо эту инфу олигарху сольет.

    – Понял, – кивнул я, – есть риск, что богач может не нанять мужика с проблемой. Возможно, олигарх и не обратит внимания на старое ранение, но лучше не светиться, то есть по болезни не уходить.

    – Сам понимаешь, я обязан Глебу помочь, – не утихал Макс. – Пришла пора долг оплатить, вот я и впрягся вместе с Филовым в работу. Начальничек ему три «висяка» подсуропил, с двумя мы лихо разобрались, за пять дней оба раскрутили. Там вообще ничего сложного не было, просто в отделении настоящих профи не осталось. Новый шеф тех, кто умнее его, выпер и набрал разного рода кретинов, чтобы на их фоне светочем разума выглядеть. Теперь у Филова одно дело Вилкиной осталось, но меня отправляют в командировку, а у Глеба, как и у тебя, сомнения возникли, не верит он в суицид. Чуйка, говорит, сработала. Глеб честный, аккуратный исполнитель, совсем не генератор идей, но идеальная вторая лошадь в паре, будет тянуть телегу днем и ночью. Но ему обязательно надо с кем-то в упряжке скакать.

    – Однако чуйка у него есть, – отметил я.

    Макс вздохнул.

    – Иногда просыпается, правда, очень редко. Уж помоги ему, а? Мне утром улетать, один Филов не справится. У тебя же пока нового клиента нет.

    Мне совершенно не хотелось выполнять просьбу Макса, но дружба обязывает.

    – Глеб прекрасно выполнит черновую работу, – продолжал агитировать меня Воронов. – У него приятель в техподдержке работает, любую инфу из компьютера выловит. Твоя задача – идеи. Ваня, ты у нас гений! Вот я не обратил внимания на шмотки, не подумал про книги в чемодане, а ты сразу стойку сделал. Пожалуйста, очень прошу…

    Макс замолчал. Потом то ли кашлянул, то ли всхлипнул и – упал головой на стол.

    В первую секунду я растерялся, потом бросился к нему:

    – Тебе плохо?

    Макс не шевелился.

    Я схватил телефон и набрал номер «Скорой».

    – Слушаю, – через секунду отозвался диспетчер-мужчина.

    – Моему другу плохо, он потерял сознание! – закричал я. – Пришлите врача побыстрее, запишите адрес…

    – Откройте подъезд, если он заперт, бригада выехала, – ответил парень.

    Я кинулся вниз, распахнул парадное, услышал надсадный вой сирены и увидел желтый автобус с надписью «Реанимация». Несмотря на тревогу, в душе возникло удивление: ну и ну, не успел я повесить трубку, а медики уже тут!

    Из мини-вэна быстро выбрались четверо молодых мужчин в куртках с надписью «Скорая помощь», двое начали споро вытаскивать носилки. Похоже, на моем лице отлично читались все обуревавшие меня эмоции, потому что один из прибывших пояснил:

    – Повезло вам. Из соседнего дома ехали, там ложный вызов был. Не переживайте, у нас есть все необходимые лекарства и лучшая аппаратура. Где больной?

    Я опомнился и побежал к лифту.

    Глава 6

    – Острое нарушение мозгового кровообращения, – сказал доктор, выглядывая в холл, где я маялся от неизвестности.

    Мне захотелось перекреститься.

    – Какой прогноз?

    – Увозим господина Воронова в больницу, – ответил медик, – в военный госпиталь имени Боренко, там лучшее отделение по инсультам.

    – Можно мне с вами? – засуетился я.

    – Нет, – отрезал эскулап, – вы только помешаете. В больнице ваше присутствие ни к чему, в отделение интенсивной терапии посторонних не пустят. Звоните в справочную, там вас проинформируют о состоянии больного.

    Из комнаты выдвинулись двое парней с носилками. Макс лежал с закрытыми глазами, изо рта у него торчала трубка, к которой присоединялся надутый мешок. Рядом с головой моего друга шагал еще один медработник, правой рукой ритмично сжимая тот самый мешок, а в левой держа капельницу с прозрачным раствором.

    Меня стало потряхивать. Один раз я уже видел подобную сцену – тогда из этой квартиры уносили Элеонору, и диагноз у моей хозяйки был такой же. Но немолодая женщина, услышав, что врач пророчит ей скорую смерть, открыла глаза и сложила из трех пальцев известную комбинацию. Доктор поразился, а я же сразу успокоился, вспомнив, что Нора никогда не сдается. И ведь действительно хозяйка поборола инсульт, полностью восстановилась, вернулась к работе и прожила еще не один год. Элеонора была боец. Она никогда не пасовала перед испытаниями, плевала на все законы, могла дать болезни в ухо. Но справится ли с напастью Воронов?

    Я вцепился в носилки и зашептал:

    – Макс, не волнуйся, я сделаю все, о чем ты просил. Выздоравливай! Завтра приду тебя навестить, принесу твои любимые бананы.

    – Отойдите, – скомандовал один из медиков, – не мешайте.

    Я отскочил к стене. Процессия вышла на лестницу и направилась вниз, я кинулся следом.

    Носилки ловко впихнули в чрево микроавтобуса. Мне, неотрывно наблюдавшему за происходившим, стало видно, сколько разной аппаратуры находится внутри машины. Из груди вырвался вздох облегчения: если Воронову станет хуже, у этих врачей под руками есть все необходимое. Доктор и двое молодых мужчин устроились около больного, четвертый пошел к кабине. Открыв пассажирскую дверь, он неожиданно обратился ко мне:

    – Не надо завтра посещать больного – только потратите время на дорогу и поцелуете закрытую дверь отделения реанимации. И бананы Воронову долго не понадобятся. Просто звоните.

    Мини-вэн завыл сиреной, замигал маячками и исчез из вида. Я прилип к асфальту, меня словно придавило бетонной плитой.

    Сколько времени я провел в отупении? Не спрашивайте, не знаю. Из состояния ступора меня вывел телефонный звонок.

    – Добрый день, – прохрипел незнакомый баритон, – позовите Подушкина.

    – Слушаю, – сдавленным голосом произнес я.

    – Ваш телефон мне дал Максим Воронов, – завел незнакомец.

    Бетонная плита испарилась.

    – Вы Глеб Филов?

    – Так точно.

    – Нам нужно поговорить.

    – Куда и когда подъехать? – деловито осведомился собеседник.

    – Можем пообщаться в моем офисе, он в центре. Или в любом удобном для вас месте, – предложил я. И тут же услышал:

    – Через час прикачу, говорите адрес.

    Завершив беседу, я собрался, раз уж нахожусь на улице, сходить в супермаркет за сахаром, чаем и еще кое-какими мелочами, медленным шагом двинулся в нужную сторону, но тут в кармане опять запищала трубка. На сей раз меня разыскивала Николетта. Обычно я всегда отвечаю на ее вызовы: если не откликнуться, маменька примется названивать, так что лучше отозваться сразу. Это как визит к дантисту – чем раньше пришел, тем быстрее забудешь про больной зуб. Но сейчас мне категорически не хотелось беседовать с ней, перед глазами стояли носилки с безвольно лежащим на них Максом. Я запихнул мобильник в карман и вдруг услышал резкий, напоминающий скрежет ножа по стеклу женский голос:

    – Вава! Немедленно отзовись!

    Я вздрогнул, достал продолжавшую пищать трубку и уставился на нее.

    – Вава! Что за глупость ты затеял? – злилась маменька.

    Я потряс головой. Как это возможно – я никак не реагирую на вызов, на экране мигает слово «Николетта», а она со мной беседует?

    – Хватит идиотничать! Задери голову!

    Я подчинился и увидел маменьку, она стояла на крыше дома на террасе, выход на которую был из моей квартиры.

    – Вава, немедленно сюда! – прозвучал новый приказ.

    Я нажал на экран по-прежнему пищащей трубки.

    – Прости, я очень тороплюсь.

    – Отказываешься спасти умирающего человека?

    Я опять посмотрел на самый верх дома. Николетта не выглядела больной, а слова про свое спасение она произносит всякий раз, когда вы пытаетесь поступить по-своему, а не так, как ей хочется.

    Слева послышался вой сирены, к подъезду подкатила «Скорая», обычный микроавтобус белого цвета. Из кабины, тяжело вздыхая, выползла полная женщина лет пятидесяти и стала надсадно кашлять. Следом за ней из колымаги вывалилась другая тетушка с чемоданчиком в руке.

    – Эй, эй! – заорала с верхотуры матушка. – Сюда, скорее! Все уже умерли, пока вы сутки на вызов торопились!

    Толстуха перевела дух и поманила рукой медсестру.

    – Пошли, Машуня. Повезло нам опять, очередная скандальная крыса.

    – Наплюйте, Елизавета Михайловна, – попыталась утешить ее Мария, – делайте свое дело спокойненько, я возьму придурочную на себя, умею с ними общаться.

    Медички медленно потащились в подъезд. Я пошел за ними, испытывая легкое волнение. Сейчас поясню, почему именно волнение и к тому же легкое, а не серьезную тревогу за жизнь матушки.

    Если кто-то категорически не подчиняется Николетте, не собирается выполнять ее приказ, маменька обычно падает на диван и громко заявляет:

    – Инфаркт. Я умираю.

    Мне было лет пять, когда я впервые стал свидетелем такой сцены и перепугался до заикания. Прикатившие доктора, накапав матери валерьянки, занялись мной, сделали несколько уколов. На следующий день отец принес замечательную пожарную машину и сказал мне:

    – Ваняша! Твоя мамочка – актриса, она играет в театре, у нее очень тонкие нервы. Любую неприятность или физическую боль Николетта переживает в тысячу раз сильнее, чем обычные люди. Ты, дружок, больше не рыдай, мамочка совершенно здорова и проживет долго-долго.

    С тех пор я перестал впадать в панику, увидев на пороге людей в белых халатах.

    Николетта проделывает трюк со звонком диспетчеру «Скорой» исключительно в качестве последнего аргумента в разговоре с кем-то, ей, как всякой артистичной натуре, необходим зритель. Но сейчас-то она в квартире одна, поэтому я все-таки заволновался. Вдруг матушке на самом деле нехорошо? Возраст-то у нее далеко не юный…

    – Явились! – зашумела Николетта, распахивая дверь. – Месяц ехали! Безобразие!!!

    – Уж простите нас, – запела Маша, – вызовов много, пробки адские, как ни стараемся, быстрее не получается.

    – И мерзавцев на шоссе тьма, – мрачно добавила Елизавета Михайловна, – едут в левом ряду, машину со спецсигналом не пропускают. Ну ничего, когда-нибудь сами в ней окажутся и поймут, каково это – с инсультом еле-еле в реанимацию тащиться. Бог справедлив, каждому воздается по делам его.

    – Хватит болтать! – незамедлительно разозлилась маменька. – Он в комнате.

    – Кто? – изумился я.

    – Борис, – фыркнула Николетта.

    Я, совершенно забывший про незнакомого мужчину, поспешил в гостиную и оторопел. За то время, что мы с Максом беседовали, помещение разительно изменилось. Теперь оно напоминало будуар – повсюду пуфики, мягкие кресла, журнальные столики, ковры, на стене большая лазерная панель, на двух окнах розовые бархатные занавески, а третье пока «голое». На полу возле батареи сидел Борис, его правая нога была вывернута странным образом.

    – Что случилось? – устало спросила Елизавета Михайловна, появляясь за моей спиной.

    – Вешал гардины и упал с лестницы, – ответила Николетта. – Полное безобразие!

    – Простите, я виноват, – прошелестел Борис.

    Доктор бегло осмотрела его и живо поставила диагноз:

    – Перелом. Надо в больницу.

    – Как? – подпрыгнула маменька. – Зачем?

    – Ваш муж ножку травмировал, – зачирикала Маша, – нужно рентгенчик сделать, гипсик наложить. Не переживайте, отвезем его в хорошую клинику. Полис есть? Сделайте одолженьице, принесите страховку. Не торопитесь, мы подождем, опасности для жизни вашего любимого нет. Правда, Елизавета Михайловна?

    Врач сделала быстрое движение головой, села в кресло, вынула какие-то бумаги, открыла рот, но не успела ничего произнести – ее перебила Николетта, взвизгнув:

    – Он мне не муж! Разве не видно, что такая женщина, как я, никогда не свяжет свою судьбу с таким, как он? Борис – батлер.

    – Поняла, – бормотнула доктор, – имя Борис, фамилия Батлер, подскажите отчество, год рождения, адрес по прописке…

    – Мое имя – Борис Иванович Кузнецов, – простонал дядька.

    Врач усомнилась.

    – Уверены? Только что я услышала Батлер.

    – Это не фамилия, а моя профессия, – объяснил Борис.

    – Впервые слышу, – удивилась Мария. – Это кто такой?

    – Батлер – это батлер, – гениально ответил пострадавший.

    – Он выполняет все мои приказы, – заявила Николетта. – Откуда вы приехали, если никогда про батлеров не слышали?

    Я решил дать свое объяснение:

    – Батлер един во многих лицах. Этот человек – камердинер, помощник, управляющий, который следит за остальной прислугой, всегда находится рядом с хозяином, умеет предугадывать его желания. Батлеру не надо каждый день напоминать, что нужно поставить в вазы цветы, причем он помнит, что у членов семьи аллергия, например, на лилии. Батлер может добыть билеты на любой рейс за час до вылета самолета, купить вам платье, которого нет ни в одном магазине, всегда постелет в машине плед, чтобы хозяйка не замерзла, без напоминания откроет форточку, если вы любите свежий воздух, и, наоборот, законопатит все щели, если вы предпочитаете духоту. Батлер прекрасно готовит, умеет оказывать первую помощь, делать уколы, профессионально водит машину, говорит минимум на двух иностранных языках, часто имеет диплом психолога. Батлер всегда рядом, но вы его никогда не замечаете, он тень, которая держит язык за зубами. Батлер любит хозяев и готов ради них прыгнуть в огонь.

    Глава 7

    – Представляю, сколько ему платят, – вздохнула Маша.

    Из коридора послышался лай, в комнату внеслась собачка. Елизавета Михайловна взвизгнула:

    – Уберите животное!

    – Брутик, иди к маме, – засюсюкала Николетта.

    Псина даже ухом не повела.

    – Людовик… э… Моцарт… фон… – я попытался вспомнить имя барбоса, – Калигула… Сартр…

    – Людвиг Ван Иоганн Вольфганг Цезарь Брут Ницше, – позвал Борис.

    Пес прыгнул к нему на руки.

    – Вот видите? Без него даже собачье имя не вспомнить! – топнула ногой маменька. – Лечите перелом дома.

    – Невозможно, – отрезала доктор.

    – Милейшая, я заплачу сколько хотите, – снисходительно заметила Николетта.

    – У меня глаз не рентген, – огрызнулась врач. – И даже если всю конечность пострадавшего стодолларовыми купюрами заклеите, она не зарастет, нужен гипс, а его накладывают только в медучреждении.

    – Я видела в кино, как к ноге дощечки приматывают, – задумчиво протянула маменька. – Вава, найди живенько ящик из-под апельсинов, и проблема будет решена.

    – Такого даже я ни разу не слышала, – вышла из себя Елизавета Михайловна. – Женщина, вы в своем уме? Вставайте, Борис Иванович, идемте в машину!

    Я посмотрел на врачиху, только что упрекавшую Николетту. «Вставайте»? «Идемте в машину»? Однако отличное предложение человеку со сломанной ногой.

    – Мне плохо! – завопила маменька, хватаясь за шею. – Отек начинается! Астма!

    Я опустил глаза. Астма? У госпожи Адилье новый диагноз? Обычно у нее инфаркт.

    – Звоните в «Скорую», – буркнула врач.

    – Но вы уже тут! – разозлилась Николетта.

    – Мы приехали по другому вызову, – не сдалась Елизавета Михайловна.

    – Борис, разберись! – разъярилась маменька. – Хватит сидеть на полу и ничего не делать!

    – Идите в машину, – повторила батлеру свой приказ доктор.

    Я кашлянул.

    – Елизавета Михайловна, Борис Иванович не может самостоятельно передвигаться. Думаю, надо позвать помощников.

    – Кого? – хихикнула Маша.

    – Крепких парней с носилками, – пояснил я.

    Медсестра засмеялась.

    – Чудесненькая мысль. Только где их взять?

    – В вашем микроавтобусе, – подсказал я. – Час назад за моим приятелем, у которого случился инсульт, примчалась неотложка, и в ней, кроме доктора с медбратом, была еще пара санитаров.

    Елизавета Михайловна скривилась.

    – Мы муниципальная помощь, а не коммерческая, вызов бесплатный. Ваш друг наверняка прикреплен за бешеные деньги к распальцованной клинике, оттуда и вертолет пригонят, не чихнут.

    – Обычно мы просим помочь с носилками соседей, – вмешалась Маша, – нам с доктором человека не унести. Вот сегодня утром женщину с инфарктом забирали – вес за сто кило, живет в пятиэтажке, лифта нет. Хорошо, два добрых мужика в подъезде обнаружились, посадили больную на стул и на руках стащили. А кабы сострадательных людей не нашли? Повезет, если шофер согласится, но наш такой упырь! Даже за деньги зад от сиденья не оторвет.

    – Нет, нет, – заспорил я, – сам звонил на пульт ноль три диспетчеру. Машина примчалась через минуту, в ней сидели четверо мужчин, они надели бахилы, осмотрели больного и увезли его.

    – Не рассказывайте нам сказки, – фыркнула Елизавета. – Борис Иванович, можете доскакать до лифта?

    – Я напишу на вас жалобу, – пригрозила маменька.

    – Да хоть десять, – не испугалась врач. – И чего получится? Ну, уйду я, а потом вас реально прихватит, и помощь не поспеет вовремя, потому что работать некому будет.

    – Госпожа Адилье, мне наложат гипс, и я вернусь так быстро, как смогу, – пообещал батлер.

    На лице Маши возникла злорадная улыбка.

    – Не факт. Может, груз привесят, тогда вас в палате оставят.

    Маменька подбоченилась.

    – Борис! Изволь через два часа приступить к службе. Пусть тебе сделают гирю на цепочке, ее можно повесить на плечо и ходить. Понятно?

    Елизавета Михайловна закатила глаза и покинула комнату. Мы с Машей помогли Борису встать, он оперся на нас и на одной ноге поскакал к лифту.

    – Вава, немедленно возвращайся! – приказала маменька.

    – Это ваша мать? – спросила у меня Мария, когда мы спустились во двор.

    Я кивнул.

    – Представляю, как она невестку жучит, – вздохнула медсестра, влезая в салон мини-вэна.

    Я посмотрел вслед уезжающей «Скорой» и только сейчас сообразил, как повезло Максу, что в соседнем дворе стояла машина реанимации с полным комплектом оборудования и с набором специалистов. Воронов мог умереть, пока обычная карета с красным крестом пробиралась бы по проулкам. Елизавета Михайловна с Машей производят приятное впечатление, но, уж простите, они не похожи на тех, кто способен прямо на месте помочь человеку с инсультом, да и нет у них ничего необходимого. Отлично помню, что внутри желтого мини-вэна, куда впихнули носилки с моим другом, я заметил множество разных приборов. А в автомобиле, куда сейчас с трудом влез Борис, зияла пустота.

    – Вава! – закричала сверху маменька. – Жду тебя целый день!

    С некоторыми людьми бесполезно спорить, дешевле сделать, что они хотят, без лишних разговоров и хоть на время забыть о них.

    * * *

    – Вава! Нам надо серьезно поговорить, – заявила маменька, едва я переступил порог гостиной. – Сядь и слушай!

    Я опустился в кресло.

    Милые дамы, никогда не говорите мужчине свою излюбленную фразу: «Нам надо серьезно поговорить». У любого представителя сильного пола при этом сразу начинается паника и возникает вопрос: «Сколько денег ей нужно?» Если вы тянете с началом разговора, загадочно улыбаетесь, вздыхаете, у бедного парня возникают дальнейшие предположения. «Небось разбила мою машину…» Или: «К нам едет теща». И даже похуже: «Черт, она беременна!» А когда здорово обеспокоенный партнер слышит от красавицы: «Котик, я в панике! Ты не ответил ни на одну из моих эсэмэсок! Завел другую?» – он испытывает острое желание выругаться.

    Разрешите дать вам несколько добрых советов. Желая затеять важное, на ваш взгляд, обсуждение, начните его с фразы: «Милый, мне необходим твой совет». Вот советы мужики раздают с большой охотой. Любой из нас знает, как улучшить политическую обстановку в мире, какой тренер должен наконец-то сделать чемпионом российскую сборную по футболу, как справиться со взяточниками-гаишниками и еще многое-многое другое. Поэтому мужчина снисходительно выслушает глупенькую блондинку в мини-юбке, лепечущую: «Ну как мне теперь себя вести, котик? Ты влюбился в другую, я это поняла, когда ты за весь день ни разу мне не позвонил», – и спокойно скажет:

    – Да ладно! Занят я был, не дуйся, зая. Пошли в кино, я тебе подарочек куплю.

    И все, скандала не будет. На вас не заорут, вы не обидитесь… А все потому, что начали беседу правильно.

    Еще, пожалуйста, учтите: для нас главное – работа. Понимаю, обидно признать такое, но это так. Ну да, вы после страстного свидания во время обеденного перерыва не способны выполнять служебные обязанности, два часа обсуждаете с подружкой партнера, постоянно смотрите на телефон, ждете звонков с признаниями в любви. А что Ромео? Он давным-давно на совещании, весь в делах, забыл о любовнице, и его раздражают сыплющиеся на телефон сообщения: «Котик, люблю тебя»; «Милый, не могу забыть наши поцелуи»; «Зайка, почему не отвечаешь?»; «Вот ты какой! Получил свое и решил меня бросить?»; «Купила бритву, вскрываю себе вены». Думаете, парень, читая ваше послание, придет в восторг от того, какая вы нежная, эмоциональная, ранимая? Вовсе нет! В его голове появится простая, как кирпич, мысль: «На фига мне эта липучка – рубль штучка?» Никогда не ждите от кавалера пылких признаний, фразу «Люблю тебя» большинство мужиков пишет лишь потому, что понимает: он обязан это сделать, чтобы глупышка не закатывала истерик.

    И, умоляю вас, всегда излагайте свои просьбы конкретно. Хотите кольцо? Не подъезжайте на кривой козе, не шепчите: «Милый, скоро мой день рождения. Сплю и вижу такое… ну, знаешь… блестящее, желтое круглое… Ты же понял, о чем я, правда?» Нет, конечно, ваш любовник ничего не понял. Но напрягся и купил… кастрюлю из латуни. А что, она же блестящая, круглая, желтая. И как купить кольцо без женской руки? Думаете, он знает ваш размер? Да и вообще любой представитель мужского пола считает главным подарком для женщины себя, рассуждая примерно так: раз я обратил на тебя внимание, чего еще надо-то?

    – Вава! – ворвался в мои уши голос маменьки. – Ты меня не слушаешь?!

    Я вынырнул из своих мыслей.

    – Весь внимание.

    – Ну-ка, повтори, что я секунду назад сказала! – потребовала Николетта.

    Умение не обращать внимания на речи матушки, но при этом всегда запоминать последнюю изреченную ею фразу, отточено мной до филигранности с раннего детства. Поэтому я бодро отрапортовал:

    – Ты просила меня заехать за кое-какими покупками. Сделаю это после того, как завершится деловая встреча.

    – Ладно, – смилостивилась Николетта, – список вышлю на твой телефон. Что так смотришь? Считаешь меня не способной отправить сообщение? Смотри, ничего не перепутай!

    Глава 8

    – В принципе я понял план действий, – сказал Филов после того, как мы проговорили больше часа, – в общих чертах уяснил.

    Я натянуто улыбнулся. Человек, спасший жизнь Максу, производил хорошее впечатление. Похоже, он честен, прям в общении и работоспособен. Одна беда: Глеб не очень понятлив. Полагаю, именно по этой причине он навсегда задержался в районном отделении полиции. Ладно, сейчас озвучу краткое содержание нашего диалога, ведь повторение, как известно, мать учения. Я откашлялся.

    – Мы знаем, что у Ирины есть близкая подруга – Ольга Михайловна Светлова. Именно ей Вилкина оставила свою новую квартиру, которую получила в связи со сносом дома, где проживала.

    – Ага, – кивнул Глеб. – Но непонятно: зачем покойная настрочила завещание?

    – Чтобы Светлова стала владелицей жилья, – терпеливо объяснил я. – Где сейчас прописана Ольга?

    – В коммуналке на Рогожской улице, – уточнил Филов.

    – Ирина хотела улучшить жизнь подруги, – продолжал я, – вот и постаралась.

    – Так она ей свою фатерку незадолго до суицида подарила, – неожиданно сказал собеседник. – Я сегодня узнал, что Вилкина оформила на имя Светловой дарственную на свою новую однушку. Может, Ольга туда даже переехала.

    На секунду я ощутил себя полным идиотом. Иван Павлович, ты считал Филова тугодумом? А сам-то кто! Почему не попросил Глеба выяснить, кто сейчас проживает в новостройке?

    – Проверил на всякий случай, – гудел тем временем тот, – звякнул в фатерку, которую Ирине предоставили, но там никто не ответил. Тогда я отправил туда парнишку-помощника, чтоб на месте разобрался. Значитца так, башня построена полгода назад, жилье сдавалось с экономремонтом, большинство жильцов сейчас собственный затеяло. На площадке, где однушка Вилкиной расположена, пока никто не живет, соседи снизу-сверху ни ее, ни Светлову не знают. Надо с Ольгой Михайловной поговорить, у меня ее мобильный есть. Но я не мастак с бабами ля-ля разводить, не получается у них доверие вызвать.

    – Диктуйте номер, – попросил я.

    Подруга Ирины ответила не сразу, но наконец из трубки раздался женский голос:

    – Фирма «Бьюти Жаклин», мы хотим сделать вас прекрасными.

    Я подумал, что ошибся, и извинился:

    – Простите, не туда попал.

    – Нет-нет, вы обратились по правильному адресу. Вам повезло, сегодня действуют скидки на весь ассортимент, – зачастила незнакомка. – Мои дилеры готовы приехать куда пожелаете, по любому адресу в удобное вам время.

    – А если я ничего не куплю? – ввязался я в ненужный разговор.

    – В каждом бизнесе свои риски, – отреагировала собеседница. – В моей фирме огромный выбор и такие привлекательные цены, что вы непременно подберете косметику для своей любимой, для мамы, сестры или для себя – есть широкая мужская линия.

    – Спасибо, мне ничего не нужно, я набрал не тот номер, – отверг я любезное предложение и собрался отсоединиться.

    – Стойте! – закричала женщина. – Все-таки запишите мой контакт. Захотите приобрести подарок за умеренную цену – звоните. У меня уникальная косметика на основе экологически чистых трав Прованса. Прямо из Франции! И есть совсем недорогие варианты. На супругу вам, конечно, денег не жалко, а для коллег можно выбрать подарок подешевле. Преподнесете секретарше начальника набор всего за триста рубликов: фигурное мыло в виде собачки или кошечки, шапочку для душа, масло для мытья тела, скраб и крем. Она вас потом к шефу всегда без очереди пускать будет.

    – А что, маслом тоже моются? – изумился я.

    – Конечно! Это лучше, чем гелем, – заверила торговка. – Можем доставить заказ куда пожелаете.

    Подобная настойчивость, желание не упустить клиента, конечно, достойны похвалы, и я решил не обижать незнакомку резким отказом.

    – Интересная идея с набором. Говорите свой номер.

    – Меня зовут Ольга Светлова…

    – Вы-то мне и нужны! – обрадовался я. – Где вы живете? На Рогожской? Или уже перебрались в однушку, которую вам Ирина Вилкина подарила?

    – Откуда вы про квартиру знаете? – испугалась собеседница. – Мы с Иришкой никому о ней не рассказываем. Ой! Случилась беда?

    И, только услышав последний вопрос, я понял, что свалял дурака. Ну, Иван Павлович, экий ты несообразительный стал! Ольга, похоже, близкая подруга Вилкиной. Но раз в убогой комнате найден труп, значит, Светлова не знает о смерти Ирины – уж, наверное бы, приятельница подняла тревогу, если бы Вилкина пропала, поехала к ней домой и обнаружила тело намного раньше, чем это сделали строители. Выходит, умерла и правда не Вилкина? Девушка жива-здорова? Надо подробно расспросить Ольгу…

    – Вы давно беседовали с Ириной?

    – У нотариуса встречались, когда она мне жилье подарила, – вдруг всхлипнула Светлова. – Я возражала, но…

    Ольга зашмыгала носом.

    – Иринка уехала на родину. Сказала, что поживет там несколько месяцев и точно поправится.

    – Вилкина болела? – спросил я.

    – Да.

    – Чем?

    – Длинное слово… не запомнила его… Врач Иру напугал: «Капец вам, жить чуть-чуть осталось». В общем, все плохо, – Ольга заплакала. – Я очень за нее переживаю. У Иры мобильного нет, я жду, когда она вернется. Вы вообще кто?

    – Оля, давайте встретимся и поговорим, – предложил я, – по телефону всего не скажешь.

    – Ира в больнице? – спросила Светлова. – Вы из полиции? Вилкина приехала из Балуева назад в Москву и на вокзале потеряла сознание? Да?

    – Вы сейчас где? – задал я свой вопрос.

    – На Рогожской.

    – Я в кафе неподалеку, – соврал я.

    – В «Ромашке»? – оживилась собеседница. – Там вкусно, но дорого.

    – Надеюсь, не откажетесь перекусить за мой счет? – предложил я. – Заодно кое-что обсудим. Или вы заняты?

    – Нет, я совершенно свободна сегодня, – согласилась Ольга. – Через тридцать минут, о’кей?

    * * *

    Если девушка обещает вскоре появиться, то раньше чем через час ждать ее не стоит. Но Светлова примчалась почти вовремя, безошибочно вычислила меня среди остальных посетителей – я быстро добрался до места, – приблизилась к столику и спросила:

    – Это вы мне звонили?

    Я встал.

    – Да. Давайте познакомимся, Иван Павлович Подушкин.

    – Оля, – робко представилась девушка.

    Я решил приступить к делу без долгой прелюдии:

    – Ирина серьезно болела?

    – Да, – прошептала Светлова. – Примерно год назад все началось. В принципе у нее давно голова болела, но в детской поликлинике врачиха злющая была. Если воспитанник интерната жаловался на недомогание, она отвечала: «Справку для школы не дам. Иди учись, это твой единственный шанс со дна жизни выплыть». Но мы с Ирой и без докторши знали: надо сделать все, чтобы в Москву уехать. Понимаете…

    Ольга продолжала рассказывать, а я молча слушал. Всегда надо дать человеку выговориться, он увлечется и поведает то, что и не собирался сообщать.

    …Ира и Оля жили в детдоме в одной комнате. Светлова оказалась в приюте первой, попала туда в пять лет, после того как пьяная мать устроила в доме пожар. Слава богу, девочка догадалась выбежать на улицу, а вот алкоголичка осталась спать на диване. Иру привезли в интернат, когда она перешла в третий класс. Сначала Вилкина была агрессивной, кидалась на детей, хамила педагогам, не хотела подчиняться распорядку, отвратительно училась, но с течением времени стала спокойнее. Вот только ее успехи в школе оставляли желать лучшего.

    Оля плохо помнила свою маму, и все, связанное с ней, не вызывало у нее положительных эмоций. Иногда девочка просыпалась по ночам от кошмара: ей виделась пьяная мать, отвешивающая подзатыльники. Оля вскакивала с узкой койки и бежала в туалет. Наглотавшись из-под крана сырой воды и придя в себя, она испытывала счастье, поняв, что находится в детдоме, где ее не лупят, не морят голодом, не дают вместо одежды рваные обноски. Страшный кошмар про мать – это всего лишь сон.

    Олечке очень нравилось в интернате, у нее была своя кровать с двумя подушками и красивым покрывалом, на полу лежал коврик с изображением мишек, на полочке сидели плюшевые звери – игрушки на Новый год, Восьмое марта и день рождения детям дарили щедрые спонсоры. То есть это были не общие собачки-белочки-ежики из игрового зала, а ее личные зайки-лисички-обезьянки. Тот, кто рос на гособеспечении, очень хорошо поймет Олю, своя игрушка – особенная вещь. И платья с туфельками радовали Олечку, ведь они были новыми, красивыми. И еда ей нравилась, она с аппетитом ела кашу, суп, второе, приходила в восторг от булочек, получала яблоки-апельсины. А еще можно было в грустную минуту подойти к воспитательнице Марии Алексеевне Белкиной, очень доброй женщине, прижаться к ней, поплакать и получить поцелуй, подкрепленный карамелькой. Оля считала свою жизнь прекрасной, поэтому когда новенькая в первую ночь начала рыдать, стала ее утешать:

    – Перестань плакать. Здесь так здорово! Весело! У нас праздники! Смотри, что мне вчера спонсоры подарили: пакет ирисок, набор, чтобы самой бусы собирать. И Мария Алексеевна Белкина такая хорошая!

    Но Ира не разделяла восторгов Светловой.

    – Фу! Папа мне шоколадные конфеты всегда покупал. Я жила одна в комнате. Знаешь, какие у меня игрушки были?

    Вилкиной не нравилось в приюте категорически. Она отказывалась есть, не желала носить выданную одежду, обзывала ребят нищими уродами, а одному из спонсоров, протянувшему ей под Новый год кулек конфет, со злобной гримасой заявила:

    – Своей дочке тоже такую дрянь под елку кладете? Или ей вкусное-дорогое, а сиротам любое барахло сойдет?

    Но потом Ира изменилась, стала тихой и крепко подружилась с Олей.

    После детдома Вилкина и Светлова получили по квартире. Ира развила бешеную активность, решив как можно скорее перебраться в столицу, Оля же не хотела менять свою жизнь кардинально, собиралась пойти продавщицей в магазин в Игнатьеве, где теперь имела свои квадратные метры, выйти замуж, родить детей. Но активная Ирина перетащила аморфную Олю в столицу, выменяв себе и ей по углу в шумном городе. Конечно, в комнатенках, которые им достались, было тесно даже не очень крупной кошке, но зато это собственное жилье не где-нибудь, а в Москве! В конце концов Ольга встрепенулась и стала строить планы. Сейчас она мечтает поступить в творческий вуз, хочет стать художницей. Правда, несколько попыток попасть на студенческую скамью закончились неудачей, но она не унывает, уверена, что максимум через десять лет у нее будет все: деньги, богатый муж, загородный дом, иномарка, драгоценности, модная одежда-туфли-сумки. Светлова готовится к вступительным экзаменам, будет сдавать их в августе, а пока пристроилась в фирму, торгующую косметикой: берет на складе товар по оптовой цене, продает чуть дороже, а разница идет ей в карман.

    – Называюсь владелицей предприятия, – смущенно призналась девушка. – Врать, конечно, некрасиво, но людям нравится, когда их не простой менеджер обслуживает. У меня много клиентов, зарабатываю нормально, снимаю однушку, а свою комнату сдаю. Еще я делаю комиксы для детского журнала. Платят копейки, но для поступления в вуз требуется творческое портфолио. Короче, у меня-то все наладилось, а вот у Иры… Она решила стать манекенщицей. Пошла в какое-то агентство, там ей предложили обучение за большие деньги. Вилкина расстроилась, денег ведь не было, и тут вдруг на нее обратил внимание один из заказчиков. Мужчина пришел подыскивать модель для рекламы своего товара, увидел Иру…

    Оля скорчила гримасу.

    – На следующий день после знакомства она к нему переехала. Я попыталась ей глаза открыть, сказала: «Иринка, ты с ума сошла, парень месяцок тобой попользуется и выгонит, лучше учись на мастера по маникюру-педикюру, хорошая профессия». А она губы поджала: «Это ты учись зависть свою скрывать. Вон как побледнела, узнав про мою удачу». В общем, мы поругались. Она меня по-всякому обозвала и убежала, я обиделась. Мы перестали встречаться, даже с Новым годом и днем рождения не поздравляли друг дружку. А потом Ира вдруг звякнула, попросила о встрече, сказав: «Извини, я дурно себя повела. Мне мысль о замужестве с богатым парнем в голову ударила. Но получилось так, как ты говорила!»

    Светлова схватила со стола бумажную салфетку и скомкала ее.

    – Тот мужик с Иркой пожил некоторое время, а потом своему приятелю ее передал. Она после с разными перцами тусовалась, из кровати в кровать перепрыгивала и, в общем-то, неплохо существовала. А потом заболела и сразу всем не нужна стала. Деньги Ира не копила, профессии не имела, пыталась гамбургерами торговать, еще куда-то пробовала устроиться, но ничего у нее не получалось. В конце концов она совсем обнищала, вернулась в свою коммуналку, голодала. Да еще врач скорую смерть пообещал. Жуть! Единственная ее удача – дом, где Вилкина прописана, запланировали под снос, и ей выделили приличную однушку в новостройке. Ирке плохо было и морально, и физически. И передо мной стыдно, ведь когда ей хорошо жилось, когда мужики деньги давали, элитное жилье для нее снимали и все покупали, она обо мне не вспоминала, помощи не предлагала.

    Я, не перебивая, слушал Ольгу, а та тараторила без умолку.

    …Вилкина приехала к забытой ею подруге, рассказала все, в том числе и про свою болезнь, и огорошила Олю заявлением:

    – Хочу оформить тебе дарственную на квартиру, а то жилплощадь, когда я умру, отойдет государству.

    Оля пришла в ужас.

    – Не говори так! Ты поправишься!

    Ирина обняла подругу, с которой некогда жила в детдоме в одной комнате.

    – Давай поступим так. Сходим к нотариусу, я подпишу все бумаги, но ты получишь квартиру, если со мной случится плохое. Денег у меня сейчас совсем нет, я нищая, поэтому новое жилье буду сдавать, сама останусь жить в бараке, пока его не снесут. Потом посмотрим, что делать. Ты только пообещай, что за квартиру будешь за мной ухаживать, когда я слягу. А если умру, похоронишь по-человечески. Так что небесплатно тебе новое жилье достанется. Это для моего спокойствия. Пожалуйста, не возражай, мне нельзя нервничать. Я завтра уеду в Балуево, ты не волнуйся, если на некоторое время пропаду из вида.

    – Зачем тебе туда? – поразилась Оля.

    – Хочу посмотреть на места, где была беспредельно счастлива, – пояснила Ира. – Врач посоветовал: «Вам нужны положительные эмоции, они продляют жизнь». Как вернусь, сразу тебе позвоню.

    Глава 9

    – Ирина не думала о суициде? – спросил я.

    Ольга заерзала на стуле.

    – Ну… пару раз сказала, что лучше самой на тот свет уйти, чем от боли мучиться.

    Я подлил ей в чашку чаю.

    – Но ведь Ира была верующей, а самоубийство – большой грех.

    – Из чего вы сделали вывод про религиозность Вилкиной? – удивилась Оля. – Нет, она не ходила в церковь.

    – Среди ее вещей нашли несколько книг божественного содержания, – пояснил я. – И еще золотой крестик на цепочке, который…

    Я быстро проглотил окончание фразы: «висел на шее трупа» и соврал:

    – Лежал на тумбочке.

    Девушка потянулась к пирожному.

    – А‑а‑а… Иришка в последнее время подрядилась религиозную литературу раздавать. Не знаю как, но она эту работу нашла в каком-то центре, не в храме. Им там нужны молодые люди, распространяющие издания. Вилкина ходила по институтам, школам, вручала девчонкам и парням брошюрки, а вместе с ними приглашение на дискотеку.

    – На танцы? – удивился я.

    Оля поморщилась.

    – Думаю, там какая-то секта, куда заманивают новых членов. А как ребят зазвать? Вот и устраивают бесплатные вечеринки. Кто-то разок придет и больше не появится, а другому понравится, станет постоянным посетителем, не заметит, как в секту вступит, все деньги в их кассу попрет.

    Светлова обхватила чашку ладонями, сказав:

    – Что-то холодно стало… А почему вы Ирой интересуетесь? Что с ней случилось? Зачем в ее комнате рылись?

    Я ожидал, что Ольга задаст эти вопросы сразу, подойдя к столику в кафе, и заранее заготовил ответ.

    – В доме под снос обнаружили мертвого человека.

    Собеседница зажала рот рукой.

    – Ой!

    – К сожалению, пока личность самоубийцы не установлена, – осторожно сказал я.

    – Почему? – удивилась Светлова. – В телесериалах показывают, что это просто сделать – пальцы краской мажут…

    Рассказывать ей о том, в каком состоянии находятся останки, категорически нельзя.

    – Верно, – согласился я, – но папиллярные узоры надо сравнить с Ириными, а у нее никогда не брали отпечатки.

    Ольга опустила глаза.

    – Значит, нельзя понять, кто мертвец… Мне же надо вам всю правду рассказать?

    – Желательно, – кивнул я.

    И услышал неожиданное:

    – Ирина мне квартиру отдала из-за сектантов, которые сначала ее в свою паутину заманили. Они же там все ласковые, душевные. В общем, слушайте дальше…

    Вилкина стала книги раздавать, и пару недель ей за это платили. А потом спросили:

    – Почему ты такая бледная? Пойди выпей в нашем буфете чайку, съешь бутербродов с сыром. Денег за еду не надо платить.

    Ира приняла приглашение. К ней за столик подсела тетка лет пятидесяти, завела разговор, и девушка сама не поняла, как все-все ей растрепала – про свою болезнь, про новую квартиру. И Вилкину взяли в оборот. Сначала любовью окутали, кормили-поили бесплатно, затем стали какие-то микстуры давать, пугать принялись:

    – Если умрешь, кто тебя похоронит по-человечески? Кто поминки устроит? Отпиши нам свою новую жилплощадь, мы ее потом продадим, деньги на памятник тебе истратим, молиться будем за твою душу.

    Вот тут до Ирины дошло, что к чему. Она перестала ходить в секту, но ласковые люди от нее не отставали. Тогда Вилкина подарила однушку Светловой, а сектантам заявила:

    – Все, нет квартирки.

    И уехала в Балуево, подальше от уродов, ну и заодно на родные места поглядеть…

    – Вот как все было, – закончила повествование Ольга.

    – Помните название той организации? – спросил я.

    – Нет, она его не упоминала, – вздохнула собеседница.

    – А где их офис?

    – Понятия не имею.

    – Имя кого-нибудь из руководителей секты знаете?

    Светлова схватила очередную бумажную салфетку и приложила ее к глазам.

    – К сожалению, нет. Ирка ничего-ничего мне о секте не сообщила, кроме того, что порвала с ней и хочет временно в Балуеве заховаться. Мол, боится, что главари ее найдут и отомстят, что однушку не получили. Думаю, в доме другая девушка умерла. И крестик точно не Иркин. Вы на него внимания не обращайте, лучше выбросьте побыстрее – плохая примета чужой крест трогать. Да-да, прямо сегодня вышвырните! Иришка в бога не верила. Как же тяжело жить, когда рядом родного человека нет… Ой, плохо, что мы с ней одни-одинешеньки на свете…

    – У Вилкиной есть брат, – напомнил я. И поправился: – Вернее, он не совсем брат, но Ира его таковым считала.

    Светлова кивнула.

    – Слышала про него, но они ведь не общались.

    Я колебался пару мгновений и сказал правду:

    – Ирина приезжала ко мне с просьбой найти Константина Ерофеевича Вилкина, внука своего отца от первого брака.

    Оля разинула рот.

    – Даже так? А мне ничего про это не сказала. О брате она в детстве всего один раз упомянула, когда только в интернат попала, сообщила, что ее родители погибли, а Костя учиться уехал. Я ей посоветовала: «Попроси Марию Алексеевну с твоим братом связаться. Он навещать тебя станет, может, к себе возьмет. Но Ира ответила: «Мы с ним не дружили, он старше, да и не брат мне, а внук папы от другой жены. Не хочу его никогда видеть и говорить о нем не желаю». Я поняла, что ей почему-то неприятно вспоминать Костю, и мы о его существовании забыли. Белкина о нем тоже помалкивала, хотя Мария Алексеевна всегда родню детдомовцев искала.

    Я отодвинул пустую чашку.

    – Константин на самом деле не очень-то хороший человек, я беседовал с ним. Он бизнесом занимается.

    Ольга, успевшая взять чашку, пролила чай.

    – Бизнесом? Константин богат?

    Я вспомнил новую иномарку, на которой Вилкин-Ухов приехал на встречу, его совсем не дешевые часы, модный костюм и промолчал. Но отчего-то подумал: во времена моего детства наличие у человека собственного автомобиля, золотого брегета и пиджачной пары из шерсти наивысшего качества свидетельствовало о полнейшем материальном благополучии субъекта. А если у него была ушанка из меха ондатры, сразу становилось ясно: сей индивидуум в придачу к толстому кошельку обладает высоким положением в обществе. Круче этого головного убора, покупаемого в особой секции ГУМа, куда не имели доступа простые смертные, были только «пирожки» из серого каракуля, которые отчего-то любило высшее руководство страны.

    Я, семилетний, наблюдая по телевизору за парадом седьмого ноября на Красной площади, спросил у матери:

    – Мамочка, почему правительство одинаково одето? И у них глупые шапки. В них же холодно – уши мерзнут.

    Николетта моментально отвесила мне оплеуху и заорала, повернув голову в сторону кабинета отца:

    – Вот оно, твое воспитание, Павел! Из-за Вавы нас в Сибирь сошлют, будешь свои книги тамошним медведям вслух читать. Иван! Советское правительство не может выглядеть глупо. Ты хочешь бегать писать во двор и там же каждый день мыться из лейки?

    Я был мальчиком с живым воображением, поэтому сразу представил, как выхожу из подъезда дома, расположенного в самом центре Москвы, на оживленную улицу, устраиваюсь около дерева, потом раздеваюсь, беру лейку… Ясное дело, я перепугался и прошептал:

    – Нет.

    – Вот еще раз сболтнешь чушь про самых лучших, справедливых, умных, красиво одетых вождей СССР – и лишишь семью теплого туалета, горячей воды и много чего другого! – пригрозила маменька.

    Я потом лет до тринадцати боялся, что к нам придет хмурый сантехник, отвинтит и унесет унитаз, выломает ванну… Одним словом, я тогда по одежде и машине человека мог составить мнение о его положении в обществе. А теперь такой субъект, вполне вероятно, беден, как заяц в поле, просто он набрал кредитов.

    – Обалдеть! – продолжала изумляться Оля. – У Ирки обеспеченный брат!

    – Назовите, пожалуйста, имя врача, который лечил Вилкину, – попросил я.

    – Не знаю его, – ответила Светлова.

    Я попытался хоть что-то выяснить:

    – Это мужчина или женщина?

    Ольга пожала плечами.

    Но покойная Элеонора научила меня не пасовать перед первой трудностью.

    – Какую поликлинику посещала Ира?

    – Московскую.

    Вот здорово! А я‑то думал, что Вилкина пару раз в месяц летала в Нью-Йорк.

    – Адрес учреждения подскажите.

    – Никогда его не слышала, – покачала головой моя собеседница. – Ирка ничего про лечение не говорила. Вообще. Я пыталась спросить, а она разозлилась: «Отстань, без тебя плохо». Вилкина такая, любит из всего тайну делать. Меня вечно расспрашивала, прямо в печень лезла, и о парнях, и о работе, а о себе – молчок. Про болячку сообщила, а о лечении нет. Жаловалась пару раз, что ей от таблеток плохо, и только.

    – Ира принимала лекарства? – уцепился я за крохотную ниточку.

    – Ну, конечно, – сказала Светлова. – Все, кого лечат, пилюли глотают, но я ни разу упаковку не видела.

    Я решил не предаваться унынию. Что за хворь подцепила Вилкина, Ольга сказать не может, где и кто лечил Ирину, тоже не знает. Очень странно, что в комнате умершей не нашлось никаких медикаментов, кроме пустых блистеров из-под средства от гипертонии. Но, может, этот факт работает на мою версию? На кровати лежала не Ирина. Вилкина жива, уехала в местечко Балуево, откуда родом, чтобы там получить инъекцию приятных воспоминаний и спрятаться от сектантов. Вот почему в убогой комнате отсутствуют летняя одежда и медикаменты. Последние Ира взяла с собой, а шмотки надела. Единственное, что мешает поверить в эту версию, – завещание на тумбочке. Зачем его составлять, если не собираешься умирать?

    Светлова словно услышала мои мысли.

    – Знаете, вот подумала я сейчас немного, и кажется мне, что Ира могла отравиться. Она боялась, что ей больно будет, если лечение не поможет и умирать придется. А завещание составила потому, что опасалась: вдруг квартира мне не достанется, потому что акт дарения неправильно составлен… Или… Ну, не знаю, что еще. Считаете, глупо такую бумагу писать, если все равно жилье уже отдала?

    – Немного странно, – ответил я. – Ведь подарок нельзя отнять.

    – Ира, вероятно, полагала иначе, – уперлась Ольга. – Я просто на две части раздираюсь. Могла Вилкина с собой покончить? Да. Могла уехать в Балуево? Тоже да. Вы все проверьте, скатайтесь в эту деревню. Туда недолго ехать, если на скором, одна ночь всего. Верила Ира в бога? Нет! Крестик не ее, но раз он на тумбочке лежал, значит, умерла не Вилкина. Хотя Ирке кто-то мог его подарить. Скажем, она с Марией Алексеевной встретилась, а та бывшей воспитаннице оберег дала… Ира умерла? Или нет? Голова кругом.

    Я решил не впадать в грех уныния и вынул кошелек.

    – Простите за долгую беседу. Вот моя визитка, если вспомните что-то интересное, позвоните. Вдруг Ирина с вами свяжется? Да, чуть не забыл! У Вилкиной был кавалер, который мог подарить ей нижнее белье стоимостью пару сотен евро?

    Ольга схватила пирожное и принялась с аппетитом его есть.

    – Никого у Ирки не было.

    Я почему-то ощутил волнение.

    – У вас случайно не найдется образца почерка Вилкиной? Может, сохранилась открытка на Новый год?

    – Зачем нам друг другу писать? – хмыкнула Оля, доедая «картошку». – Глупо это, легче сказать, чего хочешь.

    Я встал.

    – Еще раз спасибо.

    Светлова исподлобья глянула на меня.

    – Я сидела тут долго, а время дорого. Хотите сладкой ерундой отделаться? Из-за вас я заработка лишилась, не поехала к клиенту.

    Я не стал ловить девушку на лжи, не напомнил, как она, беседуя со мной по телефону, сообщила, что совершенно свободна сегодня, просто достал купюру и положил на стол.

    Глава 10

    – Не много ты узнал, – констатировал Глеб, услышав мой рассказ о беседе с Ольгой. – А у меня полна корзина грибов. Но, как водится, есть среди опят и поганка. Позвонил я господину Константину Ухову-Вилкину, представился, сообщил, что в комнате, из которой его сестре выехать следовало, нашли труп. Мужик спокойно так, без нервов, ответил: «Ирина не является моей сестрой, она дочь моего деда, Вениамина Михайловича Вилкина, от второго брака. Общей крови у нас четверть капли. Что вам от меня надо?» Я объяснил: «Анализ ДНК. Тогда точно определим, чье тело нашли в комнате». И этот урод отказал! Заявил: «Мне плевать, кто там тапки отбросил. А вы, если родственную связь установите, потребуете останки забрать. Их же хоронить надо, значит, деньги отстегивать. За каким дьяволом я должен на чужую бабу тратиться?» Ну тут я совсем рассвирепел: «У вас же с женой именно похоронный бизнес». Так этот хрен заорал: «Вас не касается, что у нас есть! Не смейте мне больше звонить. Анализ не сдам». Ну не мерзавец ли?

    – Неприятный человек, – согласился я. – А какая новость хорошая?

    Глеб присвистнул.

    – Пошуровали мы в базах и выудили всякое разное. В поселке Балуево действительно жила семья Вилкиных, Вениамин Михайлович и Резеда Ивановна…

    – Редкое, кстати, женское имя, – перебив, отметил я.

    – Да, – кивнул Филов. – Но не это самое интересное. Вилкины усыновили внука Константина, родители которого погибли в автоаварии…

    – Секундочку! – опять прервал я полицейского. – Ирина рассказывала мне и Ольге, что отец и мать брата умерли от травм, полученных при катании на горных лыжах.

    – Нет, – возразил Филов, – документы свидетельствуют о другом. Мой приятель-компьютерщик залез в архив органов опеки, там написало о ДТП. Мамаша с папашей напились, Ерофей сел за руль и – всем привет! Небось дед с бабкой не хотели рассказывать мальчику правду и придумали версию про горнолыжников. Родители, умершие по пьяни, – это некрасиво. Константина органы опеки отдали ближайшему родственнику без слов. Вроде ничего странного, так?

    – Пока да, – согласился я.

    – В Балуево Вилкины прибыли, когда их дочке Ирине исполнился год, Константину тогда было девять лет, – продолжил Глеб. – У Вениамина Михайловича копеечка водилась, он купил неподалеку от поселка заброшенный пионерлагерь, вернее, пару домиков, которые от него остались, и превратил их в мотель. Несколько лет все шло хорошо, а потом взрослые угорели. Балуевская милиция не усердствовала, разбирая происшествие, дело всем понятным казалось. А я удивился: не первый же раз Вилкины печку топили, почему вдруг вьюшку-то закрыли? И куда подевался Константин? Его ни в избе, ни во дворе не нашли. Девятилетнюю Иру допросили спустя две недели после беды, девочка лежала с нервным срывом в больнице.

    – И она что-то вспомнила? – не утерпел я.

    – Да, внесла некоторую ясность. Оказывается, за день до несчастья Костя уехал из дома. Юноша, окончивший на пятерки школу, мечтал получить высшее образование, планировал поступить в вуз. Но дед запрещал ему даже думать об отъезде в большой город, запугивал: «Ты там пропадешь, без денег и связей в Москве делать нечего. Золотая медаль попасть в институт не поможет, в столице на студенческой скамье сидят только дети богатых-знаменитых. Мы не голодаем, но содержать тебя вдали от Балуева не сможем. Что будет, если ты заболеешь или тебя злой человек обидит? Ты в провинции рос, не лезь в мегаполис, который и не таких, как ты, в пыль перемалывал. Живи спокойно дома. Найдем тебе невесту, родятся дети – вот оно, настоящее счастье». Но внук упорно твердил: «Хочу получить достойное образование».

    – А приемная мать принимала участие в решении судьбы Кости? – задал я очередной вопрос.

    – Да, Резеда Ивановна уговаривала паренька послушаться совета мужа, но Вилкин-младший закусил удила. И в конце концов Вениамин Михайлович сдался, сказал жене в присутствии Иры: «Ладно, пусть Костя поживет в Москве один. Хлебнет лиха и вернется». Иринку отъезд Кости совсем не расстроил. Она с ним не дружила, он постоянно ее обижал. Когда, например, она была совсем малышкой, Костя столкнул кроху в овраг с крапивой и смеялся, глядя, как она заливается слезами от боли. А еще швырял ей на волосы смолу, пачкал подушку золой. Когда Ира чуть подросла, Константин поутих, но все же регулярно отвешивал ей затрещины. За что? Просто так, от плохого настроения. В шестнадцать лет Костик неожиданно кардинально изменился, стал приветливым, даже ласковым, мог угостить Ирочку конфетой, предлагал ей помочь с уроками, в особенности с математикой, которая оставалась за гранью понимания школьницы. Но Ирина сторонилась подростка, ожидала от него подвоха, понимала: неожиданно вспыхнувшая любовь – неправда. Костя проявляет о ней заботу в присутствии старших, хочет казаться добреньким, на самом же деле на дух ее не переносит.

    Глеб замолчал, а я сказал:

    – Не сочтите за упрек, но пока ничего нового я не узнал.

    – Погоди, сейчас, – пообещал Филов. – Проверил я Вилкиных-старших, хотел выяснить, где они жили до приезда в Балуево, чем занимались. Узнал, что супруги были прописаны во Владивостоке, потом укатили в Омск, оттуда в Екатеринбург, затем в Подмосковье. После смерти сына перебрались в Казань…

    – Эк семью по стране-то носило, – удивился я.

    – Странно, да? – засмеялся Филов. – Господин Вилкин прямо летун. Меня это тоже удивило. Ну и выяснилось в конце концов вот что. До приезда в Балуево никакой семьи Вилкиных не существовало. Переезды – чистая туфта, зафиксированы лишь на бумаге. Если обычный человек что-то про Вениамина узнать захочет, он далеко по цепочке не пройдет, это нелегко. Но я‑то упорный, а потому обнаружил: не было никаких Вилкиных. На свет не рождались, нигде не учились, не работали. А сведения о прописке хитрые: во Владике они якобы проживали на служебной площади, но дом снесли через неделю после их отъезда, в Омске после того, как семья укатила, здание сгорело… Дальше продолжать не стану.

    – Не может быть, – пробормотал я, – наверное, вы ошиблись.

    Из трубки послышались шепот, шуршание, потом раздался другой голос:

    – Я лучше всех нахожу информацию, со мной мало кто сравнится на этом поле. Здрассти, я Михаил.

    – Иван Павлович Подушкин, – машинально представился я.

    – Знаю, – отрезал новый собеседник, – мне о вас Максим рассказывал.

    – Вы из техотдела? – догадался я. – Воронов обмолвился, что с Филовым работает талантливый компьютерщик.

    – Я гений, – без тени стеснения поправил меня Михаил, – никогда ничего не упускаю. Вениамин и Резеда из воздуха появились, никаких упоминаний о них до прописки во Владивостоке нет, их не существовало. Мальчик Константин Ерофеевич Вилкин и девочка Ирина Вениаминовна с той же фамилией на свет не рождались. Документы об усыновлении парня – липа, как и все остальное. А вот запись о кончине угоревших есть, как и дело, возбужденное по факту кончины Вениамина Михайловича и Резеды Ивановны. Причем вели его не местные милиционеры. Им занимался следователь ФСБ по тому региону, Леонид Сергеевич Печенькин. Теперь объясните, по какой причине элементарный бытовой случай – ну надышались муж с женой окиси углерода из-за закрытой вьюшки печки, – не они первые, не они последние, – потребовал участия такого человека? Печенькин лично разбирался в произошедшем, Петра Громова, участкового из Балуева, в сторону отодвинули. Есть предположения, почему это случилось? Нет? Значит, надо вам ехать в те края. Печенькин сейчас живет в Игнатьеве, в ФСБ более не служит, работает начальником охраны в коммерческом банке «Аэлита». Самолеты туда не летают, зато поезда ходят. Есть скорый «Москва – Крамарск». Из столицы отходит в двадцать три сорок восемь, в конечный пункт прибывает утром, в семь двенадцать. За полчаса до конечной станции состав тормозит на две минуты в Игнатьеве, главное – не проспать. Но если проспите, не беда, можно на автобусе назад проехать. В Игнатьеве три гостиницы. Одна большая, еще советских времен, называется…

    – «Центральная», – подсказал я.

    – Поражен вашей прозорливостью, – съязвил Михаил. – Два других отеля современные, но маленькие, они переполнены, а в большом полно свободных номеров. В поезде есть купе СВ, его можно взять целиком. Если сегодня уедете, завтра будете на месте, успеете переговорить с Печенькиным и вечером отбудете в Москву. Билет покупать?

    – Да, – решил я.

    – Уже приобрел. Подумал, что вы не откажетесь прокатиться, – засмеялся Михаил. – И в гостинице зарезервировал номер.

    – Поражен вашей заботливостью, – не удержался я от ответного язвительного замечания.

    – Один-один, – хмыкнул Михаил. – Пока ничья, поглядим, как будут развиваться события дальше. На всякий случай скидываю вам свои контакты. По первому вызывайте меня днем, по второму ночью, после одиннадцати.

    Я отсоединился, услышал тихое блямканье и увидел сообщение: два набора цифр с подписью «Михаил Сергеевич Фрумкин». Трубка опять издала короткий звук. На сей раз прилетела весточка от маменьки.

    Глава 11

    Занеся в телефонную книжку контакты компьютерных дел гения, я углубился в изучение послания от Николетты.

    «Вава! Необходимо срочно! 1. Ботинки розового цвета. Самый маленький размер. 2. Свитер в цветах. Обязательно бело-красный. 3. Зонтик кружевной. 4. Расческа деревянная. 5. Паштет из печени слонов. 6. Витамины для улучшения роста волос, ногтей и всего остального сразу. 7. Шампунь для ослов».

    Список меня потряс. Я перечитал его трижды и лишь потом рискнул позвонить Николетте.

    – Не вздумай сказать, что у тебя нет времени на покупки! – сразу грянуло из трубки. – Не желаю ничего слышать! Езжай в торговый центр «ВИП-покупка», там есть все.

    – Непременно выполню твое поручение, – смиренно пообещал я, усаживаясь за руль, – уже качу в магазин. Но есть вопросы по перечню приобретений.

    Маменька в секунду разозлилась.

    – Что не так? Написано четко, ясно! Идиотам понятно, а ты не сообразил?

    – Уж прости глупого Ваню, – вздохнул я. – Хочу, например, уточнить: самый маленький размер обуви – это какой?

    – Это самый маленький! – вскипела Николетта. – Русскими буквами указано – «самый маленький», значит, меньше не бывает, а больше не нужно. Разве это как-то иначе можно понимать?

    – А пуловер? – осторожно поинтересовался я.

    – Бело-красный! Вава, ты разучился читать?

    – Уточни размер, пожалуйста.

    – Его нет!

    – Но так не бывает, – удивился я. – Есть размеры сорок два, сорок четыре, сорок шесть…

    – Нужен небольшой, – неожиданно миролюбиво отозвалась маменька. – И элегантный, прекрасного качества. Не кашемир, а шелк, летний вариант. И не вздумай приобрести ботинки на шнурках, крючках, кнопках или молнии. Застежки заедает.

    – Но… – начал я.

    – Ничего не желаю слушать! Легче самой поехать, чем тебе объяснить! Все, Вава, приезжай за мной!

    Я похолодел. Поход с маменькой в торговый центр – это… Марафонская битва? Взятие Константинополя? Оборона Порт-Артура? Боюсь, мне не подобрать сравнения среди великих сражений. Надо остановить Николетту.

    – Нет-нет, Николетта, тебе нельзя ходить по грязному универмагу, где бродит простонародье. Я великолепно справлюсь с заданием, привезу все, не сомневайся. А тебе точно нужен паштет из печени слонов? Другой не подойдет?

    – Вава!

    – Понял-понял, – зачастил я, – хотел как лучше, думал, купить фуа-гра, то есть печенку из гуся, более нежную, деликатесную, можно взять с трюфелями. Но если ты категорически не желаешь, то…

    Из телефона раздался грохот, а затем вопль маменьки:

    – Брутик, ты жив? Мальчик мой! Полез на стол и упал? Котеночек, ответь скорее!

    – Полный о’кей, – произнес густой баритон, – самый полный о’кей!

    От неожиданности моя нога сама по себе нажала на тормоз. Сзади раздался возмущенный гудок, рядом остановился джип, из него высунулся толстощекий парень и принялся энергично разевать рот.

    Опустив стекло, я вежливо сказал:

    – Слушаю вас.

    – …!..! – заорал шофер. – Не умеешь водить – не садись за руль!.. Ща бы прямо в зад тебе…

    Внедорожник взвизгнул шинами и исчез.

    Я не стал обижаться на водителя. Мне тоже не понравилось бы увидеть прямо перед капотом своей машины багажник неожиданно замершего автомобиля. Но у меня есть оправдание: я нажал на педаль после того, как «бобик» маменьки, услышав призыв хозяйки немедленно ответить, отчетливо произнес: «Полный о’кей». А вы бы как отреагировали на такое? Плохи твои дела, Иван Павлович. Мало того что Николетта решила навеки поселиться у тебя, так с ней еще прибыла говорящая псина. Что, если маменька и ее любимчик начнут спорить, скандалить, выяснять отношения? Вдруг этот Моцарт Бетховен Диккенс примется громко петь в ванной, беседовать по телефону? Я тогда точно с ума сойду.

    * * *

    – Розовые ботинки самого маленького размера? – приветливо переспросила продавщица.

    – Без шнурков, кнопок, молний, крючков, – уточнил я.

    – На липучках? – улыбнулась девушка.

    Я заколебался, но звонить маменьке не стал.

    – Отлично.

    – В наличии есть одна пара, – засуетилась торговка, – фирменная, дорогая, со стразами. Самый модный вариант лета. Их в понедельник по телику в программе «Носить обязательно» похвалили. Во вторник народ набежал и все раскупил. Эти ботиночки мы для постоянной покупательницы оставили, но она не пришла. Вот! Супер, да?

    Я оглядел поставленную на прилавок обувь. На мой взгляд – жуть, но я не гуру фэшен-мира.

    Не так давно я пригласил одну симпатичную даму на балет, и она пришла в обтягивающем красном кружевном платье, надетом прямо на голое тело. Декольте было сравнимо по глубине с Марианской впадиной[3], то есть верхней части одежды просто не было, она держалась на узеньких лямочках. Что касаемо юбки, то вместо нее трепыхался лоскут, едва прикрывавший пятую точку. В первую секунду я сильно смутился при виде спутницы, через секунду сообразил, что мне придется идти в зал с мадам, наряженной как девицы с пляс Пигаль[4], и растерялся. Потом машинально посмотрел на ноги нимфы и не удержался от вопроса:

    – Тебе не жарко в ботфортах? Они немного необычные, с отрезанными носами. Странная обувь: высокое, за колено, голенище и открытая стопа.

    Красотка захихикала.

    – Ваня, ты никогда не видел летних сапог? Сейчас это пик моды.

    Потом она схватила меня потной ладошкой за руку и потащила в буфет со словами:

    – Хочу шампанского.

    И мне пришлось изображать галантного рыцаря. Но, поверьте, больше всего на свете мне хотелось уйти домой. Да еще спутница облилась таким количеством парфюма, что ваш покорный слуга пожалел об отсутствии противогаза…

    – Хороши, да? – спросила продавщица.

    Я выкинул из головы ненужные воспоминания и стал рассматривать розовые лаковые кроссовки на высокой подошве, щедро усыпанные кусками битого стекла. Вместо застежек у них были липучки с надписью «Old monkey». Увы и ах, я не владею английским языком, поэтому не понял, что сообщала чудовищно прекрасная обувь.

    – Хороши, да? – повторила девушка за прилавком.

    – До дрожи прекрасны, – пробормотал я. – Подскажите, как переводится надпись?

    – Молода и очаровательна, – без запинки ответила продавщица.

    – Николетте понравится, – обрадовался я.

    На мой вкус, ботинки выглядели более чем странно, но ведь и мода нынче слегка не в себе.

    – Размер самый маленький? – уточнил я. – Извините, понятия не имею, какой, но мне велели купить крошечный.

    – Да-да-да, – закивала девица, – тридцать девять, прямо на Золушку.

    Я оставил в кассе внушительную сумму и переместился в соседний бутик, где торговали трикотажем. Не успел я перешагнуть порог, как из-за прилавка выскочила раскрашенная во все цвета радуги девочка.

    – Здравствуйте, меня зовут Элен. Что желаете? Есть все!

    – У меня целый список, – признался я, – но у вас, думаю, найдется только свитер.

    – Свиншотов завались! – запрыгала Элен.

    Я посмотрел на юную работницу торговли.

    – Простите неуместное любопытство, мне такой наряд не нужен. Собственно, что такое свинские шорты? Впервые о них слышу, безнадежно отстал от всех фэшен-тенденций.

    – Свинские шорты? – попятилась Элен. – Сейчас зарыдаю! У нас их нет. Их делают из кожи поросят?

    – Вы только что произнесли: «Свинских шортов завались», – напомнил я.

    Девочка прыснула:

    – Я сказала – свиншотов. Это пуловеры.

    – И зачем их так странно обзывать? – выразил я недоумение. – Почему не говорить нормально: свитер.

    – Какой вам нужен? – спросила продавщица.

    – Бело-красный, в цветах, – уточнил я.

    – Тренд лета! – заликовала Элен. – Вон там рак, на нем все новотэ висят. Вчера получили прямиком из Парижа, с Пятой авеню.

    Я глянул в указанном направлении и увидел стойку с вешалками. Ага, рак – это, вероятно, кронштейн, новотэ – новинки. Вот только Пятой авеню в Париже нет, эта улица находится в Нью-Йорке.

    – Послушайте меня, лучшего байера[5] свиншотов! – верещала Элен. – Возьмите этот!

    Девочка бросилась к вешалкам, выхватила одну и со скоростью молодой макаки вновь очутилась около прилавка.

    – Гляньте, какая прелесть!

    Я не очень понял, какое отношение байкер, любитель мотоциклов, имеет к пуловерам, но выяснять не стал. Предложенный свитер показался мне кошмаром: его, как и ботинки, усеивали «бриллианты», а поперек груди шла надпись, составленная из мелких вышитых цветочков «The mothers of all monkey».

    – Можете перевести? – попросил я Элен.

    – Ну, конечно, – заулыбалась та, – я ведь стажировалась в США. «Самая прекрасная и богатая».

    – Беру! – воскликнул я. – Только нужен наименьший размер. Упакуйте красиво, в коробку. Ну и там ленты… банты… все как полагается.

    Глава 12

    С кружевным зонтиком проблем не возникло, он нашелся в соседнем магазине. Деревянная расческа продавалась на лотке у фонтана, витамины теснились в аптеке. И там же я, к огромному своему удивлению, обзавелся шампунем для ослов.

    Честно говоря, не знал, где найду данный товар, хотел заехать в ветеринарную лавку, однако подозревал, что скатаюсь зря. Ну откуда в Москве ослы? Но, встав в аптеке в очередь, состоящую из шести женщин, услышал, как первая сказала продавщице:

    – Дайте мне вон ту большую бутылку для мытья ослов и мазь для копыт.

    Остальные тетушки сделали тот же заказ. Провизор совершенно не удивилась, когда услышала аналогичную просьбу и от меня. А я ушел из аптеки в глубоком недоумении: неужели теперь москвичи держат на фазендах вместо кошек-собак длинноухих ишаков?

    Задание Николетты было выполнено почти полностью, заминка случилась с едой. Продавщица мясного отдела, услышав от меня про паштет из печени слонов, выпятила мощную грудь и заявила:

    – Закончился! Опоздали, молодой человек, с утра народ расхватал.

    На секунду я оторопел. Ну и ну, оказывается, консервы из печени элефанта реально существуют…

    Но тут необъятная тетушка в фирменном халате продолжила с каменным выражением лица:

    – А рульки жирафов не завезли, котлетки из скунса не поставили. И филе дикобраза на таможне застряло.

    Наверное, у меня был совсем уж ошалелый вид, потому что продавщица расхохоталась:

    – Люблю веселых мужиков! Ты чего вечером делаешь? Я свободна.

    Посмотрев на чемоданоподобный бюст «прелестницы», я стушевался и, забыв про воспитание, позорно сбежал в глубь супермаркета. Остановился я около небольшого стола, за которым сидел парень и щелкал какой-то машинкой, смахивающей на древний арифмометр.

    – Прикол хочешь? – спросил он. – Давай банку.

    – Простите… – не понял я.

    Мастер показал на табличку, висевшую позади него на стене.

    – Читай. Надоело каждому объяснять.

    Я углубился в текст. «Купи консервы – закажи прикольную этикетку. Подари тестю «Язык тещи в желе». За три наклейки четвертая в подарок».

    – Отлично! – вырвалось у меня. – Можете сделать «Паштет из печени слонов»?

    – Любой каприз за твои деньги, – меланхолично пообещал парень, – тащи жестянку.

    Я кинулся в отдел бакалеи и забегал между стеллажами. Слоны – крупные животные, печень у них соответственно не как у крошечного зайца, нужна большая упаковка. Но все паштеты как назло оказались в маленьких баночках. В конце концов я набрел на товар с названием «Деликатесный мусс из соевых бобов со вкусом мураки» и с радостью схватил килограммовую бандуру. Голову на отсечение даю, что Николетта попробовала на вечеринке у Коки, Люки или Зюки некий экзотический деликатес, какие-нибудь «Усы таракана в сахарном сиропе», и теперь желает нанести ответный удар, выставить перед лучшими подружками канапе с паштетом из слона. Стопроцентно она упаковку изыска никогда в глаза не видела, услышала о нем в своей любимой телепрограмме «Болтовня недели». Что такое мураки, вкус которого придан сое, понятия не имею, но это и неважно.

    Мастер ловко наклеил на банку сделанную им этикетку и предупредил:

    – Настоящую бумажку не потеряй, по ней товар на кассе пробьют, а за мою работу давай сюда.

    Я расплатился с веселым парнем и весьма довольный собой поспешил к выходу.

    * * *

    Не успел я войти в квартиру, как в холле, словно Сивка-Бурка, возникла маменька.

    – Купил?

    – Да, – кивнул я.

    – Отнеси в мою спальню, – велела Николетта.

    Я проглотил тяжелый вздох. «В мою спальню»… Надеюсь, Владимир Иванович сейчас носится по Лондону-Парижу, ищет подарок, который умилостивит его жену и навсегда вернет ее в супружеские пенаты.

    За спиной раздался стук, я обернулся и увидел Бориса. Одна его нога была засунута в странную конструкцию, смахивающую на птичью клетку.

    – Уже покинули больницу? – удивился я. – Врач разрешил вам ходить?

    – Не извольте беспокоиться, – ответил батлер. – Извините, что вам пришлось вместо меня съездить в магазин.

    – Ерунда, – отмахнулся я.

    – Разрешите покупочки хозяйке отнесу?

    Я протянул Борису пакеты, участливо поинтересовавшись:

    – Вам не тяжело? Не больно на ногу наступать?

    На губах батлера на секунду появилась улыбка.

    – Спасибо за заботу. Все о’кей, полный о’кей.

    – Это вы говорили! – осенило меня. – Не собака!

    Батлер моргнул. И сообщил:

    – Людвиг Ван Иоганн Вольфганг Цезарь Брут Ницше пока не овладел речью.

    Из коридора раздался лай. Рыже-белая дворняжка прилетела из недр квартиры, села у моих ног и бурно замела хвостом.

    – Вы ему понравились, – отметил Борис.

    Я промычал нечто невразумительное и, ощущая себя полным дураком, завернул в свою спальню. Иван Павлович, как ты мог подумать, что барбос беседует с маменькой? Слабым оправданием моей глупости можно считать нервное потрясение, испытанное при виде Николетты с багажом на пороге моих апартаментов. Ну да, я до сих пор вне себя.

    Дверь комнаты тихо приоткрылась. Я, начавший складывать дорожную сумку, невольно втянул голову в плечи, но через секунду с облегчением увидел: это не Николетта, а ее пес. Собака без долгих раздумий вспрыгнула на диван и засунула голову в открытый саквояж. Пришлось аккуратно переместить Полкана на пол со словами:

    – Псины не сидят на мягкой мебели. Понял?

    Барбос заскулил.

    – Можешь рыдать сколько угодно, – продолжил я. – Ты – собака, я – человек. Ты – на полу, я – на диване. Ясно?

    Полкан тихо тявкнул.

    – Отлично. Держи себя в рамках, и у нас возникнут нормальные отношения, основанные на взаимоуважении, – кивнул я. – Мне не нравится наглость. Понятно объяснил?

    Цезарь с Брутом улеглись на паркете и замахали хвостом.

    А я продолжил сборы. Положил в саквояж пару чистых рубашек, смену белья, галстук, тапочки, запасные брюки, несессер с зубной пастой-мылом-бритвой. Затем распечатал полученный по почте электронный билет, поместил его в портмоне, проверил наличие кредиток, спрятал документы во внутренний карман сумки, сбоку впихнул ноутбук, вздохнул с облегчением, хотел застегнуть молнию и… услышал вопль:

    – Вава!

    Забыв про незакрытую молнию, я поспешил на зов.

    * * *

    – Что это? – спросила маменька, показывая на купленные мной вещи.

    – Приобрел их по списку, – отрапортовал я, – нашел правильные цвет, размер.

    – Вава! Что это? – повторила Николетта, хватая кроссовки.

    – Ботинки со стразами, – пояснил я, – с надписью «Самая молодая и красивая». Их по телевизору хвалили.

    Маменька прищурилась.

    – Они гигантские!

    – Вовсе нет, – заспорил я. – Сказали, это самый маленький размер, всего-то тридцать девятый. Примерь, тебе подойдет. И свитер к лицу будет.

    – Подойдет… мне? – покраснела Николетта.

    – А кому ж еще? – заулыбался я.

    – Вава! Я отправила тебя купить прикид для Брутика-Шопена… э…

    – Людвиг Ван Иоганн Вольфганг Цезарь Брут Ницше, – услужливо подсказал имя дворняги Борис, стоявший в коридоре.

    Я заморгал.

    – Но…

    – Но кое-кто не удосужился прочитать сообщение как следует! – взвилась маменька. – А там четко указано: ботиночки для песиков! И свитерочек Брутику!

    Вынув телефон, я показал его Николетте.

    – Тут нет ни слова о собаке.

    Маменька глянула на экран и обозлилась еще сильнее.

    – Я напечатала про собаку, не знаю, куда подевались эти слова! Неужели ты из текста не понял, что речь идет о моем обожаемом мальчике? Там перечислены только песиковы аксессуары!

    Я стал оправдываться:

    – Обувь и пуловеры носят люди, расческами и витаминами тоже они пользуются.

    – А шампунь? – возмутилась маменька.

    – Он для ослов. Но, согласись, собачонка не ишак, – весьма логично возразил я. – Подумал, что ты решила голову вымыть.

    Николетта прищурила правый глаз, наклонила голову… Я струхнул. Ох, я слишком хорошо знаю, что сейчас последует!

    – Значит, я серое, жирное, длинноухое, упрямое, азиатское животное? – процедила Николетта.

    – И в мыслях этого не держал, – заблеял я.

    – Ты сообщил, что шампунем пользуются вьючные особи, и передал его мне. Следовательно, ты считаешь меня ишачихой, – выстроила логическую цепочку Николетта.

    Я глупо заулыбался и стал судорожно подыскивать фразы, которые вернут маменьке мирное расположение духа. Но та неожиданно схватила жестяную банку и завертела ею перед носом обескураженного сына.

    – А это как понимать?

    – Я всего лишь выполнил твое пожелание, – залебезил я, – приобрел деликатес «Паштет из печени слонов».

    – Впервые слышу про патэ из животного с хоботом! – выпалила матушка.

    Я уже не первый раз за сегодняшний день растерялся.

    – Но он указан в списке.

    Николетта вздернула подбородок.

    – Борис! Консервы Брутика сюда!

    Батлер, отчаянно стуча «клеткой», метнулся в коридор, принес небольшую банку и подал ее мне.

    – Читай этикетку! – потребовала матушка.

    – «Элитный корм для животных. Паштет из печени, фирма Слонов», – озвучил я.

    – В последнем слове ударение на первое «о», – подсказал батлер. – Думаю, это фамилия владельца.

    Я сглотнул слюну.

    – Николетта! Ты написала: «Паштет из печени слонов». Там не было знаков препинания, отсутствовало слово «фирма», нет заглавной буквы. Вот мне и пришлось…

    Слова про мастера с этикетками и деликатес из сои я догадался опустить. Маменька вытянула вперед руку… я попятился… И тут раздался звонок в дверь. Борис, гремя сооружением на ноге, пошагал в прихожую.

    – Только ты мог решить, что я ишачка, способная сожрать печень слона, – зашипела маменька.

    Но была вынуждена замолчать, потому что в комнату, отпихнув едва сохранявшего вертикальное положение несчастного батлера, ворвалась Кока и жадно спросила:

    – Ника, вы с Вольдемаром разошлись?

    – Чушь! – отрезала Николетта. – У нас ремонт, выкладываем стены перламутром.

    – А‑а‑а… – разочарованно протянула заклятая подружка. – Ооо! Какие кроссовочки! И свиншотик!

    – Вава купил, – сердито бросила маменька.

    Кока помахала мне рукой.

    – Привет, котик, не заметила тебя сразу. Ах как ты вырос! Уже не мальчик, давно пора жениться. Ники, у малыша прекрасный вкус! В такой обуви и таких пуловерах весь Милан на Неделе моды шагал. Ооо! Шампунь для ослов! После него волосы делаются роскошными. Что в банке? «Паштет из печени слонов»? Ммм… Я не прочь попробовать. Вава, ты умеешь делать сюрпризы. Иди сюда, мой зайчик, я тебя поцелую! Чмок, чмок, чмок… Красавчик! Когда позовешь Коку на свадебку?

    – Борис, сделайте нам канапе с паштетом, – потребовала Николетта. – И подайте к ним коньяк. У Вавы всегда есть в кабинете бутылка. Надену-ка я свитерок, из окна дует…

    Маменька схватилась за пуловер и одновременно сбросила туфли. Я сообразил, что сейчас она станет примерять жуткие кроссовки, попятился в коридор, одним прыжком преодолел расстояние до своей спальни, застегнул сумку, схватил ее и помчался на вокзал.

    Глава 13

    Вагон оказался чистым, купе уютным, проводница принесла чай, я выпил стакан, съел печенье под названием «Ласковый мишутка», рухнул на полку и заснул. Утром меня разбудил стуком в дверь проводник. На сей раз мужчина, и совсем неприветливый.

    – Подъезжаем, уже Игнатьево, стоянка сокращена до минуты, – заорал он в коридоре. – Эй, подымайтесь! На выход.

    Я вскочил, понял, что ни умыться, ни побриться не успеваю, натянул вчерашнюю сорочку, взял так и не раскрытый саквояж и едва-едва успел спрыгнуть на перрон. Состав, мигая красными фонарями хвостового вагона, исчез за поворотом, я начал озираться. Тишина, ни одного пассажира на платформе. Нет дежурной, полицейского, отсутствует табличка с указанием «В город» или «Такси». Куда идти? Наверное, в здание вокзала. Я добрел до длинного одноэтажного желтого дома, хотел дернуть дверь за ручку, но она распахнулась сама.

    – Вы Иван Павлович? – спросил поджарый мужчина в летнем костюме.

    – Да, – удивился я.

    – Леонид Сергеевич Печенькин, – представился незнакомец. – Глеб Филов просил вас встретить. Может, сначала в гостиницу? Отдохнете с дороги, потом побалакаем.

    – С удовольствием приму душ и переоденусь, – обрадовался я.

    – Банк «Аэлита» через дорогу от «Центральной», – объяснил Печенькин, пока мы шли к машине, – я подожду вас в кабинете. Не завтракайте в отеле, там гадостью кормят, причем за большие деньги, лучше у нас в кафе поедите, вкусно и недорого.

    – Спасибо за любезное предложение, – поблагодарил я.

    * * *

    Выйдя из ванной, я открыл сумку, увидел… меховую шапку и от удивления ее пощупал. Головной убор оказался теплым. Затем он вдруг пошевелился и радостно залаял.

    Я в изнеможении рухнул на кровать.

    – Людвиг Бах Моцарт Полкан, как ты сюда попал?

    Собачка выпрыгнула из саквояжа и начала бегать по постели. Меня осенило. Ну да, вчера я сложил вещи, но не успел застегнуть молнию, поспешив на зов маменьки. Барбос, находившийся в моей спальне, залез в уютное темное место и заснул. После появления Коки я не глядя закрыл сумку и отправился на вокзал, в поезде в багаж не заглядывал, некогда было, и вот вам сюрприз!

    Песик спрыгнул на пол, опрометью бросился в ванную и написал там на коврик. Через минуту раздался стук в дверь. Я живо закрыл безобразника в санузле и спросил:

    – Кто там?

    – Ресепшен.

    – Я никого не вызывал.

    – У вас в номере собака.

    – Нет, – малодушно солгал я.

    – Соседи слышали вой и лай.

    – Неправда! – возмутился я. – Никто здесь не выл.

    – Но лаял? В нашем отеле категорически запрещено пребывание с кошками, собаками, змеями, хомяками и их детьми. Если присутствует пес, мы будем вынуждены вас выселить.

    Отличный сервис! У меня нет времени на поиски другого отеля, вечером надо уже сесть на поезд в Москву. Пришлось стоять на своем:

    – Собаки нет!

    – Соседи готовы подтвердить факт лая. И от вашего номера исходит запах табака.

    Я решил не сдаваться.

    – Полагаете, в комнате курящая псина? Это звонок телефона.

    – Чего?

    – Меня часто беспокоят по рабочим вопросам, а мой сотовый вместо обычного сигнала издает громкое тявканье, – вдохновенно врал я. – Отселите нервных жильцов подальше, прекратите мне мешать. И я не курю!

    – Простите, я должен был отреагировать на жалобу, – начал оправдываться мужчина за дверью. – Но если горничная зайдет к вам и обнаружит…

    – Убирать комнату не надо, – быстро предупредил я, – буду работать в номере.

    Портье ушел. Я заглянул в ванную и увидел, что псина стащила с крючка полотенце и увлеченно грызет его. Щенок явно был голоден. В мини-баре обнаружились лишь соленые орешки и шеренга маленьких бутылочек. На мой взгляд, ни алкоголь, ни арахис не подходили для собачьего желудка. Посмотрев на часы, я позвонил на ресепшен и попросил подать завтрак в номер. Минут через двадцать в дверь постучали, я снова спрятал дворняжку в санузле и получил поднос с тарелками.

    Местная кухня не отличалась изысканностью, мне предложили сосиску с геркулесовой кашей, шесть пирожков, десять кусков хлеба, два яйца, крохотную баночку с джемом, нарезанный лимон и бледно-розовый напиток, который официантка назвала фирменный какао «Центральный». Набор, мягко говоря, меня удивил, но, наверное, собаке должны понравиться сосиски.

    Но пес брезгливо их понюхал, чихнул и с укоризной посмотрел на меня. В глазах животинки явственно читалось: «С ума сошел? Сам эту дрянь ешь».

    – Экий ты, Платон Сократ Цезарь, кривляка, – укорил я любимца Николетты. – Полагаю, каша тебе тоже придется не по вкусу?

    Однако геркулес собака слопала с энтузиазмом и даже вылизала тарелку. Я взял со стола карточку «Не беспокоить» и сказал щенку:

    – Сиди тихо, вечером вернемся в Москву.

    Затем пошел к двери.

    За спиной раздалось шуршание и сопение, я обернулся. Негодник успел запрыгнуть на кровать и улечься на подушку. Лично мне это было безразлично, я ведь не собирался ночевать в номере, но нельзя же позволить невоспитанному псу делать все, что он захочет. Пришлось вернуться, чтобы спихнуть наглеца на пол. И тут оказалось, что мой неожиданный компаньон уже крепко спит. Когда мои руки подняли безобразника, тот даже не пошевелился. И не заметил, как я положил его на коврик возле кровати, не услышал, как временный хозяин тихо закрыл дверь и повесил на ручку табличку с просьбой не входить в номер.

    * * *

    – Значит, Константин стал бизнесменом? И отказался встретиться с Ириной? А она отравилась таблетками от гипертонии, потому что неизлечимо заболела? – уточнил Печенькин, когда я завершил свой рассказ. – Или, возможно, девушка уехала в Балуево. Одним словом, вы пока не установили личность умершей. И чем занимается Костя?

    – Живет в Москве, – повторил я, – женат на Фаине Дмитриевне Уховой, взял фамилию супруги.

    – Не хотел быть Вилкиным? Неблагозвучно показалось? – предположил собеседник.

    – Он объяснил иначе, – возразил я. – Жена старше него, на момент заключения брака у нее уже был ребенок. Вот супруги и решили: все в семье должны иметь одну фамилию, нехорошо, когда мальчик Ухов, а остальные Вилкины. У пары частное похоронное агентство «Покой», небольшое, но успешное. Константин Ерофеевич по образованию химик, окончил институт, получил диплом. Добропорядочный гражданин, никаких претензий со стороны правоохранительных органов, даже штрафов за парковку нет.

    – Вы его все-таки проверили, – отметил Леонид Сергеевич.

    – Весьма поверхностно, – улыбнулся я. – Ирина молода, неопытна и очень хотела отыскать брата. Я не рискнул дать ей контакт Константина, ведь тот мог оказаться кем угодно. А когда убедился, что он не маргинал, а обычный человек, подумал: надо поставить его в известность о поиске, который затеяла девушка. Представил себя на его месте – открываю дверь квартиры, а на пороге не пойми кто со словами: «Здравствуй, я твоя сестра».

    Печенькин включил кофемашину и перешел со мной на «ты».

    – Хочешь эспрессо?

    Затем бывший сотрудник ФСБ задумчиво продолжил:

    – Так ли уж обычен человек, выясняется либо после глубокого изучения его биографии, либо после долгого общения. Хотя второе порой не помогает, некоторые люди мастера прикидываться.

    – Согласен, – кивнул я. – Но иногда бывает достаточно изучить документы полиции. Если субъект состоит на учете как условно-досрочно освобожденный, а сел за неоднократное избиение жены, хулиганские действия или воровство, то это уже информация к размышлению.

    Хозяин кабинета поставил передо мной чашку.

    – Ну а в Игнатьево ты зачем прибыл? Старших Вилкиных давно в живых нет. Чем я‑то помочь могу?

    Я попробовал напиток, оказавшийся невкусным.

    – Я говорил, что, вероятно, Ирина жива, в комнате труп другой девушки.

    – Это ты, увидев отсутствие летней одежды, решил? – хмыкнул бывший фээсбэшник.

    – Не только. Обнаружились и другие странные детали, о которых я вам рассказал. Например, золотой крест на шее покойной Иры. Скажите, почему вас привлекли к расследованию дела о смерти Вениамина Михайловича и Резеды Ивановны Вилкиных? Два местных жителя угорели в избе. Эка невидаль! Такие случаи часты, с ними спокойно справляются местные органы. Ну забыли немолодые люди открыть вьюшку, и что? Хорошо, хоть детям повезло. Ира спала в сарае, а Костя до трагедии уехал в Москву. Зачем понадобился представитель ФСБ? Что не так со старшими Вилкиными? Их убили? Если вы владеете какими-то сведениями, поделитесь ими со мной. Вдруг суицид Ирины, если найдена мертвой именно она, как-то связан с теми событиями? Вероятно также похищение, и девушка сейчас в опасности. Если же Ира жива и ей ничто не угрожает, то вполне может находиться в Балуеве. Возможно, Вилкина знает имя девушки, которая свела счеты с жизнью в ее коммуналке. Не исключен вариант, что Ирина Вилкина гуляет по лесу, где ранее был мотель ее родителей. Понимаете, тихий внутренний голос подсказывает мне, что корни этой истории закопаны где-то здесь, в Игнатьеве.

    Печенькин покосился на городской телефон, стоявший рядом с кофемашиной.

    – Тихий внутренний голос наружу не выглядывает, поэтому, как и что в реальной жизни складывается, не знает. Зря ты, Иван Павлович, из Москвы прикатил. Я об этой истории намертво забыл, давно она случилась, много хлеба с той поры съедено. Но в одном ты прав, следователь Печенькин лабудой не занимался. С какого ляду меня направили на простую бытовую смерть? Шут его знает, я человек подневольный был, где начальство приказывало, там и пахал. Вот же, ей-богу, не помню, из-за чего меня в Балуево отправили. Разве что…

    Леонид Сергеевич картинно закатил глаза, демонстративно начал чесать затылок. Мне, как великому режиссеру Станиславскому, захотелось крикнуть: «Не верю!» Минуты две Печенькин изображал, будто старательно пытается оживить воспоминания, и наконец хлопнул себя ладонью по лбу.

    – О! Осенило! Один начальничек из Москвы ездил к Вениамину Михайловичу на рыбалку. Собрался он в очередной раз с удочкой посидеть, и… – бац! Вилкин-то помер. Вот и велел мне тот прыщ выяснить, чего там случилось, а потом лично ему доложить. Семейная пара мужика не волновала, он о своем отдыхе беспокоился, сто раз повторил: «Выясни, когда на рыбалку снова приезжать можно, подтолкни там дурака участкового. Тот привык ничего не делать, а я из-за его лени без расслабухи остался». Иван Павлович, вижу, ты тоже рыбак отменный. Да? Угадал?

    Я едва не рассмеялся. Всякий раз, когда в новостях рассказывают про мужиков, которые уплыли на льдине или утонули в реке, пытаясь вытащить щуку, я задаю себе вопрос: что заставляет человека сидеть с удочкой в руках на морозе или торчать возле реки в надежде на богатый улов? В магазинах полно рыбы, некоторые виды не так дороги. Нет, мне никогда не понять людей, проводящих время на рыбалке. Хуже только охота. Лично я не способен выстрелить в живое существо.

    – Лады, – продолжал Печенькин, взяв сотовый, – раз уж ты напрасно прикатил, устрою тебе суперловлю… Петя, прибудет к тебе через полчасика Иван Павлович, мой дорогой гость из столицы. Окажи ему почет-уважение, устрой рыбалку, уху свою фирменную свари, каргопку в костре испеки. Ну, я в тебе не сомневался…

    Леонид Сергеевич положил трубку на стол и подмигнул мне.

    – Езжай, Иван Павлович, порадуйся. Машину из нашего гаража дам. Ты на механике рулить умеешь? У нас только отечественные колеса.

    – Начинал на отцовской «Волге», – улыбнулся я.

    – Ну да, ну да, – закивал собеседник, – хорошо быть сыном известного писателя. Ишь ты, «Волга»! В советские годы она круче нынешнего «Бентли» считалась.

    Мне сразу стало понятно, что Леонид Сергеевич после звонка Филова быстренько проверил личность столичного гостя, намеревающегося нанести ему визит. Иначе откуда ему знать, кем был мой отец? И странное закатывание глаз вкупе с картинным почесыванием затылка и подмигиванием навело меня на мысль, что поездка к не известному мне пока Петру предложена неспроста. Офис Печенькина, поди, прослушивается, Леонид Сергеевич не может сообщить правду, а вот Петр ее выложит.

    Начальник охраны банка кашлянул и вопросительно взглянул на меня. Я заулыбался.

    – Обожаю рыбу ловить, это моя страсть! Ох, чуть не забыл… Пока буду в Балуеве, найдите, пожалуйста, Марию Алексеевну Белкину, мне еще с ней поговорить надо.

    – Это кто такая? – спросил собеседник.

    – Воспитательница детдома, с которой у Ирины сложились на редкость теплые отношения, – пояснил я. – Возможно, она что-то про Вилкину сообщит.

    – Отыщу, – кивнул бывший сотрудник ФСБ, – прямо сейчас займусь.

    Я встал.

    – Прошу простить за отнятое у вас время. И премного благодарен за помощь, особенно за организацию рыбалки. Это счастье – после суетного города в тишине посидеть, свежим воздухом подышать. Обидно, что вы ничего не помните, но я особенно и не надеялся, столько лет прошло. Еще раз спасибо вам, поеду отдохну. Не заблужусь? И к кому в Балуеве обратиться?

    – Тут недалеко, дорога прямая, – успокоил меня Печенькин. – Рули на улицу Первомайскую, дом пять, спроси Петра Горелова, он там всю жизнь участковый. Петя на речку сопроводит, удочки даст. Хороший мужик, тебе он понравится. Идем в гараж, подберу нужную «лошадь».

    Глава 14

    – Здорово, да? – спросил Петр, выходя из машины.

    Я, кряхтя, выполз из древнего «газика» и попытался изобразить восторг.

    – Отлично!

    Спутник вытащил из машины два складных стула.

    – Садись. Задницу отбил? На легковушке сюда не проехать, а мой «козел» прет танком. Ну, спрашивай! Печенькин велел все объяснить. Чего так смотришь? Когда Ленька говорит: «Каргопку в костре испеки», значит, надо откровенничать. Рыба тут такая водится – каргопка. Костлявая, страсть! Молчишь? Лады, сам начну.

    Петр запрокинул голову.

    – Облака-то как бегут… чую, надует нам ветер дождь. Начну потихонечку, а ты на ус мотай и запоминай. Записывать стремно – может, кто тебя из Москвы провожал. Из тех, из прошлых. Тревожно, что Ира отравилась… или делась куда. Поэтому Леня тебя сюда и направил. Тут нас подслушать нельзя, любого издали видно, подъехать незаметно не получится, в Балуеве посторонний в глаза кидается. В Игнатьеве не так, город большой. Много лет прошло, но некоторые дела отбрасывают длинные тени. Одно не соображу, при чем тут Ирка? Ни она, ни Костя ничего не знали. Ну, открывай уши, а рот захлопни.

    Я кое-как умостился на шатком неудобном стуле и приготовился внимать речам Петра.

    …В девяностых годах в Подмосковье правоохранительными органами был обнаружен центр психологической подготовки террористов. Туда привозили молодых людей, будущих смертников. Занимался с ними Николай Петрович Попов, психолог, гипнотизер, большой мастер своего дела. Работал он не за деньги, а потому, что считал: России необходима революция. Попов имел связи с теми, кто возглавлял террористическое движение, в общем, лакомый кусочек для спецслужб. Понимаете, что произойдет, если такой человек заговорит и сдаст свои контакты? Но как заставить Попова откровенничать? Его не купить миллионами, богатства ему не нужны. У психолога не было ни родителей, ни жены, ни детей, так что пугать его репрессиями близких людей тоже бесполезно. Подсылать к Николаю Петровичу агента глупо – он живо раскусит любого.

    Здесь надо объяснить, что Попов готовил особых смертников, тех, кому предстояло совершить масштабные операции с тысячами жертв. Одурманенные девушки и юноши, уничтожавшие автобусы и магазинчики, не попадали в зону интересов гипнотизера. Десять-двадцать трупов – это не его формат. Вот взрыв крупного офисного центра, обрушившиеся пять этажей, возникший потом пожар и огромное количество погибших, или взлетевший на воздух вокзал – для него настоящее дело. Поиском Попова занимались лучшие профессионалы, они и подготовили операцию под названием «Мальчик».

    Психолог воспитывал своих учеников как камикадзе. Молодые люди шли на подвиг ради высшей цели: спасения Отечества от злых врагов, захвативших власть. Но один раз у Попова случилась осечка – смертник остался жив. Этот юноша, несмотря на полную промывку мозгов, в самый ответственный момент испугался, непостижимым образом смог скинуть жилет с бомбой и отбежать в сторону. Такого никак не могло произойти, снять амуницию было невозможно, но подростку это удалось.

    Да, Георгий, совсем молодой человек, почти мальчик – отсюда и название операции, уцелел, однако ничего интересного вызнать у него фээсбэшникам не удалось. Спасенный смертник не знал, где расположена «школа» Попова, его привезли туда спящим.

    – Видел лес, три избы и сарай, – объяснил он одному из тех, кто с ним работал. – Во дворе четыре собаки, злющие – прямо волки. Гулять не разрешали, еду приносили в комнату без окон, телевизора-радио нет, только книги всякие, причем без обложек, кто их написал – непонятно. Два раза в день, утром и вечером, нас водили заниматься с учителями. Лиц их я не видел, они всегда были в масках, только глаза видны.

    – Преподавателей было несколько? – уточнил следователь.

    Юноша заколебался.

    – Не знаю точно. Сначала я думал, да, потому что у глаз то карие радужки, то голубые, то зеленые. Иногда дядька вроде толстый, с животом, иногда нет. Потом сообразил: голоса у всех очень похожи. И я решил, что учитель один. А еще как-то одну деталь заметил. Утром у сероглазого мужика на пальце ранка небольшая была, заусенец он оторвал, а вечером глаза другие, но след на руке там же.

    С парнишкой работали долго, и в конце концов тот вспомнил одну деталь – в брошюрах без обложек, которые будущий смертник читал на ночь, встречалось странное слово «михрютка». Георгий не знал его значения и однажды, набравшись смелости, поинтересовался у учителя, что это такое.

    – Неужели не сообразил? – удивился преподаватель. – Михрютка – никчемный человек. Классику надо изучать, у Мельникова-Печерского это словцо часто встречается.

    Этот разговор был единственным, когда гуру отвлекся от рассказа про ужасную жизнь русского народа.

    Эксперты ФСБ проделали титаническую работу, разыскивая, в каких современных произведениях регулярно встречается слово «михрютка», и обнаружили штук десять научно-популярных изданий из серии «Создай себя сам», которые выпускали в конце восьмидесятых. Их автор, Николай Петрович Попов, рассказывал, как стать волевым человеком, как добиться успеха в жизни, объяснял азы гипноза. Следователь решил найти психолога и узнал, что в начале девяностых его выгнали из вуза, где тот читал лекции, потому что несколько человек обвинили Попова в зомбировании их детей: ребята превратились в слуг преподавателя, беспрекословно выполняли любые его приказы, даже отказались от родителей. Позже выяснилось, что через год после скандала Попов погиб в автокатастрофе – автомобиль «Жигули», за рулем которого находился ученый, упал в пропасть и сгорел, от водителя мало что осталось. Трагедия произошла на Кавказе вблизи курортного местечка.

    Один из студентов, кого родители огромными усилиями вернули к нормальной жизни, сообщил, что у Попова на тыльной стороне запястья было родимое пятно. Еще в распоряжении следователя оказались давние фотографии Николая Петровича, сделанные во время разных институтских мероприятий. Но спасенный юноша-террорист отрицал наличие невуса на руке гуру.

    – У него чистая кожа, – утверждал Георгий, – только небольшой шрам есть.

    Петр не знал, как спецслужбы подбирались к Попову. Просто ему однажды объяснили, что в Балуево приедет бывший агент, а ныне пенсионер Вениамин Михайлович Вилкин вместе с женой Резедой Ивановной, годовалой дочкой Ирой и внуком-третьеклассником Костей. Перед Гореловым поставили задачу – помогать семье во всем, зорко следить, не появятся ли в Балуеве странные незнакомцы, желающие познакомиться с Вениамином, и прикрывать Вилкина в случае опасности до приезда подмоги.

    Когда семья прибыла, Петр удивился. Агент был не так уж молод, но и не казался дедом в свои шестьдесят пять лет – коренастый, сильный мужик с хищным взглядом. Резеда Ивановна выглядела прекрасно, по паспорту ей перекатило за пятьдесят, а по виду не дать более сорока. Мальчик Костя был букой, в местной школе ни с кем не дружил, чурался и детей, и учителей, но получал одни пятерки. Все балуевские ребята посещали учебное заведение в селе, там в одной комнате сидело десять ребят от семи до десяти лет, а между партами ходила старенькая Наталья Алексеевна. Первоклашкам она рассказывала про «жи-ши», тем, кто постарше, объясняла азы математики. Закончив третий год обучения, детки начинали ездить в Игнатьево. Но Константина дед почти сразу стал возить в город – Вениамина Михайловича не устраивал уровень Натальи Алексеевны, потом внук Вилкина оказался в заведении для особо одаренных учащихся, это был интернат, куда детей привозили со всей области, но Костя приходил-уходил каждый день, он жил дома.

    Мотель Вилкина часто пустовал, старик никак не рекламировал свое заведение. Участковый знал, что домики в лесу используют только москвичи, на рыбалку приезжали лишь гости из столицы. Предварительно ему из Игнатьева звонил Печенькин и предупреждал:

    – Скажи Вениамину, пусть в среду ждет троих.

    Кто пользовался услугами мотеля, Петр понятия не имел, но догадывался, что фээсбэшники. Иначе зачем Леониду Сергеевичу, который сам, кстати, ни разу рыбку ловить не прикатывал, беспокоиться?

    Когда случилось несчастье, Горелов сразу звякнул Печенькину. Тот примчался мигом, велел участковому не лезть не в свое дело, сам занимался расследованием и пришел к выводу, что это несчастный случай. Через неделю после того, как тела увезли, в мотеле неожиданно вспыхнул пожар, и все домики сгорели.

    Спустя пару месяцев Леонид Сергеевич неожиданно снова заявился в Балуево и скомандовал Петру:

    – Поехали в вотчину Вилкина.

    Мужчины походили по пепелищу, и только тогда Печенькин приподнял завесу тайны.

    Вениамин Михайлович Вилкин на самом деле носил фамилию Бурмистров, звали его Ефимом Олеговичем, он был психологом, гипнотизером, сотрудником засекреченного отдела, который изучал методы воздействия на людей. В свое время им подменили профессора, который готовил смертников. Судьба Попова была Печенькину неизвестна, а вот о задании Бурмистрова он знал – тому следовало, изображая Николая Петровича, втереться в доверие к террористам, выйти на их верхушку. Такие операции готовятся очень тщательно, Ефим Олегович считался профессионалом высокого класса. Но где-то он допустил просчет, преступники заподозрили псевдо-Попова в предательстве, пришлось его спешно спасать. Ефим Бурмистров якобы погиб в авиакатастрофе вместе с восьмилетним сыном Костей, и на свет появился Вениамин Михайлович Вилкин. Мальчику оставили родное имя, а отчество поправили: Ефим – Ерофей, это похоже.

    Костя практически не знал родного отца, и вот почему. Бурмистров отнюдь не в юном возрасте сошелся с одной из агенток, та родила мальчика, брак пара оформила из-за ребенка, больших чувств там, похоже, не было, семья распалась года через два. Бывшая супруга Бурмистрова вскоре погибла во время спецоперации. Ефим Олегович дома почти не показывался, его сыном занималась няня, которую звали Розой. Наверное, нет нужды объяснять, что она была человеком в погонах, ей дали такое задание – воспитывать ребенка Бурмистрова. Между Ефимом и молодой женщиной высеклась искра, и спустя год у них родилась дочка Катя.

    Когда Бурмистров провалился, семье поменяли документы. Роза стала Резедой Ивановной, Ефим Олегович – Вениамином Михайловичем, младенец Ириной, а мальчик Константином с отчеством «Ерофеевич».

    У Кости появились вопросы, но отец ответил на все. Например: почему нужно уехать из Москвы? У них есть свой дом в другом городе, там очень хорошо, лес, рыбалка, грибы. Ну и так далее. Психологу было нетрудно найти убедительные доводы, и наивному восьмилетнему мальчику их хватило. Затем Бурмистров, отличный гипнотизер, мастер манипулировать людьми, применил свои таланты, чтобы сын стал считать себя его внуком и как можно быстрее забыл свое детство. Когда старшие Вилкины погибли, Ирину отдали в детдом, а Костя уже уехал в Москву поступать в институт…

    Петр замолчал. Я подождал немного, переваривая информацию, потом дал оценку услышанному:

    – Интересная история, но кое-что удивляет.

    Собеседник потянулся.

    – Я рассказал что знаю, ничего другого мне неизвестно. Печенькин тоже всеми данными не владеет. Хоть обспрашивайся, больше ничего не сообщу. И никто не даст пояснений, дело имело гриф особой секретности. Смотри, как у нас хорошо! Разве в Москве найдешь чистый воздух? Я бы на месте Константина не рыпался. В Балуеве отлично жить – денег много не надо, тишина… И чего парня в столицу потянуло?

    – Молодости свойственны амбиции, – вздохнул я. – Каждому человеку в восемнадцать лет хочется покорить мир, достичь больших высот, он мнит себя гением.

    – Ну это ты придумал, – отмахнулся собеседник. – Я вот с детства знал, что всю жизнь тут жить буду, и ничего другого мне не надо. Ну и каких таких высот Константин, по твоему мнению, достиг? Покойников моет.

    – Вы поддерживаете связь с Уховым-Вилкиным? – удивился я.

    – С мальчишкой? Не, он уехал, как в воду канул, – лениво протянул Горелов.

    – Парень давно вырос, – сказал я, – теперь он взрослый мужчина. Откуда вы знаете, что Костя связан с похоронным делом?

    Петр пошатнулся на стуле.

    – Он чего, в самом деле с трупами возится?

    – Сами только что произнесли: «Чего он достиг? Покойников моет», – терпеливо объяснил я.

    – Я ничего про Вилкина не слышал, – засмеялся Горелов. – У нас тут люди так выражаются. Допустим, спросит кто про соседа или знакомого, имеющего репутацию лентяя, пьяницы, бездельника, ну и ответишь: «А, он покойников моет». Сразу понятно, что никудышный человек. Трупы-то полоскать – распоследнее дело. А что, парень реально в морге пашет? То-то Вениамину Михайловичу радость с небес на сына глядеть.

    Я пустился в объяснения:

    – У Константина с женой свое похоронное агентство, они хорошо зарабатывают.

    – Гадость, – скривился Петр. – Могильщик! Ниже падать некуда. И что, был ему смысл отсюда убегать? Зачем? Чтобы труповозом стать?

    Я понял, что спорить с участковым бесполезно, и сменил тему.

    – Учитывая весьма непростую биографию четы Вилкиных, вам не пришло в голову, что их убили?

    Горелов встал и начал ходить по лужайке.

    – Так говорил же тебе, что в Балуеве каждый человек на виду, новенького сразу заметно. А тогда никто не приезжал. Да просто забыли Вилкины вьюшку открыть, может, первачка попробовали…

    – Они пили? – удивился я.

    Петр прислонился спиной к сосне.

    – А кто не выпивает? Алкоголиками не считались, но после бани принять рюмочку – святое дело. Или от простуды. В день смерти Вениамин Михайлович, когда за пенсией приехал, кашлял ужасно, прямо собакой лаял. Пожаловался мне: «В жару искупался в речке, теперь дохаю». Я ему посоветовал: «Ты на ночь самогону с перцем дерябни, к утру все пройдет. Всегда так лечусь». Он, наверное, меня послушался, окосел, вот и забыл про вьюшку.

    Я изумился:

    – Погодите! В деле Вилкиных написано, что люди в Балуеве на почте забеспокоились, когда Вениамин Михайлович вовремя не явился за пенсией, хотя всегда аккуратно приходил. Вроде тела их нашли именно вы. Отправились в мотель, чтобы убедиться, что со стариками все в порядке.

    Участковый отошел от дерева.

    – Не вчера беда разыгралась, четко уж и не помню, как дело было. Значит, накануне смертного дня я Вениамина Михайловича встретил, и он не за деньгами припер, а чего-то купить хотел, может, спички кончились. О покойных принято хорошо говорить, поэтому я и не сказал тебе про их увлечение, а если честно, они закладывали за воротник крепко. Сами брагу варили, любили бутылку-другую раздавить.

    Я поднялся.

    – Хочется посмотреть на мотель. Кому он теперь принадлежит?

    Петр присел на корточки.

    – Глянь-ка, курятник вылез.

    – Кто? – не понял я.

    – Гриб, который не в сезон вылупляется, – объяснил Горелов. – Его жарят, по вкусу он прямо как курица. У вас такие растут?

    – Может, в Подмосковье, – предположил я.

    Петр пошел к машине.

    – Насобираю на ужин. А зачем тебе мотель?

    – Просто интересно посмотреть, – признался я.

    Горелов вытащил из багажника корзинку.

    – Зряшное дело. Там даже головешек не осталось. Но если очень охота, потопали. Тут недалеко, меньше трех километров. Дождя давно нет, сушь стоит, ты свои красивые ботинки не изгваздаешь.

    – Туда только пешком можно? – приуныл я.

    – Дальше «козлик» не пройдет, – «обрадовал» меня спутник. – Ну, не передумал?

    – Нет, – решительно заявил я.

    Глава 15

    К обеду мы с Петром вернулись в Балуево.

    – Говорил же тебе, ничего там нет, – упрекнул Горелов, притормаживая у добротного кирпичного дома. – Грибков хочешь? Заходи, сейчас пожарю.

    – Спасибо за предложение, – поблагодарил я, – но аппетита нет. Вот водички бы выпил.

    – Тогда топай в дом, – заулыбался Петр. – Моя Клава таким чаем угостит! В Москве подобного не попробовать. Мед свой, клюквенное варенье тоже. Только ботинки скинь, жена за грязь на полу рассердится.

    Я послушно выполнил приказ, был допущен внутрь дома и понял, что участковый неплохо зарабатывает. Сам-то я не стал бы так оформлять интерьер, но, наверное, по балуевской моде у Гореловых лучше некуда: все полы застелены шерстяными бордовыми коврами, в гостиной высится «стенка» с золотым орнаментом, громоздится пара буфетов, набитых хрусталем, с потолка свисает здоровенная хрустальная люстра, на окнах розовый тюль с вышитыми павлинами, а на потолке красуются фигурные карнизы из толстых ангелочков.

    – Садись, чувствуй себя как дома, – весело приказал хозяин. – Клавдия, гость у нас из Москвы. Не ударь лицом в грязь. Неси все!

    В комнату вошла полная женщина в спортивном костюме.

    – Добрый день, хорошему человеку я всегда рада. И когда это я, муж дорогой, мордой в грязь падала, не приветила твоих приятелей? Не налила им крепкого, не положила вкусного?

    – Ладно-ладно, не заводись, – забубнил Горелов, – просто сказанул, чтоб ты не расслаблялась.

    Укоризненно качая головой, Клавдия удалилась, супруг проводил ее взглядом.

    – Эх, бабы… Совсем юмора не понимают. Ты женат?

    Я сделал отрицательный жест.

    Петр щелкнул языком.

    – Плохо. Неправильно одному жить. Сегодня уезжаешь? Слушай, а зачем тебе в гостинице сидеть? Оставайся у нас. В баню сходим, покушаем, потом прямиком тебя к вагону доставлю.

    – Спасибо за любезное предложение, – сказал я, – но планирую еще пообщаться с Марией Алексеевной.

    – Это кто? – удивился хозяин. – В Балуеве такая не живет.

    – Белкина, воспитательница детского дома, – разъяснил я. И продолжил уже о другом: – Значит, Ирина в Балуево не приезжала… Вилкина сказала своей подруге, что хочет посетить места, где прошло ее счастливое детство. И Оля Светлова, и я решили, что речь идет о мотеле Вениамина Михайловича. Да я только сейчас сообразил: ведь девочка нашла тела отца и матери, так что, даже если она была здесь счастлива, ей сюда и через много лет заглядывать не захочется – оживут воспоминания о страшном дне. Может, Ира задумала посетить интернат? Судя по рассказу Ольги, воспитанникам там прекрасно жилось. Печенькин обещал найти Марию Алексеевну. Времени у меня мало, вечером поезд.

    – Жаль, – погрустнел хозяин, – баня знатная, хотел тебе угодить. Слушай, а чего ты Ирину-то ищешь? Труп в кровати, рядом записка лежала – самоубилась она. Зря сомневаешься. И чего, московские спецы не могут определить, кто помер? Анализ надо сделать – и готово.

    Я постарался как можно более доходчиво пояснить суть дела.

    – Тело находится в плохом состоянии. И в этом случае выделение ДНК не поможет, поскольку ее не с чем сравнить. Ирина Вилкина никогда не попадала в поле зрение полиции, у нее не брали ни образцы крови-слюны, ни отпечатки пальцев. Что касается зубов, то девушка, судя по их состоянию, никогда не обращалась к стоматологу. Пока мы не можем быть уверены, что суицид совершила Ира. Был шанс по анализу ДНК идентифицировать личность умершей – полиция попросила о помощи Константина. Но Ухов‑Вилкин отказал, а насильно взять у него образец мы права не имеем.

    – Вот подонок, – покачал головой Петр. – Чем он мотивировал свой отказ?

    – Жадностью, – усмехнулся я. – Сказал: «Если родство докажут, придется нам хоронить девушку, тратить деньги. А она мне посторонняя, сто лет не встречались, в детстве не дружили».

    – Каков урод! – негодовал хозяин дома. – Ваня, мне Печенькин сказал, что ты частный детектив?

    – Да, – подтвердил я, – владею агентством.

    – Небось крупные деньги зарабатываешь, – позавидовал Горелов. – Но в вашей бешеной столице и траты крутые.

    – На жизнь много приходится тратить, – согласился я. – Что касается выручки, то она зависит от числа клиентов, иногда мой карман полон, порой совсем пуст.

    – А чего с полицией связался? – проявил детское любопытство Петр. – Почему ты на поиски Ирины к нам прикатил? Чего ж сотрудника полиции сюда не отправили?

    – Помогаю близкому другу, – объяснил я, – он заболел.

    – Угощайтесь, – весело пропела Клава, ставя на кружевную скатерть поднос.

    Она сразу вышла из комнаты, но вскоре вернулась с графином, пояснив:

    – Это не выпивка – бальзам от всех хворей. На травах, целебный, надо в чай две ложки налить. Делаю по рецепту прабабки, та знахаркой слыла. Попробуйте. Не бойтесь, не опьянеете, на отваре из растений настаивалась, не на спирте.

    – Уважь, Иван Павлович, – принялся уговаривать меня хозяин, – не обижай Клавдию, она не каждому настойку подает, только самым дорогим гостям.

    – Усталость снимет, мысли в голове прояснятся, ночью младенцем заснете, – пообещала хозяйка. – Заверну вам в дорогу пирожков, полкурочки, яичек вкрутую, уже поставила варить.

    Мне стало неудобно.

    – Право, не стоит так беспокоиться, поезд уходит поздно вечером, утром я буду в Москве. Всего ночь в дороге, есть некогда.

    – Ну, так в гостинице перед дорогой поужинаете, – не сдалась Клавдия. – В ресторане-то дорого и невкусно.

    – Пей чаек, Ваня, – захлопотал Петр, – расслабься, всего-то на полчасика задержишься, тридцать минут ничего не решают.

    Мне не хотелось обижать радушных хозяев, и я взял чашку, промолвив:

    – Спасибо, и вправду отдохнуть хочется.

    * * *

    Войдя в отель, я открыл карточкой номер и замер. Господи! Здесь проводили обыск?

    Постельное белье валяется на полу, подушка вспорота, из нее вывалились белые куски, смахивающие на вату. Коврик у кровати украсился дырами, моя дорожная сумка лежит на боку, из нее торчат измятые запасные брюки. От кровати к ванной ведет цепочка странных белых капель, и прямо у двери санузла высится аккуратная кучка. Ее можно принять за… как бы поприличнее выразиться… за навоз… гуано… конечный продукт действия желудочно-кишечного тракта некоего существа… Но у непонятной субстанции белый цвет, а то, на что кучка похожа, как правило, коричневого окраса.

    Я сделал шаг по направлению к кровати, и тут из санузла с радостным лаем вылетел Бетховен Наполеон Рембрандт, или как там его зовут… Я схватил пса, от души шлепнул его по заднице и затряс что есть мочи, грозно вопросив:

    – Это все твоя работа?

    Пес взвизгнул и затих. Я опустил его на пол.

    – Ну ты, брат, форменный мерзавец!

    Барбос заскулил, лег на живот, отполз в сторону, поднял голову… Я увидел, как по рыжей морде катятся слезы, и устыдился. Иван Павлович, окстись! Напал на глупого щенка, у которого пока совсем нет ума. Собачий ребенок сидел весь день один в номере, заскучал, вот и решил себя развлечь. К тому же несчастный, наверное, голоден. Понятия не имею, сколько еды требуется псу, но этот только позавтракал.

    Я зевнул, сел на корточки и протянул руку, чтобы погладить малыша. Тот нагнул голову, вжался в пол, опустил уши, выпрямил хвост и затрясся.

    – Ну-ну, – загудел я, снова зевая, – давай помиримся. Не хотел тебя испугать. Да, шлепнул разок, но ведь не больно.

    Песик привстал, кашлянул, потом издал странный звук, и из его пасти стали вываливаться пирожки, те самые, что мне принесли на завтрак. Я перепугался – щенку плохо! Но есть ли в Игнатьеве ветеринар? Где искать собачьего доктора? Позвонить, что ли, Печенькину…

    Щенок сел и замел хвостом. Я присмотрелся к кучке на полу. Удивительное дело, но выпечка, побывавшая в желудке псины, выглядела нетронутой, только почему-то частично имела белый цвет. И тут до меня с запозданием дошло, в чем дело.

    Безостановочно зевая, я поспешил в санузел и вновь захотел задать Бетховену Рембрандту Сократу – никак не могу запомнить имя хулигана – трепку. Утром я принял душ и оставил на бортике ванны зубную пасту со щеткой. Дома всегда помещаю сии предметы в стакан, но когда попытался выполнить это в гостинице, держатель выпал из стены. Кобелек сначала превратил в лохмотья щетку, затем сожрал всю пасту, потом украл с тарелки, стоявшей на тумбочке у кровати, пирожки и, не жуя, проглотил все. Понятное дело, пищевого монстра стошнило. А еще он, судя по запаху, опять использовал коврик около унитаза в качестве туалета.

    – У тебя есть совесть? – спросил я, покинув санузел.

    Малыш, отчаянно виляя хвостом, подошел ко мне, упал на спину, задрал лапы, отчего стал виден толстый нежно-розовый живот. Я присел, неожиданно для самого себя погладил мошенника и пробормотал:

    – Зла на тебя не хватает. Ладно, вечером уедем, а дома, надеюсь, Борис объяснит тебе правила собачьего этикета. В принципе сегодня я сам виноват: забыл, что с домашним псом нужно на улицу выходить. А ты умный, сел около унитаза.

    Барбос вскочил, хотел лизнуть меня в нос, но я ловко увернулся. Затем взял бумажное полотенце, собрал с пола все безобразие, выбросил в мусорную корзину, вымыл руки и умылся, надеясь избавиться от резко навалившейся сонливости. Но желание вздремнуть не прошло. Мой взгляд упал на часы. Время есть, Печенькин еще не прислал эсэмэску с координатами Белкиной. Может, полежать минут тридцать? Ночью в поезде я плохо спал, утром встал ни свет ни заря, не выпил, как обычно, пару чашек черного кофе, вот меня и сморило…

    Глава 16

    В голове раздался звон. Я привычно начал шарить правой рукой по тумбочке, но будильника не нащупал. Распахнул глаза, понял, что противный нудный звук издает телефон, схватил его и только тогда сообразил: я не дома, лежу на кровати в гостинице «Центральная». Трубка продолжала отчаянно пищать: сработала напоминалка, на экране чернела надпись «Время истекло». И в ту же секунду мобильный зазвонил.

    – Ты куда подевался? – спросил Печенькин. – Доброго пути! Машину оставь у отеля, ее заберут. Жаль, не смог организовать тебе встречу.

    – С кем? – не сообразил я спросонья.

    – С Марией Алексеевной Белкиной, – пояснил Леонид Сергеевич. – Ее в городе нет, уехала куда-то. А ты чего не отвечал? Я тебе обзвонился. Смотри, на поезд не опоздай. Хорошей дороги, приезжай к нам осенью, устроим суперохоту.

    Попрощавшись с Печенькиным, я наконец сбросил с себя остатки сна и ощутил сильную тяжесть в голове. До сих пор у меня не было причин жаловаться на здоровье, но сегодня мне как-то нехорошо. С какой стати я заснул днем? Никогда не было привычки заваливаться на боковую раньше полуночи, да еще одетым, не удосужившись снять ни брюки, ни рубашку. Отчего у меня дискомфорт в голове? Кажется, что на нее водрузили шапку, набитую камнями. Как я мог задремать, позабыв про встречу с Марией Алексеевной? Это что же, господин Подушкин, вы стареете и превращаетесь в неопрятного мужика, страдающего непреодолимой сонливостью вкупе со склерозом? Маразм может подкрасться незаметно и в один миг превратить вас в развалину? Еще утром я вроде был совершенно нормален.

    Боже, а что с моей головой? Я потрогал рукой лоб, пальцы наткнулись на… мех. Это что, на самом деле шапка? И где же я взял ушанку летом в чужом городе? Вроде не брал с собой ничего подобного. Да еще такого тяжеленного. Какого черта я набил треух булыжниками и водрузил себе на башку? Ваня, тебе пора к психиатру!

    В дверь номера постучали.

    – Кто там? – крикнул я.

    – Такси прибыло, – ответили из коридора, – до вокзала ехать десять минут.

    Я резко поднялся, груз, давивший на череп, исчез… и я увидел на подушке сладко спящего пса. Из груди вырвался вздох облегчения: нет, я пока не впал в маразм, не напялил ушанку, просто на моей макушке устроился дрыхнуть обнаглевший щенок.

    Я глянул на часы и забегал по номеру, кое-как запихивая в сумку вещи.

    * * *

    В вагон я вскочил в момент, когда проводник уже убирал подножку.

    – Думал, не придете, – недовольно протянул он.

    – Еле успел, – задыхаясь, ответил я, – еще секунда, и остался бы куковать на вокзале. Никогда не бегал так быстро, поставил личный рекорд.

    – Ваш билетик, – потребовал парень.

    Я вынул проездные документы.

    – Приобрел всё купе СВ.

    Проводник начал укладывать билеты в папку.

    – А где второй пассажир?

    – Его нет, я поеду один, – пояснил я и посмотрел на бейджик служащего. – Андрей, принесите мне чаю, пожалуйста.

    Но работник РЖД неожиданно впал в агрессию.

    – Не имеете права ездить по двум билетам! Из-за таких, как вы, другим пассажирам мест не хватает, а им тоже в Москву надо!

    – Уважаемый Андрей, в советские времена действительно существовало правило, запрещающее скупать все полки в купе, но его давно отменили. Если будете спорить, вызову бригадира поезда, – спокойно возразил я. И напомнил свою просьбу: – Принесите стакан чаю.

    Проводник развернулся на сто восемьдесят градусов и пошагал в другой конец вагона, его спина выражала глубокое негодование и возмущение.

    Я резко открыл дверь своего купе и увидел женщину лет пятидесяти пяти с милым, добрым лицом.

    – Добрый вечер, – улыбнулась она. – Вы мой сосед? Давайте познакомимся: Мария Алексеевна.

    – Иван Павлович Подушкин, – автоматически представился я. – Извините, но произошла ошибка, оба билета в это купе купил я. Андрей, подойдите!

    Минут через пять перед нами предстал проводник и без признаков обязательной служебной вежливости осведомился:

    – Чего надо?

    – Пассажирка села не на свое место, – объяснил я. – Вы только что видели мои проездные документы. Пожалуйста, разберитесь.

    Андрей сложил руки на груди.

    – Нашелся богатый хмырь! Западло ему с простым народом прокатиться! Раз такой нежный, нанимай личный вагон, там тебе и какао подадут, и задницу подотрут.

    – Андрюша, не надо, – попросила Мария Алексеевна.

    Но проводник не утихал.

    – Кто виноват, что ей места не хватило? Плацкарта забита, второй класс под завязку, на первый у хорошего человека денег нет, потому что все бабло в нашем государстве депутатам и чиновникам досталось, а учителям кукиш.

    – Андрей, – повысила голос Мария Алексеевна, – прекрати хамить человеку, замолчи. Он прав, я влезла в оплаченное им купе. Простите, Иван Павлович.

    Женщина встала, взяла сумку и вышла в коридор.

    – Знаешь, ты кто? – зашипел Андрей. – Гад! Можешь звать бригадира поезда и жалобу на меня катать. Выпер святую женщину! Мария Алексеевна мне как мать! Она воспитывает сирот, за нее многие молятся. Сам-то что хорошего в жизни сделал?

    Я не поверил своей удаче.

    – Фамилия дамы случайно не Белкина?

    – А‑а‑а, слышал про нее? То-то же! Ну вот дрыхни теперь, сволочь, один, а Мария Алексеевна до Москвы в тамбуре потрясется! – пошел вразнос проводник.

    Я встал.

    – Молодой человек, любую ситуацию можно и должно решать в спокойном разговоре и без хамства. Вам следовало не налетать на меня, а попросить: «Сделайте одолжение, разрешите проехать в вашем купе даме, которой не досталось билета. Я не собираюсь на ней зарабатывать, хочу оказать услугу хорошему человеку». А теперь принесите в купе два стакана чая, положенное к ним печенье, сушки и прочее.

    Проводник выскочил в коридор. Я вышел за ним, увидел у окна Марию Алексеевну и обратился к ней:

    – Госпожа Белкина, конечно же, я не позволю вам провести ночь на ногах. Признаюсь, не люблю спать с посторонним человеком в одном помещении, но данное мне родителями воспитание велит пригласить даму в купе. Тут вообще особая ситуация: я приехал из Москвы в командировку, одним из пунктов которой являлась встреча именно с вами. Сел в поезд очень расстроенный тем, что Леонид Сергеевич Печенькин не дозвонился до вас, и мне не пришло в голову, что заяц – столь нужная мне собеседница. Слушая рассказ Ольги Светловой, я представлял вас старушкой, а увидел молодую женщину. Давайте попьем чаю и поговорим.

    Мы вошли в купе, Мария Алексеевна рассмеялась.

    – Иван Павлович, вы дамский угодник. Откуда знаете Олю Светлову?

    Я не успел ответить, как лицо Белкиной помрачнело.

    – Девочка вляпалась в большие неприятности?

    – Ей это свойственно? – тут же отреагировал я.

    Мария Алексеевна нахмурилась еще больше.

    – Господин Подушкин, я безмерно благодарна вам за возможность проезда в Москву в удивительно комфортных условиях, да еще бесплатно. Сведения о бывших воспитанниках детдома не являются тайной, но мне хочется знать причину, по которой вы интересуетесь Светловой. Тем более что фамилия «Печенькин» меня особенно тревожит. Сейчас Леонид Сергеевич служит в банке, но прежде работал следователем. Вы друзья? Коллеги? Извините, если говорю нелепицу, но вы не похожи на сотрудника правоохранительной системы.

    Я вынул удостоверение.

    – Я частный сыщик.

    – Прямо как в кино: поезд, ночь и детектив… – пробормотала Белкина. – Что случилось с Ольгой?

    – Речь не о ней, – осторожно начал я, – а об Ирине Вилкиной.

    Минут десять я рассказывал Белкиной, почему приезжал в Балуево. Мария Алексеевна ни разу меня не перебила, но, когда я закончил, сильно занервничала.

    – Ужас! Очень надеюсь, что Ирина жива, и от всей души желаю ей поправиться. Если вы считаете, что я могу чем-то помочь в установлении истины, то готова изложить все, что мне известно. Начну со Светловой. Как все талантливые люди, Ляля эмоциональна, действует под влиянием импульса, плохо владеет своими эмоциями. Для Светловой нет серых оттенков, только белое и черное, друг или враг. Середины она не знает. Я ей постоянно внушала: «Лялечка, нельзя из огня прыгать в ледяную воду. Не требуй от ребят и учителей безграничного обожания, если человек каждые пять минут не объясняется в любви, это не значит, что он испытывает к тебе ненависть». Но нет, девочка оставалась прежней. Оля к нам попала в раннем возрасте, она дочь алкоголички, которая погибла при пожаре – заснула с сигаретой в руке и спалила дом. Счастье, что малышка спаслась. Когда Ляля впервые принесла мне свою работу… Отлично помню, дело было под Новый год, мы устроили конкурс на лучший рисунок про Деда Мороза и Снегурочку. Олечку к нам только-только перевели из другого, расформированного заведения, я еще не успела с ней как следует познакомиться. И…

    Мария Алексеевна замялась.

    – Буду честной, не понравилась она мне. Светлова сразу подралась с соседками по комнате. У нас девочки живут втроем, а мальчики вчетвером. Обычно в спальне одна старшеклассница и две младшие. Взрослая воспитанница обязана следить за порядком, она авторитет, ее надо слушаться. Оля же сразу повздорила с Лизой Вергасовой, тихой, спокойной девочкой. А когда Юлия, старшая воспитанница, сделала новенькой замечание, Оля пнула ее. Я против того, чтобы наказывать детей, ставить их в угол, ничего не объясняя. Поэтому провела разъяснительную работу. Но по выражению лица Светловой поняла: она себя виноватой не считает.

    Белкина переменила позу.

    – Через неделю после переезда к нам Оля принесла свой рисунок. У нас тогда конкурс проводился. Я на листок глянула и совсем приуныла. Уже знала, что воспитанница проблемная, характеристика в ее деле была не фонтан: драчлива, спорит со старшими, не слушается, всегда отстаивает собственное мнение, очень хитрая, а тут я пришла к выводу, что она вдобавок и врунья, хотя о лживости в документах нет ни слова. Почему я так решила? Ольга явно представила чужую работу, причем какого-то старшеклассника: композиция сложная, очень эмоциональная, рисунок сделан уверенной талантливой рукой. Все ребята притащили изображения зайчиков‑белочек, Деда Мороза, Снегурочки. А у Светловой в центре листа окно с внешней стороны дома, возле него стоит малышка, видно ее спину и ручонки, положенные на стекло. Интересная деталь: пальцы девочки сжаты в кулаки, она одета в рванину. Взору зрителя открывается то, что разглядывает крошка: красиво обставленная комната, елка, под ней подарки, кресло, в котором сидит мужчина, у него на коленях девочка в роскошном розовом платье, рядом стоит женщина, протягивающая мужу и дочери поднос с нарезанным кексом. В помещении светло, празднично, участники сцены нарядно одеты, но в правом верхнем углу гостиной висит черное облако, и, если присмотреться, оно напоминает детское лицо, искаженное ненавистью. От облака тянется тощая рука, которая касается кулака бедного ребенка, наблюдающего с улицы за богатой счастливой семьей. Сразу становится понятно: девочка снаружи дома отчаянно завидует тем, кто внутри, и желает им самого плохого. Разве могла первоклассница создать подобное произведение?

    – Маловероятно, – согласился я.

    Дверь купе отъехала в сторону, в проеме возник проводник.

    – Ваш чай, – сказал Андрей, ставя на стол подстаканники. – Вы уж того, не злитесь на меня, ладно?

    Глава 17

    – Андрей – бывший воспитанник нашего детдома, – пояснила Белкина, когда проводник ушел. – Не сердитесь на него. Мне срочно понадобилось в Москву, а билетов не оказалось, я подошла к поезду, обратилась к парню с просьбой о помощи. И он посадил меня в это купе.

    – Забудьте, – отмахнулся я. – Вернемся к Ольге. Вы ее наказали за обман?

    Белкина взяла чай.

    – Я постаралась найти правильные слова, объяснила, что некрасиво приносить на конкурс чужую работу, присваивать себе плоды труда другого человека. Светлова молча разорвала лист, бросила клочки мне в лицо и закричала: «Дура! Сейчас при тебе заново этот рисунок сделаю!» Я настолько оторопела от ее хамства, что усадила грубиянку за стол. И что? Она, схватив карандаш, в моем присутствии быстро воссоздала работу, слегка изменив ее. Светлова оказалась удивительно талантлива! Мне стало интересно, кто мать девочки, я порылась в документах и выяснила, что Оля родилась у психически нестабильной художницы-алкоголички, а кто отец, неизвестно. Очень грустная история.

    – Печальная ситуация, – согласился я. – Значит, к Оле перешел материнский дар?

    Мария Алексеевна начала открывать пачку крекеров.

    – Нет, я видела картины пьяницы – они беспомощны, написаны без темперамента, в них нет энергетики, дочь намного харизматичнее матери. На всех олимпиадах-конкурсах по рисованию Светлова занимала первые места, но по общеобразовательным предметам у нее были шеренги двоек-троек. Вроде не отсталый был ребенок, а вот желания овладевать знаниями не было. Я ей так и не привила их. Как ни старалась, не получилось. Ольга – мой педагогический провал. Ну и характер трудный, со Светловой никто не хотел в одной комнате жить. За два года она поменяла тьму соседок, через неделю даже самые толерантные девочки прибегали ко мне жаловаться. И все как одна говорили: Ольга желает ими командовать, устанавливает в спальне свои порядки. Если подчиняешься Светловой, она тебе лучший друг, как только поспоришь, получаешь злейшего врага. Оля, например, не позволяла соседкам ставить на тумбочку у кровати стакан с водой. Почему? Ответ короткий: некрасиво! Приказывала вечером обязательно закрывать занавески, диктовала, как одеваться-причесываться, постоянно твердила: «Я гениальная художница, у меня есть вкус, а вы бездари, скажите «спасибо», что объясняю тупицам про красоту». Кто же такой прессинг выдержит? Я всерьез задумалась, как выкроить Ольге отдельную площадь, даже хотела попросить директора переоборудовать для неуживчивой девочки небольшую кладовку, но в ней не было окна. Потом к нам поступила Ира Вилкина, и я подумала: попробую в последний раз, авось девочки поладят. Так и получилось. Но не потому, что Оля свои эмоции приструнила, а из-за характера Иры.

    – Вилкина оказалась спокойным, умеющим гасить конфликты человеком? – уточнил я.

    Белкина осторожно откусила печенье.

    – Матрешку представляете? Добрая игрушка. Открываете ее, а внутри следующая деревянная кукла, точь-в‑точь такая же, затем третья, четвертая, пятая… Это Ира. Тихая, всегда с улыбкой, никаких ссор-скандалов‑жалоб. Не помню, чтобы она была чем-то недовольна. Манная каша на завтрак подгорела? Дети носы от тарелок воротят – Ирочка спокойно ест. С улыбкой. Спонсоры привезли платья, и ни одна из воспитанниц не пожелала взять темно-коричневую хламиду? Вилкина терпеливо ждет, пока остальные расхватают обновки, берет то, что всем не по душе, и молча надевает. С улыбкой. Уж как к ней Оля приматывалась – в драку лезла, кулаками размахивала… Вилкина от буянки увернется и уйдет в библиотеку. С улыбкой. Рассказать, когда у нее на лице эта улыбка появилась? Вы не устали от моей болтовни? Не хотите спать?

    Я заверил воспитательницу, что страдаю бессонницей, готов слушать ее до утра. Мария Алексеевна продолжила рассказ.

    …Ира, очутившись в детдоме, в первые дни была контактна и разговорчива. Девочка тосковала по Вениамину Михайловичу, Резеде Ивановне, а вот про брата совсем не вспоминала. Марию Алексеевну это удивило, она спросила:

    – Ирина, может, мне поискать Костю? Рассказать ему, что ты плачешь? Брат будет тебя навещать.

    Малышка зарыдала.

    – Не надо Костю, он противный! Пожалуйста, не зовите его!

    – Ладно-ладно, не буду, – согласилась Белкина. – Просто я думаю, как тебе помочь. Может, у твоих родителей был близкий друг? Если подскажешь его имя-фамилию, я найду этого человека. Вероятно, он живет в Балуеве или Игнатьеве, будет приходить сюда в гости, забирать тебя на выходные. Ты к нам только приехала, наверное, не знаешь, что ребят отпускают с хорошими людьми погулять.

    Ира вытерла слезы.

    – Дядя Дима! Он очень добрый, конфеты мне на Новый год привез и куклу. Сейчас покажу…

    Девочка убежала, но очень быстро вернулась.

    – Вот!

    – Очень красивая, – похвалила Мария Алексеевна игрушку и совсем не покривила душой.

    Кукла и впрямь была хороша. И, наверное, дорого стоила. Воспитательница поинтересовалась фамилией дяди Димы, Ира назвать ее не могла, сказала лишь, что у него на спине лицо. Мария Алексеевна удивилась и попросила объяснений. Девочка зачастила:

    – Дядя Дима всегда приезжал рано утром. Они с папой шли в баню, а потом садились чай пить. Замотаются снизу полотенцами, а сверху голые, так и сидят. У папы между лопатками волосы растут, а у дяди Димы родинки: две вверху, это глаза, одна посередине, будто нос, а под ним много-много мелких пятнышек, как рот. Очень смешно – лицо на спине. Но дядя Дима к нам ездить перестал, последний раз был на Новый год, когда привез мне куклу и много конфет в красивой коробке. Косте тоже вручил конфеты, а еще машину, красную, пожарную. Я дядю Диму поцеловала, а Костя ему даже «спасибо» не сказал, обиделся: «Я что, маленький? Мне ерунда не нужна! Решили подарок сделать? Отпустите меня в Москву учиться! Я гений, мне нужно развиваться».

    Вениамин Михайлович очень рассердился на Костю, но что он ему сказал, Ира не знала, ее отправили на кухню.

    Потом дядя Дима куда-то пропал, зато появилась тетя Фея. Мария Алексеевна, конечно, поняла, что женщину звали иначе, попыталась выяснить ее имя, но Ирочка упорно твердила: «Тетя Фея. Красивая-красивая, как принцесса».

    Поговорив с девочкой, воспитательница, добрая душа, решила отыскать дядю Диму и тетю Фею. Мария Алексеевна переживает за всех своих воспитанников, радуется, когда находятся родственники или друзья сирот, которые хоть раз в году да приедут проведать ребенка. Белкина попросила о помощи Печенькина, тот как раз начал заниматься расследованием обстоятельств гибели Вилкиных. Леонид Сергеевич пообещал сделать все возможное, ему для этого потребовалось еще раз побеседовать с Ирой, и он сказал:

    – Мария Алексеевна, по закону я не имею права официально разговаривать с ребенком в отсутствие педагога. Но никто не запрещает проявить внимание к сиротке. Если приведете ребенка в мой кабинет, девочка стушуется, зажмется, толка из разговора не получится, ничего ни о дяде Диме, ни о тете Фее я не узнаю. Поступим иначе. Завтра, в свой выходной, я заберу Ирину. Мы с ней сходим в кино, поедим мороженого, пообедаем в кафе, и я в процессе общения аккуратно расспрошу малышку. Уж простите, Мария Алексеевна, у меня умения вытаскивать из людей сведения побольше, чем у вас, а даже самая тоненькая ниточка может привести к удаче.

    Белкина с радостью согласилась на его предложение, но эффект получился не тот, на какой она рассчитывала. В районе семи вечера Печенькин привез Иру назад в детдом, девочка держала в руках белого плюшевого медведя с розовым бантом на шее. О такой игрушке мечтает каждая малышка.

    – Ну и красота! – ахнула Белкина. – Ира! Ты поблагодарила Леонида Сергеевича?

    Та молча кивнула.

    – Она устала, – улыбнулся следователь, – слишком много впечатлений, и мороженого три порции кто-то слопал, кому-то надо скорее в постельку.

    Мария Алексеевна отправила воспитанницу в спальню и поинтересовалась у Печенькина:

    – Ну как? Удалось хоть что-то выяснить? Кто такие дядя Дима и тетя Фея?

    – Увы, нет, – вздохнул тот, – при девочке ни их фамилий, ни полных имен-отчеств не называли. Но я считаю, что день у нас не зря прошел, Ира отдохнула. Вы хотели отыскать друзей ее покойных родителей, чтобы те изредка сироту навещали? Выполнить вашу просьбу не представляется возможным, но я предлагаю другое: буду брать малышку на прогулку, когда смогу.

    Белкина поняла, что Печенькин – добрый человек, и, конечно, дала согласие на его встречи с воспитанницей.

    На следующий день после обеда белый пушистый медведь обнаружился в помойном бачке во дворе – игрушку разрезали ножницами и выбросили. Останки нашел Олег Родионов, старшеклассник, и принес в кабинет Белкиной со словами:

    – Надо найти того, кто изуродовал Топтыгина. Думаю, это дело рук Гоши Молчанова.

    Упомянутый воспитанник считался главным хулиганом интерната – плохо управляемый мальчик, вечно делавший пакости.

    Мария Алексеевна вскипела, вызвала Игоря и отругала. Подросток, обычно молча слушавший нотации, неожиданно обиделся и пробурчал:

    – Не отнимал я у Ирки игрушку, она сама ее в помойку кинула.

    Белкина пришла в негодование и пригрозила Гоше:

    – Сейчас позову сюда Ирочку, и ты ей в глаза свою ложь повторишь.

    Вилкина вошла в комнату с опущенной головой и на вопрос Марии Алексеевны: «Солнышко, ты знаешь, кто обидел мишку?», прошептала:

    – Да. Я его разрезала.

    – Но почему? – обомлела воспитательница.

    Девочка подняла голову, и вот тогда Белкина впервые увидела на ее губах вежливую улыбку.

    – Плохой медведь. Злой. Болтливый. Нельзя много говорить! Надо молчать. Тсс…

    После этого случая Ира перестала прибегать к воспитательнице, чтобы поговорить с ней о папе-маме, и с той поры на ее губах поселилась та самая вежливая улыбка. Вилкина замкнулась, никто теперь не знал, что у нее на душе. А Печенькин больше не водил ее гулять.

    Неприятностей Марии Алексеевне Ирина не доставляла – девочка была воспитана в почтении к старшим. Она всегда приветливо со всеми здоровалась, вещи содержала в порядке, уроки садилась делать без напоминания. Учеба ей совсем не давалась, но педагоги натягивали Вилкиной отметки – за старание и добрый нрав. Никаких талантов она до выпускного класса не демонстрировала, ни музыкальным слухом, ни способностями к рисованию-вязанию-шитью не отличалась.

    Впрочем, ей неплохо удавались сочинения, одно из них на тему «Мой родной дом» получило первый приз на городском конкурсе. Вилкина изо всех сил постаралась: хорошее содержание, красивое оформление, почерк аккуратный. Это сочинение до сих пор хранится в кабинете Белкиной среди прочих в шкафу – воспитательница не выбрасывает лучшие образцы детского творчества. А вот в театральный кружок Ирину не приглашали, там блистала Майя Нечаева, звезда детского дома, третья соседка Светловой и Вилкиной по комнате.

    В интернат Майя попала четырнадцатилетней – ее родители, артисты Игнатьевского драматического театра, погибли в автоаварии, других родственников у нее не было. Но друзья покойных не оставили сироту. Майю часто навещали, ее брали на выходные. Крестный отец девочки, талантливый Антон Греков, артист того же театра, исполнявший главные роли, почти каждую субботу-воскресенье Майечку к себе приглашал. Но через несколько месяцев его вызвали в Москву на съемки, Греков уехал и не вернулся. Майечка все ждала крестного, одно время грустила, но ущемленной себя не чувствовала, потому что другие друзья семьи ее поддерживали. В отличие от большинства воспитанников, около этой девочки вращалось много заботливых людей.

    Это была лучезарная девочка и в придачу красавица. Большинство подростков в ее возрасте гадкие утята, а Майечка была хороша – глаз не оторвать – у нее было личико ангела. Правда, она слегка стеснялась уже оформившейся фигуры. Дети в игнатьевском интернате не ходят в одинаковом, можно выбрать что носить. Нечаева предпочитала свободную одежду, похожую на балахон. Мария Алексеевна с трудом уговорила ее перейти на брючки, футболки, платья в талию.

    Майю все обожали, она стала королевой детского дома и школы. В дневнике сплошь пятерки, поведение безупречное. Добрая, не озлобленная на жизнь, отнявшую у нее родителей, ласковая девочка, во всех видевшая только положительные черты. Нечаева сдружилась с Вилкиной и Светловой, троица была просто не разлей вода. И под влиянием Майи даже Оля стала мягче, перестала скандалить. А у Ирины к выпускному классу неожиданно открылся талант.

    К Новому году школьный театр готовил спектакль «Снежная королева» по сказке Андерсена. Премьеру наметили на тридцатое декабря. В назначенный день, когда все актеры пошли одеваться, Майя вдруг упала в обморок. Девочку унесли в медпункт, померили температуру: сорок. Представление оказалось под угрозой срыва. И тут к режиссеру явилась Вилкина с предложением:

    – Я могу исполнить роль Герды вместо Майи.

    Андрей Данилович сначала руками замахал:

    – Уходи, слышать глупости не желаю!

    Но Ира ему одну из сцен показала, руководитель театра впечатлился и выпустил ее к зрителю.

    Играла девочка потрясающе, сорвала бурные овации, Андрей Данилович после причитал:

    – Как я не разглядел бриллиант? Ирина просилась в труппу, но я в ней огня не заметил. Вот дурак! Полный идиот! Вилкиной необходимо учиться актерскому мастерству. Жаль, что она весной нас покидает, я подготовил бы ее…

    Не удержавшись, я прервал плавный рассказ попутчицы:

    – Интересная деталь.

    Мария Алексеевна подсунула под спину подушку и продолжила повествование.

    …После экзаменов на аттестат зрелости Ирине и Ольге дали по однокомнатной квартире в Игнатьеве, у Майи имелась жилплощадь, оставшаяся от родителей. Нечаева сразу укатила в столицу, поступила в вуз, стала сниматься в сериалах, она часто мелькает на экране, и Белкина искренне рада за бывшую воспитанницу. Майечку и Светлову в последний раз она видела на выпускном вечере и понятия не имеет, когда девушки уехали – ни та ни другая, купив билет до Москвы, проститься не зашли. Ирина тоже более в детдоме не появлялась. Но вот с ней Мария Алексеевна через короткое время столкнулась. И, как Белкиной показалось, та совсем не обрадовалась.

    Белкина поехала осенью за грибами в Курчалово, где лучшие боровики, побродила пару часов по лесу. Начался дождь, пришлось спешить на остановку, она как раз успела на автобус. Водитель двери закрыл, и тут Мария Алексеевна заметила: по обочине бежит девушка в куртке. Она крикнула шоферу:

    – Не уезжайте, пожалуйста, возьмите еще одну пассажирку!

    В салон запрыгнула Ирина, держа в руке небольшую сумочку. Стоит, глазами ищет, где сесть можно. Белкина ей помахала:

    – Иди сюда, место свободное рядом.

    Ира подошла. Со своей неизменной улыбочкой на лице.

    – Ой, здрассти, Мария Алексеевна!

    Но педагог, отлично знавшая Вилкину, смекнула: недовольна бывшая воспитанница встречей. Потом заметила, что у девушки кроссовки перепачканы красной глиной, и простодушно спросила:

    – На кладбище ходила? К папе с мамой? Молодец, не забываешь родню.

    Вилкина вдруг побледнела, потеряла на секунду свою вечную улыбку и возразила:

    – Нет. С чего вы взяли? За грибами подалась, но ливень начался, вот ничего и не собрала.

    Слушала ее ложь Белкина и удивлялась. Зачем скрывать посещение погоста? Дурного в этом ничего нет, наоборот, похвально, когда человек своих умерших близких не забывает. И ведь раньше она Вилкину на вранье никогда не ловила. Вот Ольга, та чего только не выдумывала, фантазия из Светловой фонтаном била. А Ирина не лгала, но сейчас-то явно неправду выдала, причем глупую. С чем она за боровиками собралась? С маленьким женским ридикюлем? И в лесу красной глины не сыскать, такая только в Авдеевке. Там местное кладбище расположено, деревня за счет него не одно десятилетие живет – население венки мастерит, могильщиками работает.

    Однако Белкина не стала свое недоумение показывать, решила на другую тему поговорить, поинтересовалась:

    – Как там Оля и Майя?

    Ирина отвернулась к окну.

    – Не знаю, не общаюсь с ними. Завтра уезжаю, поменяла свою однушку на московскую жилплощадь.

    Мария Алексеевна начала расспрашивать, хорошее ли жилье та нашла, решила, что Ира совершает глупость, и попыталась отговорить ее от опрометчивого шага.

    – Солнышко, подумай! В Игнатьеве у тебя просторная квартира в хорошем месте, ты живешь одна. А в столице окажешься на выселках, да еще с общей кухней, тяжело подстраиваться под чужих людей, у каждого свои привычки-заморочки. Вдруг среди соседей пьяница попадется? В аттестате у тебя одни тройки, в вуз не поступишь. Но даже если и попадешь на студенческую скамью, на что жить будешь? В интернате ты ни о еде, ни о коммунальных расходах не задумывалась, а сейчас придется самой за все платить, одежду покупать. Друзей у тебя в Москве нет, помощи ждать неоткуда. Оставайся лучше дома! Здесь и бытовые условия прекрасные, и есть люди, которые тебя поддержат, помогут работу найти. Послушайся моего совета, не рвись в мегаполис.

    У Ирины к лицу уже, как обычно, приклеелась улыбка, однако слова воспитательницы ее задели, Вилкина разразилась речью.

    – Спасибо за совет, но не беспокойтесь. В институт как сирота я на особых условиях попаду, и работы в Москве уж точно больше, чем в убогом Игнатьеве. Кто мне тут поможет? И чем заниматься? На автозаправке гамбургерами торговать? Вот вы вроде ласковая, заботливая, сердечная, а на самом-то деле совсем не такая. В детдоме до семи вечера сидите, потом домой идете, в приюте не живете. Зачем тогда любовь к воспитанникам изображаете? Обожаете сироток? Ну так поставьте себе кровать в общей спальне, тогда я вам поверю! И не надо меня соседями по кухне пугать, давно привыкла в общежитии жить. Знаю, почему хотите меня в Игнатьеве задержать, – завидуете, что кто-то из навоза выполз, в столицу едет, у него вся жизнь впереди, а вы как в яме с дерьмом сидели, так там и останетесь, по одним и тем же улицам на автобусе пилить до смерти будете, ничего хорошего с вами уже не случится. А я скоро на личном «Мерседесе» по Москве рассекать буду, денег миллионы заработаю. Прощайте! Надеюсь, больше никогда этот гадкий город и вас тоже не увидеть!

    Вилкина встала и, наступив воспитательнице на ногу, покинула автобус…

    Мария Алексеевна зябко поежилась и посмотрела на меня.

    – Представляете, каково мне было такое услышать? Я прямо онемела! Помните, я говорила, что Ира на матрешку смахивает? Улыбается, характер ровный, а потом вдруг появляется другая кукла… Вилкина меня несколько раз в изумление приводила. Как-то она в школе прямо до синяков и кровавых ссадин побила Михаила Баринова. Вообще-то было за что, он за дело получил, но от робкой и спокойной девочки такого не ждешь. Потом неожиданно она блеснула в школьном спектакле, потрясающе исполнила роль, хотя ничто ранее на ее артистический дар не намекало. И вот это хамство в автобусе… Вилкина вроде меня любила, уважала, а тут такая ненависть из нее вылилась! Ехала я домой и думала: ох, совсем я нашу «матрешку» не изучила, ее улыбочка – маска. Похоже, не тем человеком я Вилкину считала, Ира хитрая, злая, лживая.

    Белкина отвернулась к окну.

    – Значит, после того неприятного случая вы Вилкину более не видели? – подвел я итог разговора.

    – Нет, – подтвердила педагог. – Но знаю: ее мечта сбылась, Ирина получила деньги, причем большие. Вопрос: как она их раздобыла?

    Глава 18

    – Боюсь, вы ошибаетесь, – вздохнул я, – Ирина нищая, у нее не было никаких средств.

    Мария Алексеевна, отрицательно покачав головой, легла на полку.

    – Думаю, вы заблуждаетесь. У меня была воспитанница Раечка Ермакова, очень хорошая девочка. Будучи одиннадцатиклассницей, она познакомилась с шофером Юрой Форткиным, москвичом, гонявшим по России фуры. У них случилась любовь. Юрий был на десять лет старше Раи, прекрасный человек, не пил, не курил, все нес в дом. Ермакова стала Форткиной, супруги хорошо живут, в полном достатке: Юра открыл свою фирму по доставке мебели, год назад купил трехкомнатную квартиру.

    Белкина улыбнулась:

    – Очень я беспокоилась за Раечку, она ведь дочь алкоголички и наркомана, родилась с дефектом. Лишиться родителей – тяжелое испытание, но для Раи было благом очутиться в детдоме – у нее возникли большие проблемы со слухом. Девочке выписали аппарат, она его стеснялась. Слава богу, нашелся спонсор, который дал денег на операцию, и Рае вшили имплантат. Ох, и нахлебались мы с Раечкой. Хорошо слышать она стала не сразу, но все трудности преодолела.

    Белкина устроилась поудобнее, накрыла ноги пледом.

    – Знаете, Иван Павлович, я побаивалась, что эта воспитанница не сможет наладить личную жизнь, сильный пол предпочитает не связываться с женщинами, у которых есть проблемы. Поговорка «Брат любит сестру богатую, а муж жену здоровую» в Игнатьеве работает на сто процентов. Но из того выпуска именно у Раечки все сложилось прекрасно. В отличие от Вилкиной, Светловой и Нечаевой, Раиса со мной общение не прекращала, я у нее в гостях бываю, мы созваниваемся, переписываемся. В прошлом году Форткины меня к себе в гости пригласили, устроили феерию: купили билеты в Большой театр, на концерт в «Олимпийском», сводили в музеи, на выставки, в кино, каждый вечер кормили в разных ресторанах. А за два дня до отъезда Раечка пригласила меня в торговый центр и с головы до ног одела. Поняв, что она задумала, я затормозила на пороге магазина и сбежать попыталась, но Форткина меня за руку схватила: «Мария Алексеевна, я ведь управляю первым этажом этого молла, так что на ценники не смотрите, они для обычных покупателей, не для вас, получите товар с большой скидкой, а кое-что в подарок». Я ей не поверила, но Раечка отвела меня в особое помещение, туда прикатили стойку с вещами моего размера, сумками, обувью. Форткина открыла очень красивый клатч, показала разорванную подкладку и объяснила: «Вещь от дорогого бренда, но оказалась поврежденной. Продавать брак даже с уценкой владельцы магазина запрещают, его следует списать, но на самом деле некондицию забирают свои. Подкладку легко зашить, а вы получите прекрасную вещь, не заплатив ни копейки».

    Я терпеливо ждал, пока рассказчица перестанет восторгаться шопингом и доберется до сути.

    …В последний день перед отъездом от Форткиных Мария Алексеевна никуда не пошла. Осталась в квартире, складывала в саквояж вещи и сувениры. Вечером прибежала возбужденная Раечка и застрекотала:

    – Ой, Мария Алексеевна, кого я видела! Не угадаете – Ирку Вилкину! Вся такая из себя разодетая!

    – Значит, у нее хорошо идут дела, – обрадовалась воспитательница. – Где Ирочка работает?

    Раиса вдруг надулась.

    – Я подошла к ней, окликнула по имени, думала – поболтаем. Она голову повернула и с презрением осведомилась: «Вы ко мне обращаетесь?» Надо было сразу понять, что Вилкина общаться не желает, а я, дурочка, спросила: «Не узнаешь? Я Рая, мы с тобой в одном детдоме воспитывались. Здорово, что встретились! Сейчас Мария Алексеевна в столице, живет у меня, завтра уезжает. Хочешь с ней поговорить? Поехали ко мне!» Ирка губы надула: «Девушка, вы ошиблись. Я коренная москвичка, о дыре под названием Игнатьево не слышала. И зовут меня иначе. До свидания». Села в такси и уехала.

    – Может, ты на самом деле обозналась? – предположила Белкина. – Встречаются подчас очень похожие люди.

    – Да она это! – зашумела Раиса. – Что я, Вилкину не знаю? И про Игнатьево я слова не обронила, «коренная москвичка» сама наш город вспомнила. Цирк прямо! Намазалась по полной программе, укладку в салоне сделала, шмотье модное нацепила и решила, что жизнь удалась. Не захотела ни со мной, ни с вами общаться. А знаете, почему?

    – Наверное, за что-то на нас обижена, – вздохнула Мария Алексеевна.

    – Вилкина по вызову работает, – засмеялась Рая.

    – Курьером? – не поняла наивная гостья из провинции. – Товар по домам развозит? Я считала, что доставщики мало получают.

    Форткина снисходительно посмотрела на свою бывшую воспитательницу.

    – Ирка – проститутка, ездит по клиентам.

    Белкина шарахнулась в сторону.

    – Не говори глупостей. Наши девочки жрицами любви не становятся, мы воспитываем достойных членов общества. Многие приезжают к нам в интернат на ежегодные встречи, никто на кривую дорожку не встал.

    Раечка ее обняла.

    – Я вас обожаю! «Жрица любви»… Так только вы сказануть могли. Точно говорю, шлюха Вилкина. Неужели не видели, какая Ирка притворщица и врунья, вечно себе на уме? Вертлявая, как червяк под лопатой, ни слова правды не скажет, в жизни не догадаешься, о чем она думает. Всегда своей улыбочкой прикрывалась, изображала правильную девочку. Но я‑то знаю, на что они с Ольгой Светловой способны.

    – Может, кое в чем ты и права, – забубнила Белкина. – Ира не простой человек, полностью ни перед кем не открывается. Но с чего ты решила, что она… э… э… торгует своим телом?

    – А то я потаскушек не видела, – хмыкнула Раиса, – по одежде сразу видно, чем они занимаются. Нет, встречаются дорогие девки – элегантные, ухоженные, по их виду трудно понять, каким местом деньги добывают. А Ирка из дешевок: ботфорты, кожаная юбка, куртка коротенькая, под ней кофта с вырезом, сиськи наружу. Небось на работу собралась, из подъезда в шесть вечера вышла.

    Мария Алексеевна показала на модный журнал, который лежал на столе.

    – Я полистала это издание, в нем снимки сапог выше колена, их называют трендом сезона. И куртенки до талии на пике моды.

    Рая скорчила гримасу:

    – Ага. Но на Ирке были белые ботфорты со стразами, красная мини-юбка в обтяг, колготки в сетку, бомбер розового цвета с рисунком в виде тигров, а это диагноз. На таких большой спрос, Вилкина неплохо зарабатывает.

    – Ты только что назвала ее дешевкой, – упрекнула Мария Алексеевна Форткину.

    – Можно много получать и быть дешевкой, – возразила Раиса. – Определение «дешевка» – это не про деньги, а про сущность. У Ирины квартира в хорошем месте, она не бедствует.

    – Как ты столько деталей за пятиминутную встречу выяснила? – поразилась Белкина. – Вилкина ведь с тобой разговаривать отказалась, откуда ты про жилье узнала?

    – Она на моих глазах из подъезда выскочила, в руках связку ключей держала, – пустилась в объяснения Раечка, – а когда меня послала, в такси села, и фьють! Шлюхи любят таксистов…

    Мария Алексеевна умолкла, допила остывший чай и вздохнула:

    – Я не поверила Рае, не может Ира собой торговать, не замечала я у нее таких наклонностей. Один раз одноклассник прижал Вилкину в школьном гардеробе, так она схватила сапог и ударила им парня по лицу, к несчастью, попав каблуком в глаз. Отец Баринова явился в детдом и устроил скандал, потребовал оплатить лечение Михаила. Сын-то ему правду не сообщил, солгал: «Девчонка ко мне пристала, я ее оттолкнул, она разозлилась и зафигачила в меня сапожищем». А Вилкина по обыкновению молчала и улыбалась. Хорошо, что в школе видеонаблюдение велось, посмотрели запись, а там картина совсем другая: Ира спокойно в сумке роется, собирается переобуваться, сзади подходит Михаил, хватает ее, задирает юбку… Забыл охальник, что охрана не дремлет. Отец заставил его прощения у девочки просить, купил ей серьги и колечко, а сына-нахала в другую школу перевел. Я потом Вилкиной нотацию прочитала: «Почему никому правду не сказала? Зачем драку затеяла? Могла ведь мерзавцу глаз выбить, тогда бы тебя судили за превышение мер самообороны. Следовало оттолкнуть хама и сразу классному руководителю пожаловаться». Ира с улыбочкой ответила: «Баринов из богатеньких, его родители классухе подарки таскают, так бы мне и поверили. Мишка всех девочек общупал, ему ни одна не отказывает, каждая хочет от него губную помаду или духи получить. А я не продаюсь, поэтому козел и получил по морде». Согласитесь, такая девочка не станет проституткой.

    Я промолчал.

    Да, в подростковом возрасте Вилкина могла дать отпор наглецу, но она жила в детдоме, у нее не было материальных проблем. Потом укатила в мегаполис, увидела роскошные магазины, рестораны, девушек своего возраста, раскатывающих на красивых иномарках, одетых по последнему всхлипу моды, и… забыла про свои принципы. Перед соблазнами большого города юному существу трудно устоять. Мария Алексеевна во время нашей беседы несколько раз называла Иру «матрешкой», подчеркивала, что Вилкина может внезапно открыться с неожиданной стороны. Вполне вероятно, что Ирина не видела ничего плохого в получении денег от мужчин за секс. Но ведь так поступает и большинство так называемых порядочных женщин. Желая получить шубу, они напрочь забывают о головной боли, устраивают мужу ежевечерние праздники любви и – опля, манто в шкафу. Ну и чем это отличается от проституции? Наличием печати в паспорте? Мне кажется, надо смотреть не в документ, а в душу, если вы готовы на все ради подарка, то, увы, даже будучи семейной дамой, вы являетесь продажной женщиной. Почему? Потому что вы продаетесь.

    В данном конкретном случае нельзя исключать момента зависти. Раиса увидела шикарно одетую Иру и поставила на бывшую однокашницу клеймо.

    Но если Форткина не ошиблась и Вилкина и впрямь неплохо зарабатывала телом, то почему Ольга Светлова говорила о бедственном положении подруги? По какой причине Ирина жила в убогой комнате, не имея даже второй смены постельного белья? Что-то тут не так, не складывается картинка.

    Глава 19

    Я решил задать Марии Алексеевне еще пару вопросов.

    – А вы Константина, старшего брата Иры, знали?

    Белкина опустила глаза и после небольшой паузы ответила:

    – Девочка попала в детдом после трагической гибели родителей, а Костя к тому времени покинул семью, поэтому я мало что могу о нем сказать. Он начинал учиться в обычной школе, потом его перевели в гимназию для особо одаренных детей, которая в двадцати километрах от Игнатьева находится. Это интернат, куда со всей округи свозят талантливых ребят. Преподают им профессора из местных институтов, даже педагоги из Москвы, Питера приезжают читать лекции. Выпускники стопроцентно оказываются в лучших высших учебных заведениях: МГУ, ЛГУ, Бауманке… Упор в гимназии делается на точные и естественные науки, дети стабильно побеждают на Всероссийских олимпиадах. Учиться там очень трудно, каждый триместр экзамены, отчисляют за неуспеваемость сразу. По блату никого не возьмут, ради отпрыска чиновника или богатенького папы исключения не делают. Педагоги принимают в расчет только честно заработанные отметки. С золотой медалью из гимназии вышли считаные дети. Один из них – Константин, о нем даже писали в местной прессе. Мальчик за все года обучения не получил ни одной четверки, вроде он специализировался по химии. Но сердце у него оказалось жестоким – он не считал Иру родной, ни разу не навестил сестру, не позвонил, не спросил, как у нее дела. С другой стороны, учитывая их семью…

    Белкина замолчала, но меня уже охватило любопытство.

    – Что не так с семьей Вилкиных?

    Собеседница села.

    – Иван Павлович, я не люблю передавать слухи.

    – Сделайте один раз исключение из правила, – попросил я. – Обещаю воспринимать информацию как сплетню, не стану ей безоговорочно верить. Но, согласитесь, в ведре лжи порой плавает щепка правды.

    Мария Алексеевна молитвенно сложила перед собой руки.

    – Знаете, за счет чего живет Балуево? Там мало народа, но поселок не умирает. Дело в расположенных вокруг зонах. Когда заключенный освобождается, то первый населенный пункт, куда он попадает, – Балуево. Бывшему зэку следует до Игнатьева добраться, на поезд сесть и ехать в родные края, но большинство доезжает на автобусе до деревни, видит магазин на остановке с бутылками в витрине и выскакивает. В заключении им водку не давали, женщин они не видели. А прямо там, где автобус тормозит…

    Мария Алексеевна смутилалсь.

    – Неприятно об этом рассказывать. Понимаете, как раз в том месте рассадник девиц легкого поведения. Заправляет ими один из балуевских жителей. Но фамилию его называть не стану – за руку я его не ловила, сама не видела, как он красавиц на работу привозит…

    – Его зовут Петр Горелов? – предположил я.

    Белкина подперла кулаком щеку.

    – Ну, раз вы сами сказали… Подчеркну еще раз: я озвучиваю досужие разговоры. Якобы Петр организовал подпольный дом свиданий. Гетеры там работают вахтовым методом, а когда зэки деньги спустят, Горелов отвозит «сотрудниц» в Игнатьево, сажает в поезд, и адью. Нормальные люди давно из Балуева убежали, там остались прислужники Петра. Еще у нас шепчут, что Горелов и Вениамин Михайлович Вилкин помогали беглым заключенным – предоставляли им ночлег в мотеле, а потом тайными тропами уводили в Савостьево. Это большой город в тридцати километрах от Игнатьева, оттуда можно уехать на машине куда угодно. Вокруг деревни Балуево леса, болота, пройти через них тому, кто не знает дороги, без шансов. Трясина очень часто выглядит безобидной зеленой лужайкой, а ступишь раз-другой на травку – она чавкнет и засосет. Кричи не кричи – никто не услышит. Народ даже болтал, что Вениамин Михайлович и Петр – члены большой организации, способствующей побегам. Когда Иру к нам привезли, я ее расспрашивать стала, осторожно так. Она после гибели родителей очень переживала, в милиции в обморок упала, в больницу угодила и лечилась недели две. Но я‑то знаю, что в таких ситуациях человеку надо выговориться, чтобы стресс снять. Ира рассказала мне кое-что. Люди к ее отцу приезжали редко, в основном один мужчина из Москвы, тот самый дядя Дима, о котором я вам уже рассказывала, он малышке всегда вкусные конфеты привозил, а в последний раз преподнес куклу невиданной красоты. Ирочка ее с собой в наш интернат привезла и с игрушкой не расставалась. Ира всегда с ней на ежегодных фото снималась. Сейчас покажу.

    Мария Алексеевна вынула телефон, продолжая говорить:

    – Я сентиментальна, люблю рассматривать снимки, вспоминать хорошее. В прошлом году бывшие воспитанники сложились и на юбилей подарили мне дорогой мобильный, закачали туда кучу фото. Вот, смотрите, это Ира, Оля и Майя… А вот снимок перед их выпуском… Ира с куклой…

    – Игрушка была очень дорога Вилкиной, – согласился я, доставая свой сотовый. – Можете мне фотографию переслать? Вот мой номер.

    – Пожалуйста, – согласилась Мария Алексеевна и начала нажимать пальцем на экран. – Ой, что-то не отправляется.

    – Очевидно, в поезде Интернета нет, – догадался я. – Ничего, подождем остановки в большом городе.

    – У Вилкиных на участке стоял домик без окон, подходить к нему девочке строго-настрого запрещалось, – продолжала Белкина. – А вот Костя там в последние два года много времени проводил. И родители Ирочки постоянно в постройке торчали. Избушку ту, как и все остальные, что на территории мотеля находились, кто-то после смерти Вилкиных сжег. Ира хотела кое-что из дома взять в интернат, ей сказали: случился пожар, вещи сгорели. Девочка не поверила, впала в истерику. Участковый свозил ее на пепелище, чтобы она убедилась. Вернувшись, Ира рассказала мне о том, что видела, и закричала: «Хорошо, что моя кукла жива осталась, я ее с собой взяла!» Никаких преступников девочка в мотеле не видела. Думаю: Вилкины ничем плохим не занимались. А вот Горелов… он Балуево в вертеп превратил, до сих пор там появляются бывшие зэки. Петр к Вениамину Михайловичу иногда приезжал, его Ира помнила. Похоже, родители Иры были люди странные, не сумели детям любовь друг к другу привить, вот Костя и бросил сестру.

    Мария Алексеевна грустно улыбнулась.

    – Уж вы простите, что-то я разнервничалась, непоследовательно излагаю, прыгаю туда-сюда, зачем-то Горелова приплела, опять про дядю Диму заговорила. Хорошо хоть, тетю Фею не упомянула.

    – Вы прекрасный рассказчик! – восторженно похвалил я Белкину. – Это замечательно, что вы повторяете информацию!

    – Иван Павлович, мне чудится или у вас сумка шевелится? – удивилась она.

    Я нагнулся, расстегнул молнию саквояжа, оттуда выскочил пес и моментально напрудил лужу.

    – Извините, – смутился я.

    – Ерунда, – засмеялась Мария Алексеевна. – Какой хорошенький! Приятно, когда человек не покупает дорогую породистую собаку, а берет дворняжку.

    Мне не хотелось возражать воспитательнице и сообщать, что шельмец является обладателем говорящей о длинной родословной многоэтажной клички, которую я повторить не способен, а тем более упоминать, что «дворняжка» наверняка обошлась моей маменьке в солидную сумму.

    – Ой, какая лапочка… – засюсюкала Белкина.

    Безобразник запрыгнул на полку и стал лизать Марии Алексеевне руки. Та забеспокоилась:

    – Он же голодный! Когда вы его кормили?

    – А сколько раз нужно давать псу еду? – в свою очередь поинтересовался я.

    – Взрослым особям два раза, утром и вечером, щенкам чаще, – пояснила Белкина. – Хотя я могу ошибаться, у меня животных нет. Песик толстенький, похоже, хорошо кушает.

    Я присмотрелся к весело бегающему по купе барбосу. Мне кажется, или он округлился в боках? Может, сожрал в гостинице еще что-то, кроме пирожков и зубной пасты?

    – Как его зовут? – спросила Мария Алексеевна. – Или это девочка?

    – Кобель, – ответил я. И неожиданно добавил: – Демьян Бедный.

    – Необычно, – пробормотала она, – оригинальное имя.

    А я впал в изумление. Ну с какой стати я вспомнил популярного в двадцатые-тридцатые годы прошлого века поэта, автора бессмертных строк: «Урожаи дивно-дивные, не узнать: не та земля. Вот что значит коллективные, обобщенные поля»? Почему мне сейчас пришел на ум Ефим Придворов, взявший себе творческий псевдоним «Демьян Бедный»?

    – Иван Павлович, выйдите на минуточку, я ко сну переоденусь, – попросила попутчица. – Демьяна в коридор не выпускайте. Вообще-то собаку в купе провозить нельзя. Андрей вас не выдаст, а вот другие пассажиры могут устроить скандал.

    Я встал, взялся за ручку двери и обернулся.

    – Вас не затруднит дать мне телефон Раисы Форткиной?

    – Конечно, нет, – улыбнулась Белкина.

    – Предупредите Раю, что ей позвоню, – продолжал я. – И еще одна просьба. Вы вскользь упомянули, что храните сочинение Ирины на тему «Мой родной дом».

    – Да, – подтвердила педагог, – оно посвящалось интернату, девочка победила на конкурсе.

    – Сделайте одолжение, сфотографируйте текст и отправьте Михаилу Фрумкину на электронную почту, я вам адрес дам, – договорил я. – Вы долго в Москве пробудете? Хочется получить работу как можно раньше.

    Мария Алексеевна зевнула.

    – Завтра позвоню Анне Семеновне, нашей сотруднице, она все сделает. Диктуйте адрес.

    Глава 20

    – Слава богу, Людвиг Ван Иоганн Вольфганг Цезарь Брут Ницше нашелся, – прошептал Борис, забирая у меня вертлявого пса.

    Я растерял весь кураж.

    – Николетта очень расстроилась, узнав, что собака пропала? Сильно переживала?

    Батлер прижал к груди комок шерсти.

    – Хозяйка не заметила отсутствия любимца. Вчера она очень занята была: готовилась к суаре у Зюки, потом я отвез ее в гости, назад забрал в районе часа ночи. У меня на душе кошки скребли, я сразу увидел, что пса нет в квартире. Решил, что он ухитрился на улицу удрать, и опечалился: погибнет ведь, дурачок. Побежал искать его, не нашел, еще больше огорчился, стал думать, как госпоже Адилье аккуратно правду преподнести, а тут вы, Иван Павлович. Просто счастье.

    – А уж как я рад отдать вам Демьяна! – признался я – Просто не передать словами.

    – Кого? – заморгал Борис.

    Я кивнул на прыгающего барбоса.

    – Его. Крайне активное существо и наглое. Улегся спать на моей голове.

    Борис рассмеялся, но тут же замаскировал смех кашлем.

    – Псу путешествие с вами пошло на пользу, он раздобрел. Наверное, все время чем-то его угощали?

    В моем кармане затрезвонил мобильный, я вынул трубку, услышал голос Глеба и пошел в свою спальню, на ходу рассказывая о результатах поездки в славный город Игнатьево и деревеньку Балуево.

    – Психолог, профессор, фээсбэшник, проваливший задание? – повторил Глеб, когда я умолк. – Ну… возможно… Только о таких людях информацию трудно, а подчас и невозможно получить. Полагаешь, кто-то из его прошлой жизни решил отравить Ирину и обставить убийство как суицид? Если Вениамин Михайлович работал с террористами…

    – Зачем лишать жизни Иру? – перебил я собеседника. – Ей на момент смерти родителей едва девять лет исполнилось, она определенно не знала о делах взрослых. Логичнее убить Константина – парню тогда восемнадцать стукнуло, далеко не малыш, мог многое знать.

    – Так он ушел из семьи до кончины Вилкиных-старших, ты же сам это узнал, – напомнил Филов. – Странно, однако, что в деле ни слова нет об его отъезде.

    Я удивился несообразительности Глеба.

    – Верно, Костя уехал в Москву. Но ведь, отбыв из деревни Балуево, он не перестал владеть информацией. Если Вениамина Михайловича и Резеду Ивановну нашли руководители террористов, то они бы уничтожили всех, с том числе парня и девочку. У таких людей нет жалости ни к детям, ни к старикам, ни к женщинам. А Вилкин-младший не скрывался, он спокойно учился в институте, женился. Правда, после женитьбы взял фамилию супруги, но это же очень легко выяснить. Сейчас Костя законно зарегистрирован в столице, у него легальный бизнес. Найти Константина Ерофеевича Ухина, некогда Вилкина, проще, чем яблоко съесть. Почему террористы спустя много лет после гибели старших Вилкиных решают свести счеты именно с Ирой? Костя-то определенно знал больше! По какой причине его не тронули?

    – Ты уверен, что именно Иру убили? – перебил меня Филов. – Если в самом деле убили… Труп-то до сих пор не опознан. И при чем тогда завещание на квартиру?

    – Пока ничего не понимаю, – признался я. – Но это никак не снимает вопроса: почему не покушались на жизнь Константина?

    – С чего мы вообще взяли, что их террористы дымом отравили? – заспорил Филов. – Да и не их это метод. Для них естественнее пулю в лоб пустить, гранату в избу бросить. Мария Алексеевна прямо сказала: Вилкин беглых заключенных прятал. Так что, похоже, зэки и постарались.

    – Это всего лишь досужие слухи, – напомнил я, – болтовня, которой воспитательница не верит. Ира посторонних дома не видела. И подумайте, Вениамин Михайлович – бывший тайный агент, который был раскрыт, но ухитрился бежать, спрятаться вместе с родней в Балуеве. Может ли такой человек содействовать уголовникам?

    – Давно наступило время, когда главным для людей стали деньги, – после небольшой паузы продолжил Глеб. – Я‑то за бабло не продаюсь, поэтому в однушке на краю Москвы живу. И Макс Воронов никогда за мзду улики уничтожать не станет. Поезжай-ка ты, Ваня, к любому отделению полиции или ГАИ да посмотри на тачки, что на служебной парковке теснятся. Откуда у сотрудников полиции крутые джипы? Знаю я, сколько они в месяц от государства получают. Только не говори, что они кредитов в банке набрали.

    Филов понизил голос.

    – Вот у нас три богатыря служат. Не так давно все трое в новые квартиры въехали, строительство загородных домов затеяли, жены их в шубах щеголяют, дети в частных гимназиях учатся. И все это в кредит, что ли? Нет, Ваня, тут все хитрее. У них тещи – бизнесвуменши да индивидуальные предпринимательши. Как бы тетки деньги заколачивают и зятьям весь доход отдают. Так что распрекрасно мог Вениамин Михайлович зэкам помогать. Очередному откинувшемуся Вилкины не понравились, он им ночью вьюшку и заткнул. Слова девочки не свидетельство, она рано спать легла, и не в доме. Гость мог вечером появиться, а утром дальше отправился, вот Ира и не в курсе. Кстати, пока мы с тобой разговоры ведем, Миша в базе данных службы исполнения наказаний порылся и…

    Послышался шорох, затем из трубки донесся голос Фрумкина:

    – Балуево находится в лесу, вокруг чащоба непроходимая, болота топкие, без проводника сквозь дебри не пройти. Местные округу хорошо знают, не суются куда не следует, а на выходные люди с палатками прикатят из Игнатьева и других окрестных городов, без карты-компаса в лес подадутся и – пишите письма! Зверье тоже там водится, и хоть медведей нет, зато лис с волками хватает. Лисичка только в сказках милая, а в жизни злая, с крепкими зубами. Испугается грибник хищника, побежит, как ему покажется, на лужайку, а это на самом деле топь. Чвак! И нет ни мужика, ни корзинки. Где погиб? Никто никогда не узнает. В радиусе двадцати километров окрест Балуева расположено несколько зон, мужских и женских. И сидят там отнюдь не те, кто по пьяни случайно человека на дороге задавил, на преступниках убийства с особой жестокостью, изнасилования. Рецидивисты, маньяки, серийщики – славный контингент. И, скажу тебе, бабы не лучше мужиков, а то и хуже. Того, кто на свободу с чистой совестью вышел, сажают на автобус до Игнатьева, а дальше ФСИН[6] о нем больше не думает. У колоний есть спонсор, который покупает откинувшимся проездные документы в разные края. Работает благотворитель официально, надо прийти в офис в Игнатьеве, предъявить справку об освобождении и получить билет. У доброго дяди открыта для бывших уголовничков бесплатная ночлежка, а еще он трудоустраивает тех, кто решил порвать с прошлым и пытается начать новую жизнь. Ну а теперь инфа к размышлению. Кто этот замечательный милосердный благодетель? Банк «Аэлита». Его владелец в советские годы сидел по валютной статье, семь лет оттрубил в одной из «парилок», и как раз неподалеку от деревни Балуево.

    – Ясно, – пробурчал я.

    – Погоди, это еще не все, – остановил меня Фрумкин. – Финансист отсчитывает деньги и содержит офис, где работают с зэками, там служит пять человек, босс у них Леонид Сергеевич Печенькин, начальник охраны банка.

    Я был потрясен.

    – Вот оно как… Что ж, круг замкнулся.

    – Вероятно, в сплетнях, курсирующих по Игнатьеву, в досужих разговорах про бордель в Балуеве есть немалая доля правды, – продолжал Михаил. – У тех, кого с зоны отпускают, в кармане шуршат денежки. На всех зонах заведено производство, там делают мебель, шьют одежду. Конечно, контингент получает за работу копейки, но у каждого сидельца за семь-десять лет в конце концов скапливается кое-что. Еще деталь! Банк «Аэлита» переводит начальству лагерей энные суммы. В момент выхода на свободу уголовник получает конверт, в котором лежит немного денег на первые расходы. Финансы перетекают открыто, с соблюдением всех формальностей, получатели расписываются в ведомости. Однако меня удивило, почему деньги выдают в администрации лагеря? Отчего бы их не вручить вместе с проездными документами в офисе благотворительного фонда? Есть мысли по данному поводу?

    – Да потому, что Печенькин отлично понимает: зэку трудно удержаться от соблазна, – раздался на заднем фоне голос Глеба. – Докатил он до Балуева, там на остановке магазин, в витринах разнокалиберные бутылки, у порога девочка в юбчонке по самое не хочу маячит. А в кармане у нюхнувшего свободу шуршат купюры. Ну и что сделает этот перец?

    – Выйдет из автобуса и загуляет, деньги осядут в руках тех, кто владеет магазином и выставляет на дорогу проституток, – договорил я. – Ладно, действительно похоже, что в слухах о бизнесе Петра Горелова и Леонида Сергеевича Печенькина есть изрядная доля правды. Может, тогда и разговоры о помощи Вилкиных беглецам имеют под собой реальную основу? Кстати, надо бы еще узнать подробности о той операции с террористами.

    Телефон снова очутился в руках Филова.

    – У меня связи с фээсбэшниками нет, я с ними как вода и масло не смешиваюсь. Вот у Макса есть приятель в этой структуре – Игорь Горностаев. Но я с ним никогда не общался, только имя-фамилию слышал.

    – Знаю Гарика, – откликнулся я. – Мне еще о другом надо с вами поговорить. Глеб, вы можете выяснить, каково состояние здоровья Воронова? Я утром и вечером связываюсь с больницей, мне отвечают: «Пациент находится в палате интенсивной терапии, посещения запрещены». Макса увезли из моего офиса, при нем не было ни халата, ни тапочек, ни чая, ни книг-журналов. Хочется принести ему все, что нужно. Но я не знаю, как это сделать. Вы не используете авторитет полицейского, чтобы надавить на несговорчивых врачей? От них ничего сверхъестественного не требуется, я просто хочу поговорить с лечащим доктором. Может, какие-то лекарства нужно купить? Я выясню, что у Макса со здоровьем, и передам ему сумку.

    – Попробую, – пообещал Филов.

    Я обрадовался.

    – Сейчас попытаюсь дозвониться до Константина и Форткиной. Авось кто-нибудь из них согласится на встречу. И надо снова переговорить со Светловой.

    – Михаил еще пороется в архиве службы исполнения наказания, а я возьму на себя разговор с Майей Нечаевой, – отчитался о своих планах Глеб. – Если она дружила с Ольгой и Ириной, то может пролить свет на темные места этой истории. Странно, что Светлова в беседе с тобой не обмолвилась о ней.

    – Майя актриса и, несмотря на юный возраст, уже звезда, – сказал я, – эти дамы капризны, их окружают клевреты.

    – На клеветников мне фиолетово, – хмыкнул Филов.

    Я понял, что слово «клеврет» неизвестно Глебу, и добавил:

    – До Нечаевой будет трудно добраться, скорее всего, у нее есть помощники, например пресс-секретарь, который постарается оградить ее от общения с полицией.

    – Ниче, Ваня, и не до таких шишек добирались, – заявил Глеб и отсоединился.

    Похоже, Филов не прочь пообщаться со знаменитостью. А ведь, помнится, когда у нас речь зашла о разговоре со Светловой, полицейский сказал: «Не мастак я с бабами болтать».

    Я задумчиво посмотрел на трубку. Пойти в душ, переодеться, выпить кофе, а потом начать обзвон?

    Телефон вдруг завибрировал, высветившийся номер оказался мне незнаком, но голос из мобильного я узнал сразу. Характерный хриплый баритон принадлежал другу Макса Игорю Горностаеву, тому самому, о котором только что упоминал Глеб. Я удивился совпадению: пару минут назад Филов произнес имя приятеля Макса, и Гарик тут же мне звякнул. Да, мы с ним прекрасно знакомы, давно на «ты», правда, до сих пор общались лишь в присутствии Воронова.

    – Привет, – загудел Игорь. – Извини, что побеспокоил, дело у меня, Ваня, ерундовое, совет нужен. Ты знаешь, что такое… э… бизнес казуал… если, конечно, я верно прочитал, тут по-английски написано, а я в нем несилен.

    – Тебе прислали приглашение на мероприятие? – догадался я. – Указан дресс-код?

    – Точно, – выдохнул Гарик. – Это, значит, что надевать надо? Костюм с галстуком? Тупо как-то, вроде в полдень на берегу реки собирают.

    – Нет-нет, пиджачная пара не понадобится, – пояснил я, – подойдут однотонная рубашка, брюки с ремнем и демократичные туфли. Но ни в коем случае не лаковые ботинки. Сорочка может быть с коротким рукавом, белые носки не надевай. И откажись от вещей изо льна – они здорово мнутся, сядешь за стол, потом встанешь весь жеваный. И еще не обливайся парфюмом, это моветон.

    – Так и знал, что от тебя получу исчерпывающую инфу, – обрадовался Игорь.

    – Школа Николетты, – вздохнул я. – Правила дресс-кода в мою голову вбивались с пеленок.

    – Как дела, Ваня, чего такой грустный? – вдруг спросил Гарик.

    – Беспокоит состояние здоровья Макса, – признался я.

    – А что с ним?

    – Ты не в курсе? – поразился я.

    – Нет. Мы неделю назад разговаривали, все о’кей у него было.

    – Боюсь, придется сообщить тебе плохие новости, – расстроился я и рассказал о том, что случилось.

    Выслушав меня, Игорь велел:

    – Приезжай в кафе, адрес сейчас сброшу, вместе подумаем, как поступить.

    Глава 21

    – Интересная история, – сказал Горностаев, когда я в подробностях описал ему свою поездку в Балуево.

    – Похоже, я зря пообещал Максу, что помогу Глебу, – расстроенно вздохнул я, – уперся в стену. На вопросы нет ответов.

    – Так ведь и вопросы непростые, – заметил Гарик. – Если на самом деле проводилась спецоперация, в процессе которой психолога, готовившего смертников, заменили на профессора, сотрудничавшего с ФСБ, то никто из занятых в акции ничего не расскажет даже священнику в предсмертной исповеди. Когда затевается нечто подобное, круг посвященных во всех детали крайне узок и состоит из людей, основным талантом которых является умение держать язык на привязи. Попробую кое-что разузнать, но не жди положительного результата.

    Я зацепился за слова Игоря:

    – Почему ты сказал: «Если на самом деле проводилась спецоперация»? Полагаешь, что рассказ Печенькина про то, как некий человек превратился сначала в Николая Петровича Попова, а затем в Вениамина Михайловича Вилкина, – ложь?

    Горностаев начал аккуратно наматывать на вилку спагетти.

    – Шут его знает. Самое вероятное – это самое невероятное. Но кое-что меня царапнуло. Леониду Сергеевичу велели помогать Вилкину? Да, это возможно. Но зачем его посвящать в суть операции? Так не делается. Его должны были вызвать в местный большой дом и сказать: «В Балуеве в скором времени появится Вениамин Михайлович Вилкин. Оказываешь ему содействие по всем вопросам. Отвечаешь за мужика и его родню головой. Понял? Исполняй». Печенькин, получив приказ, едет в свое Игнатьево, ничегошеньки об операции с террористами не зная, и, свистнув Горелова, объявляет: «В Балуеве в скором времени…» Далее по тексту. Петр, вообще, птица куриного полета, ему на такой должности секрета не доверят, он будет знать лишь свою узкую задачу, в нашем случае – следить, не появится ли в деревне посторонний человек, не станет ли он подбираться к Вилкиным. Ваня, Горелов всего лишь участковый, низшее звено. И он не сотрудник ФСБ, служит в МВД, а это две совершенно разные епархии, не особенно друг друга жалующие. За каким чертом Печенькин ему груду сведений о Вениамине разболтал? И откуда сам эти сведения раздобыл? Он же простой фээсбэшник, рабочая лошадка. Для местной милиции, конечно, он был высоко взлетевший орел, но для своего московского начальства один из тысячи муравьев, бегающих по тропинке. Это мое первое сомнение. Теперь о втором. Вениамин Михайлович держал мотель. Так?

    Я кивнул. Игорь отодвинул пустую тарелку.

    – Не кажется ли тебе странным, что человек, которому изменили личность, затевает бизнес, связанный с общением с людьми? Что, если в его гостиницу приедет некий новый гость и воскликнет: «Ба! Вы так похожи на Попова! Даже родинка на подбородке, как у него!» Всегда есть риск, что агента, сменившего биографию, кто-то узнает, поэтому люди, вынужденные жить под чужой личиной, стараются не маячить на виду. Вилкин получал пенсию, ему следовало затаиться в своем лесу, ухаживать за козами-курами-огородом. А он стал приглашать народ на охоту-рыбалку.

    – Петр сказал, что у Вилкина отдыхали исключительно люди из Москвы, большие начальники, – добавил я.

    Горностаев положил в кофе сахар.

    – Ваня, я понятия не имею, где наши боссы расслабляются, но уверен: в Балуево, чистой воды тьмутаракань, они точно никогда не поедут. Хотя бы из-за того, что не захотят в сортир на улице бегать. Далее. Активируй батареи мозга: к провалившемуся агенту, которого совершенно точно разыскивают террористы, чтобы откусить ему голову, к мужику, которому сделали другой паспорт, регулярно прибывает верхушка веселой конторы? Да это то же самое, что повесить на дверях его сарая табличку: «Мотель принадлежит парню из ФСБ»! И обрати внимание на еще одну деталь. Ты хотел поговорить с Марией Алексеевной, попросил Печенькина устроить тебе встречу с ней, а сам поехал в Балуево. Погутарил с Гореловым, Петр затащил тебя в гости, угостил чаем с бальзамом из трав. Ты вернулся в гостиницу и свалился, подкошенный сном. Сколько времени прошло с момента вкушения напитка до твоей отключки?

    Я быстро сделал в уме подсчеты.

    – Полчаса или минут сорок, не больше. Я сильную сонливость ощутил, войдя в номер, но пришлось заняться… кое-какими бытовыми вопросами.

    Тут я замолчал – не рассказывать же Гарику про щенка-безобразника.

    – Гомеопатия действует медленнее, чем химия, – продолжал Горностаев, – но, думаю, Петр и не хотел, чтобы ты задрых у него дома. Тридцать минут – как раз тот срок, когда отвар травяной лабуды мог стукнуть человека по кумполу. Ты нахлебался бальзама и выбыл из жизни, а когда воскрес, времени на бла-бла с Белкиной не осталось, надо было спешить на поезд.

    – Думаешь, мне подлили в чашку сонное зелье? – расстроился я.

    – Возможно, – пожал плечами Игорь. – Хотя, может, и нет. Ты же устал после ночи в вагоне, провел целый день на ногах, вот и свалился. Но что-то мне подсказывает: разыграли первый вариант. Печенькин не хотел, чтобы столичный сыщик общался с воспитательницей детдома. Сам не догадываешься, почему? Вот мое мнение: тебе рассказали сценарий для боевика. На девяносто девять процентов это так. Но одна сотая сомнения есть, поэтому пошепчусь я с одним человеком, потом свяжусь с тобой. Извини, мне пора бежать.

    – Сам спешу, – сконфуженно пробормотал я. – Премного благодарен за помощь.

    Горностаев встал.

    – Пока не за что, будет результат – тогда и станешь ножкой шаркать.

    Мы вместе вышли из кафе, сели в свои машины и разъехались в разные стороны.

    Я направился к Раисе Форткиной, которая, услышав по телефону, что с ней хотят поговорить об Ирине Вилкиной, моментально ответила:

    – Если срочно, то жду вас в своем офисе.

    Глава 22

    – Чай, кофе? – засуетилась хозяйка кабинета, едва я опустился в кресло. – Коньяк? Виски?

    – Лучше чай, – ответил я. – От спиртного вынужден отказаться – я на службе. Спасибо, что так оперативно нашли время для встречи.

    Раиса поставила передо мной чашку и пошла к шкафу.

    – Утром звонила Мария Алексеевна, рассказала, как вы ее выручили, фактически оплатив проезд в двухместном купе до Москвы, и попросила оказать вам содействие. Воспитательница мне как мать. Нет, неправильно. Мамаша меня била, морила голодом, меня от нее еле живой социальная служба забрала. А от Белкиной я получала любовь, заботу и ласку. Поэтому сейчас отвечу на все ваши вопросы, даже неудобные, совершенно честно. Вы помогли Марии Алексеевне, я выручу вас. Если, конечно, это будет в моих силах.

    Я обрадовался и начал беседу.

    – Вы дружили с Олей Светловой, Ирой Вилкиной и Майей Нечаевой?

    Форткина водрузила на стол открытую коробку сдобного печенья, при одном взгляде на которое у меня заныла печень.

    – Нет, я входила в другую компанию, банде «Ольга – Ирина» не удалось подчинить Раю Ермакову.

    Я потянулся было к чашке и замер.

    – Банде? Белкина хорошо характеризовала девочек. Оля отлично училась, Майя была очень талантлива, Ирина ни в учебе, ни в творчестве не преуспела, но вела себя достойно, гасила эмоциональные вспышки Светловой.

    Раиса прищурилась.

    – Мария Алексеевна – прекрасный человек и замечательный педагог, она честная, откровенная, никогда не делает гадостей, и поэтому ей в голову не приходит, что некоторые люди умеют ловко врать, притворяться и пакостничать с невинным выражением лица. С Ольгой и Иркой ребята предпочитали не ссориться, потому что они неведомым образом ухитрялись вызнать их секреты.

    Я уточнил:

    – Шантажировали воспитанников?

    – Один раз Ольга ко мне подкатила внаглую, – кивнув, усмехнулась собеседница. – Подошла после полдника и велела: «Ну-ка принеси свое красное платье, хочу его поносить». Я, естественно, хамку куда подальше послала, ведь так об одолжении не просят. И я не люблю свои вещи другим давать, с детства брезгливая. Светлова услышала отказ и заорала: «Вот ты какая? Ну, смотри, если я не получу через час наряд, пойду к Марии Алексеевне, расскажу, как ты по ночам в кладовку бегаешь, шпилькой замок открываешь и варенье с конфетами воруешь. Огребешь люлей по полной. Думаешь, никто о твоих подвигах не знает? Ха! У меня везде глаза и уши». Как вам это?

    Я молча ждал продолжения. Форткина скрестила на груди руки.

    – Хоть я и была третьеклассницей, да скумекала: испугаюсь Светловой, она потом постоянно будет в моем шкафу рыться и требовать вещи в обмен на молчание. Поэтому я ответила: «А, пожалуйста, прямо сейчас беги. Смотри не упади! Подумаешь, варенье… Отругает меня Белкина и забудет. Я же расскажу, как ты платье за сохранение тайны требовала. Кому больше достанется? Мария Алексеевна подлецов не переносит». Ольгу натурально перекосило. Она ушла, но с того дня начала ко мне подлизываться, зазывала в свою комнату, предлагала дружить. Я жестко оборону держала, и в конце концов у нас установились лояльные отношения: Светлова меня не дергает, а я на ее противную морду внимания не обращаю. Но глаза-то у меня есть и голова на месте, поэтому скоро я поняла: у Ольги с Иркой в интернате не друзья, а прислужники, Светлова с Вилкиной кое-кого из ребят как рабов используют. Жила у нас Надя Решетова, здорово прически делала, ее все девочки просили волосы уложить. Но она не с каждой возилась и всегда за работу бакшиш требовала, ну, допустим, отдаешь ей свою булочку, которая к чаю положена, а Ольге и Ирине она через день замки на голове сооружала. Я понимала, что гадючки какую-то тайну Надьки вычислили и пользуются ею. С Майей так же получилось. Но это длинная история.

    – Я никуда не тороплюсь, – заверил я, – излагайте.

    – Боюсь, не скажу ничего приятного, – предупредила собеседница. – А почему вы Вилкиной и Светловой интересуетесь? Мария Алексеевна сказала, что вы из полиции. Но, если честно, не похожи вы на опера. Уж извините, хоть я и обещала Белкиной быть откровенной с вами, но она такая наивная, всем верит. Документы есть?

    Я достал темно-бордовую книжечку и показал ее издали Раисе.

    Кстати, мой совет всем: если незнакомец представляется полицейским, размахивает закрытыми «корочками», вежливо попросите его открыть удостоверение и прочитайте фамилию, имя, отчество. Вам отвечают: «Не имеете права интересоваться моими личными данными»? Ложь. Сотрудник МВД обязан представиться по полной форме: «Лейтенант такой-то, энское отделение», и должность назвать. Специально подчеркиваю: обязан. Вот давать вам в руки документ он не обязан, а также не обязан докладывать свой домашний адрес, количество детей, размер зарплаты.

    Выяснив фамилию, не поленитесь позвонить в то отделение и справиться у дежурного: «Ко мне пришел лейтенант Сидоров, стройный блондин. У вас работает такой?» Вполне вероятно, что услышите в ответ «да», но возможны варианты. Например: «Сидоров есть, но он толстый и лысый». Или: «Нет, Сидоров здесь не служит». В таком случае необходимо немедленно попросить помощи у дежурного и быстро захлопнуть двери. Что? Вы уже впустили визитера в квартиру? Так поступать не следует, до выяснения личности незваного гостя общайтесь через дверь, пусть посетитель приблизит документ к экрану домофона или к глазку. И помните: никто, даже представитель полиции, не имеет права вломиться к вам без ордера от прокурора. Войти в жилье гражданина можно лишь с такой бумагой или с согласия хозяина.

    Но Раиса не проявила бдительности, ей хватило закрытого удостоверения. Она даже смутилась.

    – Уж извините, время-то сейчас неспокойное, разговариваете вы культурно, одеты в дорогой модный костюм, и ботинки у вас экстра-класса. Правда, не похожи вы на полицейского.

    – Не все работники МВД грязные хамы, – возразил я, – большинство из них хорошие люди и опытные профессионалы. Вот денег на дорогую пиджачную пару у них нет, потому что зарплата не ахти. Думаю, надо радоваться, если к вам пришел сотрудник в дешевых брюках, значит, он не берет взяток. Вы правы, я не из полиции, частный детектив, работаю на клиента. Это брат Ирины Вилкиной, который ищет сестру – она пропала.

    – У Ирки есть родственник? – удивилась Раиса. – В детдоме ее никто не навещал. А что пропала… Если они с Ольгой шантажом занималась в интернате, то и во взрослой жизни, наверное, это занятие продолжили. Люди не меняются, какими родились, такими и помрут. Кому-то Иркины угрозы не по вкусу пришлись, вот она и исчезла. Я ее один раз на улице встретила – такая расфуфыренная была.

    – Можете рассказать про Вилкину подробнее? – попросил я. – Чем больше я узнаю, тем больше шансы выяснить, что с ней случилось. Ну и про вашу встречу очень услышать хочется.

    Раиса кивнула и завела рассказ.

    Когда Майя Нечаева появилась в детдоме, ее поселили вместе с Катей Виноградовой и Леной Сурковой. Майя была хорошенькой девочкой с добрым, приветливым характером. Она привезла с собой несколько чемоданов с платьями и игрушками такой невиданной красоты, что остальные воспитанницы потеряли дар речи. Нечаева хорошо училась, живо стала звездой театральной студии, в нее влюбились все мальчики – от первоклашек до выпускников. В общем, девочка быстро получила звание королевы интерната и школы.

    Все понимали: Нечаева в Игнатьеве не задержится, уедет в Москву, там ее ждет яркая карьера. Родители Майи погибли, но их коллеги-актеры не бросили сироту, постоянно приходили, приглашали ее к себе. Ей дарили сладости, одежду, игрушки.

    И вдруг эта райская птичка, случайно залетевшая в детдом, эта королева, с которой хотели корешиться все… переехала в комнату к Светловой с Вилкиной и назвала их своими лучшими подругами. Рейтинг Оли и Иры взлетел до небес, а Рая от души пожалела Майю и задалась вопросом: что плохого сделала Нечаева, если эти две жабы смогли ее подмять?

    Ответ она узнала лишь через несколько лет, на спектакле школьного театра. В день премьеры Майя заболела, ее положили в лазарет, а главную роль в пьесе совершенно неожиданно для всех исполнила Вилкина. И школьники, и учителя разинули рты от восторга, отбили ладоши, аплодируя девочке, которая ранее не демонстрировала ни одного таланта. Никто и предположить не мог, что малоразговорчивая Ирина обладает даром лицедейки.

    Глава 23

    После спектакля вечером, вернее около полуночи, Рая решила пробраться в лазарет и утешить Майю, которой болезнь помешала блеснуть на сцене. Сначала девочка открыла шпилькой кладовую, утащила оттуда немного оставшихся от праздничного ужина конфет, а потом на цыпочках прокралась в дальний конец коридора, где устраивали заболевших детей, которым не надо было ложиться в больницу. Раечка прекрасно знала, что Нечаева в лазарете одна, остальные ребята здоровы. Она миновала маленький предбанник, приоткрыла дверь в палату – там звучали голоса, кто-то ее опередил, у Нечаевой был посетитель. Рая хотела уйти, но услышала удивившую ее фразу Майи и остановилась, став свидетельницей не предназначенного для ее ушей разговора.

    – Я сделала все, как было велено, занималась с Ирой. Да, она актриса лучше, чем я! Теперь, надеюсь, все? Когда ты от меня отстанешь? – с отчаянием спросила Майя.

    – Никогда! – отрезала Ольга. – Если человек совершил ужасный поступок, он должен за него до смерти расплачиваться. Ты в Москву уезжаешь, тебе друзья родителей красную дорожку от вокзала в вуз раскатают. А кто нам с Иркой поможет?

    – Не знаю, – прошептала Нечаева.

    Светлова рассмеялась.

    – Ты. Просто попросишь за нас своих благодетелей. Я хочу поступить в художественный институт, у меня огромный талант, а Ирке надо в кинематографический – артисткам много платят. А еще квартиры, которые мы от государства после выпуска получим, необходимо будет на столичные поменять. Пусть приятели твоих родителей этим займутся, у них связей полно, они знаменитости.

    Нечаева попыталась вернуть Светлову с небес на землю.

    – Друзья мамы и папы – хорошие люди, но не могут пронести абитуриентку в зубах через вступительные экзамены. Решение-то остается за приемной комиссией. И вовсе они не звезды всероссийского масштаба, в Москве их никто не знает.

    – Отлично, тогда все про тебя правду узнают, – с угрозой пообещала собеседница.

    – Ладно-ладно, – согласилась Майя, – я побеседую с подругой мамы, она часто в столицу ездит, в сериалах снимается.

    – Правильно, – похвалила Оля. – Видишь, стоит подумать, и выход находится.

    – Но я не могу гарантировать, что получится как ты хочешь, – предупредила королева интерната.

    – А ты постарайся, – вкрадчиво произнесла юная шантажистка, – в противном случае весь мир узнает, что ты сделала. Очутишься в тюрьме. У нас есть доказательство. Оно закопано, но ведь можно его и отрыть.

    – Ты этого не сделаешь, – пролепетала Майя. – Нет, нет… ты не можешь…

    И тут вдруг раздался другой голос. Рая чуть не вскрикнула, поняв, что в палате, кроме Ольги, присутствует до сих пор молчавшая Ирина.

    – Что может помешать нам достать спрятанное? – как всегда, тихо и ровно заговорила Вилкина. – Между прочим, я одна знаю, где оно зарыто.

    – Ты наша подруга, помогаешь нам – и мы молчим, – подхватила Оля. – Не помогаешь – ты нам не подруга, и мы заговорим. Все очень просто: или держимся вместе, или разбегаемся. Решать тебе. Ни я, ни Ирка не предатели, но, если мы не друзья, зачем чужую тайну хранить? Ира, пошли.

    Раздался скрип. Рая поняла, что шантажистки собрались уходить, и метнулась за портьеру. Послышались быстрые шаги, Оля и Ирина убежали. Раечка постояла немного в тишине, услышала совершенно отчаянный, безнадежный плач Майи и ушла, так и не зайдя в палату.

    – Вы не узнали, что совершила Майя? – уточнил я.

    Рая опять прищурилась.

    – Нет. Долго терялась в догадках, но ни до чего не додумалась. Одно только поняла: Ира совсем не такая, какой кажется. Ее многие считали дурой из-за ее вечной глуповатой улыбки. Вилкина плохо училась, в школе забивалась на последнюю парту, у доски отвечала ужасно. Вызовет ее учительница, Ирка сгорбится, идет – ногами шаркает, встанет – мямлит, краснеет. Но я к ней после того подслушанного разговора в лазарете присматриваться начала и поняла: Вилкина – талантливая актриса, перед всеми разное изображает. В школе она туповатая, но старательная, учителям это нравится, и они ей тройки ставят из жалости. Перед Марией Алексеевной сиротку выдает, чувствительную, эмоциональную, честную до идиотизма. Для ребят Вилкина дурында, такую обижать грех. Но на самом деле она другая. Какая? Да никто не знает. Хитрая Ирка, актриса получше Нечаевой, правильно Майя заметила. Вижу часто Майю в сериалах, она популярной стала. У нее охрана есть, секьюрити теперь Ольгу с Иркой к Нечаевой не подпускают, потеряли шантажистки возможность над ней издеваться. Хотите еще чаю?

    – Нет, – отказался я, – благодарствуйте. Вы, как я понял, не поддерживаете отношений с Ольгой и Ириной?

    – Даже не знала, что Вилкина перебралась в Москву, – заверила Рая. – Столкнулась с ней случайно на улице и удивилась. Признаюсь, очень неприятно стало от того, что поняла: у Ирки дела нормально идут. Квартира в хорошем доме, сама вся расфуфыренная… Ну да, явно шлюха, но деньги имеет. Мне бы хотелось, чтобы она была нищая, убогая бомжиха. Злая я, да?

    Я не отреагировал на вопрос Форткиной.

    – Вы можете ошибаться, вероятно, Ирина приходила к кому-то в гости.

    Раиса поджала губы.

    – Я работаю с одеждой, поняла, сколько Вилкина за наряд отсчитала. Прикид вульгарный, такой проститутки предпочитают, но дорогой. Я шла к клиентке Анне Раскиной. У нас в торговом центре есть услуга личного шопера. Если заказчик не может или не хочет в магазине показываться, я ему привожу вещи, он их дома отбирает. Аня хорошо зарабатывает, но квартиру пока в Москве не купила, ее пустила пожить на время своего отсутствия подруга, которая уехала работать за границу. Раскиной повезло, приятельница с нее денег за аренду не берет, надо только коммуналку оплачивать. До недавнего времени Анюта от счастья сияла, но в последний раз, когда я к ней зашла, она грустная сидела, рассказала, что в апартаментах наверху, долго пустовавших, поселилась девица, которая постоянно устраивает вечеринки. До утра гремит музыка, гости орут, пляшут – в общем, ни сна, ни покоя. Раскина пару раз ходила к соседке, но та дверь не открывала, на звонки не реагировала. Аня пожаловалась управляющему, но он заюлил: «Госпожа Раскина, вы в нашем доме гостья Веры Гришиной, то есть здесь на птичьих правах, договор о найме жилья мне не показали. Вера Матвеевна объяснила, что вы не съемщик, а близкий ей человек, который за апартаментами присматривает. Я не против, желание владельца для меня закон. Но вы-то не хозяйка. Лофт над вами приобрела дочь очень богатого человека, олигарха. Она имеет право жить так, как хочет». Отлично он Анну опустил, Раскина как грязи наелась. И вроде не хамил, а ощущение – будто в дерьме искупал.

    – Неужели другие жильцы не возмутились поведением буянки? – удивился я.

    – Аня сказала, что в доме практически никого, кроме нее и соседки сверху, нет, – пояснила собеседница. – Народ купил квартиры, но в городе жить не желает, одни в загородных особняках обитают, другие за границей.

    – И вы решили, что элитную квартиру Ирина заполучила? – улыбнулся я. – Может, она в гости к владелице заглядывала. Некоторым богатым дамам приятно иметь бедную подружку, та исполняет роль компаньонки, получает от благодетельницы подарки. Вероятно, и одежду дочь денежного мешка Ирине отдала.

    – А вот и нет! – заспорила Форткина. – Аня вечером услышала, как лифт заработал, вышла на лестницу, поднялась наверх и незаметно фото хулиганки сделала, когда та замок открывала. Девица одна была, очередная компания к полуночи завалилась. И это точно Ирина, Раскина мне снимок показала, спросила: «У тебя много ВИП-клиентов, нет ли среди них папарацци? Я бы ему фотку скинула, рассказала, как богатенькие дуры до одури развлекаются, пусть материал напечатает». Я сразу рожу узнала. Какого черта Вилкина дочерью Форбса прикидывается?

    Я молча смотрел на Раису. Ненависть – плохой советчик, она мешает человеку логически мыслить. Ирина не могла приобрести апартаменты в элитном месте, ей и однушка в самом затрапезном доме не по карману. Мне точно известно, что Вилкиной принадлежала комната в коммуналке в бараке, а потом в связи с расселением клоаки ей дали скромное муниципальное жилье. Скорее всего, Вилкина ухитрилась подружиться с богатой девушкой, та дала ей ключи, разрешила приходить в свое отсутствие. Еще запасную связку вручают домработницам. Ирина могла наняться поломойкой, добрая хозяйка сбросила ей с барского плеча вульгарные вещи, которые не пожелала носить сама. Очень богатым людям многие фирмы присылают подарки в надежде, что представительница золотой молодежи, получив презент, наденет его, отправится в клуб, попадет в объектив папарацци, снимок появится на страницах «желтого» журнала, его увидят обычные девушки и помчатся в магазины, чтобы одеться как та, кого они выбрали своей ролевой моделью. Аня запечатлела на камеру не буйную хозяйку, а ее горничную или приживалку.

    – Помогла вам? – осведомилась Раиса и посмотрела на часы.

    Я начал прощаться.

    – Спасибо. Крайне признателен за разговор. Сделайте последнее одолжение: подскажите адрес дома, возле которого вы встретили Ирину.

    Форткина взяла со стола лист и быстро написала несколько слов.

    – Пожалуйста.

    Взяв бумагу, я задумался. Передо мной вновь возникли все те же изрядно надоевшие вопросы. Если Вилкина служила у богатой хозяйки, почему она жила в ужасающей нищете? По какой причине не переехала в свою новую квартиру? Ирина тяжело заболела и покончила с собой? Или ее кто-то убил? Учитывая привычку девицы шантажировать людей, последний вопрос приобретает особую актуальность. Но, может, Вилкина жива? Что, если она не приходящая, а постоянно живущая в доме прислуга, имеет комнату в апартаментах дочери олигарха и в данную минуту, не подозревая о том, что ее почти похоронили, натирает полиролью мебель? Но кто тогда наглотался таблеток и скончался на кровати Вилкиной? Почему Светлова, беседуя со мной, ни словом не обмолвилась о том, кем работает подруга? Ира не сообщила ей правду? Ольга уверяла, что бывшая однокашница по детдому, тяжело заболев, решила перед смертью посмотреть на места, где была счастлива, и уехала в Балуево. Вилкина зачем-то придумала сказку про неизлечимый недуг, обманывала Светлову? Или сама Ольга решила обвести меня вокруг пальца, заявив о поездке закадычной подружки в родные пенаты? Надо сказать, ей это удалось, я поспешил в Балуево. Хорошо, пусть Ирина жива-здорова и затеяла какую-то игру, не поставив в известность о ней Светлову. Но Вилкина подарила Ольге свою новую квартиру, да еще оставила завещание, в котором говорится практически о том же: однушка Ирины должна перейти к Ольге. Значит, готовилась к смерти, не хотела, чтобы нажитое имущество отошло государству. Или, если все же верить Светловой, боялась, что оно попадет к сектантам…

    – Иван Павлович, вы найдете дорогу на парковку или вас проводить? – ворвался в мои уши женский голос.

    Я выплыл из раздумий, понял, что до сих пор стою в кабинете Форткиной, и, еще раз распрощавшись, ушел.

    Глава 24

    Дом, возле которого я припарковал машину, выглядел весьма престижно. Шестиэтажное здание возвели в самом начале двадцатого века, и в наши дни его капитально отреставрировали. Увы, я плохо знаю историю родного города, поэтому не смогу назвать первого владельца дома, но полагаю, что после революции тысяча девятьсот семнадцатого года его национализировали, просторные апартаменты превратили в густонаселенные коммуналки. Судя по виду дома, лет этак пять назад его привели в порядок, и теперь в нем снова огромные квартиры.

    Я потянул на себя дверь, и она неожиданно подалась. Хм, похоже, домофон не работает.

    Подъезд оказался чистым, но не роскошным – ни мраморных полов, ни хрустальных люстр, ни ковров, а у лифта вместо бравого парня в черной форме, которого я ожидал увидеть, сидела миловидная бабуля с прической, как у английской королевы.

    – Вы к кому, молодой человек? – приветливо спросила она.

    – Добрый день, я в двенадцатую квартиру, – улыбнулся я. – Скажите, пожалуйста…

    Окончание фразы мне произнести не удалось. Бабуля заворчала:

    – Ох уж эта Галина! Опять не пришла! Хоть бы предупредила: «Баба Катя, покажи клиенту жилплощадь…» Ан нет, не удосужилась, просто адрес вам дала. Некрасиво поступила! А если бы я заболела и на работе не появилась? Думаете, Галина мне за доброту хоть раз коробку зефира купила? И не подумала! Пенсия-то маленькая, приходится на старости лет у лифта куковать, подъезд шваброй шкрябать. Риелторше лень приехать, но она процент с каждой сделки получает. А бабе Кате что отстегивает за показ? Ничего. Вот не пойду квартиру открывать, и все. Нету ключей, потеряла я их. Звоните Галине, пусть сама старается. Ни конфетки, ни рублика мне, старухе, ни разу не дала. Какой смысл ради ее клиентов суетиться?

    Я вынул портмоне, вытащил из него купюру и положил на стол перед обиженно сопящей бабулей со словами:

    – Совершенно с вами согласен, Галина поступает некрасиво. Поищите, пожалуйста, ключи, а я пока схожу в супермаркет. Если не ошибаюсь, видел на соседнем доме вывеску.

    Лифтерша открыла ящик стола, смела в него деньги и протянула:

    – Может, связка где и завалялась, сейчас проверю.

    Спустя двадцать минут, получив пакет со сладостями, сыром-колбасой, баба Катя резко повеселела и, когда мы поднимались на лифте, принялась поучать меня:

    – Квартира для семейного человека не ахти. Ты, милок, женат? Дети есть?

    – Да, – соврал я.

    – Тогда не бери эти апартаменты, дурацкие они, – посоветовала старушка. – И с хозяйкой непонятки.

    Я обрадовался удачному повороту беседы.

    – Что не так с владелицей?

    Подъемник раздвинул двери, мы с бабой Катей выгрузились на площадку.

    – Жилье в доме быстро раскупили, – застрекотала консьержка, – тринадцать квартир здесь, по две на этаже, а эта, в мансарде, зависла. Чего ее никто брать не хотел? Над головой не сосед, а крыша. Я поблизости всю свою жизнь провела, в этом доме прежде две мои подруги в коммуналке обитали, поэтому знаю: раньше тут, где мы с тобой сейчас стоим, помещения жилого не было. Чердак здесь располагался, в нем народ белье сушил, ненужные вещи хранил, мужики сменные колеса для машин держали. Потом здание стройкомпания купила, всех расселила, и не двенадцать квартир соорудила, а тринадцать. Захотела побольше денег выручить. Наматывай на ус, какие недостатки есть, риелтор тебе про них не обмолвится. Скумекал?

    Я кивнул. Бабка начала вертеть ключом в замке.

    – Первая нехорошая вещь – номер. Чертово число «тринадцать».

    Мы вошли внутрь.

    – Потолок скошенный, – зачастила баба Катя, – комната метров сто пятьдесят, а кухня не отгорожена, придется в одном помещении и есть, и спать. А детей куда положить? Прихожую не сделали, прямо с лестницы в дом. Где пальто повесить? Там, где обед готовишь? Хорошо, хоть санузлы отделены, а могли унитазы возле плиты поставить, с них станется. Правда, квартиру с мебелью отдают. Но ты глянь, с какой! Черно-белая кровать на гнутых трубках, свет в потолке, как в супермаркете… Вот телик хороший, здоровенный. Долго эту жилплощадь торговали, никто не польстился, потом нашлась одна дурочка. Я, как ее увидела, чуть свои зубы вставные не проглотила. Наряжена в золотой комбинезон – в таких, только синих, рабочие ходят, – сапоги красные, меховая жилетка, сумка – леопард, волосы в разные стороны, лицо размалевано. В общем, страшнее черта.

    Я открыл на айфоне фото троицы Ирина – Ольга – Майя, которое мне переслала Мария Алексеевна, и показал бабуле.

    – Вот она, – ткнула пальцем в Вилкину консьержка. – Только здесь-то девчонка прилично выглядит, милая, скромная. Зачем себя изуродовала? На глазах краски немерено, губы прямо красные вареники, и вся грудь наружу. Кто такую замуж возьмет? А уж шум устроила – святых выноси! Въехала и сразу вечеринки завела. Народу к ней бегало туча. Я только подъезд помою, толпа налетит, все загваздает. Думаешь, хоть раз она мне конфет за лишнюю работу купила? И ничего ей не скажи. Один раз я не сдержалась, буркнула нахалке в спину: «Можно денек и отдохнуть, пьянку не затевать». Она молча в лифт вошла, а через десять минут управляющий прилетел: «Екатерина Андреевна! Я к вам хорошо отношусь, но если впредь позволите себе замечания жильцам делать – уволю. Знаете, кому недовольство высказали? Дочери очень богатого человека! Он олигарх, а она итигрила». Выходит, если у тебя отец денег не считает, то пей, гуляй, веселись, работать не надо. И что такое итигрила? Ты, милок, не в курсе?

    – Впервые это слово слышу, – признался я.

    – И что вышло? – засмеялась бабка. – Пропала эта крокодила-итигрила, перестала появляться в доме. Тишина наступила, полы в вестибюле теперь чистые… А потом приехала нормальная девушка. Хорошо одетая, не так, как эта Ирэна.

    – Девушку, устраивавшую вечеринки, звали Ирэн? – уточнил я.

    Екатерина Андреевна села на белый пластиковый стул.

    – Ну да. А фамилия еще заковыристее – Вилко. О как! Вроде папаша у нее француз или итальянец, мать – какая-то графиня…

    Мне стало смешно. Ирэн Вилко! Звучит загадочно и по-иностранному.

    – Сведения о родителях вам тоже управляющий сообщил?

    – Нет, Андрей Николаевич о владельцах помалкивает, – скривилась Екатерина Андреевна. – Местный народ по заграницам катается, сюда их горничные приходят, квартиры убирают. Вот некуда людям деньги девать! Зачем порядок наводить, если сам не живешь? Захочешь приехать – тогда и зови швабру с тряпкой. О родственниках крокодилы-итигрилы гости судачили. В очередной раз к ней большая орда привалила, в лифт все не влезли, часть поехала, а три девки остались. Одна спросила: «К кому мы вообще прикатили? Нам тут стоит находиться?» Другая ей ответила: «Ты чего? Про Ирэн Вилко не слышала? Ее отец бизнес по всему миру ведет, живет в Лондоне». Третья девчонка поправила: «Не, в Париже вроде. Папа у нее американец, мать – русская графиня. Родители Ирэн в Москву отправили, она здесь офисом семейной фирмы руководит. Кстати, очень хорошие предложения своим делает, скидки большие, выгодное дело». Тут кабина подоспела, они уехали, а я подумала: «Ну и ну! Знают ли отец с матерью, как их дочь гуляет в темную голову? Откуда у девки силы на работу возьмутся? С ночи до утра пляшет и веселится».

    О чем я говорила-то? Сбили вы меня с мысли своим вопросом.

    – Приехала девушка, хорошо одетая, не как Ирэн, – повторил я.

    Екатерина Андреевна прищурилась.

    – Личико ее вроде знакомым мне показалось. С управляющим явилась, тот с ней вместе в лифт хотел войти, но она отрезала: «Ваше сопровождение мне не требуется». Андрей Николаевич в подъезде остался. Вид у него сильно обескураженный был, от удивления он со мной разоткровенничался: «Это хозяйка тринадцатой квартиры. Та, что тут шумела, оказывается, мошенница». Я давай его расспрашивать, но он рот захлопнул и ушел. А через неделю Галина, риелтор, первого клиента привела. Я торговку жильем давно знаю, она тут полрайона продала, сама в нашем доме с детства живет. Поболтали мы с ней. И вона чего выяснилось! Хоромы взяла в ипотеку актриска, что в сериалах снимается. Купила со всем содержимым, но сама не въехала, сдала втихаря жилье той Ирэн, но договор в агентстве не оформила, не хотела процент платить. Итигрила тут жила, Андрея Николаевича обманула, хозяйкой назвалась, свидетельство о собственности показала. Небось заявилась к управляющему в шубе, расфуфыренная, вот тот и захлопал ушами. Андрей – неплохой человек, но перед богатыми расстилается. Короче, не знаю я, почему он этой фу-ты ну-ты поверил, как она его убедила, что жилье ей принадлежит. Пожила Ирэн под крышей, пошумела, а затем удрала, не заплатив. Что ж, так актрисульке и надо, не ловчи, не то на такого же мошенника, как сама, нарвешься. И еще оказалось, что лицедейка-то с выплатой кредита не справилась, квартира у банка в залоге, теперь ее на торги выставили. Вот и весь сказ. Я тебя тут оставлю, ходи, гляди, но в уме эту историю держи. Нужно твоей семье жилье с неприятной биографией? Да еще под крышей и номер тринадцатый!

    Я подождал, пока говорливая бабуля покинет лофт, и стал медленно обходить помещение, обставленное в стиле минимализма.

    Угол, в котором располагалась кухня, радовал глаз необходимыми электроприборами и посудой. Аккуратно вымытые чашки, тарелки, бокалы сверкали за стеклянными дверцами шкафчиков. А вот кастрюль, сковородок и прочей утвари не было – готовить здесь явно никто не собирался.

    На кровати, стоявшей в противоположной стороне, не было постельного белья, но матрас накрыли пледом из натурального меха. На окнах вместо занавесок были жалюзи, стеклопакеты вделаны в крышу, батареи висели по углам.

    Санузлов было аж три штуки. Один, самый маленький, с крохотной раковиной, предназначался для гостей. Во втором я увидел душевую кабину и громоздкий черный мойдодыр, покрытый золотой краской унитаз крепился к стене. Еще тут находился весьма странный для этого уголка круглый полированный столик, на нем лежал незнакомый мне журнал под названием «Вау». Не пойми зачем я открыл издание, машинально перелистал его, увидел фото Ирины Вилкиной и статью под названием «Дочь олигарха делает выгодное предложение».

    Заинтригованный, я начал читать статью.

    «В армии московских it-girl серьезное пополнение – недавно в столице поселилась Ирэн Вилко. Ее отец владеет крупным бизнесом в США и Европе. Мать родилась в семье Оболенских и получила в наследство титул графини. Таким образом, в лице Ирэн мы видим богатство и аристократические корни.

    О потрясающих вечеринках Вилко говорит вся Москва, многие пытаются проникнуть в ее роскошную квартиру, расположенную в одном из самых престижных районов столицы, но попасть туда могут лишь самые богатые и знаменитые, такие как Виктор Рогачев, сын владельца «Интерросбумбанка», завидный жених, который, как говорят, сразу влюбился в красавицу Ирэн. Ну что ж, значит, нас вскоре ждет свадьба, она станет главным событием сезона.

    Я встретилась с Виктором на дне рождения it-girl Софии Конецкой, дочери известной актрисы, и задала лучшему жениху Москвы вопросы, на которые тот ответил, как всегда, с очаровательной улыбкой.

    – Слышала, у вас роман с Ирэн Вилко?

    – Она прекрасна, умна, у нас общие интересы.

    – Слухи о свадьбе просто сплетни?

    – Мы с Ирэн – занятые люди, много работаем, но, думаю, найдем время для загса. Обещаю, мой любимый журнал «Вау» узнает о церемонии первым.

    – Вы помогаете отцу. А чем занимается Вилко? Разве она не просто it-girl?

    – Ирэн только с виду беззаботна и легкомысленна, на самом деле она серьезная бизнесвумен. Сейчас она вышла на российский рынок с привлекательным предложением: открыла на Мальдивах курорт. За небольшую сумму вы можете стать владельцем роскошного ВИП-номера и отдыхать в нем целых две недели в году. К вашим услугам трехкомнатные апартаменты, еда и напитки, личные горничная, шофер, спа-услуги и многое другое. И вы ничего за все это не платите. Оцените предложение: вносите сумму один раз и летаете потом на остров, не тратя ни копейки, долгие годы.

    – Ооо! И сколько стоят апартаменты?

    – Об этом надо спросить у Ирэн. Могу лишь сказать, что сумма небольшая, ее может заплатить любой стабильно работающий человек. Я уже сделал покупку, многие мои друзья тоже, остальным стоит поторопиться – предложение ограничено, номеров осталось мало.

    – Спасибо за интервью.

    С Виктором Рогачевым беседовала Анжелика Звездная».

    Я закрыл журнал. Все понятно, таймшер, форма владения недвижимостью, когда одно жилье принадлежит нескольким людям. Хотя вообще-то это не совсем так.

    Таймшер появился Европе в шестидесятые годы прошлого века и вначале был популярен. Людям показалось выгодно отсчитать один раз некую сумму, а потом ездить отдыхать бесплатно. Но даром только воробьи чирикают, вскоре стало понятно: пользоваться курортом можно лишь в строго фиксированные даты, и если тебе в это время не дали отпуск, то придется забыть об отдыхе и ждать следующего года. К тому же условия, обещанные ушлыми продавцами, оказывались совсем не так уж хороши, как их расписывали. И апартаменты вовсе не становились вашей собственностью, а сдавались в аренду.

    В системе таймшер было много мошенников, они выходили на рынок с заманчивыми предложениями, за пару месяцев распродавали еще не начавшую работать гостиницу, затем исчезали с деньгами. Стоит ли объяснять, что никакого отеля в реальности не существовало, а поверивших обманщикам наивных клиентов ждало горькое разочарование?

    В России таймшер появился в девяностые годы и сразу превратился в доходный бизнес нечистых на руку людишек. Похоже, Ирина решила погреть лапы у костра, давно разведенного другими мошенниками, придумала себе красивую биографию, поселилась в дорогой квартире и стала впаривать «ВИП-апартаменты» глупеньким мажорам.

    Я медленно листал страницы «Вау» и в самом конце обнаружил комикс по теме статьи Анжелики Звездной. Пара молодых людей: она роскошная блондинка, он загорелый мачо с «кубиками» мышц от горла до коленей, нежатся в шезлонгах, купаются в море, пьют коктейли, на последней картинке парень протягивает девице коробочку, в которой сверкает кольцо с бриллиантом размером с кирпич. Внизу имя автора – художник Ольга Светлова.

    Прихватив низкопробное издание, я вышел из санузла. Имя Ольга распространенное, фамилия Светлова не редкость, это вам не Евстафия Амаратогеновна Задуйветерворота. Но если вспомнить, что в журнале помещен рассказ про Ирэн Вилко, то возникает вопрос: а не та ли это Олечка, бывшая воспитанница детдома? Ох, боюсь, придется нам еще раз с ней побеседовать, и разговор уже не будет милым.

    Впрочем, вопросов много. Кто истинная владелица дорогой квартиры? Лифтерша упомянула молодую актрису. Не зовут ли ту Майей Нечаевой? Коим образом Ира Вилкина уговорила Виктора Рогачева, сына богатого бизнесмена, рекламировать ее «бизнес»? Может, юноша – такой же сын олигарха, как Ирэн – дочь олигарха и графини?

    Обойдя квартиру по кругу, я открыл дверь в третий санузел. Ба, да тут почти бассейн! Чаша ванны утоплена в пол, вокруг нее стоят стеклянные емкости со свечами, унитаз похож на римскую колонну, опорой умывальника служит имитация греческой статуи.

    Я обозрел вычурное сантехническое оборудование. Квартира выставлена на продажу, сюда приходят разные люди. Прилично ли мне воспользоваться сортиром? Мгновение воспитание боролось с зовом природы, и в конце концов последний победил.

    Завершив процесс, я нажал на ручку слива, полилась вода нежно-голубого цвета, потом неожиданно послышалось тихое звяканье. Звук меня удивил, я повторил действие, вода еще не успела наполнить бачок, поэтому почти ничего из него не вылилось, но едва слышное «звяк» повторилось. Я со всех сторон осмотрел бачок и подергал крышку, однако та не поднялась. Нашарил сбоку выпуклость, нажал на нее – и сливной резервуар открылся. Я заглянул внутрь и увидел, что к его «потрохам» привязано нечто металлическое. Вынуть находку было секундным делом, в руках у меня оказался маленький ключик на колечке, к которому была прикреплена жестяная бирка с номером «958 аk».

    Глава 25

    С Екатериной Андреевной мы распрощались друзьями. Я пообещал ей не покупать неудобную квартиру, поискать для семьи нормальное жилье: три комнаты, коридор, кухня. И перед тем как покинуть подъезд, еще раз показал консьержке полученное от Марии Алексеевны фото.

    – Да видела я снимок, – заворчала старушка, – вот она, итигрила.

    Я не смог сдержать смешок. Теперь понятно, почему лифтерша столь странно называет Ирину. Управляющий величал Вилкину заморским словом it-girl, что в России означает «светская львица», а Екатерине Андреевне, не владеющей иностранными языками, послышалось «итигрила».

    – Больше никого не узнаете? – спросил я. – Девушку справа не видели случайно?

    Консьержка прищурилась.

    – Ах ты господи! Сразу-то и не распознала. Это ж настоящая хозяйка, актрисулька. Тут она без краски на лице, просто милая девочка, а по телевизору красавица.

    – Третью девушку тоже знаете? – поинтересовался я, показывая на Ольгу.

    – Нет, – уверенно ответила баба Катя.

    Телефон зазвонил прямо у меня в руке, на экране возникла фамилия «Горностаев».

    – Что-то выяснилось? – с надеждой осведомился я у Игоря.

    – Ваня, сброшу адрес, подъезжай прямо сейчас, – велел Гарик.

    Мне стало понятно, что он не желает беседовать по мобильному, поэтому я коротко ответил:

    – Хорошо.

    * * *

    Встав в непробиваемую пробку на Садовом кольце, я открыл журнал «Вау» на последней странице и набрал указанный там номер редакции.

    – Чего надо? – весьма нелюбезно спросил хриплый то ли мужской, то ли женский голос.

    – Добрый день, – поздоровался я, – соедините меня, пожалуйста, с корреспондентом Звездной.

    – Эта дрянь здесь больше не работает! – завизжала трубка. – Скотина! Зачем она вам?

    – Мы приглашаем журналистов на брифинг в честь выпуска нового продукта, – вывернулся я. – Завтра в полдень в ресторане «Якобинка». Сначала планируется пресс-конференция, потом ланч и раздача подарков. Жаль, что госпожа Звездная у вас более не работает. Еще мы хотели видеть Ольгу Светлову. Нам ее комиксы в «Вау» нравятся, решили заказать ей кое-что для нашей фирмы.

    В телефоне послышались хруст, шорох, затем вновь проявился тот же бесполый голос.

    – Ну вы даете! Светлова и есть Звездная, она под этим именем свое вранье наклепала. Ик… ик…

    Только сейчас, услышав икание, я сообразил, что человек на том конце провода хорошо выпил. А он продолжал:

    – Во скока завтра… это… ну, брифинг? В полдень? Приду. Ак… ак… аккреда… аккредита… аккредитация нужна?

    – Назовите свою фамилию, внесу вас в список, – предложил я.

    – Саша Федорко, – на сей раз бойко, без запинок, сообщил собеседник, чем вновь поставил меня в тупик – человек с таким именем-фамилией может быть как мужчиной, так и дамой.

    – Подскажите, как связаться с отделом светской хроники? – спросил я.

    – Уже попали туда, – снова икнула трубка, – слушаю.

    – Вы освещаете разные суаре?

    – Йес!

    – Я думал, что набрал секретариат.

    – Йес!

    – Можно поговорить с главным редактором?

    – Это я. С‑с‑слушаю!

    Мне пришлось повесить трубку. Часы показывали около шести вечера, похоже, сотрудники ушли домой, на звонок мне ответил окосевший охранник. Или… Я глянул на лежащий на сиденье журнал. Номер не самый свежий, редакция могла переехать, надо купить новый «Вау». Ага, вон как раз киоск с печатной продукцией…

    Я аккуратно перебрался в самый правый ряд, припарковался и вылез из машины.

    – «Вау»? – переспросила продавщица в ларьке. – Он больше не выпускается. Закрылся. Возьмите «Герл и бойс», очень похож на «Вау».

    – Спасибо, не нужно, – отказался я и вернулся за руль.

    * * *

    – Знакомься, Ваня, – Сергей Данилович Стеклов, – представил Игорь, едва я вошел в прихожую. – Это он нас к себе в гости позвал.

    Сидевший в инвалидном кресле пожилой мужчина протянул мне руку, я осторожно, боясь сделать больно, сжал его кисть. Ответное рукопожатие оказалось крепким.

    – Садитесь, Иван Павлович, – радушно предложил хозяин и поехал к подоконнику, на котором стоял чайник. – Интересную историю Гарик мне рассказал. Значит, Вениамин Михайлович Вилкин и Резеда Ивановна?

    – Да, – кивнул я, опускаясь на стул.

    – Хм, деревня Балуево… – протянул Сергей Данилович. – Ишь, куда заползли! Так я и думал, что неспроста они исчезли. Смутное время стояло, вроде семибоярщины, в нашей конторе начальники шибко часто менялись. А что новая метла творит? По-новому метет, старых сотрудников вон гонит, своих нанимает. И дальше что происходит? Едва эта метла зад в кресле в большом кабинете согреет, ее саму лесом отправляют, появляется другая, и все сначала. Вот такая петрушка, кое-кто на ней руки нагрел. Сам-то середину девяностых помнишь? У тебя боссы, как листы календаря, не тасовались? Или уже тогда ты в частных сыщиках состоял?

    – Мне повезло, я долгое время работал под началом одной очень умной дамы, а когда она скончалась, ушел в самостоятельное плавание, – пояснил я.

    – Гарик, достань из холодильника колбасу, сделай бутеры, – велел хозяин. – Хлеб знаешь где. Зину я домой отпустил, нам не нужны чужие уши. Ну, слушай, Ваня, про ювелира-могильщика.

    – Про кого? – не понял я.

    Сергей Данилович доехал до бара и достал бутылку дорогого виски.

    – Ты, Иван Павлович, как насчет односолодового?

    Я не хотел прикасаться к спиртному и нашел прекрасную причину для отказа:

    – Вполне положительно, но сейчас за рулем.

    – Правильно, молодец! – похвалил меня Стеклов, ставя на стол выпивку и пару широких стаканов с толстым дном. – А мы с Гариком примем по граммульке. В моем рассказе будут дыры, все я тебе изложить не могу, но того, что сообщу, вполне хватит… В середине девяностых обратилась к нам Анна Андреевна Ефимова, рассказала странную историю, показавшуюся мне фантастической. Дескать, у нее пропал сын, Ефимова уверена, что он мертв, ее невестка, молодая девица из провинции, убила своего мужа, труп где-то спрятала, заполучила как вдова его квартиру-дачу-машину-бизнес и, вместо того чтобы горевать по покойному, гуляет, веселится. Дело для нас неинтересное, таким полиции заниматься надо, но тогдашний мой начальник с этой Анной Андреевной шуры-муры крутил и велел мне разобраться. В мелкие подробности вдаваться не стану, кто там кого отравил, нам сейчас неинтересно, сразу конец сообщу. В поисках пропавшего мужика я вышел на солидного профессора, доктора химических наук, Вилковского Вячеслава Михайловича. Его жена Абдурезеда Исмаиловна работала в одном из крематориев распорядительницей траурных церемоний. Бывал когда-нибудь на похоронах? Видел теток в черных костюмах, которые с фальшиво печальными лицами говорят: «Попрощайтесь с дорогим усопшим, заберите цветы из гроба»?

    Я принял из рук Гарика чашку с чаем.

    – Приходилось участвовать в скорбных церемониях.

    – Вот Абдурезеда этим занималась, – продолжал Стеклов. – Вилковские жили не в Москве, а в Авиторске, это довольно большой город за двести километров от столицы. Там работал НИИ, где Вячеслав Михайлович служил директором. У него были сын Ерофей и невестка Маргарита плюс внук Константин, молодые уехали отдыхать и погибли в автокатастрофе, Ерофей сел пьяным за руль. Костя в младенчестве остался сиротой. А у Вячеслава первая жена умерла от болезни. Вдовец женился на Абдурезеде. Приличная вроде семья, работают, внука малолетнего на ноги ставят. И – бац! – выясняется нечто фантастическое. Вилковский, оказывается, разработал технологию получения алмазов из праха покойного.

    Я едва не пролил чай на брюки.

    – Что вы сказали?

    Сергей Данилович, хмыкнув, взял бутерброд.

    – Технические подробности не объясню, сам в них еле-еле разобрался, но хорошо помню, как Вилковский вещал: «Алмаз – это углерод, а пепел содержит этот элемент в достатке. В зависимости от количества праха получаются желтые или голубые камни, и их не отличишь от природных алмазов. Они вечны, их можно передавать из поколения в поколение». А потом продемонстрировал мне коробку с двумя камешками и заявил: «Тело сына и невестки кремировали там, где они погибли, но урны мне доставили. Слева Ерофей, справа Маргарита. Они всегда со мной!» Тут я понял, что у дядьки конкретно крыша съехала. Короче, психиатры из-за Вилковских передрались, одни считали мужа ненормальным и жену его тоже ку-ку. Другие пребывали в уверенности, что Вячеслав Михайлович – крупный ученый, придумавший отличный способ избавить землю от кладбищ. В процессе разбирательства выяснилось, что из одного трупа можно сделать несколько камней. Пепел для работы «ювелиру» помогала получать жена.

    – Жесть! – поежился Игорь.

    – Согласен, – кивнул Сергей Данилович. – Но, понимаешь, довольно часто мысли о создании чего-то нового одновременно приходят в голову разным людям. Например, о том, кто придумал радио, спорят до сих пор. В России считается, что Александр Попов, в США называют Николу Теслу, во Франции говорят о Гульельмо Маркони. Копья ломают потому, что все эти великие ученые почти одновременно явили миру свое открытие. Собственно, к чему я сейчас про них вспомнил? На днях включил телик и увидел фильм о фирме в Швейцарии, которая предлагает интересную услугу – производство алмазов из пепла кремированных. Я подумал тогда: «Вилковский вас, ребята, опередил, эту технологию много лет назад разработал». Его, естественно, чокнутым сочли, а теперь вот, надо же, товар на рынок вышел. Люди платят немалые деньги, чтобы иметь ювелирное изделие с памятным камнем.

    Меня передернуло. Никогда бы не смог носить подобный перстень.

    Стеклов побарабанил пальцами по столу.

    – Когда человечество изобрело крематории, многие протестовали против сожжения тел, потом мораль изменилась. Может, вскоре и алмазы из покойников перестанут нас коробить, отношение к останкам человека – это морально-этическая проблема. Но ты не уловил главного, придется повторить: ни один ювелир не способен на глаз отличить «мертвый» камень от природного, для этого нужна консультация специалиста. Но если кольцо или кулон продается в магазине, то сомнений в подлинности изделия, как правило, не возникает, ведь к нему прилагается сертификат качества.

    И тут меня осенило:

    – Хотите сказать, что Вилковские использовали пепел кремируемых для получения камней, а потом сбывали их, договорившись с торговлей?

    Глава 26

    – Работа приучила меня к тому, что все невозможное чаще всего возможно, – пожал плечами Стеклов. – Нет, возникла другая версия. Оборудование для производства алмазов дорогое, где профессор взял на него деньги? Я предположил, что Вилковский сотрудничал с криминальными структурами. В начале пути, когда профессор придумывал методику, экспериментировал с ней, материал для опытов ему добывала жена, работница крематория. Но потом, когда ученый отшлифовал процесс, он стал работать на бандитов. Камушки-то они с женой умели делать, а вот как обменять их на рубли?

    Я переварил услышанное.

    – Если дело поставили на поток, то им понадобилось много золы. Где ее брали?

    – Ну ты спросил… – удивился хозяин дома. – В Москве и области не один крематорий. Вилковскому привозили все необходимое. Преступники могли использовать и другой вариант: одним выстрелом двух уток угрохать. Убрали неугодного человека – получили брюлик в подарок. Просто так, в качестве десерта.

    – Жесть, – повторил Игорь. – Думал, меня ничто не удивит, но это уж чересчур.

    Сергей Данилович поехал к чайнику.

    – Камушки получались, грубо говоря, из ничего, причем качество алмаза не зависело от того, чей прах послужил для него сырьем: бандит, бомж или приличный член общества. Девяностые – темное время, я мог бы рассказать, как черные риелторы семьями народ на тот свет за квартиры отправляли. А уж сколько рядовых «быков» на «стрелках» полегло, вообще никто не считал. Матери пороги отделений милиции обивали, рыдая: «Сын не пришел домой!» Думаете, поисками пропавших упорно занимались? Нет. Люди исчезали без следа, и кое-кого кремировали тайно в подпольных установках.

    Я пришел в себя.

    – И что случилось с Вилковскими?

    – В разгар следствия меня ранили, – сообщил Сергей Данилович. И, поймав мой взгляд, брошенный на инвалидное кресло, пояснил: – Нет, в каталке я после операции на тазобедренном суставе временно оказался, две недели как из больницы выписался. Коксартроз у меня. Я не инвалид, уже хожу на костылях, но велели пока беречься, вот и рулю по вечерам, когда устаю. А в тот раз из машины около дома вышел, и кто-то в спину мне выстрелил. Очнулся в клинике, четыре месяца провалялся, но выздоровел. Интересуешься, что случилось с Вилковскими? Они под подпиской о невыезде были и сбежали.

    – Вы их не искали? – удивился я.

    У Сергея Даниловича опустились уголки рта.

    – Иван Павлович, я ж не частный сыщик, а служивый человек, надо мной полно начальников разных рангов было. Приказали – исполняю. Не приказали – сижу тихо. Ну сейчас-то я давно в хорошем месте службой безопасности руковожу. А тогда перед вышестоящими каблуками щелкал. Когда Гарик про Николая Петровича Попова, психолога, рассказал и Вилкина упомянул, я сразу догадался: Вилкин Вениамин Михайлович – это Вилковский Вячеслав Михайлович, Резеда Ивановна – Абдурезеда Исмаиловна. Еще и не то внук, не то сын их Константин Ерофеевич до кучи. Понятное дело, они, перевоплотившись, мальчишке имя не меняли, тот ребенком был лет восьми-девяти, запутаться мог. Дочери у Вилковских во время следствия не было, значит, Ирина потом на свет появилась. Профессор был старше второй жены, но мужик до могилы на подвиг способен, а она еще спокойно родить могла. Ну да им всем другие документы сделали, может, состарили возраст. Неспроста Вилкины в избе угорели. Темными делами занимались и по-черному умерли. Не стоит в криминальный мир соваться, потому что станешь в нем либо жертвой, либо убийцей, по-другому никак не получится.

    – По-вашему, Вилкины и в Балуеве продолжали заниматься производством алмазов? – спросил я.

    – Да как-то не верится, что они вели тихий деревенский образ жизни, – усмехнулся Стеклов. – Сам подумай: семью из-под удара вывели, хрен знает куда отвезли, в глуши поселили, новые паспорта сварганили. За просто так помогать им никто бы не стал. Вилковские, когда я с ними беседовал, никаких имен не назвали. Профессор говорил о научных изысканиях, о том, что хочет освободить землю от кладбищ, помочь людям сохранить память об усопших. Вот такой весь из себя благородный. Жена его свою песню пела: «Супруг мой – гений, я его законная половина, обязана мужу во всем помогать. Да, забирала прах, но только никому не нужный, который за госчет утилизовать велели. Кому плохо от того, что бомж в алмаз превращался?»

    Стеклов немного помолчал. Затем поднял на меня глаза.

    – А знаешь, Иван Павлович, когда меня подстрелили? Через неделю после первой встречи с Вилковским. На последней я вопрос хороший профессору задал. Сказал ему примерно так: «Про великое открытие я понял, про ваше стремление избавить планету от погостов – тоже. И то, что вы хотите дешево пепел в алмазы превращать, а для создания методики почти бесплатной трансформации надо экспериментировать с прахом, уяснил. Но скажите, пожалуйста, где камушки, которые вы получили? Брюлики из останков вашего сына и невестки я видел, а другие-то, те, что в процессе научных изысканий на свет явились, куда подевались? Покажите собрание полученных ценностей или объясните, в каком углу они хранятся. Между прочим, для создания алмаза надо не так уж много праха. Вы сами говорили, что хватит трехсот-четырехсот граммов. Или я вас неправильно понял?» Тут у Вилковского сразу сердце прихватило, он, держась за грудь, стал задыхаться, пришлось врача звать. Оно понятно, мужик комедию ломает, но ведь есть шанс, что ему реально плохо. Доктор велел ученого отдыхать отправить и не раньше чем через неделю его опять вызывать, дескать, давление высокое. Я часа два-три в кабинете посидел и к себе порулил, вышел у гаража из тачки, дальше надо было по дорожке к дому идти минуты две-четыре. И словил пулю. Кто-то очень хотел разбойников от неприятностей уберечь или боялся, что от них цепочка следов потянется, приведет куда не надо.

    – Нет, – возразил я Стеклову, – дело не в страхе, что Вилковские кого-то выдадут, в этом случае их бы просто убили. Только живых можно заставить раскрыть тайну, покойники неразговорчивы. Семью же вывезли в Балуево. Почему туда? Глухое место, лес, делай что угодно, в особенности если вас Печенькин прикрывает. Надо поговорить с Константином, он точно в курсе дела. Маленькой Ирине легко было голову задурить, приказать даже близко не подходить к домику без окон. Костя был девятилетним, когда семья перебралась в деревню, а в Москву уехал в восемнадцать, парень много чего мог видеть.

    – Думаешь, Вилковским привозили трупы? – вытаращил глаза Игорь. – Дым над «мотелем» точно привлек бы внимание, крематорий – сложное сооружение, тело человека нельзя сжечь за пять минут, нужна печь, способная поддерживать высокую температуру. Очень наивно поступают некоторые убийцы, устраивая костер и надеясь, что огонь полностью уничтожит жертву преступления.

    – Гарик, прогресс зашел далеко, – поморщился хозяин квартиры. – Мне недавно ребята рассказали, что ищут и не могут найти подпольный крематорий на колесах – фуру со специально оборудованной топкой, известно только, что ее нелегально использует одно похоронное агентство. Но Вилковскому трупы не нужны. Ты разве не понял, что алмазы получают из золы? А ее привезти – раз плюнуть. Конечно, для производства алмазов нужно особое оборудование, дорогое, но компактное.

    Сергей Данилович показал на стену, где висели три стандартных двустворчатых кухонных шкафчика.

    – Вот примерно столько места занимают агрегаты. Насколько я помню, ученый сначала обрабатывал прах химикатами, чтобы собрать весь углерод, потом преобразовывал его в графит. Последний этап – помещение графита в печь, где создаются невероятно высокое давление и температура. Повторяю, все установки не очень велики, размером со стиральную машину.

    – Кто-то же должен был транспортировать пепел, – пробормотал я. – Хотя… Ну да, ничего сложного, поставил коробки в сумку и понес. Понял! Не было никакого мотеля, а был курьер, который таскал профессору «сырье» и увозил в Москву камни. Думаю, им являлся дядя Дима.

    – Дядя Дима? – вздернул брови Стеклов. – Откуда он взялся?

    И я рассказал о том, что поведала мне в купе воспитательница детдома Мария Алексеевна, про ласкового друга Вениамина Михайловича, который привез Ирочке под Новый год невероятно красивую куклу и конфеты, а Косте пожарную машину со сладостями. Про тетю Фею. Про белого пушистого медведя, подаренного девочке Печенькиным, и про смерть топтыгина от рук Иры. Про ее стихийно возникшую улыбку. Затем вынул айфон и показал снимок, пояснив:

    – Белкина сентиментальна, на юбилей ей подарили дорогой мобильный, чтобы она всегда могла иметь при себе фотографии бывших подопечных. Воспитательница хранит коллективные портреты всех выпусков, этот снимок сделан, когда детдом покидала Вилкина. Девушка в первом ряду с куклой в руках – Ира. Подарок дяди Димы был чрезвычайно важной для нее вещью, сказала Мария Алексеевна. Кстати, игрушка осталась в комнате самоубийцы. Вот, посмотрите на другой снимок…

    – Интересно, – кивнул Сергей Данилович, когда я замолчал. – Подождите-ка, ребята, сейчас кое-что притащу.

    Хозяин поехал к двери.

    – Занимательная история, – подвел итог моему рассказу Игорь.

    Глава 27

    – Можете считать меня сентиментальным, как ту работницу детдома, – заявил Стеклов, возвращаясь в кухню-гостиную с альбомом в руках, – но у меня тоже есть собрание фоток. При себе, правда, их не таскаю, но храню. Наша контора в конце декабря всегда устраивала праздник для детей сотрудников: Дед Мороз, Снегурочка, небольшой концерт, хоровод у елки, раздача подарков и в самом конце общий снимок. Мой сын всегда ходил на торжество, ребячья компания собиралась разновозрастная, но все веселились от души. Ну, давайте поглядим.

    Сергей Данилович открыл обложку толстого альбома.

    – Вот, слева сидит мой Рома, ему тут четыре года, первый его выход в свет. Обалдел пацан, устал, но до конца продержался, не капризничал. В последнем ряду девочка, блондинка, волосы штопором завиты.

    – Хорошенькая, – отметил я. – Лет десять, да? Наверное, выросла красавицей.

    – Лена Ухова, – уточнил Стеклов, – младшая дочь моего начальника Дмитрия Геннадьевича. А вот еще снимок…

    Сергей Данилович быстро перелистал страницы.

    – Смотрите, Рома в третьем ряду с пожарной машиной в руке.

    – Ух ты, как он вытянулся! – удивился Игорь. – Здоровенный стал!

    – Чужие дети быстро растут, – усмехнулся Стеклов. – Иван Павлович, обрати внимание на подарки, которые ребята получили.

    – У парнишек красные автомобили с надписью «ноль один», у девочек куклы… Ого, точь-в‑точь как та, что стала талисманом Ирины! – воскликнул я.

    Стеклов показал в левый угол снимка.

    – Тут дата. Наступление какого Нового года они встречали?

    Я вздрогнул.

    – Того самого, когда летом угорели Вилкины.

    Сергей Данилович захлопнул альбом.

    – Други мои, анекдот про то, как ЦРУ в СССР агента забрасывало, слышали? Суперкураторы его готовили, парень язык русский выучил лучше тех, кто в Москве родился, документы ему правильные сделали, все предусмотрели, сбросили с самолета. Вышел он в деревню, попросил у старушки воды попить, а та быстренько милицию вызвала, и его повязали. Американец давай ныть: «Разрешите вопрос задать… Как вы догадались, что я шпион?» Бабка ему в ответ: «Милый, да ты же негр!»

    Горностаев расхохотался.

    – Очень похоже на правду. Сколько ни готовься, всегда что-нибудь забудешь.

    Стеклов погладил альбом ладонью.

    – Есть такой грешок. Вот и Дмитрий Геннадьевич Ухов, шеф мой, про ерунду не подумал. Поехал, как обычно, в Балуево, вспомнил: праздник на дворе, неудобно явиться в семью с пустыми руками – и прихватил для детей подарки, те же самые, что ребятишкам сотрудников раздавали. Сэкономить решил: зачем самому покупать, если просто так взять можно? Десятилетняя девочка, которую я тебе, Иван Павлович, на первом фото показал, младшая дочка Ухова. Она и правда хорошенькой выросла. А вот первая его дочь, та настоящая красавица, глаз не оторвать. И зовут ее… Угадаешь как?

    – Неужели Фея? – ответил за меня Игорь.

    Стеклов положил альбом на стол.

    – Близко, но не в десятку. Имя ее Фаина. Сокращенно – Фая. Но для детского уха это могло звучать как Фея. Дальше еще интереснее. В конце января того года, когда старшие Вилкины погибли, Дмитрия Геннадьевича свалил инсульт, последнее, что о нем знаю: его увезли в больницу. Как дальнейшая судьба Ухова сложилась, понятия не имею, но могу выяснить. Фаина тогда уже закончила медицинский. Дмитрий постоянно всем об успехах старшенькой вещал, рассказывал, как она блестяще сессии сдавала, как диплом на «отлично» защитила. Один раз пожаловался: «Дочка замуж выскочила, сына родила, да развелась сразу». Думаю, нужно выяснить, где Фаина сейчас и чем она…

    – Не надо, – остановил я хозяина дома, – мне это известно. Фаина Дмитриевна Ухова нынче на паях со своим мужем Константином Ерофеевичем Вилкиным владеет похоронной конторой.

    – Чудеса на виражах! – крякнул Стеклов. И пояснил: – Был когда-то мультик с таким названием, Рома мой очень его в детстве любил.

    Я продолжил.

    – Фаина старше мужа, но разница в возрасте, похоже, не мешает ни семейному счастью, ни совместному бизнесу. Когда тетя Фея впервые приехала в Балуево, Косте исполнилось восемнадцать – самое время потерять голову от красивой молодой женщины. Константин умен, он учился в интернате для особо одаренных детей, вышел оттуда с золотой медалью, поступил в московский вуз и получил диплом химика, то есть пошел по стопам деда. Вот только одно смущает. Если вспомнить, что Ирочка Вилкина, попав в детдом, рассказала Марии Алексеевне, становится понятно: Вениамин Михайлович не хотел отпускать Костю в столицу, настаивал, чтобы тот посещал институт в Игнатьеве.

    – Странное поведение для ученого, – перебил меня Сергей Данилович. – Обычно люди с образованием стремятся пристроить детей в престижное учебное заведение, а не в провинциальное. Видимо, парень слишком много знал, Вилкин-старший опасался оставить его без присмотра.

    Я посмотрел на чайник.

    – Однако за день до смерти старик дал Константину добро, и тот укатил в Москву.

    Стеклов правильно понял мой взгляд, подъехал к подоконнику и вновь включил электроприбор. Затем внимательно посмотрел на меня.

    – Мне кажется, Иван Павлович, ты думаешь, что профессор разрешил сыну покинуть медвежий угол, но, опасаясь за него или боясь его длинного языка, попросил Фаину приглядеть за парнем в столице. Дочь Ухова согласилась и влюбилась в подопечного. Так? Да, чуть не забыл! Ты упомянул, что Ира сказала Марии Алексеевне: «У дяди Димы лицо на спине». Девочка описала две родинки, как глаза, цепочку пятен, похожую на рот… Так вот, у моего начальника точь-в‑точь такие были. Он баню обожал, каждые выходные в Сандуны ходил, вечно кого-то из подчиненных прихватывал. Я парную едва переношу, сразу голова гудит, но пару раз выполнял повинность, видел шефа голым. Девочка правильные слова нашла: именно лицо из родинок на спине у босса было. Детям свойственно оригинальное мышление, так сказанут, что диву даешься. Взрослому до такого не додуматься.

    Мой телефон зазвонил, на экране появилось слово «Николетта», я выключил звук и продолжил делиться своими соображениями.

    – Вилковский-Вилкин был далеко не глуп. Он хорошо понимал: если закрутить гайку, ее сорвет, и кипяток из трубы в разные стороны хлынет. Костя до зубовного скрежета хотел выбраться из леса, не желал провести жизнь, помогая старшим в подпольной лаборатории. Как ни следи за парнем, а наступит момент, когда спать ляжешь, а он удерет. Лучше пойти ему навстречу. Но нужно как-то подстраховаться. Полагаю, Фаина пасла Костю и, возможно, по сию пору тем же занимается.

    Я взял из рук Сергея Даниловича полную чашку.

    – Если погибшая, чьи останки до сих пор неопознаны и находятся в морге, это Ирина, версия о самоубийстве, даже при наличии предсмертного письма, мне не кажется убедительной. Константин мог меня обмануть. Он сказал, что не хочет общаться с родственницей, но на самом деле встретился с ней. Ирина и Ольга в детстве шантажировали воспитанников интерната, грозили рассказать про их тайны, и ребята выполняли их приказы. Что, если Ирина решила использовать тот же прием против брата? При поступлении в интернат ей было всего девять лет, но она могла знать какую-нибудь нехорошую тайну Кости, вот и заявила ему: «Дай мне денег, не то всем правду расскажу!» С нажитым Константин расставаться не собирался, поэтому нашел решение проблемы, использовав таблетки от гипертонии.

    Мой телефон замигал экраном. На сей раз пришло сообщение от Филова, я прочитал эсэмэску вслух:

    – «Графолог, посмотрев текст, присланный Белкиной, считает: сочинение «Мой родной дом» и предсмертная записка Вилкиной написаны одной рукой». Значит, воспитательница оказалась ответственным человеком, пообещала, что отправит Фрумкину сочинение, и не подвела. Мда, похоже, в морге находится труп Ирины Вилкиной.

    – Знавал я случаи, когда людей, перед тем как убить, вынуждали писать прощальные письма, – заметил Игорь. – Константин тебе ничего не расскажет, только переполошишь мужика. У тебя на него ничего нет, кроме догадок.

    Стеклов оперся о ручки кресла и встал.

    – Иван Павлович, дай-ка костыли… Они у холодильника стоят. Хватит мне задницу полировать, похожу немного, надо побыстрее восстанавливаться. Гарик, пусть Макс и в больнице, но он просил Глебу помочь. Думаю, надо подключить к работе Савелия.

    – Это кто? – поинтересовался я.

    Мужчины примолкли, затем Горностаев расплылся в улыбке.

    – Сава классный мужик, к Максу хорошо относится, попрошу его с Печенькиным поговорить.

    Игорь закашлялся.

    – Чаю хлебни, – предложил ему Сергей Данилович. Затем повернулся ко мне: – Иван Павлович, скажи, ты поверил в историю про террористов, которую изложил тебе Петр Горелов?

    Я вздохнул.

    – Сейчас, когда я узнал столько нового, мне хочется сказать: «Конечно, нет, я сразу раскусил вранье, не такой уж я дурак». Но на самом-то деле, да, поверил. В какой-то момент у меня, правда, зародилось сомнение. Горелов сказал, что ничего о судьбе Константина Вилкина не знает, а потом обронил фразу: «Ну и чего он добился? Покойников моет». Я удивился: кто ему про похоронное бюро рассказал? Горелов выкрутился, объяснил, что так в их околотке про неудачников говорят, поговорка про покойников означает, что человек ничего хорошего в жизни не достиг. Сказочку о террористах, конечно, придумал Печенькин, потом Горелову заучить ее велел, пока я в поезде из Москвы катил. Ведь Глеб о моем приезде Леонида Сергеевича предупредил, времени на сочинение приключенческого романа было достаточно. Завидую, однако, фантазии начальника охраны банка. Надо же, какую захватывающую легенду состряпал – террористы, агент-психолог… Да еще наплел про Ефима-Ерофея, убежавшего с сыном в глушь. И ведь торчали из его байки незавязанные концы, но я так впечатлился услышанным, что не обратил на них внимания. Да, думаю, Печенькин заставил Петра историю выучить, участковый-то не похож на сказителя. Леониду Сергеевичу нужно книги писать, у него явно литературный дар. И ведь не испугался, что столичный гость домой вернется, информацию проверит и узнает правду.

    – А чего ему пугаться? – остановил меня Стеклов. – Он прекрасно понимал, что Подушкин ничего не узнает. Филов ему полицейским представился, о тебе сказал: владелец частного сыскного агентства. Ну и кто этим мужикам истину откроет? Им до ФСБ – как до Луны. Станет Глеб информацию пробивать по своим каналам, и фигу под нос получит, а тебя в конторе и вовсе пошлют по известному адресу. Печенькин знает, что о спецоперациях их участники не распространяются, никогда вам не выяснить, был ли на свете профессор-гипнотизер, провалившийся агент. Но на всякий случай Печенькин решил подстраховаться, не подпускать гостя из столицы к Марии Алексеевне. Вдруг она что-то из рассказов Иры помнит? Ну, например, про дядю Диму. Конечно, ниточка опять в ФСБ приведет и там оборвется, но лучше не надо. Уж извини, Иван Павлович, он тебя за дурака принял. И еще скажу: не обижайся. Тебе надо менять манеру общения, а то ты производишь впечатление человека, проспавшего последние сто лет в шкафу. Разговариваешь странно: «разрешите представиться», «соблаговолите ответить», «позвольте спросить», «сия дама»… И одеваешься ты… э… по полной форме – костюм, рубашка, галстук, ботинки. Сейчас лето, июль, надень легкие брюки, футболку, мокасины на босу ногу. Понимаешь? Игорь мне о тебе подробно рассказал, поэтому я, увидев тебя и услышав: «Премного благодарен вам, Сергей Данилович, за желание оказать содействие в моих трудах по поиску истины», – не подумал, что вижу парня со съехавшей крышей. Но Печенькин с Горностаевым не общался. И не знал, что мы с Игорем тебе помогать возьмемся.

    На секунду меня царапнуло удивление. Почему Стеклов решил откровенно побеседовать с неизвестным ему частным сыщиком? Отчего сообщил ему правду о превращении Вилковских в Вилкиных? Но тут же нашел ответ: его об этом попросил Игорь Горностаев, близкий друг Макса. А Гарик хотел пособить мне, выполняющему просьбу Воронова.

    – Кстати, я в больнице недавно валялся, – продолжал тем временем хозяин дома, – так вот, скука там смертная. В палате телика нет, надо идти в холл. Но то, что я люблю, фильмы научно-популярные, только по тарелке показывают. Компьютер же приходилось в девять выключать. Медсестра в палату входила и объявляла: «Доктор велит ноутбук отложить, иначе бессонницу заработаете. Спорить бесполезно. Книгу почитайте, возьмите в шкафу». А у них одни детективы Милады Смоляковой. Я их раньше в руки не брал, а тут пришлось, чтобы от тоски не загнуться. Ничего так пишет баба. К реальной жизни ее романы отношения, конечно, не имеют, ну да и хорошо, зачем обывателю истину про нашу работу знать. Я даже увлекся ее произведениями. К чему говорю это? Есть у Милады книга «Умка и тупка». Названия у литераторши, прямо скажем, дурацкие, но смешные. В романе рассказывается о профессоре, гипнотизере и психологе, которым спецслужбы ухитрились подменить другого ученого, помогавшего террористам, тот готовил из подростков смертников… Дальше продолжать?

    Я уставился на Стеклова.

    – Печенькин велел пересказать гостю из Москвы сюжет детективного романа? Ничего себе… Сергей Данилович, у меня вопрос появился. Вы ранее сказали, что никто сотруднику его ранга правду об операции не откроет, только прикажет: «Смотри, чтобы с Вилкиным все о’кей было». Зачем Печенькину мне врать?

    – Во‑первых, это не совсем плагиат, – хмыкнул Сергей Данилович, – Печенькин сюжет творчески переработал, дал герою другие имя-фамилию, у Смоляковой профессора отправили под другим именем жить во Францию, а Печенькин провалившегося агента в Балуеве поселил. Во‑вторых, полагаю, что вовсе не его инициатива тебя вокруг пальца обвести. После звонка Филова бывший фээсбэшник кому-то сообщил: «К нам из Москвы едет сыщик Подушкин. Зачем-то старое дело о смерти Вилкиных ворошить хочет». А ему ответили: «Слей по-тихому дурака, пусть уезжает назад довольным, наплети что-нибудь». Вот Печенькин и наплел. Может, как и я, в больнице недавно лежал, книгу Смоляковой читал.

    – По роману телесериал сняли, – подал голос Горностаев, – теща его взахлеб смотрела, потом рассказывала, какие ужасы спецслужбы творят. Меня она считает военным. То-то мне история про Попова знакомой показалась.

    Я сконфузился.

    – Они меня совсем за идиота сочли? И ведь не побоялись, что я книгу читал или сериал смотрел.

    Стеклов решил меня утешить:

    – Ну, удивился бы ты, сказал: «Петр, то, что вы озвучиваете, сильно смахивает на сюжет детектива Милады Смоляковой». А тот бы ответил: «Да ну? Писака небось в архив бегает, там сюжеты откапывает». Или еще чего-то напридумывал… Уж извини, Иван Павлович, но обдурили они тебя.

    Я решил оправдаться.

    – Темна вода в облацех… – вспомнил я фразу из Ветхого Завета. – Чем занимаются спецслужбы, никому неизвестно, но порой кое-что выползает из мрака. Диссидент из Болгарии, которого отравили в Лондоне, укололи иглой, спрятанной в зонтике… семейная пара агентов, погибшая во время авиакатастрофы в пятидесятых годах прошлого века и неожиданно воскресшая в девяностых в Австралии… Супруги написали книгу о своей «кончине». Так что история с профессором Поповым отнюдь не самая загадочная.

    – Ничего, Савелию игнатьевские сказители в уши не насвистят, – остановил меня Стеклов, – тот умеет быть убедительным. С Савой все становятся честными.

    – Такой страшный? – улыбнулся я. – Двухметровый детина с пудовыми кулаками?

    – Да нет, – ответил Игорь, – щуплый очкарик. Но знаешь, Ваня, не хотел бы я с ним по разные стороны баррикады воевать. Савелий на своем поле гений.

    – А что у него за поле? – полюбопытствовал я.

    Стеклов оперся на костыли и начал медленно ходить по комнате.

    – Добыча разной информации. Иван Павлович, ты помнишь, чем занимался десятого апреля восемьдесят девятого года в час дня?

    – Естественно, нет, – ответил я.

    Сергей Данилович доковылял до шкафа и открыл дверцу.

    – А Сава, если очень попросишь, полный отчет о твоих передвижениях за этот день доложит. И достанет сведения быстро. Человеческие воспоминания долго не хранятся, изменяются со временем. Люди могут врать, часто намеренно, а иногда искренне заблуждаясь, а вот бумаги и улики лежат себе тихо в темных углах. Потом приходит Савелий – и за ушко их да на солнышко. Конечно, бумаги и улики тоже лгать могут, но по большей части они честнее людей.

    Я вынул из сумки ключик, которой нашел в бачке туалета квартиры, где временно жила «итигрила».

    – Если Савелий столь талантлив, то, вероятно, подскажет, в каком банке расположена ячейка?

    Стеклов приковылял назад к столу и протянул руку.

    – Ну-ка дай!

    Я отдал ему колечко с биркой. Сергей Данилович сделал с помощью телефона фото, потом набрал номер и положил трубку на стол.

    – Алло! – сказал мужской голос. – Привет.

    – Привет, – отозвался Стеклов, – ты на громкой связи.

    – Ну?

    – Скажи, в каком хранилище расположен сейф, ключ от которого ты видишь на снимке?

    – Ща, – пообещал баритон.

    Сотовый замолчал. Но вскоре тот же голос произнес:

    – Это не банк. Абонентский ящик почтового отделения. Улица Малютина, пятнадцать, работает с восьми утра до семнадцати. Обед с тринадцати до четырнадцати.

    – Как вы за пять минут все выяснили? – поразился я.

    – Это кто? – осведомился Савелий.

    – Ваня Подушкин, хороший парень, – представил меня Сергей Данилович.

    – А… Я не пять минут копался, а меньше. Ваня Подушкин, запомни, есть базы ключей. Я сравнил фото и – мархаба! Всем пока.

    Мобильный замолчал.

    – Что такое мархаба? – спросил я.

    – Пес его знает, – пожал плечами Стеклов, – какое-то слово. Возможно, арабское или иврит. Сава на девяти языках чешет.

    Глава 28

    Пока я ехал домой, Николетта позвонила раз пятнадцать, но я малодушно не отвечал. В голове у меня бурлили разные мысли, беседовать с маменькой не хотелось. Я отлично знал: сейчас она скажет мне все что угодно, а когда я войду в квартиру, слово в слово повторит рассказ. Так зачем дважды его выслушивать?

    Дверь оказалась открытой. Я удивился, вошел в прихожую и приуныл – холл был заставлен чемоданами. Николетта притащила еще гору вещей. Матушка уже превратила гостиную в свою спальню, а теперь захватит остальные комнаты. Может, мне сбежать жить в офис? Он удобно расположен в бывших апартаментах Элеоноры[7], там есть комната, в которой я благополучно провел не один год, когда трудился на свою работодательницу.

    Я начал снимать ботинки и увидел, как из коридора выплыла Николетта. Она немедля поинтересовалась:

    – Где ты гулял?

    – Работал, – коротко ответил я.

    Она уперла руки в боки.

    – Вава! Ужас! Кошмар!

    – Что случилось? – исключительно из вежливости осведомился я.

    На мой взгляд, «ужас» – это ядерный взрыв, уничтожающий планету Земля, все остальное худо-бедно можно пережить. А для Николетты «Ужас!» и «Кошмар!» (именно так, с прописной буквы и с восклицательным знаком) – сломанный у новых туфель каблук. Мы с маменькой категорически не совпадаем в мнениях по поводу вселенской беды.

    – Кока завела этого, как его… африканского… розового… – всхлипнула Николетта. – И у Зюки с Люкой они тоже есть. Мой Брутик Моцарт уже не уникален.

    – Что же тут плохого? – осторожно спросил я. – Собака тебя радует? Тогда какая разница, у кого еще такая есть?

    – Ты всегда был черствым, как кусок студня! – заорала маменька. – Вылитый отец, ни молекулы сочувствия к женщине, у которой проблема!

    Я поставил ботинки на место. Черствый студень? Замечательный образ. Кто-нибудь из вас видел засохший холодец? Протухнуть сей продукт может, но превратиться в сухарь…

    – И, как обычно, ты перебил меня, не дал договорить, – злилась Николетта.

    Я изобразил смирение.

    – Прости. Продолжай, пожалуйста.

    – Уже не хочу. Пропала охота. Ты не поймешь, что я переживаю! У Коки, Зюки, Люки песики бело-черные, а мой Лев Толстой Достоевский рыжий, все говорят, что он не чистых кровей, – зарыдала маменька и убежала в глубь квартиры.

    Я не понял проблему. Ну да, барбос рыжий, и что?

    – Иван Павлович, – тихо сказал Борис, – госпожа Адилье поспорила со своими подругами. Те приобрели себе собак в Германии в одном питомнике, получили их сегодня со всеми документами, подтверждающими породу животных. А Владимир Иванович купил Людвига Ван Иоганна Вольфганга Цезаря Брут Ницше в России и тоже с родословной. Ваша мама сказала Люке-Зюке-Коке: «Ваши псы – подделка, у них шерсть неправильная». Кока обиделась, вызвала международного эксперта, госпожа Адилье к ней со своей собакой сегодня прибыла и…

    Борис умолк.

    – Дворнягой оказался барбос маменьки? – догадался я.

    – Хозяйка крайне расстроена, – прошептал батлер.

    Входная дверь отворилась, показался огромный веник из белых роз, за ним скрывался красный, вспотевший Владимир Иванович.

    – Дорогая! – закричал он. – Я здесь! С ключами! Дом твой! Документы в машине! Можем прямо сейчас туда ехать!

    Я решил напомнить о своем присутствии и произнес:

    – Добрый вечер.

    – Разрешите взять роскошные цветы? – с поклоном осведомился Борис.

    Отчим сунул ему клумбу.

    – Ваня! Привет, я сразу не заметил тебя.

    Я всунул ноги в любимые ковровые тапки, при взгляде на которые маменька всегда ехидно говорит: «К этой обуви положена юрта». Ну да, я ростом всего метр девяносто с копейками, меня трудно заметить, и уж совсем странно ожидать, что поздним вечером хозяин квартиры окажется дома.

    – Где Николетта? – спросил Владимир Иванович.

    – Тут, – голосом леди Макбет, только что убившей всех, кто попался ей под руку, заявила маменька, выплывая в коридор. – Кто этот человек?

    Я удержал рвущийся наружу смех. Маменька нарядилась в кроссовки с надписью «Old monkey» и свитер, украшенный фразой «The mothers of all monkey». Помнится, я был удивлен ее списком одежды, но потом выяснилось, что Николетта хотела принарядить собаку. Пуловер и обувь чуть было не полетели в голову незадачливого «закупщика», но, на мое счастье, появилась Кока и назвала жуткие шмотки самыми модными, прекрасными, стильными. И вот маменька в них щеголяет. Выглядит она… как бы помягче сказать… странновато.

    Батлер тихо кашлянул.

    – Кто этот человек? – повторила Николетта. – Кто?

    Я шаркнул ногой.

    – Разрешите представиться, Иван Павлович Подушкин.

    – Вава, прекрати клоунаду, не о тебе речь. О нем! – рассердилась матушка. – Я его знаю? Нет, я его не знаю. И знать не хочу!

    Владимир Иванович вытянул вперед руку со связкой ключей.

    – Любимая! Ты просила купить особняк, а я – дурак, идиот, кретин! – заспорил. Я признал свою ошибку! Исправил!

    Я сел на стул около вешалки. Так вот почему Николетта заявила о разводе с супругом и упала камнем на мою голову. Всегда покорно исполнявший любые ее желания муж взъерепенился, отказался приобретать недвижимость. А я‑то гадал, что стряслось!

    Николетта надула губы.

    – Да? Сарай на шести сотках?

    – Конечно, нет, – засуетился Владимир Иванович. – Три гектара участок, две тысячи квадратных метров избушка, ландшафтный дизайн от известного француза. Погоди, дорогая, фамилия лягушатника из головы выпала, сейчас…

    Отчим вытащил телефон, стал в нем рыться.

    – Э… э… Ага, вот – Андре Ленотр.

    Я не удержался от смешка. Андре Ленотр – гениальный садовник, занимался обустройством парка Версальского дворца, а еще раньше разбил сад при замке Во ле Виконт, который принадлежал Николя Фуке, министру финансов Людовика Четырнадцатого. Король был не лишен такой простой человеческой слабости, как зависть. Их высочество приехал в гости к Фуке и возмутился, что у того роскошный дом, а также не менее прекрасная прилегающая к нему территория. Монарх поступил просто: Фуке заточили в темницу, а Андре Ленотру велели разбить парк в Версале. Если кто запамятовал даты, подскажу: садовник родился в тысяча шестьсот тринадцатом, а скончался в тысяча семисотом году. Он никак не мог заниматься ландшафтным дизайном в приобретенном отчимом имении.

    – Особняк именно тот, который ты выбрала на картинке, – пел Владимир Иванович. – Прости меня, дурака! Поехали скорее домой!

    – Точно тот? – спросила маменька. – Ворота с гербом? Гостиная бело-голубая?

    – Да, да, да! – истово закивал Владимир Иванович. – Парадная комната громадная, в ней весь участок Коки вместе с ее дачкой поместится.

    Я потупил взор. А мой отчим не так прост. Сейчас он подобрал самые правильные слова – про фазенду заклятой подружки.

    У маменьки вспыхнули глаза, но она сохранила царственно неприступный вид.

    – Ладно, скатаюсь, посмотрю на сарайчик. Борис!

    – Слушаю, – поклонился батлер.

    – Все вещи сложить, перевезти в новый дом, – отчеканила Николетта. – Да поживее.

    Из коридора с радостным лаем выскочил пес. Борис подхватил собаку и осведомился:

    – Людвига Ван Иоганна Вольфганга Цезаря Брута Ницше с собой возьмете, или его вместе с вещами доставить?

    Маменька брезгливо поморщилась.

    – Эту дворнягу? В отличие от других, я не собираюсь держать в доме блохастых псов, от них одна зараза.

    – Куда прикажете деть собаку? – растерялся Борис.

    – На улицу! – фыркнула Николетта. – Или пусть его в ветеринарной клинике усыпят. Да, так лучше, я гуманна, езжайте к доктору.

    – Он молодой, ему еще жить и жить, – пробормотал Борис. – Разве можно вот так… убить щенка?

    Николетта дернула плечом. Голос ее зазвенел металлом:

    – Вы со мной спорите? Уволены. Прощайте. Володя, мне нужен новый батлер. Срочно!

    – Конечно, дорогая, – пропел отчим, уводя маменьку, – завтра прилетит, приедет самый лучший, прямиком из Нью-Йорка.

    – Разрешите сказать, – попросил Борис.

    – Что за звуки? – поморщилась Николетта.

    Батлер откашлялся.

    – Госпожа Адилье, ваша обувь и одежда…

    Маменька прошипела.

    – Вы не поняли? Уволены! Можете рыдать, назад не возьму!

    Дверь хлопнула, мы с Борисом остались одни.

    – Я не собирался умолять оставить меня на службе, – вздохнул Борис, – просто не хотел, чтобы люди потешались над бывшей хозяйкой. Сработал инстинкт батлера: всегда защищай шефа.

    – Почему над Николеттой могут надсмехаться? – удивился я.

    – Не стоило госпоже Адилье наряжаться в эти кроссовки и пуловер, – смутился Борис. – Надписи на них… ну… вы же понимаете…

    – Нет, не понимаю, поскольку не владею английским, – признался я. – В магазине сказали, что эти фразы означают «самая красивая и молодая». Или «прекрасная и юная». Точно не помню, но смысл таков.

    Батлер замялся.

    – Иван Павлович, продавец не прав. «Old monkey» в переводе с английского «старая обезьяна», а надпись на свитере «The mothers of all monkey» написана неверно, она должно выглядеть как «Mother of all monkeys». Определенно пуловер состряпали китайцы, которые частенько допускают грамматические ошибки.

    – И что означает эта фраза? – заинтересовался я.

    – Мать всех обезьян, – огласил Борис. – Неудобно может получиться, сейчас многие владеют английским.

    – Николетта и Кока не говорят на басурманских наречиях, – стараясь не расхохотаться, пояснил я.

    Пес громко чихнул.

    – Что с ним делать? – обескураженно спросил батлер. – Я не могу усыпить собаку. Может, вы, Иван Павлович, отвезете пса в ветеринарку?

    – Нет уж, увольте, – испугался я, – роль палача не по мне.

    Собака заскулила. Борис открыл перевозку, Цезарь Брутович, словно почуяв беду, лег на живот, пополз в противоположную от клетки сторону, наткнулся на мои ноги, поднял морду…

    – Делать нечего, – пробормотал батлер, – хоть это и против желания, да выбора нет. А пес хороший, шут с ним, что не родовитый, зато умный, добрый, ласковый. Взял бы его себе, но не могу, своей квартиры не имею, живу всегда на хозяйской территории. Кто ж батлера с собачкой на работу возьмет? Давай, Людвиг Ван Иоганн Моцарт Цезарь Брут Ницше, поедем в последний путь. Иди сюда, дорогой.

    Но псина не послушалась. Она неотрывно смотрела на меня.

    – Прощай, Демьян Бедный, – через силу произнес я. – Ты уж извини, дома я почти не бываю, следить за тобой некому…

    Из правого глаза пса медленно скатилась большая капля. Борис засопел, у меня перехватило горло. Собака заскулила, всхлипнула… встала на задние лапы, передние уперла в мое колено… теперь из ее левого глаза поползла слеза…

    – О господи, – прошептал батлер, – вот какая злая судьба, совсем молодой, веселый и на казнь…

    Я схватил барбоса в свои объятия.

    – Он останется здесь. Временно. Подыщу ему доброго хозяина, отдам в надежные руки.

    – Господь наградит вас! – завопил батлер.

    – Не надо мне божьих подарков, – отмахнулся я. – Вот только кто его днем в мое отсутствие кормить станет?

    – Если разрешите, поживу у вас, пока не найдете Людвигу Ван Иоганну Моцарту Цезарю Бруту Ницше родной дом, – предложил Борис. – Я тихий, неразговорчивый, вам не помешаю. Сразу понял, что вы не любите шума-гама. Еще я прекрасно справляюсь с домашним хозяйством – стираю, глажу, убираю, готовлю лучше женщин, не подвержен смене настроений, не капризничаю, умею хранить тайны. Сейчас принесу рекомендации. Одну самолично их сиятельство герцог Ванздейский соизволил подписать и своей печатью подпись скрепить. Кстати, я никогда не поставлю коньяк, который вы любите на ночь глотнуть, в холодильник. Благородный холодный напиток – это ужас.

    – Коньяк, который хранят в холодильнике, действительно ужас, – согласился я. – Вы мне нравитесь. Но, Борис, моя мать очень богата, а мне приходится жить на гонорар частного сыщика, поэтому иногда в моем кармане густо, а подчас пусто. Не смогу платить достойные деньги батлеру, увы, я не герцог Ванздейский.

    – Он был прекрасный человек, – вздохнул Борис. – Женился на американке, улетел в США, а супруга не захотела российского гражданина в услужении. Иван Павлович, хорошее место быстро найти трудно, а жить мне негде. Давайте договоримся так: я устроюсь в гостевой комнате и за то, что мне предоставлен кров, буду вести домашнее хозяйство и присматривать за Людвигом Ван Иоганном Моцартом Цезарем Брутом Ницше. Торжественно обещаю стать невидимым и неслышимым.

    – Ладно, – кивнул я. – Скажу честно, мне очень трудно ужиться с посторонним человеком на одной территории. Нет, не подумайте, что я кидаюсь с кулаками на тех, кто рядом. Просто… ну…

    – Вы любите одиночество, – подсказал батлер.

    – Да. Наверное, поэтому не собираюсь жениться, меня вполне устраивает статус холостяка. Что же касаемо пресловутого предсмертного стакана воды, то сомневаюсь, что при уходе из жизни жажда станет моей главной проблемой. Простите за откровенность, долго с вами рядом сосуществовать я не смогу. Давайте заключим соглашение. Вы ищете нового хозяина, я пристраиваю пса, решим обе проблемы и расстанемся. Если отдам Демьяна в добрые руки, а вы еще не найдете место, я, конечно, вас не выгоню, живите здесь, пока не устроитесь. Получаете комнату бесплатно, едите-пьете за мой счет, но в обмен на это управляете всем хозяйством. Договорились?

    – Да, – ответил Борис, – спасибо.

    – Это вам спасибо, – сказал я.

    Глава 29

    На следующий день после полудня мне позвонили с незнакомого номера.

    – И че? – спросил странный голос. – Я сижу в «Якобинке», а никого нет.

    Я, как раз смотревший в окно на кафе со странным для Москвы названием (ну кто сейчас помнит, что якобинцы – это члены Якобинского французского политического клуба, установившие во Франции в 1793–1794 гг. свою диктатуру), удивился:

    – Простите, очевидно, вы не туда попали.

    – Эй-эй, стойте! – заорал собеседник. – У меня уникальная память, это вы мне вчера звонили, говорили про презентацию. Я Саша Федорко, главред журнала «Вау».

    Тут только я вспомнил о своей беседе то ли с мужчиной, то ли с женщиной и быстро выкрутился из щекотливого положения:

    – Презентацию отменили.

    – А‑а‑а, – разочарованно просипели из трубки. – Жаль, в моем распоряжении мощные пиар-возможности, уж я б вас продвинул.

    – «Вау» более не существует, – зачем-то сказал я.

    – А вот и нет, выходит интернет-версия. Бумажную, да, прикрыли, и все из-за сволочи Светловой, любительницы подписи подделывать.

    – Ольга Светлова подделывала подписи? – встрепенулся я. – Чьи?

    – Дрянь она! – заорала трубка. – Мерзота! Рисует хорошо, а документы стряпает… Скотина! Жаль, не получила от меня лещей, не нашел гадину.

    – Вы торопитесь? – спросил я.

    – Мне ваще спешить некуда, думаю над сюжетом новой книги. Я писатель, – гордо объявила трубка, – автор бестселлеров.

    – Не хотите со мной позавтракать? – предложил я. – Сейчас приду в «Якобинку».

    – Хорошая компания всегда кстати, – прозвучало в ответ.

    Я быстро накинул пиджак и пошел в кафе.

    Саша Федорко при внимательном рассмотрении оказался мужчиной. Правда, мне понадобилось время для определения половой принадлежности особы, сидевшей за столиком. Федорко был тучен, носил волосы до плеч, оплывший торс оказался упакован в розовую футболку с принтом в виде белки, нижнюю часть фигуры скрывали небесно-голубые джинсы. Заметив на ногах главного редактора босоножки на толстом каблуке, я почти уверился, что передо мной мужиковатая баба, но потом заметил на лице Саши пробивающуюся щетину и сделал вывод: Федорко – женоподобный мужик.

    – Заказывайте что хотите, завтрак за мой счет, – предупредил я Сашу, – но сделайте одолжение, расскажите про Светлову.

    – Зачем? – бдительно поинтересовался главред «Вау».

    Я был готов к этому вопросу.

    – Мой компаньон закрутил с ней роман, вроде дело к свадьбе идет, но появились сомнения относительно ее честности. Вы, похоже, Ольгу хорошо знаете?

    – Ха! – выдохнул Федорко. – Свинья, скотина, поддельщица документов, дрянь подзаборная.

    – Что желаете? – спросила официантка, приближаясь к столику.

    Саша прочистил горло.

    – Блинчики, двойную порцию. Сливки к ним из баллончика?

    – Сами делаем, – заверила девушка.

    – Точно? – не поверил главред. – В среду ела в кафе, там тоже обещали самовзбитые, а принесли гадость, я жрачку на кухню вернула.

    Я уставился на Федорко. Ела? Вернула? Оно – дама? Но почему с бородой и с усами? Вероятно, у несчастной гормональные проблемы.

    – Сливок пусть положат пятерную дозу, – потребовала Саша. – Еще тащи кусок тирамису, два эклера и…

    Так, рядом точно женщина, ни одному мужчине не придет в голову завтракать пирожными.

    – Ой, горячее забыла, с десерта начала! – засмеялась Федорко. – Вижу, у вас каре ягненка есть. С жареной картошкой его подайте. Еще мясной рулет со спагетти, в макароны добавьте тройную порцию соуса. И пива. Большую кружку. Сколько в нее у вас входит?

    Официантка, поняв, что кафе посетил гастрономический монстр, расцвела улыбкой.

    – Гранд-порция пятьсот миллилитров.

    – Тогда две, – заказала Саша. – Сначала мяско, потом десертик с какао. Пока все. Если не наемся, дозакажу. Хлебушка не забудьте, беленького, мяконького, да побольше. Зерновой не предлагайте, я потом семечки из зубов сутки выковыриваю, и невкусный он, гадость, а не хлеб. Быстренько ступай на кухню, кушать очень хочется. С одиннадцати утра не ела, а уже начало первого.

    Официантка повернулась ко мне.

    – Ваш заказ?

    – Эспрессо, пожалуйста, – попросил я, – больше ничего.

    – Больной, да? – с сочувствием спросила Саша. – Желудок подводит? Дам тебе телефон хорошего гомеопата, он капельки пропишет. Супердоктор по имени Нуль Евгений Изович шикарно лечит и недорого берет.

    Я постарался направить разговор в нужное русло.

    – Какие документы подделала Светлова?

    Саша скривилась, словно кошка, понюхавшая уксус.

    – По порядку сообщу, последовательно, не люблю скакать в конец, не рассказав начало. Я не блондинка, а главный редактор лучшего интернет-издания с миллионами подписчиков. Короче, хочешь знать правду про Светлову? С тебя завтрак и пять тысяч рубликов. Ок?

    Я вынул из бумажника ассигнацию и положил на стол. Федорко быстрым отработанным движением схватила деньги и укорила меня:

    – Никогда не давай гонорар вперед, многие возьмут и ни фига не сделают. Но я честная, всегда до копеечки отрабатываю и чуть сверху стараюсь. Ну, растопыривай уши… О! Вот и хлебушек!

    Саша выхватила из принесенной официанткой корзиночки кусок батона, запихнула его целиком в рот, энергично заработала челюстями и одновременно заговорила.

    …Некоторое время назад к Федорко пришла симпатичная девушка, представилась Ольгой Светловой и предложила себя в качестве художника. У симпатяшки была с собой папка с работами. Рисунки очень понравились Саше, и она обрадовалась, потому что как раз со скандалом уволила парня, который делал для «Вау» рассказы в картинках – юноша очень любил горячительные напитки и из-за этой страсти постоянно забывал о служебных обязанностях.

    «Вау» выходил раз в неделю. Саша спросила у Светловой, сможет ли та создавать четыре истории в месяц, и, услышав в ответ: «Легко», дала ей первое задание. Через две недели Федорко поняла, что к порогу редакции принесло прекрасную и, что весьма необычно для рисовальщиков, ответственную, работящую художницу. Главред повысила девушке гонорар и стала ее постоянно нахваливать. А потом Оля спросила у начальницы:

    – Как смотрите на комикс о счастливом отдыхе молодой пары?

    – Избитая тема, – отмахнулась Саша.

    – Жаль, – вздохнула художница. – У меня есть близкий приятель Витя Рогачев, он собрался жениться и готов дать эксклюзивное интервью «Вау». Думала, неплохо будет подкрепить материал комиксом, но раз вам это неинтересно…

    Федорко остолбенела.

    – Виктор Рогачев? Ты говоришь о том самом Рогачеве?

    – Ну да, – скромно улыбнулась Оля, – сын Николая Матвеевича, владельца заводов и фабрик.

    – Главный жених Москвы в загс собрался? – ахнула Саша.

    Светлова приложила палец к губам.

    – Это пока огромный секрет. Витя избегает папарацци, но мне сказал: «Ольгуня, ты будешь единственной акулой пера, которой я расскажу все». Мы с ним наметили план публикаций: сначала интервью об отношениях с невестой и планах на будущее, затем беседа о подготовке к торжеству, освещение самой церемонии, а завершим все фотосессией с острова, где пара проведет медовый месяц. Но раз вам тема комикса не подходит, я обращусь в другое издание.

    Художница улыбнулась и направилась к двери.

    – Стой! – заорала Федорко. – Рисуй что хочешь. Но почему Виктор выбрал «Вау»? Странно как-то.

    Саша всем говорит, что ее журнал самый популярный, самый читаемый, самый тиражный, самый, самый, самый… Но сама-то прекрасно понимает, что выходящему на газетной бумаге и рекламирующему косметику-одежду неизвестных фирм «Вау» далеко до «Vogue», «Star hit», «Hello», «Ok», «Караван историй», «Антенна» и прочих элитных глянцевых изданий. У них рекламные контракты от лучших российских и европейских производителей, и знаменитости выстраиваются в очередь, чтобы дать им интервью. А корреспонденты «Вау», позвонив пресс-секретарям поп-певцов или киноактеров с просьбой о беседе с любимцем публики, слышат в ответ:

    – Да, конечно, с удовольствием пообщаемся с «Вау», но наш график встреч с прессой составлен на год вперед, сейчас ни одного свободного дня нет. Звоните через двенадцать месяцев.

    И это еще вежливо. Кое-кто из слуг звезд, услышав про «Вау», мигом бросает трубку или орет в нее:

    – Мы с такими не общаемся…

    Журналу Саши Федорко приходится довольствоваться откровениями фронтмена группы «Розовые кузнечики». Слышали о такой? Вот-вот, и никто ее не знает. А Виктор Рогачев – один из самых завидных женихов Москвы, сын баснословно богатого человека, интервью с ним сочтет за счастье опубликовать любой глянец. Но всем известно, что Рогачев не общается с журналистами, парень не ходок по вечеринкам, не попадает в объективы, а чем недоступнее плод, тем он слаще. Репортаж со свадьбы Виктора – это бомба, нет, атомный взрыв!

    До сих пор только журнал «Бизнес-искусство и финансы России» мог похвастаться интервью с Виктором. Накануне Нового года издание опубликовало подборку фотографий крупных промышленников с кратким рассказом об их работе. На одном снимке был Рогачев, а под ним по просьбе корреспондента Виктор собственноручно написал: «Желаю вам счастья в новом году. Пусть Дед Мороз верно поймет мои слова и скажет: «Записано. Сделано». Пусть он исполнит все ваши желания». И поставил свой автограф.

    Федорко просто ум отшибло, когда она услышала предложение Светловой, поэтому, забыв, что ее издание самое-пресамое в мире, задала вопрос:

    – Почему Виктор выбрал «Вау»?

    Ольга моргнула.

    – Вы не поняли? Дело не в журнале, а во мне. Витюша будет беседовать исключительно со мной. Вернее, мы уже поболтали, интервью в ноутбуке. Я могу отнести его куда хочу.

    – Давай сюда! – заорала Федорко.

    Светлова усмехнулась, написала на листке цифру и показала ее главному редактору.

    – Мой гонорар.

    Сумма была огромная, но «Вау» в предвкушении повышения тиража, которое непременно произойдет, если на его страницах появится эксклюзив, мог заплатить запрошенные деньги. Однако Федорко решила поторговаться.

    – Много хочешь, столько не смогу дать.

    – Ладно, – пожала плечами Оля, – нет так нет. Я предложила вам материал первой из порядочности, я же для «Вау» комиксы рисую. Знала, что не заплатите, карман тощий, но не хотела вас обидеть. Теперь моя совесть чиста, поеду в «Star hit» или в «Антенну», они сейчас популярнее всех.

    – Погоди! – испугалась Саша. – Я согласна на твои условия.

    – Деньги вперед, – потребовала Светлова.

    – После публикации, – уперлась Федорко.

    – Прощайте, – отрезала Ольга.

    И Саша пошла к сейфу, нарушив свое золотое правило – никогда никому не платить заранее. Тем не менее она догадалась потребовать:

    – На каждой странице материала должна стоять личная подпись Рогачева.

    – Конечно, – улыбнулась Светлова. – Кстати, все уже готово, статья завизирована, комикс в папке.

    Через полчаса, получив текст интервью, Саша позвонила своему бывшему одногруппнику Юре Казакову, пресс-секретарю одного очень высокопоставленного чиновника, и попросила:

    – Вышлю тебе скан подписи Виктора Рогачева, пожалуйста, узнай – это его автограф?

    – Хорошо, – согласился друг.

    Федорко сфотографировала низ одной из страниц, где чернилами было выведено: «Записано верно. В. Рогачев». Вскоре пришел ответ, подтверждающий подлинность почерка. Саша успокоилась, и через неделю «Вау» с сенсационным интервью упал на прилавки. А спустя пару дней начался вселенский скандал. Сын олигарха пришел в негодование – он категорически отрицал, что встречался с корреспондентом «Вау», адвокат семьи приехал к Федорко и огорошил ее сообщением об обращении в суд. Главред испугалась, показала визу на материале. Законник поднял брови…

    Эксперт, получивший рукопись с подписью, работал долго, но в конце концов вынес вердикт: это подделка. В частной беседе с Сашей специалист сказал:

    – Я просил адвоката поговорить с Рогачевым, объяснить, что вас цинично обманули. Мошенник на редкость талантлив, отличить его работу от текста, написанного Виктором, практически невозможно, даже я мог признать подлинность автографа. Но мне известен факт, которого не знал фальшивый подписант, – Рогачев никогда не пользуется ни синими, ни черными чернилами, использует исключительно зеленые.

    – Но в журнале «Бизнес-искусство и финансы России» есть его самоличное поздравление, – пролепетала Саша, – и оно написано черными чернилами.

    – Странно слышать эти слова от вас, – удивился графолог. – Издание применило фотошоп, зеленый цвет показался редактору некрасивым.

    Последний гвоздь в крышку гроба «Вау» забил адвокат бизнесмена, спокойно заявивший:

    – Виктор Рогачев вот уже год безвыездно живет в одном из монастырей Тибета, в Россию не прилетал, что легко доказать. И никто к нему в гости не ездил – в монастырь не пускают посторонних. Семья Рогачевых не афиширует, что наследник увлекся буддизмом, а пресс-секретарь отца Виктора тщательно отслеживает все публикации, где упоминается фамилия хозяина. Госпожа Федорко, вы хотите, чтобы начался судебный процесс? Вы потеряете деловую репутацию, заплатите огромный штраф. Или, может, решим дело миром? Рогачевы готовы не требовать компенсации за моральный ущерб, у них есть единственное условие: прекращение издания «Вау».

    – Меня обманула аферистка, – всхлипнула Саша.

    Юрист поморщился.

    – Это ваша проблема. Ищите преступницу и наказывайте ее. Так как? Согласны? Уточню: если вы откажетесь от нашего предложения, все равно потеряете журнал – вас разорят.

    И что было делать Федорко? Ей не оставалось ничего иного, как ответить «да»…

    Саша запихнула в рот очередное пирожное и посмотрела на меня.

    – Неприятная история, – качнул головой я. – Вы пытались найти Светлову?

    – Телефон, который она мне дала, отключен, – принялась перечислять свои мытарства собеседница. – Я выяснила, где гадина прописана, приехала туда – никого. Но я упорная, устроилась на лестнице. Ждала долго, вечером пришла девушка, объяснила: «Я Оля Светлова, у меня украли паспорт. Сюда часто люди приходят, которых мошенница, показав мой документ, обманула». И заплакала. Да так горько! Жалко мне ее стало. Я ушла, поняв, что не найду сволочь. Если ваш приятель собрался на ней жениться, то я готова приехать к нему и сообщить правду. Пусть поглядит, как рожа у невесты перекосится, когда она меня увидит. За сто тысяч рублей разоблачу ее. Но бабло вперед.

    Я вынул телефон и показал Федорко фото.

    – Узнаете кого-нибудь?

    Саша сразу показала на Ирину Вилкину.

    – Это мошенница. Ой, а рядом с ней та девушка, у которой украли паспорт. Они знакомы?

    Я кивнул.

    – Вот сволочь! – заорала Федорко. – Подставила свою подругу, сперла у нее удостоверение личности. Да на этой мрази клеймо ставить негде!

    Я убрал сотовый, подумав про себя: сообразительность – не главное качество бывшего главреда. Сначала она наняла художницу, не удосужившись ее как следует проверить, хотя нужно было поинтересоваться, где еще сотрудничает девушка, позвонить в названные ею издания. В результате на голову глупой обжоры потоком полились неприятности. А сейчас Саша не скумекала, что та девушка, с которой она говорила, паспорт вовсе не теряла. Многие мошенники работают в паре и используют старый как мир трюк: один берет документ другого и выходит на охоту, второй, если ему предъявляют претензии, поет песню об утере или краже удостоверения. Услышав от меня про компаньона, собирающего жениться на Светловой, Федорко сразу обозвала Ольгу художницей-аферисткой. Гнев Саши понятен, но ей следовало спросить: «Какую Светлову вы имеете в виду? Ту, у которой украли паспорт, или мошенницу? Первую я совсем не знаю, а про вторую с удовольствием расскажу». Создается впечатление, что сладкоежка большим умом не отличается.

    – Всего сто тысяч, – нудила Федорко, – это небольшая сумма. Выведем гадину на чистую воду. Я готова прямо сейчас поехать, только еще латте хлебну.

    Я пообещал передать несуществующему приятелю ее предложение, расплатился с официанткой, оставил чаевые, вернулся домой и начал звонить Светловой.

    Глава 30

    Ольга трубку не снимала. После пятой безрезультатной попытки я понял, что девица не жаждет беседовать с сыщиком Подушкиным. На экране телефона мошенницы определяется мой номер, и пакостница игнорирует вызов.

    Я посмотрел на пса, лежавшего на коврике, и спросил:

    – Ну, и как бы ты поступил в этой ситуации?

    Собака поднялась, потянулась, затем внезапно легко запрыгнула на мои колени. Я не ожидал ничего подобного и от удивления погладил Демьяна. Шерсть щенка оказалась мягкой и пахла чем-то приятным, похоже, Борис выкупал хулигана, а потом тщательно его расчесал. Я начал водить ладонью по спине псинки и ощутил, как накопившееся в процессе общения с Федорко раздражение медленно утекает через пальцы. Злость на себя за глупость, за то, что поверил и Печенькину с Гореловым, и Ольге, испарилась, я успокоился, понял, как надо действовать, и, продолжая гладить бобика, пробормотал:

    – Ты прямо психотерапевт, таблетка от плохого настроения. Хочешь кусочек сыра?

    Демьян спрыгнул на пол, пошел к двери, на пороге остановился и оглянулся.

    – Однако ты еще и сообразителен, уже выучил слово «сыр», – удивился я. – Ладно, раз уж пообещал, дам тебе лакомство.

    У плиты стоял Борис, он смутился.

    – Простите, я готовлю мясо. Не думал, что вы вернетесь рано, обычно на целый день уезжаете.

    – Раз на раз не приходится, – улыбнулся я, доставая из холодильника кусок «Эдама». – Хочу Демьяна побаловать. Он прямо психотерапевт, я подержал его на коленях – и на душе спокойно стало.

    Борис, стуча железной конструкцией, приделанной к сломанной ноге, отошел к окну.

    – Когда я работал в Англии, один раз сопровождал хозяйку в больницу, а она взяла в палату своего шпица. Я полагал, что врачи запретят вносить собачку в клинику, но услышал обратное: «Очень хорошо, что не оставили любимца дома. Поглаживание животного – кошки, дворняжки, хомячка, бурундука – нормализует кровяное давление, приводит в порядок нервную систему».

    Я протянул прыгающему Демьяну ломтик сыра.

    – Интересно, никогда о таком не слышал.

    – Вы телевизор не смотрите, прессу, ориентированную на массового покупателя, не читаете, поэтому и не знаете, – улыбнулся батлер. – Об анималотерапии сейчас много говорят и пишут.

    Я дал псу еще кусочек.

    – Борис, могу я вас попросить об услуге?

    – Конечно, всегда готов, – кивнул тот. – Что нужно сделать?

    Я пустился в объяснения.

    – Позвоните со своего мобильного по номеру, который я вам назову. Подойдет девушка, она торгует косметикой. Нужно прикинуться покупателем и договориться с ней о встрече здесь, а не в моем офисе, адрес которого пакостница, вероятно, знает. Сможете прикинуться выгодным клиентом?

    Батлер взял с подоконника трубку.

    – Я готов.

    Спустя десять минут я похвалил Бориса:

    – У вас замечательные актерские способности!

    Он смутился.

    – Я служил пару лет у одного известного театрального режиссера, прекрасного человека. Он мне объяснил: «Чтобы хорошо исполнить роль, надо забыть о себе, представить, что являешься Гамлетом, Отелло, Эркюлем Пуаро, госпожой Бовари. Как будто ты не ты, а он или она». Я при случае попробовал так сделать и понял: это очень просто, закрываешь глаза и – хоп! – превращаешься в другого человека.

    – Многие всю жизнь пытаются этому научиться, и ничего у них не получается. Вы талант, – повторил я. – Не думали о сцене?

    – Не мое это занятие, – поморщился Борис, – не люблю публичности, суеты. Иван Павлович, вы спрячьтесь в кабинете, я проведу Ольгу в гостиную, налью ей кофе, посмотрю товар. Девица расслабится, и тут, опля, появится господин Подушкин. Для Светловой встреча с вами будет шоком, а в таком состоянии многие люди теряют ясность ума и спокойствие.

    – Отличный план, – одобрил я, – так и поступим.

    * * *

    Когда раздался звонок в дверь, я живо удрал в кабинет, но прекрасно слышал диалог Ольги и Бориса.

    – Чудесная квартира! – защебетала девушка. – Похоже, вы один в ней живете?

    – Позвольте взять у вас пакет, – предложил батлер, – красивая женщина не должна носить тяжести.

    – Скажете тоже… – закокетничала Ольга.

    – К вашей незаурядной внешности еще прилагается острый ум, – не останавливался Борис. – Проходите в гостиную, сюда, направо. Как вы поняли, что я не женат?

    Светлова засмеялась.

    – На вешалке висит один мужской пиджак, внизу на подставке нет дамской обуви, не вижу здесь статуэток, вазочек, дамских мелочей, интерьер минималистский. И вы, когда по телефону говорили, ничего не захотели приобрести из женской линии. Легко сделать вывод. Давайте познакомимся: я Ольга, владелица фирмы. Никогда не езжу сама к клиентам, продажами занимается низшее звено сотрудников, но сейчас все служащие слегли с гриппом.

    – От души сочувствую, – деликатно заметил Борис.

    – Бизнес должен вертеться, – продолжала врунья. – Не скрою, я не испытала радости, поняв, что предстоит самой тащить заказ. Но сейчас я довольна, что сотрудники затемпературили, – если бы курьеры были здоровы, я с вами, приятным молодым, талантливым, умным мужчиной, никогда бы не встретилась.

    Да уж, увидев элитный дом в центре Москвы и сообразив, что в просторных апартаментах проживает одинокий мужчина, Ольга решила не теряться.

    – Хочется посмотреть на ассортимент, – кашлянул Борис. – Вам будет комфортно разложить образцы на столе?

    – Очень-очень удобно. Ах, у вас невероятно уютно! – зачирикала Светлова. – В каждой детали интерьера виден тонкий вкус хозяина. Я по образованию художница, но с головой ушла в бизнес. Увы, в России творческому человеку предстоит стать нищим.

    – Гав, гав, гав… – раздалось из гостиной.

    – Ой, собака! – вскрикнула Ольга. – Она кусается?

    – Нет-нет. Демьян ласковый, – заверил батлер.

    – Гав, гав, гав! – надрывался бобик.

    – Фу, перестань, – велел Борис.

    – Гав, гав, гав… Р‑р‑р‑р.

    – Он зубы скалит! – взвизгнула Светлова.

    – Ума не приложу, что с добрейшим песиком случилось, – пробормотал Борис. – Секундочку…

    Дверь кабинета приоткрылась, батлер внес в комнату сердитого Демьяна и зашептал мне:

    – Иван Павлович, псу абсолютно не понравилась гостья, он ее чуть не укусил, а это верный признак того, что дамочка с гнильцой. Собаки мерзкую душу с ходу вычисляют. Пусть Демьян пока здесь посидит.

    – Побудьте с ним, – тоже еле слышно распорядился я, – наступило время моего парадного выхода. Приоткройте дверь, слушайте наш разговор и немедленно появляйтесь в гостиной, если я громко скажу: «Не может быть».

    Глава 31

    Когда я переместился в гостиную, Ольга стояла спиной к двери около окна. Услышав шаги, она произнесла:

    – Какой прекрасный вид…

    Затем обернулась и – замерла.

    Я улыбнулся, словно змея, увидевшая жирную мышь.

    – Приятно вновь встретиться. Вероятно, и для меня кое-что в вашей большой сумке с косметикой найдется?

    Светлова молчала. Я приблизился к столу и взял в руки высокий баллончик из расставленного на столе товара.

    – Хм, гель для бритья со вкусом лимона и мяты… Забавный текст. Очевидно, этот гель можно использовать по утрам при гигиенической процедуре, а вечером, если забыл купить что-то на ужин, намазать на хлеб и съесть. Производитель правильно выбрал состав для мужчин: лимон и мята. Но, собственно, я не о косметике хотел с вами поговорить. Присаживайтесь, есть интересная тема для беседы.

    – Я ухожу, – коротко отреагировала Светлова.

    – Сомневаюсь, что вам удастся покинуть квартиру, избежав разговора, – возразил я.

    – Вы не имеете права похищать женщину! – взвизгнула Светлова.

    – Не стану спорить, – кивнул я, – запирать кого-либо в доме и удерживать силой противозаконно. Но сюда уже едет представитель полиции, и наша беседа примет официальный характер, похищение превратится в задержание. Подделка завещания, письмо самоубийцы и сфабрикованный акт дарения квартиры являются мошенничеством. Вы стали главной подозреваемой в убийстве Ирины Вилкиной, она же Ирэн Вилко. Мотив у вас был – вы хотели получить новую квартиру подруги. Помните слова Михаила Булгакова: «Они были хорошие люди, но их испортил квартирный вопрос»? За точность цитаты не ручаюсь, но смысл передаю верно. Читали роман «Мастер и Маргарита»? Мне он не нравится, не люблю бесовщину, но признаю: это произведение талантливо. А если учесть время, когда писатель создал книгу, ее можно назвать гениальной, породившей в советской стране новый литературный жанр. Желаете капучино?

    Ехидно улыбнувшись, я направился в зону кухни.

    – Я не убивала Ирку, – захныкала Светлова. – Пришла к ней, смотрю – а она уже окочурилась.

    Я вынул из холодильника пакет сливок и продолжил:

    – Поправьте, если я в чем-то ошибусь. Вы заранее подготовили фальшивые документы, просто так, про запас, затем явились в гости к подружке с этими бумагами в сумке. Вошли в комнату… Ба! Вилкина умерла. Вы живехонько подложили предсмертное письмо и завещание и убежали. Давайте не будем сейчас обсуждать морально-этическую сторону вашего поступка, я не стану задавать вопросы вроде: «Богоугодно ли оставлять труп в доме под снос?» или: «Как вы поняли, что Вилкина скончалась?» Кстати, возможно, она еще была жива и врач мог оказать ей помощь. Просто объясните, зачем вы пришли в барак с фальшивыми документами?

    – Всем привет, – громко произнес Филов, появляясь в гостиной. – Иван Павлович, дверь в твои хоромы не заперта. У тебя что, день открытых дверей? Входи сюда любой?

    – Специально ее оставил незапертой, чтобы ты не звонил, – пояснил я. – Молодец, оперативно прикатил. Мы с Ольгой только начали и вроде договорились, что пока беседуем без протокола. Светлова уверяет, что не убивала Ирину, готова объяснить, как обстояло дело.

    Филов сразу включился в игру, заявив:

    – В процессе дружеского разговора легче достичь взаимопонимания.

    Я обрадовался. Хоть я позвонил Глебу, предупредил его о предстоящем спектакле, но все же сомневался, что несообразительный полицейский окажется полезным. Но Филов меня не подвел.

    – Свари-ка, Ваня, кофейку, – потер руки гость, – за напитком беседу вести легче.

    Я поставил перед Светловой чашку с капучино и снова вернулся к кофемашине.

    – Если я расскажу правду, меня не накажут? – пролепетала Ира.

    Филов развел руками:

    – Бланков на столе нет, гутарим по-дружески. Наш разговор просто бла-бла, его к делу не пришьешь. Но если я поверю, что вы не лишали подругу жизни, попробую вам помочь вылезти из болота. Я не из тех, кто мечтает как можно быстрее закрыть дело, засадив кого-нибудь за решетку. В ваших интересах быть предельно откровенной.

    Ольга схватила чашку, залпом опустошила ее и начала рассказ.

    Светлову и Вилкину связывала крепкая дружба. Все, что Ольга рассказывала мне в нашу первую встречу про интернат, про переезд в Москву, – правда. Но она опустила некоторые подробности. Тихая молчаливая Ира с младых ногтей непостижимым образом ухитрялась узнавать чужие тайны. Вилкина всегда была в курсе, кто из ребят ворует в кладовке конфеты, и отправляла к проказнику Ольгу, а та требовала:

    – Или ты пишешь нам контрошки по математике, или мы докладываем Марии Алексеевне, куда карамельки исчезают.

    Девочки работали в паре, занятие свое зазорным не считали и получали неплохие дивиденды. Им делали домашние задания, отдавали игрушки-платья, угощали их вкусным, а когда наступала их очередь мыть санузлы с коридорами, обязательно находился кто-нибудь, выполнявший за шантажисток грязную работу.

    Прегрешения воспитанников детдома были невелики: один брал без спроса печенье, другая целовалась в укромном уголке с мальчиком, третья втихаря изрезала ножницами юбку обидевшей ее девочки, четвертая по ночам вылезала в незарешеченное окно подвала на улицу и бежала в гости к отцу, лишенному родительских прав. Ну и так далее, и тому подобное. За такой проступок лишь отругают или, скажем, не дадут сладкую булочку на полдник. Но ребятам совершенные ими некрасивые поступки казались настоящими преступлениями, они боялись наказания, а Оля с Ириной умело пользовались их страхами.

    Окружающие считали Олю вспыльчивой, грубой, способной на резкие поступки и думали, что молчаливая, вечно улыбающаяся Ира подчиняется Светловой, исполняет при ней роль слуги. Но девочки дружили на равных, а кое в чем Вилкина вела главную партию.

    А еще и учителя, и Мария Алексеевна, и дети считали Ирину глупышкой, которая учится плохо из-за отсутствия ума и сообразительности, не имеет никаких талантов. Оля же имела славу замечательной художницы, ей пророчили прямую дорогу в творческий вуз.

    В отношении Светловой народ не ошибался. Ольга с ранних лет рисовала картины, побеждала на всех конкурсах в Игнатьеве и его окрестностях. А вот Ира являлась замечательной актрисой, способной исполнить любую роль, о чем никто не догадывался. Она мастерски рыдала в нужный момент, могла так правдоподобно упасть в обморок, что немедленно вызывали «Скорую» и ее увозили в больницу. Но лучше всего ей удавалось изображать наивную дурочку, не способную выучить таблицу умножения. На самом деле и с умом, и с памятью у Вилкиной был полный порядок, но она давно, еще живя с родителями, поняла: маска глуповатого наивного ребенка помогает во многих жизненных ситуациях. Там, где других детей ругали, Ирочку прощали. Обычно все взрослые, махнув рукой, говорили: «Ну что с нее взять? Соображения у девочки не хватает, не со зла гадость сделала…»

    Я поставил перед Ольгой новую порцию капучино. Кажется, сейчас девица не врет. Давайте вспомним рассказ Раисы Форткиной, она говорила, как подруги-неразлучницы посетили в лазарете Майю. Нечаева тогда сказала: «Ира – актриса намного талантливее меня».

    Светлова тем временем трещала без остановки.

    …В Москву Оля приехала первой и сумела провернуть обмен жилья. А чуть позднее прикатила Ира. У подружек было самое лучезарное настроение, их наполеоновские планы начали сбываться. В Игнатьеве взрослые пытались остановить вчерашних выпускниц, говорили им:

    – Столица жестока, вы там пропадете. Никто из москвичей не захочет оставить свое жилье, перебраться пусть и в лучшее, но в Игнатьеве.

    И что? Нашлись две, на взгляд подруг, старые дуры, посчитавшие, что им будет удобнее жить в собственных однушках в провинции, чем куковать в мегаполисе в крохотных комнатушках в коммуналке. Тем более что сиротам в родном городе дали просторное жилье в новостройке, с большой кухней, лоджией, чуланом и холлом, а с балкона открывался вид на лес.

    Провернув столь удачный, по их мнению, обмен, девушки очутились, конечно, на окраине в семи-восьмиметровых комнатах. Но зато это была Москва! Первый рубеж – приобретение столичной прописки – подруги преодолели легко, следовало продолжать штурм, поступать в вуз. Оля подала документы в художественное училище, Ира в театральное. Обе не сомневались в успехе, и обе провалились на экзаменах. Светловой члены приемной комиссии объяснили:

    – У тебя есть некоторые задатки, но, девочка, тебе рано садиться на студенческую скамью. К нам идут подготовленные люди, а тебе необходимо начинать с азов. Где ты училась рисовать?

    – Нигде, – растерялась абитуриентка. – У меня от рождения яркий талант, так все учителя и ребята говорили. Вот мои дипломы, подтверждающие первые места на олимпиадах.

    – Ну да, в провинциальных городах… – вздохнула одна экзаменаторша. – У нас же другой уровень. Позанимайся с педагогом, получи базовые знания и приходи снова.

    – Я сирота, – выложила главный козырь Светлова, – имею право поступать вне конкурса.

    – Только не в творческий вуз, – поморщилась тетка. – До свидания.

    Иру тоже срезали на первом туре.

    Подружки решили не сдаваться. Пристроились на работу в харчевню, торгующую гамбургерами, но быстро поняли, что больших денег там не получить, и стали думать, как заработать. В конце концов Светловой удалось пристроиться художницей в детский журнал, рисовать комиксы. Однако, увы, за картинки платили жалкие копейки. А потом Ире пришла в голову идея, как огрести тьму денег…

    Светлова отпила кофе и заглянула в глаза Филову.

    – Я не горжусь тем, что мы сделали, но не отнимали последнее у бедных людей, у тех, кто целый день тяжело работает, как вы, а получает мало.

    Я мысленно зааплодировал гостье. Экая она Лиса Патрикеевна, пытается понравиться Филову. Вроде не хвалит полицейского в открытую, но у того, по расчетам мошенницы, должно возникнуть расположение к девушке, хорошо понимающей, что он «целый день тяжело работает, а получает мало». Интересно, Ольга сама додумалась до такого психологического приема или начиталась брошюрок из серии «Как манипулировать людьми»?

    А Светлова тяжко вздохнула и начала излагать историю Ирэн Вилко, которую мы уже знали. Но из ее уст прозвучали новые подробности.

    Майя Нечаева, однокашница предприимчивых девиц по детдому, была не в курсе их замыслов.

    Мошенницы почти искренне радовались тому, что Майечка стала актрисой, понимали, как для нее важна хорошая репутация, и не втягивали ее в свои аферы. Тем более что Нечаева хорошо зарабатывала и, получив гонорар, всегда подбрасывала деньжат подругам детства. Однако сейчас им требовалась роскошная жилплощадь, соответствующая статусу Ирэн Вилко. Вилкина решила попросить актрису оплатить аренду достойной квартиры. И тут вдруг Майя позвала бывших соседок по комнате в кафе и ошарашила их новостью:

    – Девочки, я купила апартаменты, вложила в покупку все заработанные средства, а на недостающую сумму оформила ипотеку.

    – Здорово! – восхитилась Оля.

    Более практичная Ирина отреагировала иначе:

    – А как кредит выплачивать станешь?

    – Завяжу туго поясок, – рассмеялась Майечка. – Откажусь от всех покупок, отдыхать не поеду, любую полученную копейку банкирам потащу. Вот только вам, девочки, уж извините, помогать больше не смогу.

    – И не надо, – замахала руками Светлова.

    – Получается, я бросаю единственных близких людей в трудную минуту, – смутилась актриса.

    – Новая квартира с ремонтом? Мебель есть? – уточнила Вилкина.

    – Да, – ответила Майя, – все-все есть, включая постельное белье.

    – Слушай, ты очень мне поможешь, если позволишь пожить там месяцок, – заявила Ира.

    Нечаева, даже не спросив, зачем ей это понадобилось, воскликнула:

    – Конечно! Но только тридцать дней. Я же сейчас снимаю квартиру, в запасе как раз месяц. Мне не хотелось бы аренду за то жилье дальше платить.

    Вот так в Москве появилась богатая наследница американского бизнесмена и русской графини Ирэн Вилко, торгующая таймшер-номерами в несуществующем отеле на далеком острове.

    Глава 32

    Где Вилкина взяла дорогую одежду? Все просто – Ирочка умела ловко воровать в магазинах. А еще она моментально производила положительное впечатление на фейс-контроль, ее пропускали в любые клубы. Короче, очень скоро избалованные детки богатых родителей понесли Ирине свои денежки, вкладывая их в заморскую недвижимость. Во всяком случае, покупатели так считали.

    Спустя месяц благоразумная Оля предложила:

    – Давай сворачивать проект. Заработали, и хватит.

    Но жадная Ира не согласилась.

    – Бабло само в руки капает, соскочить мы всегда успеем.

    – Майя разрешила пожить в квартире четыре недели, – напомнила Светлова.

    – Нечаева вчера позвонила и сказала, что отправляется на съемки. Надолго, вернется месяца через три. Так что хата наша. – Вилкина засмеялась. – Не переживай, почуем опасность и сорвемся. Ты лучше дай мне свои работы и паспорт. Я придумала крутую пиар-акцию – интервью с лучшим женихом Москвы. Подделаешь его подпись на статье, типа он ее завизировал, материал напечатают, и ко мне прилетит целая орава дураков с долларами в зубах.

    Ольге идея не очень понравилась, но она знала, что Вилкину трудно остановить, поэтому сказала:

    – Сделать чужую подпись легко, только нужен образец.

    Ирина сунула подруге журнал.

    – Держи. Там его фотка и собственноручно нацарапанное поздравление кретинам к Новому году.

    Светлова с юных лет умела филигранно подделывать чужой почерк. В школе она тайком ставила себе и Ире четверки в классном журнале, затем рисовала их в дневниках. Когда учителя не могли вспомнить, когда это Светлова с Вилкиной хорошо отвечали у доски, начинающие аферистки показывали основной документ учащегося и хлопали ресницами:

    – Татьяна Ивановна, вы забыли? Вот же, смотрите, «четверочка» с вашей подписью!

    И ни один педагог не усомнился в подлинности «своего» росчерка – юная художница обладала большим талантом. Вот и человек, которого Саша Федорко попросила проверить автограф Виктора Рогачева, тоже чуть не подтвердил подлинность фальшивки.

    Почему наглые подружки не побоялись надуть главного редактора «Вау»? Ответ прост: до сих пор им удавалось успешно обводить людей вокруг пальца. У них уже появилась уверенность, что они самые умные, остальные – полные идиоты. Как следствие, возникло ощущение безнаказанности.

    Затрапезный журнал девицы выбрали, понимая: редактор так обрадуется эксклюзиву, что не станет дотошно проверять интервью, увидит автограф парня и успокоится. «Вау» поместит материал не только в бумажном издании, но и в Интернете, оттуда его перепечатают разные СМИ, и к Ирэн Вилко полетят клиенты. Но! Все же не стоило отвязным красавицам затевать аферу с сыном олигарха. Разразился скандал, Ирине пришлось спешно удирать из апартаментов Нечаевой. Причем улепетнула Вилкина в прямом смысле слова голая. Как это случилось?

    Утром Ире позвонила Оля и приказала:

    – Живо собирайся. Ко мне приезжала Федорко, я ей выдала версию про украденный паспорт, и Сашке пришлось ни с чем уметаться. Однако тебе больше нельзя оставаться в квартире, туда с минуты на минуту может полиция нагрянуть, начнет вопросы задавать.

    – Да ладно тебе трястись, – отмахнулась Вилкина. – Откуда дураки в фуражках могли адрес узнать?

    – Ты его не скрывала, куча народу в апартаментах побывала, – не утихала Ольга.

    – Ничего, подруга, прорвемся, – хмыкнула Ира и пошла в ванную.

    Выйдя из душа, она все-таки решила собрать вещи. Открыла сейф, вынула пачки денег, полученные от тех, кто приобрел несуществующие номера в выдуманной гостинице, сложила их в спортивную сумку, решила покурить и, прямо как была, в шелковом пеньюаре и тапках, отправилась на лестницу, поскольку никогда не дымила в квартире. Входную дверь она не закрыла, подперла зонтичницей. Опасаться, что в квартиру войдут посторонние, не приходилось, в доме, кроме нее, была всего одна жиличка. Окно, у которого обычно устраивалась курить Ирина, находилось между этажами. Спустившись на полпролета, она села на мраморный подоконник и через мгновение услышала, как лифт остановился на самом верху. Послышались шаги, потом грубый мужской голос сказал:

    – Ирэн Вилко, у вас дверь открыта. Это полиция, мы входим.

    Затем наступила тишина. Сняв тапки, Вилкина босиком ринулась вниз и вылетела на улицу. Хорошо, хоть мерзкой лифтерши, вечно кривившей рожу при виде нее, на месте не оказалось.

    Водитель-гастарбайтер, которого тормознула лязгающая зубами от бодрого морозца девушка, не удивился пассажирке в халате и довез ее до квартиры Светловой. Оле пришлось расплатиться с шофером, ведь деньги, в том числе все заработанные аферистками, остались в апартаментах Нечаевой. И там же лежали ключи от квартиры. Одним словом, Вилкина осталась без всего: без наворованной одежды, без косметики, обуви, сумочки, а главное, без полученных от аферы долларов. Ну в прямом смысле слова голая!

    И что было делать?

    Через день Ирина позвонила Майе на мобильный и заныла:

    – Прости, я потеряла ключи…

    Дальше врать Нечаева ей не позволила.

    – Я уже приехала, со мной говорил адвокат Рогачева. Надо встретиться. Через час буду у Светловой.

    Майя появилась в указанное время и, не поздоровавшись, сказала:

    – Ира, возьми из моей машины чемодан, там твои вещи.

    – А деньги? – всполошилась Вилкина.

    Нечаева удивилась.

    – Какие?

    – В сумке лежали, она на кровати стояла! – закричала Ира.

    Майя опешила.

    – На постели ничего не было.

    – Полицейские сволочи, – зарыдала Ира, – поняли, что дома никого нет, и сперли валюту. Я, перед тем как покурить пойти, как раз захоронку открыла, бабло сложила. И тут мне Ольга позвонила, велела сматываться. Я думала подымлю, быстренько оденусь, грины со шмотьем схвачу – и досвидос…

    – Вот и побаловалась сигареткой, дура! – налетела на нее Светлова. – Следовало после моего предупреждения молнией уматывать!

    – Ага, не пойди я на лестницу, сидеть бы мне сейчас в обезьяннике! – заорала напарница.

    Майя молча развернулась и двинулась к двери.

    – Ты куда? – заорала Ира. – У нас беда! Мы же подруги!

    Нечаева обернулась.

    – Теперь нет. Я очень за вас переживала, помогала, но не желаю иметь дела с аферистками и лгуньями. Вы использовали мое жилье для мошенничества, теперь туда будут приезжать те, кого вы надули, придется продавать квартиру. Прощайте, забудьте мое имя.

    И актриса ушла.

    Для Оли с Ириной наступили тяжелые времена, денег не было совсем. Светлова кое-как продавала свои комиксы и наскребала копейки на еду, а Вилкина отчаянно бедствовала…

    Рассказчица закашлялась, я услужливо налил ей стакан воды.

    – Представляю злость Нечаевой, – протянул Глеб, наблюдя, как девушка жадно глотает минералку. – За такую подставу, пожалуй, и убить можно. Майя легко могла отравить Вилкину, надо бы побеседовать с ней серьезно. Я до нее дозвониться пытался, но пока не удалось, трубку берет пресс-секретарь, бубнит: «Актриса на съемках, подойти не может». Я не давил на него, все-таки звезда, устроит лай, пожалуется прессе, что ее полиция тиранит. Но сейчас мотив проклевывается.

    Ольга подавилась водой.

    – Нет! Пожалуйста, оставьте Майечку в покое, она ничегошеньки не знала. Она ни при чем! Мы ей про таймшер не рассказывали. И вообще Майя неспособна убить даже таракана. Клянусь своим здоровьем!

    – Нечаева к вам хорошо относилась? – задал я вопрос.

    – Очень-очень! – затрясла головой Светлова. – Мы жили в детдоме в одной комнате. Сиротой быть плохо, вот и поддерживали друг друга. В интернате мы с Иркой Майю от бед загораживали, а в Москве она нам помогала. Я ее люблю. Больше всех.

    – Форткина говорила другое, – возразил я. – Раиса подслушала ваш разговор в лазарете и поняла, что вы шантажируете Нечаеву, требуете, угрожая раскрыть какую-то тайну, помочь вам обустроиться в столице. И, кстати, в день школьного спектакля Майя разыграла приступ болезни, чтобы Ирина смогла выступить на сцене, сделав это под давлением вымогательниц. Согласитесь, это не очень похоже на нежную дружбу.

    – Форт-ки-на? – по слогам произнесла Ольга. – Вы с ней беседовали? Умереть не встать! Раиса всегда отличалась тупостью, часто понимала все наоборот. Да, мы заходили в лазарет, пришли поблагодарить подругу. Только одно вам полудурошная Райка правильно сказала: Майя изобразила болезнь. Понимаете, Ира боялась сцены, от мандража она теряла дар речи. Нечаева с ней занималась, разучивала роль, объясняла мизансцены, а потом предложила: «В день спектакля я прикинусь, что грипп подцепила, мне дадут градусник, я подменю его незаметно на другой, который заранее окуну в горячую воду. Мне родители рассказывали, что многие великие актеры поначалу испытывали страх перед сценой, единственный способ его преодолеть – внезапно ввестись в роль. Это как научиться плавать: бросили тебя в воду, ты и заработал руками-ногами.

    – Идиотский способ, – хмыкнул Филов, – некоторые люди так тонут, у них конечности от стресса парализует.

    – Но у Ирки круто получилось, – зачастила Оля. – Мы ночью пришли благодарить Майю и сказали: «Очень хотим в Москву. Тебе хорошо, остались друзья родителей, помогут. А у нас никого нет». Нечаева заспорила. «Нет, девочки, приятели папы и мамы звезды не всероссийского масштаба, они только в Игнатьеве знаменитости. У меня одна надежда на мамину подругу, та в сериалах играет, часто в столицу ездит». Вот и все.

    Светлова помолчала и снова застрекотала:

    – Мы еще поболтали чуток, может, про чьи-то секреты посплетничали, точно не помню, ведь не один год прошел после того вечера. Но что за тайны в детстве? Украденная в чулане банка сгущенки? Подделанная в дневнике отметка? Райка не расслышала половину из того, что мы обсуждали. Вы знаете, что у нее имплантат? Она у матери-алкоголички родилась, ей несколько раз операции делали, потом вшили чего-то в ухо. Мария Алексеевна просила всех говорить в присутствии инвалидки громко и четко, объяснила: «Раечке пока трудно, не привыкла еще к аппарату, потом слух наладится». Но когда мы выпускались, Раиса стопроцентно плохо слышала. Да вы у нее самой спросите.

    Я отвел глаза в сторону.

    Мария Алексеевна в разговоре со мной упомянула, что Раисе за счет доброго спонсора провели несколько хирургических вмешательств. Девочка долго восстанавливалась, ей пришлось нелегко, но в конце концов эпопея закончилась успешно. А еще Белкина опасалась, что Рая из-за проблем со здоровьем не устроит личную жизнь. Но справедливый Господь наградил сироту за страдания, послал ей прекрасного жениха, и нынче Форткина счастлива. Кстати, во время нашего разговора с Раисой та немного странно поворачивала голову, как бы подставляя правое ухо. Похоже, у нее до сих пор проблемы со слухом. Девочка могла не понять часть разговора Нечаевой с подругами, отчего его смысл дошел до нее в искаженном виде.

    Глава 33

    – Очень прошу, не нервируйте Майю, – продолжала упрашивать Ольга, – она не виновата в смерти Иры.

    – Вы уверены, что нашли в бараке труп Вилкиной? – спросил Филов.

    Девица молчала. И тут я вдруг сообразил, что меня царапнуло во время беседы со Светловой в кафе.

    – Ольга, когда мы с вами встретились в первый раз, вы знали, что Ира умерла. Вас не шокировало известие о находке трупа в расселенном доме, вы преспокойно ели пирожное. Любой человек, услышав, что в жилище близкой подруги обнаружено мертвое тело, разом потеряет аппетит, разволнуется, начнет сыпать вопросами. Вместо того чтобы воскликнуть: «Там Ира, да? Скажите правду!» – вы спокойно жевали. А потом еще потребовали деньги за беседу.

    – Вы меня надули! – вскипела Ольга. – Вызвали с товаром, хотя ничего покупать не собирались! Сегодня, между прочим, то же самое проделали. Некрасиво, однако.

    – И вопрос «Почему вы расспрашиваете про Вилкину?» во время нашего общения в кафе вы задали не в начале встречи, а в конце, – не утихал я. – Вас не удивило, что Ирину ищут. Кстати, вы знаете, почему она не переехала в новую квартиру?

    – А жить ей на что? – возмутилась Ольга. – Деньги из сейфа полиция сперла, работу хорошую не найти. Сначала Ирка свои вещи продала – объявление в газете поместила и быстро все скинула, шмотки-то хорошие были, дорогие. Но вырученных денег надолго не хватило. Вот она и решила: пока барак не разрушили, поживет там, а в новостройку парочки пускать будет за почасовую оплату. Я ей немного денег подкинула, Ирина купила кровать, белье постельное, электрочайник. Квартиру ей с муниципальным ремонтом дали, с дешевой сантехникой и плитой. Клиентов Вилкина через Интернет находила. Забегала в салон, строила глазки админу, тот ее бесплатно к компу пускал. Иногда ей везло, по две-три пары в сутки приходили, а порой неделю никого не было.

    – Ира была больна? – спросил Филов. – Врать не стоит, правда наружу вылезет.

    – Нет, – быстро ответила Оля и заплакала.

    – Значит, ты ее убила, – подвел итог беседе Глеб. – А что? Все сходится. Денег у тебя шиш, Нечаева тебя на три веселые буквы послала, гениальной художницей ты только в Игнатьеве считалась, в Москве таких пруд пруди. Вот ты и решила, как бабло получить: Ирину отравить и, подделав завещание, захапать ее новое жилье.

    – Перестаньте! – закричала Оля. – Я ее любила, она была единственным родным мне человеком на всем свете. Иришка уже умерла, когда я пришла!

    – С этого места поподробнее, – приказал Филов.

    Светлова вытерла ладонью вспотевший лоб и заговорила, перемежая рассказ всхлипываниями.

    – …Мобильного телефона у Иры не было, номер давно отключили за неуплату, дорогой аппарат, когда-то украденный из салона, Вилкина продала. Ей реально не хватало даже на хлеб с кефиром. Девушка оказалась в беспросветной нищете, в таком черном безденежье, что и представить трудно. Воровать, как раньше, вещи из магазинов она не могла, поскольку совершила глупость – продала все свои новые фирменные шмотки и туфли.

    Прежде удачно промышлявшая кражами, Ира очень хорошо знала: стащить что-то проще всего в дорогом пафосном месте. Там в кабинках для переодевания не установлена видеоаппаратура – владельцы таких торговых точек боятся потерять клиенток, способных, не моргнув глазом, выложить пятьдесят тысяч евро за сумку. И продавщица никогда без спроса не войдет в кабинку, будет покорно ждать, пока потенциальная покупательница пересмотрит кучу отобранных вещей. Ограничений по количеству внесенных в примерочную платьев нет, и пластиковый жетон не дадут, и не спросят на выходе в зал: «Эй, на номере указано, что ты брала в зале четыре шмотки, почему три сдаешь? Где еще одна?» А вот в дешевых моллах все наоборот: везде, даже там, где люди раздеваются, висят маленькие незаметные камеры. Администрация божится, что не подглядывает за посетителями, но это ложь.

    Теперь плохо одетую неухоженную девицу не пускали в бутики, а в более дешевых магазинах за ней немедленно на всякий случай начинали хвостом ходить охранники. Ну да, на Ире же, впавшей в нищету, были те вещи, которые она вытаскивала в секонд-хенде из ящиков с табличкой «Берите даром». Сами понимаете, как выглядели наряды.

    А потом вдруг Вилкина приехала к Оле в красивой голубой джинсовой юбке, синих балетках со стразами и очаровательной белой блузке, на руке у нее висела кожаная сумка от дорогого бренда, на лице сверкал макияж, в ушах покачивались серьги – бижутерия, но тоже недешевая.

    – Вау! – ахнула Светлова.

    – Невезуха кончилась, попер фарт, – засмеялась Ирина. – Сперла в метро у какой-то тетки пакет, там шмотье лежало. Дура его на пол поставила, сама в книгу Смоляковой вцепилась, рот разинула. Отныне жизнь по-другому покатит, в таком виде я в любой бутик зайду и там от души оттянусь. Жаль, что идиотка черный лифчик себе купила. Белье красивое, дорогое, но под белый верх его не надеть. Приспичило же ей бюстик как на похороны купить… Но ничего, еще пригодится. Оцени фарт – все моего размера! Записалась в салон на завтра на стрижку. В пакете еще кошелек был, денег немного, но на парикмахерскую и еще кое на что хватит. Завтра в пять вечера жду тебя в кафе «Помело», угощаю ужином.

    – Ты поосторожней, не зарывайся, не воруй много, – предупредила Оля.

    – Не учи меня! Забыла? Я же гений тыринга! – окрысилась Ира и чихнула. – Вот черт, кажется, простудилась.

    В назначенное время Оля пришла в кафе. Но Вилкина не появилась. Подруга не забеспокоилась, подумав, что у Ирины разыгралась простуда. Решила все-таки проведать больную, поехала в барак и обнаружила в комнате мертвое тело.

    Светлова впала в панику, выбежала на улицу. Там у нее подкосились ноги, пришлось сесть во дворе на лавочку. Из аварийного дома выселили жильцов, лишь на первом этаже весело гуляли алкоголики, никто не видел, как Ольга в невменяемом состоянии вылетела из подъезда.

    Некоторое время она приходила в себя, наконец обрела способность мыслить. То, что подруге уже не помочь, ей стало понятно сразу. Но куда теперь денется новая квартира Вилкиной? И Оля решила действовать.

    Прежде всего она поехала в редакцию журнала, для которого рисовала комиксы. Издание принадлежало крутому холдингу, там был собственный нотариус, сорокалетняя Анна, супруга одного из хозяев объединения. Светлова никогда не понимала, зачем богатой тетке сидеть в офисе и шлепать печати на разные документы, но сейчас знакомство с ней оказалось очень даже на руку. Художница вошла в кабинет и сказала Анне:

    – Подруга хочет подарить мне свою квартиру и составить завещание в мою пользу. Но, как назло, сломала ногу, лежит пластом. Я принесу вам ее паспорт, дайте бланки с нужным текстом, Ира их подпишет.

    И нотариус сделала все, о чем просила Светлова.

    – Ну и ну! – не выдержал Филов. – Нотариус, супруга небедного человека, пошла на нарушение, за которое можно не только лишиться работы и доброго имени, но и очутиться под судом? Мало в это верится.

    Ольга опустила голову. Я внимательно посмотрел на девушку. Возможно, Светлова и испытывает большие материальные затруднения, однако неплохо одета, модно причесана. Во всяком случае, нищенкой точно не выглядит. Неужто торговля сомнительной косметикой приносит хороший барыш? Сомневаюсь. Думаю, Олечка не изменяет своим детским привычкам – продолжает вымогать у людей деньги. Я еще раз окинул ее взглядом и спросил:

    – Вы что-то знали про Анну и пообещали молчать, если она оформит документы?

    Девица поджала губы.

    – Я не хотела поступать таким образом, но другого выхода не видела. Имущество одиноких покойников забирает государство. Думаете, жилье нуждающимся отдадут? Фигу. Его себе какой-нибудь чиновник захапает. Я не следила за Аней, просто однажды поздно вечером увидела на подземной парковке, как она с охранником трахается. Вот ведь дура, из-за разового секса рисковала богатого мужа потерять…

    – У вас есть машина? – удивился я.

    – Нет, случайно нажала в лифте кнопку «паркинг», – соврала Оля.

    Я решил не давить на Светлову.

    – Значит, вы вернулись в комнату, где лежала мертвая Ира. Причем дважды. Сначала забрали паспорт покойной, а потом положили на тумбочку предсмертную записку, подделанную вами. Так?

    – Пришлось, – поежилась Светлова. – Я чуть не умерла от ужаса!

    Глеб скривился.

    – Мда, не всякий мужчина на такое отважится.

    – Вы храбрая девушка, – польстил я Ольге. – Но зачем вам потребовалось писать завещание, если вы уже сделали дарственную на жилье?

    Ольга прижала руки к груди.

    – Анна сама поехала регистрировать документ куда надо, пообещала, что проблем не будет, у нее там подруга служит. Через несколько дней отдала бумагу, на ней были печати, все тип-топ. Но я переживала, вдруг тело найдут прежде, чем квартира моей станет? Вот и решила подстраховаться.

    – А предсмертная записка зачем? – подал голос Глеб.

    Светлова округлила глаза.

    – Тогда полиция не станет заморачиваться. Понятно же – самоубийство. Ирину похоронят – и делу конец.

    – А почему вы решили, что она совершила суицид? – напрягся я. – Может, вашу подругу убили!

    Девица опешила.

    – Ну… мне так показалось… Зачем кому-то Ирку жизни лишать?

    – Пустой блистер лежал на тумбочке? Или вы его подсунули? – спросил Филов.

    – Чего? – не поняла Светлова.

    – Упаковка из-под таблеток, – пояснил Глеб.

    – Нет, нет, нет, – испугалась Оля, – я ничего там не трогала, только бумаги положила, про пилюли не знаю, не помню, что на столике было, от ужаса сердце в пятки падало.

    – Что-нибудь уносили из комнаты? – не отставал полицейский.

    – Ничегошеньки, клянусь! – простонала Ольга.

    Тут в разговор влез я:

    – А одежду? Ту самую, из пакета, который Ирина украла в метро. Сумку, обувь…

    Я остановился, сообразив: понятно, откуда взялся в чемодане дорогой черный бюстгальтер – он был среди покупок обворованной женщины.

    – Ну так шмотки Ирке не нужны уже, – жалобно протянула Светлова. – Зачем хорошим вещам пропадать? Сняла их с вешалки. Там только лифчика, про который подруга говорила, не было.

    Я ощутил прилив несвойственного мне гнева.

    – Вы не догадались пошарить в чемодане, который стоял под койкой. Значит, соврали мне про неизлечимую болезнь Вилкиной, придумали историю о том, что Ирина ходила по рукам, про вашу ссору, о желании умирающей последний раз взглянуть на родные края, заявили, будто она отправилась в Балуево. Зачем вы все это проделали?

    – Хотела от вас избавиться, – захныкала Ольга. – Подумала: скатаетесь туда, убедитесь, что Ирки там нет… время пройдет… Мне Аня, нотариус, сказала, что в течение нескольких месяцев после оформления акта дарения его можно отозвать… ликвидировать… Пока вы до места доберетесь, осмотритесь там… как раз и закончится срок этого… ну, отзыва…

    – Боялись, что квартиру отнимут? – предположил Глеб. – Поэтому послали Ивана Павловича в Балуево?

    – Да, – зарыдала Светлова. – Аня про отзыв рассказала… должно было пройти время…

    Филов рассмеялся.

    – Нотариус поняла, что перед ней юридически неграмотная девица, и решила отомстить шантажистке, чтобы она подергалась хоть немного, помучилась. Обманула тебя тетка. Зря ты Подушкина из Москвы услала. Да и кто мог документ отозвать? Ирина-то мертва!

    Я покосился на Глеба. Нет, не зря мне пришлось путешествие совершить, похоже, корни этой истории в Балуеве.

    – Про секту и раздачу церковных книг тоже сбрехала? – продолжал Филов.

    – Нет. Ирка незадолго до смерти правда этим занялась, ей деньги платили. Честное слово, я не вру. Вообще просто так я не лгу, – хныкала Оля, – только по необходимости. Крестик подруга носила, чтобы работу не потерять. Ей-богу, я видела его у нее на шее.

    Мне показалось, что я со всего размаха наступил в коровью лепешку – стало противно. И я не выдержал:

    – Неужели вам не было стыдно? Не мучила совесть? Ложась спать, не вспоминали, что тело близкого человека лежит непогребенным?

    Светлова вытерла лицо тыльной стороной ладони.

    – Но ее же должны были найти! Я думала, придут ломать дом, начнут проверять помещения, обнаружат ее и похоронят. Ну, не сразу это произойдет, чуть попозже, какая разница…

    Наверное, на моем лице явственно отразилась вся гамма испытываемых чувств, потому что Ольга вдруг закричала:

    – Я знаю, кто убил Ирку! Но расскажу при одном условии: мне оставят квартиру Вилкиной. Она могла мне ее завещать. Точно. Мы ведь были ближе некуда. Ой, вы даже представить себе не можете, какой это страшный человек, на что он способен! Если узнает, кто его сдал, убьет меня и не чихнет!

    – Выкладывай, – приказал Глеб.

    – Да-да, сейчас… – засуетилась гадкая девица.

    Глава 34

    Незадолго до того, как Ирина украла пакет в метро, она пришла к Ольге страшно расстроенная, буркнула в прихожей:

    – Гад!

    – Кто? – спросила Светлова.

    – Константин, – ответила Вилкина. – Поговорила я с ним!

    – Ты встречалась с братом? – поразилась Оля. – Вы же сто лет не общались, он к тебе никогда в детдом не приезжал.

    Подруга вытащила из сумки бутылку ликера.

    – Чаю нальешь? Пожрать дашь? Твоя еда – моя выпивка. Уперла пузырь в супермаркете. Народу на кассе пихалась тьма, в зале толпы, влегкую унесла.

    Из продуктов у Оли в тот день нашлась лишь пачка самых дешевых пельменей. Девушки сели ужинать.

    Ира неожиданно начала откровенничать:

    – Константин меня в детстве ненавидел. Вечно ходил злой, орал на меня, обзывал, не разрешал к нему в комнату входить, запрещал его игрушки-книги трогать, лупил. А когда мне восемь лет стукнуло, сказал: «Перестань меня братом звать, я тебе никто. Мои родители погибли, бабушка умерла от болезни, дед женился на Резеде, и они тебя на старости лет родили». Я побежала к папе, и он подтвердил слова Кости. Но потом его так наказал, что парень стал вежливым со мной. Отец и мама очень хотели, чтобы мы подружились, но у них ничего не получилось, врагами мы уже не были, но и приятелями не стали. После трагедии Костя ни разу не приехал навестить меня в детдоме, ты это знаешь. То есть он мне совсем чужой. Поэтому, когда я перебралась в Москву, мне даже в голову не пришло отыскать его и попросить у него помощи. А сейчас, когда я очутилась в полной нищете, возникла мысль пойти к Константину. И я обратилась к частному сыщику.

    Услышав последние слова, Оля удивилась:

    – Где ты деньги на детектива взяла?

    – У меня лавэ нет, – ответила Ирина, – а идею подала бабка из секты. Мы вместе брошюры для раздачи получали, потом нас бесплатным кофе угостили, поболтали с ней немного. Она жаловалась, что давно ищет пропавшего сына. Полиция на ее заявление наплевала, три частных сыщика бешеные деньги требовали, а потом старуха нашла мужика с прикольной фамилией Подушкин, тот предоплату не просил. Начал работать, через неделю сказал: «Бабушка, ваш сын, увы, погиб в автокатастрофе. Вот телефон человека, который расскажет вам подробности. Денег с вас я не возьму, вы пожилой малообеспеченный человек, потерявший единственного кормильца». Ну я и подумала: мне такой идиот подойдет. Этот Подушкин либо из жалости к больной сироте, разыскивающей брата, бесплатно поможет, либо я с ним на диване расплачусь. Ой, та старуха так смешно его изображала: «Добрый день, соблаговолите присесть и незамедлительно изложите суть проблемы». Точно, решила я, придурок. И…

    – Светлова, по делу говори! – рявкнул Филов.

    Ольга осеклась.

    – Извините, Иван Павлович, не хотела вас обидеть. И лично я вас придурком не считаю, просто Иркины слова передаю. Вы же хотели услышать историю во всех подробностях.

    – Конечно, – кивнул я. – Не конфузьтесь, меня трудно огорошить нелицеприятным высказыванием, я не нежная барышня…

    Продолжение фразы застряло у меня в горле. Может, я на самом деле странно выражаюсь и одет слишком чинно? Но ведь на службе необходим костюм. В свободное время я часто ношу простые брюки и джинсы с пуловером.

    Ольга продолжила повествование.

    Несмотря на очевидную придурковатость, детектив не дал Ирине контакт Константина.

    – Этот урод велел прийти к нему в офис, – возмущалась Вилкина, рассказывая Ольге о своем общении с детективом, – и, держа в руках бумажку, заблеял: «Не имею права вручить вам телефон. Сначала поговорю с Константином, дам ему ваш адрес. Он сам с вами свяжется». Но я не растерялась, изобразила, что мне плохо, и, пока кретин ходил за водой, живо с листка на его столе цифры переписала. Уйдя от придурка, позвонила Косте.

    Ирина уже успела выкушать полбутылки ликера, охмелела и, потеряв над собой контроль, выложила Светловой свою главную тайну.

    …Вениамин Михайлович и Резеда Ивановна были учеными. Ира лет в семь поняла, что никакого мотеля в лесу нет – два маленьких, якобы гостевых, домика всегда крепко заперты, а в третьем, куда часто ходят родители и Костя, нет окон, и его тоже закрывают на ключ, который мать носит на шее.

    Действительно, связку Резеда не снимала ни на ночь, ни отправляясь в баню. Ирочку в избушки не пускали, ей категорически запрещалось даже приближаться к ним. Но девочка была по-обезьяньи любопытна, поэтому как-то летом потратила месяц на создание «смотрового окошка». В теплое время года она обычно ночевала в сарайчике, заснуть в доме ей мешала духота – отец и мать вечно мерзли и даже в жару топили печь. Костя же спокойно переносил «парилку». Так вот, малышка дожидалась, пока родные захрапят, брала папину ручную дрель и шла к избушке без окон – проковыривать отверстие в стене. Ночи в июне светлые, и ей удалось осуществить задуманное, Ира стала подсматривать за ничего не подозревающими взрослыми.

    Умная школьница быстро скумекала: мама и папа занимаются какими-то экспериментами. Они работали с серым песком, насыпали его в разные емкости, запихивали во всякие приборы. Костя приезжал домой в районе шести, быстро ел и тоже шел в лабораторию.

    Вилкины не знали отдыха, трудились и в субботу, и в воскресенье, и в праздники. Примерно раз в месяц в гости к ним приезжал симпатичный веселый дядя Дима, он всегда что-нибудь привозил Ире и Косте, в основном игрушки и конфеты. Ирина любила мужчину, к его появлению Резеда Ивановна готовила разные вкусности, все обедали. Потом родители и гость шли в лабораторию, а Ира неслась к дырке в стене. Она видела, как дядя Дима вынимает из привезенных им баулов высокие пластиковые банки. Девочка знала: в них хранится тот самый серый песок. Дядя Дима упаковывал пустые емкости, Вилкин-старший ставил на их место новые, отдавал гостю коробку со сверкающими камешками и получал большую пачку денег. Вечером дядя Дима уезжал.

    На следующий день Вениамин Михайлович ехал в город, а когда возвращался, вручал Ире и Косте подарки. Девочка всегда радовалась, получив сладости и игрушку, а Константин злился:

    – Я не маленький, зачем мне это барахло.

    Мальчик вообще часто скандалил с дедом, повод всегда был один: нежелание старшего Вилкина отпустить Костю на учебу в Москву. На просьбы внука тот говорил:

    – Нет. Ты должен жить здесь и помогать нам.

    – Я умру от тоски! – кричал Костя. – Загнусь в этом медвежьем углу! Хочу получить образование, я гений, иду на золотую медаль!

    Но Вениамин Михайлович оставался непреклонен:

    – Пока мы с Резедой живы, будешь работать с нами. А после нашей смерти возьмешь дело в свои руки, для того я тебя всему и обучаю. В институте будешь с приятелями лодыря гонять. Знаю я студентов, только в сессию оболтусы за учебники берутся, а во время семестра пьют и веселятся. Найдем тебе невесту, женим, пойдут детишки…

    Костю прямо корежило, когда он слышал эти речи, парень принимался визжать:

    – Никогда! Я убегу!

    – Пожалуйста, – усмехался старший Вилкин. – И куда ты подашься? В топь? Или попробуешь уехать на поезде? Далеко ты в любом случае не уйдешь. В первом утонешь, во втором – патруль снимет, денег-то на билет у тебя нет.

    И Костя, весь в слезах, убегал в лес.

    Потом дядя Дима перестал наезжать, вместо него стала появляться очень красивая тетя Фея.

    За день до смерти Вилкиных она прикатила в очередной раз. Ночью девочка захотела в туалет и вышла на улицу. Дощатая будка находилась далеко от сарая, Ирочка поленилась бежать в сортир и сделала то, что ей запрещали, – направилась в расположенные поблизости кустики. Присела и услышала странные звуки. Ирочка осторожно раздвинула ветки и увидела Костю с тетей Феей.

    В «мотеле» не было телевизора, видеомагнитофона, ученые не покупали газеты-журналы, не держали в доме скабрезных изданий. Ирочка никогда не видела, как люди занимаются любовью, и во все глаза уставилась на пару. Когда процесс завершился, Костя сказал:

    – Я чуть с ума не сошел, боялся, что ты не приедешь. Этот старый хрен не отпускает меня в институт, я сгнию здесь заживо. Жду не дождусь, когда он и Резеда подохнут.

    Гостья Вилкиных поцеловала парня.

    – Все будет хорошо. Ты готов? Надо действовать быстро.

    – Конечно! – ответил Константин. – Пошли.

    Парочка направилась в дом.

    Ирина умчалась в сарай, но спать не легла, приоткрыла дверь и подглядывала в щелку. Она поняла: брат и тетя Фея задумали что-то нехорошее.

    В избе было тихо. Потом Константин вышел, держа в одной руке спортивную сумку, а в другой авоську, в которой лежал чем-то плотно набитый коричневый мешок. Следом выскочила тетя Фея.

    – Окна проверил? – спросила она. – Форточки закрыл?

    – Да, – кивнул Костя. – Вьюшку задвинул, дров подкинул. Уверена, что они не проснутся?

    – Ни за что не очнутся, – заверила красивая тетя Фея. – Лекарство, что я им за ужином подлила, ни разу меня не подводило, не волнуйся. Деньги, которые я за работу привезла, взял?

    – На себе спрятал.

    – Молодец, – похвалила тетя Фея. – Пошли в мою машину.

    Но Костя двинулся к сараю.

    Ира перепугалась, бросилась на кровать, натянула на голову одеяло и прикинулась сладко спящей. Теперь она ничего не видела, но все хорошо слышала.

    – Эй, ты куда? – забеспокоилась гостья.

    – Там Ирка, – коротко ответил вчерашний школьник, мечтавший поступить в вуз. – Будет странно, если дед с Резедой умрут, а она живой останется.

    – Стой! – скомандовала тетя Фея. – Наоборот, будет странно, если твоя сестра…

    – Она мне никто! – взвился Костя.

    – Не злись, – попросила гостья. – Угар в большом доме, малышка в сарае, ее туда не отнесешь, еще проснется, заорет.

    – Нужно придушить эту дрянь, – прошипел Константин.

    – Нет, – не согласилась добрая тетя Фея. – Печенькину прикажут из Москвы нас прикрыть, все как несчастный случай представить, а если ты ее задушишь, это не прокатит. Я за тебя перед очень серьезными людьми, друзьями покойного отца, поручилась, сказала: «Костя весь процесс производства назубок знает, он не подведет, у него лишь одно условие: предоставить ему возможность получить образование в лучшем вузе страны. Костя – прекрасный человек, будет за троих работать». Найдут задушенную Ирину, и большие люди могут подумать, что ты ненадежен, ослушался их, ведь они велели только старших Вилкиных убрать. Но те сами виноваты, у Вениамина Михайловича в последнее время крыша поехала, он стал требовать, чтобы отчет о его методике получения алмазов опубликовали в научных журналах, причем не под фамилией Вилкин, а под его настоящей. Не учел, что внук подрос, всему научился и его заменить может, неправильно ситуацию оценил. Не повторяй его ошибку. Костенька, мы играем на одном поле с такими людьми, что лучше не качать права и не ерепениться. Оставь Иру в покое. Почему ты ее ненавидишь? Что девочка тебе сделала плохого? Твой дед…

    – Не дед, а отец. «Дед-внук» – это легенда.

    – Вот как? – удивилась гостья.

    – Моя мама, узнав, что у отца есть любовница Резеда, покончила с собой, – после небольшой паузы сказал парень. – Не успели ее похоронить, как он женился, а потом родилась Ирка. Как я должен к ней относиться?

    Послышался звук поцелуя, затем снова голос тети Феи:

    – Я всего этого не знала. Пошли, милый, надо успеть на поезд. Едем-то не в Игнатьево, а в Ковровск, ходу нам три часа. Ирину заберут в приют, она маленькая, глупая, ничего из того, что здесь происходило, не понимает. Да и не выживет она в интернате, воспитанники там как мухи дохнут. Забудь о ней.

    До утра Ира протряслась в сарае, обнимая любимую куклу, днем ее нашел участковый Горелов. Девочка находилась в неадекватном состоянии, ее отвезли в больницу, а потом отправили в детдом.

    По глупости Ирочка в конце концов поведала доброй воспитательнице Марии Алексеевне то, что не сообщила после трагедии Печенькину: про приезды дяди Димы, подаренную им на Новый год куклу, про красивую тетю Фею… Только про убийство родителей промолчала, просто страшно было это озвучить. Она подумала: Леонида Сергеевича надо бояться, он помогает Косте – фамилия «Печенькин», упомянутая тетей Феей, ей запомнилась, а ласковая Белкина никак не связана со злым парнем, с ней можно быть откровенной.

    На следующий день в интернат приехал Леонид Сергеевич, взял Иру на прогулку и устроил допрос:

    – Что за дядя Дима? Кто такая тетя Фея? Зачем они приезжали?

    – Не знаю, – перепугалась Ира, – я не видела никого.

    – Не ври! – погрозил пальцем тот. – Мне Мария Алексеевна весь твой рассказ передала.

    Вот так Ирина Вилкина получила первый урок взрослой жизни и поняла, что никому, даже самым ласковым людям, доверять нельзя.

    Перед тем как вернуть Иру в детдом, Печенькин купил ей белого плюшевого медведя и подарил со словами:

    – Посади Топтыгина на кровать, пусть он тебе напоминает, что болтать нельзя. Того, кто мелет языком, сильно наказывают. Лучше на любой вопрос о том, что случилось с папой и мамой, улыбайся и молчи. Тссс! И вообще надо всегда улыбаться и молчать. Запомни это простое правило, и останешься жива…

    После этих слов Светловой мне захотелось набить милейшему Леониду Сергеевичу морду. Хорош гусь, запугал ребенка! Теперь понятно, почему Ира разрезала мишку. Я бы тоже не пожелал любоваться на него и вспоминать беседу с «добрым» дядей. И вот почему личико воспитанницы Вилкиной украсила улыбка, а сама девочка замкнулась и стала исполнять роль дурочки. В душе ее поселился страх: если с языка слетит не то слово, тогда Костя или кто-то из его друзей приедет в Игнатьево и убьет ее. Вилкина выросла мошенницей, воровкой, отчаянной лгуньей. Похоже, дурные задатки у девочки были с раннего детства, ведь не всякий ребенок станет по ночам сверлить дырки в стенах, чтобы узнать, чем в доме занимаются взрослые. Но, может, не точи Иру страх, она стала бы нормальной девушкой. Печенькин сломал психику малышки, преподал ей плохой урок. И у меня теперь есть ответ на вопрос, почему Ирина в детстве боялась брата, не хотела о нем ни с кем в интернате говорить.

    Ольга же продолжала рассказ.

    …Когда подруга выложила правду про Костю, Светлова спросила:

    – Ирка, неужели ты решила припугнуть Константина? Потребовать у него денег за молчание?

    – Ага, – кивнула Вилкина. – Пришел для него час расплаты. Он убил моих маму и папу. Я позвонила уроду и сказала: «Ира тебя беспокоит. Помнишь меня?» Константин ответил: «Извините, назовите свою фамилию, у нас много клиентов». Я засмеялась. «Ирина Вениаминовна Вилкина». И услышала: «Что тебе надо?» «Встретиться», – ответила я…

    Ольга прервала рассказ и затряслась.

    – Можно еще капучино, погорячее?

    – Конечно, – согласился я и включил кофемашину.

    Светлова, пытаясь унять дрожь, продолжила рассказ:

    – …Константин не стал отказываться от свидания, пригласил Ирину в кафе, угостил обедом, спокойно выслушал требование шантажистки и заговорил безо всякой агрессии:

    – В подростковом возрасте я был не лучшим человеком, злился на весь мир. Сейчас, став взрослым мужчиной, я признаю: тот Костя вел себя как дурак. Но после твоего только что сделанного заявления охота общаться с тобой пропала у меня окончательно. Не знаю, под воздействием какого лекарства ты находилась в день смерти родителей, но тебе привиделся глюк. Вениамин Михайлович отпустил меня в Москву, дал денег на билет и расходы, попросил Фаину подвезти меня до станции. Тяжелый разговор, после которого он разрешил мне поступать в столичный вуз, произошел ночью после двенадцати, ты тогда крепко спала в сарае. Мы с Фаиной Дмитриевной уехали в час ночи, чтобы сесть в скорый, который тормозил на вокзале в без четверти два. Думаю, Вениамин Михайлович был очень расстроен моим поведением (я пригрозил повеситься, если останусь в Балуеве), выпил успокаивающие капли, которые делала Резеда Ивановна, и забыл про вьюшку. Ты можешь обращаться со своей историей куда угодно – в газеты, в правоохранительные органы, ничего не выйдет. Мы с женой не звезды, обычные люди, владеющие скромным бизнесом, интереса для папарацци не представляем, о таких пресса не пишет. Полицейские же посмеются над твоей эпопеей, воспоминания девятилетней девочки о событиях, случившихся бог знает когда, да еще не в Москве, а в тьмутаракани, их только позабавят. Но даже если ты поедешь в Игнатьево, там тоже ничего не получится.

    – Я больна, – заканючила Ира, – мне нужна большая сумма на лечение.

    Константин поставил локти на стол.

    – Начни ты с этого, просто попроси денег на больницу, я бы мог оказать тебе помощь, предварительно проверив, насколько серьезен твой недуг. Но с вымогательницей дел иметь не желаю. Прощай. Мы не общались много лет, пусть статус-кво сохраняется. Мы чужие люди, лучше нам держаться подальше друг от друга. Перед уходом дам совет: не занимайся шантажом. Не всегда жертва покорно платит, а тот, кто требует денег, иногда лишается жизни. Ну, например, падает с платформы метро под подкатывающий к станции поезд. Кто тебя толкнул, не найдут, в подземке слишком много народа…

    Произнеся последние слова, Ольга резко выпрямилась.

    – Я уверена, что Иру убил Константин.

    – Ммм… – промычал Филов.

    А я вынул из кармана телефон и показал Светловой фото золотого кулона в виде ангелочка.

    – Вам знакома эта вещь?

    – Она не моя, – испуганно ответила Ольга.

    – А чья? – мигом поинтересовался Глеб.

    – Понятия не имею, – пожала плечами девушка. – Штучка золотая? Откуда она у вас?

    Я убрал трубку.

    – Я осматривал квартиру, ранее принадлежавшую Нечаевой, ту самую, из которой Ира сбежала, бросив доллары и вещи. В бачке одного из туалетов я обнаружил ключик, мы выяснили, какую дверцу он открывает, и нашли коробочку с медальоном. Значит, вы не в курсе, почему Вилкина его прятала?

    – Бачок туалета, надо же… – протянула Светлова. – Туда не всякий залезть додумается, вы, Иван Павлович, очень догадливый.

    – Сортир – самое частое место для нычки, – ухмыльнулся Глеб. – Многие люди думают, что никто в потроха сливного бачка не сунется, невдомек им, что именно туда воры сразу нос суют. Еще в морозильник народ ценности запихивает или в банке с вареньем топит. Ну прямо как дети. Смешно, честное слово.

    Глава 35

    – Иван Павлович, разрешите обратиться? – попросил Борис, когда я зашел в свой кабинет.

    – Пожалуйста, – кивнул я.

    – Я слышал весь ваш разговор, – пробормотал батлер.

    – Не беда, – улыбнулся я. – Полагаю, вы не болтливы, умеете держать язык за зубами.

    – Позволительно ли мне сделать одно замечание? – осведомился мой временный сосед. – По сути беседы.

    – Весь внимание, – откликнулся я.

    – Рискуя потерять ваше расположение, признаюсь, что люблю почитывать детективные романы, – Борис смутился. – Меня привлекает интрига, захватывает процесс поиска преступника.

    Я показал на книжные шкафы.

    – Сам являюсь обожателем криминальных историй и не стыжусь этого. Если хотите, берите любой том. Я собрал всю классику: Агату Кристи, Рекса Стаута, Дика Френсиса, Чейза. Хотя последний нравится мне менее всего.

    – Мне тоже, – согласился с моим мнением Борис.

    – Приятно отметить, что мы совпадаем во вкусах на почве детективного жанра, – улыбнулся я. – Рассказывайте, что вас насторожило?

    – Вы упомянули вскользь, что на шее трупа висел золотой крестик, – начал Борис, – а под кроватью находился чемодан с брошюрами на религиозную тематику.

    – Верно, – согласился я.

    – Правильно ли я понял, что Ирина не была воцерковленным человеком? Навряд ли по-настоящему верующая девушка станет мошенничать, заниматься шантажом, врать и воровать. Вилкина из-за тотальной нищеты нанялась в какую-то секту раздавать за небольшую плату литературу, а те, кто принимал ее на службу, потребовали, чтобы она носила на работе крестик. Так?

    – Вы совершенно правы, – подтвердил я.

    Борис почесал переносицу.

    – Тогда возникает вопрос: почему Ирина приобрела золотой крестик? В любой церкви можно купить его из простого металла буквально за копейки. Зачем тратиться на дорогое изделие? Кстати, а цепочка какая была?

    – Витая. И тоже с пробой. Настоящее золото, – пробормотал я.

    – Странно, – продолжал батлер, – вроде девушке не по карману такое украшение. Для раздачи брошюр достаточно грошового распятия, повешенного на шнурок или суровую нить.

    Я, признавая, что Борис со всех сторон прав, молчал. А он продолжил:

    – Полагаю, крест на шею Вилкиной повесил убийца. В книге психиатра Клемента Висконси описаны разные серийные маньяки, с которыми он работал. Так вот, некоторые его пациенты – справедливости ради замечу, что их было не особенно много, – рассказывали, что они, убив очередную жертву, вдруг чувствовали приступ раскаяния. Поэтому придавали трупу красивую позу, укрывали его, причесывали…

    – Золотой крестик мог повесить преступник… – задумчиво повторил я. – Хм, интересная мысль, это нам с Филовым в голову не пришло.

    – И на улике могли остаться следы, – приободрился батлер.

    – Маловероятно, – вздохнул я.

    – Смотрел не так давно телесериал, – произнес Борис, – там эксперт исследовал цепочку, найденную на месте преступления. У нее сломался замочек, украшение упало, а убийца этого не заметил. Криминалист нашел на ювелирном изделии эпителий, сделал анализ ДНК, и бандит оказался за решеткой.

    – К сожалению, в реальной жизни так не бывает, – остановил я батлера, – и…

    Договорить мне не дал странный звук, нечто среднее между взвизгом и стоном. Я обернулся и увидел лежащего на ковре Демьяна – пес пытался сесть, но у него не получалось.

    – Что с тобой? – встревожился я. – Живот болит? Опять съел что-то неположенное?

    Борис присел около щенка на корточки и погладил его по голове.

    – Тебе плохо? Болит? Где?

    Демьян заскулил и отполз в сторону, а там, где он только что лежал, осталось темно-бордовое пятно.

    – Кровь течет! – перепугался батлер. – Он поранился? Надо вызвать врача!

    Я тоже присел около собаки и стал перебирать пальцами длинную густую шерсть, ища ссадину или порез. Демьян прижался к моим ногам и зарыдал.

    – Ему совсем дурно! – запаниковал Борис.

    Я вынул мобильный и набрал телефон справочной.

    – Девушка, мне нужна лучшая ветеринарная клиника.

    – Рейтинг столичных лечебниц для животных возглавляет «Белый зуб», – прозвучало в ответ. – Вы в каком районе живете?

    – В центре, – уточнил я.

    – Записывайте телефон и адрес.

    Я быстро занес информацию в трубку, сбегал в ванную, сдернул с крючка первое, что попалось под руку, и сказал Борису:

    – Сам отвезу Демьяна к доктору. В больнице точно будет все необходимое, а у ветеринарной «Скорой» может чего-нибудь не оказаться.

    – Совершенно с вами согласен, – кивнул батлер, – я с вами.

    * * *

    Врач, сидевший в кабинете, куда мы с Борисом влетели в состоянии нервного возбуждения, выглядел несолидно. Мне показалось, что круглолицему парню лет пятнадцать, и я на всякий случай уточнил:

    – Вы доктор?

    – Да, – кивнул юноша. – Меня зовут Павел Андреевич Брунов. Кто у вас?

    – Пес, – подал голос Борис.

    – Собака, – уточнил я.

    – Сажайте ее на стол, – велел ветеринар.

    Батлер осторожно размотал Демьяна из полотенца и положил бедолагу прямо на бумаги перед врачом.

    Павел надел очки и парадоксальным образом стал после этого еще моложе выглядеть. Потом он сгреб трясущегося Демьяна в охапку, прошел в центр комнаты и устроил пса на длинном операционном столе, покрытом нержавеющей сталью.

    – Извините, – сконфузился Борис и, стуча железной конструкцией на ноге о пол, отошел к стене, – я впервые на приеме у ветеринара, не сообразил, куда Людвига Ван Иоганна Вольфганга Цезаря Брут Ницше класть следует.

    Юный Павел Андреевич вскинул брови.

    – Вы их всех привезли?

    – Кого? – не понял я.

    – Ну, Людовика, Ваню, Цезаря… – начал перечислять врач. – Не заводите их коллективом, я осматриваю пациентов по одному.

    – Нет, это кличка Демьяна, – пояснил я. – По паспорту он…

    – Людвиг Ван Иоганн Вольфганг Цезарь Брут Ницше, – без запинки оттарабанил батлер.

    – Ясно, – кивнул врач. – Присядьте, пожалуйста. Если хотите, можете подождать в коридоре.

    – Лучше тут, – хором ответили мы с Борисом.

    Павел Андреевич пошел к небольшой раковине и начал тщательно мыть руки.

    – Не волнуйтесь, на первый взгляд ничего страшного не вижу, пес адекватен. Его велосипедист сбил?

    – Нет. Почему вы так решили? – удивился Борис.

    Павел взял бумажное полотенце.

    – Пока я не осматривал собаку, но вы принесли ее, завернув в дорогой летний светлый пиджак. Обычно так поступают хозяева, если их питомец стал жертвой наезда. Скидывают с себя одежду, хватают раненого – и к нам. Если прибегают из дома, то закутывают больного в полотенце, одеяло, пеленку.

    – Пиджак! – опять одновременно отреагировали мы с Борисом. Потом я сказал: – Схватил в ванной первое, что попалось под руку.

    – Ага, – кивнул Брунов и подошел к Демьяну. Голос его стал ласковым: – Ну, малыш, не дрожи, сейчас мы тебя вылечим…

    Минут через пять врач отошел от стола, снова вымыл руки и нажал на кнопку в стене. Тут же появилась симпатичная девочка в голубом халате.

    – Мопса, – сказал ей Павел Андреевич, – у нас случай тридцать два эм. Приготовь все необходимое и отвези собаку.

    Медсестра, обладательница странного имени «Мопса», улетучилась. А мы с Борисом перепугались и стали задавать суматошные вопросы:

    – Что с ним? Куда пса отправят? Он умирает?

    Звериный доктор сел за письменный стол.

    – Успокойтесь, собака будет жить. Давайте…

    – Все готово! – отрапортовала Мопса, врываясь в кабинет.

    Потом она ловко завернула трясущегося Демьяна в темно-синюю одноразовую простыню и унесла.

    – Разрешите пойти с Людвигом Ван Иоганном Вольфгангом Цезарем Брутом Ницше! – взмолился Борис. – Он нервничает, оказался в незнакомой обстановке…

    – Стресс сильно вредит здоровью, – подхватил я, – лучше нам присутствовать при манипуляциях…

    – Вынужден отказать, – сурово произнес ветеринар. – Присутствие хозяев мешает врачам, владельцы часто в обморок падают, приходится от животного отвлекаться, людьми заниматься. И в операционной должна соблюдаться стерильность.

    По моей спине пробежал озноб.

    – Демьяна будут резать?

    – О господи… – перекрестился Борис.

    – Возможно, операция не понадобится, – сказал Павел Андреевич, – не нервничайте. Собака находится в руках лучшего специалиста по профилю ее проблемы. А мы пока заполним анкету. Повторите имя больного, я его не запомнил.

    Борис четко произнес кличку, а я добавил:

    – Это по паспорту, а так он Демьян.

    – Порода? – поинтересовался доктор.

    – Африканский ледовый розовокустный скандинавский гончий, – без запинки выдал батлер.

    Я от всей души позавидовал своему жильцу. Экая у него память… Как у слона.

    Брунов снял очки.

    – На Птичьем рынке покупали?

    – Нет-нет! – возмутился Борис. – Приобретен в питомнике «Лучшие животные России», Владимир Иванович заплатил бешеные деньги. У мальчика родословная – как рулон туалетной бумаги, в ней перечислены его предки до сорокового колена, сплошь победители и чемпионы.

    – Ясно, – кивнул Павел Андреевич. – Давайте отведу вас в комнату отдыха, там бесплатный кофе, печенье, удобные кресла, телевизор, Интернет.

    Глава 36

    Мы с Борисом обпились мерзкого растворимого напитка, съели по паре пачек отвратительно жирного печенья, просмотрели несколько глупых шоу и наконец, когда дошли до полного изнеможения, увидели медсестру Мопсу и врача Павла. Девушка несла завернутого в одеяло Демьяна, Брунов тащил большую пластиковую коробку.

    – Он жив! – подпрыгнул Борис.

    – Живее всех живых, – заулыбалась Мопса.

    – А почему у него глаза закрыты? – испугался я.

    – Спит, – засмеялась девушка, – от усталости.

    – Поздравляем вас, – сказал ветеринар и протянул мне свою ношу. – Держите и радуйтесь.

    Я заглянул в коробку. На одноразовой пеленке лежало много-много темных комочков.

    – Это что? – не понял Борис, тоже засунувший нос в коробку.

    – Прекрасные здоровые щенята, – ответила Мопса.

    – Одиннадцать штук! – восхитился врач. – Рекордное количество! И все живы. Она молодец.

    Я отпрянул от ящика.

    – Вы дарите нам кутят? Спасибо, не надо.

    Лица сотрудников ветеринарной лечебницы вытянулись.

    – Не хотите их брать? – спросил Павел Андреевич. – Но они погибнут без матери!

    – Вот и оставьте детей с той, что произвела их на свет, – посоветовал Борис.

    Доктор откашлялся.

    – Уважаемые господа, ваш Цезарь… э… ну и так далее… на самом деле девочка!

    Я попятился.

    – В смысле?

    – Не кобель, а сука, – уточнила Мопса, – собака женского пола. Ей примерно полтора года.

    Мы с Борисом одновременно сели на диван и уставились на медиков.

    – Мопса, накапай им из синей бутылки, – велел врач.

    Девушка сунула Борису мирно сопящего Демьяна и умчалась.

    – Вас слегка надули, – начал объяснять Брунов. – Породы розовокустный там какой-то гончий вообще не существует. На собачьем рынке встречаются мошенники, которые продают дворняжек, выдавая их за уникальных щенков. Ведь для некоторых людей важно стать обладателем именно очень дорогого животного. Давно этот самый Цезарь как там дальше живет у вас?

    – Неделю примерно, – ошарашенно произнес Борис. – Или чуть больше. Мой бывший хозяин купил Людвиг Ван Иоганна Вольфганга Цезаря Брута Ницше для жены. Потом ее подруги таких же приобрели, но другого цвета. Международный эксперт заявил, что…

    – Что Демьян бастард, – перехватил я нить повествования, – Николетта велела его усыпить, а мы пожалели и оставили… И что теперь делать?

    – Щенки погибнут без матери, – повторил юный Павел. – Вам с ними надо всего два-три месяца пожить, потом раздадите. Впрочем, есть другой выход: малышей усыпят, и вы увезете свою девочку домой одну. Правда, собака без своих детей будет тосковать и тоже может умереть. Вы владельцы, вам решать их судьбу.

    И врач замолчал.

    Я вновь уставился на кучу комочков. Внезапно один отделился от общей массы и зевнул, я увидел внутри крохотной пасти розовый язык. Щенок запищал, и тут же Демьян, лежавший на руках Бориса, встрепенулся и заскулил. Врач взял собаку и поместил ее к кутятам. Они резво поползли к матери, вцепились ей в живот, зачмокали, а те, которым не удалось присосаться к соскам, принялись отчаянно пищать.

    – Они живые… – протянул батлер.

    – Конечно, – кивнул Павел Андреевич, – бойкие, здоровые.

    – Невозможно убить таких существ, – вздохнул я, – мы их возьмем. Всего-то пару месяцев подержать придется, потом раздадим. И Демьяна пристроим в добрые руки. Не так уж долго нам придется о собачатах заботиться.

    В комнату вошла Мопса с двумя мензурками.

    – Выпейте, прекрасно нервы успокаивает. На реакцию не влияет, можно управлять автомобилем.

    Я машинально опрокинул в рот темно-коричневое содержимое склянки. Моему примеру последовал батлер.

    – Всем псам это лекарство даем, когда нервничают, – продолжала девушка, – ни аллергии, ни побочных явлений не бывает.

    Я поперхнулся снадобьем для собак. Борис тоже закашлялся.

    – Они забирают детей! – весело сообщил Брунов. – Если будут вопросы, обращайтесь в любое время дня и ночи, Мопса даст вам наши телефоны. А сейчас медсестра проводит вас в магазин, надо кое-что купить.

    Оставив Бориса в зале ожидания вместе с Демьяном и щенками, я проследовал с Мопсой в лавку, где приобрел молочную смесь для новорожденных щенков, бутылочки с сосками, специальную жидкость для чистки глаз и ушей, несколько упаковок одноразовых пеленок, витамины и препараты, которые нужно давать роженице, теплую попону для нее, чтобы не простудилась на прогулке.

    – Сейчас лето, но кормящая мать ослаблена, – пояснила Мопса, советуя сделать последнее приобретение. – И возьмите ей лакомств, она их заслужила.

    Я решил, что настрадавшуюся псинку надо побаловать. Выбрал дропсы со вкусом колбасы, особое печенье с ароматом сыра и пару банок деликатесного паштета из кролика.

    – Собаке понадобится особое питание для хорошего качества молока, – предупредила девушка.

    Я заплатил за два ящика необходимого корма.

    Мопса обвела рукой стеллажи, забитые товаром.

    – А теперь выбирайте для них всех дома́.

    – Зачем? – не понял я. – Демьян спит на коврике.

    – Мать будет лежать со щенками, те станут расти, – принялась растолковывать медсестра, – собаке понадобится свое убежище, чтобы отдохнуть в тишине. Лучше всего для щенят подойдет большой овальный пластиковый короб. Настелите в него пеленок, если испачкается, он легко моется. Только возьмите пару одеялец и грелку – детки мерзнут.

    – Давайте товар, – велел я продавщице.

    – А для мамы вон тут флисовую будочку с крышей, – посоветовала Мопса. – Очень мягкий, уютный домик, мать забьется туда, когда детки ее достанут.

    – Вам какой цвет? – улыбнулась женщина за прилавком.

    – Коричневый, – решил я.

    – Она же девочка! – укоризненно воскликнула помощница Павла. – Берите розовый, с золотыми колокольчиками.

    Спустя полчаса мой кошелек облегчился на внушительную сумму. Кроме вышеперечисленных жизненно необходимых молодой матери и ее детям предметов, я стал обладателем других, не менее нужных вещей. Сейчас перечислю, что приобрел: одиннадцать крохотных мисочек, уйму банок с надписью «Первый корм щенка», большие пакеты одноразовых ковриков, которые станут туалетом для щенят, разнокалиберные игрушки, расчески, жевательные палочки для чистки молочных зубов, набитые чем-то мелким и круглым подушечки… Последние следует поместить на короткое время в СВЧ-печку, а когда нагреются, положить к новорожденным. Фирма гарантировала, что приятное тепло сохранится на несколько часов, малыши не замерзнут. Кроме того, мне посоветовали пасту «Антигрызин», которой придется обработать мебель и электрошнуры, когда собачьи дети начнут разгуливать по квартире. Не лишним показался мне спрей «Антигадин», мешающий мелким безобразникам оставлять лужи и кучки где попало.

    Прощаясь с милой девушкой, я попросил:

    – Уважаемая Мопса, дайте, пожалуйста, ваши контакты, свой и Павла Андреевича. На какую фамилию вас записать? И отчество подскажите.

    – Тимофеева, – улыбнулась собеседница. – А папу зовут как вас.

    – Мопса Ивановна Тимофеева, – пробормотал я, нажимая на экран.

    – Иван Павлович, я Оля, – сказала девушка, – Мопса – это прозвище. Получила его потому, что у меня дома живут четыре мопса и один полумопс Мафи.

    Я ощутил себя дураком.

    – Извините.

    – Ничего, мне нравится, зовите меня Мопсой и без отчества, – засмеялась медсестра.

    * * *

    В районе девяти вечера мне позвонил Савелий, заявив с места в карьер:

    – Есть информация по золотому крестику и медальону с ангелочками.

    – Отлично! – обрадовался я.

    – Я определил, откуда они, – начал докладывать человек, о котором Горностаев и Стеклов говорили: «Сава может найти любую инфу». – Украшения не так просты, как кажется на первый взгляд. Ангела сделал известный московский мастер Андриан Мостов, на медальоне на пятке фигурки стоит его фирменный знак. Андриан, несмотря на то что прошло много времени, сразу назвал заказчика. Это его приятель, он хотел сделать подарок…

    Я внимательно выслушал Савелия и рассыпался в благодарностях.

    – Величайшее спасибо! Вы даже не представляете, как нам помогли!

    – Погоди, не спеши, это еще не все, – недовольно сказал Савелий. – Я разузнал нужный тебе телефон, личный мобильный номер.

    – Вы гений! – выпалил я.

    – А ты сомневался? – удивился мой собеседник. И отсоединился, не прощаясь.

    На следующий день около часа дня я спросил у Бориса, державшего в руке трубку:

    – Все запомнили? Не перепутаете?

    – Выучил роль наизусть, – успокоил меня батлер, – готов к любым неожиданностям. Иван Павлович, не хочу показаться неучтивым, но…

    – Говорите без экивоков, – приказал я.

    – Вы написали, что надо сказать: «Нашел ангелочка под паркетом». Но ведь человек, с которым я поведу беседу, может знать, что в комнате Ирины побывала полиция, и подумать: «А не обманывают ли меня? Дознаватели должны были обыскать каморку. Почему они не обнаружили украшение? И вероятный убийца, отравив хозяйку, тоже мог тщательно обшарить помещение. Преступник пытался найти ангелочка, наверняка простучал пол…» Услышав про тайник под досками, негодяй сообразит, что я вру, и ничего у нас не получится.

    – Что вы предлагаете? – осведомился я. И выслушав ответ Бориса, согласился: – Вы правы.

    Потом посмотрел на серьезного парня, сидевшего за столом.

    – Ну что, приступаем?

    – Да, – разрешил тот. – Когда абонент ответит, мысленно сосчитайте до трех и начинайте говорить. Постарайтесь удержать собеседника на линии как можно дольше.

    – Усек, – коротко произнес Борис и поднес телефон к уху.

    Через пару секунд мой кабинет наполнили мерные длинные гудки, затем из ноутбука присланного Игорем специалиста раздался голос:

    – Алло…

    Компьютерщик поднял ладонь и по очереди загнул три пальца.

    – Здрассти, – прохрипел батлер, – ваще… того… медальон не забыли?

    – Вы кто? – удивился абонент.

    – Никитин Виктор, рабочий… типа… строитель, – представился Борис. – Мы тут… типа, дом ломаем… барак… ваще… с коммуналками…

    – А я тут при чем? – ожидаемо поинтересовались на том конце провода.

    – Ну… типа… в комнате… на последнем этаже… я косяк дверной оторвал… снаружи… – хрипел Борис, – короче… тайничок обнаружил… махонький… тама коробка… вроде спичечной, но пластиковая… в ней цепочка… медальон… ангелочек… завернут в бумагу… на ней ваша фамилия, имя, отчество… номер вот телефона записан… ну… типа… я решил… забыли хрень вы… Отдам ее… того… за деньги… хочу пять тысяч… Сойдет?

    – Ангелочек на цепочке? – переспросил голос.

    – Ага… грязный… крылья… ваще… типа с плесенью… цепка крученая… желтая… замочек у ней… ну… типа с камнем… Дорого вам пять тыщ?

    Трубка молчала.

    – Ладно, скину… пятьсот рубликов… – снова завел Борис. – Ну… так как ваще? Встретимся?

    – Вы ошиблись номером, – ответил человек.

    – Ну… ваще, – протянул Борис. – Эта дрянь никому не нужна… старая… грязная… как в земле лежала… хотел продать… думал, вам… типа память.

    – Вы ошиблись, – повторили в ответ.

    – Так ваще… типа… имя ваше, записка… фамилия и телефон… ладно, брошу тут, че нашел… оставлю, где лежала… Давай за три тыщи, а?

    – Нет.

    – Две пятьсот… – заныл Борис, – ваще… мне бабки… типа нужны… круто нужны…

    – Забудьте этот номер, – заявила трубка и разразилась короткими гудками.

    – Объект в зоне видимости, – сказал компьютерщик, – сейчас находится в доме двенадцать по улице Березкина, первый этаж, банк «Час пик».

    – Я нормально разговаривал? – забеспокоился Борис.

    – Прекрасно! – похвалил я его. – Замечательно вжились в роль строителя!

    – Но мне, похоже, не поверили, – приуныл батлер. – Встретиться-то убийца отказался.

    – Мы же предвидели такой поворот событий, – начал я успокаивать «актера», – предполагали, что фигурант не согласится на свидание с рабочим, поэтому вы и сказали, что оставите медальон где нашли. Есть надежда, что убийца поспешит за уликой.

    – Не думаю, – мрачно сказал Борис. – Не сдвинется преступник с места, не поверит, что рабочий кинул медальон. Я бы на месте строителя все же попытался его продать. Встал бы, например, у скупки. Уж за тысячу-то украшение возьмут.

    – Это если рассуждать здраво, – сказал я. – А у нашего убийцы сейчас в голове варево из разных мыслей, основная из них: «Вдруг глупый и, судя по разговору, малограмотный мужик правда оставит свою находку?» Вещица очень нужна преступнику, поскольку связывает его с трупом в комнате. Он должен клюнуть.

    – Объект вышел из здания, движется по улице, – сообщил компьютерщик, – похоже, садится в машину. Так, едет по Новорогожской.

    Я схватил телефон.

    – Глеб, вы на месте?

    – Давно тут, – ответил Филов.

    – Вроде лед тронулся, – возвестил я, – катит по Новорогожской. Живо переместите коробочку из-под паркета за косяк с внешней стороны двери – мы слегка подправили сценарий.

    – Может, убийца не к нам спешит, не стоит ликовать? – притушил мою радость Глеб. – Пока рыбу в садок не уложил, она сорваться может. А зачем тайник менять?

    – Делайте что говорю, потом объясню, – пообещал я.

    Глава 37

    В девять вечера Борис, стуча железкой по полу, заглянул ко мне в кабинет с отчетом.

    – Собака спит, щенки тоже.

    Я отложил книгу.

    – Рад слышать. Филов пока не звонил, сообщил лишь, что взял преступника, когда тот, оторвав еле-еле державшийся косяк, взял коробочку с медальоном и повесил украшение себе на шею.

    Меня прервал звонок в дверь. Батлер, хромая, поковылял в прихожую, откуда полетел бас Филова:

    – Ваня где?

    Я поспешил в холл.

    – Здесь я. Рассказывай скорее! Как прошел допрос?

    – И что, мне даже чаю не дадут? – прищурился полицейский. – Весь день не жрал, не пил, разрешите хоть сырой водички у вас из-под крана похлебать.

    – У нас сегодня на ужин запеканка с мясом под йоркширским соусом, салат из свежей зелени и лимонный кекс, – торжественно объявил батлер.

    Я уставился на Бориса. Когда он успел столько всего наготовить? Вроде весь день ухаживал за Демьяном и крошечными щенками. Кстати, никогда не думал, что с ними столько хлопот. Псинка-мать может одновременно кормить пять детей, а у нас их одиннадцать, батлер постоянно отнимал от сосков одних, подпихивал к ним других, менял в логове Демьяна пеленки, одеяльца…

    – Шикарно живете, парни, – завистливо вздохнул Глеб, скидывая ботинки, – никогда не едал соус из Йорка. Небось он псиной воняет?

    – Йоркширский соус готовится на основе красного вина, – пояснил Борис.

    Филов рассмеялся.

    – Да ну? А я‑то, тупой полицейский, решил, что из собачатины. Да ладно, пошутил я. Но правда такой соус никогда не пробовал.

    Спустя полчаса я откинулся на спинку стула, попытался глубоко вздохнуть и незаметно расстегнул крючок на поясе брюк. Запеканка оказалась божественной, салат был заправлен смесью оливкового масла с лимонным соком именно так, как я люблю. О кексе лучше промолчу. Ваш покорный слуга не большой охотник до сладкой выпечки, но этот маффин – шедевр. Надо попросить Бориса не готовить столько еды, иначе через месяц я превращусь в колобка.

    – Супер… – выдохнул Глеб. – Можно я к вам каждый день поесть прибегать стану? Нереально вкусно! Лучше, чем в Турции в отеле, где я летом отдыхал.

    – Польщен вашим комплиментом, – расцвел батлер.

    – Можно еще чашечку кофейку? – осведомился Филов. – И не маленькую, как в первый раз, а побольше. Что в напитке такое особенное? Оторваться невозможно.

    Борис не стал делать из рецепта секрет:

    – Немного тонко помолотого кардамона и корица на кончике ножа улучшают вкус эспрессо, но, конечно, основное зависит от качества зерен.

    – Хватит уже разговоров о кулинарии. Глеб, расскажите лучше о своей встрече с убийцей Вилкиной, – потребовал я.

    – Эх-ма, так хотел с актриской познакомиться… по телику она мне нравилась, – признался Филов. – Вот уж не думал, что как убийцу ее брать придется. Майя Нечаева сразу заплакала, а я предупредил: звоните адвокату. Она еще сильнее зарыдала: «Они стали моими мучителями с того момента, как узнали секрет. Светлова и Вилкина впились в меня клещами, я их боялась, выполняла все, что они требовали…»

    – Что за тайна была у подростка? – удивился я. – Украденное в чулане печенье? Какое отношение к этой истории имеет ангелочек на цепочке?

    Глеб потер лоб ладонью.

    – Попробую передать вам рассказ актрисы детально.

    …Когда Майе исполнилось тринадцать лет, один из приятелей родителей, Антон Греков, преподнес ей цепочку с ангелочком, заказанную у известного московского ювелира Андриана Мостова.

    Мастер родился в Игнатьеве, уехал покорять столицу и преуспел, но друзей детства не забыл. С Антоном Грековым Мостов некогда сидел за одной партой, дружба сохранилась, когда юноши повзрослели, расстояние им не мешало. А Греков был в одной компании с родителями Майи, служил в том же театре, что и Нечаевы, правда, был моложе их.

    Медальон привел в восторг всех присутствовавших на праздновании дня рождения девочки. Но никто и понятия не имел, что у Антона и Майи горит роман, самый настоящий, с сексом. Именинница надела на шею подарок, поблагодарила тайного возлюбленного и весь вечер старательно не обращала на него внимания. Майя была умна и прекрасно понимала, что произойдет, если взрослые узнают, как она проводит время вечерами. Три раза в неделю Майя занималась в школьном театральном кружке, который вел Греков. После репетиций Антон приглашал детей к себе в гости, ребята пили чай с конфетами, беседовали об искусстве, литературе, потом расходились, Майя же оставалась помочь Грекову по хозяйству: помыть посуду, подмести пол. Никому в голову не приходило, что отношения Антона и девочки из положения «наставник – ученица» переросли в любовные. Родители поощряли дружбу Грекова с дочерью, и если Майечка звонила в районе десяти домой и говорила: «Мамуля, я у Антона Михайловича, сейчас наведу порядок и прибегу», – та реагировала спокойно:

    – Конечно, солнышко, надо убрать безобразие, которое вы учинили своим нашествием в дом учителя.

    Собственно, идти дочке было недалеко, всего-то спуститься вниз по лестнице – Греков жил в одном подъезде с Нечаевыми.

    Когда отец и мать Майи погибли, она поняла, что ее судьба – очутиться в приюте. И стала умолять Антона:

    – Удочери меня, не хочу жить в детдоме.

    Греков со слезами на глазах объяснил:

    – Я ходил в органы опеки, но получил отказ. Там сказали, что неженатому мужчине, не родственнику сироты, никто девочку-подростка не доверит. Любимая, потерпи пару лет. Буду навещать тебя, мне разрешат, я же твой крестный отец. На субботу-воскресенье стану брать к себе, договорюсь об этом с директором. Все будет не так плохо, как кажется. Не снимай крестик, который я тебе в церкви подарил.

    Да-да, никакой ошибки – именно Грекова родители Майи попросили стать крестным отцом девочки. Ее не окунали в купель в младенчестве, в момент крещения девочке исполнилось двенадцать лет. Почему родители так поздно решили крестить ребенка? Этого Майя не знала.

    Нечаеву отправили в интернат. Антон часто приезжал к малолетней любовнице, забирал ее к себе на выходные. И опять ничего дурного никому в голову не приходило, наоборот, все вокруг, и друзья покойных, и воспитательница Мария Алексеевна, считали Грекова замечательным человеком, который не бросил дочь погибших друзей. И вообще он же крестный отец сиротки.

    Спустя несколько месяцев Антон отправился в Питер на съемки телесериала и – как в воду канул. Майя плакала по ночам, но любимый на связь с ней не выходил, на звонки не откликался. А потом вдруг ответил женский голос:

    – Греков? Это теперь мой номер, не звоните больше.

    Затем настал день, когда Майя сообразила: она беременна. И что было делать?

    Рассказать Марии Алексеевне о своей близости с Грековым девочка не могла, Антон постоянно напоминал юной любовнице:

    – Если кто-то узнает о наших отношениях, меня надолго упекут в тюрьму, а я там и недели не проживу, с теми, кто осужден по статье за связь с несовершеннолетней, зэки поступают сурово.

    Вообще-то он мог этого и не говорить – Майечка скорее бы дала отрубить себе голову, чем призналась, кем на самом деле был для нее актер.

    Перед переселением в детдом осиротевшую девочку отправили в поликлинику для осмотра. Школьница умело изобразила истерический припадок, кричала, что боится доктора, рыдала. И тогда педиатр сказала:

    – Прекрасно знаю Нечаеву, она у меня на учете с рождения. Не стоит мучить ребенка, внезапно оставшегося без родителей. Майя регулярно проходила диспансеризацию, ни вшей, ни блох у нее нет. Она ведь не с улицы взята, не у алкоголиков отнята, а из приличной, обеспеченной семьи. О венерических заболеваниях в данном случае тоже думать не приходится. Забирайте ее в интернат спокойно.

    Тогда Майя просто испугалась, что доктор поймет – у нее были сексуальные отношения, вот и устроила спектакль. А потом, обнаружив, что беременна, чтобы скрыть изменения в фигуре, решила облачиться в просторную одежду…

    – Да-да, – пробормотал я, – Мария Алексеевна в нашем разговоре обронила фразу, что Нечаева носила балахоны. Воспитательница подумала, что она стесняется своих расцветающих девичьих прелестей. Белкина не давила на Майю, только ненавязчиво советовала сменить стиль. Через какое-то время Нечаева стала носить приталенные вещи, и проблема отпала сама собой.

    – Ага, – кивнул Филов, – Нечаева скрывала беременность. Ей повезло, она не слишком растолстела, живот не вылез вперед, девочка раздалась в боках. Родила она ночью в подвале интерната.

    – Господи! – перекрестился Борис. – Одна, без врача… Девочка ведь могла умереть!

    – Как видите, жива осталась, – хмыкнул Глеб. – Никто в детдоме не догадался о тайне новенькой. Никто, кроме Светловой. Как Ольга выяснила правду, Майя не знает. А дальше было так…

    Однокашница прикинулась добренькой, сказала:

    – Переезжай к нам с Вилкиной, мы тебя никогда не выдадим. Те, с кем ты сейчас в комнате живешь, обязательно поймут, что с тобой, и мигом Марии Алексеевне доложат.

    Майя переехала к лихим подружкам. Ирина ее успокоила:

    – Все будет хорошо, мы тебе поможем. Когда младенец родится, положим его перед входной дверью, а Ольга не своим почерком записку напишет: «Отдаю государству». Вот люди и подумают, что ребенка подкинули. О тебе никто и не вспомнит.

    Вилкина со Светловой помогли Майе во время родов. На свет появился крохотный мальчик, и Майя захотела подержать его на руках. Ребенок был слабеньким, тихо пищал. Нечаева лежала в подвале на каких-то тряпках, Ира положила младенца рядом с юной матерью. Та поцеловала крошку, потом сняла цепочку с ангелом, надела на шейку сына и прошептала:

    – Пусть медальон его оберегает.

    Дальнейшее Майя помнит смутно. Вроде она плакала, Светлова напоила ее какой-то микстурой, потом каким-то образом она очутилась у себя в спальне…

    Я удивился и прервал рассказ Филова:

    – Невероятная история! То, что воспитанница скрыла интересное положение, еще понять можно: широкая одежда, удачное течение беременности, когда живот ушел в бока. К тому же взрослым даже не пришла в голову мысль, что воспитанница может вот-вот стать матерью.

    – Да-да, – кивнул Глеб. – И прибавка в весе имела объяснение – педиатр выписала Нечаевой успокаивающие таблетки, велела их пить полгода, опасалась, что у девочки, внезапно лишившейся родителей, случится нервный срыв. Те, кто сидит на таких препаратах, хорошо знают, что их прием способствует увеличению веса. Округлившиеся щеки Нечаевой не удивили Марию Алексеевну.

    – С беременностью понятно. Но как можно незаметно родить? – недоумевал я.

    – Так ведь Вилкина и Светлова увели Нечаеву в цокольный этаж, – напомнил Глеб, – а там хоть оборись, никто не услышит. И в коридорах детдома видеонаблюдение не велось.

    – Да как же дети справились с родами, не испугались? – тоже стал удивляться Борис. – В этом случае и взрослые паникуют, а тут подростки.

    Филов поднял пустую чашку.

    – Свари еще кофейку, а? Майя рассказала, что они готовились. Ирина, мастер художественного воровства, сперла в книжном магазине учебник по акушерству и гинекологии, девочки его проштудировали. А то, что они подростки, в каком-то смысле даже помогло – им в голову не пришло, что Майя может умереть. А вот с ребенком получилось плохо. Проснувшись утром, Нечаева услышала от Иры: «Ты вчера опсихела. Когда стали забирать младенца, начала кричать, не хотела его отдавать, потом швырнула новорожденного на пол, тот умер, а ты сразу заснула. В учебнике о таком написано, твое поведение называется «агрессивно-депрессивное состояние роженицы». Майя зарыдала, но Вилкина приказала ей: «Молчи! Или хочешь на зоне очутиться за убийство? Я все улажу».

    Филов взял у Бориса новую порцию капучино.

    – Что сделала Ирина, Нечаева не знает. Тогда она считала соседок по комнате лучшими подругами, полагала, что они помогли ей выжить при родах и скрыли от всех совершенное ею убийство. Поэтому Майя стала изо всех сил помогать Светловой и Вилкиной. Например, когда ее на выходные забирали друзья родителей, просила: «Возьмите Иру с Олей тоже, мы в одной комнате живем, у них никого нет». Если дарили подарки, Нечаева отдавала их девочкам, а еще занималась с Вилкиной, готовила ее к поступлению в театральный вуз. Позже даже прикинулась больной, чтобы та сумела побороть страх перед сценой. Майя чувствовала себя в неоплатном долгу перед подругами. А Ольга с Ириной спокойно пользовались ее услугами.

    – Что за порядки были в детдоме? – вскипел я. – Девочка рожает, воспитатели ничего не знают… Наутро Нечаева небось не встала с постели.

    – Заговорщицам просто повезло, – пожал плечами Глеб. – Первые редкие схватки у Майи начались в субботу рано утром, в этот день детдомовцы должны были отправиться на двухдневную экскурсию. Вилкина побежала к Марии Алексеевне и сообщила: «Нечаева чем-то отравилась». Воспитательница поспешила к девочке и услышала от нее: «Утром я доела пирожное, которое мне вчера на прогулке мамина подруга купила, а оно было с кремом. Да вы не волнуйтесь, мне уже лучше. Ночью поносило и тошнило, а сейчас нормально. Жаль, не попаду на экскурсию». «Да уж, – вздохнула Белкина. – Мы уедем на два дня, а тебе придется лежать. Велю поварихе готовить для тебя диетическую еду». «Мы с Майей побудем, – заявила Светлова, – не бросим ее». Воспитанники вместе со взрослыми отбыли на двое суток на автобусную экскурсию, а троица осталась с поварихой. В воскресенье вечером, когда все вернулись, Майя уже хорошо себя чувствовала, в понедельник даже пошла в школу.

    – Невероятно! – всплеснул руками Борис.

    – Ты просто не знаешь, на что способны подростки, – хмыкнул Филов. – Было у меня как-то дело о задушенном младенце, которого пятнадцатилетка родила в общежитии в туалете, и никто ничего не заподозрил.

    – Оставить заболевшую девочку с бабой, которая варит борщ? – не мог успокоиться я.

    Полицейский потянулся к кексу.

    – Майе же не пять дней от роду было, и она не выглядела умирающей. Ну случился у нее понос, эка невидаль. Однако слушайте дальше. Пока я говорил с Нечаевой, в отделение привезли Светлову. Отвлекусь сейчас ненадолго от Майи и объясню, что случилось с несчастным младенцем…

    Глава 38

    – Оказавшись в моем кабинете, – продолжал Филов, – Ольга сначала принялась рыдать. А когда поняла, что мне известно про роды, стала каяться: «После того как все закончилось, мы с Иркой оттащили Майку в спальню. Вилкина завернула трупик в тряпку, сунула в спортивную сумку, села на велосипед Марии Алексеевны и рано утром в воскресенье укатила на кладбище, где родители Нечаевой похоронены. Новорожденного она в их могилу закопала».

    – Умело, – процедил батлер, – покойника лучше всего прятать на погосте.

    Глеб запихнул в рот остаток кекса.

    – Угу.

    Проглотив, он выпил кофе и заговорил снова:

    – Повариха за детьми не смотрела. Сварила утром кашу и крикнула: «Эй, кто-нибудь! Заберите завтрак!» Оля прибежала на кухню и взяла три порции, якобы на всех. А Ира-то в эту минуту катила назад в интернат. Она поставила велик в сарайчик, и… все было шито-крыто. Жизнь девочек шла по-прежнему. Майя первое время тихо плакала по ночам, потом перестала, повеселела. Соседки по комнате не напоминали ей о смерти крохотного мальчика. Нечаева была безмерно благодарна подругам и ради них готова на все. После спектакля в школе Ольга с Ириной пришли к Майе в лазарет и потребовали устроить их в московские вузы. Наивная Нечаева объяснила подругам, что у нее нет таких возможностей, и тогда…

    – Они начали ее шантажировать убитым младенцем, – перебил я. – Выходит, Рая Форткина все верно поняла, Ольга мне врала, глядя в глаза.

    – Дамочка с фантазией, – пробурчал Глеб. – В момент беседы с Майей вымогательницы ей напомнили: «У нас есть доказательство твоего преступления. Оно закопано, но можно и откопать».

    – Медальон с ангелочком! – выдохнул Борис.

    – Догадливый, однако, – похвалил батлера Филов. – Кстати, я сейчас тоже шантажистом выступлю: или ты варишь еще кофе, или я замолкаю.

    – Из-за такой мелочи не стоит портить карму, – улыбнулся мой временный жилец, – готов поить вас постоянно.

    – Кроссовки в красной глине! – осенило меня. – Мария Алексеевна, вскоре после того как троица покинула детдом, случайно встретилась с Ирой в автобусе, увидела ее испачканную обувь и, хорошо зная, что такой грунт есть только на погосте, похвалила бывшую воспитанницу: «Молодец, навещаешь родителей». А та отреагировала странно: «Нет, я за грибами ходила». Белкина подумала: глупее лжи и не придумать, у девицы не было при себе корзинки. Не в дамскую же сумочку она собиралась боровики складывать? Педагог не поняла, почему Ира решила отрицать посещение погоста, но теперь все ясно. Вилкина покопалась в могиле несчастного ребенка и извлекла медальон с ангелочком. В день родов взять его она не догадалась, из-за стресса не сообразила, что украшение можно использовать как рычаг давления на Нечаеву.

    – Мало того что она вытащила кулон, так еще наврала Майе, что на нем сохранилась кровь роженицы и ее сына, поэтому легко доказать, кто убийца малыша, – добавил Филов.

    – Стойте! – закричал батлер. – Но биологический материал ничего не доказывает, любой адвокат разбил бы…

    – Борис, очнитесь, речь идет о девочке, которая только что окончила школу, – напомнил Филов. – Майя была напугана, считала себя убийцей.

    – И делала все, что требовали вымогательницы, – мрачно добавил я. – Вот только в институт мерзавок пристроить не смогла.

    – Пиявки присосались крепко, постоянно требовали денег. Нечаева часто снималась, но значительную часть заработанного была вынуждена отдавать им. И чем больший интерес актриса вызывала у публики и прессы, тем сильнее она опасалась подруг. Понятно почему. Ладно, едем далее. Постарайтесь меня не перебивать, – попросил Глеб.

    …Тем временем у Светловой и Вилкиной стали портиться отношения.

    Ольга пристроилась на работу в журнал. Она понимала: особо зарываться не стоит, нельзя выжимать из своей жертвы все соки, Майя может распсиховаться, заболеть, тогда они лишатся доходов. А Вилкина, которой было наплевать на состояние здоровья Нечаевой, постоянно увеличивала размер дани. И еще. Ольга не знала, где Ира хранит медальон, – та это утаивала. К тому же она делила получаемые от актрисы деньги не поровну, себе забирала семьдесят процентов, Светловой отдавала тридцать. А когда Оля протестовала, кричала:

    – Ангелочек у меня! Будешь выдрючиваться, вообще ничего не получишь!

    Ира постоянно требовала денег, денег, денег. Это она придумала аферу с таймшер-отелем и велела Майе пустить ее в свою новую квартиру. Оля была против, боялась, что их поймает полиция. И в конце концов парочка осталась без денег, Вилкина лишилась всех наворованных вещей и долларов.

    Урок не пошел ей впрок, в буйной голове Ирины стали возникать новые идеи. Она задумала испугать Константина. Однако брат оказался крепким орешком, не затрясся, как Майя, не расстегнул кошелек, а сам пригрозил сестре.

    – Так просто я не сдамся, – разозлилась Ирина, – урод еще пожалеет, что послал меня. Ничего, мы с тобой заставим его раскошелиться.

    Светлова перепугалась. Она уже окончательно поняла: бесшабашность подруги вкупе с ее неуправляемой вороватостью может завести далеко. Поэтому Ольга тайком вызвала Майю на встречу и предложила:

    – Давай избавимся от Вилкиной. Я найду медальон, она его точно где-то в своей комнате прячет, отдам тебе ангелочка, заплатишь мне сто тысяч долларов, и мы разбежимся навсегда. Деньги тебе как популярной актрисе любой банк в кредит даст.

    И Нечаева согласилась…

    – Ну просто уникальная глупышка! – опять не выдержал Борис.

    – Один великий режиссер частенько любил повторять: «Актер должен быть дураком, тогда он точно согласится выполнить мои указания. Не будет думать: а вдруг ничего не получится? Постановщик умен – исполнитель идиот, только такая пара добивается успеха». Похоже, Нечаева могла стать звездой в театре того режиссера, – вздохнул я.

    Не обращая внимания на мои слова, Филов продолжил рассказ:

    – Заговорщицы, разработав план, приступили к его исполнению. Майя заявила Ольге и Ирине, что более не желает иметь с ними дела, поменяла замки в квартире и выставила ее на продажу. Вилкина впала в нищету и усиленно обдумывала, как все-таки вынудить Константина платить ей дань. Потом Ире повезло украсть пакет в метро, она приоделась и собралась вновь промышлять воровством в дорогих бутиках. Светлова поняла: час настал. И, изображая радость, сказала:

    – Знаешь, а Нечаева одумалась. Я с ней побалакала по душам, она готова снова давать деньги. Завтра приедет к тебе в барак, привезет баксы.

    – Суперновость! – обрадовалась Ирина. – Олька, ты молодец! За то, что смогла сломать Майку, тебе респект.

    – Может, теперь будем делить деньги поровну? – провокационно поинтересовалась Светлова.

    – Еще чего! – окрысилась подруга. – Ангелочек у меня, я главная, скажи спасибо, что столько получаешь, вообще-то мне три четверти от всего положено.

    Если у Ольги и были сомнения относительно убийства напарницы, то после этого разговора они испарились.

    Майя и Оля встретились неподалеку от барака. У Нечаевой в сумке лежали бутылка минералки, в которой актриса заранее растворила таблетки от гипертонии, и емкость с лимонадом, а также продукты – нарезка соленой рыбы, сырокопченая колбаса, острый сыр с плесенью, хлеб.

    Вилкина терпеть не могла сладкую газировку, поэтому, когда Майя накрыла поляну, схватилась за столовую воду – копченая и соленая еда, принесенная восходящей звездой сериалов, спровоцировала жажду. Оголодавшая хозяйка комнаты наконец-то наелась, выпила пол-литра минералки и быстро захотела спать. Светлова и пришедшая Нечаева тщательно обыскали комнату, но ничего не обнаружили…

    – Не догадались, что Ирка запрятала ангелочка в косяк двери, – рыдала на допросе у Филова актриса, – осматривали только комнату, даже простукали паркет. И облом!

    Я с уважением посмотрел на Бориса. А ведь это он предположил, что убийца мог искать медальон в помещении, и сказал, будто кулон был спрятан под наружной коробкой двери. Следует признать, что у моего временного гостя талант детектива.

    …Когда стало понятно, что украшения в комнате нет, разочарованные девушки ушли. Майя убежала первой, а Ольга сделала вид, что замешкалась, – задержалась, намереваясь подложить поддельное завещание. Предсмертная записка, о которой знала Майя, пустые блистеры, принесенные Нечаевой, уже находились на тумбочке. О последней воле «самоубийцы» Светлова своей новой подельнице не сообщила. Рассказ ее Ивану Павловичу о том, как Оля, озабоченная отсутствием Иры, помчалась к ней домой, как потом возвращалась, чтобы принести завещание, – наглая ложь. Зачем она врала? Ну не могла же аферистка выложить частному детективу правду об убийстве.

    Выйдя из спальни в коридор, Ольга услышала шаги на лестнице, перепугалась, юркнула в соседнюю пустую комнату, стала смотреть в щелку и увидела… Майю, которая вошла к Вилкиной. Светлова на цыпочках подкралась к двери и заглянула внутрь.

    Нечаева, стоя спиной к входу, плакала и тихо говорила:

    – Ира, прости, я сделала ужасную вещь… Ира, я не хотела… я боюсь… Ира, очнись… Ира, оживи…

    Минут через пять актриса зарыдала еще горше, сняла с шеи золотой крестик и надела его на покойную со словами:

    – Прости, прости, прости меня…

    Ольга поняла, что Нечаева сейчас выйдет, и убежала. Уже дома Светлова несказанно ругала себя за глупость. Ангелочек не найден, крестик может стать новым поводом для шантажа. Следовало подождать, пока Майя покинет барак, снять крестик с трупа, а потом позвонить Нечаевой и сказать:

    – Или ты делаешь то, что я тебе велю, или цепочка окажется в полиции. Это доказательство того, что ты отравила Вилкину, на ней найдут отпечатки твоих пальцев. А вот следов моего присутствия в комнате нет…

    Когда Глеб добрался до этой части рассказа, меня охватила злость, совершенно мне несвойственная.

    – Ольга на редкость мерзкая особа! Выдумала, что золотой крестик Вилкина надела на шею по требованию сектантов. Врала, глядя мне в глаза, что ничего не знает о Константине, пела песню про тяжелую болезнь Иры, путалась в своих рассказах, нагромождала горы лжи!

    Филов похлопал меня по плечу.

    – Ваня, Светлова попала в непростое положение. С одной стороны, ей надо было убедить сыщика, что подруга покончила с собой, вот она и нашла причину суицида: неизлечимое заболевание. С другой стороны, Ольга поверила словам нотариуса о возможности отзыва акта дарения и решила отослать тебя на некоторое время подальше. Поэтому девица вертелась, как червяк на крючке, говорила одновременно и о самоубийстве, и о том, что Ира хотела перед смертью посетить Балуево. И мы ей поверили. Я тоже свалял дурака.

    – Отвратительная баба! – выдохнул я. – Лгала она убедительно, но все же посеяла в моей душе сомнение. Я не мог понять: Вилкина покончила с собой или уехала? Пропавшая летняя одежда, церковные книги, золотой крест на шее трупа вроде свидетельствовали в пользу версии отъезда, а завещание и предсмертная записка, талантливо подделанные мошенницей, – в пользу суицида. И как развивались события дальше? Судя по тому, что крест остался на трупе, Ольга не рискнула вернуться за ним.

    – Пару дней она собиралась с духом, чтобы пойти в барак, но так и не решилась осуществить задуманное, ей было очень страшно, – подтвердил Глеб. – Она боялась увидеть труп. Потом вдруг сообразила: кто мешает сказать Майе, что крест у нее? Та ведь не знает, что украшения у нее нет. Не побежит же актриса осматривать труп.

    Оля набрала номер Майи и потребовала денег.

    Нечаева зашептала:

    – Ты же обещала оставить меня в покое, говорила, что Ира втянет нас в неприятности, от нее надо избавиться, и тогда все закончится.

    – Верно, – засмеялась Светлова. – Но я ни при чем, это ты отравила Вилкину, ты принесла воду со смертельной дозой лекарства и вручила бутылку бедной Ире. Меня в тот момент в комнате не было. Можешь доказать обратное? Есть свидетельство, что я рядом сидела или знала о твоих планах? А я могу предъявить улику: твой золотой крестик. Да, Ирина нарывалась на беду и могла потянуть нас на дно. Теперь для меня все закончилось, тебе же придется платить. Предупреждаю сразу: если захочешь избавиться от меня, то лучше не надо, я в деталях описала на бумаге, как ты убивала Вилкину. В случае моей внезапной кончины адвокат передаст документ в «Желтуху». И тогда тебе конец.

    Слова про письмо являлись, конечно, ложью. И никакого адвоката у Светловой отродясь не было. Но Майя ей поверила, зарыдала и пообещала:

    – Хорошо. Правда, сейчас у меня денег нет. Завтра я уезжаю на съемки, вернусь и заплачу…

    Тут я, вскипев, снова вклинился в повествование:

    – Вот почему Ольга упорно твердила, что Майя ни при чем, и внушала мне, будто убийца Константин! Она старательно выводила из-под удара свою дойную корову. Маленькая дрянь!

    – Скорее уж большая мерзавка, – поморщился Филов.

    – И что теперь будет с ними со всеми? – спросил Борис.

    Глеб покосился на остатки кекса.

    – С бутылки минералки, которую убийцы забыли в комнате Вилкиной, сняли отпечатки, но их не с чем было сравнить. После задержания Нечаевой стало понятно – там ее «пальчики». У Майи есть адвокат, он пытается облегчить участь актрисы. Работы предстоит еще много. На кладбище неподалеку от Игнатьева сейчас работает эксперт, труп младенца эксгумировали. Слушайте, что за странные звуки? Вроде писк…

    – Это щенки, – смутился Борис. – Хотите посмотреть? У Людвига Ван… то есть у Демьяна, родилось много здоровых детей.

    Эпилог

    То, что Константин убил Вениамина Михайловича и Резеду Ивановну, закрыв вьюшку в печке, доказать невозможно. Ирина Вилкина мертва, а то, что она рассказывала когда-то Ольге Светловой, ни малейшего значения ни для следствия, ни для суда не имеет. Филов, конечно, спросил у Кости:

    – Как вы оказались в Москве? Где познакомились с женой?

    Тот, не моргнув глазом, ответил:

    – Дед отпустил меня на учебу. С Фаиной мы встретились в общей компании.

    Глеб попытался нажать на Ухова-Вилкина, завел речь об алмазах из праха, но бизнесмен не запаниковал.

    – Да, существуют фирмы, которые оказывают такие услуги, если я ничего не путаю, одна из них расположена в Швейцарии. Но мы с женой занимаемся исключительно традиционными погребениями.

    Понимая, что Константина практически невозможно выбить из равновесия, Филов все же попытался его напугать.

    – Есть свидетель, который видел, как вы убегали из дома. В одной руке у вас была спортивная сумка, в другой – авоська, в которой лежал чем-то туго набитый темно-коричневый мешок. Ведь так?

    – Много лет прошло, подробностей не помню, – пожал плечами Костя, – наверное, когда дед меня отпустил, я сложил вещи в сумку, не в зубах же их нести!

    – Еще у вас имелась при себе авоська, – повторил Глеб.

    – Пусть так, – не стал спорить собеседник.

    – Наш свидетель увидел, что в темно-коричневом пакете была дырочка, из нее выпал алмаз, – соврал от отчаяния Глеб, – вы убили Вениамина Михайловича и Резеду Ивановну, украли сделанные из праха камни и…

    Константин расхохотался.

    – Никакого свидетеля у вас нет. Но даже если теоретически представить, что я унес камни, то неужели бы положил их в авоську? Я похож на идиота? Авоська с Алмазным фондом! Вам самому-то не смешно? Обхохочешься. Давайте завершим беседу, она начинает смахивать на фарс.

    На следующий день после этого разговора Филова вызвало высокое начальство и заявило:

    – Ты хотел уйти из органов? Планируешь опекать сына олигарха? Семь футов тебе под килем. Вот прекрасная рекомендация: живи на своем острове и радуйся.

    Глеб приехал ко мне в гости и, уничтожая вкусный ужин, приготовленный Борисом, пояснил:

    – Складывается ощущение, будто кто-то наверху очень не хочет ворошить старую историю с Вилковскими. Собственно, мне это тоже не нужно.

    – А что будет с Нечаевой и Светловой? – полюбопытствовал Борис.

    – Их судьбу решит суд, – пожал плечами Филов. – Полагаю, обе окажутся за свои подвиги на зоне, но впереди еще следственные мероприятия, которые уже не я буду проводить.

    – Нечаева – жертва шантажа, – попытался оправдать актрису батлер.

    – Лишая жизни вымогателя, жертва из разряда пострадавших переходит в категорию убийц, – жестко отреагировал полицейский. – И нормальному человеку не придет в голову решать проблемы так, как это сделала Майя.

    – Антон Греков, растлитель малолетних, останется на свободе?! – возмутился Борис.

    – Актер давно не живет в России, – объяснил Глеб. – Кстати, о несчастном младенце. Рассказывая Майе о том, что она в момент постродового умопомрачения швырнула ребенка на пол и убила его, Ирина и Ольга бессовестно врали. Эксперт определил, что недоношенного мальчика задушили.

    – Кто? – ужаснулся Борис.

    Филов развел руками.

    – Светлова утверждает, что это сделала Вилкина. Когда ребенок начал пищать, она испугалась, что его услышит повариха.

    – Единожды солгавший, кто тебе поверит, – сказал я.

    – Спасибо, Ваня, за помощь, я скоро улечу из Москвы, – вдруг стал расшаркиваться следователь. – Кабы не ты, я мог остаться с носом.

    – Благодари Макса, – остановил я Глеба, – это Воронов попросил меня помочь тебе. Очень рад, что ты получил прекрасную работу.

    – Жду вас обоих в гости, – оживился Филов. – Вот обустроюсь и – милости прошу.

    Когда он ушел, Борис кашлянул.

    – У вас вопрос? – осведомился я.

    Батлер взял на руки сидящего у его ног Демьяна.

    – Иван Павлович, извините, если мои слова покажутся вам неделикатными. Я каждый день слышу, как вы названиваете в больницу и спрашиваете о состоянии здоровья господина Воронова. А вам стандартно отвечают: «Больной в коме».

    – Да, – кивнул я и тяжело вздохнул. – К сожалению, неизвестно, выживет ли мой лучший друг.

    Борис сгорбился.

    – Иван Павлович, Макс просил вас помочь Филову, так? Глеб его закадычный друг?

    – Не совсем так, просто у них давние близкие отношения, – уточнил я. – Мне пару раз доводилось видеть Глеба на днях рождения Воронова. Но Максим крайне общителен, поздравить его приходит очень много народа, большинство является без приглашения, в небольшой квартире царит столпотворение, дверь не закрывается с утра. Понимаете? Это не чинные посиделки, на которые зовут узкий круг ближайших друзей. Отношения Макса и Глеба не дружественные, а скорее приятельские. Я с удивлением узнал от Воронова, что Филов когда-то спас ему жизнь.

    Батлер выпрямился.

    – Иван Павлович, это неправда.

    – Что? – не понял я.

    – Все, – смущенно ответил мой временный жилец. – Ну… э… э…

    – Говорите откровенно! – велел я. – Давайте, выкладывайте.

    Борис с шумом выдохнул.

    – Я видел, как вы переживаете, услышав очередной раз про кому, поэтому решил по своим каналам выяснить, что у господина Воронова со здоровьем. В процессе работы батлером я обзавелся огромным кругом знакомств в разных сферах. Без обширных связей в моей профессии никак не обойтись. Если хозяин говорит: «Купи немедленно билет в Париж, хочу вылететь через пару часов, уже рулю в аэропорт», – бесполезно рыться в Интернете, надо иметь своего человека в авиакомпании. Понимаете?

    Я кивнул. Борис продолжал:

    – Не стану утомлять вас долгим рассказом о том, как я выяснил истину, но… в госпитале имени Боренко пациента Воронова нет. Вернее, он есть в компьютере. То есть на его имя заведена история болезни, куда занесены необходимые назначения, а реальный человек отсутствует.

    – Вы что-то напутали, – пробормотал я.

    – Нет, Иван Павлович, – уперся Борис. – Вспомните, как развивались события. Максим неожиданно приехал к вам с просьбой помочь Филову, весьма логично объяснил, почему это надо сделать, пожаловался на головную боль, проглотил таблетку и вскоре лишился сознания. Вы, естественно, вызвали неотложку. И начались чудеса. «Скорая», набитая всей возможной и невозможной аппаратурой, примчалась через минуту.

    – Машина находилась в соседнем дворе, – напомнил я.

    – Что ж, – кивнул Борис, – это возможно, хотя случается крайне редко. Но вспомните, диспетчер, принявший ваш звонок, был мужчиной. Так? А в тот день на пульте сидели исключительно женщины, я проверил. И к вам приехали четверо парней. Такого просто не бывает, максимум приезжает двое специалистов. И вы мне рассказывали, что врач, садясь в мини-вэн, сказал: «Бананы Воронову не везите». У муниципальной службы масса вызовов за день, медики не могут запомнить фамилии тех, кому оказывали помощь, заполнят документы и тут же забывают информацию, иначе с ума сойти можно. Да, иногда данные больного зацепляются в голове доктора, ну, например, у человека какое-нибудь уж совсем диковинное имя, или его на улице в Москве укусил тигр, такое оседает в мозгу. Но больной Воронов, с инсультом… Ничего необычного, это рутина. Однако врач четко назвал фамилию, и это был его прокол.

    Я ощутил беспокойство, а Борис все говорил, говорил.

    – Филов всю жизнь работает на одном месте, и в его послужном списке нет записи о ранении, как и о том, что Глеб спас Максима. Ни словечка! Бывший начальник этого отделения, ныне пенсионер, я к нему обратился под видом журналиста и попросил рассказать о геройском поведении Филова, он начал хохотать: «Главным подвигом этого дурака всегда было умение рассмешить коллег тупыми версиями». А мой источник в больнице сказал, что сегодня несуществующего Воронова собираются перевезти в центр, где лечат больных в коме, там люди лежат годами. Позвоните снова в клинику Боренко, спросите, как самочувствие Максима, я уверен, вам расскажут о каком-нибудь ужасном происшествии. Например, что случился пожар, взорвался баллон с кислородом, и больной погиб, тело сильно изуродовано…

    Я схватил телефон.

    – Госпиталь Боренко, – визгливо ответила дежурная.

    – Хочу узнать о состоянии больного Максима Воронова… – начал я.

    – Ща соединю с врачом, – неожиданно приветливо отреагировала баба, до сегодняшнего дня всегда рыкавшая в ответ: «В коме он».

    Когда я через пять минут положил трубку на стол, Борис отвернулся к окну.

    – «Скорая помощь», перевозившая Макса, столкнулась с мусоровозом, – пробормотал я, – мини-вэн загорелся, больной погиб, тело опознать невозможно, ведется следствие… Но, может, дорожное происшествие имело место быть?

    – Конечно, оно было, – кивнул Борис, открывая ноутбук. – В Интернете порталы «Очевидец всего», «Горячие новости» уже выложили сообщение. Вот кадры с видеорегистратора машины человека, который ехал по шоссе и случайно стал свидетелем ДТП.

    Я уткнулся глазами в экран, увидел перекресток, «Скорую», потом откуда ни возьмись появился мусоровоз… удар… в разные стороны летят куски железа, у мини-вэна отскакивает бампер… отваливается дверь кабины водителя, шофер летит на асфальт, ловко перекатывается на бок, вскакивает и что есть сил бежит прочь… Ба-бах! Машина с красным крестом превращается в факел. В поле зрения видеорегистратора появляется женщина, что-то кричит… Картинка исчезает.

    – Водитель неотложки прямо каскадер – столкнулся в лобовую, остался жив, бухнулся на дорогу, умело сгруппировался и дернул подальше, словно знал, что микроавтобус сейчас на воздух взлетит, – прокомментировал батлер.

    Я возразил:

    – Думаю, в салоне находились баллоны с кислородом, шофер сообразил, что дело плохо, и унесся.

    – Иван Павлович, прочитайте сообщение на портале, – попросил Борис.

    Я опять уставился на экран.

    «Сегодня в семь часов пятьдесят пять минут утра на пересечении улиц Краснокрылатской и Березина столкнулись мусоровоз и «Скорая». При аварии возник пожар. Максим Воронов, больной в коме, которого перевозили в центр, специализирующийся на уходе за инсультниками, погиб. Оба шофера и фельдшер не пострадали».

    – Вас ничего не смущает? – вкрадчиво осведомился батлер.

    – Не видел, как из микроавтобуса выскочил медик, – протянул я.

    – Ну, это не самое интересное, – улыбнулся Борис, – «Скорую» засняли со стороны двери шофера, место пассажира было вне зоны охвата прибора. Гляньте на время, когда случилось ДТП. Вон, в правом углу. Что показывает видеорегистратор?

    – Семь пятьдесят пять, – покорно произнес я, – «Горячие новости» не соврали.

    Борис тронул мышку.

    – А вот время… Понимаете, в Интернете всегда остаются следы, просто не всем приходит в голову их изучить. Ну, Иван Павлович, в котором часу журналист выложил в сеть свое сообщение о происшествии?

    – Семь сорок пять! – воскликнул я.

    – Просто гениальный репортер! – развеселился мой помощник по хозяйству. – Надо же, ухитрился узнать о пожаре и гибели Воронова за десять минут до аварии. Вот это мастерство!

    – Вероятно… э… на сайте или у видеорегистратора… часы сломались, – забубнил я, уже понимая, что Борис во всем прав.

    – Нет, Иван Павлович, нигде ничего не ломалось, – отрезал батлер. – Как ни готовь операцию, как ни старайся, как ни организовывай – тут вон аварию со свидетелем, имеющим видеорегистратор, устроили, – а всегда найдется тот, кто накосячит.

    Я тут же вспомнил анекдот, рассказанный Стекловым, про негра, агента ЦРУ, заброшенного в сельскую провинцию России, и спросил:

    – Боря, что происходит?

    – На этот вопрос я не отвечу, – расстроился батлер, – мои связи так далеко не простираются. Думаю, вашего друга понадобилось спрятать. Или его отправили на какое-то задание, изменив личность. А чтобы объяснить, куда подевался полицейский Воронов, придумали историю с инсультом. Максим принял на ваших глазах таблетку, но она не была средством от головной боли, а спровоцировала обморок. Вы – надежный свидетель того, как Воронова увезли врачи, и если кто станет вас расспрашивать, вы подтвердите факт неожиданного инсульта.

    – А зачем он просил меня помочь Филову? – стараясь выглядеть спокойным, осведомился я. – Эпопея Вилкиной – Светловой – Нечаевой не выдумана, мы размотали запутанное дело, добрались до людей, делавших алмазы из праха.

    – Сейчас изложу свои догадки, – вздохнул Борис. – Подчеркиваю последнее слово: всего лишь догадки. Максим понимал, что весть о его болезни быстро доберется до вас. И как поступит Иван Павлович, узнав о состоянии друга? Он незамедлительно помчится в клинику, чтобы увидеть пациента, пристанет к врачам… Вот вас и постарались удержать. Воронову стало плохо в вашем офисе, владельцу детективного агентства, очевидцу произошедшего, нестись в больницу нет смысла, и так ясно, что другу худо, понятно, почему не стоит ехать с ним в госпиталь.

    Борис умолк на секунду и продолжил:

    – Наверное, организаторам дела, придумывавшим, как вас нейтрализовать, помогло то, что совершенно случайно Воронову в тот момент позвонил Филов с воплем о помощи. Я уверен, что Глеб ничего не знал об операции «Смерть Максима», назовем ее так. Полицейский очень хотел получить место на острове, понял, что его начальник решил изгадить ему жизнь, и ринулся к старому знакомому. И все обрадовались: вот решение проблемы! Если Макс попросит Подушкина заняться делом, тот отвлечется, побежит по следу, постарается с честью выполнить поручение заболевшего друга. Вы тогда оказались свободны, клиентов у вас не было, и кинулись на охоту. Вас не смутило, что Игорь Горностаев, занимающий высокий пост в структуре, название которой не стоит поминать всуе, вдруг стал помогать вам в расследовании, свел вас со Стекловым, дал в помощники Савелия? Вы ведь с ним не в самых дружеских отношениях, а вот с Максом Горностаев крепко дружит. Обратите внимание, не вы к нему обратились, когда зашли в тупик, а Игорь сам неожиданно позвонил вам по ерундовому поводу. Вы пару минут поболтали, затем собеседник спросил: «Ваня, ты чего такой грустный? Может, я могу чем-то тебе помочь?» Вы же сами мне все это рассказали, когда решили привлечь к поискам убийцы Ирины. Думаю, именно Горностаев знает всю правду о Воронове, но у него ничего выяснить не удастся. А вы молодец, раскрутили запутанный клубок, раскопали правду и про Вилкину со Светловой, и про Константина – вообще все. Вы – профессионал высокого класса!

    – Полагаю, вы правы в отношении Воронова, – согласился я. – Макса официально объявят покойным. Собственно, уже практически объявили. Значит, мы с ним никогда более не встретимся. Я потерял единственного друга.

    Батлер поставил передо мной чашку чая.

    – Никогда не говори «никогда». Жизнь такая длинная и странная. Подчас происходят события, которые, казалось бы, произойти не могли. Я думаю, Максим еще появится в вашей судьбе. Вероятно, под другим именем, с иной внешностью, но окажется рядом. И, не сочтите меня глупцом, у вас есть друг. Правда, четвероногий – Демьян. Собака дана человеку, чтобы он ощутил себя царем, которого безгранично обожают, а котов к людям приставили, чтобы они не загордились и знали, кто на самом деле в доме хозяин.

    Сноски

    1

    История красного дивана подробно рассказана в книге Дарьи Донцовой «Судьба найдет на сеновале», издательство «Эксмо».

    (обратно)

    2

    О том, как Иван Павлович познакомился с Настей, рассказывается в книге Дарьи Донцовой «Судьба найдет на сеновале», издательство «Эксмо».

    (обратно)

    3

    Марианская впадина – океанический подводный желоб, самый глубокий на Земле.

    (обратно)

    4

    Площадь Пигаль – Pigalle – район красных фонарей в Париже, расположен вокруг площади Пигаль, на границе 9‑го и 18‑го муниципальных округов. Площадь названа в честь скульптора Жана-Батиста Пигаля (1714–1785).

    (обратно)

    5

    Байер – человек, закупающий у разных фирм коллекции одежды, аксессуаров, косметики и прочего для продажи в магазине.

    (обратно)

    6

    ФСИН – федеральная служба исполнения наказания, ранее называлась ГЦУН, еще ранее ГУЛАГ.

    (обратно)

    7

    Кто такая Элеонора, детально рассказано в книге Дарьи Донцовой «Букет прекрасных дам», издательство «Эксмо».

    (обратно)

    Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Глава 35
  • Глава 36
  • Глава 37
  • Глава 38
  • Эпилог

  • создание сайтов