Оглавление

  •  Пролог
  • Часть 1 Время собирать камни
  • Часть 2 Пост сдал — пост принял
  • Часть 3 "Покой нам только снится"
  • Часть 4 Рижский экспресс!

    Время собирать камни (fb2)


    Александр Михайловский, Александр Харников
    Время собирать камни

    Авторы благодарят за помощь

    и поддержку Юрия Жукова

    и Макса Д (он же Road Warrior)

     Пролог

    Социалистическая революция, о которой так мечтал пролетариат, наконец свершилась… Без выстрела крейсера «Аврора» и штурма Зимнего дворца. Все произошло тихо и буднично — социалистическое правительство Керенского передало власть социалистическому же правительству Сталина. Большинство обывателей, измученных постфевральской революционной чехардой и неразберихой, даже не обратили на сей факт никакого внимания. А зря…

    К власти в великой стране пришли люди, которые ничуть не были похожи на «Главноуговаривающего» Керенского, фигляра и позера, для которого главным в жизни было произношение речей. В отличие от Александра Федоровича, большевики предпочитали больше делать и меньше говорить. И это сразу поняли многие из тех, кто мечтал добраться до руля управления государственной машиной и немного порулить.

    А все началось с того, что неведомо каким путем в осеннюю туманную Балтику 1917 года были заброшены эскадра российских боевых кораблей из XXI века. И оказались гости из будущего у берегов острова Эзель, неподалеку от германской эскадры, приготовившейся к броску на Моонзунд. Адмирал Ларионов не колебался ни минуты — ударом с воздуха кайзеровские корабли были потоплены, а десантный корпус практически полностью уничтожен.

    Ну, а потом направленные в предреволюционный Петроград люди с эскадры пришельцев установили связь с большевиками: Сталиным, Лениным, Дзержинским — и представителями русской военной разведки генералами Потаповым и Бонч-Бруевичем.

    Результатом такого сотрудничества стали отставка правительства Керенского и мирный переход власти к большевикам. Но, как оказалось, получить власть — это полбеды. Гораздо труднее было ее удержать. Этим и должны были заняться люди из XXI века вместе с теми, кто мечтал построить новую Советскую Россию, без гражданской войны, голода и разрухи. Вот только получится ли это у них — на этот вопрос пока не было ответа…

    Часть 1
    Время собирать камни

    14 (01) октября 1917 года, Полночь. Петроград. Казачьи казармы на Обводном канале.

    Эти трехэтажные здания строгого казенного вида на берегу Обводного канала знал каждый петербуржец. В них уже более полувека располагался Лейб-гвардии Казачий полк, сформированный из лихих наездников, выходцев с берегов Тихого Дона. Правда, сейчас, когда уже четвертый год шла страшная и кровавая мировая война, настоящих гвардейских казаков в этих казармах практически не осталось, и в солдатских и офицерских корпусах жили обычные станичники из казачьих полков.

    Большая часть их уже успела повоевать, понесла немалые потери, вдоволь хлебнула лиха, и была отведена в Петроград на переформирование. Здесь полки и застряли в ожидании приказа, который решил бы их судьбу. Правда, на фронт никому из казаков уже не хотелось. Воевать неизвестно за что, нести потери и кормить вшей на фронте. И это в то время, когда другие — окопавшиеся в тылу интендантские крысы, и мальчики из богатых семей в мундирах "земгусаров", разворовывали военное имущество, набивали карманы шальными деньгами из государственной казны и целыми вечерами не вылезали из дорогих ресторанов, прогуливая наворованное в обществе дорогих проституток.

    Нельзя сказать, что казачки сочувствовали большевикам, но и за правительство Керенского они отнюдь не рвались класть свои головы. Во время передачи власти, когда юнкера в военных училищах попытались выступить против нового правительства, казаки заявили прибывшим сладкоголосым агитаторам, призывавшим их "спасти Россию от новой власти, возглавляемых немецкими шпионами Лениным и Сталиным", что они хранят политический нейтралитет, и в столичные политические игры играть не собираются. Пусть господа политики поищут дураков в других местах!

    К тому же многие из станичников сразу засомневались насчет "немецких шпионов". Ведь в газете Рабочий путь", которая дошла и до казачьих казарм, было написано, что эти "шпионы" уже ухитрились как следует врезать германцам при Моонзунде. — Вот так шпионы! — думали казаки, — У германцев почитай целый корпус в море бесследно сгинул. Не, братцы, — чесали они в затылке, — что тут не так? Пообождать надо и приглядеться, а то, как бы впросак не попасть…

    Об этой самой большевистской эскадре, корабли которой отличились в сражении с германцами, среди казаков ходили самые разные слухи. Также поговаривали и каких-то не менее таинственных войсках, которые должны были со дня на день прибыть в Петроград. Возможно даже и такое, что эти войска уже прибыли, просто казаки, в силу своей оторванности от городских новостей, этого просто не заметили.

    Старший урядник Горшков клялся и божился, утверждая, что находясь у своей зазнобушки, которая жила в Стрельне, он своими глазами видел какие-то удивительные боевые машины, двигавшиеся по Петергофскому шоссе в сторону Путиловского завода.

    — Братцы, — говорил старший урядник, размахивая зажатой в руке дымящейся трубкой-носогрейкой, — было это, значится, аккурат двадцать девятого. Сижу я, значит, у Катьки, чаи с вареньем гоняю, тут шум, грохот, лязг… Ажно дом затрясся. В окно выглядаю, смотрю — по Петергофскому шоссе прут такие чудные железные коробки. Каждая, размером с хороший сарай, и с пушкой не меньше трехдюймовки. И прут, и прут, и прут, и прут… Братцы, я до двух десятков, досчитал и сбился. И у каждого на боку знаки — белый номер из трех цифирей и флаг андеевский. Я, братцы, с августа четырнадцатого на фронте. Все довелось повидать, но вот такое видал впервой.

    Учитывая то, что старший урядник два года был на фронте, где за отменную храбрость и находчивость получил два "Георгия", в военном деле он разбирался неплохо, и о разной боевой технике знал не понаслышке.

    Хорунжий Тимофеев, в свою очередь, рассказал о том, что прогуливаясь по Кирочной утром все того же двадцать девятого сентября, и проходя мимо Таврического сада, он стал свидетелем удивительнейшего события. Дескать, в сад, на площадку, на которой раньше богатые горожане обучались верховой езде, прямо с неба опустился странный аппарат с двумя винтами сверху, на борту которого был намалеван андреевский флаг. Из аппарата, как заводные, повыпрыгивали какие-то чудные солдаты, в невиданной ранее пятнистой форме, вооруженные такими же невиданными карабинами. Они что-то выгрузили, что-то погрузили в этот аппарат, после чего аппарат свечой взмыл в небо и умчался куда-то в сторону Выборга.

    Казаки понимали, что события в Петрограде приобретают весьма странный оборот. Где это видано, чтобы правитель России сам, без борьбы, отдавал власть сопернику и удалялся в отставку. Командование казачьих полков, еще раз посовещавшись, решило, что не стоит лишний раз влезать в дела политические. Власти сами разберутся, кто из них самый главный. Ну, а простые казаки и тем более придерживались старой солдатской мудрости — быть подальше от начальства, и поближе к кухне.

    Избранные еще летом этого года полковые комитеты 4-го и 14-го казачьих полков находились под сильным влиянием большевиков. Их делегаты решили отправиться в Смольный, чтобы там разобраться во всем происходящем. Вернувшись оттуда, они собрали сход всех членов полковых комитетов, и долго о чем-то шушукались. Ну, а потом заявили, что и в самом Смольном, где находился ЦК большевистской партии, сам черт ногу сломит.

    Оказалось, что одни из видных большевиков, многие годы боровшихся против царизма, выступают за новую власть и председателя Совета Народных комиссаров Сталина, а другие — за тех, кто называл себя "старыми большевиками". Главным среди "старых большевиков" был Андрей Уральский, или, как его еще называли, Яков Свердлов. О предательстве народной революции в Смольном говорил так же председатель Петросовета Лев Троцкий. Говорил он много и красиво — просто заслушаться можно.

    Так получилось, что делегаты казачьих полковых комитетов первыми в Смольном попались к противникам новой власти. Да это и не удивительно, ведь сторонники Сталина были в это время заняты не прекраснодушной болтовней, а созданием Совнаркома, который и должен был вытаскивать Россию из той задницы в которую ее провалили краснобаи, вроде Керенского. Короче, поболтавшись по Смольному, казаки попали в объятья сладкой парочки Свердлов — Троцкий и вдоволь наслушались о том, что Сталин предал революцию, окружив себя генералами-золотопогонниками, и теперь хочет отправить казачьи полки на фронт, чтобы бросить на германские пулеметы. А потом, вообще уничтожить все казачьи вольности, а войсковые земли на Дону отдать иногородним. От таких известий и речей у многих станичников голова пошла кругом. Они не знали, кому и верить. Положим, на то предал Сталин революцию или нет, им было глубоко начхать. Но в тоже время, им совсем не хотелось, ни под пулеметы, ни отдавать свою землю иногородним. Расея большая, и земли в ней много, нехай идут куда-нибудь еще.

    Но в том же самом Смольном, у одного из членов полкового комитета 14-го полка, подхорунжего Круглова, состоялась случайная встреча с одним интересным человеком. Подхорунжий шел по коридору и вдруг увидел одного из тех самых "пятнистых" солдат, о которых два последних дня было так много разговоров. Три лычки унтер-офицера и общий подтянутый вид "пятнистого", подсказали Круглову, что перед ним человек знающий и бывалый. Унтер сидел на широком подоконнике и, прижимая локтем к боку короткий карабин, со странным изогнутым магазином, пил из жестяной кружки горячий чай. Рядом с ним на тумбочке стоял горячий чайник, и лежала пачка галет. Подхорунжий, не евший с утра, почувствовал, что у него в животе предательски забурчало.

    Унтер поднял глаза и встретился с казаком взглядом. Неожиданно лицо его озарила широкая улыбка, — О, зема! — сказал он странное для подхорунжего Круглова слово, — Присоединяйся!

    Подхорунжий не стал отказываться. С первых же слов, по характерному произношению, Круглов понял, что унтер откуда-то их краев. И действительно, оказалось, они земляки — оба были родом из Второго Донского округа Области Войска Донского, из станицы Нижне-Чирской. Правда, этот унтер, назвавшийся Федором Мешковым, служил не в казачьих частях. Хотя, по его словам, он был из казаков, а не из иногородних. И звание его было, как выяснилось не унтер-офицер, а невиданный в Русской армии сержант. Да и бригада, в которой он служил, тоже был не совсем понятный — какая-то краснознаменная гвардейская бригада морской пехоты.

    — Это вроде пластунов кубанских? — поинтересовался у него подхорунжий.

    — Нет, — словоохотливо ответил старший сержант, — хотя чем-то наша служба и похожа. Но мы воюем не на коне, как кавалерия и не на своих двоих, как пехота и пластуны. Мы идем в бой верхом на броне, с корабля прямо на бал. Ты наши машины боевые видел?

    — Это те, которые у входа в Смольный стоят? — спросил подхорунжий, — у них еще колес, аж восемь штук. И еще другие, с четырьмя колесами, как у обычных авто, и с пулеметом сверху? Они что, и в самом деле бронированные? Не похожи они Федя на броневики. Я видел машины бронеотряда под Перемышлем. Хорошая штука, но вот только они могут передвигаться лишь по дороге. Чуть в сторону съехал и сразу застрял, да так, что и дюжиной лошадей не вытащить.

    — Эх, зема, — с усмешкой ответил ему унтер Мешков и начал рассказывать такие страсти, он чего у подхорунжего волосы вставали дыбом, — то, что похожее на обычное авто, так это "Тигр", он для начальства и для разведки. Машина с восемью колесами, называется бронетранспортер, или просто БТР. Ни в какой грязи он не застревает, ходит везде и всюду, да в придачу еще и плавает. При этом БТР перевозит отделение бойцов и вооружен пулеметом КПВТ, калибра семь линий, который на дальности в две версты уложит и слона. По пехоте с пятисот шагов — девятерых навылет, в десятом застрянет. Причем если пуля попадает в живот, от человека остаются две половинки — верхняя и нижняя.

    Но это так, легкая кавалерия, для серьезных дел у нас есть боевые машины и посильнее, чем те, что ты видел. Их просто в город не пускают, боятся всех перепугать да и порушить чего они могут немало. Тот же танк Т-72 проедет этот Смольный насквозь и не заметит. Водила скажет — ну в поворот не вписался, зрение плохое. — Подхорунжий поежился, представляя, как огромное железное чудовище, рыча мотором и плюясь вонючим дымом, проламывает себе дорогу через это здание.

    А странный земляк тем временем продолжал, — Так что для боя у нас есть такая техника, что ты даже себе и представить не можешь. Зема, нашей ротой местный полк положить — раз плюнуть, только патронов жалеть не надо. В этом смысле нам, что папуасы с копьями, что мужики с трехлинейками — все едино.

    Наконец, подхорунжий Круглов осторожно задал главный вопрос, — А вот тут в Смольном, один, из этих, из "большевиков", только что нам говорил, что такие как ты, Федя, которые Сталину служат, собираются всех казаков повывести?.

    — Это Троцкий что ли? — с презрением процедил сквозь зубы старший сержант, — так ты его еще послушай, такой соврет — недорого возьмет. У нас даже пословица есть — "п…ь, как Троцкий". Да и Свердлов, это тот который весь в черной коже с головы до ног, тоже, еще та сука. Вот кто нас казаков под корень извести собирается. Ты, зема, среди той компании хоть одного казака или хотя бы москаля видел? Нет?! Вот, то-то же. Я еще к вам заеду в гости и покажу бумагу, которую подготовили Свердлов с Троцким. Поверь мне, там такое понаписано, что твоя рука сама к нагану или шашке потянется.

    — Да что ты говоришь? — удивился подхорунжий, — а ведь они так складно нам обо всем говорили. О вольностях Тихого Дона, о казаках, которые русским совсем не родня, и которые должны жить по своим, казачьим законам. О наших атаманах, которые с царем воевали, за волю нашу головы клали…

    — А это, зема, — сказал старший сержант, — такая ихняя хитрозадая политика. Чтобы нас всех между собой поссорить и заставить воевать друг с другом. А они будут делать на этом свой обычный гешефт под 100 % годовых. Ничего личного, только бизнес.

    Подхорунжий взорвался, — Значит, на самом деле выходит, что эти обманщики бессовестные, волки в овечьей шкуре, мечтают на нашей казацкой крови урвать себе власть…

    — Да не выходит, а так, — кивнул головой Мешков, — слушать, что тебе говорят разные люди, конечно надо, но и своей головой тоже думать обязательно. — Тут в кармане у Феди Мешкова что-то запищало, и он легко спрыгнул с подоконника, лязгнув подковками ботинок, — Ну, пока, зема, бывай! Пора мне — служба. Ты, это, — унтер оглянулся и понизил голос, — У нас в батальоне не я один такой, есть и еще станичники с Дона и Кубани. Так что, готовься встречать гостей, господин подхорунжий, на днях заедем к вам в гости в казармы на Обводном. — Встретите земляков?

    Круглов машинально кивнул, допивая чай, а странный унтер, подхватив чайник, рванул куда-то по длинному и темному коридору Смольного. Подхорунжий Круглов разыскал своих из полкового комитета и все им рассказал. Потом еще долго степенные казаки чесали затылки, размышляя, что бы это все значило.

    Вот с такими вестями и слухами вернулись в казармы делегаты полковых комитетов. Они долго думали думу, решая, чью сторону принять в случае возможной заварухи в городе. Но, так ничего и не решив, они уже за полночь постановили расходиться, понадеявшись, что утро вечера мудренее, и время подскажет — как им жить дальше.

    И тут случилось вот что. На ночной дороге за Обводным каналом полыхнули яркие лучи фар, и послышался тот специфический лязг и грохот, о которых так красочно рассказывал старший урядник Горшков. Мысли об отдыхе моментально вылетели из казачьих голов, и они гурьбой высыпали на набережную, не зная куды бечь, и кому сдаваться.

    Ревя двигателями и лязгая гусеницами, три приземистые коробки двигались по набережной Обводного канала. Теперь казаки точно поняли, что ЭТИ прибыли по их душу. В свете фар, было видно, что на этих грозных машинах восседали, словно мужики на телеге с сеном, вооруженные люди.

    Пока железные коробки приближались к казармам, в первые ряды глазеющих на них казаков протолкнулись члены полковых комитетов. Страха не было. Во-первых, казачки по натуре своей были не из робкого десятка, а, во-вторых, им почему-то думалось, что русские люди не должны стрелять в своих же, русских. Большевики на этот раз пришли к власти тихо, без пальбы и кровопролития, никого не напугав, кроме разве что питерских гопников и послов Антанты. Но ни мнением первых, ни, тем более мнением вторых, казаки, в общем-то, не интересовались, им вполне хватало и своих забот.

    Поэтому никто из них даже не вздрогнул, когда все три машины остановилась шагах в двадцати от толпы. С первой из них ловко спрыгнула высокая плотная фигура, — Здорово, земляки-станичники! — сказал военный, должно быть главный среди незваных гостей. Следом за ним с брони посыпались и остальные. В темноте не было видно, что механики-водители и наводчики-операторы БМП остались все на своих местах

    Казачки в ответ тихо загудели, и вытолкнули из своих рядов хорунжего Платона Тарасова, одного из самых уважаемых и степенных казаков, — И вам здорово, добрые люди, — осторожно ответил Платон, потом немного помолчав, спросил, — Вы, чьи же такие будете?

    Офицер-поручик — в свете фар блеснули три маленькие звездочки на погонах, сделал шаг вперед, — Господин хорунжий, не знаю, как там вас по имени отчеству, мы роду-племени казачьего, и служим лишь России-матушке и товарищу Сталину, а более — никому.

    — Сталину, говорите, — почесал в затылке Платон, — а пошто ваш Сталин всех казаков под германские пулеметы погнать хочет, чтобы всех казачков извести, а землю нашу иногородним отдать, — хорунжий с победным видом обернулся назад, — Верно я гутарю, братцы?

    — Верно, верно, — загудела толпа.

    — И кто тебе, сказал такую ерунду? — со смехом выкрикнул из темноты один из прибывших.

    — Так такой же большевик, Яковом Свердловым его кличут, — степенно сказал Платон Тарасов, — своими ушами слыхал, что, дескать, по наущению Сталина нас казаков генералы-золотопогонники пошлют под Ригу, в самое пекло, прямиком под германские пулеметы. И когда никого не останется, Сталин нашу землицу для иногородних-то и заберет. Так что отвечай поручик, пошто нехристю служишь?

    — Ты, станичник, до седых волос дожил, да только ума не набрался, — язвительно ответил морской поручик, — это кто же нехристь-то, товарищ Сталин что ли. Да чтоб ты знал, грузины в православии постарше даже нас будут. А товарищ Сталин, так он вообще в семинарии учился, не доучился только. Пошел за правду бороться, как Христос заповедовал.

    — Точно, дядь Платон, он правду гутарит, — крикнул откуда-то сзади молодой голос, — православные они, грузины эти.

    Хорунжий Тарасов, уже имеющий вид, "сижу в луже", возвысил на молодого казачка голос, — Цыц, Митрофан, не лезь в разговор старших. Ума-разума сначала наберись! Без тебя знаю, что православные они, это я так — проверял.

    Если Платон Тарасов и собирался кого этим заявлением запутать, то он дал маху. Грохнул такой взрыв хохота с обоих сторон, что дезавуированный "авторитет" тихо и незаметно покинул площадку, чем моментально воспользовался его оппонент.

    — Станишники, да вы что, совсем из ума выжили? Кому вы поверили? Тем, для кого, как они сами говорят, "Россия — это охапка хвороста, брошенная в мировой пожар революции". Да вы для них быдло, которое должно убивать друг друга, для торжества ИХ революции. Вот, что говорил Сведлов о русской деревне, — поручик вытащил из кармана лист бумаги, и начал читать вслух: "Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, мы сможем разжечь там гражданскую войну", — Понятно теперь, что ИМ нужно?

    Из толпы казаков раздались возмущенные голоса: "Ироды!", "Так вот они что хотят!", "Убить за такое мало!"

    — Но и это еще не все. Тут и про вас написано Хотите почитать, что он про "искоренение казаков, как сословия" говорил. Вам прочитать вслух? — спросил поручик.

    — Толпа жадно выкрикнула, — Давай! Читай, что там эти ироды еще придумали? И поручик начал читать: "Признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества, путем поголовного их истребления…" — Толпа, услышав эти слова, ахнула от возмущения… А поручик продолжал читать страшные для казаков слова человека, который совсем недавно клялся в любви к ним: "Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно… Конфисковать хлеб и заставить ссыпать все излишки в указанные пункты, это относится как к хлебу, так и ко всем сельскохозяйственным продуктам… Провести разоружение, расстреливать каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи… Вооруженные отряды оставлять в казачьих станицах…"

    Поручик не дочитал все, что было когда-то сказано Свердловым, и воплощено когда-то в жизнь на казачьих землях… Станишники буквально ревели от ярости. Какие-то горячие головы уже размахивали над головой обнаженными шашками, и порывались тут же рвануть на Смольный, чтобы порубить в капусту Свердлова с его подручными.

    А поручик, решив окончательно довести казачков "до кондиции", сначала подождал, пока они немного успокоятся, потом продолжил, — А вот с этим, "кожаным", был еще один, с бородкой, кучерявенький такой. Троцкий его фамилия. Хотите знать, что он о вас говорил? — Услышав рев толпы, который можно было посчитать за знак согласия, поручик снова развернул свой листок.

    — Вот, что было написано в газете, которую редактировал этот Троцкий: "У казачества нет заслуг перед Русским народом и русским государством… Дон необходимо обезлошадить, обезоружить, обезнагаить. На всех их революционное пламя должно навести страх, ужас, и они, как евангельские свиньи, должны быть сброшены в Черное море…"

    Страшно было смотреть на то, что творилось сейчас на набережной Обводного канала. Все казаки, даже те, кто считал, что не надо соваться в неказачьи дела, готовы были порвать в клочья голыми руками Свердлова и Троцкого. В казачьи казармы им дорога теперь была навек заказана.

    Когда крики доведенных до бешенства казаков стихли, оказалось, что в толпе, в которой оказались и приехавшие на боевых машинах морские пехотинцы, бок о бок стояли старые знакомые — подхорунжий Круглов и сержант Мешков.

    — Это, правда, Федя? — спросил Круглов, показывая рукой на помятый лист бумаги, который держал в руке выступавший перед казаками поручик.

    — Самая что ни на есть правда, — ответил Федор, — вот, возьми, — и сержант достал из своей жилетки со множеством карманов пачку листовок, напечатанных на серой газетной бумаге. Товарищ Сталин и его правительство делает все, чтобы эта правда с бумаги дошла до вас и до ваших станиц. — сержант повысил голос, — Казаки, смотрите, чтобы вас не провели эти краснобаи, как детей малых!

    — А как насчет того, что нас хотят послать под германские пулеметы? — выкрикнул кто-то из задних рядов, — ведь ваш Сталин и вправду дружит с генералами. А эти золотопогонники солдат и казаков за людей не считают, мильеном больше, мильеном меньше, им все едино, лишь бы новый чин получить или награду за это!

    — Генералы генералам рознь, — степенно ответил поручик, — воевать-то можно по разному. Где с умом, а где и без ума. Кто прет на немецкие пулеметы, не считаясь с потерями, а кто людей бережет, и воюет, как Александр Васильевич Суворов и Матвей Иванович Платов учили — не числом, а умением.

    Насчет же того — "что, когда и как", я вам не сейчас ничего не скажу, потому как сам не знаю, ибо военная тайна. А то, как мы воюем, рассказывать долго, проще поглядеть. Завтра в десять пополудни, на пустыре у песчаного карьера что у Фарфоровского поста, будут учения нашей броневой техники бойцами Красной гвардии. Кто хочет, станишники, может придти, может, кто чего и поймете. А сейчас прощевайте, поговорили мы хорошо, встретимся завтра — еще погутарим.

    Поручик обернулся к своим и крикнул, — А ну, орлы, по коням!

    Снова взревели моторы, лязгнули гусеницы и, облепленные людьми боевые машины снова рванулись в темноту.

    Еще немного посудачив после отъезда странных гостей, члены полковых комитетов, посовещавшись, приговорили — послать завтра с утра сразу две делегации. Одну — к песчаному карьеру, посмотреть на обещанные хитрые маневры. А другую — на Путиловский завод, где по слухам квартируют эти странные солдаты.

    15 (02) октября 1917 года, Утро. Тобольск,
    Бывший царь, а ныне гражданин Николай Александрович Романов.

    — И повелели тя, твое бывшее величество, доставить в Петроград со всем возможным поспешанием вместе с чадами и домочадцами. Завтра придет пароход, вот вас с последним рейсом в Тюмень и отправим. А там фьють, скорый поезд Тюмень — Санкт-Петербург, аллюр три креста. Не пройдет и недели, господа хорошие, и вы уже там, — комиссар Временного правительства перед визитом к бывшему императору для храбрости в меру выпил, и кажется, теперь с трудом удерживал себя в руках, чтобы просто не начать куражиться. Ведь, что, по мнению, бывшего народовольца, а ныне правого эсера Василия Панкратова могла означать телеграмма, требующая срочно отправить бывшего царя в Петроград. Правильно — суд и расстрел!

    Бывший царь выслушал это известие молча, при этом на его лице не дрогнул ни один мускул. Что ж, еще один удар судьбы. Сколько их уже было, таких ударов, начиная от неожиданной болезни и безвременной кончины отца, за которым Николай чувствовал себя, как за каменной стеной, и кончая заговором господ генералов в феврале этого года. В его царствование судьба была крайне скупа на радостные и приятные события. Царь шутил: "Это от того, что родился я в день поминовения Святого Йова Многострадального, и мне свыше предназначено много страдать".

    Вот и сейчас, находясь в великом смятении духа, Николай поднялся на второй этаж, где и проживала его семья. Он еще ничего не знал о том, что произошло в Петрограде, и потому недоумевал, отчего так резко изменилось настроение Временного правительства. Дело в том, что новости о событиях в Петрограде пока еще не дошли до такого медвежьего угла, как Тобольск. И не дойдут еще долго. В ТОТ РАЗ об Октябрьском восстании тут узнали лишь через десять дней. А пока в Тобольске никто не ведал ни о сражении в Рижском заливе, ни о разгроме немецкого десантного корпуса на Эзеле, ни об отставке Керенского, ни о передаче власти правительству Сталина. Тишина и покой. Так бывший царь вместе с семьей почти два месяца и наслаждались этим покоем, отдыхая душой.

    Но вот, всему приходит конец. В Петрограде вдруг вспомнили, что у них в запасе имеется целое царское семейство, можно сказать настоящие живые трупы, над которыми легко устроить судилище, а потом повесить на потеху толпе. Николай хорошо помнил судьбу своих царственных коллег по несчастью. В Англии королю Карлу I Стюарту мясники Кромвеля отрубили топором голову, во Франции короля Людовика XVI и королеву Марию-Антуанетту отправили на гильотину. Размах жестокостей идет по нарастающей, и теперь, вполне возможно, Керенский и Ко вознамерились убить всю его семью.

    Николай помнил, как еще до его ссылки в Тобольск бесновалась так называемая "прогрессивная общественность", с пеной у рта вопившая — "распни его, распни". Всеобщая ненависть постоянно преследовала семью бывшего царя. И нельзя сказать, что ненавидящие были чем-то лучше. Нет, совсем не так. Так же как и он, новые правители России оказались бессильны что-либо исправить, или что-то сделать лучше.

    Поднимаясь по лестнице, на полпути Николай столкнулся со спускающейся вниз Александрой Федоровной. Лицо императрицы было бледным, как смерть.

    — Она все слышала, — догадался Николай, — эта пьяная скотина орала так, что было слышно и в спальнях наверху.

    С запоздалым сожалением царь подумал, что нужно было повесить его еще лет двадцать назад, всего-то и делов. Александра Федоровна, не говоря ни слова, бросилась на шею мужу.

    — Нас повезут в Петроград, — тихо сказал Николай на ухо супруге, — комиссар сказал, что Керенскому хочется устроить судилище. Наверное, его дела совсем плохи и он желает отвлечь внимание толпы от своей драгоценной персоны. Завтра св Тобольск с последним рейсом придет пароход. На нем мы и отправимся в Тюмень, а уже оттуда по железной дороге в Петроград. Крепись, душа моя. Христос терпел и нам велел.

    — Пойдем, — так же тихо ответила Аликс, — помолимся за наших детей. Пусть хоть их минует чаша сия.

    И царская чета направилась в спальню, чтобы может быть в последний раз в жизни спокойно помолиться перед иконами. Немного позже к родителям присоединились дочери Ольга, Мария, Анастасия и Татьяна, и сын Алексей. Чуть позже, еще раз явившийся к Романовым Панкратов заявил, что он де сам возглавит переезд, а поскольку средства на него выделены ограниченные, то кроме бывших царя и царицы, а также их детей в Петроград поедут только ближайшие слуги: лейб-медик Боткин, лейб-повар Харитонов, камердинер Трупп, горничная Демидова… и двадцать наиболее революционно настроенных солдат для охраны. Говоря эти слова, старый революционер, народоволец и правый эсер думал о германском пистолете маузер, лежащем у него в чемодане. Если что-то пойдет не так, и по дороге царя вместе с его выводком попытаются освободить, то пока солдаты будут отстреливаться, двадцати патронов в его магазине вполне хватит на то, чтобы лишить смысла любую подобную затею.

    15 (02) октября 1917 года, Утро. Петроград, Таврический дворец,
    Председатель Совнаркома Сталин, Тамбовцев и старший лейтенант Бесоев.

    Сталин поднял от бумаг покрасневшие от усталости и недосыпа глаза, и посмотрел на Александра Васильевича Тамбовцева, который тоже сейчас находился не в самой лучшей форме. Тяжкое это дело — тащить из болота огромную страну, куда ее загнали предыдущие правители. Это что-то вроде аттракциона с участием барона Мюнхгаузена, который вытаскивал сам себя за косу из непролазной топи. И это при том, что в государственном аппарате, как крысы в амбаре, продолжали активно разрушать все, до чего они могли дотянуться, чиновники и прекраснодушные болтуны, кои считали что именно они "мозг нации". "А на самом деле они говно" — вот тут Ильич был абсолютно прав. А еще лучше сказал об этой "образованщине" великий русский писатель Антон Павлович Чехов: "Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, лживую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр". Недаром Сталин так любил Чехова.

    Вот и сейчас борьба за народное счастье сменилась в умах этих людей борьбой за какую-то абстрактную свободу, которой якобы угрожают эти ужасные большевики. И не важно, пусть от голода умрет половина Петрограда, но правительство Сталина должно пасть.

    С другого фланга активизировалась вся ульталевая шушера, которой лишь бы кровь лить: Свердловы, Троцкие, Урицкие и прочие Эйхе. Для сторонников "революционной" войны с Германией правительство Сталина тоже было как кость в горле, хуже, чем свиное ухо для раввина. И среди всех этих забот немалое место занимала семья бывшего царя. Для того чтобы успокоить волнения необходимо действовать, с одной стороны твердо и решительно, а с другой стороны, не совершая резких движений, могущих раскачать лодку, которую и так носит волны по штормовому морю. Правда нет никакой гарантии, что такие движения не начнут совершать другие люди. Но на то есть НКВД, товарищ Дзержинский, полковник Антонова, подполковник Ильин и прочие бойцы невидимого фронта.

    Но сейчас дело не в этом. Сейчас товарища Сталина беспокоит та информация, которую он почерпнул, читая книги, предоставленные пришельцами из будущего.

    — Товарищ Тамбовцев, Александр Васильевич, — сказал председатель Совнаркома, — вот вызвали мы сюда бывшего царя с семьей. Я понимаю, что оставлять его в Тобольске было нельзя. Но если, к примеру, его пристрелят по дороге? Что тогда делать будем? Я тут прочел, что комиссаром Временного правительства при царской семье был некто Василий Панкратов. Старый революционер и политкаторжанин, начинал еще в 1883 году в движении Народная Воля, с 1903 года в партии социалистов-революционеров. В ВАШЕЙ ИСТОРИИ после Октябрьской революции не принял Советскую власть и развернул с ней активную борьбу. Поддерживал Колчака. — Сталин внимательно посмотрел на Тамбовцева, — И как вы думаете, что сделает такой человек, когда по мере приближения к Петрограду узнает — КОМУ именно понадобились Романовы? Не получим ли мы вместо Ипатьевского дома Ипатьевский вагон?

    — Вполне возможно, что и получим, — немного подумав кивнул Тамбовцев, — я в общем-то, как-то не обратил внимание на такие детали, думал, что сидит в Тобольске какой-нибудь мальчик-одуванчик из студентов-недоучек. А тут старый террорист…

    В этот момент в кабинет Сталина, постучавшись, вошел старший лейтенант Бесоев. — Здравия желаю, товарищ Сталин, — сказал он, козырнув, — извините за задержку. Вот… — с этими словами он вытащил из кармана за ствол "маузер", и аккуратно положил его перед Сталиным рукоятью вперед, накрыв сверху мятой бумажкой. — Некто Урицкий Моисей Соломонович, не имея пропуска, пытался проникнуть в Совнарком, размахивая подписанным Свердловым мандатом, и вот этой железякой. Красногвардейцы ребята хорошие, но против старых революционеров нестойкие. Пришлось вмешаться мне. Урицкого в состоянии нирваны увезли к товарищу Дзержинскому в НКВД, а "маузер" и мандат вот они….

    Сталин и Тамбовцев переглянулись. "Террариум единомышленников" пришел в движение. Не так уж было важно — планировалось ли покушение на Сталина прямо сей момент, или Урицкий просто пришел на рекогносцировку. Важно было совсем другое — не найдя в окружении Сталина нужных людей, "старые большевики" перешли к привычному для них террору. Сталин вспомнил рассказ про то, как накануне революции 1905 года Свердлов создал на Урале "Боевой отряд народного вооружения". От своих боевиков он требовал жестокости и крови. Когда один из них, Иван Бушенов высказал сомнения в методах Свердлова, тот зловещим голосом произнес: "Ты что же, Ванюша революцию в белых перчатках хочешь делать? Без крови, без выстрелов?".

    Так что опыт террора Андрею Уральскому не забывать. Сталин прочитал в одной из книг пришельцев из будущего о том, что весьма была запутана и странна роль Свердлова в покушении на Ленина 30 августа 1918 года. Сразу после покушения Свердлов первым прибыл в Кремль. Жена Свердлова рассказывала, что в тот же вечер он занял кабинет Ильича. Именно Свердлов провел спешное расследование по делу Фанни Каплан, и именно по его приказу Каплан быстро расстреляли, и на территории Кремля сожгли в бочке.

    В тоже время до поры до времени, НКВД не могло предпринять никаких мер против руководства заговора. Во первых, потому, что само Главное Управление Госбезопасности находилась еще в стадии становления, а во вторых, потому что резкие телодвижения грозили расколом в партии. Необходимо было дождаться выступления, и, не дав разгореться огню мятежа, разгромить путчистов. Но сейчас тема разговора была несколько другая.

    — Товарищ Бесоев, — сказал Сталин, — спасибо вам за проявленную революционную бдительность. Товарищ Тамбовцев, наверное стоит назначать в караулы, вместе с красногвардейцами и ваших бойцов. Но мы, товарищ Бесоев, позвали вас для другого. Есть работа, которую могут выполнить только вы и ваши люди.

    — Слушаю, товарищ Сталин, — старший лейтенант был весь во внимании.

    Сталин продолжил, — Вы должны отправиться навстречу поезду, в котором везут в Петербург бывшего императора с семьей. Встретив этот поезд, вы должны будете сменить назначенного Временным правительством комиссара и подчиненный ему караул. Это очень опасный человек, не для вас опасный, а вообще. В первую очередь он опасен для Романовых. Вы должны сделать все, чтобы в НАШЕЙ ИСТОРИИ такой позорный поступок, как расстрел семьи Романовых, не должен свершиться именем Советской власти. Вам решать, что сделать с этим Василием Панкратовым. Можете его выкинуть из поезда, можете доставить в Питер и передать в ведомство товарища Дзержинского. В конце концов, если он попытается оказать сопротивление, пристрелите его. И сделайте все, чтобы по дороге в Петербург с головы царя и его семейства не упал ни один волос. Вот, пожалуй, и все. — Сталин помолчал, разминая папиросу, — Сколько человек вы возьмете с собой?

    Старший лейтенант Бесоев на мгновение задумался, — Взвод моих спецназовцев, запас продуктов на четырнадцать дней для нас, и на неделю — для эскортируемых. Один классный вагон для Романовых, две теплушки для моих ребят, и три четырехосные платформы. Две платформы пойдут под БТРы, и одна под "Тигр". Это на тот случай, если вдруг в поисках царской семьи придется отклоняться от железной дороги.

    — Лучше не отклоняться, — серьезно сказал Сталин, и посмотрел на Тамбовцева, — ну как, можно выделить товарищу Бесоеву все, что он просит?

    Вполне можно, — ответил Тамбовцев, — и срок в две недели кажется мне достаточно реальным, хотя, наверное, можно уложиться и в десять дней.

    — Договорились, — сказал Сталин, — я сейчас распоряжусь, чтобы вам организовали поезд, а вы собирайте своих людей и технику. По уму отправить вас нужно было еще вчера. Да, царя повезут северным маршрутом, через Вологду и Вятку, так что и вам придется следовать тем же путем. — Он махнул рукой, — Все, товарищ Бесоев — идите. Счастливого пути!

    Не успел старший лейтенант дойти до двери, как Сталин снова окликнул его, — Постойте, мне тут вот что пришло в голову… Тут по Петрограду, как некая субстанция в проруби, болтается контр-адмирал Пилкин. Возьмите его с собой, ведь он, кажется, монархист? Пусть тоже поучаствует в спасении бывшего царя. Да и гражданин Романов будет вести себя спокойнее, увидев среди вас знакомое лицо. Теперь все, товарищ Бесоев — можете идти. А вы, товарищ Тамбовцев, пожалуйста найдите Пилкина, и морально подготовьте его к предстоящему путешествию.

    15 (02) октября 1917 года, Полдень. Петроград, Николаевский вокзал,
    Контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин и старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев.

    Беспорядочная суета последних минут перед отправлением поезда. Чтобы его составить, потребовались последние остатки авторитета генерала Потапова, звонок в Викжель от самого Сталина, неуемная энергия товарища Тамбовцева, и настырность старшего лейтенанта Бесоева. Попавший сюда уже в последние минуты перед отправлением контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин, чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Еще утром он думал — не пора ли ему вернуться на свой флагманский крейсер "Баян" и к обязанностям командующего эскадрой крейсеров.

    И тут его находят, и чуть ли не за шиворот тащат к некоему господину Тамбовцеву, который делает ему предложение, от которого контр-адмирал не мог отказаться. Да и как тут откажешься, когда в твоей помощи нуждается сам Император Всероссийский. Пусть даже все и считают его бывшим императором. Но контр-адмирал был одним из последних "твердокаменных монархистов". Он понимал, что нереально рассчитывать на возвращение Романовых на престол. Но эта идея была у него, как первая романтическая любовь. Знаешь, что предмет твоей страсти недостижим, а все равно, так сладко и приятно иногда помечтать о несбывшемся.

    А в том, что реставрация невозможна, он убеждался, каждый раз выходя на петроградские улицы. Не было сейчас в России людей более ненавидимых, чем царь и царица. Причем, ненависть эта была взращена не усилиями революционеров-подпольщиков, а самой царской семьей, и фрондировавшими сливками общества. Иногда контр-адмирала обуревали тоска, и чувство безнадежности, а иногда и ощущение бешеной злобы от бессилия изменить ситуацию.

    И вот ему предложен достойный выход. Тем более, что и делать то ничего не придется. Надо только показаться перед светлыми очами Николая Александровича, и убедить того не делать ненужных глупостей. Ибо бывшему императору и его семье не грозит ничего, кроме ограничения передвижения (в пределах Гатчины), и гласного контроля НКВД.

    Все, решение принято, вино налито, и надо его пить. Контр адмирал бросил недокуренную папиросу в урну, и вскочил на подножку пассажирского вагона. Часовой в тамбуре отдал ему честь. Пронзительно крикнул паровоз, лязгнули вагонные сцепки, и состав отправился в путь. Владимир Константинович Пилкин стоял и смотрел, как убегает назад перрон Николаевского вокзала, как мелькают телеграфные столбы, и исчезает в туманной дымке Петроград.

    — Владимир Константинович, — окликнул Пилкина проходивший по коридору поручик Бесоев, — пройдемте в мое купе, есть разговор.

    — Господин контр-адмирал, — сказал поручик, закрыв за собой дверь купе, — вы пожалуйста поймите правильно — этим парадом командовать поручено мне. До момента встречи с царской семьей вы пребываете на положении пассажира. Потом ваша задача — предельно подробно рассказать бывшим монархам о событиях последней недели…

    — Я все понимаю, господин поручик, — задумчиво ответил Пилкин, — в нынешних условиях у меня просто нет другого выхода… — он немного помолчал, — Скажите, а что если те люди, которые сейчас сопровождают Николая Александровича, откажутся их вам передавать. Или даже напротив — пригрозят вам их убийством.

    Лицо поручика стало жестким, — А вот тогда, Владимир Константинович, им придется об этом очень сильно пожалеть. Мы не позволим, чтобы с голов членов царской семьи упал хотя бы волос. Вы уж поверьте, такие штуки, как освобождение заложников, мы умеем делать очень хорошо. Ибо этому нас специально учили.

    Вы не поверите, до каких пределов подлости способны дойти люди с целью достижения своих политических целей. Ни одному Азефу или Савинкову не приходило в голову захватить и заминировать театр вместе со зрителями, или гимназию вместе с детьми…. По сравнению с той сволочью, что водилась в наше время, ваша сволочь — это просто малые дети. Так что ответственность за безопасность семьи Романовых целиком и полностью лежит на мне, а ваше дело — чтобы они не осложняли нашего положения лишними телодвижениями.

    Немного обидевшись на последние слова Бесоева, Пилкин спросил, — Скажите, господин поручик, а почему вы так пренебрежительно относитесь к Николаю Александровичу. Ведь он, как-никак, император, хотя и бывший?

    — Господин контр-адмирал, — старший лейтенант сказал это таким тоном, что Пилкин показалось, что его сейчас пошлют по известному каждому русскому человеку адресу, но он ошибся. — Все, что происходит сейчас, и все, что происходило в дальнейшем в МОЕЙ ИСТОРИИ — все беды, несчастья, смуты, разрушительные войны, голодоморы, терроры и прочее — все имеет своим основанием действия и бездействия Николая Александровича Романова, беспартийного, женатого, имеющего четырех дочерей и одного сына. Во всех его решениях, которые стали губительными для российского государства и миллионов русских людей, не было обстоятельств неодолимой силы. С подобными вызовами, наверное, не смогли бы справиться только Петр III, и Павел I. Но и короны на их головах держались куда слабее. Ваш Николай Александрович умудрился про…ть все, к чему прикасался. Начиная от Ходынки, и кончая этой злосчастной войной. А спасаем мы его сейчас только потому, что эти одиннадцать человек, включая горничную, камердинера, повара, и доктора Боткина, над которыми смерть уже занесла свою косу, станут первыми, кого мы вытащим из кровавой мясорубки Гражданской войны.

    А знаете ли вы, каков был результат неумного желания красных и белых промахать шашками? Двадцать миллионов русских людей убитыми. И среди них многие хорошо знакомые вам люди. А также два миллиона навсегда эмигрировавших, как говорится, в страны дальнего зарубежья. Между прочим, включая и вас лично.

    Сейчас мы видим свою задачу в том, чтобы затоптать все искры братоубийственной войны, и перейти к обустройству России. Ибо состояние дел в российской провинции небрежением последнего царя доведено до катастрофического уровня. Нищета, голод, болезни, младенческая смертность такая, что в возрасте до года умирают двое из трех новорожденных. А наркомат — министерство — здравоохранения впервые появился только в правительстве товарища Сталина. А до этого всем было наплевать, чем болеют и отчего умирают русские люди.

    Так что, спасаем мы этих, в общем-то никчемный людей, не из жалости. Нет, этот шаг сугубо политический, и он должен показать всем, что проскрипционных списков и массовой резни не будет. Конечно, многие деятели предыдущих режимов и люди из их окружения, по нашим понятиям, совершили государственные преступления. Например, деятели из Военно-промышленного комитета, проворачивавшие во время войны многомиллионные мошеннические контракты на поставку оружия и снаряжения, или Великий Князь Николай Николаевич-младший, подчинивший русскую армию французскому генеральному штабу.

    Каждое из этих деяний было оплачено кровью сотен тысяч и миллионов русских солдат, и будет справедливо, если после открытого гласного процесса этих деятелей приговорят к наказанию, которое они заслужили. А если в присяжные посадить безутешных вдов и сирот, родителей потерявших на фронте своих детей, безруких и безногих инвалидов, то тогда этим кадрам не поможет ни один адвокат. Если есть преступление, то за него должно быть и наказание.

    — Я подумаю над вашими словами, господин поручик, — сказал контр-адмирал, — а теперь позвольте откланяться, — Пилкин чуть заметно улыбнулся, — и спасибо вам за познавательную беседу.

    15 (2) октября 1917 года. 18:45. Могилев. Ставка Главковерха.
    Полковник Бережной и генерал Бонч-Бруевич.

    Генерал-лейтенант Николай Николаевич Духонин смотрел на прибывших представителей нового правительства России усталыми, красными от бессонницы глазами.

    — Итак, господа, что вы от меня хотите? — тихим, словно плачущим голосом, спросил он у Бережного и Бонч-Бруевича, — я, в конце концов, не тюремщик, и не мне решать, как поступить с генералами, арестованными по решению предыдущего правительства. А у меня и своих забот хватает.

    Вы ведь, Михаил Дмитриевич, сами совсем недавно исполняли обязанности командующего фронтом, и знаете, в каком плачевном состоянии находится дисциплина в войсках. Причем, не только среди нижних чинов. Многие офицеры позабыли о своих прямых обязанностях, и несут службу спустя рукава. Ума не приложу — как можно командовать фронтом в таких условиях. Ведь достаточно одного нажима германцев, и все побегут как зайцы. Воевать никто не хочет.

    — Я прекрасно понимаю вас, Николай Николаевич, — тихо сказал генерал Бонч-Бруевич, — но ведь нельзя опускать руки. Россия должна выйти из этой проклятой войны, но так, чтобы не потерять лицо и территории. Новое правительство большевиков рассчитывает, что ему удастся заключить мир с кайзером именно на таких условиях.

    — Чтобы заключить почетный мир, Михаил Дмитриевич, — ответил Духонин, — надо добиться хотя бы нескольких крупных побед над германцами. А мы пока ничем таким похвастаться не можем. Так что новому правительству будет очень трудно вести переговоры с командованием германских вооруженных сил.

    — Николай Николаевич, — вмешался в разговор полковник Бережной, — не все так плохо. Вы, наверное, еще не знаете, что несколько дней назад при попытке высадиться на острове Эзель был наголову разгромлен германский десантный корпус. Если исходить из его штатной численностив двадцать шесть тысяч штыков, и вычесть одну тысячу сто пятнадцать пленных, то можно сделать вывод, что это германское соединение было практически полностью уничтожено.

    Кроме того, германский флот потерял там же несколько крупных кораблей, включая линейный крейсер "Мольтке" и несколько новейших легких крейсеров типа "Кенигсберг II". В настоящий момент железнодорожные узлы противника на восточном направлении и его военно-морские базы на Балтике подвергаются бомбардировкам с воздуха. По сообщениям нашей воздушной разведки восточнее Одера разрушены все железнодорожные мосты через реки Висла, Неман, Сан… Инфраструктура снабжения немецких войск нарушена, и противник уже испытывает на фронте нехватку боеприпасов и продовольствия.

    — Все именно так, Николай Николаевич, — подтвердил генерал Бонч-Бруевич, — полковник Бережной сам принимал участие разгроме германского десанта на Эзеле.

    — Вот даже как?! — генерал Духонин удивленно приподнял одну бровь, — Так вы, господин полковник, простите, не знаю вашего имени и отчества, из той самой неизвестно откуда взявшейся эскадры, о которой и до нас уже дошли слухи. Как же вам удалось победить германский флот? Ведь перед вами был сильный и опасный противник…

    — Господин генерал, — козырнул полковник Бережной, — позвольте представиться, полковник Сил Специального Назначения Главного Разведывательного Управления Главного Штаба Бережной Вячеслав Николаевич… И Михаил Дмитриевич мне сильно польстил. Главными в том деле были моряки во главе с контр-адмиралом Виктором Сергеевичем Ларионовым.

    А секрет победы, скажу я вам, был прост: командующий отдал взвешенный и абсолютно верный приказ, а его подчиненные от командиров кораблей до последнего матроса, выполнили его распоряжение безукоризненно и с полной самоотдачей. Кроме того наша боевая техника была сильнее германской, а наши бойцы были лучше подготовлены, чем немецкие моряки и десантники. Вот и получилось, что это не они были опасны для нас, но мы для них.

    — Вячеслав Николаевич, — вздохнул Духонин, — к сожалению, не всегда успех сражения заключается в технике и подготовке. Сейчас, в отличие от 1915 года, у нас достаточно и оружия, и боеприпасов. И люди научились воевать. Вот, только не хотят они это делать. Моральный дух в войсках очень низкий. Дело доходит до братания с германцами.

    — Мы прекрасно знаем о том, что происходит у вас на фронте, Николай Николаевич, — сказал генерал Бонч-Бруевич, — поэтому мы и считаем, что мир нужен, и чем быстрее, тем лучше. Четвертая волна мобилизации была уже явной ошибкой. Кроме того, нам необходимо забрать с собой в Петроград тех господ генералов, которые во главе с бывшим главковерхом Лавром Георгиевичем Корниловым попытались летом выступить против правительства Керенского. Требуется тщательно разобраться — что подвинуло их на мятеж против законной власти. Одно дело, если это был просто необдуманный поступок офицера-патриота, желающего восстановить дисциплину и порядок в войсках, а если что-то другое, например, попытку установить военную диктатуру. К тому же во всем происходящем замечены следы и иностранной агентуры…

    — Я не думаю, чтобы офицеры или генералы из окружения генерала Корнилова были связаны с германской разведкой, — осторожно сказал Духонин.

    — Николай Николаевич, — ответил ему полковник Бережной, — кроме германской, в мире существуют и другие разведки. Наши "союзники" по Антанте давно активно вмешиваются во внутренние дела России. Причем, чем дальше, тем бесцеремонней. Они уже поделили нашу страну на сферы влияния, словно какую-то африканскую колонию. Господин генерал, мне ли вам рассказывать об этом — ведь вы в свое время тоже курировали вопросы разведки, и кое-что знаете о том, что собой представляют наши "союзники".

    А насчет генерала Корнилова, так британский след в его авантюре просматривается весьма зримо. Впрочем, для того, чтобы выяснить все обстоятельства этого дела, нам и нужно побеседовать со всеми его фигурантами.

    — Да, Николай Николаевич, — вступил в разговор генерал Бонч-Бруевич, — я попрошу выдать предписание на перевод всех арестованных, содержащихся в Быховской тюрьме, в Петроград.

    — Господа, — развел руками генерал Духонин, — я, как человек военный и привыкший выполнять приказы, готов отдать соответствующее предписание. Только мне хотелось бы получить от вас обещание, что разбирательство с арестованными генералами будет беспристрастным и справедливым. И что невиновные не будут подвергнуты самосуду толпы.

    — Обещаем, — кратко ответил за всех полковник Бережной, — Самосуд исключен. Все, чья вина в мятеже незначительна, будут отпущены на свободу под честное слово и условный приговор. И, скорее всего, что всем им дадут возможность и дальше продолжить службу в рядах Русской армии.

    Генерал Духонин сел за стол, и собственноручно написал документ, согласно которому все "быховские сидельцы" передавались в распоряжение представителей власти господина (товарища?) Сталина. В нем значились: бывший Главковерх генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов, бывший командующий Юго-Западным фронтом, генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин, командующий 1-й армией Юго-Западного фронта, генерал-лейтенант Глеб Михайлович Ванновский, командующий Особой армией Юго-Западного фронта, генерал от кавалерии Иван Георгиевич Эрдели, начальник Штаба Главковерха, генерал-лейтенант Александр Сергеевич Лукомский, генерал-квартирмейстер Штаба Главковерха генерал-майор Иван Павлович Романовский, начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Сергей Леонидович Марков.

    Всех их надлежало забрать из тюрьмы города Быхов. Сделать это было не так-то просто. Дело в том, что добровольную охрану тюрьмы взяли на себя джигиты Текинского конного полка. Они были фанатично преданы генералу Корнилову, и в Быхове, скорее, охраняли сидельцев от самосуда, чем стерегли их. Они же могли воспрепятствовать перевозке арестованных до вокзала в Могилеве, оказав вооруженное сопротивление.

    Получив нужную бумагу от генерала Духонина, Бонч-Бруевич и Бережной отправились на станцию, где уже заканчивалась разгрузка их спецэшелона. Для того чтобы минимизировать потери, надо было заранее обсудить все детали операции.

    15 (2) октября 1917 года. 22:00. Могилев. Ставка Главковерха.
    Полковник Бережной.

    Пока мы с генералом Бонч-Бруевичем побеседовали с генералом Духониным, пока получили от него предписание на перевод арестованных генералов в Петроград, пока закончили разгрузку нашей военной техники, стало совсем темно. Не могло быть и речи о ночном движении из Могилева до Быхова. Как-никак, расстояние между этими городами было примерно сто верст. Разбитые грунтовые дороги, и мосты, дышащие на ладан, могли стать для нас серьезным препятствием. Поэтому было решено переночевать в Могилеве, а утром, едва начнет светать, отправиться в Быхов.

    Пока мы с генералом Бонч-Бруевичем, решали, что нам делать, на станции появился трескучий легковой "Рено" с адъютантом Главковерха, который передал приглашение генерала Духонина составить ему компанию за ужином. Мы с Михаилом Дмитриевичем решили не отказываться от местного гостеприимства.

    За столом разговор крутился в основном вокруг событий происходящих сейчас в Петрограде и планов нового правительства на продолжение боевых действий на германском фронте. Генерал Бонч-Бруевич больше отмалчивался, а я по военному коротко сообщил генералу Духонину, что мы не собираемся заканчивать войну в Берлине, но постараемся свести на западном направлении территориальные потери России к минимуму. Зато, назло нашим так называемым "союзникам" по Антанте, вполне возможны значительные территориальные приращения на южном направлении, уже после того, как практически разбитая нами Турция будет окончательно выведена из войны.

    — Вячеслав Николаевич, говоря о приращениях на южном направлении, вы имеете в виду захват Константинополя и Проливов? — осторожно спросил генерал Духонин.

    — Возможны варианты, — так же осторожно ответил я, — во всяком случае, мы рассчитываем решить, наконец, этот проклятый для нас вопрос с Проливами, и превратить Черное море, в безопасное для плавания русских коммерческих судов внутреннее море. Кроме того, господин генерал, не забывайте о таких жемчужинах в султанской короне, как Западная или Великая Армения, Сирия и Палестина… Османская империя все равно не переживет окончания этой войны, так почему бы не воспользоваться этой их слабостью.

    — Интересно, интересно… — задумчиво сказал Духонин, — впрочем, я давно уже ничему не удивляюсь. Время, знаете ли, господа, сейчас такое, что может произойти все, что угодно…

    Уже в конце ужина я осторожно поинтересовался у генерала, не придется ли нам силой забирать арестованных генералов из места их заключения. Ведь текинцы преданы лично Корнилову и готовы защищать его от любого, кто посягнет на его жизнь. Духонин немного подумал, вздохнул, и еще раз переспросил — нет ли угрозы жизни арестованным. После нашего с генералом Бонч-Бруевичем повторного ответа о том, что поездка в Петроград должна только отвратить генерала Корнилова и его товарищей от совершения ими новых необдуманных поступков, генерал Духонин предложил послать вместе с нами в Быхов офицера, который ранее был командиром одной из сотен в Текинском конном полку. Уж ему-то они поверят

    — Вы ведь не намерены разоружать полк? — осторожно спросил Духонин.

    Я еще раз ответил ему, что таких намерений у нас нет, и конное подразделение этих отменных кавалеристов сможет еще не раз поучаствовать в грядущих сражениях. Кроме того, наша цель не наказать этих авторитетных в армии военачальников, а предупредить их, чтобы они в дальнейшем не совершали необдуманных поступков. А глупость, она как известно, порой хуже преступления.

    16 (3) октября 1917 года. 09:30. Быхов.
    Полковник Бережной.

    Ночь прошла спокойно, совсем без приключений. Поутру, едва на востоке небо начало светлеть, был объявлен подъем, и личный состав команды стал готовиться к маршу.

    В путь мы двинулись около семи утра. Взревели моторы "Тигра" и БТРов, и наши машины выкатились на дорогу. Вместе со мной и генералом Бонч-Бруевичем в головном "Тигре" в Быхов следовал штаб-ротмистр Раевский. Он был в командировке в Могилеве для решения каких-то интендантских вопросов, и был рад вместе с нами доехать до места дислокации его полка.

    — Господа, — словоохотливо рассказывал нам штабс-ротмистр, — мои джигиты — прирожденные наездники. Если бы видели, как они сидят в седле! Как влитые! А храбры они, как черти… В ноябре 1914 года под Ловичем они в капусту изрубили батальон немецких гренадер. Германцы просто оторопели при виде кавалеристов в громадных папахах и халатах, с кривыми саблями. Они были похожи на воинство Чингисхана. Дикие на вид, смуглые, на стройных и сухих лошадях, на седлах с круглыми чепраками красного цвета, вышитыми яркими шелками… Просто сказочное зрелище…

    — Наверное, и вне боя они ведут себя, как татаро-монголы, — спросил я, — грабят, небось, всех подряд?

    — А вот и нет, господин полковник, — с улыбкой сказал штабс-ротмистр Раевский, — Никаких грабежей. Они охотно покупают у местного населения продукты, и аккуратно до педантизма со всеми расплачиваются. Текинцы привезли с собой запасных коней, палатки из ковров, словом, приехали на войну, как на праздник…

    — А как насчет настроений в полку? — спросил я, — наверное, им война тоже поднадоела?

    — Надоела, — согласился штаб-ротмистр, — но служат они исправно, и разложению не подвержены. Они полностью доверяют своим командирам, независимо от их происхождения. Своим, естественно, больше, но и нам, русским, тоже. Знаете, как они нас называют, господин полковник, — Раевский улыбнулся, — мы для них "бояре". А больше всех они доверяют генералу Лавру Георгиевичу Корнилову. За него они пойдут и в огонь и в воду.

    — Вот то-то и оно, — подумал я, — все будет зависеть от поведения господина Корнилова. А он известен своим упрямством. Скажет текинцам, что его хотят увезти в Петроград на расправу, и начнется веселуха! Пострелять то мы их постреляем — для пули, выпущенной из КПВТ, любое ранение смертельное. Но как не хочется губить столько совсем неплохого народа из-за упрямства этого "льва с головой барана"!

    Быхов появился на горизонте внезапно. Да и городом его можно было лишь условно — обычное местечко, только очень большое. Население — чуть больше десяти тысяч человек, из всех достопримечательностей — замок, построенный гетманом Ходкевичем и перестроенный магнатом Львом Сапегой, да старинная синагога — массивное здание с двухметровой толщины стенами. Вот и здание местной тюрьмы. Ранее в нем находилась женская гимназия. Довольно скромный двухэтажный дом, с маленькими оконцами, забранными решетками.

    А вскоре мы увидели и текинцев. Вокруг наших машин на удивительной красоты конях крутились всадники, выглядевшие на фоне маленького городишка черты оседлости, весьма экзотически. Одеты они были в малиновые шаровары, поверх пояса намотан шелковый малиновый кушак, нож-бичак весь в серебре и золоте. На поясной портупее у каждого всадника висела кривая сабля-клыч, тоже вся изукрашенная серебром-золотом и часто цветными каменьями. Серебром и золотом же были отделаны и нагрудники и налобники на знаменитых текинских жеребцах. На голове текинцы носили огромные папахи — "телпеки". Сделаны они были из шкуры целого барана, и скручены в виде цилиндра. Не всякая голова могла выносить такую тяжесть. Штаб-ротмистр Раевский пояснил, что русским офицерам, которые были одеты в ту же форму, что и их подчиненные, приходилось долго привыкать к подобным головным уборам.

    Наш караван подрулил к зданию тюрьмы. По всей видимости, генерал Духонин уже успел сообщить в Быхов о нашем визите, и арестованные генералы, настороженно поглядывая на нас, собрались в садике, примыкавшем к зданию тюрьмы.

    Когда первым из нашего "Тигра" на свет божий выбрался штаб-ротмистр Раевский, текинцы, которые поначалу настороженно поглядывали на наши машины, радостно завопили. И напряжение спало. Подъехавший к нам офицер-туркмен, представившийся командиром эскадрона ротмистром Ораз-Сердаром, приветствовал меня и, с уважением поглядывая на ствол пулемета, установленного на "Тигре", сообщил, что он и его сослуживцы рады будут видеть великих воинов, прославивших свое имя в сражениях с неприятелем, у себя в гостях. Я поблагодарил его по-туркменски (кое-что помню со времен службы в Афгане), чем привел ротмистра в полный восторг.

    Но я объяснил ему, что гостем я его стану лишь после того, как улажу все дела, ради которых я и приехал сюда из Петрограда. И заодно расскажу о том, что произошло за последние несколько дней в столице бывшей Российской империи.

    Ораз-Сердар почтительно приложил правую руку к груди, легко взлетел на своего ахалтекинца, и словно вихрь помчался по улице, распугивая согбенные фигуры местных жителей, большей частью одетых в лапсердаки и ермолки.

    А мы с генералом Бонч-Бруевичем направился в сторону тюремного дворика. При нашем приближении генералы-сидельцы прервали свою оживленную беседу и, как по команде, развернулись в нашу сторону. Так реагирует на угрозу стая волков. Но ничего, мы тоже не овцы. Я узнал многих из них по фотографиям. Вот, круглолицый и коренастый Антон Иванович Деникин, а вот — маленький и худощавый Сергей Леонидович Марков, бородкой и усиками а-ля Генрих IV. А вот и их неформальный лидер, сам Лавр Георгиевич Корнилов, скуластый, с неподвижным равнодушным лицом, словно статуя Будды. Похоже, что разговаривать с нами будет именно он. И мы не ошиблись.

    — Здравствуйте, господа, — первым поздоровался с ними Михаил Дмитриевич, — вас, наверное, уже проинформировали о цели нашего приезда?

    — Здравствуйте и вы, господин генерал, — резким неприятным голосом ответил на приветствие Корнилов, — вы при новом правительстве в тюремные надзиратели записались? А это кто с вами, наш конвоир или палач?

    Я с трудом сдержал смех, — Баран он и в Быхове баран, — подумал я, — точно его современники в мемуарах описали. Как увидел новые ворота — сразу бодает. Обижаться на такого бессмысленно лучше всего его поддеть, вот так…

    — Лавр Георгиевич, — сказал я, немного ленивым равнодушным тоном человека сознающего свою силу, — первый признак воспитанного человека — это умение вести себя в обществе. И особенно с незнакомцами. А то ведь может выйти очень нехорошо. Вы согласны с этим?

    Услышав это, Корнилов побагровел от злости, но, видимо поняв, что, действительно, повел себя не лучшим образом, резко сбавил обороты, — Извините, но я не знаю, с кем имею честь говорить? — уже спокойным тоном сказал он, — Насколько я понял, вы, господин полковник — я правильно называю ваш чин — являетесь кем-то вроде комиссара нового правительства господ большевиков?

    — Вы ошиблись, Лавр Георгиевич, — ответил я, — мой род занятий несколько иной. Если вам нужен комиссар, то сразу бы предупреждали, был бы вам комиссар. Я же, полковник сил специального назначения главного разведывательного управления главного штаба, боевой офицер военной разведки. Несколькими днями ранее я принимал участие в сражении у острова Эзель где нашим частям, совместно с флотом, удалось почти полностью уничтожить германский десантный корпус. Кроме того моряки записали на свой счет линейный крейсер "Мольтке", несколько легких крейсеров типа "Кенигсберг II" и кучу тральной десантной мелочи. Результатом этого побоища стало то, что германские линкоры покинули Балтику, направившись в базы Северного моря и полностью оголив приморский фланг немецких армий. Надеюсь, что информация о сражении в Рижском заливе дошла до вашего казенного дома?

    Генералы переглянулись. Кривые ухмылки с их лиц куда то исчезли. Деникин смотрел на меня с уважением, а Марков — с нескрываемым интересом.

    — Господа, — продолжил я, — вместо того, чтобы упражняться в остроумии, я бы хотел поговорить с вами о вещах более серьезных. Вы, как я полагаю, своим августовским демаршем не хотели России ничего плохого, а всего лишь стремились к восстановлению порядка и дисциплины. А потому и сейчас вы не собираетесь в отставку, а намерены продолжить службу в рядах Русской армии? Мы с вами еще поговорим, и про новый порядок, и про источник нашего российского хаоса. Я не требую от вас немедленного ответа. Вот, почитайте и подумайте — я протянул "быховским сидельцам" несколько номеров спецвыпуска "Рабочего пути". — А вы, Сергей Леонидович, пожалуйста посмотрите вот на это, — вслед за газетами я передал генералу Маркову (в свое время он был кем-то вроде моего коллеги, тоже работал в военной разведке), пачку фотографий, на которых были запечатлена наша военная техника и морские пехотинцы "в полном боевом"…

    Посмотрите, господа, почитайте, подумайте… А мы снова встретимся с вами часика через два…

    Два часа спустя, там же, полковник Бережной.

    Два часа, прошедшие после первого свидания с генералами, я потратил на оформление бумаг и прочие бюрократические процедуры. Ну и беседу с Михаилом Дмитриевичем Бонч-Бруевичем, с которым мы оговорили тактику обработки мятежных генералов. Можно, конечно, было применить к ним грубую силу, но после обсуждения этого момента с моим собеседником, мы пришли к выводу, что тогда они будут потеряны для нас, так как люди их звания и воспитания не забудут подобного унижения.

    Ровно в полдень мы снова вернулись в тюремный садик, где нас уже с нетерпением ожидали арестанты в генеральских шинелях. Судя по выражению их лиц, в их рядах царили "разброд и шатания", а значит — прочитанное ими в газете и увиденное на фотографиях, весьма впечатлило господ бывших военачальников. Или не бывших — это как карта ляжет.

    Кроме того, я не заметил у них того единодушия, с каким они встретили нас утром. Похоже, что сейчас уже не все из них разделяли убеждения Корнилова, который был готов в штыки встретить все сделанное и предложенное новой властью.

    — Еще раз здравствуйте, господа, — обратился я к генералам, — не буду ни о чем вас спрашивать… А вот на все ваши вопросы отвечу, кроме, естественно, тех, которые являются государственной и военной тайной…

    Первым вопрос задал генерал Деникин, — Вячеслав Николаевич, как артиллерист, я был крайне удивлен меткости орудий кораблей эскадры адмирала Ларионова, которые обстреливали вражеский десант, и германские корабли. По всей видимости, вы применяли какие-то новые приборы для наведения орудий и определения дистанции до цели? Не могли бы вы о них рассказать?

    — Антон Иванович, — ответил я, — эскадра контр-адмирала Ларионова не выпустила по немцам ни единого снаряда. По причине дистанций многократно превышающих дальности стрельбы орудий. Удар по германским кораблям был нанесен высокоточными противокорабельными ракетными снарядами, своего рода развитие идей, высказанных еще генералом Засядько сто лет назад. Вы видели линейный крейсер "Мольтке", разбитый всего двумя попавшими в него подобными снарядами, — генерал Деникин удивленно посмотрел на меня, а потом кивнул головой. — А когда, господа генералы, немецкий флот оказался приведенным к состояния "шока и трепета", — продолжил я, — на месте событий появились летательные аппараты вертикального взлета, и устроили побоище десантной флотилии, — я выбрал из пачки несколько фотографий, — вот посмотрите.

    — Каракатица какая-то? — со скепсисом сказал Антон Иванович, рассматривая фото Ка-29, - И как, позвольте вас спросить, она летает с винтом сверху, а не спереди или сзади, как у приличных аэропланов.

    — Наклон винта создает тягу вперед, вбок или назад по желанию пилота, — пояснил я. — Эта "каракатица", как вы изволили ее назвать, несет до ста двадцати пудов различного вооружения, включая ракетные снаряды малого калибра и тридцатипудовые авиабомбы, — генералы невольно открыли рты, — и по скорости превосходит лучшие современные аэропланы раза в два.

    Сказав это, я прикусил язык. Ну, кто, блин меня тянул за язык. Сказал вот слово "современные", а не "лучшие иностранные". Но, как говорится слово не воробей… Надо следить за собой…

    И я продолжил, — А вы знаете, уважаемый Антон Иванович, это самая "каракатицы", так впечатлили уцелевших германских солдат, что они прозвали их "мясниками" и "ангелами смерти". А вы говорите — "каракатица"… Вон, спросите у Михаила Дмитриевича, — я повернулся в сторону внимательно слушавшего нашу беседу генералу Бонч-Бруевичу, — ему уже довелось полетать в качестве пассажира на таком вот вертолете.

    Генерал Бонч-Бруевич подтвердил, — господа. Все, что сказал сейчас полковник Бережных — истинная правда. Мне действительно довелось совершить перелет из Петрограда на флагманский корабль адмирала Ларионова. Скажу лишь одно — поражение Германии теперь — лишь вопрос времени.

    — Сдаюсь, сдаюсь, Михаил Дмитриевич, — улыбнулся Деникин, шутливо поднимая руки, — сто двадцать пудов бомб — это и в самом деле серьезно. А сколько, позвольте узнать, аппаратов участвовало в операции?

    — Шестнадцать, — сказал я, — восемь ударных и восемь вооруженных транспортных. Именно высадившись с такого аппарата на полузатопленный линейный крейсер "Мольтке", мои люди взяли в плен командующего немецкой эскадрой адмирала Шмидта и все руководство 26-го пехотного корпуса…

    — Эх, если бы такие аппараты были у меня в Карпатах в 1915 году, — с горечью сказал Деникин, — тогда моим "железным стрелкам" не пришлось бы класть головы под огнем австрияков. Тридцатипудовые бомбы, подумать только! Мы бы могли просто разметать их всех и двигаться походным маршем на Будапешт и Вену.

    Я кивнул головой, и тут в беседу вступил генерал Марков, — А позвольте вас спросить, господин полковник, где были изготовлены столь замечательные аппараты?

    — Господин, генерал, — чуть заметно улыбнулся я, — не задавайте мне неудобных вопросов, и вы не получите лукавых ответов. Скажу только одно — информация о том, где и когда изготовлена наша военная техника, является величайшей военной тайной России. Как-то так!

    Генерал Марков серьезно посмотрел в мою сторону, — Вообще-то по образованию я тоже артиллерист, как и Антон Иванович, в своей время мне довелось закончить Константиновское артиллерийское училище, но по роду службы мне больше приходилось заниматься другими вопросами… — тут я понимающе кивнул головой, показав Маркову, что мне известна его работа в русской разведке. — Так вот, Вячеслав Николаевич, я никогда не видел ничего подобного. Хотя, информация о новых, пусть даже опытных образцах боевой техники, появившейся в армиях мира, к нам поступала своевременно… А тут вы со своими "неудобными вопросами". Не знаю, не знаю.

    Вопрос, опять, что называется, был с подвохом. Сказать правду я, естественно, не мог, а поэтому лишь только развел руками, показывая, что раскрыть эту тайну перед господами генералами не в моей власти.

    — Господа, о происхождении нашей боевой техники я в данный момент ничего вам сказать не могу. Еще раз повторю то, что вы прекрасно понимаете и без меня — подобные образцы вооружения, как правильно сказал Сергей Леонидович, являются уникальными, а потому — секретными. Я и так проявил к вам доверие, дав ознакомиться с фотографиями этой техники. Надеюсь, что никто из вас не побежит рассказывать об увиденном здесь представителям иностранных держав? Ведь у России есть только два настоящих союзника — ее же собственные армия и флот. И бывший государь, забыв об этом, подвел страну к краю пропасти, — произнося последние слова, я посмотрел в глаза генералу Корнилову. Тот, не выдержав моего взгляда, отвернулся.

    — Гм, господин полковник, — задумчиво сказал генерал Деникин, — ей Богу, я уже внутренне готов продолжить службу в вашей армии. Надеюсь, что она не опозорит себя борьбой со своим же народом?

    — Антон Иванович, — ответил я, — нет никакой "вашей и "нашей" армии. Все мы солдаты России, желающие ее защитить. И вообще, нет необходимости повторять печальный опыт императорской армии, которая лет десять назад разъезжала по русским деревням и селам, занималась поркой крестьян и "скорострельно" приговаривала "врагов внутренних" к смерти. Русской армии с лихвой хватит врагов внешних. Ведь война с германцами еще не закончилась, да и германцы не самые опасные из наших врагов…

    — А скажите, господин большевик-полковник, — заговорил, наконец, генерал Корнилов, — не вы ли хотели превратить войну империалистическую в войну гражданскую, и замириться с германцами?

    — Нет, не мы, — сказал я твердо, — мы категорически против гражданской войны как таковой, считая ее самым страшным бедствием для государства. С этим вопросом вам надо обратиться к господину-товарищу Троцкому, который за подобные взгляды оставлен в новом правительстве без места.

    Я обвел господ генералов внимательным взглядом, — А с германцами нам мириться все равно придется. Ни одна война не может продолжаться вечно. И при заключении мирного соглашения важен только один вопрос, — На каких условиях?

    — Но вы же, большевики, настаиваете на мире без аннексий и контрибуций, — не унимался Корнилов.

    — Лавр Георгиевич, — ответил я, — скажем честно, наша армия сейчас совсем не в том состоянии чтобы чего-нибудь аннексировать и требовать контрибуций. Союзники же уже разделили Россию на сферы влияния, как какую-нибудь африканское королевство. Они ждут не дождутся, когда смута в России достигнет такого предела, когда можно будет беспрепятственно приступить к колонизации наших территорий. Вы, Сергей Леонидович, по роду своей деятельности должны знать о планах наших уважаемых союзников…

    Генерал Марков зыркнул глазами на Корнилова, и мрачно кивнул, подтверждая сказанное мною.

    — Кроме того, — продолжил я, — не стоит путать лозунги и условия мирного договора, публичную политику и дипломатию. Все хорошо в меру. Государство должно уметь отстаивать свои интересы. Вооруженной силой на войне, и дипломатией в мирное время. Иногда хороший дипломат стоит пары-тройки армий.

    Впрочем, давайте оставим дипломатию нашим дипломатам, у них своя работа, у нас своя. Как военные, мы должны думать сейчас о том, чтобы нанести неприятелю такое поражение, после которого он поймет, что лучший для него выход — пойти на мировую.

    — А как же наши союзники по Антанте, — спросил неугомонный Корнилов, — ведь сепаратный мир с Германией, какой бы он не был выгодный для нас, покроет наше Отечество позором предательства.

    — Господин генерал! — я сам не желая того, повысил голос, — Меня прежде всего интересует выгода и польза для России! А если союзники, которые всю войну только тем и занимались, что предавали нас — если хотите, я докажу вам это с помощью документов — останутся у разбитого корыта, то это их проблемы. Помните, как говорил в свое время великий Суворов, который был отнюдь не большевик: "Доброе имя есть принадлежность каждого честного человека; но я заключал доброе имя мое в славе моего Отечества, и все деяния мои клонились к его благоденствию…" Слова Александра Васильевича стали для меня девизом всей моей жизни. И поэтому обида разных там Черчиллей и Ллойд-Джорджей, Пуанкаре и Клемансо, меня интересует в последнюю очередь…

    Генералы слушали меня с нескрываемым одобрением. Один Корнилов остался недоволен всем мною сказанным. Но я и не рассчитывал его уболтать. Уж больно он был упертый. К тому же, похоже, англичане крепко держали его за жабры. Бог с ним, можно обойтись и без него, главное же было то, что мы теперь, похоже, без приключений доберемся до Питера. Как бы Корнилов не относился к новой власти, на конфронтацию со своими бывшими сокамерниками он вряд ли пойдет…

    Окончательно определившиеся со своей позицией генералы, засыпали меня вопросами чисто практического свойства: как, какими силами, на какую глубину, сколько орудий, и какого калибра на одну версту фронта…

    Короче говоря, мой разговор с ними продолжался до обеда. Генералы ушли в здание тюрьмы, а я стал организовывать перевозку сидельцев до станции в Могилеве. Тут надо было предусмотреть многое. В том числе, и провокации со стороны упертого Корнилова. За ним нужен был особый присмотр. На всякий случай генералу нужно будет сделать укол, или дать выпить чего-нибудь "релаксирующего", чтобы он погрузился в нирвану и смирнехонько вел себя до самого Петрограда.

    Текинцам же я обещал навестить их вечерком, чтобы вместе поесть наваристой шурпы и ядреного плова с перцем. Заодно поговорить с джигитами насчет продолжения дальнейшей службы в составе русской армии. Кавалерия нам нужна, ведь война продолжалась, и до формирования крупных кавалерийских соединений, вроде знаменитой 1-й конной армии было еще далеко.

    Кстати, Семен Михайлович находится где-то в этих краях. Кавказская кавалерийская дивизия, в которой служит полный георгиевский кавалер и председатель полкового комитета вахмистр Буденный стояла, если мне память не изменяет, в Орше. Надо бы позвонить в Могилев и переговорить с генералом Духониным. Попросить откомандировать вахмистра Буденного в наше распоряжение….

    16 (03) октября 1917 года, Полдень. Петроград, песчаный карьер у Фарфоровского поста
    Начальник штаба сводной бригады Красной гвардии майор Юдин, комиссар бригады Михаил Калинин, Председатель Совнаркома Иосиф Сталин, Главком Михаил Фрунзе.

    По заброшенному пустырю вдоль и поперек изрытому саперами, с лязгом и рычанием ползли странные и невиданные досель боевые машины. Летела из под гусениц влажная земля, редкие пехотные цепи группировались сзади и сбоку надвигающихся на "вражеские" позиции железных монстров. Установленные на флангах "максимы" били короткими очередями поверх голов, наполняя воздух нежным посвистыванием пролетающих пуль. Красногвардейцы, в желто-зеленых балахонах наброшенных поверх своей обычной одежды, бежали вслед за танками, время от времени по команде залегая, и открывая стрельбу из трехлинеек. Когда один взвод залегал, другой в это время броском преодолевал расстояние для следующего рубежа.

    За учения с окраины поселка Волково наблюдало несколько человек. Среди них был председатель Совнаркома Сталин, Наркомвоенмор и новый Главком Фрунзе, а также и командование самой бригады. Полковника Бережного, отправившегося в командировку в Могилев, заменял начштаба майор Юдин, а местный контингент представлял комиссар бригады Михаил Иванович Калинин. Особенно внимательно в бинокль за ходом учений наблюдал Михаил Васильевич Фрунзе.

    Неподалеку от высоких гостей за тренировками бригады Красной гвардии наблюдали немолодые степенные станичники. Бинокль, взятый с боя у убитого германского офицера, был один на всех, поэтому и на "поле боя" станичники смотрели с помощью него по очереди. Интерес их к происходящему, был более чем профессиональным. Каждый из них успел повоевать без малого три года. Они наступали в Мазурских болотах и в Галиции в четырнадцатом, отступали из Польши в пятнадцатом, совершали вместе с Брусиловым его знаменитый прорыв в шестнадцатом.

    Но, нигде и никогда ранее они не видели ничего подобного. Двое казаков посланных вчера на это самое место "полюбопытсвовать", вернулись в полном восторге, рассказывая совершенно невероятные вещи. И сегодня сюда прибыла для перепроверки представительная делегация, который казаки доверяли полностью. По сути дела для сынов Тихого Дона стоял вопрос — с кем быть во время нынешней заварухи? Даже самому наивному было понятно, что выбор невелик — реальную силу в Петрограде сейчас представляли две группировки большевиков. Это "старые большевики" Свердлова и Троцкого, и "новые большевики" Сталина, Ленина и Дзержинского. Свердлов и Троцкий в союзники казакам после всего услышанного в ту ночь не годились. Правильно сказали тогда таинственные земляки-станичники — ЭТИ за ломаный грош продадут, как Иуда Искариот Спасителя. Значит, надо, или договариваться со Сталиным, или плюнуть на все, и любыми правдами и неправдами пробиваться домой в свои родные станицы. Ошибка в выборе могла дорого обойтись. Вот и смотрели казаки в оба, и мотали все увиденное на ус.

    А там, под мелким моросящим дождем, сначала танки, а потом и пехотная цепь перевалили через линию окопов. При этом, шагов с тридцати в траншеи градом полетели предметы, издали напоминающие ручные гранаты, а потом часть бойцов, вооруженная оружием более коротким, чем винтовка Мосина, спрыгнула на дно окопов, чтобы вести "зачистку", а остальные продолжили свой путь дальше ко второй траншее в глубине обороны противника. Словом, все как обычно.

    Эти тренировки начались с первого дня существования бригады, когда отряды рабочей Красной гвардии влили в состав рот, невесть откуда появившихся бойцов, именуемых морскими пехотинцами. Сначала казалось, что из этого ничего не выйдет, уж больно настороженно относились друг к другу новые однополчане. Но потом все как-то довольно быстро срослось. Боевой наукой пришельцы делились щедро, за урок спрашивали строго, а их унтера-сержанты хоть иногда и говорили, неизвестные даже рабочим матерные слова, но никогда не распускали рук. И вообще, ругались не по злобе, а для быстроты обучения.

    Нельзя сказать, чтобы красногвардейцы вообще не имели боевого опыта. В августе они готовились отражать поход Корнилова на Петроград, и кроме того, многие из рабочих постарше успели поучаствовать в отгремевшей тринадцать лет назад Русско-Японской войне. Были в бригаде бойцы, которым довелось оборонять Порт-Артур, драться на реке Шахе, участвовать в сражениях при Ляоляне и Мукдене.

    Все, учебное "сражение" закончилось, танки и БМП повернули к исходным позициям, по пути подбирая на броню морских пехотинцев и красногвардейцев. Места, конечно, хватало далеко не всем, так что некоторые бойцы продолжали идти пешком, беззлобно поругивая устроившихся на броне счастливчиков. А на дороге со стороны Александровской слободы уже показались два крытых грузовика походно-полевой кухни. Тут уже зашевелились самые ленивые. Конечно, голодным еще никто не оставался, но и опаздывать к обеду тоже было как-то не принято.

    Увидев приближающихся "кормильцев", практически одновременно тронулись со своих мест и обе группы наблюдателей. Товарищи Сталин, Фрунзе, Калинин и майор Юдин сели в поджидавший их чуть поодаль "Тигр", а казачьим авторитетам один из молодых казаков, взятый сюда в качестве коновода, подвел накрытых попонами коней. Ехали станичники молча, думы их были серьезны. Выходило, что еще неделю назад у Сталина не было ничего, кроме разрозненных и плохо обученных отрядов Красной гвардии. А потом, дня три или четыре назад, в Петрограде появилось несколько отлично обученных, вооруженных и дисциплинированных рот с танками и бронемашинами, сразу и безоговорочно поддержавших именно Сталина. Баланс сил качнулся так резко, что Керенский, презираемый всеми, в том числе, и казаками, сбежал со своего поста в добровольную отставку.

    Теперь же, еще через три дня после прихода большевиков к власти, у сторонников Сталина имеется бригада почти в полторы тысячи штыков, и при этом, невиданной боевой мощи. И дело тут даже не в броневиках или в танках. Красногвардейцы быстро учились, а дисциплина в бригаде была строжайшей, сравнимой только с довоенными гвардейскими полками. И хотя одна такая бригада на всю Россию — это капля в море, у других претендентов на власть не было и такой силы. Тем более, что похоже, Сталин не собирался останавливаться на достигнутом, и подобных бригад вскоре будет несколько.

    Не только казаки прикидывали — присоединиться, или не присоединиться к "правильным" большевикам. Вон, саперы, которые по приказу своего начальства каждый день подновляли учебную "линию германской обороны", тоже шустро собрали свой шанцевый инструмент, и потянулись на обед. Оно и понятно, голод не тетка. С другой стороны, сейчас каждому, кроме самых идейных, хочется угадать, кто станет победителем в схватке за власть, и оказаться на стороне победителя.

    Наблюдавшие за учениями казаки, не раз на германском фронте попадавшие под шквальный пулеметный огонь германцев, злорадно думали о вражеских пулеметчиках, на который из утреннего тумана вместо русской кавалерии или пехоты вскоре попрут бронированные монстры, вооруженные пушками корабельных калибров. Пусть они теперь попляшут — не все коту масленица…

    А пока казаки думали думу, Сталин размышлял вот о чем. Сейчас, для молодого советского правительства вопрос войны и мира был наиважнейшим. Как на предмет внушения Германии скорейшего желания мира, так и с цель предотвращения дальнейшей внутренней смуты. А ведь на территории России находилось еще несколько иностранных воинских частей, вроде английского и бельгийского бронедивизионов, Чехословацкого корпуса и прочих славянских легионов. Эти точно затеют смуту безо всяких раздумий.

    Поэтому, взяв по большой железной миске наваристого борща и по куску хлеба, товарищи командиры отошли в сторону, где за едой продолжили начатую еще в поле беседу.

    — Товарищ Сталин, — горячо убеждал председателя Совнаркома майор Юдин, — вы поймите, что Красная Гвардия должна заменить не старую русскую армию, а стать самостоятельной силой в структуре сухопутных войск. Большая численность Красной гвардии и не нужна. Сперва надо довести ее численность до одного корпуса, а уже потом, по мере возможности, добавить еще несколько. Но это должны быть обученные и боеготовые, и наиболее надежные с политической точки зрения войска. Действительно гвардия, элита, занявшая место старой царской гвардии, потерявшей свое предназначение после падения самодержавия.

    — А какое же предназначение было у царской гвардии? — поинтересовался Фрунзе, с аппетитом уминая борщ.

    — В основном охрана монарха и его резиденций, гарнизонная служба в столице, ну, и иногда, участие в боевых действиях, — ответил майор Юдин, — впрочем, царским гвардионцам в свое время приходилось решать и такие деликатные вопросы, как возведение на престол, или, наоборот, свержение самодержцев. Но это было в прошлом. Красная гвардия тоже должна охранять Советскую власть от покушений как изнутри, так и снаружи, а кроме того служить образцом и примером для обычных воинских частей.

    — Хорошо, — сказал Сталин, — …А сейчас — т-с-с-с, — вполголоса произнес он, — у нас гости.

    К обедающим подошел коренастый казак средних лет с окладистой пегой бородой, и четырьмя "георгиями" на кителе. Было видно, что первые два креста были получены, как бы еще не за Русско-Японскую войну.

    — Здравия желаю, господа хорошие, — вежливо обратился казак к присутствующим, — Артемий Татаринов меня зовут. А кто из вас будет товарищ Сталин?

    — Ну, я товарищ Сталин, — с легкой усмешкой ответил председатель Совнаркома.

    — А ты не врешь? — казак подозрительно посмотрел на невысокого рыжеватого рябого человека, — товарищ Сталин — это наверное он, — и станичник указал рукой на Фрунзе, — мне односум сказал — он большой и с усами.

    С трудом скрыв улыбку, все присутствующие подтвердили, что "большой и с усами" — это товарищ Фрунзе, нынешний, если можно так сказать, военный министр, а тот, кто назвался Сталиным, и в самом деле, самый главный большевик.

    — Ну что Артемий, поверишь ли ты мне теперь? — с улыбкой спросил Сталин?

    — Теперь, поверю, — с достоинством сказал казак-ветеран, — ты не обижайся на меня, уж все сейчас непонятно и чудно. Голова кругом идет.

    А пришел я к вам, господа-товарищи, вот с каким делом. Тут наши казачки решили на вашу сторону перейти. Войско у вас организованное, справное, порядок виден во всем, обед хороший — значит, интендант и артельный не воруют… Да и сами вы, как я вижу, обедом из солдатского котла не брезгуете. Надо бы вам с нашей казацкой делегацией переговорить, обсудить что к чему… Зима скоро, а зимой и волки в стаи сбиваются, а уж людям, и сам Бог велел…

    — Хорошо! — Сталин вытащил из кармана кожаной куртки небольшой блокнот, и сделал в нем какую-то пометку. — Завтра в десять утра приходите в Таврический дворец, там для вас уже будет выписан пропуск… Все понятно?

    — Понятно, — с улыбкой сказал Артемий, — пренепременно будем. — Казак поправил фуражку и отошел к ожидающим его в стороне приятелям-станичникам.

    — Ну и что у нас в остатке, товарищи? — спросил Сталин, когда казак отошел подальше.

    — А имеем мы прикуп с двумя тузами, то есть казачьими полками, — ответил майор Юдин, — и хотя они еще не вполне наши, но и это уже кое-что.

    17 (04) октября 1917 года, Утро. Крым, дворец Ай-Тодор
    Вдовствующая императрица Мария Федоровна, Великий князь Александр Михайлович, Великие княгини Ксения и Ольга, полковник Куликовский.

    Над великокняжеским дворцом Ай-Тодор уже который месяц подряд реяла пелена страха. Взятые под арест большевиками из Севастопольского совета члены дома Романовых мучились от неизвестности и нехороших предчувствий. Когда-то великая империя разваливалась на глазах. Романовы, не ожидая в будущем ничего хорошего для себя, занимались каждый своими маленькими проблемами. Никому из них не разрешалось входить или выходить из дворца, так же, как и из имения Дюльбер, в котором проживали вместе с женами Великие князья Николай Николаевич, и Петр Николаевич.

    Одна лишь Великая княгиня Ольга Александровна, вышедшая замуж за простого смертного — полковника Куликовского, и утратившая статус небожительницы, перемещалась по ближайшим окрестностям подобно неприкаянному духу. Несмотря на ее крестьянское платье и грубые башмаки Ольгу узнавали, где бы она не появлялась. Но и в ее жизни тоже были неприятные моменты. Ее мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, не признавала ее мужа за ровню, и никогда не приглашала его на семейные посиделки. Вот таково оно, сословное общество — пусть ты полковник и "его высокоблагородие", но для коронованных особ ты все равно не станешь своим. Пусть даже отец Николая Куликовского был генерал-майором Кавалергардского полка, а прадед — генералом, героем войны 1812 года. Правда, после рождения внука, первенца Ольги, сердце императрицы немного смягчилось.

    В то же время Великий князь Александр Михайлович, знаменитый Сандро, полностью потерял интерес к жизни, а его жену Великую княгиню Ксению Александровну одолело отчаяние и она, совсем опустив руки, перестала обращать внимание на своих пятерых детей. От такого "счастья" малолетние "Романовы в квадрате" совершенно одичали.

    Пустопорожняя светская болтовня и ностальгические воспоминания о "минувшем" стали основным времяпровождением членов семьи Романовых. Между собой "ялтинских сидельцев" объединяло одно лишь беспокойство за жизнь остальных родственников, волею судеб разбросанных по необъятным просторам России. Самым главным предметом их тревог было благополучие Ники, Аликс и их детей, заточенных в далеком Тобольске.

    И вот четвертого октября по старому стилю, вся их привычная жизнь обрушилась, как стена ветхого дома. На рассвете во дворец Ай-Тодор явился громила в матросской форме, и, представившись "матросом Задорожным", заявил, что у него есть приказ Председателя Совнаркома товарища Сталина, согласно которому всех Романовых, которые находятся в своих крымских владениях, необходимо в полной целости и сохранности отправить в Петроград. Так Мария Федоровна и прочие арестанты узнали, что уже четвертый день они живут в совершенно другом государстве — Российской Советской республике.

    Последовавшая за этим "немая сцена" удивила бы даже самого Гоголя. К тому же Задорожный довольно смутно представлял себе ситуацию в Петрограде. Но он точно знал, что большевики взяли власть без стрельбы и поножовщины. Удивленный Сандро переглянулся с обеими Николаевичами, а Мария Федоровна безапелляционно заявила нахалу в матросской форме, что от этого адвокатишки Керенского ничего иного и не ожидала, и что она никуда не поедет, пусть большевики ее убивают прямо тут, на месте.

    Матрос Задорожный, равнодушно пожав плечами, — ну что можно ожидать от вздорной бабы, — с нескрываемым удовольствием наблюдал за смятением и суетой, овладевшими еще недавно монаршими особами. Когда шум и гам немного утихли, он добавил, что те, кто решит остаться, сделают себе только хуже. Ибо Совет в Ялте, состоящий из разной шушеры, постановил никуда их не отпускать, и расстрелять прямо на месте, невзирая ни на пол и возраст.

    Великая княгиня Ксения ахнула и упала в обморок. Сандро попытался привести жену в чувство, а их пятеро сорванцов подняли страшный шум, после чего гостиная стала напоминать сумасшедший дом.

    Вместо того, чтобы успокоить слабонервных, матрос Задорожный еще больше подлил масла в огонь, заявив, что времени на сборы он дает всего пару часов, а кто не успеет собраться, отправится в Петроград в чем есть. — Если нужно, доставлю вас в чем мать родила! — сказал с нехорошей улыбкой громила, перепоясанный пулеметными лентами.

    Началась бестолковая суета. Пронзительно вопили "черногорки" — жены великих князей Николаевичей. В чем мать родила недавние владыки России ехать не захотели, и потому сборы в дорогу разного нужного и ненужного барахла несколько затянулись. Заупрямившуюся было императрицу Марию Федоровну, два здоровенных матроса с крейсера "Кагул" вынесли к обозу прямо вместе с массивным дубовым креслом, и в таком виде водрузили ее на телегу. Ольга Александровна попробовала было затеряться в этой суете, попытавшись сбежать из дворца с полуторамесячным сыном Тихоном, но матрос Задорожный аккуратно прихватил ее за локоток, заявив, — А о вас, гражданка Романова-Куликовская, я попрошу остаться. У меня в отношении вас есть особое указание. А именно — доставить в Петроград в целости и сохранности. И супруга вашего. Сапфиры, рубины и изумруды, приготовленные Романовыми для бегства, так и остались лежать в тайнике на берегу Ялтинской бухты, охраняемые лишь старым собачьим черепом. А их хозяева отправились в Петроград, гадая о том, что это может быть — дорогой в эмиграцию, или шествием на Голгофу.

    Тронулись они уже после полудня. Обоз охраняли два десятка матросов с винтовками. Конечно, против сил, которыми располагал Ялтинский совдеп этого было слишком мало. Но Задорожный схитрил, отправившись с обозом не по дороге на Севастополь, вдоль берега моря, а горными тропами прямиком на Бахчисарай, куда Романовы и прибыли уже после наступления темноты, уставшие, пропыленные, но живые и невредимые.

    То что они увидели на станции Бахчисарай, вызвало у них шок. Мария Федоровна от изумления и возмущения даже забыла все те ругательства, которые она обрушивала на головы своих конвоиров во время путешествия в тряской повозке. А зрелище стоило того.

    В свете тусклых станционных фонарей, перед Романовыми стоял грязный и обшарпанный санитарный эшелон, на котором были намалеваны череп с мослами и надпись: "Осторожно, тиф!" Когда первое изумление у знатных пассажиров прошло, Задорожный заявил им, что никаким другим способом доставить их живыми и здоровыми из Бахчисарая в Петербург невозможно. И что это не его идея, а помощника товарища Сталина, товарища Тамбовцева. Сам бы он никогда в жизни до такого не додумался. Да и сам он никогда бы не стал искать членов бывшей царской фамилии в таком нехорошем месте. А значит, и другие вряд ли сунутся в вагон с такой устрашающей надписью. Все те же матросы с "Кагула" составили караул, и около полуночи отчаянно дымя, поезд тронулся в сторону Симферополя. Далее следовал Армянск, потом, Херсон. Киев путешественники решили миновать, не останавливаясь. Ибо там сейчас заседала Центральная Рада, издававшая один "универсал" за другим. Пан Петлюра и пан Винниченко пока еще не заявили публично об отделении Украины от России, но уже были готовы провозгласить УНР (Украинскую Народную Республику). В общем, бедлам с местным "незалэжным" колоритом.

    Уже позднее Романовы узнали, что дворец Ай-Тюдор и имение Дюльбер на другой день после их тайного отъезда был разграблен и сожжен.

    18 (05) октября 1917 года, Полдень. Петроград, Совнарком (Таврический дворец).
    Джон Сайлас Рид, журналист и его жена, Луиза Брайант, известная марксистская и феминистская писательница.

    К парадному входу в Таврический дворец подошел высокий человек в шляпе и костюме явно иностранного покроя, под руку с красивой черноволосой женщиной.

    Человек в странной пятнистой военной форме, по всей видимости, старший красногвардейского караула, сделал шаг вперед, и сказал, — Товарищ, будьте добры, предъявите пропуск.

    Человек в шляпе сказал с заметным английским акцентом, — У меня нет пропуска, товарищ. Я Джон Рид, американский журналист, член Социалистической Партии Северо-Американских Соединенных Штатов. Пришел взять интервью у вашего нового премьера, товарища Сталина. А это моя жена, товарищ, Луиза Брайант.

    Пятнистый достал из сумки блокнот, заглянул в него, а потом спросил, — Джон Рид? Есть такой! Рад с вами познакомиться, товарищ Рид.

    — А вы разве, меня знаете? — изумился человек в заграничной шляпе.

    — А как же, товарищ Рид, — ответил "пятнистый", захлопывая блокнот, — наслышан про вас, наслышан. Добро пожаловать в Совнарком. Товарищ Сталин вас ждет, мы как раз собирались послать за вами автомобиль.

    — За мной? — удивился Джон Рид, глядя на крытый пятнистый легковой автомобиль своими массивными рублеными формами производившего впечатление несокрушимой мощи, — Но, товарищи, я всего лишь журналист, работаю на журнал "The Masses", "Массы" по-русски. Я знаю товарища Сталина, не лично конечно, но по репутации, как редактора главной большевистской газеты. А теперь он стал первым человеком в новом правительстве. Поэтому я хотел бы взять у него интервью. Думаю, что рабочим всего мира будет интересно узнать, кто он — руководитель первого в мире государства рабочих и крестьян.

    Человек в пятнистом кивнул, — Заходите, пожалуйста, товарищ Рид, я вас провожу. И вы, мисс Брайант. Или вас лучше называть миссис Рид?

    Луиза Брайант гордо вскинула голову, — Мы с товарищем Ридом не верим в условности и конвенции. Поэтому и я оставила свою девичью фамилию. Я не вижу причины, по которой женщина должна менять фамилию только потому, что она вступила в брак. И называйте меня товарищ Брайант.

    Человек в пятнистом только пожал плечами, показывая, что каждый сходит с ума по своему, и что милые условности, подобно фиговым листкам, зачастую прикрывают железобетонные законы природы, которые так просто не обойдешь. Не тратя времени на формальности, человек в пятнистом вытащил из нагрудного кармана маленькую черную коробочку, и произнес в нее, — Со мной журналисты Джон Рид и Луиза Брайант, к товарищу Сталину.

    Коробочка в ответ прохрипела, — Проведите их, товарищ Сталин ждет.

    Несколько минут спустя, рабочий кабинет. Председателя Совнаркома.
    Джон Сайлас Рид, Луиза Брайант и товарищ Сталин.

    Товарищ Сталин оказался невысоким рябым человеком с рыжеватыми усами. Он гостеприимно предложил Риду и Брайант присесть, и предложив им чаю, сказал, — Мне сообщили, что вы оба неплохо говорите по-русски. Так что, надеюсь, наша беседа пройдет без недопонимания?

    Джон Рид кивнул, — Товарищ Сталин, мы здесь уже с августа. А до того, как мы приехали в Россию, мы учили русский язык у политических эмигрантов. Я уже собирался брать интервью у товарища Керенски, но он так неожиданно ушел в отставку.

    Сталин кивнул, и чуть в развалку прошелся по кабинету, — Хорошо, товарищи. О чем мы будем говорить?

    — Товарищ Сталин, — сказал Джон Рид, — трудящиеся всего мира хотели бы узнать, что представляет из себя глава нового русского правительства социалистов. Правительства, столь разительно отличающегося от Временного правительства господина Керенски.

    Сталин усмехнулся в усы и медленно произнес, — Скажите, а в чем вы лично видите такие уж коренные отличия?

    Джон Рид вздохнул, — Товарищ Сталин, еще неделю назад мы продавали привезенную из Америки одежду, чтобы хоть как-то прокормиться. Выходить на улицу ночью было безумием. Выходить на улицу днем было тоже небезопасно. Неделю назад я бы пошел один, взяв с собой револьвер, и оставил бы Луизу на съемной квартире. А теперь вдруг все как по мановению волшебной палочки изменилось. Эти ваши патрули на улицах, появившиеся будто ниоткуда. Грабителей, убийц и насильников они без всякой пощады стреляют на месте. Городские обыватели не очень-то любили большевиков, но сейчас, вздохнув спокойнее, они готовы просто благословлять вас. А сегодня я видел на улице казаков с красными повязками, парный патруль. Они ехали на своих лошадях, никого не трогали, но, видя их, люди думают что скоро, наконец, вернется спокойная жизнь как до войны.

    Сталин кивнул, — Да, товарищи, первыми нашими шагами было наведения элементарного порядка в городе. Ведь, согласитесь, что честно трудящиеся люди, а к их числу можно отнести и рабочих, и инженеров с профессорами и даже офицеров, а так же их близкие, должны иметь возможность ходить по улицам и переулкам Петрограда без страха быть зарезанными, ограбленными и изнасилованными. А что насчет расстрелянных бандитов, то, как у нас говорят — собакам — собачья смерть. Хотя сами собаки, наверное, обиделись бы от такого сравнения. Ведь они честно помогают людям, охраняя их дома и имущество. По-моему, бандитов лучше сравнивать с шакалами, вот самая достойная для них компания.

    Джон Рид, быстро чиркающий карандашом в журналистском блокноте, снова поднял голову, — Товарищ Сталин, а не могли бы вы рассказать нашим читателям о вашей биографии?

    Задумавшись, Сталин пересек кабинет из конца в конец, — Значит так, товарищи. Биография у меня самая простая. Я родился в самом конце 1878 года в городе Гори в Тифлисской губернии. Это на Кавказе. Отец мой был простой сапожник, а мать работала прачкой. Семья наша была бедной. Я учился в духовной семинарии за казенный счет, как отличник. Именно в это время я понял, что справедливость не упадет с неба по милости Божьей, а за нее надо бороться на земле. И по велению сердца я ушел в революцию, посвятив все свою жизнь борьбе за построение лучшего мира. Приходилось мне бывать и в ссылке и в тюрьме. В последнее время, вернувшись из ссылки, я работал главным редактором газеты "Правда" и "Рабочий путь". Теперь, когда большевики взяли власть в свои руки, партия поставила меня во главе правительства.

    Джон Рид пожал плечами, делая пометки в своем блокноте, — А товарищ Троцкий утверждает, что революция — это его личная заслуга, и что именно он является лидером большевиков.

    Сталин усмехнулся в усы, — Товарищ Троцкий — большой фантазер. Он не представляет здесь никого, кроме кучки его сторонников и заокеанских политэмигрантов, которые приехали "цивилизовать Россию". Он мечтает о власти для себя, а не для народа…

    — Но ведь именно он призывает к немедленной мировой революции, — возразил Джон Рид.

    Сталин внимательно посмотрел на американского журналиста, — Скажите, товарищ Рид, вот вы лично готовы принести Соединенные Штаты в жертву мировой революции? Чтобы в вашей стране снова вспыхнула гражданская война и американцы, как и полвека назад, снова резали глотки друг другу?

    Джон Рид вскинул голову, — Я вас не понял, товарищ Сталин. Ведь смысл мировой революции заключается именно в том, чтобы самые широкие народные массы везде жили достойно. И уплаченная за это цена…

    — Цена тоже может оказаться чрезмерной, — возразил Сталин, — и кроме того, может получиться так, что массы платили за одно, а на самом деле получили совсем другое. У таких вождей, как Троцкий искусство подмены понятий сидит в крови. И, кроме того, товарищ Троцкий призвал к тому, чтобы морить население Петербурга голодом. — Зачем? Прямых целей связанных с социалистическими идеалами я тут не вижу, а значит, есть какие-то скрытые цели, о которых не говорят вслух.

    Мы же первым делом добились того, что продукты, которые раньше не доходили до жителей города, теперь привозятся, и поступают в продуктовые магазины в достаточном количестве. А про мировую революцию… Товарищ Троцкий сказал, что Россия для него — всего лишь охапка хвороста, брошенная в костер мировой революции. Мы же строим новую Россию, где все сословия будут равны, и будут жить достойно. Мы за мир, но за такой мир, в котором Россия ничего не потеряет. Товарищ Троцкий же мечтает о "перманентной революции", когда от зажженного у нас костра полыхнет по всему земному шару. А то, что от России останется лишь горсть золы, его совершенно не волнует.

    Джон Рид снова чиркнул карандашом в своем блокноте, — Скажите, что вы думаете по поводу того, что товарищ Троцкий призывает к сотрудничеству с люмпен-пролетариатом, как с самым классово близким элементом.

    — Так называемый люмпен-пролетариат — ответил Сталин, — это первые враги социалистической законности. Именно поэтому мы считаем необходимым выяснить истинные цели и мотивы действий товарища Троцкого, и предпринять соответствующие меры. Слишком странных союзников он нам предлагает. Если товарищ Троцкий не разделяет мнение большинства членов партии, то это значит, что он не в ту партию вступил…

    Тут слово взяла Луиза Брайант, — Товарищ Сталин, а что вы скажете о правах женщин?

    — Товарищ Брайант, мы считаем, что у женщин должны были те же, ну, или почти те же права, что и у мужчин. Надеюсь, что в скором времени вы увидите, что мы этого неуклонно добиваемся. Но в этом вопросе не стоит перегибать палку.

    — Что вы имеете в виду товарищ Сталин? — кокетливо спросила американка.

    Видите ли, товарищ Луиза, — ответил Сталин, — в отличие от мужчин, у женщин есть естественные привилегии даже в нашем жестоком мире. Когда на войне не принято убивать женщин, это привилегия. Когда вам уступают место в трамвае, целуют ручку, дарят конфеты и цветы — это тоже привилегия. Так вот, некоторые мужские права, которые так тщатся приобрести женщины, ведут к утрате ими этих привилегий. В них просто перестают видеть прекрасных дам, и они становятся "своим парнем". Сейчас вам кажется это забавным, но позднее вы вспомните, что родились представительницей прекрасной половины рода человеческого. Если хотите, побеседуйте на эту тему с вашей коллегой, журналисткой газеты "Рабочий путь" Ириной Андреевой. Она расскажет вам много интересного…

    Луиза Брайант хотела еще что-то спросить у председателя Совнаркома, но тут Сталин, взглянув на машущие маятником большие напольные часы в кабинете, и вздохнул, — Товарищи, к сожалению, мне необходимо вернуться к моим прямым обязанностям. Через несколько минут у меня важная встреча. Но, в будущем, я всегда буду рад видеть вас у себя.

    Джон Рид встал, — Товарищ Сталин, последний вопрос. Скажите, а что это за люди в пятнистой форме, которые так внезапно появились в Петрограде несколько дней назад, и какой марки тот автомобиль, который собирались прислать за нами?

    Сталин сделал таинственное выражение лица, — Товарищи, обещаю вам, что вы все узнаете, но не сейчас. Всему свое время. А засим разрешите с вами распрощаться. С автомобилем же вы ознакомитесь, потому что именно на нем вас отвезут на вашу квартиру.

    18 (05) октября 1917 года, 13:00. Петроград, Совнарком (Таврический дворец).
    Тамбовцев Александр Васильевич.

    В небольшой комнатке Таврического дворца на совещание в узком кругу собрались несколько человек. Это были: председатель Совнаркома Сталин, нарком внутренних дел Дзержинский, нарком иностранных дел Чичерин и нарком просвещения Луначарский, а также ваш покорный слуга. Речь должна пойти о так называемой "четвертой власти". А именно, о прессе, и контроле за ней.

    Дело было в том, что информационное обеспечение нового советского правительства было из рук вон скверное. Конечно, газета большевиков "Рабочий путь", которая завтрашнего дня должна была снова называться "Правдой", пользовалась большой популярностью. Но только у, так сказать, "своей" части грамотного населения России. А нам надо было охватить все слои граждан нового государства. И малограмотного и неграмотного тоже. Причем, сделать это так, чтобы в газетах не печатались враждебные для нас материалы. Одновременно, отсекая откровенную ложь и провокации, система контроля за прессой должна пропускать здоровую критику снизу, а то товарищи на местах в революционном энтузиазме такого наворотят…

    Об этом я и заявил собравшимся товарищам. Сталин и Дзержинский, знающие подробности нашей "биографии", понимающе кивнули, Чичерин слегка поморщился, а вот товарищ Луначарский прямо таки взвился, полный возмущения и негодования.

    — Товарищ Тамбовцев! — гневно заявил он мне, — да что вы такое говорите! Как можно зажимать рот прессе, пусть даже и не разделяющей наши взгляды! Это что, возврат к цензуре?!

    Я устало вздохнул. — Боже мой, опять эти благоглупости… Товарищ Луначарский, конечно, замечательный человек, но он как истинный интеллигент верит в то, чего нет и не может быть на свете…

    — Анатолий Васильевич, уважаемый, — сказал я ему, — уж поверьте мне, что свободной прессы в природе просто не существует. Это миф. Сейчас она может быть, или пробольшевистская, или антибольшевистская. Третьего не дано!

    У каждого печатного органа есть хозяин, который платит за все, и он определяет редакционную политику. И ни один, даже самый независимый редактор не пойдет против воли хозяина. А если и пойдет, то и дня не проработает…

    — Александр Васильевич, — спросил Сталин, — а как вы будете бороться за большевизацию газет выходящих в Петрограде и России?

    — Для этого есть много способов, товарищ Сталин, — ответил я, — Во-первых, это большевизация общественных объединений и организаций, имеющих свои печатные органы. Рано или поздно это все равно придется делать. Во-вторых, это закрытие и ликвидация откровенно враждебных нам изданий… Может быть, Совнаркому стоило бы принять Декрет о борьбе с клеветой, чтобы публикация откровенно лживых материалов влекла бы за собой немедленные уголовные и административные санкции. Все должно быть строго по закону, который нам еще предстоит принять. Но давайте подробнее мы поговорим на эту тему попозже, а пока хотел бы предложить создать новое информационное агентство…

    — Это что-то вроде РТА — Русского телеграфного агентства, — блеснул эрудицией Чичерин, — так оно приказало долго жить еще в 1878 году. А потом было ТТА — Торгово-телеграфное агентство, созданное на деньги и по инициативе господина Витте. Через него Сергей Юльевич весьма эффективно влиял на умы подданных Российской империи. Естественно, в нужном для себя направлении. Позднее оно было преобразовано в Санкт-Петербургское телеграфное агентство, и затем — в Петроградское телеграфное агентство, ныне существующее.

    — Все так, Георгий Васильевич, — сказал я. — Только новое информационное агентство будет работать на большевиков, как когда-то ТТА работала на господина Витте.

    Кроме того, наше агентство — я предлагаю его назвать ИТАР — Информационное телеграфное агентство России — будет распространять информацию не только по всей России, но и по всему миру. Причем надо сделать так, чтобы иностранные корреспонденты получали именно ту информацию, которая не могла бы быть использована во вред интересам Советской России.

    — Это правильно, товарищ Тамбовцев, — заметил Сталин, — но как этого добиться? Ведь не приставишь же к каждому иностранному журналисту стража с ружьем, который, как конвоир будет водить его там, где он увидит то, что следует увидеть.

    — Иосиф Виссарионович, если нужно, то и конвоира можно будет приставить, скажем, под предлогом того, что пребывание в том или ином районе небезопасно. Но нам необходимо самим готовить и предлагать иностранным журналистам нужную большевистскому правительству информацию. Большинство из них никогда и никуда не выезжают из Петрограда или Москвы. Для этого я предлагаю создать при ИТАР сеть внештатных корреспондентов во всех городах России, и пресс-группу, которая будет анализировать их сообщения и готовить информационные сводки. И нам надо стать более открытыми и доступными.

    Пресс-группа станет проводить еженедельные встречи с журналистами, во время которых озвучивать информацию о том или ином событии. Естественно, с нашей точки зрения. Наркомы время от времени должны проводить пресс-конференции, на которых они будут отвечать на заданные им вопросы, прямо скажу, не всегда приятные. Но тут надо уметь парировать их. Конечно, сложно, но…

    Теперь то, что касается, так сказать, внутренней аудитории. Надо учесть, что в России еще, к сожалению, много малограмотных, а то и откровенно неграмотных людей. О всероссийской радиосети доступной в каждой деревне пока говорить рано. Следовательно, информацию все равно придется доводить до людей в печатном виде, и она должна быть изложена простым и доступным языком для малограмотных. Или даже в виде картинок с соответствующими подписями. Вроде комиксов, имеющих распространение в САСШ. Стилистика рисунков тоже должна быть проста, как у народного лубка.

    В составе ИТАР надо будет создать группу, которая будет заниматься изготовлением таких информационно-агитационных материалов. В качестве одного из кандидатов в эту группу могу предложить поэта-футуриста Владимира Маяковского. В той истории у него все, о чем я только что говорил, неплохо получалось.

    Сталин сделал очередную заметку в своем блокноте, а потом спросил, — Товарищ Тамбовцев, конечно, агитация это наше все, но не слишком ли вы все усложняете? Информационное агентство, наглядная агитация, и прочее — это, конечно, неплохо, но столь ли это важно сейчас?

    — Важно, очень важно, Иосиф Виссарионович, — ответил я, — недаром в наше время появился даже такой термин, как "информационные войны". А мы сейчас на войне. И сражение без единого выстрела выигранное на информационном поле, тут же оборачивается политической победой. Да и вы сами могли убедиться в том, что может сделать информационная атака, на примере нашего спецвыпуска "Рабочего пути". Нам удалось без капли крови конвертировать военную победу над немцами под Эзелем, в политическую победу над Временным Правительством в Петрограде.

    — Тут вы, пожалуй правы, — сказал Сталин, — действительно, эффект от нашей газеты оказался подобным взрыву информационной бомбы. Керенский понял, что земля под ним зашаталась, и с перепугу подал в отставку.

    — Вот-вот, — заметил я, — иногда статья в газете наносит больше ущерба противнику, чем удачно проведенная боевая операция. А помните, как американский газетный магнат Вильям Рэндольф Херст готовил с помощью своей прессы войну САСШ с Испанией? В 1898 году он направил на Кубу, где испанские войска сражались с повстанцами, художника Фредерика Ремингтона. Тот должен быть сделать рисунки, на тему "зверств испанской военщины". Но Ремингтон обнаружил, что на Кубе все спокойно, и кровопролитием не пахнет. Он телеграфировал Херсту: "Все спокойно. Ничего страшного не происходит. Войны не будет. Хотел бы вернуться". Херст послал ответ: "Пожалуйста, останьтесь. Обеспечьте иллюстрации. Войну обеспечу я". И обеспечил…

    — Я слышал об этой истории, — задумчиво сказал Чичерин, — и вы, пожалуй, правы. Информация — великая сила… Только позвольте задать вам вопрос, Александр Васильевич, кто возглавит это новое информационное агентство?

    — А вот мы и поручим это дело товарищу Тамбовцеву, — с улыбкой сказал Сталин. — Как это говорится, — Инициатива наказуема ее исполнением, — товарищи, кто за то, чтобы товарищ Тамбовцев стал главой ИТАР, в ранге равном наркомовскому?

    Наркомы, хитро улыбаясь, дружно подняли руки.

    — Влип, — подумал я, — правильно говорят, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Но деваться было некуда…

    — Товарищи, благодарю вас за доверие, — сказал я, — постараюсь его оправдать. Сегодня же начну собирать команду и начну налаживать работу ИТАР. Хочу обратить еще особое внимание на такой вид искусства, которое в наше время тоже стало огромной силой. Речь идет о кино. Хроника, тем более снятая с использованием наших технологий, может произвести огромный эффект. Надо организовать сеть передвижных киноустановок, чтобы кинохронику могли увидеть люди малограмотные, в самых медвежьих углах.

    — Надеюсь, что в самое ближайшее время вы, Александр Васильевич, грамотно организуете информационную поддержку грядущих боевых действий против германцев, — сказал Сталин. — Надо, чтобы информация с поля боя, и, особенно, кинохроника, стала достоянием всех граждан новой России. И не только России…

    Чичерин, Луначарский и Дзержинский согласно закивали головами… Вот так я попал в нынешнюю номенклатурную команду. Что ж, будем и дальше делать карьеру в сталинском правительстве…

    19 (06) октября 1917 года, 00:15. Железнодорожная станция Екатеринбург-Сортировочная.
    Бывший царь, а ныне гражданин Российской республики Николай Александрович Романов и его семейство.

    На полной скорости, прогрохотав мимо железнодорожного вокзала Екатеринбурга, поезд на котором следовало в Петроград царское семейство, начал притормаживать на подходе к станции Екатеринбург-Сортировочная.

    — Романовы — не велики баре, — решил комиссар Панкратов, — Поменять паровоз, осмотреть состав и набрать кипятка можно и здесь. Зато никакой праздной публики и ненужного внимания к людям, которых он ненавидел до глубины души, считая причиной всех своих бед. Кроме того, в Екатеринбургском Совете, как и во всяком крупном промышленном центре, социал-демократы были разные. От меньшевиков-вегетарианцев, до ультралевых большевиков, которые ненавидели Романовых сильнее, чем эсеры. Товарищу Панкратову совсем не улыбалось вступать с ними в в соревнование за право расстрелять бывшего Хозяина Земли Русской, и его семейство в придачу. Лично он считал, что это делать еще рано, лишь после того как на открытом судебном процессе будут преданы огласке все кровавые преступления царизма. Ну, а там уже народ вынесет бывшему царю и его близким свой суровый приговор. А вот тогда можно будет их повесить, как Александр III вешал народовольцев. Или расстрелять, как расстреливали восставших крестьян царские военно-полевые суды во времена Столыпина. Или стоит вернуться к библейскому методу казни — побиванию камнями…

    Несмотря на поздний час, Романовское семейство не спало. Когда поезд, лязгнув вагонными буферами, остановился на станции Екатеринбург-Сортировочная, и от состава отцепили паровоз, Аликс и Ники перешли в ту половину вагона, где перегородки между купе были сломаны, образуя помещение, как бы в насмешку именуемое "салон-вагоном". Но зато тут висело несколько икон, и бывшие монархи, опустившись на колени, начали творить молитву, опасаясь, что настал их последний час. К ним присоединились их дочери Ольга, Мария, Татьяна и Анастасия. Алексей, уже привыкший к тому, что смерть ходит за ним по пятам, почти беззвучно шевелил губами в сторонке, повторяя про себя слова молитвы.

    Никому ничего не надо было говорить. Предчувствие ужасного конца преследовало семейство с того самого дня, как им объявили об отправке в Петроград. Сначала плавание на пароходе по готовой остановиться реке, причем, комиссар Панкратов все время повторял им, что если река встанет — он расстреляет их прямо здесь. Потом посадка на поезд в Тюмени. Железная дорога выделила для перевозки Романовых самые старые и разбитые вагоны. Было удивительно, что они еще не развалились.

    Потом тринадцать часов в пути, под стук колес и скрип жаловавшихся на свой почтенный возраст конструкций. Девицы не могли спать, поскольку боялись, что их убьют во сне. Даже самая младшая, самая веселая и жизнерадостная из сестер — Анастасия стала какой-то замкнутой и испуганной. Последние слова молитвы были заглушены лязгом и грохотом встречного воинского эшелона, который замедляя ход, проходил по соседнему пути. Все невольно обернулись к окну. Там, в свете станционного фонаря промелькнул сначала пышущий паром паровоз, потом платформа с чем-то похожим на авто, затянутым парусиновым чехлом, потом, стоящий тоже на платформе большой броневик с огромными, в рост человека колесами, и нарисованным на его боку андреевским флагом, непонятно что обозначающая, надпись большими белыми буквами ВС РФ и номером 435. Потом мимо окон царского вагона проехали теплушка, плацкартный вагон…

    И, наконец, в скрипе тормозов, окно в окно, прямо напротив, остановился классный вагон. Наличие на площадках вагонов закутанных в башлыки часовых, говорило о том, что это воинский эшелон, прибывший в Екатеринбург по какой-то своей надобности.

    Тогда же и там же. Контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин и старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев.

    Как только состав замер на станционных путях, с подножки плацкартного вагона соскочил закутанный в шинель и в башлык человек, который ловко пролез под вагонами, и молнией метнулся к станционному домику. Это был рядовой Сергей Селиверстов, по прозвищу Сильвестр, коренной екатеринбуржец, родившийся как раз в этих местах, в Железнодорожном районе города, только семьюдесятью годами позднее. С самого детства он изучил эту станцию, как свои пять пальцев. Ноги сами несли его туда, куда надо. Ведь почти ничегошеньки тут за девяносто пять лет не изменилось. Найдя внутри станционного домика дверь с табличкой "военный комендант, штабс-капитанъ Кудреватовъ", он сначала постучал, а потом сунул внутрь голову, — Здравия желаю, господин штабс-капитан, — с легкой хрипотцой сказал Сергей, — я к вам от Николая Михайловича…

    Услышав пароль, Кудреватов вздрогнул. Он совсем не хотел угодить в историю, и надеялся, что этот проклятый поезд с минуты на минуту уберется с его дистанции. Но видно, что там, в Петербурге, уж очень спешили, и сумели перехватить Романовых. Штабс-капитан не хотел впутываться в политику, но считал невозможным не исполнить приказ вышестоящего начальства. Совершенно непонятно, что будет дальше, но теперь ему придется сделать то, что требовала от него присяга. Царя Николая, отрекшегося от престола в феврале, штабс-капитан считал обычным дезертиром, недостойным жалости. Сам бы он никогда не пошел на то, чтобы спасать гражданина Романова от опасности. Но приказ есть приказ.

    Вздохнув, штабс-капитан произнес, — Они здесь, молодой человек, третий путь, второй вагон от головы поезда… Сопровождают комиссар и двадцать солдат охраны.

    — Благодарю вас, ваше благородие, — быстро сказал Сергей, закрывая за собой дверь, — приятных вам снов.

    Штабс-капитан хотел было сказать, что никаких "благородий" после того проклятого "Приказа N 1" больше нет, но его ночной визитер уже исчез.

    — Какой он к черту рядовой, — подумал штабс-капитан, укладываясь на кожаный диван в своем кабинете и укрываясь шинелью, — скорее, вольноопределяющийся, или офицер из фронтовиков. Шрам на лице, взгляд, манеры, голос… А шинель рядового только для отвода глаз.

    Ворочаясь на жестком диване, штабс-капитан попытался заснуть. То, что сейчас будет происходить на этой станции, его не должно волновать.

    Выскочив из домика коменданта и убедившись, что за ним нет слежки, рядовой Селиверстов, непроизвольно поправив скрытую гарнитуру, почти дословно повторил сообщение штабс-капитана, — Товарищ старший лейтенант, они здесь, третий путь, второй вагон от головы. Семью царя сопровождает комиссар и двадцать солдат охраны. Возвращаюсь. Конец связи.

    Сразу после сообщения Селиверстова в эшелоне все пришло в движение. Спецназовцы одевали экипировку, проверяли оружие и снаряжение, наносили на лица устрашающий боевой грим.

    Старший лейтенант Бесоев постучал в дверь каюты контр-адмирала Пилкина, — Господин контр-адмирал, наш выход. Публика в сборе, музыканты готовы, пора начинать.

    Через несколько минут контр-адмирал вышел, при полном параде, в застегнутой на все крючки шинели, фуражке и при контр-адмиральских погонах. По прошлым временам красавец, а по нынешним — откровенный безумец, попытайся он вот так выйти на улицу. Разорвут на части, причем не какие-то там кронштадтские или гельсингфорские "братишки", а самая, что ни на есть либеральная "тилигенция".

    Подняв глаза, контр-адмирал вздрогнул. Он впервые видел спецназовца XXI века в полной экипировке и при ночной боевой раскраске, — Господи, господин поручик, — тяжело вздохнул он, — во что вы себя превратили!

    — В ужас, летящий на крыльях ночи, — завывая проговорил старший лейтенант Бесоев, — Владимир Константинович, — сказал он, на этот раз уже серьезно, — Поймите, что это всего-навсего наша рабочая экипировка.

    — Но ведь там женщины, — воскликнул Пилкин, — Александра Федоровна и ее дочери. Вы же их напугаете до смерти! У меня вот сердце от неожиданности, екнуло, а что говорить о дамах и девицах…

    — А еще там, господин контр-адмирал, имеется такая редкостная сволочь, как комиссар Временного Правительства Панкратов и двадцать солдат-обормотов, наверняка лично отобранных этим комиссаром, причем критерием отбора стала личная ненависть их к царской фамилии. Мы должны исключить малейший риск, а значит, с самого начала надо отбить у охраны малейшее желание оказать нам сопротивление. Вы знаете, с какой легкостью даже при случайном выстреле, винтовочная пуля прошивает навылет перегородки между купе, — старший лейтенант жестко улыбнулся, — Ну, а успокаивать перепуганных представительниц слабого пола придется вам, господин контр-адмирал. А теперь извините, пора…

    — Зверь! — подумал про себя контр-адмирал, выходя вслед за старшим лейтенантом в тамбур, — Убийца! Для него убить кого-то — что стакан воды выпить. И все они тут как оборотни: в обычное время — люди, а стоит прозвучать приказу, тут же превращаются в машины для убийств. Но дело они свое знают, что дает надежду на благополучное завершение этой авантюры…

    В своих размышлениях контр-адмирал Пилкин был неправ. И вовсе не были они бездушными убийцами. Такие, как Бесоев, в сентябре 2004 года своими телами закрывали в Беслане детей от пуль бандитов. Да, тогда они уничтожили почти всю банду, взяв живьем только одного душегуба. Но тогда никто не требовал от бойцов сохранить жизни бандитов, захвативших заложников.

    Но сейчас старшему лейтенанту были не нужны лишние жертвы. Единственным человеком, насчет которого ему были отданы недвусмысленные распоряжения, был комиссар Панкратов. Лютый враг не только семьи Романовых, но и партии большевиков, боевик эсеровской БО, и при этом, заслуженный революционер. Такому лучше быть в могиле, чем множить смуту на русской земле.

    В тамбуре бойцы, к удивлению контр-адмирала, попрыгали на месте, проверяя тщательность подгонки снаряжения, а потом по одному канули в ночи. Они ушли на темную, противоположную царскому составу и перрону сторону. Бесоев с Пилкиным остались в тамбуре, ожидая условного сигнала. Контр-адмирала вдруг начала бить нервная дрожь.

    Но вот прошло время ожидания, и в наушниках у старшего лейтенанта раздался голос командира ударной группой, старшины Седова, — Бес, это Седой. Периметр чист.

    Кивнув контр-адмиралу, старший лейтенант достал из плечевой кобуры "стечкин" с глушителем, и через приоткрытую дверь тенью выскользнул из вагона. Контр-адмирал, как мог, старался не отстать от этого скользящего в ночи призрака. У дверей в вагон, в котором по данным военного коменданта находилась царская семья, лежал скрючившийся в позе эмбриона часовой и, кажется, даже храпел. Тут же стояли два спецназовца. Бесоев бросил своим бойцам, — Занесите это в тамбур, а то простудится, — и, поставив ногу на подножку, начал подниматься в вагон. В тамбуре он нос к носу столкнулся с мужчиной неопределенной наружности, явным "пиджаком", но тем не менее вооруженного "маузером" в деревянной лакированной кобуре.

    — Панкратов! — догадался Бесоев, вскидывая свой "стечкин".

    Что подумал об этой встрече комиссар Панкратов — в анналах истории не сохранилось. Завидев лезущее в вагон чудище, он шарахнулся в сторону, выпучил глаза, и начал пальцами скрести по деревянной крышке кобуры своего пистолета. А размалеванный как индеец пришелец навел на него пистолет со странным толстым стволом и… Чпок, — раздался едва слышный хлопок. Комиссар Панкратов дернул головой, а на стенке тамбура сзади расплылось кровавое пятно. Мертвое тело еще сползало вниз, а Бесоев уже сделал шаг в сторону, освобождая место для напарника.

    — Раз, два — начали! Второй номер страхует… — Старший лейтенант сделал шаг вперед и в сторону, скользнув в коридор вагона. Сзади шепотом, — Чисто! — это вторая пара прикрыла ему спину со стороны третьего вагона. Дальше коридор, подозрительно короткий. Видны двери всего трех купе, а дальше — пустое пространство, как в салон-вагоне…

    Белые, как бумага лица, и переходящий в ультразвук женский визг. Абсолютно непонятно, кто так вопит с тембром дисковой пилы — сама ли бывшая царица, или кто-то из ее дочерей.

    Впрочем, это абсолютно неважно, потому что в противоположном конце вагона открывается дверь, и из тамбура в салон выскочил солдатик в шинели, папахе и с трехлинейкой. При появлении этого персонажа женский визг был прерван хлесткой пощечиной. Так мать может ударить "вышедшую из берегов" дочь, или, старшая сестра младшую.

    Но старшему лейтенанту было не до этого. В полной тишине солдатик, бледный от ужаса, начал лихорадочно передергивать затвор своей трехлинейки, целя при этом куда-то в сторону, похоже, в кого-то из Романовых. Чпок, чпок, — дважды выстрелил "стечкин", и солдатик, выронив винтовку, упал на пол. Две пули в плечо и ногу вывели его из строя надолго. Если не загнется от сепсиса в местном госпитале, то будет жить. Впереди послышался шум, падение чего-то тяжелого. Это значит, что воспользовавшись тем, что часовой оставил свой пост в тамбуре, группа Седова приступила к зачистке первого вагона. Выстрелов не было, и это было хорошо. Значит, обойдется без лишних жертв.

    Старший лейтенант повернулся к Романовым. Белые лица, сжатые от напряжения пальцы. У одной из царских дочерей подозрительно покрасневшая щека, другая потирает руку. За четыре дня пути старший лейтенант тщательно проштудировал досье на своих будущих "клиентов". И местное, которое предоставил ему генерал Потапов, и взятое из собственных времен. Выходит, что пощечина прилетела Анастасии от Татьяны. Это вполне возможно — вторая дочь императора Николая росла властной девушкой, похожей по характеру на свою мать, и став постарше, на время болезни или отсутствия Александры Федоровны, вполне могла заменить ее в семейных делах.

    — Третий вагон — чисто! Первый вагон — чисто! — почти одновременно услышал старший лейтенант в наушниках.

    — Второй вагон — чисто! Объект взят! — машинально откликнулся Бесоев. Потом подумал и добавил, — Рыжий, Сильвестра ко мне бегом, и контр-адмирал пусть тоже поторопится. Мы свое дело сделали, теперь его выход…

    19 (06) октября 1917 года, 00:55.
    Железнодорожная станция Екатеринбург-Сортировочная,
    Бывший царь, а ныне гражданин Николай Александрович Романов и его семейство.

    Услышав, что в тамбуре со стороны третьего вагона что-то хлопнуло, а потом раздались чьи-то крадущиеся шаги, царское семейство замерло подобно кроликам, увидевшим удава. Ожидавшие с минуты на минуту смерти, они побледнели и судорожно вцепились друг в друга. Спокойнее всех был бывший император. Он уже смирился с тем, что, возможно в самое ближайшее время его жизнь трагически оборвется. Жалко было лишь жену и детей.

    Потом события понеслись галопом… Страшный человек с размалеванным черным лицом и странной одежде, с большим пистолетом в руке ворвавшийся в салон… Визг Анастасии, пощечина Татьяны, и подстреленный солдат, который уже целился в бывшего императора из винтовки. Нестрашный такой звук — "хлоп, хлоп" — будто открыли бутылки с шампанским, а на полу уже лежит скорчившийся от боли человек…

    Сказать честно, бывший император понимал, что промедли этот человек хоть немного, и уже не солдатику, а ему, Николаю Александровичу Романову, пришлось бы вот так лежать на полу в луже крови. Правда, пока было неясно, кто этот человек с пистолетом — спаситель, или хладнокровный убийца, который расстреливает всех свидетелей.

    Но вслед за неизвестными с разрисованными лицами в вагон вбежал контр-адмирал Пилкин, и на душе у бывшего императора отлегло. Николай знал Владимира Константиновича, как человека честного, и преданного России и династии.

    — Ваше Императорское Величество, — козырнул контр-адмирал Николаю II, — мы прибыли за вами.

    Эти слова пролились бальзамом на измученную душу бывшего императора. Значит, есть еще преданные трону офицеры и солдаты! И теперь все будет хорошо. Но радостные мысли Николая прервал неизвестный в черном, которого контр-адмирал назвал поручиком Бесоевым. В почти ультимативной форме он велел Романовым "ради сохранения жизни и свободы" собираться побыстрее, и, как он сказал, "в темпе держи вора", перебираться в их поезд.

    Из первого вагона, в котором ехала прислуга, во второй вагон "к царям" такие же бойцы в черной одежде втолкнули насмерть перепуганных: лейб-медика Евгения Боткина, царского камердинера Алоизия Труппа, горничную Анну Демидову и лейб-повара Ивана Харитонова.

    В царском вагоне начались лихорадочные сборы. Взять с собой надо было лишь самое необходимое. Женщины, как это бывает в подобных случаях, хватали все, что попадалось под руку. Горничная Демидова помогала Александре Федоровне, командующей своими дочками, как фельдфебель новобранцами, а камердинер Алоизий Трупп бывшему царю, который, впрочем, чувствовал себя в этой суете потерянным и ненужным человеком.

    Лейб-медику Евгению Боткину после недолгих сборов торжественно вручили экс-царевича Алексея, и отправили их вперед в сопровождении двух спецназовцев. Не дай Бог этот несчастный ребенок где-нибудь споткнется, или упадет с железнодорожной насыпи. Любая травма в такой напряженной ситуации может стать смертельно опасной. Вместе с ними отправили и лейб-повара, который в данный момент лишь мешал сборам.

    За исключением Татьяны, которая деловито собирала в узлы самое необходимое, помогая матери и горничной, остальные царевны метались по вагону, хватая то одну то другую памятную безделушку. Но вот, через один путь от них по направлению к выходной стрелке на Пермь пропыхтел паровоз, и поручик Бесоев сказал контр-адмиралу Пилкину, — Все, пора… Уходим! — и тот, уже зная, как нежелательно и опасно для Романовых задерживаться в Екатеринбурге, увлек за собой бывшего императора, следом за которым, собрав вокруг себя растерянных дочерей, двинулась и бывшая императрица.

    19 (06) октября 1917 года, 01:35. Спецпоезд, перегон Екатеринбург-Кузино, направление на Пермь.
    Бывший царь, а ныне гражданин Николай Александрович Романов и его семейство.

    Колеса вагона прогрохотали по выходной стрелке станции, и спецпоезд канул в ночи. Впереди были Пермь, Вятка, Вологда, Волхов и Питер — еще четыре дня пути. Позади остался Екатеринбург, дом инженера Ипатьева, штабс-капитан Кудреватов, ставший богаче на сотню рублей золотом, труп комиссара Панкратова, и двадцать спящих глубоким сном солдат конвойной команды. Прийти в себя они должны были ровно через двое суток, когда спецпоезд будет уже подъезжать к Вологде. Даже по собачьи преданный Свердлову Уралсовет теперь ничего не сможет предпринять. А вот "город Екатерины" в самом ближайшем будущем достанет длинная и беспощадная рука Красной Гвардии, и вышибет мозги из голов преступников, дорвавшихся до власти. Юровский, Голощекин и его подельники умоются кровавыми слезами…

    А сейчас все царское семейство, едва пришедшее в себя после последних бурных событий, собрали в штабном вагоне вместе со своей свитой для того, чтобы получить крамткую вводную. Трогательная картина маслом: Алексей, прижавшийся боком к хмурому отцу, цесаревны, собравшиеся в кружок вокруг Александры Федоровны. Сейчас они уже не так испуганно смотрят на бойцов специального назначения, успевших снять большую часть снаряжения, и смыть свой устрашающий боевой грим.

    — А ведь мои орлы — настоящие красавцы, — подумал про себя старший лейтенант Бесоев, — среди них нет ни слишком худых, ни слишком полных, да и накачаны они в меру, а не до полного безобразия, как этот анаболический мутант Шварц. Лица у ребят не тянут на тупых солдафонов, нормальные такие лица. В нашей службе тупых не держат, боец должен быть начитан, изобретателен и остроумен. Эти свойства помогают не только в охоте за девичьими сердцами, но и при нанесении противнику максимального ущерба минимальными силами. Недаром цесаревны стреляют глазками, бросая на бойцов любопытные взгляды. Такая идиллия, что аж слеза пробивает.

    Но не все так просто. Ведь все это святое семейство было, как ни крути, виновниками всех бед, произошедших с Россией. Стоила ли эта их вина Ипатьевского подвала и Ганиной Ямы? Об уровне персональной вины бывших царя с царицы во всех бедах Государства Российского можно долго и красиво спорить. Но вот в чем, кроме происхождения, виновны их дети, а также, чем оправдать убийство слуг, которые всего лишь честно делали свою работу?

    Стоп. С гешефтмахерами от революции разберутся другие люди, и никто не позавидует тому же Свердлову, Троцкому и их подельникам. Или я не знаю товарищей, которые уже взялись за это дело? Сейчас же нам надо окончательно взять под контроль царское семейство, чтобы они у меня из вагонных окон по дороге не сигали.

    Старший лейтенант посмотрел на контр-адмирала Пилкина, — Владимир Константинович, — сказал он, — будьте добры, объясните Николаю Александровичу все происходящее. Если будут вопросы, я постараюсь на них ответить.

    Все взгляды, как бывших августейших особ, так и их слуг, снова были направлены на затянутую в мундир фигуру контр-адмирала. Стояла звенящая тишина. Не хватало только барабанного боя, и крика капельмейстера: "Смертельный номер! Женщин, детей и нервных просим выйти!" Венценосные супруги и чада и домочадцы смотрели на него с надеждой, что сейчас им объявят о блестяще удавшемся монархическом заговоре. На бледном лице Александры Федоровны можно было прочитать страстное желание снова оказаться в Зимнем в окружении свиты и лакеев в шитом золотом мундирах. Но эта надежда рассеялась как дым, когда контр-адмирал произнес свои первые слова, — Ваши Императорские Величества и Высочества" Сейчас мы направляемся в Петроград, где вас с надеждой и нетерпением ждут Великий Князь Михаил Александрович с супругой.

    Самое большое разочарование от этих слов появилось на лице Александры Федоровны, — А как же… — начала она капризным тоном, выпятив нижнюю губу, — ну, чисто Алиса Бруновна Фрейндлих! Старые привычки стремительно возвращались к бывшей императрице, едва она убедилась, что их не будут немедленно убивать.

    — Вы хотели сказать: трон, или заграница? — продолжил ее мысль старший лейтенант Бесоев, — Извините, ни первое ни второе вам не грозят. Монархия, как форма правления, в России уже не возродится. А за границей вас никто из близких родственников видеть не желает. Даже ваши британские кузены. Владимир Константинович, объясните, пожалуйста, что произошло в Петрограде и какова нынче политика партии и правительства. Нашей партии, — добавил Бесоев, выразительно посмотрев на адмирала Пилкина.

    Немного растерявшийся от всего происходящего, контр-адмирал начал понемногу приходить в себя, — Ваши Величество, — неуверенно начал он, оглянувшись на сдержанно улыбающихся спецназовцев, — Человек, который сейчас с вами говорил, это поручик войск специального назначения Николай Арсеньевич Бесоев.

    — Мне не известно наличие подобных частей в составе Российской армии! — нервно дернув щекой, заявил бывший император.

    Контр-адмирал Пилкин вздохнул, — Это вопрос слишком сложный, для объяснения, Государь, и поэтому я попробую разъяснить его вам немного позже. Но такие войска сейчас есть, и они могут дать сто очков форы и гренадерам и кубанским пластунам. А сейчас главное — эти люди, которые и отбили вас у комиссара Панкратова, всегда делают то, о чем говорят, и всегда выполняют то, что обещают.

    Но сейчас я должен сказать вам самое важное — несколько дней назад в Петрограде произошли очень важные события, о которых в этих краях пока никто не знает. Временное правительство Керенского пало, и к власти пришли большевики…

    Если контр-адмирал и собирался кого-то этим заявлением успокоить, то он достиг прямо противоположной цели: бывший император побелел и сжал губы, бывшая императрица чуть не хлопнулась в обморок, а императорские дочери, несмотря на разницу темпераментов, дружно охнули.

    Первым отошел от шока Николай, — Владимир Константинович, — покачал он головой, — и к этим людям, на верную смерть вы нас везете? Не ожидал от вас такого!

    — Никак нет, Ваше Величество, — ответил контр-адмирал Пилкин, — наоборот. Как мне известно, умеренная фракция большевиков господина Сталина, которая совершенно неожиданно для всех пришла к власти, относится к тем, кто не желает зла вашей семье. Естественно, интерес у них к этому вопросу вполне рациональный. Они согласны гарантировать вашу безопасность, при условии вашего неучастия в политике, и ведения вами жизни простых граждан.

    Ответом ему была гробовая тишина. Потом бывшая императрица Александра Федоровна тихо спросила, — Как это так — простых граждан?

    На лицах спецназовцев собравшихся в штабном вагоне, чтобы посмотреть на живых Романовых, появилась кривая усмешка. В головах у них мелькнуло, — Ты, тетя, что, настолько глупа, чтобы попытаться снова вскарабкаться на трон? Но Александра Федоровна, неожиданно тихим голосом произнесла, — А мы думали, что нас хотят судить…

    — Нет, — ответил императрице Бесоев, — повторение судьбы Марии-Антуанетты вас не ожидает. Да и все эти пляски вокруг гильотины — это утеха для галантных французов. А мы все же русские.

    Ну, а кроме того, вы уже и так осуждены — Богом и историей. А приговор вам вынесен жизнью. Вы, бывшие Императорские Величества, будете жить. Жить и смотреть на то, как ваша страна поднимается от сохи к заоблачным высям. И может быть именно тогда, вы поймете, насколько плохо вы знали Россию. Я надеюсь, что если не вы, то уж ваши дети точно, поймут всю бездну упущенных вами возможностей сделать Россию великой страной.

    — Все, господа Романовы, — устало сказал Бесоев, — на сегодня достаточно. Можете быть свободны, конечно, в пределах этого поезда. Советую вам хорошенько отдохнуть. А вы, Николай Александрович, если у вас появятся ко мне еще вопросы, можете найти меня в моем купе. Я на них с удовольствием вам отвечу…

    19 (06) октября 1917 года, Утро. Петроград, Здание НКИД у Певческого моста.
    Нарком иностранных дел Советского правительства Георгий Васильевич Чичерин.

    Я не переезжал в Таврический дворец, только потому, что очень трудно вникать в иностранные дела, оторвавшись от архивов бывшего царского МИДа, и от шифротелеграмм, которые продолжали прибывать в Петроград из российских посольств за границей.

    Но из-за того, что мне было необходимо ежедневно бывать в двух наших центрах власти, Таврическом и Смольном, товарищ Сталин выделил мне повышения мобильности авто и двух охранников из большевистской морской пехоты. Это было, кстати, потому, что, несмотря на все старания людей из ведомства Феликса Эдмундовича, в городе все еще случались грабежи и насилия. Так что присутствие в моем авто бойцов в пятнистой форме было чем-то вроде пропуска. Ни один бандит не рисковал связываться с ними. Больше того, эти крепкие парни, вызывали у питерских уголовников животный ужас, из-за своей привычки в случае опасности сначала метко стрелять, а потом уже смотреть в кого. Вчера мою машину попытались остановить люди Троцкого, из числа тех, что приехали с ним из Америки. Результат: в начале было шестеро нападавших, в конце — пять трупов и один раненый, которого мы доставили в НКВД.

    Вчера вечером в Таврическом дворце прошло заседание Совнаркома, после которого товарищ Сталин задержал меня м товарища Тамбовцева для обсуждения серьезных вопросов, касающихся нашей внешней политики. Ко всему прочему, Александр Васильевич принес с собой папку с документами, рассказывающих о вмешательстве британцев и французов в наши внутренние дела, а так же касающихся предательской политики союзников по Антанте в отношении России. Было решено вызвать в НКИД послов Британии и Франции, для вручения им нот протеста. Ну, а уже дальнейшие действия Советского правительства должны зависеть от реакции властей Англии и Франции на наш протест.

    Вызов послам был разослан еще вчера вечером, а сегодня утром с началом рабочего дня мне доложили, что господа Нуланс и Бьюкенен находятся в приемной наркомата. Клерк, который принес мне это сообщение, неожиданно мне улыбнулся. За эти шесть тяжелых дней на посту наркома, я чувствовал, как большая часть сотрудников, не зараженная холуйством перед так называемыми "цивилизованными странами", становится мне все более и более лояльной. Помогали мне в этом и постоянные беседы с Александром Васильевичем Тамбовцевым.

    Что ж, пришла пора поговорить с дипломатами так, как с ними здесь не говорили со времен царя Александра III. Я поднял трубку и попросил секретаря пригласить их в мой кабинет.

    Сэр Джордж Вильям Бьюкенен был седовлас и элегантен. Как истинный джентльмен, он старался сохранить "твердую верхнюю губу", хотя, как я видел, его распирала ярость и негодование. Его, 63-летнего дипломата, представителя могущественной Британской империи, словно строгий учитель школьника вызвал к себе какой-то там, даже не министр, а народный комиссар. Но что вам в имени моем?

    Ведь в правительстве этого паяца Керенского роли были совсем другими. Посол Его Величества вызывал к себе министра, или даже самого министра-председателя Временного Правительства, и давал им строгие указания — что нужно делать для пользы Британской империи, а что не следует.

    Социалист и бывший министр Жозеф Нуланс был менее дипломатичен, чем его британский коллега. С порога он обрушил на меня град упреков в разложении армии и в узурпации власти. Но я остановил его словоизвержение, фразой, которая поразила Нуланса в самое сердце, — Месье, я бы попросил вас вести себя прилично. Не забывайте, что вы находитесь в суверенной стране, правительству которой не нужны ваши указания, и которое меньше всего интересуется мнением представителя зарубежной державы. К тому же ваше желание поддержать силы, которые находятся в оппозиции нынешнему правительству России, чревато серьезными осложнениями в наших взаимоотношениях.

    — О чем это вы? — взвился посол Нуланс, — Я не понимаю, на что вы намекаете?

    Я открыл папку, достал один из документов, любезно предоставленных мне товарищем Тамбовцевым, и сказал, — Месье Нуланс, — как вы прокомментируете следующие слова: "…я запросил, по договоренности с моим английским коллегой, прислать в Петроград один или два батальона для оказания поддержки одновременно русскому правительству в случае необходимости и, во всяком случае, для защиты иностранных колоний. Был бы счастлив возможно скорее получить сообщение об отношении к этой просьбе, дабы высказаться о возможной постановке такого вопроса".

    Нуланс побагровел. Это был отрывок из его телеграммы, которую он отослал на днях в Париж. А я тем временем продолжил, — а вот еще одна интересная бумага: "посол Франции в Петрограде сделал запрос о присылке туда французского военного отряда для оказания поддержки Временному правительству и обеспечения защиты иностранных колоний. Правительство не считает, что присутствие на русской территории сильных и надежных союзных контингентов способно успокоить иностранных резидентов, ободрить сторонников порядка в армии, а также среди гражданского населения, облегчив образование законного правительства. Оно полагает, что сами обстоятельства исчезновения Временного правительства, чреватые погружением страны в анархию, делают невозможным осуществление намерения посла Франции".

    — Это отвратительно! — воскликнул Нуланс, — Вы шпионите за нашим посольством и перехватываете наши телеграммы!

    Я тут же воспользовался оплошностью французского посла, и отпарировал, — Так вы признаете, господин Нуланс, что то, что я процитировал, ваши подлинные слова? Если это так, то, что тогда называть вмешательством во внутренние дела суверенного государства? Кроме того у нас в НКВД сидит уже достаточное количество ваших агентов, уличенных во враждебной деятельности против Советского Правительства. Я могу ознакомить вас с их показаниями…

    Британский посол, видя неприятную ситуацию, в которую попал его коллега, попытался его выручить. — Господин нарком, — сказал он, — мне очень горько видеть то, что союзнические отношения, которые были скреплены пролитой кровью в боях с нашим общим врагом, подвергнуты серьезным испытаниям. Как я слышал, ваше правительство намерено заключить с Германией сепаратный мир. Если это так, то Британская империя будет вынуждена пересмотреть договоры, ранее заключенные с Российской империей и Временным правительством.

    — Господин посол, — вмешательство правительства Великобритании во внутренние дела России не может не вызвать решительный протест. Я уполномочен потребовать у вас, мистер Бьюкенен, чтобы вы передали своему руководству ноту, в которой перечислены факты вмешательства британских властей и их представителей во внутренние дела России. Кроме того, нам прекрасно известно, что правительство Его Величества и не собиралось выполнять ни одного договора заключенного с Россией. Вам нужна только кровь русских солдат, пролитая в войне России и Германии, абсолютно ненужной ни той ни другой стороне. Нам прекрасно известна роль британских спецслужб и британской дипломатии в развязывании этой мировой бойни.

    — Это неправда! — воскликнул Бьюкенен, — правительство Его Величества короля Георга V не развязывало этой войны, и никогда не вмешивалось во внутренние дела своих союзников по Антанте…

    Я опять открыл папку с документами — при этом Бьюкенен побледнел — и достал оттуда очередную бумагу. В ней была законспектирована беседа господина Бьюкенена с министром-председателем Керенским, в ходе которой посол настаивал на введении в Петрограде военного положения и требовал провести репрессии в отношении большевиков. В противном случае Бьюкенен угрожал прекращением английских военных поставок. Кроме того господин посол настаивал на введении на фронте смертной казни.

    Тут же был лист с показаниями бывшего министра-председателя о том, как накануне передачи власти от Временного Правительства Керенского правительству большевиков, Бьюкенен потребовал от главы Временного правительства арестовать всех лидеров большевиков.

    А чтобы окончательно добить британца, я из отдельного конверта достал фотографии и протоколы допроса командиров подводных лодок Е-19 капитан-лейтенанта Кроми, Е-8 капитан-лейтенанта Гудхарда и С-26 лейтенанта Дауни. Френсис Кроми — не только английский моряк, но и кадровый разведчик, подробно рассказывал о том, какое поручение он получил лично от посла Бьюкенена, и как провалилась операция бригады королевских субмарин против кораблей эскадры адмирала Ларионова. Показания капитан-лейтенанта Гудхарда и лейтенанта Дауни лишь подтверждали сведения, предоставленные их командиром.

    По приказу британского посла, британские военные моряки попытались предпринять враждебные действия в отношении русских кораблей. И не их вина, что у них ничего не получилось. Казус белли в чистом виде. Часто войны объявлялись и по менее значительному поводу.

    Внимательно изучив эти документы, Бьюкенен вернул мне их, не сказав ни слова. Да и что ему было сказать в ответ?

    Я вручил ноты протеста английскому и французскому послам, и добавил к ним требование советского правительства предоставить ответ в течение одних суток. Если же правительства Британии и Франции откажутся дать заверения в том, что они больше не будут вмешиваться во внутренние дела России, советское правительство будет вынуждено разорвать с ними дипломатические отношения.

    Послы положили ноты в свои папки, и молча покинули мой кабинет…

    Часть 2
    Пост сдал — пост принял

    20 (7) октября 1917 года. Петроград. 07.00. Царскосельский вокзал.
    Полковник Бережной.

    Любое путешествие рано или поздно заканчивается. Вот и закончилось мое путешествие за так и не состоявшимися вождями Белого движения. Почему не состоявшимися? Да потому, что, как я понял, никто из Быховских сидельцев теперь и не думает воевать против большевиков. Даже Корнилов, хотя, вот относительно него у меня все же остаются большие сомнения. Уж больно он самолюбив, местами до неадекватности. Да и современники отмечали за ним недостаток стратегического мышления и дальновидности при избытке лишней храбрости и позерства. Фраза из "Хождения по мукам" Толстого, — "Не кланяемся господа пулям, не кланяемся!" — она ведь тоже не с неба упала. Он весь такой. И еще неизвестно, какая шлея попадет ему под хвост, и что он вдруг надумает отмочить. Надо подсказать ребятам из ведомства Феликса Эдмундовича, чтобы они тщательнее присматривали за Лавром Георгиевичем. И если тот начнет какие-либо шашни с нашими оппонентами, то конечно будет жаль, но только он сам будет виноват в случившемся несчастье…

    А вообще наша поездка была весьма полезной и познавательной. Правда, Михаилу Дмитриевичу Бонч-Бруевичу пришлось остался в Могилеве в Ставке Главковерха. Он должен войти в курс всех дел, и быть готовым к приезду Фрунзе, чтобы помочь ему на первых порах. Похоже, что Сталин решил сместить Духонина с поста Главнокомандующего. Он все же больше штабник, чем стратег, да и к тому же генерал больно слаб характером, и подвержен сторонним влияниям. Пусть преподает в Академии Генерального штаба. Это все же лучше, чем быть поднятым на штыки озверелых солдат на перроне вокзала в Могилеве.

    Отдельный плюс от этой поездки заключался в том, что я сумел найти общий язык для разговора с господами генералами. Да и это было не так сложно сделать. Ну, не были они законченными подонками, подобно Троцкому и его банде. Люди, как люди, только потерявшие одномоментно все жизненные ценности.

    Деникин и Марков, увидев наши бронетранспортеры, засыпали меня вопросами, живо интересуясь их возможностями и способами применения нашей техники во фронтовых условиях.

    — Господа, — прервал я поток генеральского любопытства, — Ни одна, даже самая превосходная техника сама по себе войн не выигрывает. Войны выигрываются и проигрываются исключительно людьми. Еще Наполеон говорил, что "во всяком боевом деле 3/4 успеха зависит от нравственной стороны и только 1/4 от материальной".

    Генералы возбужденно загудели. После всего случившегося в августе они были единодушны в своем неприятии Временного правительства, но все же и по отношению к нам у них оставались сомнения. Поэтому, Марков немного подумал, и сказал, — Виктор Николаевич, мы вам лично доверяем. Мы видим, что вы преданный России офицер, и так же как и мы, желаете ей только добра. Только вот одно нам непонятно, почему вы служите большевикам?

    — Сергей Леонидович, — ответил я, — мы служим не большевикам, а России. Так уж случилось, что единственной силой, способной вытянуть Россию из того болота, куда она въехала на всех парах после февраля, являются большевики, возглавляемые Сталиным и его соратниками. Это надо принять за аксиому.

    Все вы являетесь сторонниками восстановления порядка и дисциплины. Но старый порядок, плохой он или хороший, умер в момент отречения императора Николая II. Что было дальше — вы видели сами. Ни одна из существующих политических сил не смогла восстановить в России порядок и найти ту национальную и социальную идею, которая объединила бы нацию.

    Возглавляемые Сталиным большевики сильны тем, что они генерируют две мощные идеи: идею социальной справедливости и достойной жизни для всех, а не только для избранных, и идею единой и могучей России. Мы глубоко уверены, что эти идеи нераздельны и могут быть достигнуты только вместе. Кто из вас против того, чтобы каждый в России жил достойно?

    Немного подумав, генерал Марков сказал, — Виктор Николаевич, никто из нас не желает России зла. Мы не против того чтобы наш народ жил достойно. Но только слишком много разных слов было сказано вашими друзьями. И мы не вполне уверены, можно ли им верить. Господин Ульянов договорился до того, что, дескать, необходимо заменить армию вооруженным народом. Но это чушь, и вы, как человек военный, прекрасно это должны понимать…

    — Я все прекрасно понимаю, Сергей Леонидович, — ответил я, — в том числе, и ваши сомнения. Поэтому и не посвящаю вас во все подробности, имеющие отношение к военной тайне. Тогда в случае чего мы сможем расстаться вполне друзьями, конечно если вы не выступите против нас с оружием в руках. Если же вы решитесь на честное и искреннее сотрудничество, то тогда я посвящу вас во все подробности. Ибо, все вы здесь люди талантливые и каждый из вас получит шанс сделать хорошую карьеру в обновленной русской армии.

    На этом тема наших вооружений была временно исключена из наших бесед. До особого, так сказать, распоряжения.

    А вот вчера, проезжая Невель, на вокзале я услышал выкрики мальчишки-газетчика: "Нарком Чичерин вручил ноты протеста послам Франции и Британии!", "Следует ли ждать разрыва дипломатических отношений с союзниками по Антанте?"

    Я купил газету, и внимательно прочитал информацию о встрече Чичерина с Нулансом и Бьюкененом. Вот оно как! При нынешнем состоянии связи дать ответ на полученную ноту в течение суток в принципе невозможно. Получается, что Сталин решил пойти на открытый разрыв с французами и британцами. Рискованно… Впрочем, с другой стороны, это развязывает нам руки в мирных переговорах с Германией, которые так и так, привели бы к тому же результату, так что пусть все идет как должно.

    Вот только воевать нам с войсками Антанты пока рановато. А нам надо форсировать заключение мира с Германией. Ведь когда немецкие дивизии снятые с русского фронта обрушатся на Париж, то господам из Антанты станет совсем уж не до нас. Тем более что и среди германского командования имеется достаточно умных людей, которые прекрасно понимают то, что война между Россией и Германией взаимно ослабляет эти две великие европейские державы, на радость Англии и Британии. Я вспомнил высказывание гросс-адмирала фон Тирпица: "С какими угодно русскими людьми… я постарался бы ценою значительных уступок заключить любое соглашение, которое действительно развязало бы нам руки против другой стороны. Я не знаю, найдется ли в мировой истории пример большего ослепления, чем взаимное истребление русских и немцев ad majorem gloriam ("к вящей славе") англосаксов".

    Еще в конце своего правления Николай II начал осторожный зондаж с германцами о заключении сепаратного мира. 6 июля 1916 года в Стокгольме состоялась секретная встреча заместителя председателя Государственной думы Протопопова с банкиром Фрицем Варбургом, братом Макса Варбурга, выполнявшим в годы войны специальные поручения немецкого МИДа в Швеции. Варбург в ходе беседы заявил следующее: Англия заинтересована в продолжении войны. Германия же никогда не стремилась к мировому господству, и желает установления длительного, прочного мира и свободы для малых наций.

    Когда Протопопов задал вопрос о судьбе завоеванных Германией территорий Российской Империи: о Польше, Курляндии и Литве, то выяснилось, что Германия не собирается возвращать их России, но вместо этого Россия могла бы получить часть Галиции. Ха-ха, как цинично — вознаграждать противника за счет своего союзника!

    Ну, сейчас, после разгрома десантного корпуса под Моонзундом, и восьми дней регулярных авианалетов на тылы Восточного фронта, настроение в германском штабе наверняка не радостное. Кроме того, у нас еще есть аргументы за пазухой, которые сделают позицию немцев более уступчивой. Но об этом позже.

    Прочитав газету, я показал ее генералам. Они довольно осторожно прокомментировали информацию о встрече Чичерина с послами. Только генерал Марков довольно резко отозвался о союзниках, вспомним высказывание предшественника посла Нуланса, Мориса Палеолога. Француз заявил буквально следующее: "По культурному развитию, французы и русские стоят не на одном уровне. Россия — одна из самых отсталых стран на свете. Сравните с этой невежественной бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные; это сливки человечества… С этой точки зрения наши потери будут чувствительнее русских потерь". Вот так вот! Русские — быдло, их смерть ничто, по сравнению с гибелью "сливок человечества".

    После этих слов в вагоне сначала наступила мертвая тишина, а потом поднялась настоящая буря, — Возмутительно! Какая наглость! Вот так союзники!

    — А чему вы удивляетесь, господа? — сказал я, — французы смотрят на нас, как на пушечное мясо. Наши бригады во Франции всегда посылались на самые опасные участки фронта, где русские солдаты несли тяжелые потери. Британцы, впрочем, оказались ничем не лучше. Они называют наших солдат "белыми сипаями". Дай им волю, они будут скоро расстреливать их, привязывая к пушкам, как пленных индусов…

    — Да-с, господа, — озадаченно произнес генерал Деникин, — с такими союзниками нам и врагов не надо. Теперь и я считаю, что ваш новый министр иностранных дел, или, как там у вас он называется, народный комиссар, поступил совершенно правильно, высказав этим надутым индюкам все, что им давно уже следовало бы сказать…

    — Все так, Антон Иванович, — сказал я, — но беда в том, что эти господа не привыкли, когда с ними разговаривают подобным тоном. Думаю, что надо ждать контрмер.

    — Вот вы, Сергей Леонидович, — обратился я к генералу Маркову, — не подскажите мне, какие гадости сделать нам британцы и французы?

    — Свои части они вряд ли направят против нас, — задумчиво сказал Марков, — во-первых, их нельзя снять сейчас ни с одного из фронтов, а, во-вторых, эти месье и джентльмены привыкли воевать чужими руками. Я полагаю, что британцы и французы попытаются взбунтовать образованный дней десять назад Чехословацкий корпус. Это без малого сорок тысяч штыков, причем, в основе первой бригады обстрелянные и имеющие фронтовой опыт бойцы. В корпусе введен французский устав, да и солдаты лично преданы чехословацкому политику Томашу Масарику, а тот находится на содержании у французов. Он даже назвал формируемый корпус "составной частью французской армии". Так что я бы посоветовал вашему руководству обратить особое внимание на чехословаков.

    Я прекрасно помнил, что натворили чехи в нашей истории, поэтому кивнул головой генералу Маркову, подтверждая его рассуждения.

    — Кроме того, — добавил я, — на территории России есть еще польский корпус Довбор-Мусницкого. А это еще тысяч тридцать штыков. Причем, корпус состоит из людей, относящихся к русским, мягко говоря, далеко недружелюбно.

    — Гм, — прокашлялся генерал Деникин, — я знаком с подобными горячими шляхетскими головами. Как-никак мое детство прошло в Варшавской губернии. Корпус может взбунтоваться. Опасность вполне реальная.

    — Вот видите, Антон Иванович, — сказал я, — наши союзники запросто могут подложить нам свинью, так что надо будет предпринять превентивные меры. При первых же признаках подготовки к мятежу надо разоружить чехословаков и поляков.

    Корнилов хотел что-то мне возразить, но промолчал. Я понял — почему… Ведь и Чехословацкий и Польский корпус формировали при активном содействии Корнилова. Можно сказать, что он был крестным отцом этих соединений.

    Вот так, обсуждая по дороге последние новости, мы доехали до Петрограда. На перроне Царскосельского вокзала нас встретил наркомвоенмор Фрунзе, генерал Потапов и наш неугомонный Александр Васильевич Тамбовцев. Тут же крутились репортеры и тогдашние киношники. Из торжественной встречи бывших Быховских сидельцев Васильич решил извлечь максимальный пропагандистский эффект. Я прикинул, какие будут завтра заголовки в газетах: "Большевики освободили генералов-фронтовиков, арестованных Керенским!". "Генералы готовы служить в армии Новой России!".

    А вы говорите, вожди Белого движения…

    20 (7) октября 1917 года. Полдень. Смольный.
    Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

    После встречи генералов и полковника Бережного, я быстро, можно сказать, на колене написал информационное сообщение о возвращении "Быховских сидельцев", и, передав с нарочным материал для доставки в ИТАР и редакцию "Правды", отправился в Смольный.

    Сегодня мне предстоит информационно осветить весьма любопытное зрелище. Образно говоря, сражение пауков в банке. А если официально, то это будет обсуждение старой, как дерьмо мамонта, идее эсеров о создании "однородного социалистического правительства". Во всяком случае, такова была сегодняшняя повестка заседания ВЦИК.

    А извлек идею "однородного социалистического правительства" на свет божий Виктор Чернов, лидер партии социалистов-революционеров. Но эта идея была изначально мертворожденная, потому что невозможно было бы представить существование в одном правительстве эсеров (правых и левых), меньшевиков и большевиков. Такое правительство развалилось бы на следующий день после его формирования.

    Ленин поначалу относился положительно к этой идее, но лишь как к тактическому ходу, чтобы совместно выступить против генерала Корнилова, который был опасен всем социалистам. Ну, а потом… Там уж будет как в джунглях, у кого клыки больше и когти острее, тот и останется у власти.

    Ну, а теперь, когда большевики бескровно и относительно легитимно взяли власть, оставшиеся за бортом эсеры и меньшевики решили потребовать по своему кусочку от пирога. Им тоже захотелось "порулить".

    Но большевики делиться властью не хотели. И готовились дать бой на заседании ВЦИК. Я уже предупредил Ильича о предательской позиции, которую заняли его соратники по партии — Каменев и Зиновьев. Я ожидал, что Ленин возмутится, услышав мои в обвинения в их адрес, но, как ни странно, ошибся. Наклонив лобастую голову и хитро прищурившись, Владимир Ильич посмотрел на меня, и слегка картавя, сказал,

    — Товарищ Тамбовцев, а вы знаете, что я и без вашего предупреждения знал, что товарищи Каменев и Зиновьев пойдут на поводу у наших политических противников. Замечал я за ними и раньше склонность к соглашательству и капитулянству. Да-с, батенька, ненадежные они товарищи. Но, что делать, приходилось с ними ладить. Выбор у нас был не такой уж большой. Как говорится, на безрыбье…

    — …и сам раком станешь, — ляпнул я. Но, как ни странно, Ленину понравилось мое, немного вульгарное продолжение известной народной пословицы. Он заразительно засмеялся, и по-дружески похлопал меня по плечу.

    — Именно так, товарищ Тамбовцев, именно так, — сказал он отсмеявшись. — Но мы не доставим им этого удовольствия. Надо будет четко и ясно всем сказать — мы пришли к власти всерьез и надолго!

    Заседание ВЦИК началось резким демаршем представителя меньшевиков Феликса Дана. Круглолицый, в пенсне и с усами, чем-то похожий на Леонида Якубовича, этот деятель социал-демократии с ходу набросился на лидеров большевиков, обвиняя их "в предательстве идеалов марксизма" и в "узурпации власти".

    Ленин довольно спокойно выслушал пламенную речь Дана, попутно делая какие-то пометки в своем блокноте. Потом с таким же спокойствие Ильич выслушал выступление одного из лидеров эсеров Абрама Гоца. Суть его обвинений ненамного отличался от того, что уже сказал Дан.

    Потом в поддержку Дана и Гоца выступили, как я уже предупреждал Ленина, Зиновьев и Каменев. Те, правда, своих товарищей по партии ни в чем таком не обвиняли, а больше взывали к солидарности "всех тех, кто когда-то плечом к плечу боролся с кровавым самодержавием". Словом, перепев призывов мультяшного кота Леопольда: "Ребята, давайте жить дружно!"

    Ленин слушал выступление Зиновьева и Каменева внешне спокойно. Лишь я, сидевший неподалеку от него, видел, как у него ходили желваки на щеках, и раздувались ноздри. После того, как Каменев закончил свою арию, Ленин презрительно процедил сквозь зубы: "Проститутка…"

    А потом он попросил слова и вышел на трибуну. И вот тут я понял, почему Ильич был единодушно признанным лидером партии. В отличие от Сталина, который был больше практиком и созидателем, Ленин был политиком, рожденным для публичных баталий со своими оппонентами. Это была его стихия.

    Не берусь описать словами, каким Ленин был на трибуне, а использую для этого слова его оппонента Льва Троцкого, который сам, кстати, был прекрасным оратором. Вот, что писал об Ильиче "Демон русской революции":

    "Первые фразы его обычно общи, тон нащупывающий, вся фигура как бы не нашла еще своего равновесия, жест не оформлен, взгляд ушел в себя, в лице скорее угрюмость и как бы даже досада — мысль ищет подхода к аудитории. Этот внутренний период длится то больше, то меньше — смотря по аудитории, по теме, по настроению оратора.

    Но вот он попал в зарубку. Тема начинает вырисовываться. Оратор наклоняет верхнюю часть туловища вперед, заложив большие пальцы рук за вырезы жилета. И от этого двойного движения сразу выступают вперед голова и руки. Голова сама по себе не кажется большой на этом невысоком, но крепком, ладно сколоченном, ритмическом теле. Но огромными кажутся на голове лоб и голые выпуклины черепа. Руки очень подвижны, однако без суетливости или нервозности. Кисть широкая, короткопалая, "плебейская", крепкая. В ней, в этой кисти, есть те же черты надежности и мужественного добродушия, что и во всей фигуре. Чтоб дать разглядеть это, нужно, однако, оратору осветиться изнутри, разгадав хитрость противника или самому с успехом заманив его в ловушку. Тогда из-под могучего лобно-черепного навеса выступают ленинские глаза.

    Даже безразличный слушатель, поймав впервые этот взор, настораживался и ждал, что будет дальше. Угловатые скулы освещались и смягчались в такие моменты крепко умной снисходительностью, за которой чувствовалось большое знание людей, отношений, обстановки — до самой что ни на есть глубокой подоплеки. Нижняя часть лица с рыжевато-сероватой растительностью как бы оставалась в тени. Голос смягчался, получал большую гибкость и — моментами — лукавую вкрадчивость.

    Но вот оратор приводит предполагаемое возражение от лица противника или злобную цитату из статьи врага. Прежде чем он успел разобрать враждебную мысль, он дает вам понять, что возражение неосновательно, поверхностно или фальшиво. Он высвобождает пальцы из жилетных вырезов, откидывает корпус слегка назад, отступает мелкими шагами, как бы для того, чтобы освободить себе место для разгона, и то иронически, то с видом отчаяния — пожимает крутыми плечами и разводит руками, выразительно отставив большие пальцы. Осуждение противника, осмеяние или опозорение его — смотря по противнику и по случаю — всегда предшествует у него опровержению.

    Слушатель как бы предуведомляется заранее, какого рода доказательство ему надо ждать и на какой тон настроить свою мысль. После этого открывается логическое наступление. Левая рука либо снова попадает за жилетный вырез, либо — чаще — в карман брюк. Правая следует логике мысли и отмечает ее ритм. В нужные моменты левая тоже приходит ей на помощь. Оратор устремляется к аудитории, доходит до края эстрады, склоняется вперед и округлыми движениями рук работает над собственным словесным материалом. Это значит, что дело дошло до центральной мысли, до главнейшего пункта всей речи.

    Если в аудитории есть противники, навстречу оратору поднимаются время от времени критические или враждебные восклицания. В десяти случаев из десяти они остаются без ответа. Оратор скажет то, что ему нужно, для кого нужно и так, как он считает нужным. Отклоняться в сторону для случайных возражений он не любил. Беглая находчивость не свойственна его сосредоточенности. Только голос его, после враждебных восклицаний, становится жестче, речь компактнее и напористее, мысль острее, жесты резче. Он подхватывает враждебный возглас с места только в том случае, если это отвечает общему ходу его мысли и может помочь ему скорее добраться до нужного вывода. Тут его ответы могут быть совершенно неожиданными — своей убийственной простотой. Он начисто обнажает ситуацию там, где, согласно ожиданиям, он должен был бы маскировать ее.

    Когда оратор бьет не по врагу, а по своим, то это чувствуется и в жесте, и в тоне. Самая неистовая атака сохраняет в таком случае характер "урезонивания". Иногда голос оратора срывается на высокой ноте: это когда он стремительно обличает кого-нибудь из своих, устыжает, доказывает, что оппонент ровнешенько ничего в вопросе не смыслит и в обоснование своих возражений ничего, ну так-таки ничегошеньки не привел. Вот на этих "ровнешеньки" и "ничегошеньки" голос иногда доходит до фальцета и срыва, и от этого сердитейшая тирада принимает неожиданно оттенок добродушия.

    Оратор продумал заранее свою мысль до конца, до последнего практического вывода, — мысль, но не изложение, не форму, за исключением разве наиболее сжатых, метких, сочных выражений и словечек, которые входят затем в политическую жизнь партии и страны звонкой монетой обращения".

    Прошу простить за длинную цитату, но лучше Лейбы Бронштейна я все равно бы не сказал. Одним словом, к концу своей речи Ленин превратил своих оппонентов в "воробьиный корм". То есть, в навоз, который в эти октябрьские дни густо покрывал булыжник и торцы питерских мостовых.

    А вывод, который должны были сделать те, кто требовал для себя места в правительстве, был следующий: "Ваше место у параши!". То есть, можете считать себя кем угодно, но работать в аппарате Совнаркома и советских учреждениях вам разрешат лишь как беспартийным чиновникам. Любые поползновения на политическую деятельность, для находящихся на советской службе, закончатся их изгнанием с этой самой службы.

    В общем, на сегодняшнем заседании ВЦИК Ленин вбил последний гвоздь в крышку гроба идеи об "однородном социалистическом правительстве", и окончательно похоронил это идею под траурный марш Шопена. А по окончанию заседания Ильич задумчиво-плотоядно посмотрел на потных и бледных Зиновьева с Каменевым. Увидев этот взгляд удава, гипнотизирующего свои жертвы, я понял, что этим деятелям недолго осталось быть в числе руководства партии большевиков…

    20 (7) октября 1917 года 11:00, Петроград. Адмиралтейская набережная, 8. Наркомат торговли и промышленности.
    Леонид Борисович Красин.

    Прошло уже несколько дней с момента назначения меня наркомом. Бывшее министерство торговли и промышленности мне было хорошо знакомо. Ранее я не раз посещал его еще в бытность мою представителем фирмы "Симменс и Шукерт" в России. Многие служащие министерства хорошо меня знали, поэтому и мое вселение в кабинет его главы прошло относительно спокойно.

    Сегодня, вскоре после моего прихода на службу, ко мне вдруг явился весьма странный визитер. Впрочем, расскажу все по порядку.

    Около половины одиннадцатого, ко мне в кабинет зашел секретарь, и доложил, что в моей приемной находится прибывший из Стокгольма господин Магнус Свенсон, который хотел бы со мной переговорить по личному делу. Эта фамилия мне была хорошо знакома. Со Свенсоном, который был в Швеции одним из служащих тамошнего филиала фирмы "Симменс", мне приходилось не раз встречаться по работе. К тому же сейчас в Стокгольме находились моя супруга, Любовь Васильевна, и три наших дочери. Вполне возможно, что Свенсон привес с оказией от них записку. Поэтому я попросил секретаря пригласить Магнуса Свенсона в мой кабинет.

    Но, как оказалось, Свенсон приехал в Петроград по более важным делам. После взаимных приветствий и поздравления меня с назначением на высокий государственный пост, господин Свенсон передал мне конверт, на плотной бумаге которого были написаны по-русски лишь мои имя и фамилия. Кто был автором этого послания, мой нежданный визитер не знал. Сказал он лишь, что попросили его совершить небезопасную по нынешним военным временам поездку в Петроград люди весьма уважаемые и серьезные. После чего Магнус Свенсон откланялся, сказав, что зайдет ко мне вечером, дабы получить ответ на это письмо.

    Он ушел, а я еще долго вертел в руках конверт. По моему разумению дело было явно тайное, а для подобных тайных дел у нас в правительстве существовал отдельный наркомат. Но письмо все-таки было адресовано мне, и я, достав ножик для разрезания бумаги, вскрыл его.

    Внутри конверта находились два листка бумаги. Текст письма был написан по-немецки четким и угловатыми "готическим" почерком. Но, первое, что мне бросилось в глаза, была подпись под этим посланием: Alfred von Tirpitz.

    Я сел в кресло и задумался. Конечно, имя гросс-адмирала германского флота мне было хорошо известно. Тирпиц был кумиром многих немцев — в этом я смог убедиться за время моего проживания в Германии. Но я так же знал, что из-за разногласий с кайзером Вильгельмом по поводу методов ведения неограниченной подводной войны Тирпиц подал в отставку еще в марте прошлого года. Но влияние он при дворе германского императора не потерял, и если письмо было от него, а пробежав глазами первые его строчки, я понял, что это действительно так и было, то написано оно было, как минимум, с ведома кайзера. Вот, что было в этом письме:

    Уважаемый господин Красин!


    Мне стало известно, что Вы назначены на высокий пост министра торговли и промышленности в новом правительстве России. Поздравляю Вас с этим назначением, и желаю Вам успехом на новом для Вас поприще.

    Хочу сказать, что я всегда был сторонником мирных отношений с Вашей страной, и меня сильно огорчает то, что наши с Вами государства вот уже четвертый год ведут кровопролитную и абсолютно бессмысленную войну.

    Я полагаю, что необходимо как можно скорее покончить с этим противостоянием, которое приносит нашим странам лишь огромные людские потери и разрушения. Для этого я хотел бы установить контакт с кем-нибудь из нового правительства России, чтобы обсудить с ним возможности скорейшего окончания военных действий между Россией и Германской империей. Я полагаю, что такая возможность принесет пользу всем.

    Понимаю, что Вы не полномочны единолично принимать решения о возможном контакте. Поэтому, я буду рад, если вы покажите это письмо главе нового правительства России господину Сталину, а так же другим лицам, которые располагают влиянием для того, чтобы принять решение о возможности проведения предварительных консультаций по такому важному для наших стран вопросу, как прекращение военных действий.

    Я буду ждать Вашего ответа. Его вы можете передать через господина Свенсона, который найдет способ довести до меня Ваше решение.


    С глубочайшим почтением к Вам, Альфред фон Тирпиц, гросс-адмирал флота Германской империи".

    Я положил на стол письмо Тирпица, и задумался. Понятно, что это послание было завуалированным приглашением к началу мирных переговоров. Я знал, что война на два фронта истощила Германию, и после вступления САСШ в апреле 1917 года в войну на стороне Антанты, победа стран Центрального блока стала совсем проблематичной. А вот если бы Германии и Австро-Венгрии удалось бы заключить мир с Россией…

    Но, как правильно написал Тирпиц, я не имел соответствующих полномочий для принятия таких решений единолично. В первую очередь надо немедленно ознакомить с полученным посланием гросс-адмирала председателя Совнаркома товарища Сталина. Я снял трубку с телефонного аппарата, а потом, немного подумав, положил ее обратно на место. Нет, о таких вещах надо разговаривать только с глазу на глаз. Я позвал своего секретаря и попросил, чтобы он вызвал дежурное авто из гаража Совнаркома.

    20 (7) октября 1917 года 12:30. Петроград. Таврический дворец.
    Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

    Сижу себе спокойно, не шалю, никого не трогаю, примус починяю… Вдруг звонок от самого товарища Сталина, и просьба прибыть к нему под его светлые очи как можно быстрее… Что случилось?

    Примчался я в Таврический, почти бегом — эх, где мои семнадцать лет! В кабинете товарища Сталина уже находились: нарком торговли Леонид Борисович Красин, наркоминдел Георгий Васильевич Чичерин и наш нарком внутренних дел и государственной безопасности "железный Феликс". С ходу понимаю, что случилось уж очень что-то серьезное. Поздоровавшись со мной, товарищ Сталин протягивает мне письмо, написанное явно не по-русски. Судя по готическим буквам и длинным предложениям, это, скорее всего, письмо из Германии. Ого! — От самого Альфреда фон Тирпица. — Что же хочет гросс-адмирал?

    С трудом разбираю написанное. Все же немецкий язык мне знаком хуще, чем английский, примерно в объеме — "читаю со словарем". Видя мои мучения, Леонид Борисович взял послание Тирпица и перетолмачил его на общедоступный русский язык.

    — Все ясно, — говорю я, — уничтожение германского десанта у Эзеля, и регулярные авиаудары по коммуникациям и командным пунктам германской армии на Восточном фронте стали поводом для написания этого совсем не завуалированного предложения к началу мирных переговоров. Если мне не изменяет память, несмотря на отставку, Тирпиц так и не испортил свои хорошие отношения с кайзером, и продолжает часто бывать в его Ставке. Похоже, что это письмо — отнюдь не частная инициатива господина адмирала, а скорее наоборот.

    — Я тоже так думаю, — сказал Чичерин, поглаживая свою бородку клинышком, — не далее как вчера у меня состоялся разговор с датским посланником, который намекал на то, что пора бы заканчивать войну, и начинать мирную торговлю. Похоже, что настало время собирать камни…

    — Да, — произнес Сталин, смеясь глазами и попыхивая папиросой, — придя к власти, мы декларировали скорое окончание войны. Пора уже переходить от слов к делу. Если барышня согласна, то надо ее танцевать. — он посмотрел на Чичерина, — Георгий Васильевич, кого бы вы посоветовали направить в Стокгольм для переговоров?

    — Учитывая, что первый возможный контакт будет неофициальным, — сказал наркоминдел, — то, скорее всего, надо направить в Швецию человека, который, с одной стороны, имел бы вес в нашем правительстве, а, с другой стороны, не занимал бы никакого официального поста в нем. Следовательно, моя кандидатура отпадает, как и кандидатура товарища Красина. Впрочем, он может быть чем-то вроде прикрытия, отправившись в Стокгольм с частной поездкой. Ведь, Леонид Борисович, вам надо урегулировать дела с вашей семьей, которая сейчас находится в Стокгольме?

    — Да, именно так, — ответил Красин, — жена не желает пока выезжать в Россию. Надо переговорить с ней, чтобы определиться, наконец — где и как она собирается дальше жить.

    — Вот и отлично, — сказал Сталин, — пусть в Швецию отправляется товарищ Красин, а с ним, для непосредственного ведения переговоров поедет… — тут Сталин посмотрел на меня…

    — Нет, товарищ Тамбовцев, — хитро прищурившись, сказал Иосиф Виссарионович, — вам и в Питере работы навалом. Я полагаю, что следует в качестве переговорщика отправить товарища Антонову. Нина Викторовна — дама жесткая, волевая, прекрасно разбирающаяся в хитросплетениях мировой политики и дипломатии. Да и ее знания, скорее всего, пригодятся во время переговоров с Тирпицем. Ведь именно он, как я понял из его письма, будет в Стокгольме лицом, ведущим переговоры?

    — Да, товарищ Сталин, вы поняли правильно, — сказал Красин, — но все же… Женщина в качестве посла? Это как-то…

    — Ничего, — усмехнулся Сталин, — в Швеции к подобным вещам скоро все привыкнут, — тут я понял, что он, как и в наше время, решил отправить в Стокгольм в качестве посла Александру Коллонтай. И правильно — нечего ей, как это было в нашей реальности, путаться с пьяной матросней, и заниматься пропагандой "сексуальной раскрепощенности".

    — Согласен с товарищем Сталиным, — сказал Дзержинский, — я уже успел познакомиться с методами работы, а также деловыми и профессиональными качествами товарища Антоновой, и считаю, что она сможет грамотно и твердо донести до германской стороны нашу точку зрения на возможные условиях заключения мирного договора. После предварительных разъяснений, уже проведенных товарищем Ларионовым, это будет не так сложно.

    — Ну что ж, — товарищ Сталин подвел черту под нашей беседой, — на том и порешим. Товарищ Красин, сообщите вашему стокгольмскому знакомому, что мы положительно отнеслись к предложению тех лиц, которые его послали в Петроград. И мы готовы к встрече. Пусть он свяжется со своими кураторами и определится со временем и местом начала переговоров.

    А нашу неофициальную делегацию возглавит Антонова Нина Викторовна. Вы же, товарищ Красин, тоже отправляйтесь вместе с ней в Стокгольм. Пока суть да дело, разберитесь в своих семейных делах и, в случае необходимости, окажите товарищу Антоновой необходимую ей помощь.

    Потом Сталин повернулся ко мне, — А вас, товарищ Тамбовцев, я попрошу связаться с товарищами Ларионовым и Бережным, и вместе с ним организовать доставку нашей делегации в Швецию, обеспечив при этом ее безопасность. Ведь желающих сорвать начало мирных переговоров с Германией, как вы понимаете, найдется немало. Все, товарищи, все свободны…

    21 (8) октября 1917 года 8:45, Петроград. Улица Моховая дом 11.
    Яков Свердлов и Лев Троцкий.

    Миновала неделя. Лев Троцкий и Яков Свердлов снова договорились встретиться на той же явочной квартире. Дела их все это время шли совсем не так, как хотелось бы двум главным гешефтмахерам революции.

    Товарищ Троцкий мчался на эту встречу почти бегом. Под откос покатилось дело всей его жизни. Ненавистный Коба с каждым днем все больше и больше набирает политический вес, а Ульянов-Ленин, на которого у Лейбы было столько надежд, по непонятной причине поддерживает все начинания этого рябого горца. Теперь у Старика появилась новая теория, о поэтапной, а не перманентной мировой революции. Сейчас он сладко поет об укреплении социалистического Отечества, напрочь позабыв лозунги недавних дней о превращении империалистической войны в войну гражданскую, как и о том, что ради разжигания пламени Мировой революции Россию можно бросить в огонь, как охапку хвороста. Случилось то, чего никто и не предполагал. Лев Давидович сразу же окрестил этот союз Сталина и Ленина с царскими генералами "Красной корниловщиной".

    А ведь это оказался весьма жизнеспособный союз, с каждым днем завоевывающий все новых и новых сторонников. Чиновники, в первые дни после прихода к власти Сталина активно саботировавшие новое правительство, вдруг умерили свой пыл, и перешли от активного саботажа к обычному интеллигентскому брюзжанию. И тому была причина. Соратники Сталина не болтали, а действовали, и эти действия все больше и больше оттесняли Троцкого и Свердлова на периферию революционного движения и лишали их, как их преданных союзников, так и материальной базы.

    Взять хотя бы воссоздание МВД, и пресловутую борьбу с уличной преступностью, которой так рьяно занялся этот шлимазл Дзержинский. В результате получилась самая натуральная контрреволюция. Где спрашивается террор против эксплуататорских классов? Ведь получилось все совсем наоборот — бездумному террору подвергся классово близкий Лейбе Давидовичу люмпен-пролетариат.

    Проклятые сталинские сатрапы не пожалели самый обездоленный и преследуемый класс в России, назвав их всех огульно ворами и убийцами. Ну и что, что воры и убийцы, зато эксплуатируемые, а не эксплуататоры. И на этих бедняг, добывающих хлеб свой насущный грабежом награбленного, пардон, экспроприацией экспроприаторов, Сталин натравил своих вооруженных до зубов пятнистых головорезов. Откуда они вообще взялись? Уже пятеро из тех, кто вместе с ним приехал из Америки укрощать сиволапых русских недоумков, приняли мученическую смерть от рук этих безжалостных убийц. Зато остальные получили хороший урок, и больше не встревали в уличные перестрелки по ночам.

    Кстати, как выяснилось, стараниями все тех же сталинских держиморд были распропагандированы оба казачьих полка, на которых Свердлов и Троцкий возлагали большие надежды. Эти лампасники, эти вековые душители свободы, сейчас горой стоят за Сталина. Теперь уже и речи не шло о том, чтобы попытаться повторно распропагандировать их, но уже в свою пользу. Проклятые пришельцы сделали это первыми. И теперь ни Троцкому, ни Свердлову, и никому из числа их сторонников лучше и на пушечный выстрел не приближаться к казачьим казармам. Как сказал один преданный Троцкому человек, — Не надо ходить туда, Лейба, казачье на тебя очень зло. Ты и рта раскрыть не успеешь — в клочья порвут.

    А сегодня, по дороге на эту явку, Лев Троцкий и сам смог убедиться в том, что эта угроза — не пустой звук. На Невском проспекте, навстречу ему по засыпанной шелухой семечек проезжей части, медленно ехали трое казаков с красными повязками на рукавах. На повязках было написано "Патруль". Шашки у бедра, тяжелые ногайки в руках, сдвинутые на затылок фуражки, лихие чубы. Даже самые закоренелые преступники не рискнули бы что-либо сделать в присутствии таких стражей порядка. Вот и Льву Давыдовичу тоже стало не по себе. Внешне безразличные взгляды, которые они бросили на Троцкого, совсем не обманули "демона революции". В них, в этих взглядах, на самом дне, была такая ненависть к нему, что у Лейбы мороз пошел по коже. Так можно ненавидеть только кровного врага… Очевидно, что жив он тогда остался лишь потому, что Хозяин пока им еще не скомандовал — Взять!

    Вот так, пережевывая по пути свои мысли, как корова жвачку, Троцкий дошел до квартиры, в которой он должен был встретиться со Свердловым. Пришел первым. Но не успел он перевести дух, как за ним следом примчался и Яков. Ничего в этом маленьком взъерошенном человечке теперь не напоминало о том вальяжном, уверенном в себе лидере большевистской партии, каким он был всего-то две недели назад.

    — Лейба, все пропало, — зачастил он с самого порога, — эти опричники Дзержинского схватили моего брата Зяму. Ой, вей, что делать, что делать!? Бедный, бедный Зяма, он так много знал… — выпив стакан воды и немного успокоившись, Яков продолжил, неожиданно поменяв тему, — Знаешь, Лейба, эти четыре придурка, Зиновьев, Каменев, Ногин и Рыков совсем спятили. На заседании ВЦИК Зиновьев с Каменевым высказались против Ленина и Сталина, выступили за создание однородного социалистического правительства. И теперь, получив от Старика нагоняй, подали заявления о выходе из состава ЦК. На завтрашнем заседании Старик, вместе со своими сатрапами будет обсуждать их персональный вопрос.

    Подойдя к окну, Свердлов настороженно выглянул на улицу, и, очевидно, не заметив ничего подозрительного, продолжил, — Кроме того, верные мне люди сказали, что вместо выброшенных на свалку старых товарищей, совершенно выживший из ума Старик собирается кооптировать в ЦК трех офицеров из этой самой Красной Гвардии, и мужика Калинина. Ты только подумай, Лейба — офицеров и в ЦК! А ведь теперь он сможет это сделать — после ухода этих четырех, наших людей останется там всего шестеро против их одиннадцати. А скоро будет шестеро против пятнадцати!

    Троцкий резко повернулся на каблуках, — Нет, Яков, этого категорически нельзя допустить! Ведь это будет уже совсем не наша партия! Мы должны дать им бой, если не в ЦК, так на улицах. Мы должны поднять против изменников революции весь народ! Я лично поведу своих людей на штурм Таврического, а если надо, то и Смольного! Их держиморды не посмеют стрелять в народ, потому что сейчас не девятьсот пятый год.

    — Вот болван, — подумал Свердлов, — шпарит, словно он на митинге. Год сейчас действительно не девятьсот пятый, но и Коба тоже не мозгляк Николашка. Со своими "пятнистыми" прихлопнет всех и даже не поморщится. Нет, когда этот дурак Лейба поведет своих людей на штурм Таврического, а точнее, на верную смерть, надо будет взять с собой Николая Крестинского — верный человек всегда пригодится — и рвать когти к себе на Урал. А там до Бога высоко, до Сталина далеко, люди кругом свои, уральские, кровью повязанные. Так что еще поборемся!

    Вслух же, Свердлов сказал следующее, — Разумеется, Лейба, пока ты будешь брать Таврический, мои люди захватят Смольный, и ликвидируют Старика и всех его прихвостней. Начнем сегодня же ночью. Мои люди поднимут питерских люмпенов и поведут их на штурм винных подвалов, в том числе и в Зимнем. Сталин бросит своих держиморд на усмирение толпы, а мы тем временем нанесем им удар в спину. Лейба, вчера было рано, а завтра будет поздно. Ночью Старик с Кобой ответят за моего брата. Ты иди, собирай своих людей, мы выступим, как только стемнеет. Скажи им, что каждый получит достойную награду за свою работу. Все богатства, награбленные русскими царями, окажутся в наших руках!

    С конспиративной квартиры "товарищи-гешефтмахеры" расходились поодиночке. Один отправился поднять своих людей "на бой кровавый, святой и правый". Эсеровские боевики и анархисты-уголовники тоже готовы были примкнуть к ним, чтобы свергнуть правительства Сталина-Ленина, которое совсем уже не давало им житья. Не пострелять контру, ни пограбить буржуев… Для чего, спрашивается, они делали эту революцию?!

    Ну, а другой собрался предупредить преданных ему клевретов, и вместе с ними бежать в Екатеринбург, надеясь отсидеться там до лучших времен. Потому что рано или поздно, или помрет ишак, или падишах, и тогда Андрей Уральский въедет во власть на белом коне.

    21(08) октября 1917 года 12:00, Петроград. Таврический дворец. Кабинет председателя Совнаркома И. В. Сталина.
    Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

    "…Ночью Старик с Кобой ответят за моего брата. Ты иди, собирай своих людей, мы выступим, как только стемнеет. Скажи им, что каждый получит достойную награду за свою работу. Все богатства, награбленные русскими царями, окажутся в наших руках!" — после этих слов Свердлова диктофон замолчал, и все присутствующие в кабинете Сталина и внимательно слушавшие запись прослушки разговора Троцкого и Свердлова, посмотрели друг на друга.

    — Какие мегзавцы! — от волнения картавя сильнее обычного, воскликнул Ленин, быстрыми шагами меряя кабинет из угла в угол, — И с этими людьми, товагищи, мы еще хотели стгоитьновуюСоветскую Госсию?!

    Когда запись закончилась, Сталин, внешне спокойно выслушавший все словоизвержения двух гешефтмахеров, лишь тихо выругался по-грузински. А Дзержинский, мрачно сверливший взором маленькую черную коробочку диктофона, ограничился кратким, но этнически колоритным: "Псякрев!"

    В общем, в кабинете Сталина грозной тенью повис призрак Владимира Владимировича и произнес свое коронное: "Пора мочить и, желательно, в сортире!".

    — Товарищи, — сказал я, — вы видите, чтолюди, присосавшиеся к революции из корыстных побуждений и по заданию иностранных разведок, ради достижения своих целей готовы на вооруженный мятеж против советской власти. Сейчас у нас есть шанс покончить с ними одним ударом, чтобы не растягивать борьбу с этими злейшими врагами Россиина десятки лет. И самое главное — поскольку не мы первыми начнем насилие, нас будет очень трудно осудить за такое же насилие, проявленное в отношении врагов советской власти.

    Дзержинский мрачно кивнул, — Товарищ Тамбовцев прав. Лучше разом избавиться от этой мрази. Чем меньше останется в стране уголовного элемента, тем лучше будут жить рабочие люди. Если будет соответствующая команда, то сотрудники НКВД, революционные матросы и части формируемой бригады Красной Гвардии, костяком которой стали рабочие Путиловского завода и морская пехота из будущего, наведут в городе революционный порядок.

    Ильич вскинул голову, испросилу Дзержинского, — Феликс Эдмундович, говогят, в КгаснойГвагдии есть даже казачий эскадгон? Как это удалось сделать?

    — Все просто, Владимир Ильич, — ответил Дзержинский, — среди бойцов товарища Бережного есть немало и тех, кто родом с Дона. Ну, а казак с казакомвсегда договорится.

    — Ладно, ладно, — покачал головой Ленин, — посмотгим что из этого получится? Власть для нас дело новое, непривычное. А Тгоцкого со Свегдловым и всю их банду мочить надо пренепременно! Александг Васильевич, батенька, ведь так кажется говогили в ваши времена? Наслушался я знаете ли словечек от своей охганы, на всю жизнь впечатлений хватит…

    — Все товарищи! — Сталин хлопнул ладонью по столу, — Ответственным за подавление троцкистско-свердловского мятежа назначается народный комиссар внутренних дел товарищ Дзержинский. Товарищи Тамбовцев, Бережной, Фрунзе, Дыбенко поступают в его распоряжение. Времени у нас осталось всего несколько часов, а к ночным событиям надо тщательно подготовиться. Товарищ Дзержинский, пусть ваши люди не делят мятежников на наших и не наших — никому из тех, кто примкнет к погромщикам, нет оправданья. Тем более, что мы в печати уже предупреждали громил и убийц о том, что пойманные на месте преступления будут расстреляны без суда и следствия. Живьем берите только тех, кто необходим для проведения следствия, чтоб вырвать заразу с корнем.

    Сил для того, чтобы вдребезги разнести ночное воинство Троцкого вас хватит с избытком. Но вам надо не только разогнать всю эту банду, но и по возможности уничтожить всех ее участников, чтобы потом нам не пришлось отлавливать этот сброд поодиночке. Стройте своипланы исключительно исходя из этих соображений. Товарищи Ленин, а также верные нам члены ЦК и Совнаркома, на время укроются на территории Путиловского завода, в расположении базы Красной гвардии. В Смольном и Таврическом приказываю оставить лишь усиленные части охраны. Все, товарищи, приступайте!

    До вечера нам удалось мобилизовать все наши наличные силы — морских пехотинцев, "мышек", красногвардейцев и казаков и часам к десяти все уже были на местах. Информаторы во вражеском стане сообщали нам все телодвижения "птенцов Троцкого и Свердлова". Мятеж должен был начаться через час-полтора.

    21(08) октября 1917 года 21:00, Петроград. Набережная Обводного канала дом 92. Ликерный и водочный завод "Келлер и К".
    Лейтенант морской пехоты Горохов Юлий Васильевич

    Задачу на инструктаже в Таврическом дворце нам поставил сам "Железный Феликс",что конечно было до ужаса прикольно. Еще бы — историческая личность, почти памятник, а с другой стороны — живой человек, даже рукой его потрогать можно. Правда, при этом еще присутствовали полковник Бережной и наш главный пропагандист, товарищ Тамбовцев, с позывным "Дед". Как я понял, до разговора с нами они по рации о чем-то долго переговаривались с адмиралом Ларионовым.

    Дзержинский при постановке задачи сообщил нам, что здешние и наши чекисты раскопали настоящий заговор. Сегодня, ближе к полуночи, люди Троцкого, братва-анархисты иместная гопота собираются устроить что-то вроде "Ночи длинных ножей". То есть, погромить всласть Питер, а под шумок, напасть на Смольный и Таврический дворец, убить Ленина, Сталина, Дзержинского и прочих своих политических оппонентов, а потом взяться и за нас. С чем мы конечно совершенно несогласны, и по приказу товарища Сталина и адмирала Ларионова должны всю эту сволочь разом помножить на ноль.

    Моему отряду, куда вошел мои два отделения морских пехотинцев снятые с танкеров, взвод красногвардейцев с Путиловского завода и красная казачья полусотня, было поручено взять под охрану ликеро-водочный завод на Обводном канале, расположенный недалеко от Московского проспекта, нынче называемого Забалканским.

    Для огневой поддержки нам выделили дваАГСа, а и два "печенега" и два "Утеса" у нас были по штату. Красногвардейцы прихватили еще два "максима", штука хоть и тяжелая, но жутко скорострельная, так что справиться с сотней-другой шантрапы, пусть даже и вооруженной легким оружием, нам было, что два пальца об асфальт. Они-то думают, что против них будет только несколько сторожей, вооруженных в лучшем случае "берданками".

    К месту назначения нас забросили на двух "Уралах" и нескольких местных авторындванах, которые, несмотря на их смешной внешний вид, двигались довольно шустро. Казаки к заводу добрались своим ходом, тем более, что по Обводному им было доскакать всего пару верст.

    Вместе с хорунжим, командовавшим казаками и пожилым мастеровым с Путиловского, представившимся мне Иваном Афанасьевичем, мы обошли территорию завода. Мне бросилась в глаза вывеска: "Поставщик двора Его Императорскаго Величества. Заводъоснованъ в 1863 году. Особенно рекомендуются: Столовыя вина NN 12, 15 и 17, ДвойныяГорькiя водки, Ромъ и Коньякъ, Наливки, Настойки и Ликеры". После прочтения у меня даже слюнки закапали.

    Территория завода была большая, но нападения можно было ждать только со стороны Обводного канала или Лубенской улицы. Я расставил бойцов по периметру вперемежку с красногвардейцами. Казаки до поры до времени, вместе со своими конями разместились в обширном заводском дворе. Вдоль периметра завода мои бойцы быстро развернули заграждение из спиралей колючей проволоки с веселым названием "Егоза". Радист забрался со своей рацией на башенку главного корпуса завода, и поддерживал связь со штабом, который отслеживал и сообщал нам всю информацию о перемещениях погромщиков.

    Тогда же, там же, около 22:30

    Только что, с кружащегося над городом вертолета с тепловизоромнам сообщили, что по Обводному со стороны Лиговки в нашем направлении движется толпа, на глаз — не менее двух тысяч. Я дал команду всем приготовиться к встрече с погромщиками, а сам, надев каску, и взяв автомат в одну руку и мегафон в другую, вышел из ворот завода.

    Вскоре в свете тусклых электрических фонарей я увидел толпу, которая, словно цунами, неумолимо приближалась к нам. Скомандовав своему воинству: "К бою!", я подождал, когда погромщики приблизятся к заграждению из колючей проволоки, и через мегафон крикнул им: "Стоять! Дальше проход закрыт! При попытке прорыва, открываем огонь на поражение!"

    Сразу после моих слов, на здании заводоуправления мертвящим призрачным светом вспыхнули несколько прожекторов, ярко осветившие набережную и замершую на ней от неожиданности толпу. В первых ее рядах были те, кого в наше время называли ханыгами. То есть людьми, которые давно уже пропили совесть, и теперь пропивали последние штаны. Но вот дальше стояли те, кто мог при случае причинить нам немало хлопот. Это были революционные "братишки"-"клешники", перепоясанные пулеметными лентами и увешанные оружием, как огнестрельным, так и холодным, нечесаные и небритые анархисты, которые по степени милитаризации немногим отличались от "братишек", явные уголовники, которые судя по оттопыренным карманам пиджаков и пальто тоже пришли сюда не с пустыми руками. Так же в толпе мелькнуло несколько людей в кожанках с характерной внешностью. Похоже, это и были "птенцы Троцкого", главные заводилы мятежа.

    — А кто ты такой, чтобы нам указывать! — громко крикнул мне в ответ здоровенный матрос в клешах шириной в полметра, и в бескозырке, с лентами до задницы. Явный надо сказать клоун, моряк — с печки бряк. Похоже, этот "жорик" дальше Маркизовой лужи не бывал. Слишком он был по-клоунски одет — у нас такого себе не позволяли даже дембеля.

    Я снова поднял к губам микрофон, — Я, лейтенант морской пехоты Горохов! И по приказу командования охраняю завод, который теперь является собственностью советского государства.

    — А мы народ, который царская власть угнетала! И мы имеем право забрать хранящиеся на этом заводе коньяки и ликеры, которые раньше могли пить только буржуи! — ответил "братишка". — А все те, кто помешает нам это сделать — враги трудового народа!

    Возбужденная толпа загудела, а за моей спиной сочно клацнули взведенные затворы пулеметов.

    Один из ханыг, которого, по всей видимости, до потери сознания возбудило упоминание о коньяках и ликерах, выкрикнул — Ребята, чего вы на него смотрите, давай на завод, там вина — хоть залейся!

    Это подействовало на любителей "огненной воды", как красная тряпка на быка. Толпа загалдела и стала напирать на проволочные заграждения. Я поднес мегафон ко рту, и в последний раз предупредил погромщиков: "Еще шаг, и будет открыт огонь!"

    — Товагищи, не вегьте ему! — раздался чей-то голос из последних рядов, — Эти сатгапы не посмеют пголитькговьтгудовогонагода! Впегет! На бой кгававый, святой и пгавый, мгш, магшвпегет, габочийнагод!

    Толпа продолжала напирать, первые ряды, в кровь изрезавшиеся о колючую проволоку истошно вопили, но остальные упорно рвались к заветной цели. Я достал из разгрузки сигнальную ракету и дернул за шнур. Вверх с пронзительным визгом взлетел огненно-красный шар.

    Первая очередь из "печенегов" прошла над головой толпы. Погромщики не поверили, что вот так, прямо сейчас их будут убивать, и удвоили свой напор. Вторая очередь ударила в толпу, скашивая первые ряды погромщиков, словно коса сорную траву. Раздались вопли, стоны, проклятия. Из толпы в ответ прозвучало несколько выстрелов. И тут с фланговв дело вступили "Утесы", пусть не такие скорострельные, но зато их тяжелым пулям абсолютно все равно, сколько на их пути попадется слоев человеческого мяса. С фронта же "печенеги" и "калаши" еще несколько раз прошлись по плотному скоплению питерской нечисти. Ударил плотный залп красногвардейских трехлинеек, за ним еще один и еще. Из окна второго этажа заводоуправления затарахтели "максимы". Классовое чутье подсказывало путиловским рабочим, что люмпены-бездельники и бандиты, никакие им не братья, а очень даже наоборот.

    Погромщики, не ожидавшие такого жесткого отпора, не выдержали, и пустились наутек, в панике топча упавших. В этот момент мои бойцы подскочили к проволочному заграждению и раздвинули в нем проход, черезкоторый выскочившие из ворот завода казачки, с гиканьем помчались вдогонку за беглецами. Им был отдан приказ рубить только тех, кто оказывает сопротивление. Всех остальных они должны были обезоружить и согнать во двор завода. Потом работники НКВД заберут пойманных погромщиков, и тщательно их допросят.

    Минут через пять-десять на Обводном и прилегающих к нему улицах затихли последние вопли убегающих и цокот копыт казачьих коней.

    Явзял взводного красногвардейцев Ивана Афанасьевича, двух своих сержантов-"комодов", и мы пошли посмотреть на дела рук своих.

    Скажу прямо, зрелище было жуткое. Убитых в первых рядах было не менее сотни человек, еще примерно столько же было ранено. Трупы валялись и вдоль набережной Обводного канала. Они уже были не только с пулевыми ранениями, но и со следами встречи с казачьей шашкой. Вот, чья-то отрубленная по локоть рука в кожанке крепко сжимает браунинг. Где-то рядом должен быть и ее хозяин, он не мог далеко убежать без этой части тела.

    Я внимательно осматривал тела погромщиков. Были здесь и крепкие, кровь с молоком, матросы, у которых от вседозволенности и глупости снесло крышу, и потянуло на подвиги. Были алкаши, которые за глоток "горькой" могли продать и родную мать. Были и бандиты, резавшие в подворотнях обывателей лишь для того, чтобы снять с них нательный серебряный крест.

    А вот, любопытная фигура. Мужчина лет сорока-пятидесяти. Лицо бритое, холеное, большой горбатый нос. Пенсне с треснутыми стеклами лежало на брусчатке рядом с его окровавленной головой. Где-то я его уже видел. Достаю планшетку, смотрю фотографии, которые нам на инструктаже раздали полковник Бережной и товарищ Дзержинский.

    Так и есть! Вот оно, лицо на фото, так похожее на лицо человека, лежащего неподвижно на земле. Читаю на обороте: "Урицкий Моисей Соломонович. Член ЦК РСДРП(б). Межрайонец, сторонник Троцкого". Осматриваю его труп. Пулевых и сабельных ранений не видать. Похоже, что Моисея Соломоновича сбили с ног и затоптали удиравшие в панике погромщики. А ведь велено было брать подобных типов живьем. Что ж, видно такая судьба — не стать ему председателем Петрочека, не подписывать смертные приговоры, не быть убитым на Дворцовой Леонидом Канегисером. Аллес, капут!

    Я приказал оттащить труп Урицкого в сторону и, попросив казачьего хорунжего собрать мертвых "в кожах" в одну кучку, а живых в другую, по рации связался со штабом, подробно рассказав вышедшему на связь полковнику Бережному о том, что произошло на Обводном.

    21(08) октября 1917 года 23:00, Петроград. Таврический дворец. Штаб по подавлению мятежа.
    Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

    Все идет по плану, но не потому, который утвердили Троцкий и Свердлов, а по нашему. Уже поступили сообщения о разгоне толп погромщиков, желавших напасть на винные склады и ликеро-водочные заводы. Кое-где дело дошло до стрельбы из пулеметов по толпе. Так, к примеру, произошло у завода Келлера на Обводном, где в числе погибших оказался Моисей Урицкий (между прочим, член ЦК РСДРП(б)), у пивоваренного завода "Бавария" на Петроградской стороне, у винного склада на Васильевском острове, на углу 9-й линии и Николаевской набережной. Там, кстати, отличились моряки и бронедивизион. Огнем двух броневиков толпа погромщиков была частично уничтожена, частично рассеяна.

    Попутно с нападениями на объекты, где хранилось спиртное, шайки уголовников громили квартиры богатых жителей и церкви, откуда забирали иконы в богатых окладах и церковную утварь. Патрулирующие улицы отряды красногвардейцев и матросов безжалостно расправлялись с бандитами. Так, был пойман с поличным во время налета на квартиру богатого ювелира на Садовой известный питерский бандит Мишка Портной, еще при царе-батюшке за грабежи и разбои приговоренный к 20 годам каторги. На свободу этот подонок вышел благодаря амнистии, объявленной Александром Федоровичем Керенским. Но красногвардейцы, поймавшие Мишку Портного гуманностью не заморачивались, и согласно "Декрета по борьбе с бандитизмом" без лишних разговоров поставили его к стенке.

    Все происходящее в городе тут же отмечалось на интерактивной доске-карте, которая была вывешена в штабе. Присутствующие здесь Сталин, Дзержинский и Бережной внимательно наблюдали за развитием событий. Кружащийся над городом вертолет с тепловизором и находящиеся на связи командиры подразделений с помощью телефона и радиостанций немедленно сообщали в штаб о малейших изменениях обстановки.

    Мы ждали нанесения главного удара — по Таврическому дворцу. Ведь все погромы — это лишь отвлекающий маневр, цель которого — растянуть наши силы, сковать их.

    Но вот около 23:00 наблюдатели сообщили нам, что в сквере на Кирочной, у здания госпиталя лейб-гвардии Преображенского полка начинают собираться какие-то люди. И количество их быстро растет. Когда их набралось несколько сотен, они, по всей видимости, получив команду от посыльного, подъехавшего к скверу на автомашине, стали строиться в колонну, над которой вскоре взметнулся красный флаг.

    Нам стал ясен коварный замысел мятежников. Под видом отряда красногвардейцев они должны были, не вызывая подозрений подойти к Таврическому дворцу, а потом, неожиданно для охраны Совнаркома, броситься на штурм. Психологически все было продумано верно — трудно было бы открыть огонь по тем, кто идет под красным флагом.

    Мы предполагали, что агентура Троцкого и Свердлова сумела разузнать пароли для внешних постов, охранявших Совнарком, поэтому по рациям был тут же отдан приказ о смене паролей, и объявлена тревога. Нет, господа-товарищи, вы нас голыми руками не возьмете!

    21(08) октября 1917 года 23:15, Петроград. Таврический дворец.

    А тем временем колонна, вооруженных винтовками и револьверами мятежников, по Потемкинской направилась в сторону Шпалерной улицы. По дороге несколько групп, человек пятнадцать-двадцать в каждой, перемахнули через ограду Таврического сада. По всей видимости, они решили напасть на Таврический дворец с тыла, со стороны пруда.

    Свернув на Шпалерную "птенцы Троцкого и Керенского", лихо продефилировали по брусчатке, и подойдя к ограде дворца перед которой наши морпехи развернули заграждение из колючей проволоки, остановились.

    — Товарищи, — обратился к часовым высокий чернобородый мужчина в черном драповом пальто и меховой шапке, — мы пришли с завода Лесснера на помощь своим братьям, охраняющим советское правительство от врагов революции. Вот мой мандат, — чернобородый протянул часовому какую-то бумагу.

    — Назови пароль, — спросил, подозрительно поглядывая на неизвестно откуда взявшийся отряд пожилой часовой-красногвардеец, сделав шаг в сторону, и тем самым открывая сектор обстрела пулеметчикам, "максим" которых был установлен на треноге за баррикадой из мешков с песком перед главным входом в Таврический дворец.

    — Что ж, я понимаю, — рассудительно сказал чернобородый — надо соблюдать пролетарскую бдительность. Пароль — "Свобода"… Я не ошибся?

    Часовой неожиданно метнулся в сторону, и залег за гранитным ограждением дворца. — Товарищи! Это те, о ком нас предупреждали! — крикнул он, — Это враги!

    Чернобородый опешил. Но тут вдруг на крыше дворца неожиданно вспыхнули прожектора, залившие часть улицы, примыкающую к нему ярким светом, а откуда-то сверху раздался трубный глас, от которого у мятежников побежали мурашки по телу, — Всем стоять и не дергаться! Кто шевельнется — смерть! По одному подходим к главным воротам и разоружаемся. При малейшей попытке сопротивления открываем огонь!

    Из толпы, сгрудившейся на Шпалерной раздался чей-то панический вопль, — Атанда! Шухер! Бежим!

    Придя в себя, чернобородый попытался достать из "маузер" из деревянной кобуры, висевшей у него на боку. Но он не успел оказать сопротивление, потому что голова его разлетелась, словно спелый арбуз, по которому со всего размаха ударили палкой. Выстрела никто не услышал — снайпер работал с верхнего этажа водонапорной башни, стоявшей напротив Таврического дворца.

    Кто-то из толпы открыл огонь по прожекторам. И тогда заработали пулеметы. Они стреляли с крыши здания напротив, со стороны конторы водопроводной станции, и из самого Таврического дворцы. Мятежники, те, кто уцелел, бросились врассыпную.

    Но тут раздался лихой казачий посвист, и цокот десятков копыт. По Шпалерной — со стороны казарм Кавалергардского полка, и со стороны Аракчеевских казарм, где располагалась офицерская кавалерийская школа, взметнув над головой клинки, мчались казаки.

    Мятежники заметались, ища спасения от всадников. Но его не было. Истошный крик, взмах казачьей шашки, и на землю валится еще один из тех, кто приехал в Россию из САСШ или Европы, чтобы "раздуть мировой пожар в крови".

    21(08) октября 1917 года 23:25, Петроград. Шпалерная улица, угол Таврической.
    Подхорунжий 14-го донского казачьего полка Назар Круглов.

    Сегодня после обеда к нам в казармы на Обводном пришел сам новый Главковерх товарищ Фрунзе. Он собрал всех членов полковых комитетов, и сообщил, что Троцкий и Свердлов готовят черное дело — хотят напасть на Таврический дворец, где находится товарищ Сталин и его правительство и всех их перебить. А взамен самим стать во главе России. Тогда война будет еще долго продолжаться. Тот же Троцкий, он, ирод, ведь что задумал! Хочет пойти походом на Индию! Революцию там устроить! А Свердлов вообще желает извести все казачье племя под корень!

    Товарищ Фрунзе спросил, на чьей стороне мы будем. Мог и не спрашивать — тут и дураку понятно, что ни один здравый в уме казак не станет на сторону этих выблядков. Мы все заверили товарища Фрунзе, чтобы он не сомневался и приказывал нам, что надо сделать. А мы уж его не подведем.

    Приехавшие с Михаилом Васильевичем офицеры стали распределять наши эскадроны по разным отрядам. Оказывается, Троцкий и Свердлов — вот ведь сволочи какие! — решили вместе с местными питерскими бандитами и анархистами-громилами напасть на винные заводы и винные склады, чтобы народ во хмелю окончательно потерял голову. А пока все проспятся-прочухаются, власть уже будет у этих поганцев.

    Для моего эскадрона выпала самая ответственная задача — оборонять Таврический дворец. Там будет находится сам товарищ Сталин и его правительство. Правда, главное дело будет доверено красногвардейцам и морским пехотинцам, таким, как мой приятель Федя Мешков. Ну, видел я этих орлов во время учений. Если уж они сцепятся с мятежниками, так нам вряд ли после них чего останется.

    Оказалось, что все не так просто было, и нам, казачкам, пришлось шашкой помахать. Когда по толпе, которая пришла захватывать Таврический дворец, прошлись пулеметами, те, кто уцелел, бросились бежать по Шпалерной улице. Мой отряд стоял наготове во дворе бывших казарм кавалергардов. И получив сигнал, мы на рысях выскочили на улицу, чтобы перехватить беглецов.

    Скажу честно, мы больше их порубили, чем взяли в полон. Уж больно отчаянно они сопротивлялись. А один из них, такой чернявый, с бородкой клинышком и в пенсне, так он, гаденыш, дважды в меня выстрелил из нагана. Одна пуля пробила у меня фуражку, а вторая словно плетью хлобыстнула меня по боку. Но я все же дотянулся до него, и когда он снова собрался бежать, рубанул его шашкой по затылку. Тут ему и смерть пришла.

    После боя, уцелевшие налетчики, разоруженные и присмиревшие, под конвоем красногвардейцев и морских пехотинцев, начали стаскивали трупы своих неудачливых собратьев во двор одного из домов на Шпалерной. Живых было мало, а трупов много, так что это дело должно было занять у них все свободное время до утра.

    В этот момент к нам подошел один из начальников, капитан Тамбовцев, сказал, глядя на зарубленного мною чернявого в пенсне, сказал — Так вот ты какой, северный олень, Лейба Давидович Троцкий?

    Потом, перевернув труп Троцкого на живот, он посмотрел на раскроенный затылок, и задумчиво так произнес, — От судьбы не уйдешь… Не ледоруб, так казачья шашка… Эх, не быть тебе, товарищ Рамон Меркадер, Героем Советского Союза…

    — А кто это Рамон, как его там… — спросил я товарища Тамбовцева.

    — Да, был один хороший человек, — с улыбкой сказал мне капитан. А потом, посмотрев мне в глаза, уже серьезно сказал, — Молодец, подхорунжий. Много ты людей спас от смерти лютой. Вот тебе за это. Все, что могу лично.

    И он протянул мне фонарик, который светил ярко, и батареек к нему, оказывается не надо никаких. Как станет слабо светить, так надо его немного подержать на ярком солнышке, и он снова будет работать. Хорошая штука и полезная весьма, и не только в сортир ночью ходить. Вот вернусь в станицу, так все мне соседи завидовать будут!

    21(08) октября 1917 года 23:45, Петроград. Таврический дворец. Штаб по подавлению мятежа.
    Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

    Ну вот и все. Finita la comedia. Или, говоря по проще: "Картина Репина — "Приплыли!" В общем, мятеж, на который возлагали такие надежды Троцкий и Свердлов, мы прихлопнули малой кровью. Нашей, разумеется. В ходе боестолкновений в городе было убито несколько красногвардейцев и моряков. Раненых было несколько десятков. Всех тяжелых адмирал Ларионов велел вертолетами переправить на "Енисей".

    А мятежников положили больше тысячи, точно пока никто не считал. Особенно кровавым было дело у стен Таврического дворца. Тут уж никто никого не жалел, и пленных оказалось чуть больше двух десятков. Раненых среди них тоже было немного. Как я понял, ни красногвардейцы, ни казачки Мать Терезу не изображали, и добивали тех, кто сразу не отдал концы. А чего ради церемониться, делать перевязки, когда по тому же самому декрету по борьбе с бандитизмом, уже завтра этим кадрам в обязательном порядке намажут лоб зеленкой.

    Среди убиенных оказался и "Демон Революции". Льва Давидовича упокоил один симпатичный казак. Я его поблагодарил от души, и подарил ему на память светодиодный фонарик с аккумулятором, заряжающимся от солнца. Мог бы чем и другим наградить, только орденов советских еще не придумали. Надо подсказать Сталину, пусть прикинет, как лучше назвать новые награды.

    Вернувшись в штаб, я узнал, что наши посты, выставленные в Таврическом саду, ухлопали еще десятка три боевиков Троцкого и Свердлова, которые попытались пробраться в Таврический дворец с тыла. Мы там на ночь выставляли секреты из морских пехотинцев с приборами ночного видения.

    Таврический сад стал для нас чем-то вроде "домашнего аэродрома", куда время от времени приземлялись вертолеты. Охранявшие его ночью морпехи прикормили несколько бывших домашних, а ныне бродячих собак, которые быстро вспомнили, что почем, и вместе с ними несли караульную службу. Вот эти-то собачки и подняли лай, когда в сад полезли боевики. А морпехи аккуратненько отстреляли незваных гостей из оружия с ПБС. За собачьим лаем никто ничего и не услышал.

    Меня и полковника Бережного беспокоило отсутствие известий с 10-й Рождественской улицы. Ведь собирались же туда эти засранцы. На всякий случай мы отправили к квартире Аллилуевых аж пятерых "летучих мышей". Чтоб с гарантией. Но пока от них никаких известий не поступало.

    22(09) октября 1917 года 00:15, Петроград.10-я Рождественская улица. Дом 17-а.
    Генрих Ягода (он же Енох Иегуда).

    Дядя Яша, уезжая в Екатеринбург, дал мне особое задание. Вместе с тремя известными одесскими налетчиками, которые в свое время в Одессе работали с самим Мишкой Япончиком, я должен был захватить двух сестер Аллилуевых, к одной из которых, был неравнодушен этот проклятый Иосиф Сталин. Старших Аллилуевых можно было не жалеть, а вот сестры, особенно младшая, Надежда, должны были быть в целости и сохранности.

    Дело, в общем-то простое. Четверо мужчин, которые хорошо вооружены и умеют обращаться и с ножом и с револьвером, легко справятся с одним мужиком и тремя бабами. Лишь бы ребята из Одессы не увлеклись, и не перекоцали до кучи и сестренок. Тогда будет мне от дяди Яши нагоняй.

    Все должно произойти после полуночи, когда люди спят и видят третий сон. Дверь откроют мои орлы. Для них замки взломать — раз плюнуть. Они и банковские сейфы вскрывали за пять минут.

    В общем, пришли мы, осмотрелись. Все вроде тихо. Стали на цыпочках подниматься по лестнице. Вот и дверь на шестом этаже. Квартира номер "20". Все правильно. Пора начинать работать.

    Ной, старший из налетчиков, достав шпалер стал подстраховывать остальных, наблюдая за дверями остальных квартир. Гирш, достав из кармана отмычки, приготовился вскрыть замок.

    И вот тут-то все и произошло… Неожиданно на лестнице, ведущей вверх на чердак, шевельнулся комок мрака, превратившийся в человеческую фигуру, обтянутую черным трико. На лице у этого человека была такая же обтягивающая маска, оставляющая открытой одни лишь глаза. В его руках был пистолет с очень длинным и толстым стволом цилиндрической формы. Неизвестный поднял свой пистолет и спокойненько так говорит, — Ша, ребята! А не слишком поздно вы пришли в гости? Да еще в квартиру, где живут две юные и прекрасные барышни?

    Ной было начал поднимать наган, но пистолет в руке у "черного" как-то странно кашлянул, и во лбу у Ноя появилась дырка, из которой толчками стала выплескиваться кровь, а вылетевшие из затылка мозги забрызгали всю стену напротив. Гирш, бросив отмычки, сунул руку в карман, но снова раздался еле слышный звук выстрела, и Гирш, словно получивший пинок в тухес, стукнулся о дверь, и стал медленно сползать на пол.

    Последний из налетчиков, Шмуль, дико заорав, бросился вниз по ступенькам. Но, похоже, его там уже ждали. Я услышал насмешливый голос, который произнес: "Ну, что ты орешь?! Ты же мне всю рыбу распугаешь…". Потом раздался смачный удар, и все затихло. Я оцепенел от ужаса и поднял вверх руки. По ногам что-то потекло, и это явно была не кровь. Человек в черном, не сводя с меня черного зрачка пистолета, не спеша спустился вниз, подошел ко мне, и развернув меня лицом к стене легко ударил рукой по затылку. Мир вокруг закружился, словно в игрушечном калейдоскопе. Больше я ничего уже не помнил.

    22(09) октября 1917 года 00:15, Петроград. 10-я Рождественская улица. Дом 17-а.
    Лейтенант ГРУ Денис Михайлов.

    В общем, повязали мы этих хваленых одесских налетчиков играючи. Правда, двое из них рыпнулись, и превратились в "груз 200". Одного, попытавшегося сбежать, прихватили ребята, подстраховывавшие меня внизу, а несостоявшегося генерального комиссара госбезопасности, которым, похоже, в этой истории Генриху Ягоде уже не быть, я взял вообще без шума и пыли. Видать, что он описался с перепугу от всего увиденного, и даже не пробовал сопротивляться. Я на всякий пожарный отключил его, и дал команду к отходу.

    Двух живых ребята спустили вниз со всем бережением, а два трупа без особых церемоний за шиворот стащили по ступенькам, оставив две жирные кровавые полосы. А что делать? Не оставлять же их до утра под дверью квартиры Аллилуевых? Представляете сцену — утром выглянет хозяйка за дверь, а там сюрприз — в лужах крови два жмура. Вот умора будет!

    Впрочем, дворник, убирающий по утрам лестницу, наверное, соберет на наши головы все проклятия, как русские, так и татарские. Тот-то нам всем завтра будет икаться!

    А Ягоду мы тут же направили в НКВД, где его с горячим нетерпением ждала допросная команда, во главе с подполковником Ильиным и его коллегами. Некоторые из них Ягоду и некоторых его подельников знают уже не один год. Потому что, работали они еще в охранном отделении. И к нам пришли по зову сердца, видя, как новая власть наводит в стране порядок. Ждет их сегодня большая работа. А мы можем с чистой совестью и отдохнуть.

    22(09) октября 1917 года 12:00, Петроград. Смольный. Заседание ЦК партии большевиков.
    Тамбовцев Александр Васильевич.

    Сегодня я получил приглашение, от которого не мог отказаться, поскольку это было приглашение от большевистского тандема Ленина-Сталина. Меня попросили поприсутствовать на внеочередном заседании ЦК РДСРП(б) в полном составе. Позавчера Каменев, Зиновьев, Ногин, Рыков, Бухарин, эти пятеро партийных деятелей правого толка, подали заявление о своем выходе из состава ЦК в знак протеста против отказа Ленина и Сталина от формирования однородного социалистического правительства, читай — возврата власти деятелям Февраля.

    — Скатегтью догожка! — картавя сильнее, чем обычно, экспрессивно воскликнул Ильич, узнав о демарше "правых", — Пусть катятся к Гоцу, Дану, Цегетели и пгочим генегатам. К чегтовой бабушке, наконец! Плакать не будем!

    Но экспрессия, экспрессией, а вопрос с "протестантами" надо решать, причем, официально и окончательно. В нашем прошлом с ними нянчились, как с малыми детьми, прислушиваясь к каждому их капризу. А в результате дело все равно кончилось стенкой в роковые для многих 1936-39 годы.

    Ко всему прочему вчера грянул мятеж гешефтмахеров — последняя попытка вчерашних бундовцев и межрайонцев с помощью питерских люмпенов добиться власти. Ничто не ново под луной. В наше время вожди-"протестуты" используют в своих целях не менее быдловатый, хотя, по документам, вроде бы и образованный "офисный планктон". Ну, а тут в ход пошли обычные люмпены и маргиналы.

    Правда, в наше время отношение к протестующим куда деликатнее, чем в семнадцатом. Их не рубят шашками и не косят из пулеметов. А их вождей не складывают рядками во дворе НКВД с целью последующего опознания и дальнейших похорон. Но нынешние грубые нравы имеют и свою положительную сторону — уцелевшие погромщики теперь поняли свое место в политическом раскладе, и долго еще будут вести себя тише воды, ниже травы. Ну, а обычный законопослушный обыватель, с тоской и тревогой глядящий на нынешнее смутное время, вдруг воспрянул духом, ожидая возвращения милого сердцу порядка с городовыми, дворниками и чисто вымытыми витринами дорогих магазинов.

    Но пока до этого еще очень далеко, да и не совсем такой порядок мы собирались строить. Хоть обыватель и зверь, в общем-то, ценный, но девяносто процентов населения страны составляет крестьянство, примерно такое же, как и сто и двести лет назад. А у мужичков понятия об идеальном порядке несколько другие: "землю поделить, налогов не платить и рекрутов не давать". Ох, и намаемся мы еще с этой крестьянской стихией, о безвременной кончине которой, так громко стонали самые разнообразные деятели культуры, как правые, так и левые.

    Но сейчас речь была не об этом, крестьянскую грядку пока плотно окучивали эсеры и, несмотря на то, что "Декрет о земле" изрядно подорвал их позиции, совсем их они оставлять не собирались. В первую очередь проэсеровски была настроена сельская интеллигенция: врачи, фельдшеры и учителя начальных школ. Кроме того, со счетов нельзя было сбрасывать крестьянских парней, выслужившихся за время войны до унтеров, а потом через школы прапорщиков выбившихся в "их благородия". Правда, эту массу мы собирались оставить в армии. Потом пригодятся.

    Сейчас же у нас на повестке дня пока стоит Главный Партийный Вопрос, который звучит примерно так: "О переносе 1937 года в 1917-й, и об отмене грядущей Гражданской Войны".

    Открыл заседание, конечно же, Ильич. Прошелся по небольшой комнате, обвел прищуренным взглядом собравшихся. Потом заложил пальцы за отвороты жилетки и начал, — Ну-с, дорогие товарищи… Советской власти еще не исполнилось и десяти дней, а мы уже дожили до первого мятежа! Где наши дорогие межрайонцы — товарищи Троцкий и Урицкий? А они убиты при подавлении вооруженного мятежа против власти, советской власти, прошу заметить! А где товарищи Свердлов и Крестинский? Они бежали, предчувствуя провал мятежа! Но, как говорит один мой новый знакомый: "Владимир Ильич, это все разговоры в пользу бедных. Тут надо трясти и колоть!". И, смею вас заверить, товарищи, трясти и колоть мы будем очень тщательно.

    Большевики взяли власть в стране всерьез и навсегда, и не собираются отказываться от нее из-за криков некоторых истеричных дам, по недоразумению носящих штаны. Да, да, товарищи, я говорю о Зиновьеве, Каменеве, Бухарине, Ногине, Рыкове. Им, видите ли, захотелось однородного социалистического правительства. Так захотелось, что они даже вышли из ЦК, чтобы добиться своего. И это не смотря на то, что правительство составленное вместе с эсерами и меньшевиками означало бы позорную сдачу с таким трудом завоеванных позиций. Потом, правда, эти товарищи тут же запросились обратно, но ведь дело уже сделано!

    Ильич резко развернулся в сторону уголка, в котором тихонечко, стараясь не привлекать внимание присутствующих, сидели побледневшие "правые", и резко выбросил вперед руку, с пальцами свернутыми в кукиш, — Вот что мы покажем вам, господа хорошие, фигу вам с маслом. Мы вам скажем — уходя, уходите. Скатертью вам дорожка — к Церетели, к Дану, к Гоцу, к чертовой матери!

    Тут Ленин перевел дух, и внимательно оглядел аудиторию. Большинство членов ЦК было явно на его стороне. Набрав воздуха в грудь, он продолжил,

    — Только очистившись от скверны оппортунизма и измены, наша партия сможет выполнить свою великую историческую роль по построению первого в мире социалистического государства трудящихся. Вот вы, товарищ Муранов, где вы были прошлой ночью?

    Матвей Муранов встал, и хитро посмотрев на нахохлившихся, словно куры под дождем, "правых", сказал, — Защищал от погромщиков Зимний дворец, товарищ Ленин, — как члену ЦК мне было поручено командование отрядом Красной Гвардии, и я обязан был наводить порядок в городе.

    — Замечательно, батенька! — воскликнул Ильич, опять зацепив пальцами жилетку, — Скажите, товарищ Муранов, на вас было совершено нападение?

    — Было, товарищ Ленин, — подтвердил Муранов, — около полуночи явилась банда каких-то обормотов, одетых в матросскую форму, которые назвали себя анархистами. Пароля они не знали, но решительно потребовали пропустить их к винным подвалам. Вместе с товарищами морскими пехотинцами наши красногвардейцы сначала дали залп из винтовок поверх голов. А когда это на бандитов не подействовало, мы тогда врезали по ним из пулеметов. Анархистов, как корова языком слизнула.

    — Товарищи! — воскликнул вскочивший с места Андрей Бубнов, — Да как же можно было расстреливать из пулеметов своих товарищей, тех, с кем мы вместе боролись с проклятым самодержавием, и лили кровь за счастье народа?!

    — Пролетарии шпане не товарищи! — набычившись ответил Бубнову Ворошилов, приглашенный на заседание ЦК в качестве свидетеля событий прошлой ночи, — одни честно трудятся, а другие грабят.

    — Правильно, товарищ Ворошилов! — поддержал его Ильич, — Сказочки о благородных Робин Гудах оставим слабоумным англичанам. Бандит грабит, и поэтому пощады ему давать не следует. Вот вы, товарищ Бубнов, где вы были этой ночью? Молчите? А что это у вас за царапина на щеке? С трудом спаслись от кровавых сатрапов товарищей Дзержинского и Бережного? Опять молчите? Подумай хорошенько, батенька, что вы скажете людям товарища Дзержинского?

    Да, кстати, товарищ Бубнов, вы ведь кажется сторонник революционной войны с Германией? Скажите мне, пожалуйста, чего революционного в войне за интересы французских и английских буржуев? Мы обещали народу мир, и мы его ему дадим. Нет ничего революционного в том, чтобы русский мужик погибал за интересы Ротшильдов и Рокфеллеров! — Ленин перевел дух,

    — Итак, товарищи! Кто за то, чтобы удовлетворить просьбу товарищей Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Ногина, не желающих больше заниматься с нами совместной работой? Раз, два, три, четыре… семь. — Кто против? — Нет, нет, товарищи "протестанты", не беспокойтесь, голосовать вы не можете, поскольку сами написали заявления. Против — двое. Воздержавшиеся? — Воздержавшихся нет. Решение принято. Граждане, попрошу вас покинуть помещение.

    Ленин дождался пока правые безропотно, уныло, без единого слова протеста покинули заседание ЦК, и снова обратился к аудитории,

    — Второй вопрос, товарищи — это пополнение состава ЦК, который сегодня сократился наполовину. Мы, вместе с товарищем Сталиным предлагаем кооптировать в состав ЦК товарищей Фрунзе, Калинина, Ворошилова, Молотова, Петровского, Кирова, и перевести из кандидатов в члены ЦК товарищей Стасову, Джапаридзе. Кроме того, мы предлагаем привлечь к работе в ЦК наших новых товарищей: Тамбовцева, Бережного и Ларионова. Надеюсь, все знают, какую роль сыграли эти товарищи в быстром и абсолютно бескровном приходе к власти нашей партии? Один из них — товарищ Тамбовцев, присутствует здесь. Товарищ Тамбовцев, скажите, что вы думаете о вчерашнем мятеже?

    Сделав сценическую паузу, я сказал, — Товарищи, после того как большевики взяли власть, абсолютно неизбежно то, что партия победителей разделилась на две части. Большинство, возглавляемое товарищами Лениным и Сталиным — это люди, реально боровшиеся против отсталого феодально-монархического строя за социальную справедливость для всех людей, без различия по половому, расовому, и даже, классовому принципу. Справедливость — штука универсальная, и не нуждается в сегрегации.

    Меньшинство партии большевиков — это люди, которых справедливость как таковая не интересовала вообще. Они хотели власти, для того, чтобы свести счеты со своими обидчиками, возвысится над быдлом — так они называли народ. И, товарищ Дзержинский подтвердит, выполнить заказ своих зарубежных хозяев, одним из требований которых было продолжение, так называемой революционной войны с Германией.

    — Именно так, товарищи, — кивнул "Железный Феликс", — мы уже точно знаем о связи некоторых наших бывших товарищей с разведками стран Антанты и американскими банкирами. Нами задержан брат Якова Свердлова Залман, служивший посредником между ним и французским посольством, а также участвовавшие в заговоре их племянник Енох Иегуда, более известный, как Генрих Ягода. Преотвратнейший тип, надо вам сказать.

    — Хорошо, товарищ Дзержинский, — встрепенулся Ленин, — а скажите нам, как вы оцениваете роль этих, гм, товарищей в наших последних событиях. — Дзержинский замешкался, подбирая слова, и Ленин рассмеялся, — Э-э-э, Феликс Эдмундович, можете не отвечать. Я и так по вам вижу, что они были руководителями антибольшевистского мятежа!

    Итак, я ставлю на голосование: кто за то, чтобы принять вышеназванных товарищей в члены ЦК ВКП(б)? — Раз, два, три… семь! Замечательно! И двое — против? Ах, товарищ Сокольников воздерживается? Ваше право, Григорий Яковлевич, ваше право. Итак, решение принято. На следующее заседание, посвященное вопросу о начале мирных переговоров с Германией, ЦК должно собраться в новом составе. А сейчас, товарищи, все свободны.

    Уже в коридоре Ильич поймал меня под локоток, — Товарищ Тамбовцев, можно вас на пару слов? Меня чертовски заинтересовали ваши слова про справедливость? Как определить, что справедливо, а что нет?

    — Все очень просто, товарищ Ленин, — улыбнулся я, — взвесьте баланс прав и обязанностей данной личности, и тогда вы увидите, насколько справедливо поступают с ним общество и государство. Справедливость, это когда и то и другое уравновешено. Если права превышают обязанности, то это несправедливость положительная, иначе говоря, данная личность принадлежит к классу эксплуататоров. Если же наоборот, то несправедливость отрицательная, а человек относится к эксплуатируемым.

    И вообще, смысл человеческих отношений со временем меняется, и это тоже надо учитывать. Какой-нибудь поручик в мирное время гордо именующийся "благородием", и раздающий солдатам зуботычины, в военное время должен идти в бой в одном ряду с ними, и по причине своей заметности, может погибнуть в числе первых.

    — Интересно, интересно, — пробормотал Ильич, — товарищ Тамбовцев, вы навели меня на одну мысль. С такой стороны я к этому вопросу как-то не подходил. Мы с вами еще поговорим, а сейчас, извините — дела.

    22 (09) октября 1917 года, 18:35. Железнодорожная станция Тихвин.
    Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев.

    До Петрограда осталось всего ничего — ночь пути. В Тихвине нам последний раз поменяли паровоз. Царское семейство из вагонов не выходило. Романовы прекрасно понимали, что сейчас их ненавидят все — и правые и левые. Из всего случившегося с ними можно сделать вывод, — политик, исчерпывавший кредит доверия народа, всеми презираем и не любим. Как говорится, от любви до ненависти — один шаг.

    В связи с этим можно вспомнить не только несчастного Николая с семейством, но и Горбачева и Ельцина, а так же многих других, масштабом поменьше. Хотя, если сказать честно, больше всего народ ненавидит не царя, а царицу. Но, вопреки широко распространенному мнению так называемых либеральных историков, над дискредитацией монархии и разложением государства работали не революционеры во главе со "зловредным Лениным", а как раз их собратья по духу — интеллигенты-либералы, которые так же слепо верили в некие "общечеловеческие ценности", и так же презирали свою страну и свой народ. Нынешние российские "хомячки" с Болотной быстро нашли бы себе единомышленников среди местной либеральной клоаки, которая, собственно, и породила Февраль семнадцатого.

    Что же касается семейства бывшего царя, то в основном с ними проводил время Владимир Константинович Пилкин. Мои же люди в контакт с ними старались вступать как можно меньше. Ведь наше дело какое — встретить в Екатеринбурге и доставить в Гатчину. Ну а о дальнейшем голова будет болеть уже не у нас.

    Кое-какое впечатление о них у меня конечно сложилось. Люди как люди, уставшие, задерганные и, можно сказать сильно запуганные. Ничего такого особенного в них не было. Хотя, может, эта обыкновенность и послужила причиной их падения. Правителеми Земли Русской должны быть титаны, вроде Ивана Грозного, Петра Великого или Сталина. Обыкновенных людей, волей случая или чьим-то злым умыслом оказавшихся у руля Государства Российского, Госпожа История не жалует.

    Вот так и семья последнего царя из династии Романовых напоминает выброшенную на свалку никому ненужную вещь. Вспоминается состоявшийся недавно откровенный разговор с семейством сразу после стоянки в Вологде, когда нам стало известно о подавлении в Питере мятежа сторонников Троцкого и Свердлова. Об этом нам сообщили по рации.

    В этом разговоре, к моему огромному удивлению, первой скрипкой была Александра Федоровна, а отнюдь не бывший император. Быстро баба оклемалась и начала качать права. Пришлось быстренько ставить ее на место, правда, оставаясь при этом в рамках вежливости и дипломатического этикета.

    — Мадам, — сказал я ей, после ее неожиданного требования оказывать ей царские почести, — не забывайте, что в данный момент, вы, ваш супруг, и ваши дети — обычные граждане. И теперь вам никто и ничем не обязан. За то, что вы живы, благодарите людей вроде Владимира Константиновича Пилкина, которые, с одной стороны сохранили верность династии, а с другой стороны, поняли, что их таланты еще понадобятся России, и они продолжают ей служить.

    Да и сохранение вам жизни — это есть наименьшее зло. По нашему мнению, те, кого в Питере большевики недрогнувшей рукой отправили к праотцам, были заинтересованы в разжигании в России гражданской войны. Так что будет справедливо, если вы поблагодарите их за то, что ваш муж не сделал за двадцать три года вашего правления. А они сделали, не побоялись крови. И избавили нашу страну от ужасов, подобных тем, которые творились во Франции после их Великой Революции. Или вы хотели бы разделить судьбу Марии-Антуанетты?

    Александра Федоровна после моих слов тут же потухла, и превратилась в ту, кем она и была в настоящий момент — несчастную пожилую и больную женщину. Николай Александрович во время нашего разговора так и не сказавший ни слова, лишь угрюмо смотрел в окно поезда на проносящиеся мимо сосны и ели, словно понимал свою вину во всем случившимся с ним и его семьей.

    Вот так, медленно поспешая, мы и доехали пока до Тихвина. Прислуга царская для нас проблем не составляла, сидела всю дорогу тихо, как мыши под веником. По прибытии на любую станцию, где предполагалась временная стоянка поезда, я непременно выставлял внешний караул, и обязательно с пулеметом. При этом у "печенега" с пристегнутой патронной коробкой снаружи торчал довольно солидный кусок ленты, самим видом которой он мгновенно приводил в чувство даже стадо возбужденных дезертиров, которые пытались, размахивая винтарями, отобрать у нас паровоз и вагоны.

    Короткой очереди поверх голов обычно было достаточно, чтобы толпа "вооруженных беженцев" испарялась, словно комок снега на солнцепеке. Кроме того, в башнях стоящих на платформах бронетранспортеров во время стоянок обязательно дежурили наводчики. На всякий пожарный….

    По дороге к Екатеринбургу нашими бэтерам пришлось несколько раз показать свои возможности. Слава Богу, что все обошлось без кровопролития, и никого не пришлось убивать. Зато репутацию отморозков, для которых чужая жизнь — копейка, мы заработали прочно и, с нами старались не связываться.

    А когда по телеграфу по всем станциям расползлась весть о кровавом подавлении "мятежа гешефтмахеров", все вдруг поняли — что бывает, если нас разозлить по-настоящему. При этом, как обычно бывает в подобных случаях, "очевидцы" увеличивали количество жертв сначала до ста тысяч, а потом, чуть ли не до миллиона. В реальности же в Питере убито было чуть более двух тысяч люмпенов и анархистов, еще несколько десятков руководителей мятежа и сочувствующих им находились в подвалах НКВД, дожидаясь решения своей судьбы.

    Репутация, впрочем, великая вещь. Всего одной ночи со стрельбой на поражение хватило, чтобы народ по всей Руси Великой, наконец понял, что — ЭТИ шутить не будут! Люди все правильно поняли и прониклись, так что проблем у нас почти не было.

    Вот и бывший император заглянул ко мне на огонек. Его очень занимал вопрос — почему разгром мятежа троцкистов встречен пусть и со сдержанным, но одобрением. А его в подобном же случае обозвали Кровавым, хотя всем понятно было, что 9 января 1905 года оказалось грандиозной провокацией эсеровской боевки.

    Ну да, был мне симпатичен этот человек, на первый взгляд чем-то смахивающий на потрепанного жизнь учителя географии. Не он первый и не он последний, кому сломала жизнь щенячья юношеская влюбленность, и последовавшая за ней неудачная женитьба.

    Только я собрался разъяснить бывшему императору разницу на пальцах, как за стенкой вагона на соседнем пути послышался нарастающий шум поезда прибывающего на станцию со стороны Питера. Свежий паровоз нам уже подали, так что отправиться мы должны были сразу, как только освободится входная стрелка.

    Скрежет тормозов, лязг сцепок, и встречный состав остановился. Судя по поднявшемуся тут же шуму, перемешанному с ядреными русскими матюгами, из него вывалилась толпа дезертиров, голодных, замерзших, и злых, как собаки. По доносящимся с перрона воплям, они явно кого-то били, причем смертным боем. Так же по их возмущенным выкрикам можно было понять, что избиваемые были: во-первых, жидами, а, во-вторых, комиссарами.

    У меня появилось смутное подозрение. Дело в том, что еще утром по радио мне была передана информация о том, что сразу же после разгрома мятежа, из Питера куда-то смылся Яков Свердлов, не обнаруженный ни среди живых, ни среди мертвых. Предположительно, он направился в Екатеринбург, где его влияние было очень сильным, и у него был шанс замутить какую-нибудь Уральскую республику во главе с собой любимым. По крайней мере, по времени все сходилось.

    Я уже собирался отдать своим орлам команду прекратить все это безобразие, и доставить жертв самосуда пред наши с бывшим императором светлые очи, как они и сами, без моей команды, приступили к наведению порядка. Прозвучало несколько коротких, двух-трех патронных очередей из автоматов, гулко дудукнул пулемет, и толпа, которая не могла никак решить: расстрелять ли свои жертвы, или просто бросить под колеса поезда, тут же бросилась врассыпную, на глазах распадаясь на отдельные атомы.

    Как всегда, все закончилось в считанные минуты, и практически без жертв, потому что почувствовавшие реальную силу дезертиры отступили. Выглянув в окно, я увидел, как мои парни подхватили с замусоренной платформы, усыпанной обрывками бумаги и подсолнечной лузгой, двух избитых до полного безобразия организмов в черных кожанках. Но в этот момент наш поезд дернулся, уже собираясь отправляться, и мне пришлось дать команду доставить жертв самосуда толпы прямо в наш штабной вагон.

    Якова Свердлова я узнал сразу, хотя при взгляде на него приходила на ум скороговорка: Били — били, колотили, морду в попу превратили, — такой он весь был багрово-синюшный и опухший. Со вторым его спутником дело было куда хуже. Если у Свердлова повреждения были в основном поверхностными, то его напарник сейчас занимался тем, что явно загибал ласты. И ничего мы с ним сделать не могли. Вызванный доктор Боткин лишь развел руками — здешняя медицина в подобных случаях была бессильна. Свердлов же явно понимал — в чьи руки он угодил, и смотрел на нас исподлобья, взглядом затравленной крысы, загнанной в угол. Действительно, а ведь все так удачно для него начиналось… И тут пришли мы…

    Сделав бывшему императору знак остаться в вагоне, но ни во что не вмешиваться, я широко улыбнулся и сказал, — Добрый вечер, товарищ Свердлов. Хотя, мне почему-то кажется, что он для вас не такой уж добрый. И как это так вас угораздило оказаться без охраны? А то народ вас так любит, что на куски готов разорвать. Кстати, товарищ Ленин очень о вас беспокоился, все переживал, как бы с вами не случилось чего. Он все спрашивал: "И почему это товарищ Свердлов покинул нас так внезапно, по-английски, даже не попрощавшись?"

    А товарищи Сталин и Дзержинский передали вам привет от вашего племянника Еноха Иегуды, которого вы направили по одному известному им адресу в Песках. Ничего у него не вышло, и теперь он подробно рассказывает следователям НКВД про ваши с ним темные делишки. Так что, уважаемый товарищ, придется вам вместе с нами проследовать в Петроград, где вас с нетерпением ждут люди, о которых я только что упомянул.

    Свердлов мне ничего не ответил. Он только злобно сверкнул на меня глазами сквозь разбитые стекла пенсне. Такой же "любящий взгляд" достался и бывшему царю, маячившему у меня за спиной. Николай Александрович даже поежился.

    По моему сигналу, бойцы заломили Свердлову руки назад, сбросили с него кожанку, освободив плечо, и вкатили ему укол снотворного. Теперь он будет спать до самого Питера крепким и здоровым сном. Точно такой же укол сделали и его напарнику. Кто его знает, может быть, он только прикидывается умирающим. Ну, а если он и помрет, то, во всяком случае, без мучительств… Просто не проснется, и все…

    А тем временем, прогрохотавший по выходным стрелкам поезд все более и более разгонялся, двигаясь в направлении столицы бывшей Российской Империи.

    23(10) октября 1917 года. 11:00. Швеция. Стокгольм. Васапаркен.
    Полковник СВР Антонова Нина Викторовна.

    Ну вот, я снова оказалась в Стокгольме. Только не в городе образца начала XXI века, в котором была накануне нашей командировке к берегам Сирии, а в том Стокгольме, каким он был в 1917 году. И на этот раз прибыла сюда не с частным визитом, а по делу большой государственной важности. Точнее, на свидание. Ждал же меня не воздыхатель с букетом алых роз, а любимец кайзера Вильгельма гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц. Но, расскажу обо всем по порядку.

    Три дня назад меня срочно вызвал в Таврический дворец сам товарищ Сталин. В его кабинете я увидела товарищей Дзержинского, Чичерина, Красина, а также нашего неугомонного Александра Васильевича Тамбовцева. Сталин, сразу после приветствия протянул мне сложенный вчетверо листок бумаги и попросил прочитать его внимательно.

    Это было письмо наркому Красину от адмирала Альфреда фон Тирпица, в котором он приглашал новую большевистскую власть начать переговоры с ним, как с личным представителем кайзера, с целью прекращения боевых действий на русско-германском фронте, и для возможного в дальнейшем подписания мирного договора.

    — Да, похоже, что немцам эта война уже стала поперек горла, — сказала я, возвращая Сталину письмо Тирпица. — Надо заключать мир, пока у наших товарищей с "Адмирала Кузнецова" есть возможность продолжать свои бомбардировки. Так что Леониду Борисовичу надо обязательно ехать в Швецию, и начинать переговоры с гросс-адмиралом. Насколько я помню, даже выйдя в отставку, адмирал Тирпиц до самого конца оставался доверенным лицом кайзера.

    — Товарищ Красин, конечно же поедет в Швецию, — сказал Сталин, — но туда придется ехать и вам, уважаемая товарищ Антонова. Так что готовьтесь к командировке. А что касается возможности продолжать налеты, то на Путиловском заводе уже размещен заказ на производство самых простых 250 килограммовых авиабомб. Как заверили меня заводские товарищи — подобные бомбы им сделать будет достаточно просто. Но бомбы бомбами, а войну все же лучше закончить как можно скорее. Так что собирайтесь, товарищ Антонова — время не ждет.

    — Товарищ Сталин! — удивление мое было искренним и неподдельным, — А мне там что делать?!

    — Мне бы шашку, да коня… — подключился к разговору Александр Васильевич, — Уважаемая Нина Викторовна, именно вы, с вашими талантами, и будете нашим главным переговорщиком. Леонид Борисович Красин — фигура слишком заметная в международном масштабе. Он хорошо известен тем, кто будет наблюдать за посланцами большевистского правительства в Стокгольме. Пусть он занимается своими семейными делами, и отвлекает на себя внимание разнообразнейших соглядатаев. А вы, Нина Викторовна, тем временем встретитесь с Тирпицем, который, как я думаю, тоже приехал в Швецию инкогнито.

    Дело в том, что в Ставке кайзера сейчас правят бал сторонники войны до победного конца. Это Гинденбург и Людендорф. Они тоже хотели бы заключить с нами мир, только на условиях, нам не выгодных. Типа, того самого Брестского мира, который в нашей истории был подписан после того, как покойный ныне Троцкий громогласно заявил о том, что: "ни мира, ни войны: договора не подписываем, войну прекращаем, а армию демобилизуем".

    — Гм, — подумала я, — а во всем сказанном Александром Васильевичем, и в самом деле есть резон. Только не мало ли мне остается времени для подготовки к столь важным переговорам?

    Я высказала свои сомнения товарищу Сталину. Тот переглянулся с Тамбовцевым, и сказал, — товарищ Антонова, как мы решили с Александром Васильевичем, на место вы будете доставлены вертолетом. Посылать вас обычным путем — через Финляндию, учитывая, что сейчас там очень неспокойно, мы не будем. Так что один день на подготовку мы вам, так уж и быть, дадим, а больше — увы и ах…

    В общем, уже через день после нашей беседы мы с Леонидом Борисовичем Красиным и господином Магнусом Свенсеном, которого мне представили, как представителя фирмы "Сименс" в Стокгольме, подходили к нашему "Пулково-2" — так наши остряки прозвали пятачок в Таврическом саду, где садились и взлетали вертолеты с кораблей эскадры адмирала Ларионова. В качестве сопровождающих полковник Бережной выделил нам трех своих бойцов, довольно сносно знающих немецкий и английский языки. Именно они должны будут обеспечивать нашу безопасность в Стокгольме.

    Провожали нас лично товарищ Дзержинский и генерал Потапов, который дал мне связь в столице Швеции — телефон военно-морского агента российского посольства капитана 1-го ранга Сташевского. Я знала о нем гораздо больше, чем Николай Михайлович. В нашей истории Владимир Арсеньевич Сташевский после революции сам вышел на военную разведку молодой Советской республики. И честно работал на свою родину несколько десятилетий, создав в Швеции эффектно действующую разведывательную сеть.

    В годы Великой Отечественной войны он передавал в Москву бесценные сведения о планах нацистов в отношении Скандинавии. В 1944 году шведская контрразведка арестовала Сташевского и королевский суд приговорил его к 2 годам и 10 месяцам тюремного заключения за шпионаж. В ходе следствия и суда Владимир Арсеньевич своей вины не признал и принадлежности к советской разведке не разгласил. Обвинение в сборе сведений о вооруженных силах Швеции осталось недоказанным.

    Поблагодарив генерала Потапова за помощь, мы дождались вертолета и погрузившись в его металлическое чрево, взмыли ввысь. Через пару часов мы приземлились на палубу "Адмирала Кузнецова". Для меня полеты на винтокрылых машинах были чем-то обычным, вроде поездки на такси. А вот мои спутники впечатлились своим первым перелетом по-полной. От этой полноты чувств бедняге Свенсону даже понадобился гигиенический пакет.

    На авианосце мы не задерживались. Выйдя на палубу, и поздоровавшись с вахтенным офицером, мы тут же пересели в другой вертолет, который и доставил нас в Швецию. Высадились мы на окраине небольшого городишка Ханден. У Магнуса Свенсона в нем жил двоюродный брат. Несмотря на ранний час тот уже был на ногах. Кузены даром времени не теряли, и через час с небольшим мы уже тряслись на открытой повозке со скамейками, расположенными вдоль нее, сидя лицами друг к другу. Леонид Борисович сказал, что такая повозка называется шарабаном.

    До Стокгольма ехать было недолго — всего километров двадцать. По совету Свенсона, я с двумя "мышками", один из которых был радистом, поселилась в небольшой частной гостинице на берегу озера Меларен. А Красин с одним из охранников остановился в "Гранд Отеле", лучшей гостинице столицы Швеции. Там кишмя кишели шпионы стран Антанты и Центральных держав. Пусть они топчут друг другу ноги и бегают за ним, высунув язык, желая узнать, к кому и зачем он приехал.

    Неутомимый Магнус Свенсон быстро созвонился с кем надо, и уже через полчаса после того, как я приняла ванну и переоделась, сообщил мне, что встреча, для которой я приехала в Швецию, состоится в 11.00 в "Васапаркене". Я хорошо знала это место по моим предыдущим визитам в Стокгольм. Парк был назван в честь правящей когда-то шведской королевской династии Васа. Он располагался между площадями "Оденплан" и "Санкт Эриксплан". Раньше, если мне память не изменяет, здесь находился Бельгийский ботанический сад.

    Правда, сейчас он выглядел несколько непривычно. Шведы, страдавшие от установленной на Балтике немецкой блокады, для того, чтобы обеспечить себя продовольствием, засадили "Васапаркен"… картошкой. Сейчас она уже была убрана, и на перекопанных газонах парка оставались лишь засохшие стебли и мелкие клубни.

    Согласно договоренности, ровно в 11.00 по местному времени я села на скамеечку в условленном месте в одном из укромных уголков парка. Выглядела я как дама среднего достатка, выбравшаяся на час-другой отдохнуть от повседневных дел и подышать воздухом. Мои сопровождающие были несколько в стороне, изображая двух подгулявших матросов, которые забрели в парк, рассчитывая познакомится здесь с местными красотками. Они внимательно осмотрели местность, и сообщили мне, что обнаружено наблюдение. Велось оно вполне профессионально. Судя по всему, гросс-адмирал тоже подстраховался, готовясь к важной встрече.

    А вот и он сам. На дорожке парка показался высокий импозантный старик с седой окладистой бородой. Он не спеша шел, помахивая тростью, и рассеяно поглядывая на пожухлую зелень и чаек, разгуливающих по перекопанным картофельным грядкам.

    Я поправила брошку, в которую были вмонтированы мини-видеокамера и микрофон. Надо будет потом дома просмотреть и прослушать все, что мне скажет Тирпиц, и тщательно проанализировать все нюансы нашей беседы.

    Вот гросс-адмирал поравнялся со скамейкой, на которой сидела я, вежливо приподнял свой котелок, и спросил на хох-дойче, — Мадам, разрешите присесть рядом с вами?

    — Садитесь, пожалуйста, — ответила я по-немецки. — У меня были в свое время хорошие учителя, поставившие мне берлинский диалект. Мои знакомые немцы не раз хвалили меня, заявляя, что я говорю даже лучше, чем фрау Меркель.

    — Разрешите представиться…, - начал было Тирпиц, но я остановила его жестом, показав, что имя его мне достаточно хорошо известно, и в представлении он не нуждается.

    Тирпиц, поняв, что официальная часть на этом закончилась, сразу же перешел к делу. — Фрау Нина, я очень удивлен тем, что на такие важные переговоры ваше руководство прислало женщину. Но, как я понял, оно вам полностью доверяет, так что позвольте мне начать с главного, — эту войну нужно заканчивать. И чем быстрее, тем лучше!

    — Господин адмирал, — ответила я, — что касается немецких предрассудков в отношении женщин, то должна напомнить вам о германской принцессе Софии Фредерике, более известной как русская императрица Екатерина Великая. Умнейшая была женщина!

    А что касается вашего предложения об окончании войны, то я с вами полностью согласна. Ее надо как можно быстрее заканчивать. Но, как вы знаете, очень часто закончить войну гораздо труднее, чем ее начать. Ведь условия будущего мирного договора должны удовлетворять обе наши страны. Вот тут то и возникают сложности, которые мы должны с вами будем устранить. Нам выпала тяжелая и неблагодарная работа — расчищать завалы, устроенные нашими предшественниками, которые привели наши державы к затяжному, и с нашей точки зрения, абсолютно не нужному ни вам, ни нам кровопролитию. Мы готовы выслушать условия, которые предложит нам германская сторона…

    Тирпиц внимательно посмотрел на меня, вздохнул, и достал из внутреннего кармана пальто большой конверт. — Вот здесь изложены соображения моего императора по поводу условий, приняв которые Россия и Германия могли бы прекратить вооруженное противостояние. Прочитайте их внимательно. Я понимаю, что вы не уполномочены немедленно дать ответ. Поэтому, возьмите это письмо, и внимательно ознакомьтесь с ним, а так же сообщите о его содержании вашему руководству.

    Я согласно кивнула, а потом, расстегнув сумочку, достала оттуда таких же размеров конверт. — Адмирал, вот наши условия заключения мира. И еще кое-какие документы, которые, я не сомневаюсь, будут вам интересны. И давайте, встретимся здесь завтра в то же время. Думаю, что наш последующий разговор будет более предметным и полезным. Я постараюсь дать ответы на все ваши вопросы. А они у вас, несомненно, появятся.

    Я немного подумала и добавила, — господин адмирал, передайте его Величеству Кайзеру, что пока он думает над нашими условиями, удары с воздуха по тылам его войск будут продолжаться. Насколько нам известно, всего неделя наших авианалетов на коммуникации германского Восточного фронта уже привела к тому, что немецким солдатам уже остро не хватает продовольствия и боеприпасов. А ведь это только начало!

    После этих слов, наступила звенящая тишина. Лишь были слышны крики чаек, да веселые голоса детишек, игравших на соседней лужайке. Посмотрев на ставшее мрачным и задумчивым лицо моего визави, я чуть заметно кивнула, — Ауф Видерзейн, господин адмирал!

    Тирпитц тяжело вздохнул и приподнял шляпу, — Ауф Видерзейн, фрау Нина!

    23 (10) октября 1917 года, Полдень. Петроград, Путиловский завод.
    Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев.

    Согласно последнему решению нашего мудрейшего начальства в Гатчину наш эшелон не пошел. Вместо этого, во имя только понятной ему целесообразности, нас направили в цитадель и, одновременно, эпицентр большевизма — на Путиловский завод, где каждый рабочий, мало того, что большевик, так еще и стопроцентный сталинист. Пока мы ходили "туда и обратно", как тот знаменитый Фродо, обстановка здесь изменилась разительно. Из сборища ополченцев, усиленных кадровым ядром, бригада Красной Гвардии, по крайней мере, внешне, превратилась в нормальное воинское соединение с надлежащим порядком и дисциплиной.

    Встречавшие нас на заводской станции люди, главным из которых был Железный Феликс, в первую очередь с нетерпением ждали встречи с грузом N2, пребывающем в настоящее время в состоянии нирваны после наркоза. Дабы не смущать девиц-царевен его изрядно отбуцканной рожей, мы спрятали товарища Свердлова в одном из запасных купе. Его спутник за эти сутки, как ни странно, не отдал концы, и даже вроде пошел на поправку. Доктор Боткин, несколько раз осмотревший недвижное тело товарища Крестинского на предмет обнаружения признаков смерти, был от этого факта в некотором недоумении, и лишь высказал предположение, что своей жизнью пациент был обязан глубокому сну, в который мы его погрузили. Ну что ж, значит, скоро ему предстоит окончательно проснуться в этом жестоком и неласковом мире, где хмурые люди с пронзительным взглядом будут задавать ему разные гадкие вопросы.

    Сопровождавший Дзержинского немолодой человек в офицерской шинели без погон и с типично жандармско-гэбэшным выражением лица, бросил взгляд на бесформенную рожу лежащего на носилках Свердлова.

    — Мда-с, лихо над ним поработали, — то ли одобряя, то ли осуждая сквозь зубы процедил он, и кивнул красногвардейцам, чтоб "пациента" побыстрее загрузили в фургончик "Рено" с намалеванном на нем красном кресте в белом круге. Туда же, в довесок, отправили и недвижное тело товарища Крестинского.

    — Поздравляю вас, поручик, — с чувством пожал он мне руку, — важную птицу отловили. В свое время нам стоило больших трудов заарестовать его. Но почему вы так неаккуратно его упаковали, весь он помятый и покоцанный?

    Я пожал плечами, — Товар получали не со склада, а с рук, господин э-э-э, ротмистр, — хитро прищуренные глаза моего собеседника показали, что я попал в цель. Кивнув, я продолжил, — Случилось так, что на подъезде к Тихвину Свердлов и его спутник из-за чего-то не поладили в поезде с дезертирами, драпавшими с Северного фронта. Уже на станции их решили без всяких процессуальных заморочек прикончить, и если бы не мои орлы, то мы имели бы два места "груза-200". — Увидев недоумевающий взгляд ротмистра, я уточнил, — по-нашему два трупа, холодных, как айсберг, утопивший "Титаник". Не обошлось без пиротехники — ребята немного постреляли в воздух, после чего линчеватели испарились, а эти организмы достались нам в несколько попорченном виде.

    — Занятно, занятно, — хмыкнул не любящий представляться ротмистр, — можно сказать, подобрали их, как утерянный бумажник на заплеванном тротуаре? Тем лучше, тем лучше… Нет теперь, значит, за НИМИ удачи, раз так легко попадаются, — он посмотрел мне куда-то за спину, после чего его скучающе-невозмутимая физиономия неожиданно приняла смущенно-удивленный вид.

    Позади меня раздалось смущенное, — Кхм! — Я обернулся. На ступеньках вагона, стоял экс-император Николай Александрович, собственной персоной. Не утерпел, значит, вышел. Что же теперь будет?

    А ничего. Ничего особенного и приключилось. Первым делом экс-император протянул руку Феликсу Эдмундовичу, со словами, — Господин Дзержинский, если не ошибаюсь?

    Я затаил дыхание — пожмет Дзержинский руку бывшему самодержцу или нет. Но видно общение с нами сделало главного советского инквизитора уже достаточно продвинутым в такого рода делишках. Наш Железный Феликс с немного ехидной улыбочкой пожал в ответ руку Николаю Александровичу, после чего с явственным польским акцентом осведомился, — Так есть! А вы, как я понимаю, пан Романов, бывший царь Российский?

    — Туше, Феликс Эдмундович, — тихо сказал Николай, — Я знал, что вы умны, по пути наслушался от ваших людей возвышенных дифирамбов в вашу честь, будто речь шла о каком-то античном герое.

    — Дзенькую бардзо, Николай Александрович, — так же тихо ответил Дзержинский, — Ну, а сравнение с античными героями — оно, для нас большевиков, вполне подходит, ибо подобно мифическому Гераклу очищавшему конюшни царя Авгия, нам предстоит убрать оставленные после трехсотлетнего правления вас и ваших предков горы навоза. Эх, если бы вы, Николай Александрович, хоть немного меньше думали о себе, а чуть больше о России…

    — Я сожалею, — тихо сказал Николай, — я понимал, что не способен быть во главе России, но передавать бразды правления мне оказалось просто некому. Мой брат Михаил боялся этой работы еще больше меня. Он даже женился со скандалом, чтоб потерять права на престол… — бывший царь тяжело вздохнул, — Эх, был бы жив Георгий…

    Железный Феликс отвернулся, — Понимаю… Как народный комиссар внутренних дел могу вас заверить, что ни вам, ни вашим родственникам, не стоит опасаться за свою жизнь. Если, конечно, вы не будете что-либо предпринимать против советской власти. Жить вы будете в Гатчине под чисто символической охраной и наблюдением. Чуть попозже, когда накал страстей в стране спадет, мы, возможно, предложим использовать ваши несомненные способности на пользу стране.

    — Способности?.. — с недоумением переспросил Николай.

    — Именно так, — ответил Дзержинский. — Если вы были не способны управлять государством, то это совсем не значит, что вы вообще ни на что не способны. Кажется, при своем батюшке вы неплохо руководили комитетом по строительству Траннсиба?

    — Ах, вы об этом, — вздохнул Николай, — мне тут, — он кивнул в мою сторону, — уже предложили занять место сельского учителя, сходить так сказать в народ. Мы с Александрой Федоровной пока думаем, но, наверное, согласимся, — экс-монарх немного помедлил, и киснул в сторону ротмистра, — Господин Дзержинский, разрешите сказать пару слов вашему коллеге?

    — Разрешаю, — немного настороженно ответил Железный Феликс.

    — Господин Ротмистр, — Николай пристально посмотрел на бывшего жандарма, — я хотел бы высказать свое искренне сожаление вам и вашим коллегам по поводу того, что случилось в феврале этого года. В том числе и от моего невнимания к вашей работе, в России произошло то, что произошло…

    Ротмистр криво улыбнулся, — Ваше Величество, нельзя ладонью перекрыть бурлящий горный поток. Можно было отсрочить революцию, но остановить ее было невозможно. А за добрые слова — спасибо. Не так уж много приходилось их слышать…

    — Да я уже давно не Величество, — с горечью сказал бывший царь, — для вас, Константин Николаевич, — ротмистр дернулся, а я вспомнил, что Николай отличался великолепной памятью на лица и имена, — есть только гражданин Романов, весьма уставший от жизни будущий сельский учитель. — невесело пошутил экс-монарх. — Надеюсь, что под руководством господ Дзержинского и Сталина, вам будет гораздо проще заниматься защитой нашей матушки России от врагов внутренних и внешних.

    Мы с товарищем Дзержинским ошарашено переглянулись — вот те раз — государь-батюшка что-то уж больно быстро "перековался", и, как говорили "по ту сторону шлюза" — "стал на путь исправления".

    В наступившей было тишине неожиданно раздался резкий, как звук дисковой пилы, женский голос Александры Федоровны, — Ники! Да что ты такое говоришь?!

    Николай опять устало вздохнул, и тихо сказал, — Видит Бог, я старался держать ее подальше от политики, но видимо плохо преуспел в этом деле, — он повернулся к стоящей на вагонных ступеньках супруге, закутанной в толстую шерстяную шаль, — Аликс, дорогая, что думаю, то, что я хочу сказать. А ты шла бы в вагон, ведь простудишься, ветер с залива холодный…

    Александра Федоровна хотела было что-то сказать мужу, возможно, весьма резкое и неприятное, но тут Железный Феликс решил спасти бывшего монарха от очередной семейной истерики. Феликс Эдмундович, галантно приподнял перед супругой экс-императора шляпу, и галантно, чисто по-польски произнес, — Пше прошу, пани, не могли бы вы распорядиться начать собирать вещи. Авто для вашего переезда в Гатчину, будут поданы уже через полчаса.

    После этих слов Аликс сдулась, словно воздушный шар, и резко повернувшись, скрылась вагонной двери. Пару минут спустя из салон-вагона раздались звуки, словно туда забрался большой, но добродушный зверь шуршупчик, и теперь весело переворачивает там все вверх дном. Вроде бы и немного вещей прихватили с собой в дорогу граждане Романовы, а все-таки чтобы собрать их и упаковать потребовалось немало времени.

    Николай еще раз, чисто по-мужски, поблагодарил Железного Феликса за своевременное и галантное вмешательство, еще раз окинул внимательным взглядом выстроенную в отдалении нашу тяжелую технику, затянутую в брезентовые чехлы. Потом он, бочком, полез обратно в вагон. Наверное, давать указание своему камердинеру Труппу. Это просто обалдеть — лакей в чине полковника! Не удивительно, что государство с такими порядками в феврале рассыпалось, словно домик поросенка Ниф-Нифа. Справедливости не было не только внизу, но и наверху.

    Я уже совсем было собрался подняться в вагон вслед за Николаем Александровичем, но меня окликнул тот самый ротмистр, который вместе с Дзержинским приехал забирать от нас "тихвинские гостинцы". — Поручик, разрешите вас на пару слов?

    — Слушаю вас, господин ротмистр, — отозвался я, машинально поправляя висящий на плече автомат, — несколько минут для беседы с вами я найду.

    — Вы ведь из людей полковника Бережного? — спросил ротмистр, когда мы отошли шагов на двадцать от прибывшего царского состава, — Не подумайте ничего плохого, но вы и ваши коллеги, внешне вроде русские, а внутри — какие-то необычные, особенные. Словно нездешние…

    — Так я есть нездешний, из Осетии я — слышали о такой, — бросил я ротмистру, — но если вы имеете в виду русскость в смысле преданности России, то тогда вы правы. Я русский офицер. И все мои предки на протяжении нескольких веков честно служили России. Константин Николаевич, позвольте представиться: старший лейтенант Сил Специального Назначения Главного Разведывательного Управления Генерального Штаба России Бесоев Николай Арсеньевич. А вот, с кем я имею честь говорить?

    — Отдельного корпуса жандармов ротмистр Раков Константин Николаевич, честь имею, господин старший лейтенант, — мой визави щелкнул каблуками, принимая стойку "смирно", — ну вот, и познакомились, сказал он, принимая вольную стойку.

    — А скажите-ка вы мне, Николай Арсеньевич, — перешел ротмистр на неофициальный тон, — я вот что-то не совсем понимаю — с господином Керенским России была одна дорога — на живодерню, где из нее нарезали бы кучу мелких княжеств, ханств и герцогств. Словом, превратили бы ее в огромный Китай, где русские стали бы кем-то вроде белых негров. Мне непонятно лишь одно — почему вы поддержали таких отъявленных большевиков-социалистов, как Сталина и Дзержинского, и не дрогнув, отправили к праотцам таких, как Урицкий и Троцкий?

    — Константин Николаевич, — ответил я любознательному жандарму, — вы ведь раньше в охранном отделении служили?

    — Было дело, Николай Арсеньевич, — не стал запираться ротмистр Раков, — только вот с господином Сталиным мне иметь дело не довелось. Бог миловал. А вот шайку Андрея Уральский я знаю неплохо. Кровавые упыри, им человека убить — как глазом моргнуть. Да и сам их вожак — душегуб еще тот. Тварь злобная и хитрая, как матерый волк.

    — Так вот, Константин Николаевич, — ответил я, краем глаза наблюдая, как улыбается Дзержинский, прислушивающийся к нашему разговору, — большевики-то, они ведь разные бывают. Одни мечтают о мировом пожаре, на котором можно хорошо погреть руки, другие — о справедливости, о братстве людей труда, о том, чтобы не было голодных и нищих. Задумайтесь над моими словами, и решите, совпадает ли с вашими желаниями то, что хотят сделать с Россией и для России те большевики, вождями которых являются товарищи Сталин и Дзержинский!

    Вдали нетерпеливо прогудел клаксон авто, и задумавшийся было ротмистр встрепенулся, — Спасибо за душевную беседу, Николай Арсеньевич, но мне пора, — он пожал мне руку, — Надеюсь, что в следующий раз мы с вами встретимся в более спокойной обстановке, и у нас будет немного больше времени для беседы…

    — Тоже на это надеюсь, Константин Николаевич, — ответил я ему, — Хотя, как мне кажется, в ближайшие лет двадцать — двадцать пять покой нам будет только сниться.

    — Да, наверное вы правы, — кивнул он мне, и быстрым шагом направился к ожидающей его машине.

    Спустя полчаса колонна в составе двух "Тигров", одного "Урала" и двух бронетранспортеров выехала с территории Путиловского завода и направилась в сторону Гатчины. Дзержинский тоже поехал с нами, поскольку к вечеру в Гатчину должен был прибыть поезд из Крыма со второй половиной членов Дома Романовых: вдовствующая императрица Мария Федоровна, великие княгини Ольга и Ксения, великий князь Александр Михайлович, великие князья Петр и Николай Николаевичи со своими женами "черногорками". Таких образом, в Гатчине должна собраться большая часть Романовых. А те, кого собрать там не удалось, нам уже не так важны. Ну, а те, кто захочет где-нибудь за кордоном провозгласить себя самозваным "Владетелем Земли Русской", вроде опереточного "царя Кирюхи", может и не пережить такого счастья. Уж мы этому поспособствуем…

    23 (10) октября 1917 года, Вечер. Гатчина.
    Вдовствующая императрица Мария Федоровна, Великий князь Александр Михайлович, Великие княгини Ксения и Ольга, полковник Куликовский.

    Боевой "холерный" эшелон с вывезенными из Крыма остатками царской фамилии подошел к перрону Гатчинского вокзала. Позади остался путь длинной почти в две тысячи верст из Бахчисарая через Запорожье, Харьков, Брянск, Смоленск, Витебск, Дно. Шесть дней путешествия в полную неизвестность. Матрос Задорожный, как истинный Сусанин, вел вверенный ему эшелон окольными партизанскими тропами, через такие места, где люди не слыхали не то, чтобы о переходе власти в стране к большевикам, но, порой, даже и о Февральской революции.

    Обитатели же обшарпанных вагонов с надпись "Осторожно, тиф!" всю дорогу старались не думать о том, что ждет их в мятежном Петрограде. Великая Княгиня Ольга, выскакивавшая из поезда во время частых остановок в поисках продуктов, вместе с нехитрой снедью со станционных базаров, приносила слухи один нелепее другого. Несмотря на пресловутый большевистский "Декрет о Мире", война продолжалась. Правда, после разгрома немецкого десанта у острова Эзель, фронт настороженно притих. По отрывистым "самым-самым достоверным" слухам, ни та ни другая сторона не предпринимала никаких резких движений. В Витебске с местной толкучки Ольга Александровна вместе с полотняным мешком с крупой приволокла затертую донельзя большевистскую газету "толстушку" "Рабочий путь".

    "Экстренный вечерний выпуск" — было написано на первой странице аршинными буквами, — "Историческая победа большевистской эскадры" — этот заголовок чуть поменьше. "Германский флот разгромлен у Моонзундского архипелага".

    Великий князь Александр Михайлович брезгливо, словно дохлую крысу, взял двумя пальцами, истрепанную и засаленную донельзя газету, недоверчиво оглядел ее со всех сторон и осторожно положил на стол. Потом, любопытство все же победило природную брезгливость, и он, перелистнув первую страницу, погрузился в чтение. Все было не так плохо, как казалось, и через пять минут на его возбужденные возгласы прибежали оба Николаевича, а так же прихромал чувствующий себя немного чужим муж Ольги Александровны полковник Куликовский. Через некоторое время, привлеченный возбужденными голосами и необычным оживлением, в купе, где собрались великие князья заглянул товарищ Задорожный, дабы проверить — не затевают ли его подопечные чего-нибудь контрреволюционного.

    Ужом ввинтился он между полковником Куликовским и Великим князем Петром Николаевичем, глянул в распластанную на столе газету и остолбенел. Как-никак, Филипп Задорожный был боевой черноморский матрос, по штабам не отсиживался. Практически вся война на Черном море для русского командования заключалась в одной навязчивой идее. У кого-то такой идеей-фикс было "Убить Билла", а у кого-то — "Утопить Гебен". Конечно, были еще и Босфор с Дарданеллами, но, сначала подайте нам "Гебен"!

    Так черноморцы гонялись за ним с по всему морю, к сожалению, без особого успеха, поскольку преимущество хода у новейшего германского линейного крейсера сводило на нет превосходство объеденного отряда русских броненосцев в артиллерии. Так вот, корабль на огромном фото в газете, беспомощно завалившийся на один борт, и зияющий огромными пробоинами в палубе, был как две капли воды похож на вдоволь попившего русской кровушки старину "Гебена". Да это и не удивительно, "Гебен" и "Мольтке" близнецы-братья, или, выражаясь по морскому, "систешипы". Шум и гам по мере изучения материалов газеты все увеличивалось, и, наконец, дошло до той интенсивности, которая бывает на заполярных птичьих базарах.

    Тут уже не выдержали нервы у женской половины пассажиров романовского поезда. Первыми на толпу, словно пара ворон, налетели "черногорки", утащив из купе своих мужей от греха подальше, пока дело не дошло до "оскорбления действием". Не успела захлопнуться за ними дверь, как в купе появилась Великая княгиня Ольга, забравшая своего ненаглядного полковника для задушевного разговора, чтобы разрядить обстановку. К тому же в соседнем купе, превращенном в детскую, разбуженный великокняжеским галдежом заплакал их трехмесячный сын Тихон.

    А Александр Михайлович, оставшись в купе вдвоем с матросом Задорожным, вздохнул и потянулся за кисетом с резаным табаком. Папиросы фабрики Асмолова давно канули в Лету, так что теперь Великий князь дымил самодельной трубкой, словно какой-то Билли Бонс или Джон Сильвер. Достал свою махру и Задорожный. Не спеша свернул из куска газеты козью ногу, сплюнул откушенный кончик, и задымил густо, как крейсер на форсированном ходу. Разжег свою трубку и Александр Михайлович.

    — Хреново, — сказал матрос, сделав несколько жадных затяжек, а потом, выкинув в приоткрытое окно вагона уже начавший обжигать пальцы окурок, — Война-то пошла недетская. Это сколько ж народу одним махом в небесную канцелярию загнали, тыщ тридцать, не меньше. Но я тут не судья, мы этих германцев к себе не звали, — он повернулся к попыхивающему трубкой Александру Михайловичу, — Кончать эту войну надо, вот что я вам скажу, и чем быстрее, тем лучше. А то так развоеваться можно, что народа вовсе не останется.

    — Вот ваши товарищи и кончат, — Великий князь кивнул в сторону лежавшей на столе газеты, — заявили же всем, что вы за мир без аннексий и контрибуций, если конечно, кайзера уговорят. А то он у нас обязательно что-то хочет аннексировать, хоть ту же Прибалтику с Польшей, наконец.

    — Если наши балтийские морячки продолжат уговаривать в том же духе, — ответил Задорожный, — то обязательно уговорят. Хороший тумак все понимают, не то, что просто доброе слово. Христос ваш все-таки не прав был, любовь, понимаешь, проповедовал. А нет ее любви между людьми, человек человеку волк, а все остальное от лукавого.

    — А ты Филипп Львович не философствуй, — коротко заметил Александр Михайлович, — ты лучше делом каким-нибудь займись.

    — Что, не по чину?! — взвился Задорожный. — Может меня еще во фрунт поставите?!

    — Да нет, зачем же, — задумчиво сказал Великий князь, — просто философов сейчас развелось — как собак нерезанных. Плюнуть некуда, чтоб в философа не попасть. Вот, приедем в Питер и покажут нам там философию, пополам с человеколюбием. И вам, кстати, вполне возможно, за всю вашу излишнюю гуманность к эксплуататорам и сатрапам.

    — Ну, это мы еще посмотрим! — зло сказал Задорожный, и вышел из купе, громко хлопнув дверью.

    Впрочем, никаких оргвыводов из этого разговора сделано не было, и охрана продолжала относиться к своим подопечным равнодушно-доброжелательно. Тем временем "тифозный эшелон", продолжал двигаться на север, каждый час отстукивая еще по тридцать верст пути. Прошли еще сутки, остались позади станции Невель, Новосокольники, Дно, Батецкая, Луга…

    Как раз после Витебска у всех возникло ощущение, что кто-то внимательно следит за продвижением эшелона, и все быстрее и быстрее проталкивает его вперед. Дежурные по станциям и уполномоченные Викжеля по мере приближения к столице, делались все более предупредительными и услужливыми, паровозы подавались сразу по требованию, на перегон эшелон выпускали в первую очередь. В привычном для всех российском революционном бардаке, это напоминало движение легкого суденышка в фарватере мощного ледокола.

    Ни матрос Задорожный, ни великие князья не знали, что несколькими сутками ранее по этому пути проследовал эшелон, увозящий из Ставки генералов, поднявших мятеж против Временного правительства. Пройдясь по этой дороге два раза сначала туда, потом обратно, полковник Бережной сумел внушить путейским чинушам должное почтение к новой власти и ее распоряжениям. Тем более, что последовавший за этой поездкой кровавый разгром бунта люмпенов в Питере дал всем понять, что "ЭТИ шутить не будут".

    И вот, вечером 10 октября по старому стилю, или 23-го по новому, Гатчина, что называется, уже показалась на горизонте. Великих князей начал бить мандраж, одна лишь Мария Федоровна бесстрастно восседала в своем кресле, словно Сфинкс. Было еще совсем светло, накрапывал мелкий дождик, делая пейзаж за окном унылым и противным. Поезд сбрасывает ход, а вот и она — платформа Варшавского вокзала в Гатчине.

    — МамА, МамА, — закричала вдруг Великая княгиня Ольга, вглядывавшаяся в лица стоящих под навесом пассажирской платформы людей, — смотри, смотри, там Мишкин, и Ники с Аликс!

    На мгновение все застыли, словно пораженные ударом тока, а потом великокняжеские носы дружно расплющились о стекло, как у любопытных и непоседливых гимназистов. И действительно, словно памятники ушедшей в прошлое эпохи, на перроне стояли экс-император с экс-императрицей, и его младший и непослушный брат. Рядом с ними были еще люди, совсем не похожие на почетную свиту.

    Высокий худой человек в солдатской шинели и фуражке, перепоясанный офицерской портупеей, и до взвода солдат весьма грозного вида, вытянувшихся цепью вдоль перрона, во главе с таким же внушающим почтение офицером. Причем, что интересно, все при погонах и прочих регалиях, от чего тут многие отвыкли. Даже Вдовствующая Императрица Мария Федоровна величественно оторвалась от своего кресла, чтобы глянуть на гатчинские чудеса. Наконец поезд остановился. Конечно, на перроне не было ни красной дорожки, ни духового оркестра с приветственным маршем. Но тут уж ничего не поделаешь — какие времена, такие и нравы.

    Мария Федоровна маленькая и сухонькая, величественно кивнула остолбеневшему Задорожному, и осторожно шагнула на перрон Гатчинского вокзала. Все это происходило в полной тишине, без духового оркестра и приветственных возгласов. Лишь устало пыхтел паровоз, да где-то за пределами вокзала затарахтел мотор авто. Цок, цок, цок — простучали по брусчатке каблучки высоких дамских ботинок.

    — Добрый вечер Ники, — кивнула она старшему сыну, — добрый вечер Мишкин, — второй кивок достался младшему, добрый вечер Аликс, — Мария Федоровна сухо поздоровалась с невесткой, — кто-нибудь может мне объяснить, что тут, в конце концов, происходит? А то наш Харон, — она мотнула головой назад, в сторону выглядывающего из вагона Задорожного, — и сам ничего не может понять.

    — Дорогая МамА, — почему-то вместо Николая ответил Михаил, — могу тебя заверить, что не все так плохо, как кажется, но и не так хорошо, как хотелось бы, — после этих слов, он покосился на стоящего рядом высокого худого человека, — Позволь представить тебе Феликса Эдмундовича Дзержинского, народного комиссара, а по старому, министра внутренних дел в большевистском правительстве господина Сталина. Именно ему поручено обеспечивать нашу безопасность, и наше благопристойное, с точки зрения господ большевиков, поведение.

    После этих слов, Дзержинский галантно приложил пальцы к фуражке, поприветствовав свою бывшую императрицу. Все же шляхетские манеры у него остались в крови. К тому же тетушка Дзержинского по матери, Софья Игнатьевна Пилляр фон Пильхау, была фрейлиной Вдовствующей императрицы.

    На лице Марии Федоровны, больше похожей на маску Сфинкса не дрогнул ни один мускул, но зато где-то в вагоне, раздался истерический женский вскрик, и шум рушащегося в обморок тела. Тишина, занавес.

    — Ясновельможная пани Мария, — начал Дзержинский еще раз приложив руку к фуражке, — от лица советского правительства заверяю вас, что ни вам, ни вашим близким ничего не грозит. Если ваши сопровождающие были с вами неоправданно грубы, то мы с ними, конечно, разберемся. А сейчас вас ожидают несколько авто, для того чтобы отвезти вас в Гатчинский дворец, который решено сделать местом постоянного проживания вашей семьи.

    — МамА, — добавил свои пять копеек Великий князь Михаил, — если бы министры Ники были бы хоть вполовину так хороши, как наркомы господина Сталина, то ничего бы с Империей не поделалось бы, стояла бы себе еще сто лет.

    Величественно кивнув Дзержинскому, Мария Федоровна ответила, — Благодарю вас за заботу, господин Дзержинский. Ваши люди были предельно милы и вежливы, насколько это возможно при их происхождении и обязанностях, — затем, подарив по благосклонной улыбке своим сыновьям, и даже невестке, которых в Ай-Тодоре уже мысленно похоронили, бывшая императрица развернулась и направилась обратно в вагон.

    24(11) октября 1917 года. 12:00. Швеция. Стокгольм. Васапаркен.
    Полковник СВР Антонова Нина Викторовна.

    "На том же месте в тот же час…" Все, как в песне, только время нашего сегодняшнего рандеву адмирал, перезвонив по телефону господину Свенсону, попросил передвинуть на час. Видимо, он ожидал какие-то важные сообщения из Ставки кайзера.

    Сразу после первой встречи мы, с помощью людей капитана 1-го ранга Сташевского, проследили за всеми передвижениями герра Тирпица. И узнали, что в посольство Германии он не пошел, а отправился прямиком на виллу, принадлежавшую одному богатому шведскому промышленнику, имевшего тесные деловые связи с концерном Круппа. Через час оттуда выехал автомобиль, в котором сидел один из сопровождавших адмирала людей. Машина остановился у центрального телеграфа. Посланник Тирпица отправил в Берлин и Кройцнах, где находилась Ставка кайзера Вильгельма, несколько телеграмм, безобидных по содержанию, но явно шифрованных. Похоже, что адмирал оценил те документы, которые я ему вручила при нашей встрече, и сделал соответствующие выводы. Он отослал организаторам его поездки краткий отчет о нашей встрече.

    В свою очередь, люди из охраны Тирпица попробовали установить слежку за мной. Но мы тоже не щи лаптем хлебаем, да и сто лет, которые разделяют нас, тоже кое-что значат. В общем, оторваться от немецкого "хвоста" оказалось не так уж трудно.

    Впрочем, я особо не обольщалась — господин Магнус Свенсон, который организовал нашу поездку в Стокгольм, знал, где я остановилась. И у меня не было сомнений в том, что он игрок из берлинской "команды". Просто мне необходимо было незаметно встретиться и переговорить с глазу на глаз с Владимиром Арсеньевичем Сташевским, для которого у меня было несколько деликатных поручений от генерала Потапова. А мне бы не хотелось светить его связь со мной.

    И вот я снова сижу на той же скамейке в парке, и жду, когда седобородый патриарх германского военно-морского флота подойдет ко мне.

    — Добрый день, фрау Нина! — вежливо поздоровался он, — я очень рад снова видеть вас.

    — Добрый день, господин адмирал, — поздоровалась я, — поверьте, мне тоже очень приятно встреча с вами. С какими известиями вы пришли? Надеюсь, с хорошими?

    Тирпиц присел рядом со мной на скамейку. Я заметила, что он волнуется. Похоже, что ему многое хочется мне сказать, но он никак не может найти подходящих для этого слов.

    — Фрау Нина, — наконец решился он, — на языке у меня вертится тысяча вопросов. Но я прекрасно знаю, что на многие из них вы не станете мне отвечать. Поэтому я начну с самого простого. Мы прочитали ваши условия мира. Надеюсь, что и вы успели ознакомится с нашими?

    — Да, я их изучила, и доложила своему руководству, — я достала из сумочки несколько листов бумаги, на которых были распечатаны на портативном принтере ответы Сталина на немецкие предложения, и протянула их адмиралу.

    — На словах же я могу сообщить, что не все условия германской стороны нас устраивают, но они могут послужить основой для дальнейших переговоров о мире. Только я бы хотела предупредить вас, господин адмирал, что затягивание переговорного процесса может сыграть с вами злую шутку. Германия ежедневно несет большие потери от налетов нашей авиации. А ведь еще не вступили в действия наши наземные части и флот. А что они представляют, вы могли узнать из фотографий, которые я передала вам вместе с нашими условиями. Да и господин Свенсон, побывавший на флагмане нашей эскадры авианосце "Адмирал Кузнецов", наверное уже успел поделиться с вами своими впечатлениями?

    Тирпиц, с каменным лицом выслушавший мою длинную речь, мрачно ответил,

    — Фрау Нина, — сказал он, — я вполне оценил мощь и силу новой русской армии, флота и авиации. Особенно меня впечатлили ваши корабли. Я пришел к выводу, что в настоящее время германский флот не имеет шансов уцелеть, столкнувшись с эскадрой адмирала Ларионова. Это я вам говорю с горечью, как человек, отдавший столько времени и сил для создания имперского флота.

    В сухопутной боевой технике я менее компетентен, но фотографии ваших бронированных чудовищ — я прочитал их тактико-технические характеристики на обороте фотографий, просто удивляют. Люди, разбирающиеся в современной военной технике заявили мне, что подобные машины просто невозможно построить. Но я знаю, что они существуют, и это пугает меня еще больше.

    А про вашу авиацию я могу сказать лишь одно — это страшные орудия убийства, способные уничтожать целые полки на поле боя, и целые эскадры на море. Фрау Нина, скажите мне — откуда это все?

    Я посмотрела в глаза Тирпицу, и увидела в них растерянность. Растерянность и страх. Мне даже стало его немного жалко. Но, долой жалость! России нужен мир, и чем быстрее, тем лучше. Жалеть мы начнем друг друга лишь тогда, когда замолчат пушки, и когда немцы и русские перестанут убивать друг друга.

    — Господин адмирал, — твердо сказала я, — как вы правильно заметили в начале нашего разговора, я не смогу ответить на все ваши вопросы. Скажу только, что дальнейшие боевые действия на русско-германском фронте — это преступление. Германия не сможет победить Россию — вы в этом уже успели убедиться. Следовательно, те люди, стоящие во главе германских вооруженных сил — я могу назвать их имена — которые несмотря ни на что настаивают на продолжении войны против России, по сути дела являются преступниками. И прежде всего, в отношении своего собственного народа. Не так ли, господин адмирал?

    Похоже, что Тирпицу очень не хотелось отвечать на мой вопрос. Но он нашел в себе силы и кивнул головой, соглашаясь со мною.

    — Как вы успели убедиться, господин адмирал, наши условия мира не являются унизительными для Германии. Мы не претендуем ни на один квадратный метр вашей земли. Более того, вы получите часть Привислянских губерний, которые сейчас заняты вашими войсками. А главное — спокойный тыл, и возможность перебросить противостоящие нам части германской армии на Западный фронт. Ну, и возможность закупать у нас многое из того, что вы сейчас не можете купить в других странах из-за английской блокады.

    Да, и вот что еще, передайте своему императору, что план налета цеппелинов на Петербург, с применением химических бомб — это совершеннейшее безумие. Если такое произойдет, то, во-первых, мы уничтожим все, что ваши генералы соизволят на нас послать, а, во-вторых, после этого мы используем все имеющиеся у нас средства ведения войны, после чего Германия станет похожа на пустыню. Как вы понимаете, я не шучу и не блефую…

    — Я все понимаю, фрау Нина, — с горечью в голосе сказал Тирпиц, — но в Ставке кайзера Вильгельма сейчас большое влияние имеют именно те, кто хочет во что бы то ни стало добиться победы на Востоке. Из-за их упрямства Германия может потерпеть сокрушительное поражение. К сожалению, они настолько сильны, что даже сам кайзер вынужден считаться с ними.

    — Речь идет о фельдмаршале Гинденбурге и генерале Людендорфе? — спросила я.

    — Да, именно о них, — кратко ответил мне Тирпиц.

    — Но ведь это ужасно, что из-за них Германия может быть разгромлена, и не только на Востоке, но и на Западе. Господин адмирал, вы прочитали в числе переданных мною документов условия мира, которые собираются навязать вам в случае победы наши бывшие союзники по Антанте.

    Я имела в виду переданный Тирпицу текст Версальского мирного договора, из которого убрала лишь даты и фамилии его подписантов.

    — Это ужасно. Это позор и гибель Германии как государства, — мрачно сказал мне Тирпиц, — но зная этих британских лицемеров, американских плутократов и французских торгашей, я совсем не удивлюсь, что они в случае победы будут настаивать именно на этих условиях.

    — Так вот, господин адмирал, — сказала я, — Россия категорически против того, чтобы Германию подвергли подобному унижению. И мы даем вам шанс избежать его. Обидно будет, если такая великая держава, как ваша, погибнет из-за упрямства и самонадеянности двух военных…

    — И что вы мне хотите предложить, фрау Нина? — печально сказал мне Тирпиц, — кайзер не может сместить их с занимаемых постов. Если он отдаст подобный приказ, дело может дойти до откровенного неповиновения, или даже до военного мятежа.

    — Но ведь они могут погибнуть на фронте как герои, — сказала я, — а после их пышных похорон германский император назначит на место погибших других, более покладистых и верных присяге военачальников…

    — Так вы предлагаете, чтобы мы их… — голос Тирпица зазвенел от возмущения.

    Я успокаивающе подняла руку, — Мы вам ничего не предлагаем, просто я высказала свое мнение о том, как могли бы развиваться события, и что Германия смогла бы выиграть от всего случившегося.

    Адмирал Тирпиц помолчал с минуту, успокаиваясь, а потом с горечью сказал мне, — фрау Нина, возможно, я слишком старомоден. Мне уже многого не понять в этой жизни. Я обязательно доложу своему монарху о нашем разговоре. И попрошу его, чтобы подобные варианты вы обсуждали не со мной, а с теми из его доверенных лиц, кто менее щепетилен чем я.

    Потом, для того, чтобы уйти от крайне неприятной для него темы, адмирал стал расспрашивать меня о кораблях нашей эскадры, об их технических характеристиках и боевых возможностях, в которых я, если честно сказать, разбиралась слишком слабо. Но я все же попробовала в той или иной мере удовлетворить его любопытство.

    Впрочем, ему хватило и того, что я рассказала ему о флагмане эскадры авианосце "Адмирале Кузнецове". Тирпиц был поражен, узнав о его мощи и боевых возможностях. Ничего похожего в те времена не строили. Существовали гидроавиатранспорты, да еще англичане делали робкие попытки заставить сухопутные самолеты взлетать и садится на палубы их линейных крейсеров.

    А тут на корабле базировались реактивные самолеты с огромным радиусом действия, несущие тонны бомб и управляемых ракет, способные играючи утопить новейший дредноут. Сказать честно, даже "Илья Муромец" для немцев был чудом техники. За четыре года войны лишь один бомбардировщик был сбит немецкими истребителями. А неожиданные и молниеносные удары Сушек и МиГов, после которых цели превращались в руины, а живая сила противника — в изуродованные трупы, приводили немецкое командование в состояние шока. Уже были случаи, когда пехотный полк на марше, превращался кассетными бомбами в мелкий фарш. Я уже молчу о разрушенных мостах и снесенных до основания железнодорожных станциях.

    — Это невозможно, это фантастично, — бормотал изумленный Тирпиц, слушая мой рассказ. Потом он немного помолчал, задал мне вопрос, который я с замиранием сердца ждала от него, — Скажите мне, кто вы такие, фрау Нина, и откуда вы прибыли? Вы посланцы Всевышнего или его оппонента?

    Я замялась. Врать мне не хотелось, а говорить правду… Впрочем, все равно вскоре информация о нашем нездешнем происхождении станет секретом Полишинеля. И я решилась…

    — Господин адмирал, все значительно проще, и одновременно страшнее. Дело в том, что мы прибыли из будущего…

    — И какое же оно, это будущее, — спросил изумленный адмирал, еще не до конца поверивший в мои слова.

    — Оно ужасное, — ответила я, — но вам бы оно понравится еще меньше, чем нам…

    24 (11) октября 1917 года, Полдень. Визит товарища Сталина в Гатчину.
    Тамбовцев Александр Васильевич

    С самого утра в Петербурге и его окрестностях шел мелкий и нудный осенний дождь. В такую вот мерзкую погоду Сталин решил съездить в Гатчину, навестить императорское семейство. Заботы, навалившиеся на ЦК и Совнарком после "мятежа гешефтмахеров", постепенно уходили в прошлое, а машина НКВД, запущенная стараниями Железным Феликсом и нашими орлами набирала обороты. В ходе следствия выяснялись адреса, пароли, явки, связи с группами влияния и иностранными разведками.

    Параллельно с этой, невидимой внешнему миру работой, был нанесен удар по праволиберальной части оппозиции. В бывшем "Рабочем пути", который снова стал "Правдой", вышла большая редакционная статья под заголовком "Кто виновен в поражении России?". Целью статьи стали Военно-промышленные комитеты, учрежденные якобы для помощи воюющему русскому государству в снабжении армии и флота, а на самом деле превратившиеся в черную дыру, куда бесследно утекали казенные рубли. Причем, счет шел на миллионы.

    Главными фигурантом в этом деле стал Александр Иванович Гучков, последовательный либерал и конституционалист, один из соавторов февральского заговора против Николая II. В московском комитете делами крутил Павел Павлович Рябушинский, имевший ничуть не меньшие аппетиты. Воровали господа либералы, надо сказать, с размахом. Например, организации, имевшей при учреждении собственный капитал в 460 тысяч рублей, было отпущено из казны на выполнение военных заказов более 400 миллионов рублей, из которых более половины сгинули безвестно, а те боеприпасы и амуниция, что все-таки были поставлены в армию, обходились государству в 2–3 раза дороже чем произведенные на казенных предприятиях, и к тому же они были весьма дурного качества.

    Сказались связи Гучкова с высшим генералитетом, в частности с генералами Поливановым, Алексеевым и Рузским. Государь Петр Алексеевич в подобных случаях вороватых поставщиков бил батогами и вздергивал на дыбу, а по второму разу и вешал. Это если повезет, а бывало, и на кол сажал. Но Николай Александрович, увы, сильно уступал своему великому предку в умении наводить в хозяйстве элементарный порядок.

    Поэтому рабочие голодали, на фронтах царил жесточайший снарядный и патронный голод, а господа промышленники наживали миллионы. Деньги текли рекой, в дорогих ресторанах подгулявшие спекулянты швыряли "катеньки" цыганкам-танцоркам, а дорогие кокотки зарабатывали за ночь столько, что на их "гонорар" можно было бы иному офицеру-фронтовику жить безбедно до конца его дней.

    После Февраля казалось, что всему этому не будет ни конца, ни края, — "Теперь мы тут Власть — гуляй ребята!". Потом наступил Октябрь, но первые десять дней Советское правительство почти не обращало внимания на ВПК, будто располагался он не в Петрограде, а где-нибудь на другой планете, на Луне, скажем, или на Марсе.

    Тамошняя публика приободрилась, решив, что "не посмеют". Оказалось — посмели! "Правда" разразилась разгромной статьей. И в тот же день, пока крысы не начали разбегаться с награбленным ими добром, здание на Литейном 46 было плотно оцеплено бойцами в пятнистой камуфляжной форме, которые поначалу всех впускали, но никого не выпускали. Еще чуть позже на нескольких автомобилях подъехали люди одетые в офицерскую форму без погон и прочих знаков различия, и арестовали всех: начиная с самого Александра Ивановича Гучкова, надменного, словно альфа-самец павиана, и, кончая последним клерком.

    Обыск в опустевшем здании шел уже больше суток, будущий уголовный процесс обещал стать самым громким событием подобного рода со времен мятежа декабристов. Теперь стало ясно, что в этом варианте истории уже не будет бродячей по "источникам" байки о том, что, дескать, "большевики-с разложили армию!". Процесс все выявит и расставит на свои места: кто разлагал, зачем разлагал, и кто сколько с этого имел.

    Партийный тандем посовещался с умными людьми и решил, что судить деятелей Военно-промышленных комитетов будет Военно-Революционный трибунал. Государственным обвинителем от лица Совнаркома на процессе будет Андрей Януарьевич Вышинский, а присяжными шесть представителей от русского офицерства, в том числе адмирал Бахирев, генералы Деникин и Марков. Еще трое офицеров подлежали случайной выборке. Кроме того присяжными выбирались по жребию шесть представителей из числа председателей солдатских и рабочих комитетов. Воров и казнокрадов не любил никто. Поэтому ворам-миллионщикам святила реальная ВМСЗ ("высшая мера социальной защиты"). Поскольку генерал Духонин был жив и здоров, выражение "отправить в штаб Духонина" в этом варианте истории не появилось.

    Теперь настало время поговорить с господами Романовыми, без угроз, но серьезно. Власть в России должна была быть передана максимально легитимно. Главная проблема состояла в том, что Временное правительство, бескровно уступившее бразды правления Совнаркому, само не обладало никакой легитимностью, оно было самопровозглашенным. Отречение же царя Николая II, с точки зрения закона тоже было оформлено с нарушением всех тогдашних юридических процедур, и выглядело обыкновенной филькиной грамотой. И в то же время, идея монархии, особенно с Романовыми во главе, была в России безнадежно скомпрометирована. Получалась классическая задача "про волка, козла и капусту".

    Автоколонна с председателем Совнаркома и его сопровождающими прибыла в Гатчину сразу после обеда. Романовых собрали в небольшом помещении. Собственно говоря, для беседы Сталину была нужна лишь Мария Федоровна, как глава фамилии, и два брата экс-император Николай, и несостоявшийся Михаил. Присутствие же Александры Федоровны, двух ее старших дочерей, Александра Михайловича, Ксении, Ольги и обоих Николаевичей было обычной массовкой. Впрочем, к Александру Михайловичу имелось предложение, которое мы хотели озвучить после завершения официальной части, а к Николаю Николаевичу — пара вопросов особого толка.

    Рассевшись вокруг большого массивного стола, Романовы настороженно замолкли, увидев, как сопровождающие Сталина солдаты, вносят в комнату какой-то зачехленный до поры прибор.

    Иосиф Виссарионович вразвалочку прошелся по комнате, наблюдая за лицами присутствующих. Лицо его было невозмутимо, хотя я прекрасно понимал, что у него творилось в душе. Еще недавно сидевшие здесь люди правили одной из величайших империй в мире. А они потеряли все, кроме жизни. Но они все могут еще немало сделать для сохранения внутреннего мира в стране, поскольку та, хоть и небольшая часть старого общества, которая все еще способна к созиданию, пока еще хранит им верность.

    — Господа Романовы, буду краток, — начал свою речь Сталин, — состояние России, переданной Советской власти Временным правительством, весьма плачевное. Никому не нужная империалистическая война выжала всю Россию, как лимон. Николай Александрович, вы так "удачно" нашли союзников, что с ними Государству Российскому и никаких врагов не надо.

    А на пороге уже стоит призрак гражданской войны и сепаратизма окраин. Ваша семья, господа Романовы, триста лет скрепляла своим самовластьем все и вся. И когда оно в одночасье пало, вдруг стало можно все. Сейчас вас ненавидят миллионы. Стоит любому из вас выйти на улицу без охраны, и летальный исход гарантирован. Но, не большевики свергли монархию. Вашу власть свергла либеральная буржуазия, увидевшая в самодержавии опасность для своих неуемных аппетитов. Я не буду распространяться о том, как многие из присутствующие здесь сделали для того, чтобы революция все же наступила. Но могу сказать лишь одно — если в Советской России когда-нибудь появится орден "За заслуги перед революцией", то я позабочусь, чтобы присутствующие здесь Николай Александрович и Александра Федоровна получили такие ордена за номерами один и два. Заслужили. Но, хватит говорить о том, что уже было, надеюсь это и так всем понятно.

    Поговорим о том, что только еще будет или может быть. Могу сказать одно, кто бы и какие иллюзии не питал, но возрождение монархии в России в настоящий момент невозможно. Народ устал от вашего правления, Николай Александрович. Двадцать три года — срок немалый. Но они оказались временем нерешенных задач и упущенных возможностей, которые теперь придется наверстывать в удесятеренном темпе, — Сталин обвел взглядом своих визави, — Вы не понимаете, зачем я вам все это рассказываю? Все очень просто. Мы, конечно, и сами справимся со всеми проблемами, но если в вас осталось хоть немного чувства долга перед страной, которую вы считаете своим Отечеством, то мы надеемся на вашу помощь. Ведь хоть что человеческое должно остаться даже в бывших царях!

    Заметив, что экс-императрица хочет что-то сказать, товарищ Сталин поднял руку, — Погодите, Александра Федоровна, сейчас мы покажем вам, чем вся эта история должна была закончиться для вашей семьи. Александр Васильевич, давайте, не научился я еще управляться с вашим аппаратом.

    Сопровождавшие нас с товарищем Сталиным солдаты быстро задернули в комнате шторы, и в наступившем полумраке я снял с проекционного аппарата чехол и поднял крышку ноутбука. Два полностью заряженных автомобильных аккумулятора должны были обеспечить нам до получаса работы. На побеленную известкой торцевую стену упал квадрат ярко белого света. Романовы уже были знакомы с синематографом. Но тут изображение было высочайшего качества, цветным и со звуком. Кроме того, отсутствовал треск самого аппарата.

    Взгляды всех присутствующих были прикованы к импровизированному экрану, на котором развертывалась кульминационная сцена фильма "Романовы — венценосная семья". Когда на экране загремели выстрелы, я порадовался, что Александра Федоровна не взяла сюда младших дочерей и Алексея. Все таки, пока еще не рожденный Стивен Малкольм в этой роли — это не для слабонервных. Да и взрослым, видимо, хватило впечатлений по самое "не грусти".

    Ксения, например, традиционно грохнулась в обморок, так что Александру Михайловичу пришлось все бросить, и приводить в чувство сомлевшую жену. Что поделать — тонкая натура. Мария Федоровна тоже была потрясена до глубины души, но ее сильная воля пыталась сопротивляться, отрицая увиденное. Хоть ее уже посвятили в суть происходящего, но, в отличие от своих сыновей, она еще не до конца поняла, что происходит, и еще не осознавала, на каком уровне идет игра. Поднявшись во весь свой небольшой рост, вдовствующая императрица заявила, — Это все неправда, такого просто не может быть!

    — Может! — твердо возразил я, — точнее, мадам, так уже один раз было. Человека, ТОГДА отдавшего команду исполнителям, сейчас допрашивает НКВД. Но уже сейчас ясно, что он, в свою очередь, получил приказ из Парижа, а так же, возможно, и из Лондона. Спасибо вам, и вашему покойному супругу за хороших союзников, готовых сделать все, чтобы уничтожить Россию. Всем был хорош покойный государь Александр III, но вот в союзе с Францией дал маху на полста лет вперед.

    — Хватит, господин, не знаю, как вас там…, - остановил меня Николай, в котором на мгновение проснулась тень былого императора, — моя МамА, все поняла. Скажите, вы ведь из этих, из пришельцев?

    — Вы абсолютно правы, Николай Александрович, — ответил я глянув на слегка ухмыляющегося в усы Сталина, — Тамбовцев Александр Васильевич, капитан госбезопасности, журналист и историк.

    — Вот как? — приподнял брови Николай, — весьма разнообразные у вас интересы, господин капитан. Но тем лучше, скажите, ведь вы и господин Сталин, которого вы так яростно поддерживаете, совсем не отказались от идеи построить в России справедливое общество?

    — А разве вы, Николай Александрович, против справедливого общества? — возразил я, — Или приятно было быть самым богатым человеком в стране, правящем в царстве вечной нищеты? Вы забыли слова вашего великого прадеда Николая I, и стали жить только для себя. В результате и получили то, что и на голову не налезет. Скромнее надо было быть, господа Романовы, скромнее. До Бога высоко, а русский мужик с топором, он всегда рядом. Да и справедливость, ее ведь тоже можно устанавливать по-разному. Надеюсь, вы уже убедились, что мы не рвемся проливать в России потоки крови, подобно французским якобинцам?

    Бывший император немного помолчал, а потом сказал, — Наверное, вы правы, господин Тамбовцев. Просто уж больно неожиданное предложение сделал нам господин Сталин. Подумать только — мы и большевики. Но мы подумаем, посоветуемся, и снова подумаем, — он посмотрел на председателя Совнаркома, — Вы должны нас понять, господин Сталин, это очень непростой выбор. Но вы меня удивили, а это кое-чего стоит. Я уже думал, что меня давно ничем не удивить. Подожди, МамА! — повернулся Николай к Марии Федоровне, — Мы с тобой потом поговорим.

    — Ники! — почти выкрикнула Александра Федоровна, — да скажи же ты им!?

    Экс-император печально посмотрел на жену, — Моя супруга беспокоится за нашего сына, — он вздохнул, — Ваш поручик, сказал нам, что у врачей из будущего есть средство, чтобы облегчить мучения нашего бедного мальчика. Господин Тамбовцев, мы не можем ничего требовать, но мы вас умоляем, спасите Алексея.

    — Вот тут-то вы и попались, дорогие мои. Распутин, врачуя Алексея, из вас веревки вил. Но мы не будем уподобляться Григорию Ефимовичу, — подумал я, заметив краем глаза почти незаметный кивок товарища Сталина. Этот вариант мы с ним тоже обговаривали. Как в жилу подыграла нам Александра Федоровна со своей просьбой.

    Теперь, получается, что не мы навязываемся к Романовым со своей услугой, а они нас сами об этом просят. А это уже совсем другой коленкор. Но, подождем, что скажет Сталин, ведь он тут за главного. А Иосиф Виссарионович держит паузу. Да, хорошо их там учили в семинарии. Актерское мастерство — почти, как по Станиславскому — тишина в комнате аж звенит.

    Наконец Сталин кивнул, — Товарищ Тамбовцев, договоритесь с товарищем Ларионовым, и отправьте мальчика с матерью на вашу эскадру. А еще лучше, переведите плавгоспиталь "Енисей" в Петроград. Пусть ваши товарищи помогут товарищу Семашко создать, наконец, в России нормальное здравоохранение. Если нужен эскорт, то отправьте за плавгоспиталем ваш "Североморск". Я думаю, что товарищ Фрунзе не будет против, — он повернулся к остолбеневшей Александре Федоровне, — готовьтесь, мадам, вы с сыном поедете с нами. Как только корабль будет готов к походу, вы будете доставлены на его борт. И поторапливайтесь, время не ждет. Мы покажем всем, что большевики мало говорят, зато много делают.

    Сказав это, товарищ Сталин повернулся, и вышел из комнаты. Вслед за ним солдаты вынесли проекционный аппарат. Потом из комнаты встревоженной курицей вылетела Александра Федоровна. Я вышел последним, оставляя притихших Романовых обдумывать все увиденное и услышанное.

    Уже на крыльце, давясь на мокром ветру папиросным дымом, Сталин вдруг сказал мне, — А ведь, товарищ Тамбовцев, и у меня есть сын. А я его не видел со дня смерти моей любимой Като. Вот окончательно победим — обязательно заберу его к себе. — Сказав это, он отвернулся, а по его покрытому оспинками лицу скатилась, то ли одинокая слеза, то ли капля осеннего дождя.

    Часть 3
    "Покой нам только снится"

    25(12) октября 1917 года. 11:00. Швеция. Стокгольм. Васапаркен.
    Полковник СВР Антонова Нина Викторовна.

    В общем, проговорили мы вчера с Тирпицем еще часа полтора. Рассказала я ему о том, чем кончилась эта война в нашей истории, и о Версальском мире, который превратит изрядно ощипанную Германию в данника стран-победительниц. Услышав все это, Тирпиц пробормотал под нос соленое морское ругательство, а потом, опомнившись, извинился передо мной.

    Рассказала я адмиралу и об одном ефрейторе 16-го баварского полка, который в нашем прошлом, в 1933 году, пришел к власти в Веймарской республике (услышав о ней, Тирпиц опять не выдержал, и выругался), а через шесть лет развязал Вторую мировую войну, закончившуюся для Германии еще одной, куда более страшной катастрофой. И о роли в этом "сладкой парочки" — Людендорфа и Гинденбурга. Генерал Людендорф в 1923 году вместе со штурмовиками Гитлера участвовал в "Пивном путче", а фельдмаршал Гинденбург, будучи президентом Германии, назначил бывшего ефрейтора рейхсканцлером. На этом месте адмирал Тирпиц еще раз выругался.

    — Фрау Нина, — сказал адмирал, — простите меня за несдержанность, но я не могу спокойно слушать о том, как мою страну, которой я верно служил многие годы, подвергнут такому унижению и разорению. И, в том числе, высокопоставленные военные, которые снюхались с подонками, отбросами общества. Я теперь понимаю, почему вы так настроены против этих двоих…

    Знаете, фрау Нина, я постараюсь вам помочь. Сегодня вечером в 18.00 здесь же вас будет ждать один человек, с которым вы можете обсудить все интересующие вас вопросы. Он будет сидеть на этой же скамеечке. Зовут его Фриц Мюллер. Вы передадите ему поклон от дядюшки Альфреда, а он вам ответит, что дядюшка Альфред велел поблагодарить за заботу камрада Йозефа.

    — Извините, фрау Нина, я пойду, мне надо о многом подумать, — адмирал поднялся со скамейки и, по-старчески шаркая ногами, побрел по дорожке парка. А я отправилась к авто, которое любезно предоставил нам капитан 1-го ранга Сташевский.

    Я знала, что следом за мной идут наши люди, прикрывавшие меня. И не только наши. В парке были уже знакомые нам люди адмирала, которые, то ли охраняли своего шефа от неприятностей, то ли следили за мной.

    Но сегодня я почувствовала, что за мной наблюдает кто-то третий. В принципе, это могли быть шведские "коллеги". В конце концов, им тоже было интересно, чем это в их королевстве занимаются незваные гости из воюющих друг с другом государств. А могли быть и не шведы… Я решила срочно переговорить со Сташевским, и через его контакты в шведской контрразведке узнать, не они ли сейчас ведут меня.

    В гостинице, ставшей на время нашей штаб-квартирой, я по рации связалась, сначала со Сталиным, а потом, с адмиралом Ларионовым, и кратко изложил им содержание моей беседы с адмиралом Тирпицем.

    Через пару часов к нам пришел капитан 1-го ранга Владимир Арсеньевич Сташевский. Он устало посмотрел на меня, и сказал, — Нина Викторовна, я переговорил со своим человеком в контрразведке. О вас, и об адмирале Тирпице его ведомство знает. Но слежку не ведет, считая, что ваше пребывание на территории королевства не представляет угрозы для его безопасности. Наоборот, интересы Швеции требуют скорейшего окончания этой войны. Ведь нейтральная Швеция тоже немало страдает от боевых действий, которые ведутся в водах, прилегающих к ее побережью. Шведы ждут не дождутся, когда наконец на Балтике наступит долгожданный мир.

    Но есть у них и другая информация. Вчера из Дании в Мальме прибыла группа весьма подозрительных "коммерсантов" и их "помощников". Хотя они выдают себя за аргентинцев, но, как считает пограничник, проверявший у них документы, аргентинцами там и не пахнет, больше всего эти типы были похожи на британцев. И по повадкам они не коммерсанты, а, скорее, военные.

    Так что, Нина Викторовна, вполне возможно, что эти джентльмены прибыли по вашу душу. Возможно, им поручено следить и за вами, и за адмиралом. И, что вполне вероятно, они готовят против вас какую-то гадость.

    — Спасибо, Владимир Арсеньевич, — поблагодарила я Сташевского, — вы очень нам помогли. Я счастлива, что не ошиблась, доверившись вам. Вы честно служите Родине.

    После ухода Сташевского я стала готовиться к встрече с Фрицем Мюллером. На всякий случай под пальто я надела бронник, а в сумочку положила АПС с запасной обоймой, а это вещь посерьезней, чем ПСМ который я обычно ношу с собой. Сопровождающих же меня "мышек" предупредила, что, возможно, предстоит огневой контакт с британскими "ганфайтерами". И пусть они отнесутся к моему предупреждению со всей серьезностью — англичане опасные противники.

    Как истинный немец, Фриц Мюллер пришел вовремя, и ровно в 18.00 сидел на скамейке. У него был вид прожигателя жизни, присевшего на минутку отдохнуть, размышляя — пойти ли ему для начала в кабаре, или сразу же завалится в бордель. Нафабренные усы и монокль, фрак и накрахмаленная манишка. И умный настороженный взгляд, так не похожий на взгляд жуира и бонвивана.

    — Вам поклон от дядюшки Альфреда, — сказала я, и, дождавшись отзыва на пароль, присела на скамейку рядом с ним.

    — Итак, фрау, — обратился он ко мне, — о каких конкретно вещах вы хотели переговорить со мной?

    — Господин Мюллер, — ответила я, — нам известно, что вы служите в отделе IIIB. Знает ли ваш шеф, полковник Николаи о вашей командировке в Швецию?

    Услышав мой вопрос, Мюллер мгновенно насторожился. Потом, видимо вспомни то, что говорил ему обо мне адмирал, немного успокоился, и уже с любопытством посмотрел на меня, — Фрау Нина, я полагаю, что вас устроит то, что я, действительно, служу в отделе IIIB, и мое звание гауптман, или, по вашему, капитан.

    — Чтобы между нами не было недоразумений, — ответила я, — сообщу вам, что я ваша "коллега" по работе, а по званию — полковник, или, по вашему, оберст.

    После моих слов Мюллер вздрогнул, и чуть было не вскочил со скамейки, вытянувшись во фрунт. Однунг, для немца он и в Швеции орднунг! Чинопочитание у них в крови.

    — Успокойтесь, господин капитан, — сказала я, — мы пришли сюда, чтобы решить наши общие вопросы. А они весьма деликатны. Итак, как я поняла, вы здесь находитесь по прямому поручению кайзера Вильгельма, и без ведома вашего шефа Вальтера Николаи? — Мюллер кивнул, и я продолжила. — Мне это важно в том отношении, что начальник отдела IIIB дружен с генералом Людендорфом, и разделяет его взгляды на ведение войны. А они заключаются в том, что генерал надеется победить Россию, и против начала с нами мирных переговоров. Не так ли?

    Капитан Мюллер еще раз кивнул, и я продолжила, — Вы не будете мне возражать, если я скажу, что война между Германией и Россией лишь ослабляет два государства на радость третьей стороны. И что с учетом некоторых новых факторов она становится для Германии не только бесперспективной, но и просто опасной…

    Мюллер, внимательно слушавший меня, еще раз кивнул, а потом на чистом русском сказал, — Мадам Нина, я все это прекрасно понимаю. Я родился и вырос в России, знаю русских людей, а потому считаю, что война между Россией и Германией — это преступление перед нашими народами. И чем быстрее она закончится, тем лучше. Если хотите, то мы продолжим нашу беседу по-русски — предложил он.

    На этот раз кивнула я. — Господин Мюллер, обстановка в Ставке кайзера Вильгельма такова, что ваш монарх уже не может единолично управлять всем происходящем в стране и на фронте. Фактически к власти пришла военная хунта, возглавляемая генералом Людендорфом и фельдмаршалом Гинденбургом. Пока они живы, ни о каком прекращении огня, а уж тем более, мирных переговорах на взаимоприемлемых условиях и речи не может идти. Эти два господина мечтают продиктовать свои условия мира побежденной России. Но Россия не побеждена. Поэтому на германско-российском фронте будут еще долго греметь выстрелы и литься кровь.

    А вот если генерал и фельдмаршал не будут вмешиваться в распоряжения Кайзера Вильгельма, то перемирие может быть заключено в самое ближайшее время, а немецкие войска будут переброшены на Западный фронт, где они получат реальный шанс победоносно закончить войну. Ведь передовым немецким частям до Парижа всего сорок километров.

    Выслушав меня, Мюллер задумчиво почесал свой гладко выбритый подбородок, а потом прямо спросил меня, — Мадам, вы предлагаете нам убить генерала Людендорфа и фельдмаршала Гинденбурга?

    — Господин капитан, — жестко ответила я, — мы с вами работаем не сестрами милосердия в больнице, а разведчиками в учреждениях, в которых порой приходится поступать не совсем гуманно с общечеловеческой точки зрения. И порой приходится проливать кровь одного человека, чтобы спасти жизнь тысяч, а то и миллионов… — я сделала паузу, подождав пока сказанное мной дойдет до моего собеседника, потом продолжила, — к тому же, и генерал и фельдмаршал, прежде всего — люди военные, а им по профессии положено рисковать жизнью и быть готовым пасть на поле боя. Людендорф и Гинденбург могут случайно погибнуть во время налета наших аэропланов. Вам нужно будет только сообщить время и место, где они появятся вместе. Вы сможете передать нам эти сведения?

    Капитан кивнул, стараясь не глядеть мне в глаза. Потом он язвительно спросил у меня, — мадам, надеюсь, больше никого не требуется отправлять к праотцам ради спасения мира?

    — Господин капитан, — ответила я, — вы зря иронизируете. Возможно, что адмирал не сообщил вам некоторые факты из жизни генерала Людендорфа и фельдмаршала Гинденбурга. Полагаю, что в скором времени вы о них узнаете, и тогда согласитесь, что мы совершили благое дело и, действительно, как вы только что сказали, спасли мир от страшной опасности. А насчет других вопросов… — я усмехнулась, — Известно ли вам, что в замке Магдебурга находится под стражей некий Йозеф Пилсудский. В России он был главой "боевки" польской социалистической партии, и занимался ограблением банков и террором. После начала войны он на территории Германии и Австро-Венгрии стал создавать польские вооруженные части, которые сражались против русских на фронте.

    Но в этом году он решил перебежать на стороны Антанты и дал указание своим сторонникам отказываться присягать кайзеру и императору. За что был арестован и помещен в тюремный замок.

    Внимательно слушавший меня Мюллер кивнул, а потом подтвердил, что, действительно, Пилсудский сейчас находится под арестом в Магдебурге.

    — Так вот, — продолжила я, — по нашим данным Пилсудский тайно готовится провозгласить независимость Польши. Что может вызвать ненужные осложнения на территориях России, населенной поляками, а еще больше, на территории самой Польши, которая по одному из вариантов мирного договора может отойти Германии. Более того, Пилсудский готовит восстание поляков в Силезии. Причем, он предлагает в случае успеха восстания изгнать с территории Силезии всех немцев.

    — Я понял вас, мадам, — жестко сказал Мюллер, — этот террорист опасен и вам и нам. Думаю, что в самое ближайшее время в замке с ним может произойти несчастный случай.

    После этого я вежливо распрощалась с капитаном Мюллером, и в сопровождении "мышек" отправилась в нашу штаб-квартиру. И всю дорогу меня не покидало ощущение, что в спину мне смотрят чьи-то злые и безжалостные глаза.

    25(12) октября 1917 года. 15:00. Германская Империя, Восточная Пруссия, г. Тильзит. Фельдмаршал Пауль фон Гинденбург и генерал Эрих Людендорф

    Начальник германского Полевого генерального штаба фельдмаршал Гинденбург, и генерал-квартирмейстер германской армии (первый заместитель начальника генштаба) генерал Людендорф считались спаянными единством мнений единомышленниками. Они были словно Блюхер и Гнейзенау. И оба они пришли в ярость, когда их люди в окружении кайзера доложили, что Вильгельм послал в Стокгольм адмирала Альфреда фон Тирпица в качестве доверенного лица для ведения тайных переговоров с русскими.

    Не считая ни во что тот сброд, в который превратилась русская армия, фельдмаршал и заместитель планировали в самое ближайшее время окончательно добить этот славянский сброд, и продиктовать поверженной России условия безоговорочный капитуляции.

    Польша, Прибалтика, Белоруссия, Украина, Финляндия, часть Закавказья — все они, по их мнению, должны были стать частью Рейха. Территория Германия за счет приобретения восточных земель должна была, как минимум, удвоиться. Занятие Петрограда, к примеру, сделало бы Германию единственной военной силой на Балтике. Швеция и Дания с их жалкими армиями и флотом вряд ли бы осмелились пискнуть что-то против могучего рейха.

    Но, в последнее время доблестные войска кайзера Вильгельма начала терпеть на восточном направлении необъяснимые и возмутительные поражения. Попытка высадки десанта на остров Эзель обернулась бесславной гибелью целого корпуса, уничтоженного вместе с транспортными кораблями на подходе к месту высадки. Флот тоже понес немалые потери, погибли несколько новейших легких крейсеров типа "Кенигсберг-2", и гордость немецкого флота, линейный крейсер "Мольтке".

    Командующий операцией адмирал Шмидт попал в плен к русским, что вообще не лезет ни в какие ворота. Газеты стран Антанты устроили настоящий шабаш, издеваясь над побежденными, обвиняя в трусости и бездарности немецких офицеров и матросов, не сумевших справиться даже с русскими, которые сейчас думают не о войне, а о том, как бы им побыстрее сбежать в тыл.

    Хуже всего было другое. В самой Германии эти завывания вражеской прессы подхватили проклятые социалисты, всегда готовые нагадить Империи, ведущей борьбу за достойную жизнь для немцев и новые земли для Рейха.

    Ну, а далее началось вообще нечто уму не постижимое. Генеральный штаб был буквально завален донесениями о налетах ранее невиданных русских аэропланов. Издали они были похожи не на нормальные самолеты-бипланы, изготовленные из деревянных реек и полотна, а на выточенные из цельного куска металла наконечники копий. Эти русские аэропланы, уже прозванные в германской армии "Разрушителями", исправно оправдывали свое прозвище, разрушая все, что становилось их мишенью. В основном это была транспортная инфраструктура в тылу Восточного фронта. Войска на фронте задыхались от нехватки продовольствия и боеприпасов.

    И если продовольствие до поры до времени удавалось реквизировать у местного населения — пусть эти дикари латыши и эсты дохнут от голода, лишь бы был сыт немецкий солдат, то патроны и снаряды не растут на грядках и деревьях.

    Что же касалось маршевых пополнений, то к востоку от Вислы их приходилось перемещать пешим порядком со скоростью в тридцать километров в день. Таким образом, в том, что касалось маневра резервами, германская армия оказалась отброшена на сто лет назад, во времена Наполеона, а то и Валленштейна.

    Один из этих чудовищных аэропланов каким-то образом сумел долететь от Балтики до Стамбула и сбросить бомбы на ошвартованный напротив султанского дворца Долмабахче германо-турецкий линейный крейсер "Султан Явуз Селим", "в девичестве" именовавшийся "Гебеном". Всего две бомбы, с необъяснимой точностью попавшие в палубу линейного крейсера, в одно мгновение превратили это величавое создание германской инженерно-технической мысли в груду изуродованного металла, годного лишь на металлолом.

    Одна бомба, пробив палубу, попала в котельное отделение. Повреждения от были хоть и тяжелыми, но вполне устранимыми. Но несколькими секундами позже вторая бомба пробила палубу крейсера между башнями ГК "Антон" и "Бруно" вызвала детонацию сразу двух снарядных погребов. Черный погребальный столб дыма поднялся до самых туч. От грохота в половине Стамбула из окон вылетели стекла, крейсер, у которого оторвало носовую часть по самую боевую рубку, медленно перевернулся, и лег на дно вверх килем. Из 1100 человек команды, погибли 985 матросов и офицеров, включая и адмирала Сушона. Турецкий флот на Черном море лишился своего флагмана. Впечатленный зрелищем страшной гибели своего прославленного корабля, турецкий султан стал думать, не пора ли начать переговоры с этими бешеными русскими о выходе из войны.

    Узнав о том, что адмирал Тирпиц от имени кайзера ведет в Стокгольме тайные переговоры с большевистской Россией, Гинденбург и Людендорф единодушно решили — этому не бывать! Именно они, а не кайзер продиктуют России условия мира. И не где-нибудь, а в захваченном их победоносными войсками Петрограде.

    Именно ради этого, бросив все остальные дела, они выехали в Ригу на своем штабном поезде. Гинденбург с Людендорфом небезосновательно рассчитывали на активную помощь и подающего большие надежды молодого генерала Оскара фон Гутьера, командующего 8-й армией. Русская армия не должна была устоять против гения немецких военачальников, храбрости солдат кайзера и новейшей тактики, которая впитала новейшие способы ведения войны.

    Сначала путешествие штабного поезда проходило без происшествий. Три года назад тогда еще не фельдмаршал Гинденбург уже ехал по этому маршруту спасать попавшую в тяжелое положение всю ту же 8-ю армию генерала Максимилиана фон Притвица, которая отступала к Кенигсбергу под натиском двух русских армий.

    Правда, тогда его сопровождали эшелоны с ветеранами, сокрушившие неприступные форты Льежа и Намюра. А сегодня Западный фронт уже не способен отдать фронту Восточному ни одного солдата. После Данцига вдоль путей все чаще стали попадаться сброшенные под откос железные скелеты сгоревших вагонов, и изуродованные до неузнаваемости паровозы. Окна строений попадавшихся по пути станций зияли выбитыми стеклами и фанерными щитами, а на территории самих станций нет-нет, да и попадались свежезасыпанные воронки.

    Сам мост через Вислу, по которому проехал штабной поезд, был временным, наведенным взамен капитального, разрушенного русскими аэропланами. Кенигсберг встретил генералов жирным удушливым угольным дымом, покрывающим все вокруг непроницаемой пеленой. Еще неделю назад русские аэропланы разбомбили и подожгли угольную станцию флота в Пиллау, и пожарные до сих пор не могли потушить чадящие угольные кучи. И ничего с этим нельзя было поделать. Оставалось лишь ждать, пока не выгорит весь уголь до конца.

    Удушливый запах, черные стены домов, закопченные лица прохожих, напоминающие рожи готтентотов. Все это было похоже на сцену из фантастического романа английского писателя Герберта Уэллса. Казалось, что сейчас из-за угла развалин дома появится боевой марсианский треножник, и поднимет свой, испепеляющий все живое аппарат.

    Долго смотревший в вагонное окно, фельдмаршал Гинденбург, задернув занавеску, приказал поскорее уезжать — сладковатый угольный чад уже успел тонкими ручейками заползти в штабной вагон.

    — Это настоящая "Война миров", Эрих, — сказал Гинденбург, когда поезд тронулся, — Решается вопрос — кто останется на этой планете, а кто удобрит собой землю для победителя. А тут еще эта безумная русская идея о построении справедливого общества. Справедливости не бывает, Эрих, сильный и умный сам решает, что есть справедливость, ну а слабому лишь остается склониться к его ногам.

    — Да, мой дорогой фельдмаршал, — ответил Людендорф, — справедливость это миф. Как собственно и милосердие и прочие бредни пасторов. Все это только мешает появлению нового сильного человека, который сумеет покорить весь мир, и зажать его в свой железный кулак.

    — Ты совершенно прав, Эрих, — Гинденбург аккуратно, всего на одну треть, разлил по бокалам янтарный сок французских виноградников, — Прозит! Скажи, как ты думаешь, откуда взялись на нашу голову все эти ужасы? В битве у Моонзунда наши моряки были разбиты, так и не увидав врага. А истребление десанта, по докладам уцелевших очевидцев, и вовсе напоминало конец света.

    — Прозит! — Людендорф поднял свой бокал, и внимательно посмотрел на своего собеседника. — В ставке кайзера болтают о каких-то непобедимых пришельцах из будущего, сопротивление которым бессмысленно. Мол, наше счастье в том, что англичан и лягушатников эти русские сверхчеловеки любят еще меньше, чем нас, и поэтому нужно заключить с Россией мир, обрушившись всеми силами на Западный фронт. Все это, на мой взгляд, абсолютнейшая чепуха. Еще один хороший тевтонский натиск на Восток, и русский колосс падет, развалившись на составные части.

    — Тем не менее, Эрих, — задумчиво сказал Гинденбург, — наш дражайший монарх верит в подобную, как ты выразился, чепуху. Вот я и думаю, не пора ли нам… — фельдмаршал не стал договаривать, а отдернув занавеску, стал смотреть в окно, за которым уже кончился кенигсбергский смог, и мелькали покрытые облетающей желтой листвой березы.

    Два часа спустя, когда поезд подошел к Тильзиту, им пришлось вспомнить об этом разговоре. Товарная станция была почти полностью уничтожена. Повсюду валялись смятые и перекрученные обломки вагонов, и изуродованные до неузнаваемости человеческие тела. Среди руин, подобно муравьям, суетились железнодорожные рабочие ремонтирующие пути, и санитары, укладывающие под брезент то, что еще недавно было живыми людьми. Штабной поезд медленно вползал на станцию по единственному восстановленному пути. Кирпичная водокачка была наполовину разрушена, а железный бак от нее отброшен в сторону на полсотни метров, и смят, будто попал под удар огромной кувалды.

    — Курт, выясните, что тут произошло? — раздраженно потребовал Гинденбург у адъютанта, — Найдите мне хоть кого-то, кто сможет все это объяснить, да поживее!

    Но, несмотря на все старания штабных адъютантов, так и не удалось найти человека, который пролил свет на то, что произошло на товарной станции. Несколько раненых и контуженых солдат были в таком состоянии, что опрашивать их не имело смысла. А один целый, но спятивший от ужаса лейтенант, лишь дико хохотал, тыча в серое небо грязный палец.

    Кое-какую информацию Гинденбургу и Людендорфу удалось получить только от начальника пассажирской станции Тильзита, которая была разрушена значительно меньше, и, если так можно сказать, отделалась легким испугом. Выбитые окна и исцарапанные осколками мелких бомб стены — не в счет.

    Начальник станции, слегка контуженный, с исцарапанным осколками стекла лицом, рассказал генералам, что три дня назад одиночный русский аэроплан разрушил двумя бомбами железнодорожный мост через Неман. С необъяснимой точностью бомбы попали прямо в опоры. В воду упали сразу три мостовых пролета. Ремонта там на неделю, и на обеих станциях, товарной и пассажирской стали скапливаться спешащие в сторону фронта эшелоны со снарядами, и перебрасываемым с Западного на Восточный фронт подкреплением.

    К утру на путях близ Тильзита яблоку было негде упасть. Все пути были забиты составами. И вот, сегодня на рассвете, на Тильзит снова налетели "Разрушители", на этот раз было девять аэропланов, три тройки. Одна тройка сбросила бомбы на пассажирскую станцию, где стояли три воинских эшелона, в которых находился и штаб дивизии, а остальные отбомбились по товарной станции, битком набитой вагонами с солдатами и снарядами. Одновременный взрыв нескольких сотен, а может, и тысячи тонн тротила, был такой силы, что, казалось, началось землетрясение. Станция, вместе со всеми, кто на ней находился, была уничтожена в мгновение ока. Удушливое облако, вырвавшееся из разрушенных взрывом химических снарядов ветром снесло на город, отчего в нем оказалось множество жертв среди гражданского населения, в основном детей и стариков.

    При этих известиях ни один мускул не дрогнул на лицах Гинденбурга и Людендорфа. Их больше обеспокоило то, что с таким трудом взятая из резерва дивизия перестала существовать. Но даже эта бессмысленная гибель тысяч немецких солдат не остановила их фанатичного стремления поступить по-своему. Война на Восточном фронте во что бы то ни стало должна окончиться победой Германии, и ни как иначе. Что бы там ни решил этот выживший из ума кайзер, но армия пока в руках у них, а это значит, что реальная власть в Рейхе тоже принадлежит им.

    После полудня, налегке, без свиты, переправившиеся через Неман фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф на следующей станции сели в спецпоезд, состоящий из паровоза и одного вагона, с расчетом утром быть в Риге. Петроград должен быть взят во что бы то ни стало, и тогда этой ужасной русской эскадре, запертой в Балтийском море, просто некуда будет деться.

    26(13) октября 1917 года. 10:00. Швеция. Стокгольм.
    Полковник СВР Антонова Нина Викторовна.

    Перед очередной встречей с Тирпицем я встретилась в кафе недалеко от Васапаркена с Красиным. Дела у него шли, с одной стороны, неплохо, с другой стороны — не очень. Не очень обстояли у него дела на личном фронте. Супруга Леонида Борисовича, Любовь Васильевна, категорически отказалась ехать с ним в Петроград. Она была до смерти напугана известиями о стрельбе из пулеметов на улицах Северной столицы, о сотнях трупов и прочих "ужасах большевизма". Словом, все было, как и в реальной истории. Тогда она осталась в эмиграции, а Красин развелся с супругой и завел новую семью. Похоже, что и в этой истории случится так же.

    А хорошее — Красин встретился с весьма серьезными деловыми людьми, специально для встречи с ним приехавшими в Швецию из Германии. Это были представители таких известных фирм, как "Сименс" и АЭГ. Хотя обе эти компании и были конкурентами, но на огромном российском рынке, по их мнению, места хватило бы всем. Конечно, лишь в том случае, если Германия и Россия помирятся.

    Красин, как нарком внешней торговли и сам бывший коммерсант, развернул перед немцами такие радужные перспективы, что они дружно пообещали использовать все свои связи и возможности (а они были немалыми!) для того, чтобы самые влиятельные промышленники Рейха убедили кайзера как можно быстрее начать переговоры о мире с новым большевистским руководством. Леонид Борисович не стал говорить немцам о том, что дело тут совсем не в кайзере, а в окопавшихся в Ставке императора Вильгельма "ястребов", но они, похоже и сами знали, по чьей вине мирные переговоры могут быть сорваны.

    Я попрощалась с Красиным, попросив его на некоторое время перебраться из гостиницы на виллу его старого знакомого, представителя фирмы "Сименс" в Стокгольме. Помня о прибытии в Швецию английских "спецов", я посчитала, что там Леонид Борисович будет в относительной безопасности. У немецкого бизнесмена была неплохая частная охрана, а кроме того, недалеко от его виллы находился полицейский участок.

    С двумя своими сопровождающими — третий остался в нашей штаб-квартире дежурить у радиостанции, я отправилась на очередное рандеву с Тирпицем. На душе у меня было неспокойно. Три встречи подряд в одном и том же месте — это весьма неосторожно. Опытный противник — а именно такими и были представители британских спецслужб, обязательно воспользуются предоставленной им возможностью, и попытаются захватить меня и адмирала.

    Ровно в полдень в парке появился Тирпиц. Я щелкнула в кармане тумблером, и в спрятанный в пышном воротнике пальто микрофон предупредила своих охранников: "Внимание, смотрите в оба!".

    Краем глаза я заметила в кустах две знакомые уже фигуры немецких "коллег". Кроме того, мне показалось, что в сидящем на скамейке в конце парка мужчине, я узнала Фрица Мюллера. Он с увлечением читал газету и, казалось, ни на что ни обращал внимание.

    Тирпиц присел рядом со мной на скамейку.

    — Здравствуйте, фрау Нина. — сказал он, — я вижу, что вы чем-то взволнованы? Что-то произошло?

    — Нет, господин адмирал, — ответила я, — пока ничего не случилось, но вполне возможно, что могут произойти крупные неприятности. Я бы хотела предложить вам завершить наш предварительный тур переговоров.

    — Нет, не подумайте ничего плохого, — успокоила его я, увидев на лице адмирала недоумение и обиду, — просто все дело в том, что наши общие недоброжелатели с одного туманного острова уже прибыли в Швецию, и, как мне кажется, готовят что-то против нас нехорошее.

    — Я понял вас, фрау Нина, — сказал Тирпиц, — и благодарю за предупреждение. Я буду осторожен. Действительно, будем считать, что мы обозначили наши позиции и хорошо поняли друг друга. Я доложу обо всех наших беседах лично кайзеру. Думаю, что он меня также поймет.

    Я кивнула адмиралу, и огляделась по сторонам. Ничего подозрительного внешне я не увидела. На соседней скамейке сидела влюбленная парочка, которая, казалось, не замечала ничего на свете. Метрах в ста от нас четверо парней, похоже, студентов, и две девицы медленно прогуливались по аллее, о чем-то оживленно беседуя. Навстречу нам шли два солидных, с брюшком, мужчин средних лет. На поводке у одного из них была смешная лопоухая такса.

    Мы с Тирпицем встали со скамейки и посмотрели в глаза друг другу. Адмирал с грустью сказал, — фрау Нина, как жаль, что наши страны в настоящее время враги. Я думаю, что такое никогда больше не должно повториться. И мы должны сделать все, что в наших силах для этого.

    Я хотела ответить ему, но в этот момент один из поравнявшихся с нами мужчин, тот, который был без таксы, неожиданно подошел к нам вплотную, и на немецком языке, с явным английским акцентом, негромко сказал.

    — Господа, если вам дорога жизнь, не делайте резких движений, и, не задавая лишних вопросов. Идемте с нами.

    — Вот и бритты объявились, будь они трижды неладны, — подумала я. Надо было потянуть время, чтобы к нам подтянулись "мышки"-охранники, и сделали наглам "козью морду".Пытаясь усыпить бдительность и отвлечь внимание англичан, я что-то запричитала, жалобно и бессвязно, типа: дяденьки, не трогайте, мы хорошие, мы вас будем слушаться, мы больше не будем…

    Но тут некстати вмешавшийся Тирпиц испортил все дело. Он возмущенно выставил вперед свою пышную раздвоенную бороду и, выругавшись, размахнулся, собираясь треснуть своей тяжелой тростью по голове британца без таксы, который, похоже, был здесь за старшего. Грянул выстрел. Из короткоствольного револьвера типа "Бульдог" стрелял другой, тот, который был с таксой. Тирпиц схватился за грудь, и медленно опустился на скамейку.

    Вечер переставал быть томным. Развернувшись, я со всей дури врезала ногой, обутой в кожаный сапожок, прямо в челюсть британцу с револьвером. Получился классический "маваси-гири". Эти олухи и не предполагали, что моя расклешенная юбка позволяла мне свободно орудовать ногами. А с приемами карате, инглизы похоже, еще не были знакомы. После пропущенного удара один из нападавших на несколько минут гарантированно выпал в осадок. Оставался второй.

    Старший "Джеймс Бонд" довольно быстро среагировал на мои телодвижения, и сунул руку в карман. Но я его опередила. Моя сумочка была заранее расстегнута, и я успела раньше его выхватить из нее АПС. Двумя пулями я завалила его, и обернулась, держа наготове "Стечкина".

    Да, британцы подготовились к нашему захвату неплохо. Сидевшая на скамейке "сладкая парочка" резво вскочила на ноги, и помчалась к нам, держа в руках револьверы. "Студенты" со своими подругами, так же прекратили веселую беседу и, выхватив оружие, бросились на выручку своих.

    Но бриттов здесь ждал полный облом. Два "матроса", мирно сидевших на куче опавшей листвы, и за степенной беседой потягивавших пиво, неожиданно отбросив в сторону бутылки, и быстро достали из-под широких матросских курток автоматы ПП-2000 с глушителями. Чпок-чпок-чпок. Половина нападавших оказалась мертва еще до того, как поняла, что по ним стреляют откуда-то сбоку. Они заметались, пытаясь спрятаться за деревьями, а "мышки" продолжали вести по ним огонь короткими точными очередями. Те пытались отстреливаться. И у них это получалось, в общем, неплохо. Телохранители Тирпица, бросившиеся на помощь адмиралу, были застрелены британцами, не успев пробежать и несколько шагов.

    Откуда-то, с другой стороны, раздался громкий выстрел, потом второй. Я обернулась. К нам со всех ног мчался капитан Мюллер, на ходу стреляя из длинноствольного пистолета. "Парабеллум", "морская модель", машинально подумала я. Стрелял, кстати, капитан отлично. Он завалил двух англов, девицу и парня, попытавшихся укрыться за деревьями от огня "мышек".

    — Не стреляйте по тому, который сзади нас, — успела я крикнуть в микрофон своим орлам, — это свой! Впрочем, когда Мюллер добежал до нашей скамейки, все британцы были уже мертвы.

    Один из моих охранников обходил поле боя, делая контрольные выстрелы, а второй бежал ко мне, сжимая в руке автомат. Из-под скамейки на нас затявкала такса, которая забралась туда после первого же выстрела. Теперь, похоже, она опомнилась, и решилась защитить своего хозяина, валявшегося на дорожке парка в полной отключке.

    — Вот ведь, гады какие, Нина Викторовна, — крикнул мне Вадим, один из "мышек", — Они нас чуть было не купили задешево. Девок с собой для прикрытия притащили. Только эти девки, как я думаю, больше привыкли из револьверов палить, чем поварешкой на кухне орудовать. Прямо Фанни Каплан с Ларой Крофт в одном флаконе.

    — Хватит болтать, — прервала я словоохотливого охранника, — ты, Павел, — сказала я второму спецу, — свяжи вон того, которого я нокаутировала. — А ты, Вадим, — посмотри, что там с адмиралом. Похоже, что его надо срочно оперировать.

    В этот момент к нам подбежал запыхавшийся Мюллер. — Майн гот! — взволнованно воскликнул он, — Вы живы, мадам Нина? А что с адмиралом? Как он?

    Вадим, расстегнув пальто и жилетку Тирпица, рванул его окровавленную рубашку и посмотрел на кровоточащую рану на груди раненого.

    — Слепое пулевое ранение, задето легкое, — сказал он, доставая из внутреннего кармана пластмассовую аптечку. — Сейчас перевяжу его и вколю обезболивающее. Но, товарищ полковник, нужно срочно его доставить на "Енисей". Случай тяжелый, и в здешней больнице он вряд ли выживет.

    — Павел, ты связал это британское дерьмо? — спросила я, — Тогда, давай, вызывай быстро вертолет, будем эвакуировать адмирала. Да и самим надо пошустрее отсюда уходить. Стрельбу наверняка слышали. Минут через десять-пятнадцать тут появится полиция.

    Пока Павел связывался по рации с нашей штаб-квартирой, и сообщал дежурившему там радисту о случившемся, я посмотрела на сидящего на скамейке Тирпица. Лицо его было бледным, дыхание прерывистым. Он был без сознания, но жив.

    — Капитан, — повернулась я к Мюллеру, — у вас есть под рукой какой-нибудь транспорт? Это вопрос жизни и смерти!

    — Да, фрау полковник, — видимо Мюллер только сейчас почувствовал во мне старшего офицера, а не женщину, изображающую из себя шпиона, — у входа в парк стоит автомашина с флажком германского посольства. Она в вашем распоряжении. Полиция ее останавливать не будет.

    — Вадим, — сказала я к бойцу, который уже закончил бинтовать грудь адмирала, и сделал ему укол шприц-тюбиком в предплечье. — сейчас капитан подъедет сюда на машине, вы погрузите адмирала и отправитесь с ним… — вопросительно посмотрела на Павла, — Так куда прилетит вертолет?

    — Да хоть прямо сюда, товарищ полковник, — с "Кузи" передали, что дежурная "вертушка" вылетает немедленно, и минут через двадцать-двадцать пять приземлится там, где вы скажете.

    — Капитан, — повернулась я к Мюллеру, — вы с моим человеком возьмете адмирала, и срочно отправитесь на вашей машине в парк Юргорден. Знаете такой? — Мюллер вытянулся во фрунт и кивнул, — Там вы дождетесь вертолета, и на нем вылетите на наш плавучий госпиталь. Только в этом случае есть шанс спасти адмирала. Наши врачи умеют очень многое, и даже немного сверх того. А герр Тирпиц человек пожилой, и любое ранение для него представляет смертельную опасность. И еще — считайте приказом все, что скажет мой человек. Павел побывал в стольких переделках, что вы даже представить себе не можете.

    Павел попытался мне что-то возразить, но я резко оборвала его, — Прапорщик Голованов — это приказ! Да, заодно прихватите вот этот организм, — я ткнула ногой бритта, который связанный лежал на земле. Он уже немного очухался, и пытался что-то сказать. Но во рту у него был кляп, и вместо слов раздавалось лишь невнятное мычание.

    — Павел, прибыв на место, ты свяжешься с "вертушкой" и дашь ей ориентир, куда приземлиться. Потом, в темпе "держи вора" вы все четверо грузитесь на нее, и отправляетесь на "Енисей". Адмирал должен жить! Любой ценой! Приказ ясен?

    — Так точно, товарищ полковник, — сказал Павел.

    — Да, передай там нашим, что капитан Мюллер, как и адмирал Тирпиц, считаются нашими гостями. И чтобы с ними обращались соответственно. Ну, а мы с Вадимом свяжемся с нашим другом из российского посольства, и с ним выдвинемся в сторону Хандена. Оттуда нас заберут, но немного попозже. До скорого свидания, капитан, — попрощалась я с Фрицем Мюллером. — Давайте, бегом за машиной, время не ждет!

    Когда Мюллер скрылся в конце аллеи, я повернулась к Тирпицу.

    — Держитесь, адмирал, — тихо сказала я по-немецки, — мы еще не раз с вами посидим за столом, и за кружкой пива побеседуем о судьбах России и Германии.

    Тирпиц сидел на скамейке, задрав вверх свою роскошную бороду. Мне показалось, что веко у него дрогнуло. Может быть, он услышал мои слова.

    В ворота парка рыча въехал мощный автомобиль, на капоте которого трепетал на ветку флажок кайзеровской Германии. Мы бережно погрузили на заднее сидение Тирпица, запихнули в объемистый багажник связанного британца. Потом Павел и Мюллер сели в авто, и машина резко рванула с места. Перед расставанием капитан Мюллер отдал мне честь, заявив при этом, — Фрау Нина, как германский офицер должен вам заявить, что вы настоящий полковник, и я почел бы за честь служить под вашим началом. Честь имею!

    — Может и послужишь, — пробормотала я, подбирая валявшийся на земле поводок, — еще неизвестно как оно все обернется, — и, погладив по спине притихшую таксу, взяла под руку Вадима. Мы пошли к выходу из парка. Со стороны, не дать ни взять — влюбленная парочка, вышедшая на природу подышать воздухом. Идиллия-с!

    Вот только ее немного нарушали валяющиеся на земле трупы британских и германских агентов, и поблескивающие гильзы 9х19 Парабеллум. Ну, тут уже ничего не поделаешь — A la guerre comme Ю la guerre…

    Заголовки шведских газет, вечерний выпуск:

    "Свенска дагбладет": "Бойня в Васапарке — дюжина трупов не расскажут уже никому и ничего о том, что же все-таки случилось!"

    "Афтонбладет": "Война в центре Стокгольма — немцы и британцы устроили в городском парке маленький Верден!"

    26(13) октября 1917 года. 12:30. Швеция. Стокгольм.
    Капитан германской разведки Фридрих Мюллер.

    Я с трудом пришел в себя после всего, что произошло в Васапаркен. Вместе с русским агентом, которого, как я понял, звали Павел, мы погрузили в машину нашего посольства бесчувственного адмирала, и пленного британца. Потом распрощавшись с фрау Ниной и ее спутником, тронулись в сторону Юргорден. Место там было довольно глухое, хотя в выходные дни на пикник туда приезжало немало жителей шведкой столицы. Но сегодня, к счастью, был будний день.

    Повернув с улицы Оденгатан на Свеаваген, мы увидели машину с полицейскими, которая ехала в сторону Васапаркена. — Вовремя мы смылись, — проворчал Павел, — думаю, что наши уже успели уйти. Теперь если успеем довезти адмирала до реанимации, то будем считать, что нам дважды повезет.

    — Реанимация — это оживление, — блеснул я знанием латыни, — вы хотите сказать, что можете воскрешать мертвых?

    — Мы можем многое, и даже немного больше того, — загадочно ответил Павел, — Наши эскулапы, иногда, и из состояния клинической смерти своих пациентов вытаскивают.

    Я замолчал, и больше не задавал вопросов. Наш автомобиль миновал Страндваген и по дамбе переехал на остров, где находился парк Юргорден. В кармане у Павла что-то запищало. Он достал из кармана небольшую коробочку с торчащим из нее смешным хвостиком, и нажал на какую-то кнопку.

    — На связи, — сказал Павел, — да, мы уже на подходе к Юргордену. Сейчас найду подходящую площадку, и включу маячок. — Понял, ждите.

    Потом он стал озираться по сторонам. Заметив полянку в лесу, размером примерно с поле для игры в лаун-теннис, ну, может быть, чуть побольше. Он приказал шоферу остановиться в центре полянки, и предложил мне вынести из машины раненого адмирала и посадить его на землю, прислонив спиной к колесу. — У него прострелено легкое, и его нельзя класть на землю. Пусть пока посидит. Скоро прилетит вертолет.

    Потом мы вынесли связанного по рукам и ногам британца. От поездки в багажнике он слегка очумел, и даже не пытался сопротивляться. Павел взял в руки свою коробочку, снова нажал на ней на какую-то кнопку и, задрав голову, стал смотреть на небо. Через пару минут я услышал странный всхлипывающий звук, а потом увидел в небе невиданный, напоминающий головастика, летательный аппарат. Он был совершенно не похож на знакомые мне аэропланы или цеппелины. Огромный винт у него был сверху, а кабина полностью застеклена.

    Павел оглянулся на меня и попросил убрать машину. Я дал приказ шоферу ехать в посольство, и, для его же блага, помалкивать о том, что случилось. Через минуту машина скрылась за поворотом. А мы с Павлом остались и стали ждать приземления этого удивительного летающего аппарата, который приблизился к нам уже настолько, что на его днище стала видна нарисованная красная звезда. Павел достал из кармана небольшой картонный цилиндр, что-то сделал с ним, отчего из этого цилиндра повалил густой белый дым. Потом он отбросил этот цилиндр в сторону, и стал ждать. С оглушительным ревом вертолет, а именно так Павел назвал этот воздушный аппарат, повил у нас над головой, а потом медленно стал опускаться на поляну.

    Вскоре его колеса коснулись травы. Сдвинулась набок дверь на борту вертолета, и оттуда выскочило четверо солдат в странной пятнистой форме и с невиданными мною ранее короткими карабинами в руках. Двое из них, взяв свое оружие наизготовку, стали настороженно оглядывать окрестности, а двое других подбежали к Павлу, о чем-то быстро с ним переговорили, а потом осторожно подняли на руки адмирала. Бедняга застонал от боли. Солдаты бережно понесли его к вертолету. Павел предложил мне оттащить туда же пленного британца. Мы подхватили его под руки, и без особого почтения поволокли к распахнутой двери воздушного корабля. Потом забрались туда сами, следом запрыгнули солдаты, прикрывающие наш отход, двигатели вертолета взревели, я почувствовал толчок в ноги, и…

    Не могу на словах передать чувство, которое испытал, почувствовав, как вертолет взмывает в небо. Земля в окошке стала уходить вниз и в сторону. Почти сразу же машина немного наклонилась вперед, и мы довольно быстро полетели в сторону моря. Все вокруг тряслось, как в лихорадке, стоять было почти невозможно, поэтому я сел рядом с Павлом на скамейку и осмотрелся. Посреди салона стояли носилки, на которые положили адмирала, подложив ему подушку под спину. Рядом с ними были установлены какие-то, с виду медицинские, приборы. Два человека в незнакомой мне военной форме склонились над адмиралом, и делали ему укол. Разговаривать в вертолете было невозможно из-за рева его мотора.

    Минут через двадцать звук мотора изменился, и вертолет начал снижаться. Я посмотрел в окно и обомлел. Под нами был огромный корабль, гораздо больший, чем линейные корабли Кайзермарине, которые я видел во время парада в Вильгельмсхафене. Палуба его напоминала огромный плац, на котором стояли вертолеты, как две капли воды, похожие на тот, на котором летели мы. А так же странные, ни на что не похожие, стреловидные аэропланы. Именно отсюда они поднимались для своих ударов по немецким войскам. Я понял, что я должен выполнить то, что не успел сделать Адмирал, и помочь кайзеру остановить эту воистину братоубийственную бойню.

    Но, как оказалось, мы летели совсем не на этот корабль, и мои миротворческие планы пока откладывались. Оставив в стороне русского левиафана, вертолет остановился над белоснежным судном, с нарисованным на его борту красным крестом.

    — Плавучий госпиталь, — подумал я, — это именно то, что нам нужно.

    Наш воздушный корабль завис над кормой этого судна, а потом, коснувшись палубы, слегка подпрыгнул, и замер. Рев моторов стал стихать. Дверь вертолета открылась, и внутрь него заглянули люди в сине-голубой одежде. Как я понял, это были врачи.

    Один из них, видимо, старший, махнув нам рукой, крикнул, — Давайте быстрее, чего вы копаетесь?! — и мы с Павлом осторожно вынесли из вертолета адмирала, который был совсем плох. Дыхание его было прерывисто, голова безвольно моталась из стороны в сторону. Медики осторожно положили его на сверкающие никелем сидячие носилки на колесиках, и быстро куда-то повезли. Орднунг тут явно был на высоте

    Я вышел на палубу плавучего госпиталя и огляделся по сторонам. Все море вокруг было усеяно кораблями, силуэты которых мне были абсолютно незнакомы. Я знал, что называется, "в лицо" все корабли Российского императорского флота, но, ни один из увиденных мною боевых кораблей под андреевским флагом совсем не был на них похож.

    Особенно потряс меня тот огромный корабль, который я видел только что с вертолета. Он был не похож ни на что мне знакомое, и просто подавлял меня своими размерами. Да и другие корабли были необычного вида, а их мачты выглядели странными сооружениями, ажурными, словно паутина.

    Павел, видно закончивший все другие дела, похлопал меня по плечу, чем оторвал от разглядывания этой таинственной эскадры, которая попортила нам столько крови. Когда я обернулся, он сказал мне, показывая на вертолет, лопасти которого продолжали быстро вращаться, — Капитан, у нас еще остались дела, которые никто за нас не сделает. Нас ждут на "Кузнецове".

    Мы снова влезли в вертолет, двигатели снова взвыли. На этот раз перелет был совсем коротким и вот наш аппарат уже стоит на палубе корабля-левиафана.

    Когда все стихло, Павел сказал, — Конечная, выходим! — и слегка пнул в бок ботинком связанного британца, лежащего на полу, — Сейчас мы доставим этого красавчика к нашим особистам, и он поймет, как круто он попал, оставшись в живых. Его мертвые дружки уже в аду, а у него еще все впереди. У нас есть такие спецы, которые и сфинксов на набережной Невы заставят заговорить человеческим голосом.

    Наш пленник немного очухался, и, совсем как я недавно, с удивлением разглядывал корабли эскадры. Два летевших с нами на вертолете бойца подхватили под руки британца и потащили его куда-то в низы флагманского корабля, как сказал Павел, — "на Лубянку". Мы же пошли совсем в другую сторону. Отойдя от вертолета на несколько шагов, я обернулся. Винты машины совсем остановились и вокруг нее суетились люди в серых комбинезонах, очевидно техники.

    Переговорив с каким-то офицером, по всей видимости, вахтенным, Павел повел меня к командующему эскадрой, контр-адмиралу Виктору Сергеевичу Ларионову.

    Русский флагман уже знал обо всех наших приключениях. Он, прищурившись, посмотрел на меня, будто оценивая, и выразил надежду на то, что раз уж нам удалось доставить адмирала Тирпица живым в операционную, то он скоро оправится от своей раны, и тогда Виктор Сергеевич сможет поговорить с ним лично.

    — Знаете, господин капитан, — сказал он мне, — как только мы попали сюда, то я не оставлял надежды познакомиться с этим великим человеком и легендарным флотоводцем. В свое время я с большим удовольствием прочитал книгу его воспоминаний, которую он напишет через два года…

    Я опешил… — Напишет… Через два года… Когда я сюда попал… Так это… — тут я осознал, что те подозрения и мысли, которые ранее появлялись у меня, превратились в уверенность. Я пошел на невероятный для себя поступок — перебил старшего по званию.

    — Господин адмирал, так вы пришли к нам прямо из будущего? И как я сразу об этом не догадался! Ведь фрау Нина мне ничего об этом не сказала!..

    — Видимо для вас еще не подошло время, не созрели, — спокойно сказал адмирал Ларионов, — Адмирала Тирпица, как я понимаю, полковник Антонова проинформировала почти с самого начала переговоров. Впрочем, теперь и вы уже знаете все… Почти все…

    — Господин контр-адмирал, — сказал я, вытянувшись во фрунт, — мне надо срочно передать в Ставку кайзера Вильгельма шифрованную радиограмму о том, что произошло, и о состоянии здоровья раненого адмирала Тирпица. То, что вы сейчас мне сообщили, делает эту необходимость неотложной. Пора заканчивать эту бессмысленную, не нужную ни немцам, ни русским войну, и заключать почетный для обеих сторон мир. Будет ли мне предоставлена такая возможность?

    — Такая возможность вам предоставлена будет, — коротко ответил контр-адмирал Ларионов, — только пока не указывайте в этой радиограмме, ни нашего происхождения из будущего, и никаких подробностей того, что вы здесь увидели. У наших контрразведчиков есть сведения, что кто-то из окружения вашего кайзера, активно делится информацией с английской разведкой. Этим объясняются и неудачи Кайзермарине по прорыву британской морской блокады, как, кстати, и то, что англичане так быстро пронюхали о миссии адмирала Тирпица, и о его встречах с нашим представителем в Стокгольме.

    Слова адмирала не удивили меня. У меня тоже с некоторых пор появились такие же подозрения. Поэтому я на предложенном мне листке бумаги набросал текст радиограммы, а потом зашифровал его своим личным шифром. В своем сообщении я кратко описал ход переговоров и то, что произошло сегодня в полдень в Васапаркен. Кроме того, я добавил то, что мне сообщил адмирал Ларионов. А именно: с ноля часов завтрашнего дня прекращаются воздушные налеты самолетов эскадры на позиции и транспортные узлы германских войск на Восточном фронте. В свою очередь, адмирал рассчитывает на то, кайзер прикажет германским войскам тогда же прекратить огонь и соблюдать перемирие, де-факто приостановив все свои наземные операции на линии соприкосновения русских и немецких войск.

    Потом я указал на листке позывные и частоты радиостанции в Ставке кайзера Вильгельма. Адмирал вызвал в свой салон дежурного офицера, и велел ему передать эту радиограмму командиру БЧ-4, чтобы она была отправлена по назначению. Мне же была предоставлена отдельная каюта, где я получил возможность, сесть и обдумать все, что произошло за этот очень беспокойный день. Я не сомневался, что скоро русский радист получит ответную телеграмму за подписью императора и вся суматоха начнется с новой силой. Пока адмирал Тирпиц лежит без сознания на русском госпитальном судне, то всеми текущими делами придется заниматься, скорее всего, мне.

    26 (13) октября 1917 года, Вечер. Балтийское море, БПК "Североморск".
    Экс-императрица Александра Федоровна и ее дети Ольга, Татьяна и Алексей.

    В последний день путешествия густые, дождливые тучи над Балтикой рассеялись и в бледно-голубом небе высоко плыли белые и ажурные, как вологодские кружева, перистые облака. Шли последние тихие дни осени, перед наступлением затяжных осенних штормов и зимних метелей. Острый нос "Североморска" резал прозрачную балтийскую волну. Было тихо, будто и не шла уже четвертый год война.

    Германский флот, ранее господствовавший в этих водах, ныне спрятался в свои базы. Впервые с петровских времен андреевский флаг по хозяйски развивался над Балтикой. Прямо по курсу "Североморска", на стеклянной глади серых вод расположились корабли эскадры контр-адмирала Ларионова.

    Александра Федоровна поплотнее запахнула теплый флотский бушлат, галантно наброшенный на ее плечи одним из офицеров. На душе у нее было неспокойно. Умом она понимала, что Империя канула в прошлое безвозвратно, вместе с гимназистками, лакеями, юнкерами и хрустом французской булки. Упоительный вечер серебряного века закончился, и наступила темная ночь, с ее заревами пожарищ и топотом копыт коней лихих людей. Иногда Александре Федоровне становилось просто страшно. Не за себя с мужем, а за детей, невинных, юных и беззащитных.

    В глубине души она признавалась сама себе, что только они с мужем были творцами того хаоса, который обрушился на Россию. Другое дело — их дети. Они, из дворцовых покоев оказались выброшены на улицу, ненавидимые всеми за поступки их родителей. Правда, во всем этом российском хаосе откуда-то появились люди, которые мало того, что знали, что они хотят, но и им было известно — как этого добиться. А главное, что делать надо, а чего не стоит делать ни в коем случае.

    Корабль, на котором она находилась сейчас вместе с Ольгой, Татьяной и Алексеем, не мог, просто не имел права существовать здесь и сейчас. Но, тем не менее, холодное железо нагло игнорировало все это. Оно просто БЫЛО. БЫЛИ и люди, которые постоянно ставили бывшую императрицу в тупик своими суждениями, своим безразличием к мнению нынешних авторитетов, своей целеустремленностью, решительностью, а порой и жестокостью. Эти люди, стоящие в тени, позади Сталина, Ленина и Дзержинского, они строили свою Новую Россию, так же, как Фидий создавал свои гениальные творения, то есть, беспощадно отсекая все лишнее.

    Лишним оказался и старый враг Александры Федоровны, господин Гучков, на днях арестованный НКВД. При этом в вину ему ставились не какие-то мифические контрреволюционные преступления, которых он просто не успел совершить, а многомиллионное воровство казенных средств, ассигнованных на военные нужды. Тонкость хода Александра Федоровна оценила по достоинству — одним выстрелом Сталин, Дзержинский и их закулисные помощники убили нескольких зайцев.

    Во-первых, из политической жизни устранялся их злейший враг, противник любой твердой власти в России, неважно, императорская она была или большевистская.

    Во-вторых, большевики получали одобрение и поддержку значительной части армии, в частности, фронтового офицерства, которое люто ненавидело казнокрадов и тыловых крыс, жирующих на их крови.

    В-третьих, после обвинительного приговора трибунала новое правительство могло вполне законно конфисковать огромные состояния и предприятия, принадлежавшие Гучкову и его подельникам, тем самым, пополнив государственную казну.

    В-четвертых, большевики показывали России и всему миру, что они законные наследники Империи, и будут строго и беспощадно взыскивать по ее долгам.

    Бывшая императрица завистливо вздохнула. Если бы у Ники была такая же железная хватка, как у господина Сталина, или его отца, императора Александра III, то не было бы никакой революции. Все бы недовольные сидели по углам, поджав хвост. Но, увы, тогда бы это был не тот Ники, тонкий, ранимый, душевный, которого она полюбила еще девчонкой, и выбрала себе в мужья. Теперь, раз у нее такой непрактичный муж, именно она должна позаботиться о будущем своих детей, в первую очередь дочерей. О будущем Алексея должен позаботиться отец. Только вот беда, что Ники такой нерешительный.

    Да и какое у них может быть будущее? Конечно, можно попробовать убежать за границу, Но Англия уже один раз откровенно заявила, что не желает видеть на своей территории семью русского монарха. Дескать, английский народ возмутится, если Романовы переедут жить в Британию.

    Сейчас, после того как власть взяли большевики, их наверное все же примут. Но коврик в прихожей и кусок сухого хлеба придется отрабатывать в поте лица, сделавшись знаменем антибольшевистского движения. Такая перспектива Александре Федоровне, как женщине довольно умной, нравилась очень мало. Во-первых, ее и ее семью будут использовать, как дешевых шлюх. А как только отпадет надобность, их просто выпихнут на улицу. Да и тех, что стоят за Сталиным и компанией Александра Федоровна успела узнать хорошо. Эти люди, оскорбленные тем, что их доброту посчитали за слабость, могут достать их и в Лондоне. Как не раз говаривал ее мужу поручик Бесоев: "сами мы злые, память у нас крепкая, а руки длинные".

    Можно вместе с девочками после заключения мира уехать на родину, в Гессен-Дармштадт. Ники и Алексея большевики, наверное, не отпустят. Но бывшая владелица одной шестой части суши понимала, что жить там придется на положении бедных родственников. Как говорят — горек хлеб изгнанника. Пусть этот вариант и не грозит им местью со стороны новых хозяев России — кайзер Вильгельм вряд ли будет втягивать их в политику.

    Но в любом случае, самый главный вопрос — будущее дочерей останется открытым. В Дармштадте дочери русского экс-императора никому не нужны. И им, умницам и красавицам, придется либо выходить замуж за простых буржуа, либо всю жизнь оставаться старыми девами. Второе, скорее всего, ибо история болезни русского цесаревича была на виду у всего мира, и ни одна добропорядочная немецкая семья не захочет брать на себя обузу в виде невестки, способной родить больного ребенка.

    Протестантка, перешедшая в православие во вполне зрелом возрасте, и к тому же, имеющая диплом доктора философии, Александра Федоровна четко чувствовала разницу в менталитете. Это русский человек от большой и чистой любви возьмет свою суженую такой, "какая есть", и до гробовой доски будет радоваться ее достоинствам и мириться с ее недостатками. Точно так же, как Ники взял ее саму, уже зная про угнездившуюся в ее семье гемофилию. Именно он сделал все возможное, и даже больше того, чтобы этот брак состоялся, и они обрели свое горькое счастье. Наверное, если бы так своевременно не заболел его отец, этого могло бы и не произойти. Русского цесаревича женили бы на другой. И тогда история пошла бы другим путем.

    Так что же ей делать, для того, чтобы ее дети и внуки заняли достойное место под Солнцем? Стоя на палубе корабля прибывшего из будущего, Александра Федоровна понимала, что Европа уже обречена. Рано или поздно, но пришельцы подомнут ее под себя, чтобы дать достойный отпор растущей заокеанской мощи. При таких обстоятельствах отъезд из России равносилен бегству от лавины, которая все равно догонит тебя и сомнет. Может, кто-то и имел какие-то иллюзии, но только не такой человек как она, который, пусть и в общих чертах, но знал подноготную событий. А самое главное, ей было известно — кто такой товарищ Сталин, и каков был результат его правления в прошлый раз.

    Уже тут, на борту "Североморска", Александра Федоровна спросила у командира корабля, капитана 1-го ранга Перова, — Алексей Викторович, что за государство вы строите? На что это будет похоже?

    И получила четкий ответ, — Красную Империю, мадам, — он процитировал слова из какого-то стихотворения: "Касаясь трех великих океанов,

    она лежит, раскинув города, покрыта сеткою меридианов, непобедима, широка, горда…", — потом вздохнул и добавил, — Наверное, из России больше ничего путного сделать невозможно и парламентаризм у нас всегда превращается в цирковой балаган. А посему, раз Империя Романовых умерла, да здравствует Империя Сталина!

    Нет, пусть другие уезжают. Большевики уже заявили, что никого не будут удерживать. Но, все это бессмысленно, от себя не убежать. Романовы пойдут другим путем. Они никуда не уедут. Более того, Александра Федоровна приложит все усилия, чтобы ее дети, насколько это возможно, сблизились бы с пришельцами из будущего, которые неизбежно будут занимать в этой Красной Империи самые высокие посты.

    Не надо лезть на самый верх, надо держаться тех, кто войдет в силу лет через пятнадцать-двадцать. Вот, взять к примеру поручика Бесоева. Храбр, умен, на хорошем счету у своего начальства. Причем, настолько хорошем, что именно он исполняет самые деликатные поручения.

    А ведь она видела, как еще в поезде он что-то говорил Анастасии, а девушка смеялась, как в их семье никто не смеялся с того страшного мартовского дня. Через двадцать лет Николай Арсеньевич точно будет генералом, возможно министром. Ну, или, как это по-новому — наркомом. А если даже геройски погибнет, не дожив до генеральских эполет, то вдова и дети героя будут окружены почетом и заботой. После возвращения в Петроград надо будет поинтересоваться, как можно восстановить знакомство.

    Но не надо думать только о замужестве дочерей. Александра Федоровна знала, что в эмансипированном обществе выходцев из будущего женщина и сама, без мужчины, способна сделать самую головокружительную карьеру. Ее дочери не глупы и неплохо образованы. Если господину (пардон — товарищу) Сталину надо чтобы Романовы участвовали в жизни России, то они будут в ней участвовать. Александра Федоровна грустно усмехнулась, ибо революция открыла перед просто гражданками Романовыми столько разных возможностей, о которых цесаревны Романовы и мечтать не могли. Нет, если вино налито, то оно должно быть выпито.

    От размышлений Александру Федоровну отвлек крик Алексея, — МамА! Татьяна влюбилась! — бывший цесаревич процитировал Пушкина, взбегая по трапу, — Она другому отдана, но будет век ему верна!

    Следом, розовея ушами, поднялась Татьяна, а за ней, придерживая на плече автомат, и держа в руках любимую балалайку ее брата, поднялся фельдфебель морской пехоты Дмитрий Светлов. Он был назначен Алексею в "дядьки", на время его пребывания того на "Североморске". Молодые люди демонстративно не смотрели друг на друга.

    — Влюбилась, влюбилась, — приплясывал возбужденный Алексей, — Я сам видел, как они за руки держались!

    — И ничего подобного! — с притворным возмущением воскликнула Татьяна, и, подойдя близко, уже тише добавила, — Дмитрий просто рассказывал мне, как они слышали Голос. Было так жутко, что он взял меня за руку, чтобы я не боялась. МамА, а ты когда-нибудь слышала голос Божий?

    — Я нет, а вот Григорий Ефимыч, Царство ему Небесное, слышал, — ответила встревоженная экс-императрица, — А что им этот Голос сказал? — Спасти нашу семью?

    — Нет, МамА, — тихо ответила Татьяна, — им было сказано делать все по совести.

    — Ну, тогда это был точно Господь, — сказала Александра Федоровна, перекрестившись, — надеюсь, он и дальше будет милостив к нам, недостойным.

    — Во имя Отца и Сына и Святаго Духа… — ответила Татьяна, тоже крестясь.

    Александра Федоровна взяла свою вторую дочь за локоток, и отвела ее в сторону от Алексея, который о чем-то расспрашивал своего "дядьку", указывая пальцем на громаду авианесущего крейсера.

    — Девочка моя, — шепнула она на ухо дочери, — ты далеко уже не ребенок. Меня заверили, что Дмитрий образованный и воспитанный молодой человек. Что он тебе рассказал про себя?

    — МамА, — так же тихо ответила Татьяна, — он действительно образованный. Три года учился в Петроградском университете, на историка. Потом, чтобы заработать денег, взял отпуск и пошел в армию. На три года — на контракт, как у них говорят. Через полгода этот срок должен был закончиться, и он собирался вернуться в университет.

    — Значит, меня не обманули, — кивнула экс-императрица, — и что твой Дмитрий собирается делать дальше?

    — МамА, и вовсе он не мой, — кокетливо сказала Татьяна, скосив глаз на предмет разговора, — он сказал, что ему уже поступило предложение, занять должность взводного в Красной Гвардии. Надо только сдать очень легкий для него экзамен. Он сказал, что уже согласился, потому что творить историю куда интересней, чем потом ее изучать.

    — Доченька, — вздохнула Александра Федоровна, — слово Гвардия в этом названии не пустой звук. Это мы, Романовы, стали в России ничем, пустым местом. Снова возвращаются времена Петра Великого, и новые власти собирают свою отборную гвардию. А семеновцы и преображенцы, как и прочие наши гвардейские полки, будут низведены до положения линейных. А то их и вовсе их расформируют. Подпоручик гвардии, тем более пришедший ОТТУДА, да еще хорошо образованный, и знающий нашу будущую историю, почти наверняка через двадцать лет станет генералом или маршалом. Подумай об этом, Татьяна, ибо не пристало Романовой идти в посудомойки и кухарки. Не этот, так другой, но ты не имеешь права упускать свой шанс.

    — Хорошо, МамА, — Татьяна незаметно показала кончик розового языка спине Дмитрия, — я попробую, — и доверительно добавила, — Только он, как мне кажется, не имеет в моем направлении никаких определенных намерений. С ним просто интересно говорить. И Алексей от него тоже без ума… — а потом неожиданно добавила, — Ольга, взяла тут в библиотеке книгу, опять читала до утра, а потом плакала…

    — Хорошо, — кивнула Александра Федоровна, глядя на белый корабль с красным крестом на борту, резко выделяющийся на фоне выкрашенных шаровой краской его боевых собратьев, — с Ольгой я поговорю сама. А ты бери Алексея, и идите собирать вещи. Кажется, мы уже прибыли.

    27 (14) октября 1917 года. Петроград. Путиловский завод. Штаб Отдельной бригады Красной гвардии.
    Полковник Бережной Вячеслав Николаевич.

    Ну, как говорится, третий сорт — не брак. Конечно, до полностью боеспособного соединения наши красногвардейцы еще не дотягивают, но с учетом нашей техники, новейших средств управления и авиационной поддержки самолетов и вертолетов с "Кузи", немецким войскам, которые рискнут стать на пути нашей бригады, не поздоровится. И, похоже, что красногвардейцам скоро придется всерьез схлестнуться с противником.

    Наша авиаразведка выявила подготовку германцев к наступлению на северном участке фронта, в районе Риги. После фактической сдачи Икскюльского плацдарма по приказу Главнокомандующего Корнилова в августе 1917 года, войска 8-й армии кайзера заняли Ригу и попытались продвинуться дальше. Русские войска сражались вяло, отступали при первой же возможности, бросая оружие и снаряжение. Лишь героизм бойцов 2-й Латышкой стрелковой бригады и некоторых кавалерийских частей помог остановить натиск тевтонов.

    К исходу дня 24 августа 1917 основная часть войск 12-й армии собралась на Венденской позиции: побережье Рижского залива, устье реки Петерупе, Ратнек, Юргенсбург, Кокенгузен. Эту позицию согласно директиве командующего армией от 25 августа было приказано держать во что бы то ни стало, как "одну из последних на путях к Пскову и Петрограду". Для усиления 12-й армии на Венденскую позицию из Финляндии и с Западного фронта было направлено шесть пехотных и три кавалерийские дивизии.

    И теперь, по данным авиа- и агентурной разведки, 8-я армия немцев готовила новый удар в направлении Вендена. Далее, предполагалось, после прорыва фронта ввести в прорыв главные силы 8-й армии, и быстро двинуться вглубь России, в направлении — Изборск — Псков — Луга, и далее, на Петроград. План был несколько авантюрный, но вполне выполнимый. Учитывая боеспособность частей 12-й армии, точнее, ее полное отсутствие, немцам вряд ли будет оказано серьезное сопротивление. Потому, что солдаты дезертировали с фронта целыми полками. Как писал Маяковский: "И фронт расползался в улитки теплушек…"

    Но, во-первых, моонзундский афронт и удары нашей авиации по немецким коммуникациям сильно затормозили подготовку немцев к наступлению, а во-вторых, мы держали в рукаве еще один козырь — нашу бригаду Красной гвардии, боевой дух которой был довольно высок. Эти бойцы, которых мы успели неплохо подготовить, шли защищать завоевания своей революции и были готовы сражаться за нее до конца. Кроме того тем ломом, против которого у германского командования нет приема должна была послужить наша бронетехника, дальнобойная артиллерия, ударные самолеты и вертолеты и реактивные системы залпового огня. Главное при всем этом не увлечься истреблением мух кувалдами.

    Главная наша задача заключалась, чтобы отразить натиск германцев. А так же мы должны были нанести им такое поражение, после которого у господ Гинденбурга и Людендорфа отпадет все желание вести дальнейшую войну на Восточном фронте. А, поскольку, по агентурным каналам к нам поступила информация, что оба этих вышеупомянутых господина прибыли в Ригу, то будет еще лучше, если херрен генерале героически падут на поле боя во имя кайзера и фатерлянда, и вообще, окажутся вычеркнутыми из списка живых. Немцам же самим так будет лучше. При этом мы должны потратить необходимый минимум ресурсов и нанести немцам достаточные потери, и в то же время, чтобы им было, что перебросить на Запад на радость Антанте.

    Кстати, о подобном варианте развития событий информация к нам поступала по всем каналам. В частности, с "Адмирала Кузнецова" нам передали, что лица ведущие переговоры о мире с германской стороны, сообщили им, что Гинденбург и Людендорф самовольно покинули Ставку кайзера, и направились в Ригу. Тут не надо быть гениальным разведчиком или стратегом. Любой курсант общевойскового командного училища сложит два и два и скажет — готовится наступление.

    Сообщили нам и том, что приключилось в Стокгольме с нашей уважаемой Ниной Викторовной. Британцы подсуетились. Они попытались захватить ее и адмирала Тирпица. И получилось нехорошо. Отбиться то от них отбились, но при этом не уберегли адмирала, и он был ранен в грудь. Вертолетом его немедленно перебросили на "Енисей", и там наши медики приводят его в порядок. Жить будет, но поваляться в постели ему еще придется долго.

    Интересная вещь, порученец Тирпица, некий гауптман Мюллер, попросил прекратить налеты на германские позиции и тылы. В свою очередь, он обещал, что кайзер отдаст приказ о прекращении огня на Восточном фронте. И наши разведчики подтвердили — действительно, германцы с полуночи больше не ведут огонь по нашим позициям. Ни орудийный, ни ружейный.

    Радует, конечно, но это еще ничего не значит — пришел один приказ — не будут стрелять, придет другой — пойдут в наступление. Если Гинденбург с Людендорфом самовольно выехали на фронт, то с них станется и нарушить перемирие. Плевать они хотели на кайзера. Ведь победителей не судят. Особенно опасен в этом отношении Людендорф, с его замашками авантюриста.

    Надо понимать, что и командующий 8-й армией генерал Гутьер, их друг и единомышленник, будет на стороне Гинденбурга и Людендорфа. Так что под Ригой вполне можно ожидать 22 июня 1941 года в миниатюре. Необходимо срочно готовиться к боевым действиям и расставлять на доске фигуры. Время пришло.

    Сегодня я пригласил в штаб бригады генералов Маркова и Деникина. Они, в отличие от Корнилова, сразу по приезду включились в работу. В Народном комиссариате по военным и морским делам нужны были, как воздух, опытные фронтовые командиры.

    А вот Лавр Георгиевич трудиться во благо социалистического отечества не захотел. Сказался больным. Ну, и черт с ним! Пусть сидит на попе ровно. Ребята из контрразведки взяли его под наблюдение. В случае, если обнаружатся шашни Корнилова с кем-то из малочисленной пока контры, или, что, скорее всего, с иностранцами, то придется принимать меры. Хирургические. Еще Иван Грозный в подобных случаях успешно практиковал ампутацию головы. Говорят, неплохо помогало.

    Интересно, что конвой генерала оказался на высоте. После некоторого размышления текинцы прислали в наш штаб делегатов, уже известных мне по Быхову ротмистра Ораз-Сердара и штаб-ротмистра Раевского. Они сказали, что джигиты посоветовались, и решили, что их отъезд с фронта на родину, в то время как все население столицы новой России готовится к отражению наступления германцев, будет выглядеть, как трусость. К тому же у джигитов нашлись приятели среди казаков, и, пообщавшись с ними, они поняли, что удар Отдельной бригады Красной гвардии легко прорвет фронт противника. А потом в прорыв хлынет кавалерия. И тут уж, как у поэта Кольцова: "Раззудись плечо! Размахнись рука!". Мечта любого кавалериста, гнать убегающего в панике противника. Ну, и трофеи, конечно… На родине они будут совсем не лишними.

    Словом, из полка текинцев и дивизии казаков мы создали подвижную конную группу. И она с красногвардейцами провела несколько учений на местности, приучая коней к реву двигателей БМП, и прочей нашей техники, а так же отрабатывая взаимодействие с пехотой и бронетехникой на поле боя. Сначала казаки требовали, чтобы и им для усиления придали несколько "броневиков", причем, не местных, а наших. Это и понятно, местная бронетехника могла ходить только по дороге, чуть что ломалась и вязла в осенней грязи. А тот же БТР рассекал по лужам, как крейсер. Но каждая единица техники была у нас на счету, так что пришлось вспомнить о таком ноу-хау гражданской войны, как тачанки. Объяснили мы казачкам и принцип концентрации огня, и как не лезть с голой пяткой на шашку. Короче, они все поняли.

    Тем временем Деникин и Марков внимательно изучили разработанный нашими штабистами план нанесения контрудара по наступающим частям 8-я германской армии. А он заключался в следующем. Ударом от Кокенгузена вдоль Западной Двины выйти к Икскюлю, и далее, на Ригу и Усть-Двинску. Оставив заслоны на правом берегу Западной Двины, прижать ударную группировку германцев к берегу Рижского залива, и при поддержке авиации и боевых вертолетов уничтожить ее, или заставить капитулировать. После поражения германского флота под Моонзундом, он уже не сможет оказать помощь своим войскам во время проведения операции. А вот, Балтийский флот огнем артиллерии сможет поддержать наступающие русские войска, для чего в Рижский залив срочно необходимо ввести старые броненосцы, канонерские лодки и крейсера. Одно плохо, русский флот до сих пор не удосужился принять на вооружение приличные фугасные снаряды для своих орудий главного калибра и не имеет опыта в стрельбе по целям, находящимся вне прямой видимости, так что поддержка выйдет по большей части только моральной.

    Генералам план, разработанный начальником штаба Отдельной бригады, майором Юдиным, в общем, понравился. Только осторожный Деникин поинтересовался,

    — А не сильно вы размахнулись, Вячеслав Николаевич, наступая прямо на Ригу? А что будет, если германцы пытаются собрать свои силы на левом берегу Двины, и нанести удар по вашему открытому флангу? Ведь ваши заслоны могут и не удержать противника…

    — Чтобы наступать через Двину, Антон Иванович, надо ее для начала форсировать. А без захвата мостов или наведения переправы это просто невозможно. Наша разведка, а мы будем с воздуха внимательно следить за всеми передвижениями противника, вовремя сообщит о подготовке к такому удару. И как только будет обнаружена попытка наведения переправы, она будет немедленно пресечена ударом авиации, боевых вертолетов и систем залпового огня.

    — Гм, — сказал доселе молчавший генерал Марков, — а если германцы попробуют форсировать реку ночью? Соберут лодки, сколотят плоты, и под покровом тьмы, а ночи сейчас уже длинные, переправятся на правый берег, и захватят тет-де-пон? Я бы советовал, Вячеслав Николаевич, с уважением относиться к противнику — германцы храбрые и опытные солдаты.

    — Сергей Леонидович, — ответил я Маркову, вздохнув, — у нас в XXI веке нет такого понятия "под покровом тьмы". От наших приборов темнота укрывает противника не лучше, чем рыбацкая сеть обнаженную даму от нескромных взглядов. Иллюзия все это и весьма опасная для противника. Наша авиация и так регулярно совершает разведывательные полеты в районе Риги, ну, а если начнется заварушка, мы тем более будем следить за каждым шагом противника. Так что нашим планом предусмотрен и такой вариант развития событий.

    Ночью, кроме авиации, разведку будут вести патрули, оснащенные приборами ночного видения. И какая бы темная не была бы ночь, с помощью этих приборов вражеские войска, готовящиеся к переправе, будут обнаружены. Ну, а на случай, если группа немцем и сумеет как-то просочиться на правый берег, у нас будет находиться в полной боевой готовности подвижной резерв. Наши бронированные машины оборудованы ночными прицелами на орудиях и приборами ночного видения у водителей, и могут передвигаться и вести бой даже в полной темноте. Так что ночная операция может выйти немцам боком, преимущество будет на нашей стороне.

    Да и оставшимся на левом берегу германским войскам, скорее всего, будет не до нанесения контрудара. По ним отработает наша авиация. Залп одного блока реактивных снарядов С-8С поражает живую силу противника на площади 2600 квадратных метров. Причем, эти реактивные снаряды в залпе перекрывают друг друга. Можете себе представить, во что превратится вражеская пехота, если по ней нанесет удар всего лишь тройка наших ударных самолетов или вертолетов!

    И еще — перед началом нашего контрнаступления будет нанесен бомбоштурмовой удар по выявленным с помощью авиаразведки штабам и командным пунктам противника. А вы прекрасно знаете, что с утерей управления войска, даже самые храбрые и обученные, превращаются в толпу вооруженных людей.

    — Да, Вячеслав Николаевич, — с уважением сказал Деникин, — вижу, что вы хорошо отработали план предстоящей операции. Я думаю, что германцы потерпят полное поражение, и Рига снова будет нашей.

    — Антон Иванович, — ответил я, — речь идет даже не о том, чтобы вернуть Ригу, так бездарно отданную врагу в августе 1917 года. Основная цель — заставить Германию подписать мирный договор на условиях для нас вполне приемлемых. Кайзер должен понять, что вести против нас боевые действия — дело заранее проигрышное, и чреватое лишь большими потерями и полным отсутствием какой-либо надежды на успех.

    Марков и Деникин переглянулись. Похоже, что они еще до прихода в штаб Особой бригады уже о чем-то договорились. Деникин, как более старший по возрасту и должности и более опытный, прокашлялся, и, наконец, решился спросить у меня,

    — Вячеслав Николаевич, можем ли мы принять участие в предстоящей операции против германской 8-й армии? Если в вашей бригаде для нас не найдется подходящих должностей, то мы согласны быть простыми волонтерами. Как-то стыдно отсиживаться в тылу, когда на фронте предстоит такое дело.

    — Я думаю, что мои товарищи будут не против, — коротко ответил я генералам, — Надеюсь, что познакомившись поближе с нашей вновь сформированной бригадой, вы поймете, какая армия в самое ближайшее время будет у Советской России. И вы, уважаемый Антон Иванович и Сергей Леонидович, можете в ней найти достойное для себя место. А что касается волонтерства… Скорее всего, мы зачислим вас в резерв штаба бригады. Возможно, что по ходу операции придется останавливать бегущие русские части, вновь организовывать их в некое подобие воинских подразделений и опять вводить их в бой. Без дела вы не останетесь. Кстати, с подобной просьбой к нам обратился и бывший Великий Князь Михаил Александрович Романов. Мы пока думаем над его предложением.

    27(14) октября 1917 года. 17:45. Восточный фронт, 8-я германская армия, Рига.
    Фельдмаршал Пауль фон Гинденбург и генерал Эрих Людендорф

    Путь начальника германского Полевого генерального штаба фельдмаршала Гинденбург, и его зама, генерала Эриха Людендорфа, от пограничной станции Пангегяй до Риги был труден и тернист. Он занял больше двух суток. Попадавшиеся им по пути до Тильзита узловые станции были разгромлены до основания русской авиацией. Развалины, искореженные вагоны, и ряды белых свежевыструганных крестов вдоль железнодорожных насыпей наводили уныние. Под ними упокоились доблестные солдаты кайзера, угодившие под бомбы русских стреловидных аэропланов, и странных аппаратов с большими горизонтальными винтами наверху. Они уже получили у немецких военнослужащих соответствующую репутацию и жуткие прозвища: "Палач" и "Потрошитель".

    Аэроплан… Ты его не видишь, он молнией проносится над головой, грохот и рев моторов… Ты даже не успеваешь испугаться, как уже оказываешься мертвым. Или тебе повезло, и ты остался жив, но тогда бояться уже точно поздно. А хищный винтокрыл идет на малой высоте, и его жертва успевает разглядеть каждую заклепку на его бортах. Отлично видны равнодушные лица пилотов, красную звезду на фюзеляже, и андреевский флаг на хвосте…

    А потом начинается ад, после которого выжившие часто сходят с ума. И еще эти аппараты были явно бронированными, и их не брала пули, выпущенные из винтовок или пулеметов. Воплощенный кошмар немецкого солдата. Дух частей, хоть раз побывавших в подобной переделке, находился ниже точки замерзания.

    Но все это ни в коей мере не изменило намерений Гинденбурга и Людендорфа провести победоносное наступление на Петроград. Да, дух немецкого солдата упал, но и русская армия совершенно разложилась, и напоминает даже не колосса на глиняных ногах, а жалкий прах, который будет сметен с пути железными полками германских войск. Стоит лишь ударить, да посильнее…

    Генерал от инфантерии Оскар фон Гутьер — решительный и умный командующий. Да и до Петрограда через Псков и Лугу всего около пятисот километров. Стоит прорвать фронт, и дальше можно будет продвигаться форсированным маршем — русская армия просто не сможет оказать сопротивления, не смотря ни на какие аэропланы. Война все же идет на земле, а не в воздухе.

    На Рижском вокзале их встречал лично командующий 8-й армией генерал Гутьер. Быстро погрузившись в автомашины, Гинденбург, Людендорф и Гутьер выехали для изучения обстановки на передовые позиции у мызы Кронберг. Стояла непривычная тишина, несмотря на то, что генералы находились всего в нескольких сотнях метров от позиций русских. Не было слышно ни ружейной перестрелки, ни артиллерийской канонады. Фронт молчал, как будто не было никакой войны. И тут Гинденбург узнал то, что привело его в ярость

    — Наш дорогой кайзер лезет не в свои дела, — хрипло прорычал он, — какое, к чертовой матери, перемирие! Немедленно прикажите открыть по противнику огонь! Пусть все знают, что германская армия не пойдет ни на какие компромиссы. Мы сокрушим эту варварскую страну, и не важно, кто в ней сейчас правит: царь Николай, придурок Керенский, или эти проклятые большевики. Немедленно открывайте огонь, это я вам приказываю как ваш главнокомандующий!

    — Господин фельдмаршал, — спокойно сказал генерал Гутьер, когда Гинденбург немного успокоился, — ведь вы приехали чтобы лично повести мою армию в наступление на Петроград?

    — Да, Оскар, вы правильно поняли мои намерения, — уже спокойнее ответил Гинденбург. — Три года назад я сумел в Восточной Пруссии разгромить две русские армии и остановить натиск азиатских орд русских на наш Рейх. А теперь я хочу окончательно уничтожить этих варваров, посмевших противостоять нашему победоносному оружию.

    Генерал Гутьер немного помолчал, а потом вкрадчиво сказал, — Конечно, вы можете отстранить меня от командования армией. Только сперва я прошу выслушать меня.

    — Говорите, генерал, — буркнул Гинденбург, подкручивая свои роскошные усы.

    Оскар фон Гутьер прищурился, — Господин фельдмаршал, а зачем нам прямо сей момент нарушать перемирие? Дня за три мы подтянем резервы, подвезем боеприпасы, в которых у нас наблюдается большая нужда из-за налетов русских аэропланов. Ну, а потом, на рассвете 31-го октября или 1-го ноября внезапно для противника начнем. Русские, по своему обыкновению, будут праздновать перемирие, и к началу нашего наступления упьются своим самодельным шнапсом. Нам же лучше, эффект внезапности поможет уменьшить нам потери в людях, и сократить расход боеприпасов. Можно даже в начале наступления устроить ложное братание, приказав нашим солдатам ударить в штыки по не ожидающим этого русским.

    Нахмурившийся было, Гинденбург просветлел лицом, когда услышал что речь идет не о соблюдении перемирия, а лишь об идее внезапного наступления путем вероломного нарушения оного.

    — Генерал, вы гений, равный гению Мольтке старшего! — воскликнул он, — пусть побежденный плачет, что его победили нечестно, зато победитель получит все. Мы докажем миру, что наши неудачи в войне были временными, и что германская армия еще способна побеждать. Скрипя сердцем вынужден с вами согласиться — немедленное нарушение перемирия было бы не в наших интересах. У вас уже готов конкретный план?

    — Да, господин фельдмаршал, он готов, — ответил генерал Гутьер

    — Очень хорошо, — произнес Гинденбург, поворачиваясь к своему помощнику, — Слышишь Эрих, у него уже и план есть! Итак, Оскар, где мы с вами сможем поговорить?

    Генерал Гутьер показал на припаркованные неподалеку автомобили, — Господа, прошу проследовать в штаб моей армии. Сейчас он располагается в Рижском замке, но скоро мы надеемся переехать в Зимний Дворец.

    — Конечно, переедете, — буркнул Гинденбург, направляясь к автомобилю, — только теперь резиденция русских правителей, этих как его, Ленина и Сталина, расположена не в Зимнем дворце, а в так называемом Смольном институте для благородных девиц. — Он хмыкнул, — Это же надо было додуматься до такого!

    В штабе армии генерал Гутьер подвел своих гостей е огромной расстеленной на столе карте, на которой была нанесена обстановка на фронте 8-й армии, и синими стрелами были обозначены направления планируемых ударов при прорыве русского фронта, и наступлении на Петроград.

    — Господин фельдмаршал, — обратился он к Гинденбургу, — прошу вас ознакомиться с текущей диспозицией. 12-я армия русских практически полностью разложилась, и как военная сила уже не представляет никакой опасности. Русским надоело воевать, дисциплина у них ослабла настолько, что офицеры бояться отдавать солдатам какие-либо приказания. Даже для того, чтобы отправить в тыл обоз за продовольствием и боеприпасами обсуждается у них, так называемым "солдатским комитетом", после чего их решение передается через головы командиров для исполнения непосредственно нижним чинам.

    Ежедневно десятки дезертиров покидают свои части, увозя с собой оружие и военное имущество. После нашей неудачи у Эзеля их боевой дух на какое-то время поднялся. Но смена власти в Петрограде и последовавшая за ней неразбериха, слухи о стрельбе в городе и сотнях убитых, а главное, известие о том, что скоро начнется передел земли, окончательно лишили русских солдат желания сражаться.

    — Теперь непосредственно о плане нашего наступления, — с указкой в руке генерал Гутьер был похож на университетского профессора, читающего студентам лекцию, — мы намереваемся внезапным ударом прорвать фронт в районе Ратниек, используя химические снаряды. В августе этого года, во время наступления на Ригу, мы уже применяли их. Тогда это вызвало панику в рядах русских войск.

    Далее, двигаясь вдоль железной дороги, мы выходим в Вендену, где находятся тылы 12-й русской армии, грузимся в захваченные эшелоны, и полным ходом направляемся в сторону Пскова. Для усиления наступающих вдоль железной дороги войск у нас имеются несколько бронепоездов, как наших, приспособленных под русскую колею, так и трофейных.

    Фактически мы будем продвигаться через местность, где отсутствуют регулярные части русской армии. Отряды кое-как вооруженных рабочих — так называемых красногвардейцев — в качестве силы, которая могла бы препятствовать нашему наступлению, я даже не рассматриваю.

    Не сбавляя темпа, мы захватываем Псков, потом бросок на Струги Красные, Лугу, Гатчину. Я думаю, что внезапность и натиск, безжалостность и решительность, именно все это позволит нам захватить Петроград, прежде чем новое большевистское правительство сумеет предпринять какие-либо меры по защите своей столицы.

    — А вы предусмотрели защиты ваших войск от возможного контрудара, — спросил, до сего молчавший как рыба генерал Людендорф. — К примеру, вот отсюда, — и он, взяв указку из рук Гутьера, ткнул ей в кружок на карте, рядом с которым было написано "Кокенгузен". — Эта железнодорожная станция, куда русские могут подвести подкрепления, и нанести удар по вашему открытому флангу. Надо учитывать все возможные варианты развития событий…

    — Я учел такую возможность, — ответил Гутьер, забирая указку у Людендорфа. — у Фридрихштадта я придержу два полка 2-й гвардейской дивизии. В случае угрозы нашему правому флангу, они сумеют его парировать. Да и за счет чего русские могут сформировать ударную группировку? Боеспособных частей на фронте у них просто нет в наличии, а для того чтобы они смогли перебросить что-то из Финляндии или снять с других участков фронта у них просто не будет времени. Надо учитывать этот важный фактор — фактор времени. Пока они будут копаться с перегруппировкой — к этому времени наши победоносные войска будут уже на подступах к Петрограду.

    — И еще, господа, — генерал Гутьер вздернул вверх указку, словно тевтонский рыцарь копье. — Кайзер, как бы ему не хотелось поладить миром с большевиками, вынужден будет, чтобы не выглядеть предателем перед германским народом, поддержать наше наступление резервами, и сделать вид, что все произошедшее — это его гениальный замысел.

    — Истинно так, — подвел итог обсуждения фельдмаршал Гинденбург. — Действуйте, Оскар, а мы побудем здесь у вас с генералом Людендорфом, окажем вам практическую помощь добрыми советами, и не дадим вас в обиду, если на вас попытаются давить из Ставки кайзера. А пока мы бы хотели немного отдохнуть с дороги…

    28 (15) октября 1917 года. 11:00. Петроград. Николаевский вокзал.
    Генерал-лейтенант барон Густав Карлович Маннергейм.

    Поезд из Одессы в Петербург — я называл так его по старой памяти, не признавая этого дурацкого переименования в Петроград, шел почти пять суток. Бардак, начавшийся в Российской Империи после отречения от престола Государя, продолжался. И ему не было видно конца.

    Окончательно я понял, что этот бардак уже невозможно победить, когда несколько нижних чинов осмелились арестовать офицера моей 12-й кавалерийской дивизии за то, что им не понравились его "контрреволюционные речи" в офицерском клубе. Офицера от расправы мне спасти удалось, но я понял, что с ЭТОЙ армией — если можно назвать подобным словом толпу вооруженного сброда, мне не по пути. Командир, который не может защитить своих офицеров от насилия, не может оставаться в нынешней российской армии.

    Сдав свою дивизию генерал-майору барону Николаю Дистерло, я отправился лечить свой "маньчжурский ревматизм" в Одессу. Именно в Одессе меня и застигло известие о том, что большевики отстранили от власти этого болтуна Керенского, и сформировали свое правительство, главой которого стал некто Сталин. Я тут же навел у здешних социалистов о нем справки. С ума сойти — во главе Великой Империи встал бывший арестант и грабитель, недоучка-семинарист! Бедная Россия!

    Все еще пребывая в Одессе, я получил два очень важных для меня послания. Письма пришли ко мне почти одновременноя. В первом из них, пришедшем в Одессу окольными путями из Рима, мой старый знакомый и земляк, полковник Оскар Карлович Энкель, русский военный агент в Италии, предлагал мне выехать в Гельсингфорс, и там подготовить почву для объявления Финляндии независимым государством. У Энкеля были неплохие связи с тамошними лидерами националистов, возглавлял которых Пер Свинхувуд, в свое время за антирусские взгляды угодивший в Сибирь. Энкель обещал, что в случае провозглашения независимости Финляндии, ее правительство получит полную поддержку, в том числе и военную, со стороны Швеции и Германии. Новому государству, для того, чтобы отстоять свое право быть свободными от большевистской России, понадобятся опытные военные. Прямо скажем, зама-а-анчивое предложение.

    Ну, а второе послание, было телеграммой-молнией заместителя народного комиссара по военным и морским делам генерал-лейтенанта Николая Михайловича Потапова. Точнее, не послание, а предписание — я был должен немедленно отправиться в Петербург, для получения нового назначения. В свое время я был немного знаком с Николаем Михайловичем, и считал его порядочным и умным офицером. Поэтому, для меня было непонятно — как такой человек может работать в правительстве, возглавляемым бывшим арестантом?

    После некоторых размышлений я пришел к выводу, что мне действительно следует выехать в Петербург, чтобы разобраться во всем на месте. Во всяком случае, я ничего не терял — если меня не удовлетворит предложение генерала Потапова, то из Петербурга до Гельсингфорса просто рукой подать.

    Путешествовать мне пришлось, разумеется, как последнему шпаку, в партикулярном костюме. Мои знакомые предупредили меня, что ехать на поезде в генеральской форме это просто самоубийство — разнузданная солдатня и пьяные матросы могли в любой момент расправиться с обладателем золотых погон и шинели с красной подкладкой.

    Зато я мог теперь пообщаться с, так сказать, народом, лицом к лицу и послушать, о чем они говорят. Ну, и почитать большевистскую прессу — в Одессу она доходила с большим опозданием.

    Из чтения газет я узнал много для себя нового. Оказывается, накануне взятия власти флот, давно уже ставший большевистским, как-то ухитрился нанести тяжелое поражение германскому флоту, и почти полностью уничтожил десантный корпус, попытавшийся высадиться на острове Эзель. Я посчитал бы известие об этом обычным газетным враньем, если бы не увидел зачитанный до дыр спецвыпуск большевистской газеты "Рабочий путь", в котором напечатали, помимо репортажа с места событий, и фотографии потопленных германских кораблей. В их число, между прочим, входил и новейший германский линейный крейсер Мольтке! Особо впечатлили меня снимки с толпой пленных немецких солдат и пляжем на Эзеле, сплошь усеянном трупами десантников.

    — Вот это да! — подумал я тогда, — Неужели на четвертом году войны наши моряки научились бить такого серьезного противника, как флот кайзера?

    В Харькове в наш вагон подсел возвращающийся в Петербург служащий Викжеля, который рассказал о недавнем побоище, которое большевики устроили на улицах бывшей столицы Российской империи. Эти господа-товарищи не побоялись крови, и решительно навели в столице порядок, не пощадив при этом даже некоторых из членов из руководства собственной же партии. Мне это напомнило действия молодого генерала Бонапарта, который в 1795 году расстрелял из пушек толпу мятежников на улицах Парижа.

    Гм, вполне возможно, что и среди большевиков вот-вот появится этакий Бонапарт. Ну, хотя бы тот же Сталин. И он сумеет на обломках Российской империи выстроить новую Империю. После этого известия мне как-то расхотелось последовать совету полковника Энкеля. Пусть кто-нибудь другой попробует поднять мятеж против людей, которые добиваются своего не уговорами, а пулеметами. Ведь в случае неудачи речь пойдет не о ссылке в Сибирь, а о самой жизни. Нет уж, если финским националистам и Перу Свинхуду так хочется попробовать, то я им мешать не буду. Но мне почему-то кажется, что все закончится так же, как и мятеж в Петрограде.

    Мне еще больше захотелось увидеться с Потаповым, и получить от него информацию, что называется, из первых рук. Ну, а, по мере приближения к Петербургу, газеты, которые мы покупали на станциях, становились все свежее, а новости, которые печатались в них, все головокружительнее.

    Оказывается, на этот раз отличились наши авиаторы, на своих аэропланах разбомбив практически все железнодорожные станции и мосты в Восточной Пруссии и на территориях прибалтийских губерний, захваченных германцами. Как это у них получилось — непонятно. Противник несет огромные потери, его подкрепления истаивают не дойдя до фронта, подвоз боеприпасов и снаряжения на фронт парализован.

    И еще была одна новость немало меня порадовавшая, едва придя к власти, большевики немедленно занялись чисткой наших авгиевых конюшен. Ими арестованы самые знаменитые наши тыловые казнокрады — Гучков, Рябушинский и прочие одиозные личности из военно-промышленных комитетов. Причем, арестовали их не за так называемую "контрреволюцию" — субстанцию эфемерную и нематериальную, а за вполне конкретные хищения казенных средств и поставку в армию негодной амуниции и боеприпасов по завышенным ценам. Я не люблю большевиков, но в данном случае я с ними солидарен — по этим мерзавцам давно уже плачет виселица.

    А на одной Подмосковной станции мне в руки попался свежий номер главной большевистской газеты "Правда". То, что я в нем прочитал, вообще заставило меня усомниться в здравости моего ума. На главной странице была напечатана фотография Государя и его брата Михаила, снятых на ступенях Гатчинского дворца рядом — с кем бы вы подумали?! С самим главой большевистского правительства Иосифом Сталиным. Судя по фотографии, Государь выглядел довольно хорошо. Были приведены и его слова: "Я признаю власть советского правительства и призываю всех, кто желает добра России, к сотрудничеству с ним"! Не знаю, подлинные ли это слова Государя, но то, что он не расстрелян и не растерзан обезумевшей толпой черни, уже говорит о многом.

    Я не мог уснуть до самого Петербурга. После прибытия, сразу же на перроне, у всех пассажиров проверяли документы. Патруль, состоявший из двух человек в кожаных куртках самокатчиков, с короткими кавалерийскими карабинами и красными повязками на рукавах, и одного фельдфебеля, обмундированного в необычную форму — всю усеянную пятнами коричневого и желтого цветов, быстро просеивал прибывших через свое сито. Большинство тут же отпускали с Богом, но несколько человек, по всей видимости, вызвавших подозрение, люди в кожанках, которых один из моих соседей по вагону назвал красногвардейцами, отвели в сторону, и передали с рук на руки двум неприметным людям в военных шинелях без знаков различия, по повадкам, весьма смахивающим на жандармов.

    Вот, наконец, подошла и моя очередь. Пятнистый фельдфебель строго, но вежливо, поинтересовался, имеются ли у меня какие-либо документы. Я протянул ему предписание, присланное мне генералом Потаповым. Фельдфебель быстро и внимательно его прочитал, после чего строго посмотрел на меня, — Генерал-лейтенант Маннергейм? — спросил он, — Густав Карлович?

    Я кивнул.

    Старший патруля вздохнул, — Так вот, насчет вас у меня имеется особое распоряжение…

    Я уже было подумал что меня сейчас возьмут под руки и поведут к ожидающим в стороне жандармам, но фельдфебель вдруг достал из большого нагрудного кармана какую-то черную коробочку, и поднеся ее ко рту, сказал,

    — Третий, я девятый, докладываю, среди пассажиров поезда, только что прибывшего из Одессы, обнаружен генерал-лейтенант Карл Густав Маннергейм, входящий с список "А".

    Я удивился, услышав из коробочки, которую фельдфебель продолжал держать у виска, человеческую речь, — Девятый, я третий. Генерала с сопровождающим на дежурной машине немедленно отправьте в Таврический дворец.

    — Есть, товарищ третий, — сказал фельдфебель, — Вас понял! — потом он снова нажал на какую-то кнопочку на своей коробочке и, убрав ее в карман, повернулся в мою сторону. — Пройдемте, Густав Карлович, — сказал он мне, жестом приглашая следовать за собой.

    Я не знал, что и думать. Радио, такое маленькое. Но как?! Кто такой этот "товарищ третий"?! И зачем меня повезут в Таврический, а не в Генштаб к генералу Потапову, который меня вызывал?! Вопросов было больше чем ответов, но самое главное, что меня никто не хватал под руки, и мы с фельдфебелем спокойно прошли мимо скучающих в ожидании улова жандармов.

    На Знаменской площади мы сели в большое легковое авто, на котором выехали на Невский, а потом свернули на Суворовский. Миновав Академию Генерального штаба, наше авто свернуло на Таврическую. На углу Кирочной, у музея Суворова, мы остановились на минутку, пропуская колонну казаков. Станичники выглядели неплохо, в седлах сидели, как влитые, вид у них был бравый. Двигались они в сторону Литейного. Город выглядел так непривычно. С одной стороны нигде не наблюдались пьяные анархистские орды, улицы были подметены, а большинство магазинов на улицах открыты. С другой стороны не наблюдалось и фланирующих тыловых хлыщей и разнаряженных светских и полусветских дам, обычных для Петербурга в старое время.

    Когда авто проезжало мимо ограды Таврического сада, я стал свидетелем необычного зрелища. Над нашей головой внезапно раздался гул и рев. Я выглянул из окна, задрав голову кверху. На плац Таврического сада, где обычно любители верховой езды занимались выездкой и обучением новичков, опускался странный аппарат. Он не был похож на обычные аэропланы, которые мне уже приходилось видеть на фронте. Это была машина с двумя большими винтами, которые вращались над ее корпусом. Напоминала она гигантского откормленного головастика, или летающего бегемота. От винтов этой машины над плацем поднялся вихрь песка и опилок. Маленькие смешные колеса коснулись земли, винты стали вращаться медленнее. Дверь в корпусе этого машины отодвинулась в сторону, и из нее ловко выпрыгнули несколько человек, одетых в такую же, как у сопровождавшего меня фельдфебеля пятнистую форму. С помощью людей одетых в кожанки, ожидавших машину на краю плаца, они стали грузить в этот необычный воздушный корабль сложенные там же свертки, ящики и сумки.

    — Вот, опять "вертушка" напылила, — недовольно проворчал наш водитель, когда мы отъехали от плаца подальше, — Только машину помыл. Закатали бы скорее этот плац асфальтом, или забетонировали бы, на худой конец.

    Машина снова поехала по Таврической, а после свернула на Шпалерную. И вот, наконец, мы остановились у ворот Таврического дворца. — Все, Густав Карлович, приехали, — сказал сопровождавший меня фельдфебель. — Идемте, вас хочет видеть сам товарищ Сталин.

    28 (15) октября 1917 года. 12:00. Петроград. Таврический дворец.
    Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

    Где-то за час до полудня Сталин пригласил меня к себе. Пройдясь пару раз взад вперед по кабинету, он в очередной раз пыхнул папиросой, и неожиданно спросил,

    — Товарищ Тамбовцев, не хотели бы вы встретиться с бароном Маннергеймом? Да-да, с тем самым Маннергеймом, который в вашем прошлом стал правителем буржуазной Финляндии. Как мне доложили с Николаевского вокзала, он только что прибыл в Петроград… — потушив окурок папиросы в самодельной пепельнице, сделанной из обрезка трехдюймовой гильзы, Сталин неожиданно добавил, — У товарища Дзержинского на вокзалах сейчас и мышь не проскочит, а не то что целый финский барон.

    — Шведский, товарищ Сталин, — машинально поправил я вождя, — Маннергейм по национальности швед.

    — А, — махнул рукой Сталин, — тем лучше. Впрочем, сейчас это неважно. Как вы думаете, чтобы избежать нежелательных эксцессов, нам удастся с ним договориться, скажем так, полюбовно. Или, мы будем вынуждены прибегнуть к крайним мерам?

    — Не знаю, товарищ Сталин, — ответил я, — Но попытаться стоит, случай, как мне кажется, не безнадежный. Маннергейм по натуре своей авантюрист и карьерист. Если он поймет, что у нас он сможет сделать карьеру, то, почему бы и нет?

    — Вот и я так думаю, — сказал Сталин, задумчиво глядя в окно, — Идите, товарищ Тамбовцев, когда Маннергейм будет доставлен сюда, вас об этом известят.

    Естественно, что я не мог отказать себе в удовольствии встретиться с тем человеком, который в нашем прошлом стал маршалом и правителем Финляндии. Насколько я помню, в нашей истории Сталин с Маннергеймом ни разу не встречались. Посмотрим, как пройдет их встреча в этой реальности. Правда, править независимой Финляндией ему, наверное, уже не светит, а вот маршальский жезл? Ведь будут же у армии Советской России маршалы? Тем более, что товарищ Сталин ничего не делает просто так, и на барона Маннергейма у него, наверняка, есть далеко идущие виды. Не зря же он так отреагировал на упоминание о шведском происхождении семьи Маннергеймов. Мол, сейчас этот не важно, но в будущем, как пишут в объявлениях об обмене — возможны варианты…

    Самого барона я увидел примерно через полчаса в приемной председателя Совнаркома. С первого взгляда особого впечатления он на меня не произвел. Высокий дядька с усами, одетый почему-то в гражданку, или, как здесь выражаются, "партикулярный костюм". Всеми силами барон старался сохранить спокойствие, но было видно, что это у него получалось плохо. Бросив на меня несколько косых взглядов, он продолжал нервно мерить шагами приемную. Видно, очень странное впечатление произвел на него мой камуфляж XXI века, с полевыми капитанскими погонами. Или даже до Одессы дошли панические слухи о грозных "пятнистых"? Вскоре нас пригласили войти в кабинет Сталина.

    Председатель Совнаркома встретил барона Маннергейма приветливо, можно сказать, даже радушно. Попросив секретаря принести горячего чаю, он усадил гостя в кресло, и одобрительно кивнув мне, начал с ним беседу, по старой привычке, медленно расхаживая по кабинету.

    — Генерал, — сказал Сталин, — вы были вызваны в Петроград товарищем Потаповым для того, чтобы получить новое назначение — не так ли?

    Барон Маннергейм нервно кивнул, подтверждая сказанное. Несмотря на все радушие хозяина кабинета, он явно ощущал исходящую от него угрозу.

    Сталин тут же заметил эту неуверенность барона, и немедленно форсировал беседу неожиданным вопросом.

    — Господин генерал, — посмотрел он сверху вниз на сидящего в кресле Маннергейма, — русская армия нуждается в инициативных, храбрых и умных генералах — это ни для кого не секрет. Но, прежде чем дать вам новое назначение, мы сперва решили узнать у вас, собираетесь ли вы и дальше служить новой России, или намерены отправиться на родину в Финляндию, для того, чтобы создав там свои вооруженные силы, поднять мятеж против нашей власти, и сделаться единоличным финским диктатором?

    По тому, что барон при этих словах вздрогнул, я сделал вывод, что вождь попал, что называется, в самое яблочко.

    — Простите, не знаю, как к вам обращаться… — начал Маннергейм, но Сталин не дал ему договорить, подняв вверх руку, — Если вам трудно выговорить слово "товарищ", то тогда можете пока обращаться ко мне господин Сталин, — сказал он, — я не люблю пышных титулов, которые могут значить что-то только для глупцов.

    — Господин Сталин, — снова начал Маннергейм, — я тридцать лет жизни отдал Русской армии. Служил честно. Сегодня я с горечью должен заметить, что этой армии больше нет. Есть вооруженная толпа, которая более опасна своим же согражданам, чем неприятелю. В такой армии я служить не желаю.

    — Вы совершенно правы, — сказал товарищ Сталин, прохаживаясь по кабинету, — В наследство от главноуговаривающего Керенского нам досталась, прямо скажем, не армия, а какая-то аморфная масса, не желающая ни воевать, ни подчиняться кому-либо. Мы даже не пытаемся отдавать этой армии каких-либо распоряжений, лишь они разбегались с фронта не слишком быстро.

    Но, поскольку мы понимаем, что сильные государства со слабыми не договариваются, а просто диктуют им свою волю, то взамен разложившейся императорской армии мы начали формировать Красную гвардию. — Сталин усмехнулся в усы, — своего рода "полки нового строя", в которые мы включаем отдельные, еще боеспособные части старой армии. Пока существует Россия, будет существовать и русская армия. И в ней будут крайне необходимы такие опытные кавалеристы, как вы.

    — Я не знаю, что именно вы называете "полками нового строя", — довольно резко ответил барон. Сейчас, похоже, он сильно разволновался, и в его речи я впервые уловил легкий акцент. — Если бы было можно, то я хотел бы взглянуть на них, ведь не зря русская пословица гласит: "Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать".

    — Я вас понимаю, генерал, — задумчиво сказал Сталин, расхаживая по своему кабинету, — на фронте вы насмотрелись на многие безобразия, которые творят солдаты, после издания в феврале этого идиотского "Приказа N 1". Без дисциплины и субординации не может существовать ни одна армия в мире, будь она трижды народная. Мы сейчас пытаемся исправить ошибку, допущенную, кстати, отнюдь не большевиками. Ваши коллеги, решившие связать свою судьбу с новой русской армией, сейчас готовят новые уставы, в том числе, и дисциплинарный.

    — Я ничего не знаю об этом, — ответил Маннергейм, — но если это так, то я полностью согласен с вами. А кто из генералов, кроме Николая Михайловича Потапова уже служит у вас?

    — Я назову вам такие фамилии, как Деникин и Марков. Думаю, что они вам знакомы, — сказал Сталин. Барон кивнул, и на минуту задумался.

    — Скажите, господин Сталин, — спросил Маннергейм, — а какую должность я мог бы получить в вашей "армии нового строя"? Вообще-то я всю жизнь служил в кавалерии.

    — Кавалерии, сказать честно, у нас пока очень немного, — ответил Сталин, — Но, скажу вам по секрету, сейчас мы на одном из участков фронта ожидаем, по данным нашей разведки, неожиданный удар германских войск. Для его отражения, помимо бригады Красной гвардии и частей усиления, мы собираемся сформировать ударную группу, состоящую из двух-трех все еще боеспособных кавалерийских дивизий — своего рода сводный усиленный кавкорпус. Вот только мы еще не решили, кто ее возглавит. Накануне вашего приезда к нам обратился ваш старый знакомый по 2-му кавалерийскому корпусу, с которым вы вместе сражались на Юго-Западном фронте, с просьбой дать ему возможность отправиться на передовую и сразиться с противником.

    — Кто же это? — удивился барон, — неужели сам командующий 2-м кавкорпусом генерал-адъютант Гуссейн Хан Нахичеванский?

    — Нет, — с улыбкой ответил Сталин, — это генерал-лейтенант Михаил Александрович Романов…

    — Неужели! — выдержка окончательно оставила Маннергейма, и он вскочил с кресла, — Великий князь Михаил Александрович тоже выказал желание служить в вашей армии?!

    — Вы, наверное, не верите мне, — продолжая улыбаться, сказал Сталин, — ну что ж… Александр Васильевич, — обратился он ко мне, — вы не согласились бы съездить с господином Маннергеймом в Гатчину, чтобы он там лично переговорил с Михаилом и Николаем Романовыми. Я думаю, что товарищу, простите господину, Маннергейму было бы полезно пообщаться с его старыми знакомыми.

    Барон, окончательно потеряв всю свою выдержку и чопорность, стоял, растерянно опустив руки.

    — Вот и отлично, — сказал Сталин, — итак, генерал, я пока попрощаюсь с вами. К сожалению, у главы советского правительства очень много дел. Но, я надеюсь, что мы еще с вами встретимся.

    И, изобразив на лице доброжелательную улыбку, Сталин на прощание крепко пожал руку барону Маннергейму… Ну, что же, в Гатчину, так в Гатчину!

    29(16) октября 1917 года. 14:00. Балтийское море. Госпитальное судно "Енисей".
    Гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц.

    …Последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в темноту, было искаженное злостью лицо британца, его рука с зажатым в ней короткоствольным револьвером и, ставшее вдруг удивительно спокойным лицо фрау Нины. Потом — вспышка, звук выстрела, сильный удар в грудь…

    Все остальное в памяти сохранилось фрагментарно… Гауптман Мюлер и какой-то незнакомец, грузящие меня в автомобиль германского посольства… Провал в темноту… Потом грохот, страшный грохот, и хриплый рев работающего мотора прямо над ухом, человек в странной пятнистой форме, нагнувшийся надо мной, и разглядывающий мое лицо… Ужасная тряска и ощущение полета… Словно я лечу на каком-то аппарате тяжелее воздуха…

    Потом я почувствовал мой любимый запах моря, и плеск воды. Я на корабле, совершенно мне незнакомом… Он белый… Какие-то люди в странной одежде салатно-голубоватого цвета осторожно берут меня на руки и усаживают на блестящие, никелированные носилки-кресло… Адская боль пронзает все мое тело… Я теряю сознание…

    Очнулся я в каком-то помещении, похожем на большую каюту. Было ясно, что нахожусь на корабле, это чувствовалось по легкой качке и едва слышному плеску волн. Я попытался вздохнуть, и удивился. В груди уже не хрипело и булькало, и дышать было гораздо легче. Только тут я увидел, что к моей руке от непонятного аппарата идут какие-то проводки и трубочки. А грудь моя перевязана бинтами. Похоже, что мне сделали операцию и достали пулю того проклятого британца.

    Я скосил глаза. Напротив меня, на жестком топчане, откинувшись на переборку, полусидя дремал гауптман Мюллер, одетый в такую же одежду, как и врачи, встретившие меня на этом корабле. Значит, мой помощник не бросил меня. Я улыбнулся. Дверь в каюту открылась, и в каюту вошла женщина, причем, молодая и симпатичная.

    Услышав звук открывающейся двери, Мюллер мгновенно проснулся, но тут же успокоился, и что-то сказал вошедшей по-русски. Я не знал русского языка, точнее, знал, но лишь некоторые слова, которые я уже слышал однажды от своих коллег, русских моряков. Насколько я знаю, эти слова не употребляются в обществе дам, потому что за них можно получить, как у них говорят, "по морде".

    Женщина-врач подошла ко мне, и, увидев, что я пришел в себя, улыбнулась и положила прохладную узкую ладонь на мой лоб. Потом она что-то сказала Мюллеру, и тот тоже изобразил на своем, посеревшем от недосыпания лице, нечто вроде улыбки.

    — Господин адмирал, — сказал он, — фройляйн доктор говорит, что вы пошли на поправку, послеоперационных осложнений у вас нет, но вы еще очень слабы, и вам пока нельзя разговаривать.

    Я закрыл и открыл глаза, показывая, что, действительно, слабость не позволяет мне вести беседу. Потом мне вдруг сильно захотелось спать. И я уснул…

    Сколько я проспал, не знаю. Только после пробуждения я почувствовал себя еще лучше, чем прошлый раз. Гауптмана Мюллера в каюте не было, зато на стульчике рядом со мной, со шприцом в руках, сидела та же, что и в прошлый раз женщина-врач.

    Увидев, что я проснулся, она улыбнулась мне и, сделав укол, опять вышла из каюты. Через несколько минут вошел гауптман Мюллер, а за ним следом… Да-да, именно, фрау Нина, только одетая в пятнистую форму с погонами на плечах. Я заметил, что Мюллер стал вести себя в отношении фрау Нины подчеркнуто почтительно, как положено младшему офицеру со старшим. Конечно, она была выше его по званию, но с другой стороны она была женщиной. Я чувствовал, что, пока я был без сознания, произошло нечто такое, что заставило гауптмана зауважать эту удивительную женщину, не только, как полковника, но и как профессионала.

    — Добрый день, господин адмирал, — обратилась ко мне фрау полковник, — как вы себя чувствуете? Ваш лечащий врач, Татьяна Михайловна Васильева, сказала, что опасности для вашей жизни уже нет, но что вы пока очень слабы, и что она не может нам разрешить общаться с вами более получаса. Причем, говорить будем в основном мы, а вам лучше пока не напрягаться.

    Пуля британского агента пробила верхушку вашего левого легкого и раздробила лопатку. Вас срочно доставили на наш плавучий госпиталь "Енисей", где сделали операцию. Правда, для того, чтобы вам прооперировать пришлось обрить вашу роскошную бороду, иначе она мешала хирургам. Но, Бог с ней с бородой. Новая вырастет.

    И фрау Нина весело подмигнула мне. В своей форме она, как ни странно, выглядела еще красивее, чем тогда, когда я в первый раз увидел ее в том проклятом шведском парке.

    — Фрау полковник забыла сказать вам, — вступил в разговор гауптман Мюллер, — что она лихо нокаутировала того англичанина, который выстрелил в вас, а потом из пистолета застрелила как собаку его напарника. А люди сопровождавшие фрау полковника, не моргнув глазом, уничтожили еще с дюжину британцев, попытавшихся захватить вас и ее.

    — Господин капитан, не скромничайте, — ответила фрау Нина, — ведь трое из той дюжины британцев — на вашем счету. Вы тоже держались молодцом.

    Впрочем, не это самое главное. Важно, что, господин адмирал, остался жив, а капитан Мюллер с борта нашего флагманского корабля "Адмирал Кузнецов" передал радиограмму в Ставку кайзера Вильгельма о том, что контакт состоялся, и что наши самолеты на время ведения переговоров прекращают авиаудары по германским позициям и коммуникациям. В свою очередь, из ставки кайзера передали, что войска на Восточном фронте получили приказ прекратить огонь. И, по нашим данным, пока на фронте затишье…

    — Хорошо, — прошептал я, — значит, все было не зря…

    — Да, господин адмирал, — ответил гауптман Мюллер, — все наши усилия и пролитая вами кровь помогли спасти от гибели сотни, если не тысячи, германских солдат и офицеров.

    — И русских тоже, — добавила фрау Нина. — Но, к сожалению, не все так гладко и безоблачно. Мы допросили британца, захваченного нами в плен. Выяснилось, что кое-кто из командования Восточного фронта сообщил им информацию о вашей миссии. Если конкретно, то прозвучала фамилия начальника штаба Главнокомандующего Восточным фронтом Леопольда Баварского, генерала Макса Гофмана. Он старый недруг России. Узнав о возможности заключения мира между нашими странами, Гофман пошел на предательство, став работать на Британию.

    — Шайсе! Фердамтес швайн! — не выдержал я. А потом, спохватившись, извинился перед фрау полковником за несдержанность.

    Фрау Нина только усмехнулась, и продолжила свой рассказ.

    — Господин адмирал, это все же не самое скверное, что могло бы произойти. По данным нашей авиаразведки, несмотря на объявленное прекращение огня, германские части спешно проводят перегруппировку, дополнительные силы перебрасываются в район Ратниека, что восточнее Риги. Кроме того, по своим агентурным каналам мы получили сведения о том, что пару дней назад в штаб 8-й германской армии прибыли фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф. Несомненно, что они уже решились вероломно нарушить объявленное на русско-германском фронте перемирие и начать наступление вглубь России, в общем направлении на Петроград. Эти два господина считают, что в этих краях они самые умные, но к счастью это не так.

    Фрау Нина недобро прищурилась, — Все это чревато началом боевых действий и новыми потерями с обеих сторон. Сначала, как всегда, прольется русская кровь. Ну, а потом, мы вернем вам долг, как и положено, сторицей. Кроме того, в будущем из-за взаимных подозрений будет трудно снова начать переговоры, и добиться взаимоприемлемых условий мирного договора.

    — Гауптман Мюллер, — прошептал я, — вы доложили в Ставку о том, что мне сейчас сообщила фрау Нина?

    — Так точно, господин адмирал, — отрапортовал Мюллер, — но из Ставки ответили, что ничего не знают о намерениях фельдмаршала Гинденбурга и генерала Людендорфа. А на запросы кайзера эти господа, или отмалчиваются, или отвечают, что дескать, они просто приехали проинспектировать германские войска в районе Риги.

    Я разволновался. — Неужели все, что мы с фрау Ниной сумели добиться пойдет в задницу из-за честолюбия и тупого упрямства этих фоллидиотен! Каждый день войны на Востоке уносит десятки и сотни жизней германских солдат и офицеров, так необходимых на Западном фронте. А, ознакомившись с той информацией, которую подготовила для меня фрау Нина, я понял, что война с Россией — это чудовищное преступление. Преступление против немецкого и русского народов.

    Заметив мое волнение фрау Нина что-то шепнула на ухо гауптману Мюллеру. Они попрощались со мной, и тихонечко вышли из каюты. Через минуту сюда вошла врач, которая сделала мне укол, после которого я уснул.

    На следующий день мне страшно захотелось есть. До этого меня поили водичкой и с ложечки кормили куриным бульоном. А тут мне захотелось съесть настоящий немецкий айнтопф из квашеной капусты, и запить его бокалом баварского пива. Я представил себе все это, и в животе у меня заурчало. Гауптман Мюллер, который снова полудремал сидя на топчане в моей каюте, узнав о моем желании, заулыбался. По его словам, я явно пошел на поправку.

    А вскоре в мою каюту зашел моложавый коренастый мужчина, одетый в черный морской китель с контр-адмиральскими погонами. После того, как он представился и пожелал мне скорейшего выздоровления, я понял, что меня посетил сам командующий русской эскадрой контр-адмирал Виктор Ларионов. Он подошел к моей кровати, присел на заботливо подставленный гауптманом Мюллером стульчик, и с улыбкой пожал мне руку. А потом заговорил на неожиданно хорошем немецком языке,

    — Я рад приветствовать на корабле моей эскадры такого выдающегося военно-морского стратега и замечательного флотоводца, как вы, господин гросс-адмирал. В свое время, будучи курсантом военно-морского училища, я зачитывался вашими мемуарами. Я лишь сожалею о том, что наше знакомство произошло при столь печальных для вас обстоятельствах.

    — Господин контр-адмирал, — ответил я, — сегодня я был очень обрадован. Обрадован тем, что и через сотню лет мое имя еще помнят моряки, и при этом не только германские. Обрадован так же тем, что такой человек, как вы, отдали должное моим скромным трудам. Жаль только, что Россия и Германия в настоящее время находятся в состоянии войны. Это большая ошибка наших политиков. И ее надо исправить как можно быстрее.

    — Перефразируя Наполеона, — ответил адмирал Ларионов, — можно сказать, что это больше, чем ошибка — это преступление. Нашей разведке уже известны все закулисные ходы, сделанные с этой целью одной островной державой. Начиная с выстрела с Сараево, и кончая войной, объявленной России Германией. Сейчас я пришел к вам, чтобы обсудить все те меры, которые следует предпринять для прекращения этого бессмысленного кровопролития, и скорейшего заключения мирного договора…

    28 (15) октября 1917 года. 16:25. Петроград. Николаевский вокзал.
    Генерал-лейтенант барон Густав Карлович Маннергейм.

    Ни в какую Гатчину мы в тот день так и не поехали. Уже вызвав авто, Александр Васильевич решил связаться с находящимися в Гатчине своими коллегами, чтобы уточнить, удобно ли нам будет прямо сейчас явиться к Государю и его брату. Оказалось, что не все так просто. Ехать необходимо было, действительно, в Гатчину. Но не во дворец, а на Варшавский вокзал. Вверенная попечению его Императорского Высочества Михаила Александровича сводная кавалерийская часть отправлялась на фронт, и Государь, а также все его домашние, включая императрицу Марию Федоровну, тоже отправились на вокзал, чтобы проводить сына и брата. Времени оставалось не так уж много, и поэтому, когда авто миновало Александровскую слободу, Александр Васильевич похлопал шофера по плечу и сказал, — Сережа, поднажми, мы торопимся…

    Господа, я кавалерист, преподавал в кавалерийской школе и принимал участие в скачках. И думал, что знаю, что такое быстрая езда. Я не понял, что сделал Сережа, но мотор авто вдруг взревел, как раненый зверь, и когда машина рванулось вперед, подобно пришпоренному жеребцу, то лишь тогда я понял, почему ему дали такое название — "Тигр".

    Рывок был таким сильным и неожиданным, что меня буквально вдавило в подушки сиденья. Деревья по сторонам дороги мелькали с бешеной скоростью. Мне казалось, что мы не едем на авто, а низко-низко летим над землей. Говорят, что русские любят быструю езду. Но я не русский, а обрусевший швед, рожденный в Великом княжестве Финляндском. Внутри меня все дрожало, как будто я снова участвовал в парфосной охоте моей юности. А этот Сережа небрежно так откинулся на своем сиденье, и вдруг начал рассказывать нам с Александром Васильевичем разные смешные истории. Тридцать верст пути мы пролетели, как мне показалось, во мгновение ока. И, что удивительно, даже не убились насмерть.

    По дороге мы обогнали воинский эшелон. Я не смог его хорошенько разглядеть издали, но, кажется, под брезентом на платформах стояли броневики. Наше авто, забрызганное грязью по самую крышу, по-кавалерийски лихо подлетело к Варшавскому вокзалу в Гатчине. Погрузка в вагоны была в разгаре. Стоял обычный в таких случаях шум и гам. Ржали лошади, которых казаки и текинцы заводили в вагоны, на нескольких языках гомонили отправляющиеся на войну люди.

    Я оглядывался по сторонам, но никак не мог найти Государя, который, как мне сказали, непременно должен был быть здесь. Наконец, Александр Васильевич легонько дернул меня за рукав, и указал на какого-то незнакомого мне мужчину, в очках, и с короткими английскими усами на гладко выбритом лице. Я присмотрелся и узнал этого человека, — О, Господи! Государь сбрил свою знаменитую бороду! И надел очки?! Зачем?

    Рядом с ним я увидел его брата, Великого Князя Михаила, сестер, Ольгу и Ксению, Великого Князя Александра Михайловича, и даже их вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Михаил Александрович, конечно, был хорош. Длинная кавалерийская шинель, лихо закрученные рыжие усы, прямой кавалерийский палаш, свисающий до середины надраенного до блеска голенища. Впечатление портило только отсутствие погон. Рядом со своим воинственным младшим братом Государь выглядел, как учитель из заштатного уездного городка.

    Как ни удивительно, но Государь первым заметил не меня, а моего спутника, который, как я уже понял, был у господина Сталина кем-то вроде помощника для особых поручений. Я же в своем партикулярном костюме, наверное, выглядел так очень непривычно для людей, которые знали меня раньше. И только после того, как я с ним поздоровался, Государь воскликнул, — Густав Карлович, вы ли это? Я рад вас видеть, господин барон. В этом черном пальто вас просто не узнать.

    — Ваше Величество, — ответил я с поклоном, — вы тоже сейчас выглядите не совсем таким, каким я вас привык видеть.

    — Приходится соответствовать, — со вздохом сказал Государь, — Императора Всероссийского Николая Второго больше нет. А есть гражданин Советской России Николай Романов, — он провел рукой по своему выбритому подбородку, — Зато, милейший Густав Карлович, никто не смотрит на меня, как на музейный экспонат, или бородатую женщину, привезенную цирком-шапито на ярмарку в уездный городок.

    — Но, Государь, — возмущенно воскликнул я, — Как вы можете так говорить?! Ведь ваши великие предки…

    Его Императорское Величество посмотрел на меня печально, словно на несмышленого ребенка, — Густав Карлович, мои великие предки оставили мне в наследство Великую Державу. А что я оставил бы своему сыну? Мой великий отец, наверное, увидев все, что произошло в этом году, поступил бы со мной, как Тарас Бульба со своим сыном Андреем.

    Знаете, незабываемое и омерзительное зрелище, когда люди, которых ты назначил на самые высокие должности, и которым ты полностью доверял, забыв о долге, чести и присяге, наставляют на тебя свои револьверы, и требуют отречения от Престола. Угрожая в противном случае расправиться не только лично с тобой, но и с твоей супругой и детьми. И заметьте, это были не матросы и солдаты, разложившиеся уже после, того, как монархия рухнула. Это были генералы и члены Государственной думы, с визгом кинувшиеся делить выпавшую из моих рук власть.

    Нет, наверное, все, что не происходит — все к лучшему. Я с самого начала знал, что негоден к делу управления Империей, и все время искал пути к безопасному самоустранению от возложенной на меня Провидением тяжкой ноши. К несчастью моему и моей страны, мой брат Георгий заболел туберкулезом и умер в Аббас-Тумане, а самый младший брат Михаил еще меньше моего был склонен к тому, чтобы править и повелевать…

    Михаил переступил с ноги на ногу, от чего на сапогах мелодично тренькнули шпоры, — Ники, ты же знаешь, — сказал он, — мне бы шашку, да коня, да на линию огня… А твое место могло присниться мне только в страшном сне. Наша МамА, — он кивнул в сторону гордо вздернувшей подбородок Вдовствующей императрицы Марии Федоровны, — все время мечтала усадить на трон меня. И, к счастью, этого ей не удалось сделать. Ибо занять твое место я согласился бы лишь в случае смерти твоей и Алексея. Возможно, Ники, я не повторил бы твоих ошибок. Но я вполне мог совершить еще более худшие.

    Я растерянно молчал, в недоумении переводя взгляд с одного августейшего брата на другого. Сказать честно, я не ожидал услышать от них подобные речи. Наконец, собравшись духом, я спросил Государя, — Так вы и в самом деле обещали господину Сталину свое содействие, и призывали верных вам офицеров к сотрудничеству с новой властью? А я думал, что это всего лишь большевистская пропаганда…

    Государь вздохнул, — У нас с господином Сталиным заключен своего рода договор. Если преданные мне люди, не за страх, а за совесть будут сотрудничать с новой властью, то он обязался не допустить в России ужасов, подобных якобинскому террору. Пока я выполняю свою часть договора, то он выполняет свою. Можно сказать, что после разгона бунта люмпенов, русская революция, перешла к Бонапарту, минуя Робеспьера. Так-то оно, наверное, будет лучше.

    — Ничего не понимаю? — растерянно сказал я, — А как же господин Ленин, Государь? Ведь ваш отец подписал смертный приговор его старшему брату, и тот жаждал мести.

    — У товарища Ленина теперь другие заботы, — неожиданно вмешался в наш разговор Александр Васильевич, — ему обещано, что он еще при своей жизни увидит воплощение вековечной мечты человечества — построение общества всеобщей справедливости. Все произошедшее — это результат того, что власти имущие забыли, что есть люди, которые не могут свести концы с концами, и чьи дети плачут от голода, а родители не в состоянии их накормить. И это в то время, как другие буквально с жиру бесятся…

    — Наверное, вы правы, — вздохнул Государь, — забыв христианские заповеди о равенстве всех людей перед Богом, мы получили в наказание удар мужицкой дубиной по лбу. Моя сердобольная сестра, — он покосился на стоящую рядом Великую Княгиню Ольгу Александровну, — рассказывала мне о тех тяготах, которые переносит народ. А я не верил ей, считая, что нищета народная происходит от пьянства и лени.

    И лишь недавно, один молодой товарищ Александра Васильевича, раскрыл мне глаза, ткнув меня носом в мои заблуждения. Благосостояние страны, дорогой мой барон, оказывается, измеряется не богатством высших классов, а достатком низших. Идеальное общество не то, в котором нет богатых, а то в котором никто не кичится своим богатством среди вопиющей нищеты. С нами, или без нас, но господин Сталин и его друзья будут строить такое общество. Если мы встанем на их пути, то будем уничтожены так же беспощадно, как они уже уничтожили своих собственных товарищей, которые подняли против них мятеж. А если они еще и повесят Гучкова, как он того, несомненно, заслуживает, то я буду готов хоть каждый день пожимать руку Сталину, от меня не убудет. Кстати, — обратился Государь к моему спутнику, — У вас нет известий с вашего госпитального корабля? Как там Алексей? Как его самочувствие?

    — Не беспокойтесь, Николай Александрович, — ответил тот, — болезнь у него в легкой форме, отторжения к лечебным препаратам нет. Одна инъекция в неделю, и он сможет жить жизнью обычного здорового человека. Заниматься спортом, жениться, завести детей…

    На глазах у Государя выступили слезы, — Ах, Александр Васильевич, вы сняли камень с моей души. Передайте вашим докторам мою огромную благодарность. К сожалению, я уже не могу вознаградить их, как они того заслуживают. Но я и Александра Федоровна будем каждый день молить Господа об их здравии. Вот видите, барон, — Государь снова повернулся в мою сторону, — вот и еще одна причина, из-за которой я сотрудничаю с господином Сталиным и его друзьями. На кону жизнь моего единственного сына, и только они способны ее спасти.

    Сказать честно, но из сказанного я почти ничего не понимал. Очевидно было лишь одно — Государь был не против того, чтобы невысокий рябой человек со смешным кавказским акцентом, потушил полыхающий по всей России пожар, и построил на ее развалинах свой, лучший, с его точки зрения, мир.

    И тогда я для себя решил, что раз это так, то я не имею причин поступать иначе. В конце концов, если я верен своей присяге, то должен выполнять волю императора, неважно, отрекся он от престола или нет. Честный человек присягает только один раз, и от присяги его может освободить только смерть, или тот, кому он присягал.

    Заметив мои колебания, Николай и Михаил переглянулись. Потом младший из братьев спросил меня, — Господин барон, а каковы ваши дальнейшие планы?

    — Не знаю, — ответил я, — генерал Потапов отозвал меня из отпуска по болезни для получения дальнейшего назначения. Мне пока еще не известна ни моя новая должность, ни место дальнейшей службы.

    — Очень хорошо, — сказал Великий Князь Михаил, — Просто замечательно. Моей сводной конно-механизированной группе, срочно нужен начальник штаба. Вы согласны занять эту должность? Местом же вашей службы будет самое горячее место германского фронта. Гарантировать могу лишь одно — скучно вам не будет.

    Времени на раздумья уже не оставалось, погрузка заканчивалась. Я видел, что до отправления эшелона оставалось не более четверти часа.

    — Ваше Императорское Высочество, — сказал я, — я согласен. Что я должен делать?

    Михаил оглядел меня с ног до головы, — Ваш багаж при вас?

    Я показал ему на маленький саквояж, вроде докторского, в котором возил за собой по фронтам необходимый минимум личных вещей, — Как говорили древние, Omnia mea mecum porto — Все свое ношу с собой.

    — Ну и ладно, — махнул рукой Михаил, — мундир мы вам найдем, коня тоже. Ваши обязанности я вам объясню чуть позднее…

    Пронзительно крикнул паровоз, и Михаил повернулся к брату и матери, — Бывай Ники, и ты Мама, не поминайте лихом, если что?

    — К черту Мишкин, — ответил Николай и обнял брата, а Мария Федоровна украдкой приложила к глазам кружевной платок.

    Великий Князь Михаил схватил меня за рукав, и мы поспешили к штабному вагону. Эшелон медленно набирал ход.

    — Пусть будет все, как Богу угодно, — подумал я, запрыгивая на подножку, — как в Святом Писании говорится: "Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя"…

    Часть 4
    Рижский экспресс!

    30 (17) октября 1917 года. 12:00. Петроград. Таврический дворец.
    Капитан Тамбовцев Александр Васильевич.

    Уф… Кажется выдалась свободная минута, и можно немного отдохнуть от дел. Пока наши военные и дипломаты занимаются вопросом перемирия с Германией, по ходу дела сокрушая аглицких "джеймсов бондов", мы, тыловые крысы, шуршим потихонечку бумагами, не высовываясь и не паля из револьверов с двух рук.

    Вчера, к примеру, ко мне вломилась сама Надежда Константиновна, и устроила скандал. Дело в том, что товарищ Ленин сейчас весь в работе. А именно — занимается созданием новой законодательной базы. Видели бы вы, какую речь произнес Владимир Ильич на очередном заседании ЦИК. Когда некоторые "несознательные товагищи" попытались сказать ему, что, дескать, законы — это дело завтрашнего дня, а главное — текущий момент, он вышел из себя и картавя сильнее, чем обычно, обрушился на них,

    — Как вы не поймете, что это агхиважно! Нельзя упгавлять госудагством с помощью декгетов! Какая безответственность и благоглупость! Нам нужны новые законы — и чем быстгее, тем лучше! Иначе мы пгопадем — анагхия захлестнет нас! Вгемя не ждет!

    Действительно, чтобы нормально работали заводы и фабрики, нужно создать КЗоТ, в котором регулировались бы взаимоотношения между рабочими и работодателями. Мы ведь не спешим проводить повальную национализацию. Если владелец завода будет соблюдать трудовое законодательство и платить налоги, пусть и дальше продолжает быть владельцем. Если же попадется на нарушении законов — загремит под суд, а его собственность будет конфискована. А чтобы лучше за ним присматривать, кроме соответствующих контрольных органов на каждом предприятии создан комитет, который получил право наблюдать за всем происходящим, и в случае обнаружения чего-либо, нарушающего закон, принимать соответствующие меры.

    Владимир Ильич создал рабочую группу, занимающуюся законотворчеством, и с головой ушел в работу. Да так глубоко, что, по словам Надежды Константиновны, стал страдать бессонницей и у него стала неметь правая половина тела. Я не стал спорить с супругой Ильича, и посоветовал ей обратиться к нашим медикам на "Енисей", попросить консультацию и лекарств.

    Только я отдышался, как ко мне пришел генерал Потапов, который сейчас занимался реорганизацией военной разведки. Николай Михайлович потихоньку вызывал в Петроград военных агентов из европейских столиц, и здесь, с использованием наших архивов, уже решал — стоит ли оставлять данного человека на своем месте, или лучше предложить ему более подходящую для него должность. Завтра, кстати, должен прибыть из Парижа генерал Игнатьев Алексей Алексеевич. Да-да, тот самый… "Красный граф", написавший в нашем времени прекрасную книгу "Пятьдесят лет в строю". Надо обсудить с ним возможность изъять из французских банков денежные средства, положенные на его имя еще при царе-батюшке. А их там немало — 225 миллионов золотых франков.

    А вот генерала Виктора Александровича Яхонтова, нашего военного агента в Японии, который в это время находился в Петрограде, мы решили отправить обратно в Токио. Скорее всего, его помощь понадобится нам в самое ближайшее время. Не буду пока ничего об этом, но дело предстоит интересное.

    Но не всем так везет. Военный агент в Италии полковник Оскар Карлович Энкель, вызванный в Петроград из Рима, до Северной столицы так и не доехал. Сгинул где-то по дороге… Гм… Но зато не будет в Финляндии "Линии Энкеля", которую очень часто в нашей истории неправильно называли "Линией Маннергейма". Да и одним русофобом тоже стало меньше.

    Кстати, генерал Потапов принес датскую газету, в которой была небольшая заметка, с известием о том, что содержавшийся под стражей в крепости Магдебурга известный террорист Юзеф Пилсудский попытался бежать, но был убит конвоирами. Вот так вот… Наши германские партнеры по переговорам дело свое знают туго. Не будет теперь "чуда на Висле", как и реинкарнации Речи Посполитой. Под германским сапогом гордые ляхи не очень-то побунтуют.

    Попрощался с Потаповым а на пороге новая делегация. Причем, у всех такие имена… Впрочем, обо всем по порядку.

    Два дня назад наши патрули притащили из Таврического сада подозрительную личность, которая снимала допотопным фотоаппаратом приземление на нашем импровизированном аэродроме очередного вертолета. После завершения процесса "выяснения", этой подозрительной личностью оказался ни кто иной, как Игорь Иванович Сикорский! Вот те на! Конструктор, можно сказать, отец вертолетостроения, аки тать в нощи снимает вертолет, не ведая о том, что именно он и разработал саму концепцию винтокрылого аппарата. Пришлось извиниться перед Игорем Ивановичем, попросить наших бдительных товарищей отвести его к вертолету, и дать ему возможность все пощупать и посмотреть.

    Побеседовав с пилотами, и узнав тактико-технические характеристики нашего скромного трудяги Ка-27 ПСД, Сикорский пришел в восторг и невероятное возбуждение. А когда его снова привели ко мне, и я ему продемонстрировал на ноутбуке полеты наших "сушек", его нервы не выдержали, и пришлось отпаивать его валерианкой. Я пообещал Игорю Ивановичу, что ближайшим же рейсом отправлю его на "Адмирала Кузнецова", чтобы он своими глазами увидел "новейшие самолеты русского флота". Кстати, о том, что мы пришельцы из будущего, я ему до поры до времени рассказывать не стал. Заодно, я попросил захватить с собой работающего у него на РБВЗ (Русско-Балтийском вагонном заводе) инженера Николая Николаевича Поликарпова. Да-да, того самого, которого при советской власти будут называть "королем истребителей". Пусть и он посмотрит на наши самолеты — ведь вклад Николая Николаевича в развитие советской авиации огромен, хотя многие и старались это замалчивать.

    Кроме Сикорского и Поликарпова на "Кузю" должны были лететь и корабелы. Во-первых, генерал-лейтенант по флоту Алексей Николаевич Крылов. Академик сам нашел нас, и, тряся своей роскошной бородой, потребовал, чтобы ему немедленно показали те чудо-корабли, которые разгромили германскую эскадру под Моонзундом.

    — Только одним глазом на них взглянуть, — уговаривал он меня. — Особенно эту огромную авиаматку, которая несет на себе тяжелые аэропланы, о которой так таинственно поведал мне контр-адмирал Пилкин. Ничего подобного я и представить себе не мог!

    Я посоветовался по рации с адмиралом Ларионовым, и получил от него добро на визит Алексея Николаевича. Была у наших моряков мысль — начать перестройку уже спущенных на воду, но еще не достроенных корпусов новейших линейных кораблей типа "Измаил". Они вспомнили, что в 1925 году был утвержден проект перестройки этих четырех огромных кораблей в авианосцы. Но через год, уже после начала работ, по указанию тогдашнего заместителя наркомвоенмора Иосифа Уншлихта все работы были приостановлены, а корпуса продали на металлолом в Германию. В этой истории можно построить четыре авианосца, которые по своим ТТХ будут лучшими в мире. Ведь ресурсы "Адмирала Кузнецова" рано или поздно закончатся.

    Второй кораблестроитель — конструктор русских подводных лодок генерал-майор корпуса корабельных инженеров Иван Григорьевич Бубнов. В нашей истории он умер в 1919 году в Петрограде от тифа. В этой, как мне кажется, возглавит КБ, которое будет проектировать лучшие в мире подводные лодки. Что-то вроде нашего "Рубина". Мы пригласили в Таврический дворец Ивана Григорьевича. Когда он увидел фото ДЭПЛ "Алроса", и узнал, ЧТО может эта подводная лодка, то его чуть было не хватил удар. Теперь он рвется на эскадру, чтобы своими глазами увидеть подводную лодку своей мечты. Про АПЛ "Северодвинск" я пока распространяться не стал. Этой подлодке еще предстоит выполнить несколько миссий высшей степени секретности.

    Вот такая компания делегация пришла ко мне, чтобы через полчаса, получив последние наставления, отправиться на встречу с адмиралом Ларионовым.

    А после них я собирался встретиться с наркомом продовольствия Александром Дмитриевичем Цюрупой. Вопрос, который необходимо обсудить, как сказал бы Ильич, архисерьезный. А именно — обеспечение продовольствием крупных промышленных центров. Крестьяне не хотят продавать зерно по фиксированным низким ценам. Посылать продотряды не хотим уже мы. Надо как-то решить эту коллизию. Есть предложение скупать зерно, предлагая взамен не обесценившиеся "керенки", а промышленные товары. Можно пошарить по военным складам. Зная хомячью натуру тыловиков, в них можно найти много такого, что уже нынешней армии не надо, а для крестьян сгодится. Надо только принять меры, чтобы на нашей доброте не наживались ушлые деревенские спекулянты-ростовщики, иначе именуемые кулаками. Нет, надо вводить монополию хлебной торговли, а за ее нарушение — смертную казнь. И развивать на заводах потребкооперацию, вместо рассылки продотрядов. Хлебушек то у мужиков в скирдах еще с урожая 1915-го года лежит.

    Один знакомый костюмер на "Ленфильме" рассказал мне одну историю, которая произошла в 50-х годах во время съемки фильма "Герои Шипки". Понадобились русские мундиры времен императора Александра II. Шить их было накладно, поэтому решили поискать их складах Министерства обороны СССР. Поискали, и нашли! Так что мы с Александром Дмитриевичем, пожалуй, договоримся, что надо провести ревизию, и найти товар, на который можно будет скупить зерно. И главное даже не скупить, а сохранить в целости и сохранности. Ведь Временное правительство даже этого не смогло сделать, и то немногое, что ему удалось раздобыть, было разворовано, а что не успели украсть, то сгноили.

    Но я не успел переговорить с товарищем Цюрупой. Позвонил Иосиф Виссарионович, и попросил срочно зайти к нему… Нет, похоже, что отдохнуть мне сегодня так и не удастся…

    31 октября 1917 года. Германская Империя. Потсдам. Дворец Цецилиенгоф. Гауптман Фридрих Мюллер.

    Да, быстро все делается у этих… Ну, в общем, тех, кто пришел в наш мир из будущего. Еще позавчера адмирал Ларионов встретился с нашим бедным гросс-адмиралом Тирпицем, который, Слава Всевышнему, пошел на поправку. Поприсутствовать мне на их разговоре не пришлось. Выяснилось, что русский адмирал хорошо владеет немецким языком, и после взаимных приветствий и представлений, меня вежливо выставили за дверь. Разговор двух адмиралов шел те-а-тет.

    А когда он закончился, господин адмирал позвал меня в каюту. Тирпиц был бледен — видимо беседа с командующим русской эскадрой его изрядно утомила. Но глаза у него сверкали так, словно он помолодел лет на двадцать.

    — Фридрих, — сказал он, — я хочу тебе поручить дело, которое поможет спасти десятки, а может и сотни жизней германских и русских солдат. Ты должен срочно выехать на встречу с нашим кайзером, и помочь ему разобраться во всем происходящем. Боюсь, что наш монарх не понимает до конца серьезности всего, что случилось за последние несколько недель. И он не представляет, всю опасность русской эскадры из будущего для Рейха.

    Я написал небольшую записку для нашего кайзера, которую ты должен передать ему лично. Вот, ознакомься с ней, — и адмирал скосил глаза на листок бумаги, лежавший наприкроватной тумбочке.

    В послании кайзеру неровным почерком Тирпица было написано всего несколько предложений. Я запомнил их наизусть:

    "Ваше Величество, я заклинаю вас поверить всему, что расскажет вам податель этой записки, гауптман Фридрих Мюллер. Прошу отнестись максимально серьезно ко всему сказанному им. Речь идет о судьбе Империи.

    Верный слуга Вашего Величества Гросс-адмирал Германского флота Альфред фон Тирпиц"

    Я посмотрел на лежавшего на больничной койке адмирала. Он кивнул головой, словно подтверждая то, что я сейчас прочитал.

    — Да, сынок, — сказал он, — ты единственный, кто может справиться с этим поручением. Сам я, как ты понимаешь, еще не скоро смогу самостоятельно передвигаться, а время не ждет. Поэтому поезжай к кайзеру, и доложи ему все, что ты тут видел. С тобой поедет русский, специалист связи из людей Ларионова. Он возьмет с собой аппаратуру, с помощью которой кайзер может лично связаться с русским адмиралом и главой их правительства Сталиным. Адмирал Ларионов пообещал мне, что с помощью этой аппаратуры можно вести разговор сразу со всеми участниками переговоров, примерно так, как мы разговариваем по телефону.

    Русский специалист будет обслуживать эту аппаратуру. Я обещал адмиралу Ларионову, что с его головы и волос не упадет. Ну, а ты лично проследишь за этим.

    Своим шифром я связался со Ставкой кайзера в Кройцнахе. Мы решили, что ваша встреча должна произойти не там, а в Берлине, точнее, Потсдаме. Повод есть — на днях у кронпринца Вильгельма родилась дочь. Кайзер решил съездить в Потсдам, поздравить невестку и посмотреть на внучку. Заодно ознакомится с новым дворцом Цецилиенгоф, который он приказал построить для семьи своего сына и наследника. Работы в этом дворце были завершены в начале октября. Там вы и встретитесь.

    — А как мы попадем в Потсдам? — спросил я у адмирала, — ведь путь туда займет немало времени. А вы сами сказали, время не ждет…

    — Адмирал Ларионов все продумал, — ответил Тирпиц. — до Данцига вас доставят на вертолете. Правда, как сказал русский адмирал, радиус действия вертолета недостаточен для того, чтобы их винтокрылая машина сумела долететь до Данцига и вернуться назад. Поэтому, уже сейчас в сторону Цоппота на полном ходу вышел русский эсминец, который и примет к себе на палубу этот вертолет на обратном пути. Между прочим, в нашем флоте корабль такого класса уже назывался бы крейсером, — адмирал закашлялся. Потом, успокоившись, продолжил. — В районе Цоппота вы пересядете на надувную лодку, которую у входа в гавань подберет катер портовой полиции. Их предупредят о том, что гауптман Мюллер, сопровождающий его человек и несколько ящиков с грузом необходимо срочно доставить в Данциг, и посадить на приготовленный для них спецсостав. На нем вы и доберетесь до Потсдама. Там вас встретят и проводят к кайзеру. Все понятно, Фридрих? — спросил у меня Тирпиц.

    — Все, господин адмирал, — я вытянулся перед адмиралом и щелкнул каблуками. — Я сделаю все, чтобы добраться до кайзера и рассказать ему о том, что здесь видел.

    — Не забудьте рассказать о покушении на меня и фрау Нину в Стокгольме, — добавил Тирпиц, непроизвольно приложив ладонь правой руки к простреленной груди. — И о том, что подонки, окопавшиеся в его окружении, ради собственной карьеры готовы и дальше бессмысленно проливать кровь германских солдат. Впрочем, я думаю, что когда кайзер лично сможет переговорить с русским адмиралом, то многое он и сам поймет.

    — Вперед, гауптман, Германия ждет от тебя выполнения воинского долга перед ней!

    С этим последним напутствием адмирала я вышел из каюты. Не успел я перевести дух, как началось то, что у русских называется "давай, давай, станция Петушки — хватай мешки — вокзал тронулся!". Обычно такая лихорадочная деятельность означает, что медленная запряжка русской тройки закончилась, и началась быстрая езда.

    С плавучего госпиталя русские немедленно переправили меня на гигантский корабль-авиаматку, где познакомили с хмурым и неразговорчивым русским старшим прапорщиком, сказавшим о себе лишь то, что зовут его Антоном, и он разговаривает по-немецки. Я задал ему несколько вопросов на языке Гете и Шиллера, послушал его ответы, и пришел к выводу, что его немецкий совсем не плох. Чувствовалось, что человек жил в Германии, и, судя по произношению, в самом Берлине.

    Ранним утром 30 октября мы погрузили в вертолет — это тот самый летательный аппарат русских, на котором мы летели из Швеции, несколько ящиков с аппаратурой связи, забрались сами, и отправились в путь. Перед отлетом адмирал Ларионов передал мне большой пакет, запаянный в прозрачную пленку. Как сказал мне командующий русской эскадрой, в этом пакете были личные письма кайзеру от адмирала Ларионова и главы нынешнего большевистского правительства Сталина. Я спрятал этот пакет под рубашку, чтобы он всегда был при мне.

    Одет я был в свой цивильный костюм. Антон выглядел примерно так же, как и я. Только, как я успел заметить, одежда сидела на нем неловко, словно человек ничего подобного раньше не носил.

    До Цоппота мы летели около двух часов. Разговаривать в вертолете было невозможно из-за шума его двигателей, поэтому я откинулся на сиденье, попытался расслабиться, и… заснул. Проснулся я от того, что шум двигателей зазвучал по-другому. Вертолет начал снижаться.

    Один из летчиков сдвинул вбок дверь, и в салон ворвался соленый морской ветер. В эту дверь один изчленов экипажа и мой спутник выбросили вниз какой-то серо-зеленый сверток. Вслед за нимвниз полетел какой-то цилиндр, размером примерно с ручную гранату. Когда этот цилиндр упал в воду, то в воздух поднялся столб густого оранжевого дыма.

    Потом, постояв еще немного у открытого люка, они начали собираться. С вертолета вниз сбросили канат, а Антон, надевспециальное приспособление, называемое люлькой, стал готовиться к спуску. Как я понял, он уже имел немалый опыт подобных дел. Антон сел в дверном проеме, вложил веревку люльки в тормозные карабины, и, повернувшись лицом к вертолету, начал плавно спускаться вниз.

    Я выглянул наружу. Под нами на волнах колыхалась серо-зеленая лодка. Сверху она была погожа на сплющенный бублик. В ней сидел Антон, уже успевший отстегнуть веревку. Он помахал мне рукой, и я понял, что пришла моя очередь.

    Вздохнув поглубже, я подождал, когда летчик в вертолете поможет мне пристегнуть карабины к веревке и, зажмурив глаза, шагнул из вертолета в пустоту. Но спуск вниз прошел быстро и без каких-либо неприятных ощущений. Уже сидя в лодке, которая представляла собой надутую воздухом прорезиненную оболочку, я помог принять Антону груз, спущенный нам сверху. И, когда вертолет, втянув веревку в люк, развернулся, и полетел на восток, я стал вместе с ним собирать весла, чтобы грести в сторону берега.

    Впрочем, заниматься долгой греблей нам не пришлось. Привлеченный столбом оранжевого дыма из гавани Цоппота вышел небольшой паровой катер, который насбыстро заметил и принял на борт. Как поясни Антон, такие сигнальные устройства с дымом, как раз и служили для привлечения внимания спасателей к жертвам морских катастроф. Морская полиция, по всей видимости, уже проинструктированная и предупрежденная о нашем появлении, быстро и без лишних вопросов доставила нас в порт Данцига, откуда на автомашине мы добрались до железнодорожного вокзала.

    Там нас уже ждал состав — паровоз и два вагона. В один погрузились мы со своим грузом, в другой — взвод моряков, которыми командовал неразговорчивый корветтен-капитан, флигель-адъютант самого кайзера. С его помощью мы без хлопот меньше чем за сутки добрались до Берлина, где нас уже поджидали две автомашины. В одну большую легковую мы погрузили наш багаж и сели туда сами, а вторая — грузовая, в кузове которой разместилось отделение моряков с винтовками, сопровождала нас до самого Потсдама.

    Когда Антон увидел дворец Цецилиенгоф, губы его скривились в сардонической улыбке.

    — Герр гауптман, — сказал он, — а вы знаете, что произойдет в этом дворце летом 1945 года?

    Я ответил ему, что я не могу знать то, что произойдет почти через тридцать лет. И поинтересовался, что именно произошло. На что Антон, снова криво ухмыльнувшись, сказал, что в нынешней истории, возможно, все будет по-другому, и Германии не придется испить здесь до дна чашу унижения, которое горше неразбавленной цикуты.

    Ну, а потом, потом у меня была встреча тет-а-тет с его Величеством кайзером. ВильгельмII внимательно прочитал записку Тирпица, которую я передал ему, потом пристально посмотрел на меня, и тихо спросил,

    — Фридрих, адмирал Тирпиц пишет что, я полностью могу вам доверять, и что у вас есть для меня сообщение чрезвычайной важности. Я готов вас внимательно выслушать…

    31 октября 1917 года. Германская Империя. Потсдам. Дворец Цецилиенгоф. Гауптман Фридрих Мюллер.

    Я немного помолчал, обдумывая то, что собирался сказать кайзеру. Так близко я видел его впервые. Он не был похож на того Вильгельма, который лет десять назад проходил мимо строя молодых фанен-юнкеров нашего училища в Берлине. Кайзер постарел, поседел, глаза его были усталыми и печальными. Мне стало его жалко.

    — Ваше Величество, — начал я, — то, что вы сейчас услышите, можно посчитать бредом душевнобольного. Но это истинная правда. В общем, наш десантный корпус и эскадру у Эзеля разгромило русское ударное корабельное соединение, прибывшее… из 2012 года.

    Заметив недоверчивый и даже немного жалостливый взгляд кайзера, я, не дав ему сказать все, что он думает о моем заявлении, поспешил добавить, — Ваше Величество, ради всего святого, еще раз прочитайте записку адмирала Тирпица. В ней он заклинает вас верить каждому моему слову.

    Кайзер, видимо вспомнив текст записки своего гросс-адмирала, сделал над собой усилие, и сказал мне, — Фридрих, я верю вам, но, согласитесь, то что, вы сейчас мне сказали, можно посчитать бредом умалишенного…

    — Однако, это правда, Ваше Величество, — ответил я, — именно пришельцы из будущего сейчас воюют с нами. И победить их невозможно. Вы даже представить себе не можете — насколько их военная техника превосходит нашу. Они такие же патриоты России, как мы с вами Германии, и если мы не пожелаем заключить почетного мира, то они будут безжалостны. Они это уже доказали у Эзеля.

    Я вздохнул, — Ваше Величество, если вы хотите, вы можете увидеть все собственными глазами. Достаточно будет позвать сопровождавшего меня человека. Он сам из будущего…

    Услышав это, кайзер изменился в лице. Одно дело — слушать о чем-то невероятном и загадочном, и другое дело — лично к нему прикоснуться.

    Я, с разрешения кайзера вышел из его кабинета, и попросил адъютанта, дежурившего в приемной, пригласить Антона, которого желал видеть наш монарх. Минут через пять в кабинет вошел мой спутник, неся в руках что-то вроде плоского портфеля.

    Он, не выражая эмоций, поприветствовал полупоклоном Вильгельма, а потом, оглядевшись по сторонам, подошел к стоящему у стены письменному столу, и положил на него свой портфель. Щелкнули замки, и на свет божий появился ноутбук — так люди из будущего называли свой прибор, с помощью которого можно было выполнять множество разных действий, и показывать на его экране фотографии и фильмы.

    Антон нажал на какую-то кнопку, и на поднятой крышке ноутбука появилось изображение гигантского флагманского корабля русской эскадры, с которого взлетал их летательный аппарат необычной формы. Кайзер, увидев эту фотографию, охнул.

    — Фридрих, что это? — изумленно спросил он. — Неужели это тот самый корабль, с которого взлетают те самые чудовищные аэропланы, наносящие страшные потери нашим войскам?

    — Да, Ваше Величество, — это тот самый корабль, — ответил я, — он называется авианосцем и носит имя адмирала Кузнецова. К сожалению, я не знаю такого русского адмирала.

    — Николай Герасимович Кузнецов командовал нашим флотом в годы войны с гитлеровской Германией, — неожиданно вступил в нашу беседу Антон, — в честь него и назван наш флагман.

    Кайзер резко повернулся в сторону Антона. — Как вас зовут, молодой человек, — спросил он, и откуда вы так хорошо знаете немецкий язык.

    — Мое имя — Антон, фамилия — Круглов. Я специалист по связи, звание мое — старший прапорщик. А немецкий я знаю потому, что родился и вырос в Берлине. Здесь служил мой отец, майор Советской армии.

    — Так вы не немец? — удивился кайзер, — и как ваш отец мог служить в Берлине? И еще — что это такое — Советская армия?

    — Ваше Величество, — ответил Антон, — после поражения Германии во 2-й мировой войне, появятся две Германии. Одна из них будет союзной России, которая получит новое название — СССР. В ней будут стоять гарнизоны Советской армии, или, иначе говоря, Русской армии.

    — Вторая мировая… — растерянно сказал кайзер, — значит, эта война не станет последней? Бедная моя Германия… Ее оккупируют победители… А как закончится эта война в вашей истории?

    Антон, ни слова не говоря, сделал пальцами несколько движений на панели ноутбука, и на экране появились кадры хроники, снятой в ноябре 1918 года. Я меня сжались от злости и ярости кулаки, хотя я уже видел эти кадры.

    А бедный кайзер растерянно смотрел на то, как в его Берлине бесновались толпы мятежных солдат, как он бежал из страны, отдав свою шпагу на границе с Нидерландами голландскому пограничнику. Далее было подписание перемирия в Компьене, и вершина позора — Версаль.

    Сухой голос диктора на немецком языке комментировал происходящее. Когда дело дошло до перечисления статей Версальского мирного договора, кайзер не выдержал.

    — Остановите! — закричал он, — закрывая глаза своей здоровой правой рукой, словно ребенок, увидевший что-то страшное. — Я не могу это видеть! Это ужасно!

    Антон снова что-то сделал пальцами на панели, и изображение исчезло.

    Кайзер устало опустился в кресло. Голова его дрожала, по щекам текли слезы. Я готов был с кулаками наброситься на Антона, в то же время понимая, что он не при чем, и лишь показывает правду, горькую правду, без прикрас.

    Посидев немного, Вильгельм поднял голову, и глядя в глаза Антона, спросил его, — А что было дальше?

    — Дальше, Ваше Величество, Германия была унижена и обескровлена. На волне этого унижения появилась новая сила, во главе которой стал немецкий ефрейтор австрийского происхождения Адольф Гитлер. Он в 1933 году придет к власти с помощью фельдмаршала Гинденбурга, который будет президентом Германии, а потом поведет страну к новой войне и к новому поражению. Погибнут десятки миллионов человек. А восточная часть Германии будет оккупирована русскими войсками, и на этой территории будет создано государство, которое станет союзником России. Кстати, переговоры между главами держав-победительниц произойдут летом 1945 года в этом самом дворце…

    — А потом? — спросил кайзер, глядя на Антона покрасневшими глазами.

    — А потом мы уйдем из Германии, и расколотая страна снова объединится. Правда, далеко не все немцы будут рады этому. Впрочем, это совсем другая история…

    Скажу прямо, мне, человеку, который родился и вырос в Германии, и которому эта страна так же дорога, как и Россия, не очень бы хотелось, чтобы все произошедшее в нашей истории повторилось и сейчас. Для того я и здесь. В моем распоряжении радиоаппаратура, с помощью которой можно будет связаться с командующим нашей эскадрой адмиралом Ларионовым, главой советского правительства Сталиным, и обсудить с ними все вопросы прекращения войны на Востоке, которая не сулит Германии победы, а в случае ее продолжения, принесет лишь дополнительные жертвы и разрушения.

    — Ваше Величество, — я бы хотел попросить вас предоставить мне помещение, желательно, в верхних этажах этого дворца. Там я разверну свою аппаратуру. Ну, и неплохо было бы выставить охрану, чтобы те, кому это не надо, не совали свой любопытный нос не в свое дело…

    — Хорошо, Антон, — кивнул Вильгельм, — Спасибо вам за сочувствие к нашей стране и нашему народу, — потом кайзер взял со стола колокольчик, и позвонил. Вошел его адъютант.

    — Курт, надо найти для этого господина подходящее помещение на последнем этаже дворца, перенести туда его багаж, и выставить возле этого помещения надежную охрану. И никого — ты слышишь, — никого туда не допускать, кроме меня и вот этого господина — он указал на меня. — Это мой приказ!

    — Яволь, — щелкнул каблуками адъютант. И, дождавшись, когда Антон упакует в свой портфель ноутбук, вместе с ним вышел из кабинета.

    Кайзер устало повернулся ко мне. — А теперь я слушаю тебя, Фридрих, — что ты сам думаешь обо всем этом?

    — Ваше Величество, — сказал я, — мне довелось пообщаться с пришельцами из будущего, в том числе, и с командующим эскадры адмиралом Ларионовым. Могу сказать вам лишь одно — они готовы прекратить войну. Их условия мирного договора, с моей точки зрения, вполне почетны, и не могут унизить Германию. Такого же мнения и адмирал Тирпиц.

    Кроме того, они совсем не против того, чтобы мы продолжили войну на Западе. Как мне кажется, своих бывших союзников по Антанте они ненавидят еще больше, чем нас. Адмирал Ларионов сказал, что Германия и Россия вполне могут дружить, взаимно дополняя друг друга. Конечно, будут и противоречия, но их можно будет решить, как говорят русские, "полюбовно", то есть, найдя устраивающий обе страны компромисс. Словом, это похоже на то, что говорил еще до этой проклятой войны царский сановник Дурново.

    Но кое-кому из вашего окружения, Ваше Величество, прекращение войны с Россией явно не нравится. Я назову фамилии фельдмаршала Гинденбурга, генералов Людендорфа и Гофмана. Да и еще некоторые другие генералы из высшего командования нашей армии явно или тайно стараются сорвать начавшиеся между Россией и Германией переговоры.

    В Стокгольме адмирала и главу русской делегации, полковника Антонову, пытались похитить агенты британской разведки. Они были уничтожены группой прикрытия фрау полковника, но адмирал при этом получил тяжелое ранение. Также русские взяли живьем одного из нападавших, оказавшегося английским офицером. Они доставили его на свой флагманский корабль и допросили в моем присутствии, причем, сделали это так, что, по моему мнению, ни один человек в мире не смог выдержать их методов допроса.

    Британец рассказал, что информацию о начале наших переговоров передал кто-то из высших чинов германского Генштаба. Это предательство…

    — Доннерветтер! — воскликнул кайзер, — действительно, это подлый удар ножом в спину. Надо обязательно найти и уничтожить этого мерзавца!

    — Да, Ваше Величество, — сказал я, — чем раньше мы вычислим этого иуду, тем лучше. Перед самым моим отлетом с русского флагманского корабля, адмирал Ларионов сообщил мне, что по данным их разведки на участке фронта в районе Риги фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф готовят авантюру. Он считает, что целью этих господ — сорвать начавшиеся переговоры и попытаться прорвать русский фронт и двинуться на Петербург.

    Но, ни Гинденбург ни Людендорф не знают, что их ждет… Если русские уже знают, то снова повторится Эзель. Это будет новая катастрофа, новая бессмысленная гибель десятков тысяч наших солдат и офицеров. Они не представляют даже, что смогут натворить эти русские из будущего!

    Кайзер с хмурым лицом выслушал мой, несколько затянувшийся монолог. Он задумчиво потер подбородок, и сказал, — Фридрих, я, к сожалению, уже не могу чувствовать себя хозяином даже в своей Ставке. Дело дошло до того, что какой-то сопливый мальчишка-адъютант решает, кого допустить ко мне, а кого — нет.

    Увидев мой озабоченный взгляд, кайзер успокоил меня, — Нет, Курту я доверяю полностью. А вот другим…

    Фридрих, ты пока посиди здесь, а я почитаю письма, которые прислали мне командующий русской эскадрой, и новый правитель России. А потом мы вместе с тобой подумаем над тем, о чем нам говорить с русскими во время переговоров по радио…

    И кайзер ловко стал вскрывать конверты ножом для разрезания бумаги. Достав письмо русского адмирала, он погрузился в чтение…

    31 (18) октября 1917 года. Вечер. Лифляндская губерния, станция Венден.
    Генерал-лейтенант, барон Густав Карлович Маннергейм.

    Низкое серое небо висело над станцией и обещало, может обычный противный осенний дождь, а может быть, и первый в этом году снег Оглушительно кричали рассевшиеся на голых ветвях вороны, догорал в поле искореженный остов германского разведывательного аэроплана "Альбатрос".

    Мы прибыли сюда и приступили к разгрузке еще утром. Было тревожно. Стало известно, что, несмотря на перемирие, германцы в любой момент готовы начать наступление на Петроград. Следом за нами в эшелонах двигалась и бригада Красной Гвардии. Тогда я еще не верил в ту силу, которая в любой момент готова была обрушиться на врага, и воспринимал слова Его Высочества Михаила Александровича о гостях из будущего, с иронией и скепсисом.

    Меня не убедила даже та машина, на которой мы с Александром Васильевичем всего за час доехали из Питера до Гатчины. Ну, машина, ну быстрая, и что тут такого? А то, что ее формы не похожи на привычные мне — так может делал ее для себя какой-нибудь оригинал-миллионер, а большевики, ее экспроприировали. Любят они такие словечки, что честный швед, пусть и хорошо говорящий по-русски, выговаривая их, может сломать язык.

    Первое что меня смутило, эти три больших броневика, каждый на восьми огромных черных колесах, приданные "для усиления" кавгруппе Михаила Александровича. Их я увидел уже при разгрузке. В нашей армии броневики, они своими манерами похожи на балерин-примадонн. Такие же хлипкие и капризные. Чуть грязь, или бездорожье — встают, как вкопанные и только трактором их можно вытащить из лужи.

    А тут, я как будто заглянул краем глаз в какой-то другой мир, на какую-то другую войну. Солдаты в пятнистых маскировочных куртках ловко откинули борта платформ, и огромные многоколесные машины урча моторами мягко, не подберу другого слова, слезли на перрон, несмотря на почти полуметровый зазор между ним и краем платформы. Да и сами машины, и сопровождающие их солдаты, одетые в мешковатый мундиры — комбинезоны, которые у них назывались "камуфляжкой", вооруженные короткими автоматическими карабинами, были какими-то совсем "не нашими".

    Легко, будто на цыпочках, спустившись с железнодорожного откоса, бронированные машины замерли, замаскировавшись в придорожном кустарнике. Стволы их огромных пулеметов теперь смотрели в сторону дороги, по которой к нам могли пожаловать германцы. Когда я подошел к его Императорскому Высочеству, ему рапортовал взводный командир "пятнистых", со странным званием "старший прапорщик". Броневики и их команды, были прикомандированы к Михаилу Александровичу. Выслушав распоряжения его Императорского Высочества, старший прапорщик, козырнул, сказал, — Есть, товарищ генерал-лейтенант, — и, повернувшись кругом, пошел туда, где его люди уже растягивали над броневиками маскировочную сеть.

    — Ты подумай только, Густав Карлович, — удивленно качая головой сказал Его Высочество, — тоже Романов, но не родственник…

    — Велика Россия, — ответил я, — и Романовых в ней, наверное, все же больше чем Маннергеймов.

    — Да, наверное, — ответил Михаил Александрович, о чем-то задумавшись, потом тряхнул головой и добавил, — Ты, Густав Карлович ничего такого не подумай, но ведь до самого последнего времени мне казалось, что все уже кончено. Ну, еще день, ну два, ну месяц, ну полгода… В общем, все, конец.

    Я ведь историю как-никак помню, и знаю, что санкюлоты делают с Бурбонами. А тут — раз, и все поменялось. Снова конь, палаш, я снова командую, и эти команды выполняются. Все это не во сне, когда просыпаешься со стуком сердца у горла, и понимаешь, что то, что сейчас было, это опьянение атакой, свист пуль, топот копыт — это всего лишь сон, морок, счастливый мираж…

    Тут я решился задать Великому князю один вопрос. Но, едва я произнес, — Ваше Императорское Высочество… — как Михаил Александрович, прервав меня, сам дал ответ на невысказанное мной.

    — Нет, Густав Карлович, больше никакого Высочества, — сказал он, нервно дергая щекой, — умерло Высочество, когда ошалевшие от жажды власти политиканы отняли ее у моего брата под дулами револьверов аки ночные тати. До недавнего времени я был лишь гражданином Михаилом Романовым, существом никчемным и никому не нужным. А теперь есть еще и товарищ генерал-лейтенант Михаил Романов, и этот человек мне нравится, пожалуй, даже больше всех остальных.

    Его никто не заставит прятаться в тылу, жениться на "правильной" супруге, или присутствовать на совершенно неинтересном ему балу. А что же касается "товарища", скажу тебе, что чувствую принятым себя в некий могущественный рыцарский орден. Не морщись, Густав Карлович. Эти "товарищи" совсем не те, что были всего месяц назад. А их Сталин ничем не похож на жалкого болтуна и фигляра Керенского, и даже на прожектера Ульянова.

    Он, и его янычары, гвардейцы, чем-то похожие на преторианцев из будущего, сметут любого, кто будет мешать их планам. Сейчас им нужно чтобы мы с братом были на их стороне. В случае нашего правильного поведения это "сейчас" станет вечным, а мы сможем участвовать в восстановлении того, что когда-то было Российской Империей. Нам хотят показать — как надо было управлять Россией.

    Кстати, Сталин решился еще на одну вещь, на которую не хватало духу моему брату. Он объявил монополию внешней торговли, и монополию на торговлю хлебом внутри страны. Вот так вот, учись Густав Карлович, с каждым шагом "товарищи" приобретают сторонников, и уничтожают врагов. Германский флот у Эзеля, Керенский, большевистские "бешеные" во главе с Троцким и Свердловым, Гучков, теперь хлебные спекулянты… А ведь прошел только месяц Что же будет дальше?

    Вздохнув, Михаил Александрович отвернулся в другую сторону. Пока мы с ним беседовали, станция потихоньку оживала, наполняясь тот суетой, которая обычно бывает на фронте. Казаки и текинцы выводили из вагонов и седлали лошадей. Конское ржание, крики, разговоры, торопливо выкуриваемые цыгарки. Все было, как в Гатчине, но с обратным знаком, там была погрузка, а тут разгрузка. Текинцы, лишь сев на коней, тут же взяли станцию в кольцо дозоров, никого не выпуская за посты. Казаки собирались немного дольше. Вот мимо нас под уздцы провели несколько легких подрессоренных бричек, запряженных сразу четырьмя лошадьми. К моему изумлению, на барском месте, с достоинством, расставив колеса, расположились пулеметы "Максима". Я чуть не потерял дар речи, но все пояснил его Императорское Высочество.

    — Вот, смотрите, господин барон, — сардонически улыбаясь, сказал он, — святая простота, ничего особенного: бричка, четыре коня и… пулемет. Наши "друзья" уверяли меня, что в наших условиях это самая совершенная машина смерти, по своей эффективности превосходящая даже наши броневики. Двадцать броневиков я в одном месте собрать не смогу, а эти пулеметные брички, которые казаки называют тачанками — запросто. По грязи броневики не пройдут, а тачанки — легко. У броневика кончилось горючее, и он встал, а коню нужна лишь трава, овес или ячмень. На крайний случай хватит и одной травы. Так что, посмотрим…

    Не успели мы выгрузиться и освободить вагоны, как к станции подошел второй эшелон нашей кавалерийской группы. В нем были только казаки, без текинцев и броневиков. Едва они начали выводить лошадей из вагонов, как со стороны Риги прилетел германский аэроплан. Судя по заостренной форме фюзеляжа, клиновидному хвостовому оперению, и двухместной кабине, это был "Альбатрос" серии "С".

    Помня о негласном перемирии, Михаил Александрович приказал не стрелять в германца. Но немцы решили иначе. Низко пролетев над станцией, аэроплан сбросил несколько мелких бомб, а наблюдатель дал длинную очередь из пулемета. Кто-то охнул, заржала раненая лошадь. Меня откровенно возмутило такое варварство со стороны германцев. Но, что я мог сделать?

    Аэроплан начал разворачиваться для второго захода. И тут я увидел, как пулеметная башенка одного из броневиков начала быстро разворачиваться вслед за "Альбатросом". До цели было примерно полверсты, невероятно много для стрельбы по подвижной мишени. Но на дульном срезе огромного пулемета затрепетало малиновое пламя, и раздался звук, будто какой-то великан разом разорвал полотнище толстого брезента. Тяжелые пули, оставляя за собой легкие дымные следы, подобно густому рою разъяренных ос ушли к цели, и прошили "Альбатрос" от винта до хвостового оперения. Будто споткнувшись в воздухе, тот вспыхнул ярким бензиновым пламенем, и бесформенным горящим комом рухнул вниз.

    Когда к месту падения вражеского аппарата подскакал дозор текинцев, то все было кончено. И летчик и наблюдатель оказались мертвы. Они были убиты еще в воздухе. Пуля пулемета калибром в шесть линий не оставляет после себя раненых. Неприятное зрелище — человек разорванный пополам. Но, не будем об этом. Если нам придется иметь дело с вражеской пехотой, кавалерией или даже легким бронепоездом, то, подобная "шайтан-машина" — так текинцы окрестили бронемашины потомков, может принести много неприятностей германцам.

    Первый эшелон основных сил бригады прибыл к полудню, когда наши разъезды уже контролировали местность на пару верст вокруг, а место у перрона освобождено от порожних вагонов. С ними поступали просто — как можно дальше заталкивали на ветку, ведущую к Риге. Все равно, Венден — это последняя станция на нашей стороне фронта. Если к нам в гости заявится германский бронепоезд, то немцам придется решать, что делать с этой бесконечной пробкой из платформ и теплушек.

    Этот эшелон меня сильно удивил. Два огромных и мощных паровоза серии "Э" тащили за собой не такой уж и длинный состав, состоящий за исключением нескольких теплушек и одного классного вагона, из прочных восьмиосных платформ, которые, насколько я знал, применялись только при перевозке на судостроительные и судоремонтные заводы орудийных стволов главного калибра линкоров. На паровозы было страшно смотреть — они походили на выбивающихся из сил бурлаков, дотянувших наконец свой тяжкий груз вверх по матушке Волге. На платформах стояло нечто, бесформенное и закутанное в брезент. Как только поезд остановился, и под колеса были подложены колодки, десятки людей в черных форменных комбинезонах полезли на платформы.

    Я услышал слово "танки" и с любопытством стал смотреть на происходящее. Мне уже приходилось видеть фотографии бронированных гусеничных боевых машин, которые британцы применяли против немцев на Западном фронте. Когда убрали брезент и спрятанные под ним тюки соломы, то увиденное мною превзошло все мои, даже самые смелые ожидания. Передо мной, стояли огромные боевые машины, которые трудно было назвать иначе, как сухопутными броненосцами. Вооруженные длинной пятидюймовой пушкой, закованные в толстую броню, они были похожи на средневековых рыцарей, готовых легко, играючи, пройти через толпу смердов-пехотинцев, оставляя после себя лишь кучу изрубленных тел. Что им укрепления, замки и города. С легким ознобом я подумал — что со мной могло стать, если бы я попробовал воспротивиться этой силе, и принял бы предложение Энкеля и Свинхувуда. Прошу прощения за каламбур, но стать врагом этих людей, не пожелаешь и врагу.

    От раздумий меня отвлек, окликнувший меня Михаил Александрович, — Густав Карлович, познакомься, это мой хороший знакомый — полковник Вячеслав Николаевич Бережной. Кроме всего прочего, сейчас он мой командир. Помнишь, я тебе о нем много рассказывал?

    Полковник Бережной был невысок, худощав, серые с проседью волосы были коротко подстрижены, а серо-стальные глаза пристально посмотрели на меня. Он не сказал в мой адрес ни слова, но на душе у меня стало как-то… Зябко, одним словом. Видимо, он хотел мне что-то сказать, но передумал. По манере держаться было ясно, что полковник — старый вояка. Неудивительно, что генерал-лейтенант Михаил Романов безоговорочно подчинялся ему. Этот человек знал, ЧТО НАДО ДЕЛАТЬ.

    — Михаил Александрович, — сказал он просто, — получены данные разведки, в них говорится, что немцы начнут наступление завтра на рассвете. До утра мы протолкнем сюда и разгрузим, еще один механизированный батальон, всю живую силу и артиллерию. Бронетехника выгрузится у Валмиера, и до утра прибудет сюда своим ходом. Иначе нам никак не успеть, — он сжал руку в кулак, — Это должна быть показательная порка, чтобы весь мир видел, как опасно поднимать меч на Россию. И, между прочим, они сами же этого захотели!

    31 октября (18) 1917 года. Великобритания. Лондон. Даунинг-стрит,10. Резиденция премьер-министра Англии.
    Британский премьер Дэвид Ллойд Джорж, глава военного кабинета лорд Альфред Милнер, министр иностранных дел лорд Артур Бальфур, министр вооружений Уинстон Черчилль и бывший посол Британии в России Джордж Бьюкенен.

    — Итак, джентльмены, — начал свою речь британский премьер, — я собрал вас, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. А именно, по данным нашей разведки и дипломатическим источникам между Россией и Германией ведутся тайные переговоры о заключении сепаратного мирного договора…

    Сэр Артур, не могли бы вы сообщить то, что вам стало известно.

    — Господин премьер-министр, — начал лорд Бальфур, — все началось чуть меньше месяца назад. Операция "Альбион", которую пыталось провести германское командование, и целью которой был захват Моонзундских островов, с треском провалилась. При этом был потерян практически весь десантный корпус, и несколько крупных кораблей, среди которых был, между прочим, и линейный крейсер "Мольтке". И причиной поражения германцев стало появление некоей русской эскадры, по нашим данным состоящей из более чем десятка крупных кораблей. Откуда она появилась — для всех остается загадкой. Известно только, что возглавляет ее некий адмирал Ларионов, и то, что представители этой таинственной эскадры с ходу вмешались в политическую жизнь России. Об этом вам может более подробно рассказать наш бывший посол в России…

    — Сэр Джордж, — сказал премьер-министр, — будьте добры, расскажите нам о том, что произошло в Петрограде…

    Бьюкенен, высокий седой и сухощавый старик, оглядел присутствующих строгим взглядом своих колючих глаз и, прокашлявшись, заговорил бесстрастным и чуть гнусавым голосом.

    — Джентльмены, вы хорошо знаете — сколько я приложил усилий для того, чтобы в России произошло свержение монархии, и к власти пришло правительство умеренных и здравомыслящих людей, которые смогли бы помочь нам победоносно закончить эту, несколько затянувшуюся войну.

    И мы были близки к успеху. Русская армия была достаточно сильна, чтобы держать фронт и не дать германцам снять с Восточного фронта ни одного солдата, и, в то же время, достаточно ослаблена, чтобы при подписании грядущего мирного договора Россия могла бы претендовать на что-либо серьезное, например, Проливы.

    Когда наши друзья: господин Гучков и господин Милюков были выведены из состава правительства, мы решили двинуть во власть генерала Корнилова, который навел бы в армии дисциплину и порядок, и сумел бы установить военную диктатуру. Но, наш план, к большому сожалению, не удался.

    С помощью некоторых высших чинов русской армии, войска, которые генерал Корнилов двинул на Петроград, были распропагандированы, и отказались подчиняться будущему диктатору. А сам Корнилов был обвинен в попытке мятежа и арестован.

    А потом, словно чертик из табакерки, появилась эта распроклятая эскадра Ларионова. И все вдруг рассыпалось, как карточный домик…

    Каким-то способом русские сумели разгромить германцев. Их люди по максимуму использовали пропагандистский эффект этой победы, и сумели убедить премьера Керенского передать власть большевикам, причем не тем, каким мы собирались помогать. Вы ведь помните, джентльмены — сколько мы сделали для того, чтобы в Петрограде появился некий господин Бронштейн-Троцкий вместе со своими сторонниками…

    Все присутствующие дружно закивали головами. Ни для кого не было секретом то, что у господина премьер-министра были общие дела с господином Бэзилом Захаровым, главой оружейного концерна "Виккерс". А тот финансировал (правда, не только он один) Троцкого и его команду, осевшую в САСШ.

    — Так вот, джентльмены, — продолжил Бьюкенен, — Керенский трусливо сдал власть большевикам, точнее некоему Сталину, и тот, не теряя зря времени, стал избавляться от своих политических противников. Вы, наверное, слышали о той безжалостной бойне, которую устроили эти новоявленные якобинцы… Во время этих событий мы потеряли немало наших друзей. И больше того, этот акт привлек в союзники Сталина, кого бы вы подумали — монархистов.

    С превеликим удивлением и горечью я узнал, что Николай Романов с семьей вернулся из ссылки и совершенно свободно проживает в своем старом дворце в Гатчине, призывая оттуда всех верных ему людей сплотиться вокруг нового правительства. А его брат Михаил даже сотрудничает со Сталиным. Это просто отвратительно!

    Дальше — больше… При попытке выяснить силы русской эскадры были уничтожены две наши подводные лодки. Как мы узнали, в плен попал такой благородный джентльмен, как кэптен Кроми. Похоже, что с помощью диких азиатских пыток этим садистам удалось кое-что выведать у несчастного кэптена. Ведь он, джентльмены, был не только храбрым моряком, но и, гм, разведчиком.

    В результате большая часть нашей агентуры в России была утеряна. Но те, кто уцелели, сумели сообщить нам о начале в Стокгольме секретных переговоров между русской и германской делегациями. Наши коллеги из SIS сумели узнать, что германскую делегацию возглавляет бывший глава военно-морского флота Германии, доверенное лицо кайзера Вильгельма гросс-адмирал Тирпиц. А русскую делегацию некая полковник Антонова. Хотя формально главой делегации был министр нового русского правительства Леонид Красин — известный террорист и глава представительства немецкого концерна "Сименс" в России.

    Мы попытались похитить этих лиц, или, по крайней мере, уничтожить их, чтобы сорвать переговоры. Но, похоже, мы сильно недооценили своих противников. Группа агентов МИ-6, посланная в Стокгольм, была полностью уничтожена. А главы германской и русской делегаций, каким-то образом внезапно оказалось, на флагманском корабле эскадры адмирала Ларионова.

    — Так что же, джентльмены, мы имеем в сухом остатке? — вопросил Ллойд Джордж, — Британская дипломатия в России утеряла все рычаги давления на русских, которые вот-вот заключат сепаратный мирный договор с Германией? Так это, или не так?

    Первым прервал тягостное молчание Уинстон Черчилль. Попыхивая своей неизменной гаванской сигарой, он хриплым голосом поинтересовался у премьер-министра,

    — Сэр Дэвид, а какие рычаги воздействия на Россию остались в наших руках? Если чувствительные точки, на которые мы сможем нажать, чтобы русские ощутили неприятные чувства?

    — Джентльмены, — сказал глава военного кабинета лорд Милнер, — я был полгода назад в России. Я видел, что там происходило. И я не верю в то, что русская армия может представлять собой серьезную опасность. Ну, а русский флот запечатан минами в Балтийском и Черным морях. Но эти минные заграждения, в свою очередь, не дадут нам возможности пройти в вышеупомянутые моря. Следовательно, надо действовать в других местах.

    Я предлагаю захватить Русский Север, в частности, Архангельск и Романов-на-Мурмане, или Мурманск, как его стали называть русские совсем недавно.

    Об этих богатых лесом и рыбой местами наши предки мечтали еще во времена королевы Елизаветы. Захватив эти два порта, мы закроем России выход к Северному Ледовитому океану. Под нашим присмотром мы сформируем послушное нам туземное правительство. Ну, и заодно, вывезем из Архангельска и Мурманска все скопившееся там военное имущество, которое было закуплено Россией в Британии и Франции. Они не хотят сражаться с германцами — следовательно, оружие и снаряжение им не к чему. А нам оно пригодится. За него мы рассчитаемся потом с другим, более лояльным русским правительством.

    Лорд Милнер вопросительно оглядел собравшихся, — Как вам, джентльмены, мое предложение?

    Все утвердительно закивали. Ллойд Джордж, пригладив свои знаменитые усы, сказал, — А что, я вижу в предложении лорда Милнера определенный резон. Нам надо только тщательно продумать все пункты этого плана. Наше появление на Русском Севере должно быть внезапным, чтобы большевики не сумели организоваться и оказать нам сопротивления, и, самое главное, чтобы они не успели вывезти, или уничтожить военное имущество, которое должно стать нашей законной добычей.

    — По последним нашим данным, — сказал Бьюкенен, — русская флотилия Северного Ледовитого океана состоит из восьмидесяти девяти боевых и одного вспомогательного судна. Из них один старый русский броненосец "Чесма", который используется как блокшив, и два старых крейсера "Аскольд" и "Варяг". Последний находится сейчас на ремонте в Британии. Кроме них в строю еще несколько миноносцев, один минный заградитель, восемнадцать посыльных судов и сорок три тральщика. Есть еще гидрографические суда, транспорты, буксиры и ледоколы. Как видите, джентльмены, не такие уж большие силы, чтобы направлять в северные воды крупную эскадру. Что вы можете сказать, сэр Артур? Ведь вы были не так давно Первым лордом Адмиралтейства…

    Лорд Бальфур на минуту задумался, а потом ответил, — я полагаю, что будет достаточно нескольких крупных кораблей с мощной артиллерией, которые заставят русских моряков в Архангельске и Мурманске уважать силу Ройал Нэви. Можно будет направить не самые новейшие корабли, чтобы не ослаблять главные силы нашего флота занятые сейчас блокадой немецкого побережья. Никогда не знаешь, когда германский зверь решится прыгнуть. По нашим данным, рассчитывая на скорейшее заключение мирного договора с русскими, они перебросили по Кильскому каналу, весь свой флот из Балтики в базы Северного моря. В ближайшее время может случиться еще одна Доггер-банка, или новое Ютландское сражение. А нам и того, прошлогоднего хватило выше головы.

    Для мурманской экспедиции я предлагаю использовать линейный корабль "Дредноут", который сейчас охраняет устье Темзы в составе Третьей линейной эскадры. Его двенадцатидюймовые орудия легко заткнут глотку любой русской пушки, которая попытается подать свой голос. К нему можно добавить парочку крейсеров типа "Кент", например, "Ланкастер" и "Бервик". Эти старички неплохо забронированы, и своими четырнадцатью шестидюймовками они легко справятся со слабо вооруженными русскими кораблями.

    Ну и, конечно, к Дредноуту и крейсерам необходимо добавить несколько эскадренных миноносцев, которые защитят нашу эскадру во время перехода ее к Мурманску и Архангельску. Как я слышал, в тех водах уже появлялись германские субмарины.

    Так же в составе эскадры будут транспортные корабли с войсками, которые послужат некоторое время в качестве оккупационных сил, до тех пор, пока не будет сформированное туземное правительство, которое заключит с Британской империей договор о дружбе и взаимной помощи. Я думаю, что двух пехотных полков хватит. Можно взять самый малоценный человеческий материал, например индусов. А захваченным русским военным снаряжением можно будет потом вооружить еще несколько туземных частей.

    В Мурманске в порту стоят ящики с несобранными новенькими самолетами. Можно послать с кораблями эскадры британских летчиков, которые сформируют на Севере авиаотряд. Он поможет нашим войскам навести порядок в местности, пораженной большевизмом.

    — Я считаю, план, предложенный лордом Бальфуром весьма обоснованным и продуманным, — сказал британский премьер. — Насчет формирования и посылки мурманской эскадры я переговорю с Первым Лордом Адмиралтейства сэром Эриком Гиддсом. Думаю, что он не станет мне возражать.

    Военный министр лорд Милнер тут же заявил, о том, что он лично позаботится, чтобы сухопутная и авиационная составляющая будущей экспедиции тоже были стопроцентно обеспечены. Ллойд Джордж, в свою очередь, сказал, что сам переговорит с главой МИ-6, и потребует от него активизировать британскую агентуру в России, чтобы образовать новую разведывательную сеть, взамен разгромленной.

    При этом лорд Милнер вспомнил про Сиднея Рейли — опытного разведчика, уже успевшего с успехом поработать в России во время русско-японской войны и после нее. Он должен был отправиться в Мурманск вместе с британской эскадрой, а оттуда уже самостоятельно прибыть в Петроград. Одной из целей миссии мистера Рейли должна была быть подготовка убийства царской семьи, для того чтобы обвинить в этом злодеянии большевиков, и Сталина лично.

    — Джентльмены, — завершил совещание Ллойд Джордж, — я хочу напомнить вам, что мир, или даже перемирие, между Россией и Германией, представляют огромную опасность для нашей империи. Эту опасность надо устранить любыми средствами! Я подчеркиваю — любыми! Прошу исходить из этого во всех своих дальнейших действиях… И да поможет нам Всевышний!

    01 ноября (19 октября) 1917 года. 8:15. Восточный фронт, 8-я германская армия, Рига.

    Ровно в семь тридцать утра, действуя по строго по плану, германская артиллерия открыла огонь химическими снарядами по русским позициям в полосе Хинцберг, Лембург, Сунцель, занимаемой 2-м Сибирским стрелковым корпусом. Уже через полчаса на КП 8-й германской армии, вынесенный по случаю наступления в городишко Рекстинь, стали поступать первые сведения об отступлении русских частей со своих позиций. Иногда это отступление переходило в паническое бегство. Первую часть плана можно было считать выполненной, и генерал Гутьер приказав артиллерии перенести огонь на фланги полосы прорыва, двинул вперед севернее Лембурга 14-ю баварскую и 19-ю резервную дивизии, усиленные прибывшими в последние дни подкреплениями. 2-я гвардейская дивизия пока оставалась в резерве. Передовые штурмовые отряды немецких войск, почти не встречая сопротивления, преодолели обе полосы русской обороны и быстро продвигались в направлении Ратниек-Венден.

    Первая ложка дегтя в немецкий мед пролилась тогда, когда командир германского бронепоезда, которому было приказано продвигаться в направлении станции Венден, сообщил, что прямо за линией фронта пути перед ним до самого горизонта были забиты большим количеством железнодорожных платформ и теплушек. Немецкие генералы стали ломать голову, пытаясь решить неразрешимую задачу: если приказать сбрасывать эти вагоны под откос, то тогда на чем потом будет везти войска к Петрограду. А если растаскивать вагонный завал, то это займет не один день, и на планах стремительного рывка к Петрограду можно поставить жирный крест.

    Но это уже не имело никакого значения, поскольку истекали последние минуты игры в "одни ворота". Фельдмаршал Гинденбург еще на все лады проклинал коварных восточных варваров, а от трамплина "Адмирала Кузнецова", по его и Людендорфа душу, уже оторвался первый груженый бомбами Су-33. Выявить армейский командный пункт противника — профильная задача для самолета-разведчика, а незнание немецкими штабистами даже основ маскировки основных и выносных командных пунктов сделало их легкой добычей. Свой первый удар в этой битве адмирал Ларионов наносил по штабам. В первую очередь змее нужно было отрубить голову. А потому тройка истребителей-бомбардировщиков сбросит на выявленную цель ковер из двадцати четырех бомб ОДАБ-500. Всех в прах и пыль!

    Еще раньше отдельная вертолетная эскадрилья вылетела в район станции Венден, куда вместе с тыловым имуществом бригады Красной Гвардии были доставлены запасы топлива и боеприпасов с переведенного в Петроград транспорта "Колхида". Технический персонал эскадрильи был доставлен к новому месту базирования на борту десантных вертолетов Ка-29, вместе с 2-мя взводами роты СПН ГРУ, которые на тот момент все еще оставались на борту "Адмирала Кузнецова".

    В районе той же станции закончили развертывание дивизион самоходок "Мста-С" и дивизион РСЗО "Тайфун". Два закончивших разгрузку и развертывание батальона Красной Гвардии, под общим командованием капитана Рагуленко, были посажены на грузовики "Фиат" и "Рено", и, в сопровождении штатной бронетехники, танковой роты, батареи самоходных гаубиц "Нонна-С" и батареи ТОС-1М "Солнцепек", двинулись по шоссе в направлении Риги навстречу передовым частям баварцев.

    Сводной механизированной группе была поставлен следующая задача: встречным ударом остановить противника, уже свернувшего войска в маршевые колонны, и отвлечь его внимание на себя и заставить атаковать подготовленную оборону, а потом после исчерпания его наступательного порыва, перейти в наступление и обратить его в бегство. Еще одна батарея легких самоходок, и механизированное ядро третьего батальона Красной Гвардии, было придано кавалерийской группе генерал-лейтенанта Романова. Частям под его общим командованием была поставлена следующая задача: обойти правый фланг наступающего на Венден противника, смять на марше его резервы, и внезапным ударом захватить германские переправы под Иксюлем, тем самым поставив ядро 8-й германской армии под угрозу полного окружения. Остальные силы были оставлены в резерве у станции Венден. Стволы гаубиц и направляющие РСЗО на огневых позициях задрались высоко вверх, все было готово к открытию огня.

    01 ноября (19 октября) 1917 года. 8:25. Лифляндская губерния, станция Венден.
    Генерал-лейтенант, барон Густав Карлович Маннергейм.

    Едва только загрохотали германские пушки, сразу стало ясно — началось. Пока я быстро одевался, его Императорское Высочество уже успел вернуться из штаба. Старые планы оставались в силе — мы пойдем в обход. Пристегнув к портупее шашку и затянув ремни, я, наконец, снова почувствовал себя боевым офицером. На улице с низкого серого неба моросил мелкий осенний дождик, казаки и текинцы седлали фыркающих лошадей, звякала сбруя, где-то вдали грохотала канонада германцев. Мне подвели коня, толстого флегматичного пегого жеребца по кличке Черчилль. Если мне память не изменяет, именно так звали бывшего Первого лорда Адмиралтейства, Британии оскандалившегося во время Дарданельской операции.

    Одним движением я взлетел в седло. В ответ на это Черчилль только фыркнул и повел головой. Непонятно, за что так оскорбили это вполне приятное в общении и послушное животное, назвав именем бешеного британского лорда. Немного освоившись с жеребцом, я с высоты седла огляделся по сторонам.

    Полевой лагерь, сам собой возникший вокруг места высадки, быстро пришел в движение. На лугу техники снимали брезентовые чехлы с боевых стальных стрекоз из будущего. Они прилетели сюда вчера вечером, когда уже было темно, и сейчас я, наконец, мог уже разглядеть их во всех подробностях.

    Это оружие с ужасающим эффектом было использовано в деле при Эзеле, а потом целый месяц терроризировало германские тылы. Сейчас снующие среди аппаратов техники заливали в их баки керосин и вкладывали в круглые штуки, висящие у них по бокам, длинные тонкие снаряды, на глаз примерно калибра три дюйма.

    С другой стороны лагеря, по шоссе в сторону Риги, в реве двигателей и сизом дыму, выступила колонна танков, бронемашин и грузовиков с пехотой. Значит, скоро наступит и наша очередь. И точно, Михаил Александрович приподнялся на стременах, осмотрел уже выстроенную в колонну кавалерию, махнул рукой, и конная масса шагом двинулась к выходу из лагеря.

    Ушел вперед головной дозор, составленный из храбрых текинцев, и бронированных колесных машин из будущего. Дребезжали на проселке тачанки с "максимами", накрытыми от дождя брезентовыми чехлами. К моему великому удивлению вместе с нами двинулись броневые машины на металлических гусеницах, со всех сторон облепленные солдатами в пятнистой форме.

    Непривычные к лязгу железа и вонючему дыму лошади текинцев начали испуганно шарахаться, и его Императорское Высочество, немного подумав, послал их в боковое охранение. Вытянувшись из лагеря, кавалерия перешла на мерную рысь. Бронемашины тоже прибавили ходу.

    Грязь, грязь, грязь. Грязь, брызжущая из-под гусениц бронемашин, грязь, летящая из-под копыт, грязь повсюду. В общем, как всегда на войне, летом солдата мучает вездесущая пыль, весной и осенью грязь, и только зимой все смерзается в камень. Мерно лошадиная рысь убаюкивает, так же мерно урчат моторы бронеходов. Лишь иногда, на небольших подъемах, они взвывают, повышая тон.

    Очень быстро я привык и к этому шуму, и к удушливому перегару выхлопов моторов. За всю войну мне не доводилось вести в бой такую маленькую — всего шестьсот сабель и сто штыков — и, одновременно, такую отменно вооруженную часть. Десять четырехдюймовых пушек, десять автоматических пушек в один и две десятых дюйма, и десять пулеметов винтовочного калибра на бронеходах, шесть самоходных пятидюймовых гаубиц, три тяжелых пулемета на колесных бронеходах, и десять "максимов" на тачанках. Все это весьма серьезный аргумент в столкновении с противником. При этом рота в сотню солдат в мешковатой пятнистой форме имеет такую же огневую мощь, как пехотный полк полного довоенного штата. Это, как говорят русские — мал, да удал. До исходных позиций у села Нитауре таким ходом на рысях нам было нужно идти чуть больше трех часов.

    Примерно через полчаса марша, по правую руку и спереди, ухнуло так, будто взорвалась морская мина. Еще чуть позже, справа от нас заухали выстрелы из пушек. Ружейной и пулеметной пальбы на таком расстоянии слышно не было, но стало понятно — главные силы вступили в бой.

    01 ноября (19 октября) 1917 года. 9:15. Лифляндская губерния, ж.д. переезд на Венденском шоссе у поселка Аугшлигатне.

    Германский бронепоезд густо дымил трубой блиндированного паровоза у самого переезда, примерно в полусотне метров от затора, состоящего из железнодорожных теплушек, платформ и даже пассажирских вагонов. Солдаты штурмового батальона 14-й баварской дивизии, который он прикрывал, пользуясь паузой, как тараканы расползлись по поселку. "Освободители от русской деспотии", в последнее время изрядно оголодавшие, требовали у оторопевших местных жителей "млеко", "курка", "яйка", и, конечно же, "фройлен"… Грабеж побежденных — национальный спорт немецких солдат еще со времен ландскнехтов Валленштейна и Тилли. Пух и перья, истошное кудахтанье кур, визг возмущенных хрюшек, треск рвущейся одежды, и вопли насилуемых женщин. Все, как обычно, европейская цивилизация во всем своем великолепии. Пока начальство решает, что делать дальше, подчиненные могут и поразвлечься. Ну, а баварцы на такие забавы во все времена были особые мастаки.

    В самый разгар "веселья" в той стороне, откуда они пришли, громыхнул такой взрыв, что в домах жалобно зазвенели стекла, а в воздух с истерическим карканьем взметнулись стаи воронья. На юго-западе, у самого горизонта, быстро поднималось ввысь клубящееся облако жирного черного дыма. Вертящие головами солдаты и офицеры 8-й армии еще не знали что вместе с этим облаком к небесам возносятся фельдмаршал Гинденбург, его ближайший соратник генерал Людендорф, а так же командующей 8-й армией генерал Гутьер вместе со всем своим штабом…

    Какой мерой мерили, такой и им было отмерено, — причем, с лихвой, как учил Христос. Солдаты штурмового батальона и команда бронепоезда не знали, что за ними тоже пришла костлявая мадам с косой и во всем белом. Там, где в полутора верстах от переезда Венденское шоссе уходило в лес, из-за деревьев показалось нечто большое, серо-зеленое, приземистое и забрызганное по самую башню грязью. Нечто чуть пошевелило длинной пушкой, и не торопясь, как на учениях, влепило 125-мм снаряд прямо в германский бронепаровоз. Расслабившиеся наблюдатели на бронепоезде едва успели закричать, поднимая тревогу.

    Бронепоезд находился к траектории полета снаряда ракурсом примерно в одну восьмую. Бронебойная болванка, легко порвав картонную противопульную броню, вскрыла паровозный котел, что называется, "от и до", потом пролетела еще метров двести, и разнесла стоящий у переезда сарай. Паровоз окутался облаком пара, дыма и котельной сажи. Теперь бронепоезд не мог двигаться и превратился в неподвижную мишень.

    Проехав немного вперед, танк выстрелил еще дважды, разворотив передний, и задние вагоны бронепоезда, в которых находились башни с 75-мм крупповскими пушками. Следом за первым танком из лесу выехал еще один, и взял влево от дороги. За ним — еще один, тот взял правее.

    А следом за ними вырвались в поле и развернулись веером такие же приземистые и забрызганные грязью машины, только поменьше. Над одной из них развевался андреевский флаг. Меньше чем за минуту германский бронепоезд, не успевший сделать ни одного ответного выстрела, был превращен в груду рваного железа. Потом пришельцы занялись снующими среди домов германскими солдатами.

    Баварские штурмовики были действительно хорошими солдатами, с большим опытом боевых действий, ничуть не уступающими российским морпехам. Но их застали со спущенными штанами, часто в прямом смысле этого слова. Неудобно воевать, когда тискаешь девку на сеновале, или откручиваешь голову курице. А в это время на тебя мчится громыхающее, стреляющее из пушки и пулеметов стальное чудовище, за которым шли в атаку цепи солдат, одетых в форму, не похожую на форму ни одной из стран мира. И каждый из них был вооружен пулеметом. А бронепоезд, который совсем недавно казался баварцам такой надежной защитой, дымился кучей искореженного металла.

    Под свист пуль и разрывы снарядов закричали первые раненые, и упали убитые. Среди них был и сраженный наповал снайпером командир батальона майор Ганс Веллер. Любой, кто начинал размахивать руками и отдавать команды, тут же получал пулю от невидимого, а потому такого страшного стрелка.

    Отстреливаясь, баварцы беспорядочно начали отступать по Венденскому шоссе обратно в сторону Риги, потеряв к тому времени боле половины личного состава, и почти всех офицеров и унтеров. А победители, в ожидании попытки немецкого командования "завалить их мясом", тут же начали готовить себе на разъезде оборонительную позицию. И хотя штаб армии перестал существовать, находящиеся в движении штаб наступающего 11-го армейского корпуса и штабы дивизий не были такими же уязвимыми. А потому, они еще пытались управлять сражением.

    Получив донесение о выбитых из поселка Аушлигатне баварцах и уничтоженном бронепоезде, командующий 11-м корпусом, посчитав утрату связи с командованием временным явлением, приказал к полудню силами 14-й баварской и 19-й резервной дивизии, при поддержке корпусной и дивизионной артиллерии, очистить разъезд от русских, и до наступления темноты взять Венден.

    Решение было в любом смысле самоубийственным, ибо наступать немецким солдатам требовалось три-четыре километра по открытой местности на позиции хорошо окопавшегося противника, вооруженного артиллерией и большим количеством скорострельного оружия. И все это по щиколотку в липкой жидкой грязи.

    Исполняя приказ командующего корпусом, 19-я резервная дивизия, начала движение на север, вдоль дороги на Сигулду, открывая фронт в районе Сунцель — Лембург, и оставляя незаполненный войсками разрыв между своим правым флангом, и левым флангом 2-й гвардейской дивизии.

    Пролог драматической для германских войск Рижской операции закончился. Дальше началось ее первое действие, не менее трагическое и кровавое.

    01 ноября 1917 года. Утро. Германская Империя. Потсдам. Дворец Цецилиенгоф. Император Германии Вильгельм II.

    Я внимательно прочитал письма, переданные мне гауптманом Мюллером. Они были напечатаны на белом листе очень качественной бумаги каким-то неизвестным мне способом, отдаленно похожим на типографский.

    Первое письмо было от адмирала Ларионова. Написано оно было по-немецки. В довольно вежливых выражениях командующий русской эскадрой сообщал мне, что он считает продолжение вооруженного противостояния между Россией и Германией преступлением перед русским и германским народом. И чем быстрее это противостояние закончится, тем будет лучше для обоих наших держав. При этом, адмирал Ларионов сообщил, что у Германской империи нет никаких шансов добиться победы на Востоке. А, следовательно, прекратив в самое ближайшее время военные действия, Германия получает шанс заключить мирный договор на вполне приемлемых для нее условиях.

    А вот продолжение войны лишь продлит кровопролитие, и условия, которые предложат победители Рейху, будут уже совсем другие. В конверт была вложена распечатка мирного договора со странами Антанты, заключенного 28 июля 1919 года в Версале. Я прочитал текст этого, позорного — не могу найти других слов — договора, и мне стало нехорошо.

    Германию объявили во всех смертных грехах, а меня назвали военным преступником, которого следовало судить международным судом. Какая наглость! Саму Германию обкорнали со всех сторон, отобрав у нее Эльзас и Лотарингию, Бельгия оттяпала от нас округ Эйпен-Мальмеди, Польша — Позен, часть Померании и Западной Пруссии. Данциг объявлялся "вольным городом", а Мемельланд передавался в управление держав-победительниц. Вопрос о государственной принадлежности Шлезвига, южной части Восточной Пруссии и Верхней Силезии должен быть решен плебисцитом.

    Саар переходил на 15 лет под правление победителей, а после его дальнейшая судьба решалась плебисцитом. Угольные шахты Саара передавались в собственность Франции. По договору Германия признавала независимость Австрии, которую победители тоже расчленили на части, как мясник свиную тушу, а также признавала полную независимость Польши и Чехословакии. Вся германская часть левого берега Рейна и полоса правого берега шириной в 50 км объявлялась демилитаризованной зоной. В качестве гарантии соблюдения Германией этого договора выдвигалось условие временной оккупации части территории бассейна реки Рейн союзными войсками в течение 15 лет. Какой ужас!

    После всего этого я уже без особого волнения прочитал о том, что Германия теряла все свои колонии в Африке и на Тихом океане.

    А вот о том, что мою несчастную страну полностью разоружили, я спокойно прочитать не смог. Ее вооруженные силы не должны были превышать ста тысяч человек, обязательная военная служба отменялась, боевые корабли передавались победителям, а самой Германии запрещалось строить крупные корабли и подводные лодки.

    Германии запрещалось иметь боевую авиацию и танки. Так же Германия обязывалась возмещать в форме репараций все убытки, понесенные правительствами и отдельными гражданами стран Антанты в ходе боевых действий. Мой бедная Германия попадала в кабалу этих Шейлоков, которые на протяжение десятков лет сосали бы из нее кровь, как ненасытные пиявки.

    Правда, в этом договоре нет ни слова о России. Я потом спросил у русского связиста Антона об этом. Он сказал, что Советская Россия Версальский договор не подписывала, а вожди большевиков крайне негативно отзывались о нем. Например, Ленин сказал: "Это неслыханный, грабительский мир, который десятки миллионов людей, и в том числе самых цивилизованных, ставит в положение рабов. Это не мир, а условия, продиктованные разбойниками с ножом в руках беззащитной жертве". После этого я почувствовал даже некоторое уважение к русским вождям.

    Антон добавил так же, что в 1922 году в Рапалло, что неподалеку от Генуи, советская делегация, возглавляемая их народным комиссаром Георгием Чичериным, и германская, возглавляемая министром иностранных дел Вальтером Ратенау, подписали договор. В нем Россия отказалась от своего права потребовать репарации от побежденной Германии, и фактически прорвала экономическую и дипломатическую блокаду моей страны.

    Вальтер Ратенау… А ведь я его знаю. Весьма толковый служака, он неплохо потрудился, переводя германскую экономику на военные рельсы, при этом, утверждая, что война с Россией — это большая ошибка. Надо запомнить эту фамилию.

    Получалось, что с Россией, действительно, надо было срочно заключать мирный договор. Иначе Антанта, как и в их прошлом, снова превратит немцев рабов. Тут адмирал Ларионов полностью прав. Во всяком случае, в его письме нет ни слова о том, что к Германии будут предъявлены какие-либо территориальные претензии.

    Второе письмо было от главы советского правительства Иосифа Сталина. Со слов гауптмана Мюллера, он родился в семье сапожника, учился, но недоучился в семинарии, а потом подался в революционеры. Говорят, что он даже участвовал в вооруженных грабежах, именуемых левыми "экспроприациями". Весьма своеобразная личность.

    Но в то же время, он умен, хитер, прекрасно ориентируется в политических реалиях, имеет хорошие отношения с военными, и пользуется полной поддержкой командующего русской эскадрой. В будущем он станет во главе России, и во время Второй мировой войны русские войска под его руководством победят Германию, которую возглавит в 1933 году какой-то австрийский ефрейтор.

    Иосиф Сталин писал, в общем-то, то же самое, что и русский адмирал, но его письмо было более конкретным. В частности, он говорил, что граница между Россией и Германией должна пройти по территории Польши с севера на юг, так, чтобы практически все земли с преобладанием польского населения на западе остались у Германии, а непольского (литовского, белорусского и украинского) на востоке — у России.

    Гм… А что, в этом есть резон. Конечно, Сталин схитрил, и я понял — в чем заключалась его хитрость. Он оставлял нам "в подарок" всех поляков, которые на протяжении целого века поднимали мятежи против власти русского царя. Но у нас уже был опыт дрессировки этих буйных панов, и мы прекрасно с ними справлялись. Думаю, что справимся и в этот раз.

    Насчет наших союзников в этой войне — Австрии и Турции, Сталин писал, что Россия будет сама сепаратно заключать с ними мирные договоры. При этом, он намекнул, что их территориальную целостность он не гарантирует. Ну, что ж, как говорится: "Jedem das Seine". Тем более, что император Карл I, как я слышал, сам начал тайные сепаратные переговоры с союзниками по Антанте. Примерно тем же занимался и турецкий султан Мехмед V.

    Русский лидер писал, что заключив мир с Германией, Россия не будет настаивать на том, чтобы такое же мирное соглашение было заключено со странами Антанты. То есть, фактически русские развязывали нам руки на Западе. Интересно… Значит, русские не любят англичан и французов гораздо больше, чем нас. Это очень важно!

    Сие подтверждалось и тем, что Сталин предлагал нам, сразу же после заключения мира, обменяться военнопленными. Этот пункт был выгоден нам. Во-первых, нам не надо будет теперь кормить почти два с половиной миллиона русских пленных, во-вторых, мы вернем в Фатерланд около полумиллиона немцев, попавших в русский плен. Конечно, после плена их не стоит посылать снова на фронт, но они с успехом могут трудиться в тылу, где у нас давно уже не хватает рабочих рук.

    Сталин предложил так же нам, после подписания мирного договора, обменяться торговыми делегациями, которые заключили бы торговое соглашение. Бедную Германию душат блокадой, у нас не хватает продовольствия, некоторых видов сырья. Русские готовы нам их поставить в обмен на продукты машиностроения, станки, и некоторые другие товары.

    Это было бы просто здорово! Нет, этот сын сапожника умнее многих аристократов, ведущих свой род от самого Карла Великого. Настоящий политик! Надо как можно быстрее заключать мир с Россией. Эти русские дают нам шанс на спасение, и будет преступлением, если мы не воспользуемся этим шансом… Только… Я вспомнил о поездке фельдмаршала Гинденбурга и генерала Людендорфа на Восточный фронт. Эти ослиные головы, которые думают лишь о лаврах "победителей русских", и готовы начать свое авантюрное наступление для того, чтобы получить очередной орден и очередное звание. Если они рискнут… Мне стало дурно…

    Я еще раз перечитал письма русского адмирала и лидера большевиков, и принял окончательное решение. Позвонив в колокольчик, я вызвал адъютанта, и велел выяснить — закончил ли русский связист монтировать свою аппаратуру на последнем этаже дворца. Узнав от пришедшего вместе с адъютантом гауптмана Мюллера, что все в порядке, я решил сам увидеть все своими глазами.

    То, что я увидел, меня очень удивило. Русская радиостанция была совсем не похожа на те, которые стояли в моем штабе. Соединенные гибкими шлангами, совсем небольшие ящики мерцали разноцветными лампочками, в светящихся окошечках мелькали какие-то цифры, а сам Антон с наушниками на голове, выпрямившись, сидел на стуле перед радиостанцией, и его пальцы время от времени нажимали какие-то маленькие кнопки и клавиши на ее передней панели.

    Увидев меня, он встал, и четко доложил, — Ваше императорское величество, связь со штабом контр-адмирала Ларионова установлена.

    — Антон, — сказал я, — мне надо поговорить с адмиралом. Могу ли я это сделать это прямо сейчас?

    — Так точно, Ваше величество, — ответил Антон. — Я сейчас вызову командный пост на флагманском корабле эскадры.

    Русский связист поднес ко рту необычно маленький микрофон, провод от которого шел к ящику с лампочками и произнес несколько слов по-русски. Через несколько секунд из ящика ему ответил человеческий голос. Я вздрогнул от неожиданности.

    Гауптман Мюллер, стоявший рядом, шепотом сказал мне, — Ваше величество, он вызвал "Первого". Ему ответили, что "Первый" сейчас подойдет.

    Через пару минут из ящика раздался новый голос. Хотя неизвестный мне человек говорил по-русски, по тону, которым он говорил, я понял, что этот человек привык отдавать приказания. Похоже, что это был сам адмирал Ларионов.

    В коротком разговоре Антона со своим начальником несколько раз прозвучали слова "кайзер" и "Вильгельм". Я понял, что разговор шел обо мне. Гауптман Мюллер сосредоточенно слушал эти переговоры. Увидев мой вопрошающий взгляд, он лишь ободряюще кивнул мне…

    Я был несказанно удивлен, когда из ящика снова раздался голос русского адмирала. На хорошем немецком языке он сказал, — Добрый вечер, Ваше величество. Командующий эскадрой контр-адмирал Виктор Ларионов на связи!

    Антон протяну мне черный предмет, который он держал в руках, жестом показал на кнопку, и шепнул мне, — Ваше величество, нажмите сюда, и говорите в микрофон…

    Я вздохнул, и, поднеся ко рту этот "микрофон", нажал на кнопку, и произнес, — Добрый вечер, господин адмирал. Император Германии желает побеседовать с вами…

    Тогда же и там же. Гауптман Фридрих Мюллер.

    Кайзер, с непривычки стиснув ладонью микрофон радиостанции пришельцев, словно желая выдавить из него сок, произнес, — Добрый день, господин адмирал. Император Германии желает побеседовать с вами…

    — К сожалению, Ваше Величество, сегодняшний день трудно назвать добрым, — ответил русский адмирал, — Сегодня на рассвете, германские войска под Ригой, вероломно нарушив перемирие, открыли по русским позициям ураганный огонь снарядами, снаряженными боевыми отравляющими веществами, после чего начали наступление массированное русские позиции… По данным нашей авиаразведки, в бой брошены основные силы 8-й германской армии. Как это все прикажите понимать?

    Я посмотрел на кайзера. Лицо его побагровело. Случилось именно то, чего он так боялся: Гинденбург и Людендорф, эта парочка маньяков, все же не удержались от соблазна одним ударом прорвать фронт и дойти до Петрограда. Обуянные гордыней они бросили вызов противнику, силу которого даже не представляли, и начали это наступление, которое могло закончиться для наших войск только полным уничтожением, как это уже было на Эзеле.

    Кайзер был в шоке, он сидел и тупо смотрел на мерцающую огоньками радиостанцию, и, не мог не произнести ни слова.

    — Ваше Величество, — спросил я, — вам плохо? Может быть, стоит позвать врача?

    Услышав мой голос, Вильгельм пришел в себя, и как-то жалобно посмотрев на стоящего рядом с ним Антона, снова поднес микрофон ко рту.

    — Господин адмирал, — сказал кайзер, и в его голосе неожиданно снова зазвучал металл, — клянусь честью, это наступление начато без моего ведома и вопреки моему прямому приказу. Фельдмаршал Гинденбург нарушил мой приказ о прекращении огня. И он, и генерал Людендорф будут строго наказаны. Я сию же минуту отдам соответствующее распоряжение.

    — Скорее всего, наказывать вам никого уже не придется, — каким-то устало-спокойным голосом ответил адмирал Ларионов, — После первых же выстрелов с германской стороны мы ввели в сражение наши резервы. Через час после начала немецкого наступления, по местечку Рекстинь, где находился штаб 8-й германской армии, авиация с моего флагманского корабля нанесла массированный бомбовый удар.

    По имеющимся у нас данным фельдмаршал Гинденбург, генералы Людендорф и Гутьер уничтожены вместе со всеми офицерами штаба. Управление 8-й армией полностью нарушено. Наши ударные части вступили в бой и, вместе с сохранившими боеспособность частями русской армии, сейчас проводят операцию по уничтожению наступающих германских войск…

    Кайзер снова побагровел и выругался, — Ферфлюхте Шайсшвайне! Из-за этих двух мерзавцев погибнет сотни, тысячи, десятки тысяч, честных и верных мне солдат и офицеров германской армии!

    — Господин адмирал, — он снова обратился к командующему русской эскадрой, — я хочу попросить вас приостановить наступление. Я лично отправлюсь на фронт, чтобы взять командование на себя. А из Ставки всем командирам дивизий и полков сей же час будут отправлены подписанные мной телеграммы о том, чтобы они не вступали в бой с частями русской армии. Я немедленно прикажу им начать отход в юго-западном направлении, чтобы выйти из соприкосновения с вашими войсками. Если германские части окажутся в окружении, им будет приказано не оказывать сопротивление, а сложить оружие.

    — Ваше Величество, — после некоторой паузы ответил адмирал Ларионов, — я готов отдать распоряжение не преследовать отступающие немецкие войска. Но это лишь после того, как получу гарантии лично от вас в том, что германские войска больше никогда не нарушат прекращение огня.

    — Я готов дать вам такие гарантии! — воскликнул кайзер, — но, наверное, вам мало одного только моего честного слова?

    — Простите, Ваше Величество, — ответил адмирал Ларионов, — но после того, что произошло сегодня утром, мы не можем полагаться на одни лишь слова.

    — Так какие, черт возьми, вам нужны гарантии?! — воскликнул кайзер. Лицо его пошло пятнами. Он нервничал, но старался не показать это нам, тем, кто стал невольными свидетелями его унижения.

    — Ваше Величество, — ответил адмирал Ларионов, — нам будет достаточно, если войска 8-й германской армии немедленно отойдут за Западную Двину, и очистят Ригу. Те части, которые не в состоянии этого сделать, должны сложить оружие. Водная преграда разъединит противоборствующие стороны, и не позволит повторить то, что произошло сегодня… — внезапно адмирал на некоторое время замолчал, а в динамике послышались приглушенные голоса говорящие по-русски. Потом русский адмирал продолжил, — Да, кстати, только что доложили что конно-механизированная группа хорошо известного вам генерал-лейтенанта Михаила Романова уже захватила Иксюльские переправы, и вышла в рейд на левый берег в общем направлении на Митаву. 2-я германская гвардейская дивизия, пытавшаяся оказать им сопротивление, разбита и в панике отступает. У германской армии остался только один путь на юго-запад — через саму Ригу. И им надо поторопиться, иначе скоро они окажутся в полном окружении.

    После того как германские войска будут отведены на те позиции, которые они занимали до начала августовского наступления, можно будет начать похороны погибших и обмен пленными. А в самой Риге я предлагаю вам провести прямые переговоры с товарищем Сталиным о заключении не просто перемирия, а полноценного мирного договора, который определит не только наши будущие границы, но и принципы взаимоотношений Германии и России на долгие годы вперед.

    Кайзер внимательно выслушал предложение русского адмирала. Лицо его приняло нормальный цвет. Похоже, что он ожидал более тяжелых и унизительных гарантий.

    — Я считаю, господин адмирал, что предложенные вами условия вполне приемлемы. Думаю, что первый и самый важный этап — это остановить кровопролитие. После чего я прикажу начать отвод германских войск. Рига тоже будет эвакуирована. Я готов начать переговоры с русским руководством о заключении постоянного мирного договора. Война между нашими странами должна быть немедленно закончена, а высвобожденные силы переброшены на Запад. Мне очень бы хотелось, чтобы эта война стала последней войной между русскими и немцами…

    — Отлично, Ваше Величество, — сказал русский адмирал, — я готов отдать приказ своим войскам с 18 часов сегодняшнего дня, открывать огонь только при отражении германских атак, и остановить развитие наступления на левом берегу. Но, хочу вас предупредить, если в нашу сторону раздастся хоть один выстрел, то мы ответим на это огнем, и всякие разговоры о перемирии станут бессмысленными. Поэтому, я прошу вас как можно быстрее отправить телеграммы командирам частей об отводе войск. Как я уже говорил, мы не будем преследовать отступающих.

    — И еще, — адмирал Ларионов хмыкнул, — У нас есть возможность напрямую довести ваш приказ германским войскам. Вы можете сейчас продиктовать его в микрофон, мы запишем его на нашу аппаратуру, а потом, с помощью специальной техники передадим ваше выступление через мощные громкоговорители германским войскам под Ригой. Я пока подожду, а вы, Ваше Величество, обдумайте то, что вы хотели бы сказать своим солдатам и, главное, офицерам.

    Кайзер передал микрофон Антону, и задумался. Потом он поискал глазами место в комнате, где можно было бы присесть, и написать текст приказа. Антон жестом пригласил кайзера за небольшой столик, стоявший у окна. На столике лежала стопка бумаги. Кайзер сел в кресло, положил лист бумаги перед собой, и задумался. Потом поискал на столе карандаш или ручку. Антон, достал из кармана блестящий карандаш, щелкнул им, и протянул кайзеру. Я был уже знаком с этими "карандашами". Они назывались шариковыми ручками, и писали легко, без клякс.

    Кайзер машинально кивнул Антону, после чего начал писать, время от времени что-то зачеркивая и исправляя. Так продолжалось минут двадцать. Закончив писать, кайзер еще раз глазами пробежался по написанному им тексту, хмыкнул, добавил в него несколько слов, взял чистый лист бумаги, и стал переписывать его набело.

    Потом он взглянул на Антона, и сказал ему, — Я готов, прошу вызвать на связь адмирала Ларионова.

    Антон сел на свое место за радиостанцией, надел на голову наушники, и поднеся микрофон ко рту, стал вызывать "Первого". Установив связь, он вздохнул, словно пловец, готовый броситься в пучину вод, и взял в руку микрофон.

    — Господин адмирал, — сказал он, — я готов.

    — Ваше Величество, — ответил ему адмирал Ларионов, — через пятнадцать секунд можете зачитывать свой приказ. Мои люди готовы к его записи.

    Когда положенное время прошло, кайзер, прокашлявшись, стал зачитывать то, что он хотел сказать своим солдатам на Восточном фронте.

    — Солдаты, офицеры и генералы доблестной 8-й армии! Дети мои! К вам обращается ваш старый император…

    С болью в сердце сообщаю вам, что ваши командиры, фельдмаршал Гинденбург, генералы Людендорф, Гутьер и Гофман пошли на чудовищное преступление. Нарушив мой приказ, они ввергли вас в смертельную авантюру — бросили в самоубийственное наступление на позиции русских войск. И это в тот самый момент, когда появилась возможность закончить войну на Восточном фронте, подписать с Россией выгодный для нас мирный договор, и нанести последний решающий удар по французам и англичанам, которые готовы разорвать наш Фатерлянд на части.

    Доблестные воины 8-й армии! Я приказываю вам прекратить бессмысленное и преступное наступление и отходить назад, не вступая в бой с солдатами русской армии. Я получил заверение от русского командования в том, что отступающие части они не будут обстреливать и атаковать. Но те части, которые продолжат сражаться с русскими частями, будут безжалостно уничтожаться.

    Офицеры и генералы, помните, что вы несете ответственность за жизнь ваших солдат! А так же передо мной, как главой нашего Рейха и вашим монархом, которому вы давали присягу. Не совершайте преступление, за которое вам придется отвечать перед судом нации и перед судом Божьим!

    Дети мои! Я срочно выезжаю на фронт, чтобы вместе с вами разделить все тяготы войны и горечь утрат. Я сделаю все, чтобы большинство из вас вернулись домой, к вашим семьям. Да спасет Господь вас и наш милый Фатерланд!

    Прочитав свое послание, кайзер передал микрофон стоявшему рядом с ним Антону, и замер, погрузившись в долгие и мучительные раздумья…

    1 ноября (19 октября) 1917 года. 15:35. Лифляндская губерния, Полевой КП 11-го германского армейского корпуса у поселка Хинцберг.

    Три атаки за два часа. Выполняя пока еще не отмененный приказ фельдмаршала Гинденбурга, командующий 11-м армейским корпусом раз за разом бросал густые цепи германской пехоты в атаку на ключевую позицию русских у переезда Аугшлигатне. Две германские пехотные дивизии против, как доложила разведка, двух русских батальонов. Казалось бы — задача должна быть выполнена за четверть часа. Ан нет — это оказались какие-то не такие русские. Прекрасно вооруженные, и самое главное, полные боевого духа, они успели вырыть траншеи и зарыть свои броневики по самые башни в землю.

    Их будто подменили. Откуда у них столько шестилинейных пулеметов? Невиданная плотность огня и ожесточенное упорство противника превратили это сражение в настоящую бойню для атакующих. И что толку в пятикратном численном превосходстве, если солдаты даже не могут подойти к противнику на дистанцию штыкового удара. Пехотные цепи начисто выкашиваются огнем тяжелых пулеметов еще за несколько сотен метров до вражеских окопов. Попытки же поддержать атаки пехоты артиллерийским огнем приводят только к тому, что в глубине русской обороны немедленно начинают гулко ухать тяжелые орудия, и на позиции германских артиллеристов с удивительной меткостью начинают сыпаться фугасные "чемоданы".

    Иногда снаряды начинают залетать и в расположение штаба корпуса, и тогда начинается сущий ад. Командующему корпусом казалось порой, что обращение кайзера Вильгельма к войскам, зачитанное три часа назад со стороны русских позиций вовсе и не было подделкой. Но, там, на передовой, не было тех, кто бы мог подтвердить или опровергнуть подлинность этого послания. Ну, а кроме того, у войск был никем не отмененный приказ фельдмаршала Гинденбурга, победителя русских под Танненбергом и спасителя Пруссии, от которого, кстати, до сих пор не было никаких известий. Поэтому фельдфебели гнали солдат в очередную атаку, и сами ложились вместе с ними в землю под русским свинцовымливнем.

    А час назад командующий корпусом наблюдал ужасную картину, как свежий полк, колоннами марширующий по дороге в направлении рубежа атаки, подвергся внезапному и уничтожению русскими аэропланами. Три стремительных, заостренных как наконечник копья, краснозвездных летательных аппарата с ужасным грохотом пронеслись над дорогой. От них отделились какие-то темные точки, и через несколько секунд стена разрывов вдруг встала на том месте, где только что маршировали германских батальонные колонны. Вот так, одним ударом с воздуха, полегли разом полторы тысячи штыков. Их будто корова языком слизнула.

    А буквально несколько минут назад генерал получил еще одно ужасное сообщение. Привез его посыльный на тарахтящем мотоцикле, забрызганный с ног до головы жирной липкой грязью. Оказывается, пока 11-й корпус пытался ударом в лоб прорваться к Вендену, русская кавалерия при поддержке большого количества броневиков совершила обходной маневр и, сбив с позиций находящуюся в резерве 2-ю гвардейскую дивизию, внезапно захватила Икскюльские переправы. Теперь полчища казаков и каких-то азиатских дикарей бесчинствуют на левом берегу Западной Двины, подвергая разграблению и уничтожению тыловые учреждения 8-й германской армии. Установленная русскими у переправ артиллерия, начала обстреливать Митаву.

    Броневики, опять русские броневики! То на восьми огромных колесах, вооруженные тяжелыми пулеметами, быстрые и юркие, как крысы, то на стальных широких гусеницах, одетые в несокрушимую для полевой артиллерии броню, и с пушками корабельного калибра, как на эсминцах, а то и на крейсерах. Есть и что-то среднее между этими двумя видами, с пушкой и очень крупным пулеметом, установленными в небольшой башне. И, самое главной, все эти боевые машины способно передвигаться через самую непролазную грязь, в которой вязнут солдаты и конные артиллерийские упряжки.

    Это сводит на нет подавляющее численное превосходство германских войск. После захвата русскими переправ, наступление на Венден, наверное, уже потеряло всякий смысл. Корпус тает в боях буквально на глазах, лазареты переполнены, а раненые все продолжают и продолжают поступать. За этот день корпус уже потерял до четверти личного состава, почти всю артиллерию, и большую часть своего морального духа, чему способствуют русские винтокрылые чудовища, уже получившие у солдат прозвища "Палач", "Мясник", "Кровопийца". Они терроризируют как передовые позиции, так и тылы.

    Несмотря на все это, генерал не решался отдать приказ о прекращении атак, и отводе корпуса за Западную Двину. Приказ получен — его надо выполнить! На этом построена все германская военная машина. Пока есть хоть малейший шанс, что фельдмаршал Гинденбург выжил после русской бомбежки, его последний приказ подлежит безусловному выполнению, даже если это будет грозить войскам полной катастрофой.

    И пока солдаты руками разбирают руины командного пункта 8-й армии, командующий корпусом не имеет права ничего изменить в уже утвержденных планах. Среди развалин уже обнаружены и опознаны тела командующего 8-й армией генерала Гутьера, и помощника фельдмаршала генерала Людендорфа. Чтобы начать действовать самостоятельно, командующему корпусом нужен был труп Гинденбурга, или официальный приказ из Ставки, с подписью кайзера. В противном случае неизбежно отстранение от командования, трибунал за невыполнение приказа, и скорый приговор, который так же быстро приведут в исполнение.

    Наверное, все это можно будет прекратить, если только вдруг, каким-то чудом кайзер самолично явится на фронт, и отменит приказ своего фельдмаршала. Но ожидать этого нереально. Его Величество сейчас в своей ставке в Майнце и, наверное, еще ничего толком не знает о том, какой ад сейчас творится под Ригой.

    01 ноября 1917 года. 15:55. Германская Империя. Потсдам. Дворец Цецилиенгоф. Император Германии Вильгельм II.

    Если сказать честно, то я был в ужасе. Случилось худшее из того, что могло случиться. Только что русский адмирал сообщил мне, что германские войска под Ригой проигнорировали мое обращение к ним, и с тупым упорством продолжают выполнять преступный приказ, наверное, уже горящего на адском пламени фельдмаршала Гинденбурга. Даже мертвый он продолжает посылать на верную смерть моих славных солдат.

    Кроме обращения по радио, по совету адмирала Ларионова, я послал в войска и свой письменный приказ. Но пока его доставят — пройдет не меньше трех суток. Найдется ли тогда хоть кто-нибудь, кому можно его вручить, или фельдкурьер обнаружит вместо 8-й армии лишь тысячи трупов немецких солдат и офицеров?

    Время дорого, каждый упущенный час — это еще одна бессмысленная атака. Я не переставал проклинать авантюриста Гинденбурга, по чьей милости мы несли такие страшные потери. А ведь эти солдаты и офицеры, так бесславно погибающие сейчас под Ригой, отчаянно нужны Рейху на Западном фронте. Есть лишь один способ навести там порядок — немедленно явиться туда лично. Я знал, что лишь одна сила в мире способна доставить меня туда в приемлемые сроки. И эта сила — русская эскадра.

    Я был буквально в отчаянье и мне срочно нужен был добрый совет. Вообще, вся эта война с Россией оказалась самой большой моей ошибкой. Надо было что-то делать и делать очень быстро. Единственный кто приходил мне на ум, в качестве советчика, был мой кузен Ники. Русский адмирал сказал мне, что российский экс-император под охраной солдат из будущего, вместе с семьей, сейчас живет в своем загородном дворце в Гатчине.

    — Господин адмирал, — вызвал я русского командующего, — у меня к вам два вопроса.

    — Слушаю Вас? — донеслось в ответ.

    Я собрался с мыслями, — Во первых, можете ли вы организовать мне разговор с моим кузеном императором Николаем? Я хочу узнать как дела у него и его семьи. Пусть большая политика и интриги англичан сделали нас врагами, но мы очень длительное время были по-настоящему с ним дружны… И, переведя дух, я продолжил, — Сможете ли вы с помощью своих летательных аппаратов быстро доставить меня в Ригу и гарантировать при этом мою безопасность?

    Через некоторое время русский адмирал ответил, — Да, вы сможете поговорить с бывшим русским императором. И мы доставим вас в течение несколько часов в Ригу. Гарантии вашей безопасность и неприкосновенность — мое слово русского офицера…

    — Хорошо, — сказал я, — тогда можно для начала я переговорю со своим кузеном Ники?

    — Подождите немного, Ваше Величество, — сказал русский адмирал, и на несколько минут наступила тишина.

    — Алло, алло, — внезапно услышал я из радиостанции голос Ники, — Вилли, ты меня слышишь?

    — Слышу, Ники, слышу, — ответил я, — Если бы ты знал, как я рад тебя слышать! А то в газетах о тебе такое писали… Якобы, тебя расстреляли вместе с семьей, или сослали в Сибирь, к белым медведям.

    — Нет, Вилли, я жив и даже здоров, — ответил Ники. — Правда, в Сибири мне побывать довелось. И расстрелять тоже хотели. Но, повезло. Но сейчас я в Гатчине. Аликс немного хворает, но держится молодцом, дети же, напротив, здоровы, — неожиданно мой кузен переменил тему, — Вилли, видишь, чем закончилась наша глупая ссора. Сколько крови и смертей. Да и я вот, уже не Российский император. Кстати, если верить пришельцам из будущего, то и тебе осталось быть императором всего лишь год.

    Я сжал зубы. Антон рассказал мне о Ноябрьской революции 1918 года в Германии. Какое унижение, какая мерзость. Я тяжело вздохнул, — Ники, мы оба с тобой оказались в дураках. Как я мог поверить этим проклятым британцам?! Они стравили нас, и радуются. Да и ты Ники тоже хорош. Ты полез защищать этих мерзких лягушатников, которые заставляли тебя расплачиваться за проценты по займам кровью храбрых русских солдат. И теперь ты потерял корону, да и моя, если сказать честно, уже шатается на моей голове. И как ты смог допустить, чтобы тебя свергли, словно какого-то южноамериканского президента? И не какая-то там взбунтовавшаяся чернь, а собственные министры и генералы, возжелавшие власти.

    Ники парировал, — А как ты, Вилли, как мог допустить, чтобы твои генералы игнорировали твои приказы? Впрочем, не будем ворошить старое. Наши общие друзья в последний момент вытянули тебя и меня из лохани с дерьмом, в которую мы влезли.

    — Да, кстати, — сказал я, — насчет наших общих друзей. Им можно доверять?

    — С ними можно договариваться, — голос Ники стал задумчивым, — если будешь вести с ними переговоры, то тебе сразу объяснят, что от тебя хотят, что ты получишь взамен, и чего ты ни в коем случае не должен делать, если не хочешь получить большие неприятности. Все! Подписав документ, или просто пожав тебе руку, они с такой же как у тебя железной немецкой педантичностью будут выполнять свою часть договора, ровно до тех пор, пока ты выполняешь свою.

    — Спасибо, Ники, — сказал я, — я обязательно воспользуюсь твоим добрым советом и буду всегда о нем помнить. Еще раз повторю, мне очень жаль, что все так получилось, ты же знаешь, я не хотел этой войны.

    — Да? — саркастически переспросил Ники, — И несмотря на это ты позволил окружить себя отпетыми русофобами? В твоем окружении только Тирпиц был приличным человеком. И то лишь потому, что твой флот, в отличие от армии, видел своего главного врага в Британии, а не в России.

    Я тоже начал заводиться, — А зачем твой отец заключил этот союз с лягушатниками, который привел Россию в Антанту? Они же спали и видели, как с помощью русской армии возьмут реванш за Седан и Париж.

    Ники парировал, — А зачем еще пятнадцатью годами раньше, твой отец заключил союз с битыми им австрийцами? Они, между прочим, были, есть и будут, нашими злейшие враги. А старый маразматик Франц-Иосиф до самого конца оставался любителем тянуть к себе все, что плохо лежит.

    — Это все Бисмарк, — вздохнул я, — он очень опасался вашей мощи, и хотел сделать из союза двух немецких государств противовес России.

    — Австрия — немецкое государство? — удивился Ники, — Как говорят наши новые друзья из будущего: "Не смешите мои тапочки". Австрия — это винегрет из чехов, поляков, галичан, венгров, хорватов, словенцев и прочей мелочи, политый острым немецким соусом.

    — Наверное, ты прав?! — вздохнул я, — Но сейчас следует забыть о старом. Я твердо решил заключить мир с правительством Сталина, и очень хочу, чтобы ты тоже присутствовал на переговорах в Риге. Мы с тобой начинали эту проклятую войну, нам ее и заканчивать.

    — Наверное, так и надо будет сделать, — ответил Ники, — Но, сперва, скажи все это Сталину. Этот человек категорически не переносит сюрпризов и лжи. Это тебе тоже следует запомнить.

    — Я обязательно скажу все это лично Сталину, — ответил я, — И обязательно запомню и этот твой совет. Как я понимаю, со слов наших новых друзей, господин Сталин это очень серьезно и очень надолго. А сейчас, извини, Ники, но нам надо попрощаться. У меня еще очень много важных дел…

    02 ноября 1917 года. 02:00. Рига. Император Германии Вильгельм II.

    Да, насмотрелся я на русскую армию и флот, прибывшие из будущего, и на их фантастическую технику и вооружение… Расскажи мне с неделю назад кто-нибудь, что можно так быстро по воздуху добраться из Берлина до Риги, всего лишь с одной пересадкой, то я бы счел этого человека обычным фантазером… Впрочем, начну все по порядку.

    Почти сразу же после моей беседы с моим старым другом Ники, от русского адмирала поступила информация о том, что к моей экстренной поездке на Восточный фронт все готово, и вертолет за мной вылетит с минуты на минуту. Через два с половиной часа, то есть к 19:00, мне следовало прибыть в район озера Вандлицзее — это где-то час езды от Берлина, и там ожидать прибытия русского вертолета. Мне следовало предупредить местные власти, чтобы не было никаких эксцессов. Впрочем, места там были лесистые, желающие по вечерам бродить среди сосен и елок вряд ли бы нашлись, поэтому посадка и взлет русского летательного аппарата не должны привлечь местное население.

    Сперва мы должны были долететь до флагманского корабля русской эскадры. Там я, наконец, лично встречусь с русским адмиралом. Потом, я вылечу в Ригу, и там, видит Бог, я вразумлю тех генералов-идиотов, которые продолжают посылать на убой моих храбрых гренадер.

    Сборы были быстрыми. Со мной в дорогу отправились гауптман Мюллер и русский связист Антон. Мюллер стал сейчас кем-то вроде моего адъютанта, советника и телохранителя, а Антон должен был с помощью прибора, который он называл "радиомаяком", обозначить наше присутствие в лесном массиве неподалеку от озера, чтобы нас нашел русский летательный аппарат, называемый у них вертолетом.

    Помещение, в котором находилась радиостанция, я опечатал своей личной печатью, и строго-настрого приказал моему верному адъютанту Курту охранять комнату и то, что в ней находится, как зеницу ока.

    Во дворе нас ждала автомашина. На ней мы быстро доехали до Вандлица, и там свернули на дорогу, ведущую в лес. Антон сидел на переднем сидении, и крутил головой, высматривая подходящую площадку для приземления вертолета. Наконец, одна из полян, по всей видимости, устроила его. Он сделал знак шоферу, и тот остановил авто.

    Мы выбрались наружу и с удовольствием стали вдыхать чистый лесной воздух. Антон, тем временем, достал из сумки небольшую черную коробочку, пощелкал на ней кнопками, и что-то в нее проговорил по-русски. Мы стали ждать. Вскоре над нашей головой зашумело и затрещало. Шум неведомой машины приближался. Наконец, над нашей головой повисло что-то напоминавшее огромную пузатую стрекозу. Вертолет начал снижаться. Шум его двигателей стал совсем нестерпимым для моих бедных ушей. В опустившейся на землю машине открылась дверь. Выглянувший из нее человек в серой мешковатой одежде осмотрелся вокруг и помахал нам рукой. Попрощавшись с шофером, мы направились к открытой двери вертолета.

    Дальше все было, как в ночном кошмаре, где я, то ли гнался за кем-то, то ли убегал. Взлет, рев моторов, свист винтов. Говорить было невозможно. Антон сунул мне в руку записку, на которой было неровным почерком — вертолет трясло — было написано по-немецки: "Ваше Величество, мы сейчас летим на русский флагманский корабль адмирала Ларионова".

    Прочитав, я кивнул головой. Полет продолжался почти пять часов. Я почувствовал, что мы находимся у цели, когда вертолет начал снижаться.

    — Ваше Величество, — крикнул мне на ухо гауптман Мюллер, — мы прилетели.

    Я посмотрел в иллюминатор. Под нами была залитая ярким светом прожекторов палуба огромного корабля. Размеры его потрясали. Мои дредноуты тоже были немаленькими, но русский флагманский корабль был почти в два раза длиннее и шире их. Палуба его напоминала плац для проведения парадов. На ней стояло несколько вертолетов, похожих на тот, на котором мы прилетели сюда. Но кроме них были и аэропланы, похожие на огромные наконечники. По палубе русского Голиафа сновали матросы, которые подкатывали на тележках к аэропланам и вертолетам какие-то цилиндрические предметы, в которых, к своему ужасу, я узнал бомбы.

    — Сейчас, наверное, снова полетят под Ригу, — как-то холодно и равнодушно произнес Антон.

    А у меня вдруг сжалось сердце. Снова жертвы, снова гибель моих солдат и офицеров. Да разве можно воевать против такой силы?! Безумцы, тупые и самодовольные безумцы!

    Тем временем вертолет начал снижаться. Вот он коснулся своими колесами палубы русского корабля. Дверь вертолета сдвинулась в сторону, рев моторов стал затихать, и заглянувший в салон офицер, посмотрев на меня и на моих спутников, произнес на довольно хорошем немецком, — Ваше Величество, контр-адмирал Ларионов ждет вас…

    Четверть часа хождений по палубе корабля-гиганта и его коридорам, и вот я вхожу в адмиральский салон, где меня поджидал человек в черной форме с золотыми адмиральскими погонами на плечах. Этот человек, статус которого в данный момент равен моему, жестом пригласил меня сесть в мягкое кресло. На неплохом немецком он сказал, — Ваше Величество, я рад приветствовать вас на борту моего флагманского корабля. Надеюсь, ваше путешествие прошло благополучно? Если вы не будете против, то сейчас мы с вами пройдем в корабельный лазарет, куда сегодня из нашего плавучего госпиталя перевезли адмирала Тирпица. Поскольку его состояние улучшилось, и появился аппетит, то неуемный больной попытался встать с постели и отправиться на прогулку по кораблю. Врачи, конечно, ему это не позволили, но разрешили нам перевезти Тирпица на "Адмирал Кузнецов". Условия в санчасти на нашем корабле не намного хуже, чем в госпитальной палате.

    Я немедленно вскочил с места, — Конечно, господин адмирал, я буду очень рад увидеть старину Альфреда. К тому же его очень умная голова, наверняка, будет полезна в наших переговорах!

    Снова хождение по коридорам огромного русского корабля, и вот перед нами открывается дверь в помещение, в котором по специфическому запаху лекарств я сразу узнаю госпиталь. А вот и палата, где на металлической койке полусидит мой адмирал, и при свете настольной лампы читает какую-то книгу. Немного непривычно видеть его без бороды. Впрочем, без нее он выглядит, несмотря на бледность, даже моложе.

    Увидев меня, Тирпиц вздрагивает и пытается встать. Книга, которую он держал в руках, падает на пол. Не сговариваясь с адмиралом Ларионовым, мы делаем несколько шагов к кровати Тирпица, нагибаемся, чтобы поднять упавшую книгу. При этом мы сталкиваемся лбами, да так, что искры брызжут у меня из глаз.

    Тирпиц, видя эту сцену, весело смеется. — Ваше Величество, — обстоятельства снова заставили вас столкнуться лбами. Русский с немцем… Надеюсь, что последствия этого столкновения будут намного менее болезненными…

    Адмирал Ларионов, потирая свой высокий с залысинами лоб, улыбается. Мне тоже смешно…

    — Ваше Величество, — обращается ко мне Тирпиц, и голос его становится серьезным, — скажите, можно ли остановить бойню, которая идет сейчас под Ригой.

    — Не знаю, Альфред, не знаю, — отвечаю я ему, — надеюсь, что мое присутствие, как монарха заставит этих безголовых генералов прекратить огонь и отойти за Двину, а еще лучше, сразу за Неман. Все должны понять, что нам больше нечего делать на Востоке. Разгромить Францию и наказать Британию — вот наша основная задача.

    — Ваше Величество, — сказал адмирал Ларионов, — мы могли бы отправить вместе с вами в Ригу группу наших отборных солдат со средствами связи. Они вам могут понадобиться для сопровождения и охраны, а так же для того, чтобы помочь некоторым, наиболее упертым воякам понять, что приказ монарх надо выполнять так же неукоснительно, кА заповеди Божьи. Ну, и на всякий случай — вдруг какой-нибудь болван, который еще не навоевался вдоволь, завопит, что "кайзер не настоящий". Греха потом не оберешься. К тому же в случае необходимости с их помощью вы сможете связаться по радио с полковником Бережным, который фактически руководит операцией с нашей стороны. Если что, он поддержит вас людьми и огнем.

    — Хорошо, — сказал я, хотя на душе было совсем нехорошо. Но, что мне оставалось делать? Ведь кто-то должен был остановить сражение, которого для нас могло закончиться только полным истреблением наших войск. Выбора не было.

    Видимо поняв — о чем я сейчас думаю, адмирал Тирпиц с сочувствием посмотрел на меня, и сказал, — Я понимаю, Ваше Величество, что вам очень тяжело, из-за того, что вы приняли такое решение. Но поверьте — это единственный способ раз и навсегда закончить кровопролитие, и заключить почетный для нас мир с Россией. Если войска 8-й армии будут уничтожены, то в нашем Восточном фронте образуется огромная дыра, через которую хлынут русские войска, боевой дух которых растет с каждым часом сражения. Их просто некому будет остановить. Со своей новейшей боевой техникой, при поддержке авиации, они смогут легко пройти до Кенигсберга. А может, и дальше… Тем более, что Антанта, которая узнает о нашем поражении, начнет новое наступление на Западе. Деморализованные страшным поражением на Востоке, войска могут не сдержать натиск французов, англичан и американцев. Это будет катастрофа!

    Ваше Величество, взвесьте все… Только вы можете спасти Германию от разгрома и унижения. Вспомните о Версале 1919 года!

    Тирпиц разволновался, и, похоже, ему вновь стало плохо. Лицо его побледнело, на лбу появился пот, глаза закатились. Адмирал Ларионов, внимательно посмотрел на него, и нажал на кнопку, расположенную на переборке у изголовья раненого. Через минуту в палату вошел человек в белом халате. Укоризненно посмотрев на нас, он п